Триест, столица Иллирии, распадается на два совсем непохожих города: богатый новый город — Терезиенштадт, с прямыми, широкими улицами, на берегу залива, где с давних пор обосновался человек, и бедный старый город, построенный кое-как, зажатый между широкой улицей Корсо, отделяющей его от нового города, и склонами невысокой горы Карст, вершину которой украшает старинная крепость.

Триестский порт защищён молом Сан-Карло, возле которого стоят на якоре преимущественно торговые суда. Здесь околачивается множество бродяг, не имеющих ни кола ни двора, одетых в драные штаны, жилеты и куртки, не нуждающиеся ни в каких карманах, ибо у их владельцев никогда не было и, вероятно, никогда не будет, чем их наполнить; порой эти оборванцы собираются в довольно многочисленные шайки, наводящие страх на местных жителей.

В этот день, 18 мая 1867 года, среди множества бродяг можно было заметить двух человек, одетых немного лучше других. Однако их тоже вряд ли когда-либо обременяло излишнее количество флоринов или крейцеров, для этого им должно было бы улыбнуться счастье. И, право, эти двое готовы были на все, лишь бы заставить его улыбнуться!

Один из них, по имени Саркани, говорил, что родился в Триполитании. Другой — Зироне — был выходцем из Сицилии. Спутники раз десять прошлись по молу туда и обратно и, наконец, остановились на самом его конце. Они пристально смотрели на запад в морскую даль, как будто ждали, что там появится судно, везущее им богатство!

— Который час? — опросил Зироне по-итальянски; его спутник так же свободно владел этим языком, как и другими наречиями, распространёнными на берегах Средиземного моря.

Саркани не ответил.

— Ах я дурак! — воскликнул сицилиец. — Ведь теперь как раз тот час, когда человеку хочется есть, особенно если он забыл позавтракать!

В этой части Австро-Венгерского государства люди австрийского, итальянского и славянского происхождения так перемешались, что дружба двух иностранцев, которые были несомненно чужаками в этом городе, не могла никому показаться странной. К тому же, если их карманы и были пусты, никто не мог об этом догадаться, так важно они расхаживали в своих длинных коричневых плащах.

Младший из них, Саркани, был стройный молодой человек среднего роста, с изящными манерами, лет двадцати пяти. Его звали Саркани — и всё. Иного имени он не имел. Вероятно, он даже не был крещён, так как, по-видимому, родился в Африке — в Триполи или Тунисе; но хотя у него и была смуглая кожа, правильные черты лица скорее указывали на арабское, чем на негритянское происхождение.

Вряд ли когда-либо встречалась на свете более обманчивая внешность! Только очень проницательный наблюдатель мог бы разгадать, какое глубокое коварство таится в этом красивом лице с большими чёрными глазами, тонким носом и хорошо очерченным ртом, опушённым тёмными усиками. Пожалуй, никто бы не разглядел в этих бесстрастных чертах тайной ненависти и презрения, свидетельствующих о постоянных злоумышлениях против общества. Хотя физиономисты утверждают (и в большинстве случаев справедливо), что всякий обманщик, несмотря на всю свою ловкость, когда-нибудь да выдаст себя, Саркани был несомненно исключением из этого правила. Глядя на него, никто не заподозрил бы, ни кто он такой, ни кем он был раньше. Он не вызывал того невольного отвращения, какое возбуждают в нас мошенники и воры. Тем он был опаснее.

Как прошли детские годы Саркани? Этого никто не знал. Вероятно, он был совсем заброшенным ребёнком. Кто и как его воспитывал? В какой дыре ютился он первые годы своей жизни в Триполитании? Чьи заботы оградили мальчика от многочисленных опасностей, подстерегавших его в этой дикой стране? По правде сказать, на эти вопросы никто не мог бы ответить, вероятно, даже он сам, — родился он по воле случая, рос по воле случая и был обречён жить по воле случая! Однако за время своей юности он кое-чему научился, вернее, приобрёл практические навыки, так как ему с ранних лет пришлось колесить по свету, встречаться со всевозможными людьми, пускаться на всякие уловки, чтобы не умереть с голоду. И вот, по прихоти судьбы, несколько лет тому назад он вошёл в сношения с одним из самых богатых домов Триеста — с домом банкира Силаев Торонталя, имя которого неразрывно связано с нашим рассказом.

Спутник Саркани — итальянец Зироне — был из тех людей без стыда и совести, которые всегда готовы участвовать в грязном деле или оказать любую услугу тому, кто хорошо заплатит, и тут же перейти на сторону того, кто заплатит ещё лучше. Этому выходцу из Сицилии было лет тридцать; ему ничего не стоило подстрекнуть человека на злое дело или послушаться дурного совета и с охотой привести его в исполнение. Где он родился? Быть может, он бы и ответил, если бы только знал сам. Во всяком случае, он неохотно сообщал, где живёт, даже когда у него и было жилье. Скитаясь по Сицилии, он случайно встретился с Саркани. С тех пор они вместе бродили по свету, стараясь правдами или неправдами набить себе карманы. Зироне, рослый, бородатый детина, с очень смуглым лицом и чёрными, как смоль, волосами, был человеком себе на уме; его врождённую хитрость выдавали всегда прищуренные глаза и манера лукаво покачивать головой, Своё коварство он пытался спрятать под напускной болтливостью. Впрочем, он обладал скорее весёлым нравом и был настолько же развязен, насколько его молодой спутник сдержан и молчалив.

На этот раз Зироне болтал меньше, чем всегда. Видно, его тревожила мысль об обеде. Накануне, когда Саркани сел за карты в каком-то грязном притоне, удача окончательно отвернулась от них, и они оказались совсем на мели. Теперь оба не знали, за что взяться. Они могли надеяться только на счастливый случай, а так как этот покровитель босяков не спешил им навстречу на молу Сан-Карло, то они решили сами поискать его на улицах нового города.

Там, на проспектах и площадях, на набережных и бульварах, в порту и прилегающих к нему кварталах, на берегах большого канала, пересекающего Триест, толпятся, снуют туда-сюда, спешат, суетятся, бегут, по своим делам обитатели этого города, насчитывающего семьдесят тысяч жителей итальянского происхождения, и их венецианский говор смешивается с многоязычным говором моряков, купцов, чиновников и разных должностных лиц, которые вносят в этот разноголосый концерт звуки немецкого, английского, французского и славянских языков.

Но как ни богат новый город, не следует думать, что все встречные и поперечные на его улицах непременно люди состоятельные. Нет! Даже самые зажиточные из его жителей не могут тягаться с английскими, армянскими, греческими и еврейскими купцами, занимающими самое высокое положение в Триесте и чьи роскошные дома ничуть не уступают лучшим домам австро-венгерской столицы. Но, помимо них, сколько несчастных бедняков с утра до вечера бродят по богатым торговым улицам, мимо запертых, подобно несгораемым шкафам, высоких зданий, где заключают всевозможные торговые сделки многие дельцы, съехавшиеся в этот порт, так удачно расположенный в самом сердце Адриатики! Сколько оборванцев, которым не пришлось позавтракать и вряд ли удастся пообедать, толпятся вокруг причалов, где с судов, принадлежащих самой могущественной в Европе мореходной компании «Австрийский Ллойд», выгружают несметные богатства, привезённые со всех концов света! Сколько жалких бродяг, каких мы видим сотни в Лондоне, Ливерпуле, Марселе, Гавре, Антверпене, Ливорно, сталкиваются здесь с богатыми судовладельцами, бродя возле складов, куда им вход воспрещён, возле Биржи, двери которой для них всегда заперты, у входа в Тергестеум, где «Ллойд» разместил свои конторы и приёмные и где он ведёт свои дела в полном согласии с Торговой палатой.

Известно, что во всех больших портовых городах Старого и Нового Света можно видеть совсем особую толпу обездоленных, встречающихся только в этих крупных центрах. Откуда они взялись, никто не знает. Что они пережили — никому нет дела. Что с ними будет — они и сами не ведают. Среди них довольно много людей опустившихся и немало иностранцев. Железные дороги и торговые суда выбросили их словно тюки с негодным товаром, и они всем мешают, нарушая нормальную жизнь города, откуда полиция тщетно старается их изгнать.

Итак, Саркани и Зироне, последний раз окинув взглядом бухту с маяком на мысу св.Терезы, покинули мол и, пройдя между зданием «Театро Коммунален и сквером, вышли на Пьяцца Гранде; с четверть часа они прогуливались у подножия памятника Карлу VI возле фонтана, сложенного из камня, добытого на ближней горе Карст.

Затем они свернули налево. Зироне так внимательно приглядывался к прохожим, как будто испытывал непреодолимое желание их обобрать. Они подошли к громадному квадратному зданию Тергестеума как раз в час закрытия Биржи.

— Сейчас на бирже пусто, как у нас в кармане! — воскликнул, смеясь, Зироне, хотя ему было вовсе не до смеха.

Но равнодушный Саркани, казалось, даже не слышал плоской остроты своего спутника, который поёживался и зевал от голода.

Они пересекли треугольную площадь, на которой возвышалась бронзовая статуя императора Леопольда I. Зироне свистнул, словно уличный мальчишка, и перед ним взлетела стая сизых голубей, которые обычно воркуют под портиком старой биржи, подобно серым голубям, живущим под аркадами Прокураций на площади св.Марка в Венеции. Здесь начиналась улица Корсо, отделяющая старый Триест от нового.

Они двинулись по этой широкой, но довольно неприглядной улице, с бойко торгующими, но безвкусно отделанными магазинами, скорей напоминающей Риджент-стрит в Лондоне или Бродвей в Нью-Йорке, чем Итальянский бульвар в Париже. По ней сновало множество прохожих и то и дело проезжали кареты, направляясь от Пьяцца Гранде к Пьяцца делла Ленья, — эти названия указывают на несомненное итальянское происхождение города.

Саркани шёл с видом человека равнодушного ко всяким искушениям, но Зироне, проходя мимо магазинов, бросал на них жадные взгляды, как человек, который стремится, но не имеет возможности туда войти. А сколько там было вещей, в которых оба они так нуждались! Особенно соблазняли их лавки со съестными припасами или пивные, где пиво всегда льётся рекой, больше, чем в любом другом городе Австро-Венгерского государства.

— На Корсо есть и пить хочется ещё сильней! — заметил Зироне и прищёлкнул пересохшим языком, словно трещоткой.

В ответ Саркани только пожал плечами.

Они свернули в первую улицу налево, вышли к каналу возле подъёмного моста Понто Россо и направились вдоль набережной, к которой могли приставать даже самые крупные морские суда. Тут приятелей больше не соблазняли приманки, выставленные в витринах магазинов. Дойдя до церкви Сант-Антонио, Саркани внезапно свернул направо. Его спутник последовал за ним без всяких возражений. Они снова пересекли Корсо и углубились в старый город, узкие, непроезжие улички которого карабкаются по склонам Карста и расположены таким образом, чтобы их не продувал жестокий ветер «бора» — ужасный ледяной северо-восточный ветер. В старом Триесте Саркани и Зироне, не имевшие ни гроша в кармане, чувствовали себя как дома, не то что в роскошных кварталах нового города.

Действительно, приехав в столицу Иллирии, они поселились в скромной гостинице, близ церкви Санта-Мария-Маджоре. Но так как хозяин, до сих пор не получивший от них ни флорина, все настойчивей требовал оплаты счета, который с каждым днём увеличивался, они обошли этот опасный риф, пересекли площадь и некоторое время прогуливались вокруг Арко ди Рикардо.

Однако они пришли сюда совсем не для осмотра этого памятника римской архитектуры. А так как счастливый случай все не подвёртывался им и на этих безлюдных улицах, они отправились искать его на крутых тропинках, ведущих к старому собору, стоявшему на террасе почти у самой вершины Карста.

— И дёрнула же тебя нелёгкая карабкаться наверх! — пробормотал Зироне, подбирая полы своего плаща.

Но он не покинул своего молодого товарища, и снизу можно было видеть, как они взбирались друг за другом на склоны Карста по лестницам, которые называются здесь улицами. Десять минут спустя они добрались до террасы, ещё более голодные и усталые, чем раньше.

С этой высокой точки перед приятелями открылся великолепный вид: Триестский залив, уходящий в безбрежное море; оживлённая гавань, где сновали рыбачьи лодки и медленно двигались громадные пароходы и торговые суда; большой город, раскинувшийся у их ног, со всеми его пригородами, маленькими домиками, громоздившимися по склонам, и красивыми виллами, разбросанными на холмах. Однако это зрелище не восхищало приятелей. Они уже повидали на своём веку немало живописных мест, да к тому же не раз гуляли здесь и раньше, спасаясь от скуки и безделья. Зироне во всяком случае предпочёл бы слоняться перед заманчивыми витринами на Корсо. Но раз уж они залезли так высоко в погоне за счастливым случаем, оставалось только терпеливо его дожидаться.

У самой лестницы, выходящей на террасу, возле византийского собора св.Юста есть огороженное место, бывшее кладбище, ставшее музеем старины. Там не сохранилось могил, кругом валяются лишь каменные обломки старых надгробных памятников: разбитые римские стелы и средневековые столбы, куски триглифов и разных украшений эпохи Возрождения, черепки разбитых урн со следами пепла — все эти осколки старины лежат вперемежку в траве, у подножия прекрасных деревьев.

Калитка кладбища была не заперта. Саркани толкнул её и вошёл, а за ним и Зироне, который меланхолически заметил:

— Вот самое подходящее место для самоубийства.

— А что, если бы тебе предложили покончить с собой? — насмешливо спросил Саркани.

— Ну нет, приятель, я бы отказался наотрез! Пусть у меня будет всего один счастливый день в неделю, с меня и этого довольно.

— Ты его получишь, и даже больше!

— Да услышат тебя все святые Италии, а их здесь, клянусь богом, насчитывают целые сотни!

— Ну идём!

Они прошли по полукруглой аллее, между двумя рядами урн и уселись на лежащей в траве огромной каменной розетке.

Сначала они молчали, что было по душе Саркани, но совсем не устраивало его спутника. Подавляя зевоту, Зироне вскоре сказал:

— Чёрт подери! Счастливый случай что-то не торопится, а мы-то сдуру так надеялись на него!

Саркани промолчал.

— Что за дурацкая затея искать его среди этих развалин! Боюсь, что мы дали маху, приятель! За каким чёртом полезет он сюда на это старое кладбище? Когда души покинули свою земную оболочку, он им больше не нужен. И когда я буду тут лежать, мне тоже будет наплевать на запоздавший обед или пропущенный ужин. Идём-ка отсюда!

Но Саркани, погружённый в свои мысли, сидел с отсутствующим видом и не двинулся с места.

Несколько минут Зироне молчал, но вскоре на него напала обычная болтливость.

— Саркани, — начал он, — знаешь, в каком обличье мне больше всего хотелось бы повстречать счастливый случай, который, кажется, забыл своих старых клиентов? В образе кассира из банка Торонталя, который явился бы сюда с портфелем, набитым банковыми билетами, и передал бы нам сей портфель от имени упомянутого банкира, рассыпаясь в извинениях за то, что заставил нас ждать!

— Слушай, Зироне, — ответил Саркани, сердито хмуря брови, — в последний раз говорю тебе, что нам нечего больше ждать от Силаса Торонталя.

— Ты уверен?

— Да! Кредит, которым я у него пользовался, теперь исчерпан, и на мою последнюю просьбу он ответил решительным отказом.

— Плохо дело!

— Очень плохо, но это именно так.

— Ладно, допустим, что сейчас твой кредит исчерпан, но раньше ты ведь пользовался кредитом? А на чём он был основан? На том, что ты не раз отдавал свой ум и способности банку Торонталя для выполнения разных… щекотливых дел. Вот почему первые месяцы после нашего приезда Торонталь был не слишком прижимист. Не может быть, чтобы ты и сейчас не держал в руках каких-нибудь нитей, а если ему пригрозить…

— Если бы дело стало только за этим, оно давно было бы на мази, — пожал плечами Саркани, — и ты не бегал бы в поисках обеда! Нет, чёрт возьми! Я не держу Торонталя в руках, но если это когда-нибудь случится, уж я сорву с него хороший куш и заставлю его выплатить мне проценты и проценты на проценты с тех денег, в каких он мне сейчас отказывает! Вдобавок я подозреваю, что дела его банка последнее время немного запутались, он вложил большие суммы в сомнительные предприятия. Несколько крупных банкротств, произошедших в Германии — в Берлине и Мюнхене, — отразились и на банках Триеста, и что бы ни говорил Силас Торонталь при нашем последнем свидании, мне показалось, что он чем-то встревожен. Надо дать воде замутиться, а в мутной воде…

— Пусть так, но пока у нас осталась только чистая вода для питья! Послушай, Саркани, мне кажется, надо ещё разок попытаться выжать что-нибудь из Торонталя! Последний раз постучаться в его кассу и добыть хотя бы денег на дорогу в Сицилию через Мальту…

— А что нам делать в Сицилии?

— Это уж моя забота! Я хорошо знаю страну и могу набрать по дороге шайку мальтийцев, смелых ребят, без предрассудков, с которыми можно пуститься на любые дела. Тысяча чертей! Чем тут сидеть на мели — лучше уедем и заставим этого проклятого банкира оплатить нам дорожные расходы! Хоть ты и мало знаешь о его делах, кое-что ты знаешь, и он будет рад, если ты уберёшься подальше от Триеста!

Саркани покачал головой.

— Чёрт возьми! Дальше это не может продолжаться! Ведь этак можно подохнуть с голоду!

Он встал и сердито топнул ногой о землю, словно она была ему злой мачехой и не желала его кормить.

В эту минуту глаза его остановились на птице, тяжело летевшей за оградой кладбища. Это был голубь; он с трудом махал усталыми крыльями и постепенно опускался всё ниже к земле.

Зироне, не задумываясь над тем, к какой из ста семидесяти семи пород голубей, известных орнитологам, принадлежит эта птица, сразу решил, что она относится к разряду съедобных. Вот почему, указав на неё своему спутнику, он стал жадно следить за ней.

Голубь, по-видимому, совсем выбился из сил. Он пытался отдохнуть, присев на выступ в стене старого собора, к которому примыкала высокая, квадратная, ещё более старинная башня. Но, окончательно обессилев, он опустился ниже и сел на крышу над небольшой нишей, где стояла статуя св.Юста; вскоре его ослабевшие лапки разжались, и он соскользнул на капитель античной колонны, стоявшей между башней и фасадом собора.

Саркани по-прежнему сидел задумавшись и перестал следить за птицей, но Зироне не спускал с неё глаз. Голубь прилетел с севера. Как видно, он проделал далёкий путь, и силы его истощились. А в то же время инстинкт толкал его вперёд, к какой-то отдалённой цели; поэтому он снова взлетел, но, описав в воздухе дугу, вынужден был опуститься и скрылся в ветвях одного из деревьев кладбища.

Тут Зироне решил его поймать и осторожно пополз по траве к дереву. Вскоре он добрался до подножия толстого, узловатого ствола, по которому мог бы легко вскарабкаться на вершину. Он застыл на месте, молчаливый и неподвижный, как собака на стойке, ожидая, когда дичь взлетит на дерево и спрячется в ветвях у него над головой.

Голубь не заметил Зироне и попытался продолжать полёт, но силы вновь покинули его, и он упал на землю, в нескольких шагах от дерева.

Броситься вперёд, протянуть руку и схватить птицу было для сицилийца делом одной секунды. Он собирался тут же задушить бедняжку, но вдруг вскрикнул от удивления и вернулся к Саркани.

— Почтовый голубь, — сказал он.

— Ну что ж! Этот почтальон, видно, совершил своё последнее путешествие!

— Конечно, и тем хуже для тех, кому он нёс эту записку под крылом!

— Записку? — воскликнул Саркани. — Погоди, Зироне, погоди! Если так, дадим ему отсрочку.

И он остановил руку своего товарища, собиравшегося уже свернуть пленнику шею. Затем, взяв мешочек, который Зироне достал из-под крыла птицы, открыл его и вынул шифрованную записку.

В записке было всего восемнадцать слов, написанных в три колонки, следующим образом:

Венгры, или мадьяры, поселились в Венгрии в IX веке христианской эры. В настоящее время они составляют третью часть всего населения страны — более пяти миллионов человек. Являются ли венгры потомками испанцев, египтян или татар, произошли ли они от гуннов Аттилы или северных финнов — вопрос спорный. Да нам это и не важно. Однако следует подчеркнуть, что они не славяне и не немцы и, по-видимому, вовсе не желают онемечиваться.

В XI веке венгры приняли католичество, которому остались верны до сих пор, и не раз показали себя ревностными католиками. Говорят они на своём древнем языке, на мягком, благозвучном языке своих предков, так хорошо передающем всю прелесть поэзии, и хотя он менее богат, чем немецкий, зато более краток и энергичен; в XIV и XVI веках он заменил латынь, употребляемую в законах и уложениях, и вскоре стал национальным языком.

Но 21 января 1699 года по Карловицкому договору Венгрия и Трансильвания были присоединены к Австрии.

Двадцать лет спустя было торжественно объявлено, что Австро-Венгерское государство останется навеки неделимым. За неимением сына наследницей престола могла стать дочь, по праву первородства. Благодаря этому новому закону в 1749 году на трон взошла Мария-Тереза, дочь Карла VI, последнего отпрыска мужской ветви Австрийского дома.

Венгры были вынуждены склоняться перед силой; однако и полтораста лет спустя во всех слоях общества встречалось немало людей, не признававших ни объединения с Австрией, ни Карловицкого договора.

В эпоху, к которой относится наш рассказ, в Венгрии жил мадьяр весьма знатного рода, которым всю жизнь владели два чувства: ненависть ко всему немецкому и надежда вернуть родине её былую независимость. Он был ещё молод, не раз встречался с Ко шутом, и хотя вследствие своего происхождения и воспитания придерживался других политических взглядов, он искренне восхищался мужеством великого патриота.

Граф Матиас Шандор жил в Трансильвании, в округе Фагараш, в старинном феодальном замке. Этот замок, построенный на северных отрогах Восточных Карпат, отделяющих Трансильванию от Валахии, гордо возвышался над отвесной горной грядой во всей своей дикой красоте и казался неприступным убежищем заговорщиков, где они могли защищаться до последнего вздоха.

Хозяин замка Артенак получал крупные доходы от умелой разработки близлежащих рудников, богатых железной и медной рудой. В его владения входила часть округа Фагараш, в котором насчитывалось не менее семидесяти двух тысяч жителей. Население области — и горожане и крестьяне — были преданы графу Шандору душой и телом и бесконечно благодарны ему за то добро, что он делал для всей округи. Вот почему его замок находился под особым наблюдением Венской канцелярии по венгерским делам, которая действовала совершенно независимо от других министерств империи. В высоких сферах знали о свободолюбивых идеях Шандора и были ими встревожены, хотя до поры до времени его и не трогали.

К этому времени Матиасу Шандору исполнилось тридцать пять лет. Широкоплечий, выше среднего роста, с гордо посаженной головой, он отличался крепким сложением и обладал большой физической силой. Его смуглое лицо, со слегка выдающимися скулами, представляло собой чисто мадьярский тип. Живость движений, чёткость речи, спокойный и решительный взгляд, горячая кровь, струившаяся в его жилах и проявлявшаяся в лёгком трепете ноздрей и губ, часто мелькавшая улыбка — верный признак доброты, энергия, сквозившая и в словах и в жестах, — всё свидетельствовало о прямой и великодушной натуре. Не раз замечали, что в характерах мадьяра и француза немало общих черт. Граф Шандор подтверждал это наблюдение.

Следует отметить ещё одну важную черту графа Шандора: он был довольно снисходителен, когда затрагивали его интересы, и легко забывал причинённое ему зло, но никогда не прощал и не мог забыть оскорблений, нанесённых его друзьям. На редкость справедливый, он ненавидел всякое вероломство. Тут он проявлял необыкновенную стойкость и непреклонность. Граф был не из тех, кто предоставляет лишь богу наказывать виновных на этом свете.

Добавим, что Матиас Шандор получил весьма солидное образование. Он не любил бездельничать, хотя его состояние вполне ему позволяло это; у него были другие вкусы, и он занялся физикой, химией и медицинскими науками. Из него вышел бы замечательный врач, если бы ему пришлось ухаживать за больными, но он предпочёл стать химиком и пользовался большим уважением среди учёных. Он прошёл курс наук в Пештском университете, Пресбургской академии, Хемницком горном училище и Темешварском высшем педагогическом училище и всюду выделялся своими успехами. Скромная жизнь и усиленные научные занятия развили и укрепили его природные дарования. Он стал человеком в самом высоком смысле этого слова. Вот почему все знакомые графа так ценили его, особенно профессора многих учебных заведений Австро-Венгрии, которые на всю жизнь остались его друзьями.

В прежние годы в замке Артенак царило веселье и оживление. Трансильванские охотники любили встречаться на этих суровых отрогах Карпатских гор. Они устраивали шумные и опасные облавы, в которых граф Шандор проявлял весь свой воинственный пыл, так как не принимал участия в политической борьбе. Он держался в стороне от политики, но пристально следил за ходом событий. Казалось, что жизнь графа проходит в научных занятиях и светских развлечениях. В эти годы графиня Рена Шандор была ещё жива. Она была душой весёлых собраний в замке Артенак. За полтора года до начала нашего рассказа жизнь графини внезапно оборвалась; она умерла в полном расцвете молодости и красоты, оставив маленькую дочь, которой теперь исполнилось два года.

Граф Шандор был глубоко потрясён этой утратой и никогда не мог с ней примириться. Замок затих и опустел. С той поры его владелец, погруженный в своё горе, вёл жизнь отшельника. Он жил только для маленькой дочки, которую поручил заботам Рожены Лендек, жены управляющего замком. Эта преданная, ещё не старая женщина посвятила всю свою жизнь наследнице Шандора и заботилась о ней как родная мать.

Первые месяцы после смерти жены Матиас Шандор не покидал замка. Он искал уединения и жил воспоминаниями о прошлом. Но через некоторое время мысли о бедствиях угнетённой родины отвлекли его от собственного горя.

Франко-итальянская война 1859 года нанесла страшный удар Австрийской империи. А спустя семь лет, в 1866 году, последовал ещё более сокрушительный удар — разгром при Садове. Теперь Венгрия была прикована к дважды побеждённой Австрии, которая не только лишилась своих итальянских владений, но и попала в зависимость от Германии. Национальная гордость венгров была оскорблена — такие чувства не повинуются голосу рассудка, здесь говорит голос крови. Венгры считали, что одержанные Австрией победы при Кустоцце и Лиссе не могли возместить поражения при Садове.

Граф Шандор за этот год тщательно изучил политическую обстановку и решил, что борьба за отделение Венгрии может увенчаться успехом.

Итак, настало время действовать. 3 мая 1867 года, расцеловав свою дочурку и оставив её на попечение верной Рожены Лендек, граф Шандор покинул замок Артенак и отправился в Пешт, где встретился со своими друзьями и единомышленниками, чтобы принять важные решения; затем, через несколько дней, он переехал в Триест, где собирался развить свою деятельность.

Здесь должна была находиться штаб-квартира заговорщиков. Отсюда протянутся во все стороны нити, сосредоточенные в руках графа Шандора. В этом городе руководители восстания будут не слишком на виду и смогут, не вызывая подозрений, пользуясь большей свободой и не подвергаясь опасности, осуществить свой великий замысел.

В Триесте жили два самых близких друга Матиаса Шандора. Они разделяли его убеждения и твёрдо решили идти за ним до конца. Граф Ладислав Затмар и профессор Иштван Батори, оба лет на десять старше Матиаса Шандора, были знатные мадьяры, но не имели состояния. Один из них жил на скромный доход от небольшого имения в округе Липто, по ту сторону Дуная; другой преподавал физику в Триесте и зарабатывал на жизнь уроками.

Ладислав Затмар жил на улице Акведотто, в доме, недавно привлёкшем внимание Саркани и Зироне; это скромное жилище он предоставил в распоряжение Матиаса Шандора на всё время его пребывания в Триесте, то есть до конца подготовлявшегося восстания, чем бы оно ни кончилось. Единственным слугой в этом доме был старый Борик, венгр лет пятидесяти пяти, человек столь же преданный своему хозяину, как управляющий замком Лендек владельцу Артенака.

Иштван Батори занимал скромный домик на Корса-Стадионе, в том же квартале, что и граф Затмар. Его жизнь протекала в кругу семьи, состоявшей из жены и восьмилетнего сына Петера. Иштван Батори был подлинным, хотя и очень отдалённым потомком мадьярских князей, которые в XVI веке царствовали в Трансильвании. С течением времени этот род дал многочисленные разветвления и постепенно измельчал, и никто не подозревал, что одним из последних его представителей является скромный профессор Пресбургской академии. Иштван Батори был выдающимся учёным, одним из тех жрецов науки, что живут в уединении и становятся знаменитыми лишь благодаря своим трудам. О нём можно было бы сказать, как о шелковичном черве: «Inclusum labor illustrat»[1]. Из-за своих политических убеждений, которых он никогда не скрывал, ему пришлось уйти в отставку, и, перебравшись в Триест вместе с женой, которая мужественно поддерживала его во всех испытаниях, он стал давать частные уроки.

С приездом Матиаса Шандора, который официально снимал комнату в Палаццо Модело — нынешнем отеле Делорм — на Пьяццо Гранде, три друга стали постоянно встречаться в доме Ладислава Затмара. Полиции и в голову не приходило, что в скромном доме на Акведотто находится штаб-квартира заговора, насчитывающего множество участников во всех крупных городах страны.

Ладислав Затмар и Иштван Батори без всяких колебаний примкнули к Матиасу Шандору и стали его ревностными сообщниками. Они также считали, что теперь настало время начать борьбу за освобождение родины и вернуть Венгрии подобающее ей место в семье европейских держав. Они знали, что рискуют жизнью, но это не могло их остановить. Итак, дом на Акведотто стал местом встреч руководителей заговора. Множество единомышленников приезжало сюда из разных уголков страны за указаниями и распоряжениями. Почтовые голуби — быстрые воздушные гонцы — обеспечивали постоянную, надёжную связь между Триестом, главными городами Венгрии и Трансильванией, когда требовалось послать инструкции, которые нельзя было доверить ни почте, ни телеграфу. Короче говоря, были приняты все предосторожности, и заговорщики до сих пор не вызывали ни малейших подозрений.

К тому же, как мы знаем, они вели шифрованную переписку, совершенно непонятную без ключа, а потому безопасную.

Двадцать первого мая, через три дня после возвращения голубя, побывавшего в руках у Саркани, около восьми часов вечера, Ладислав Затмар и Иштван Батори сидели в рабочем кабинете хозяина дома и ждали Матиаса Шандора. Личные дела недавно заставили графа уехать в Трансильванию и побывать в своём замке. Он воспользовался этим путешествием, чтобы повидаться с некоторыми друзьями в Клаузенбурге, главном городе провинции, и сообщить им содержание той самой записки, с которой Саркани недавно снял копию; в этот день граф должен был вернуться в Триест.

После отъезда графа Шандора Триест и Буда не раз обменивались посланиями, и голуби перенесли немало шифрованных записок. Сейчас Ладислав Затмар как раз и занимался расшифровкой криптограмм, пользуясь ключом, известным под названием «сетки».

Эти секретные записки составлялись очень простым способом: с помощью перестановки букв. При этом каждая буква сохраняла своё обычное значение, то есть «б» означало «б», «е» означало «е» и так далее. Но буквы нарочно переставлялись, и прочесть написанное можно было только с помощью сетки, которая закрывала ненужные буквы, оставляя открытыми нужные, в том порядке, в каком их следует читать.

Эти сетки, известные с давних пор, усовершенствованы в наше время по системе полковника Флейснера; они остаются лучшим и самым верным способом составления криптограмм, не поддающихся расшифровке. Остальные системы с перестановкой букв, будь то системы с неизменной основой или же с простым ключом, где каждая буква алфавита всегда заменяется одной и той же буквой или значком (а также и системы с изменяющейся основой или с двойным ключом), не вполне надёжны. Существуют опытные специалисты по расшифровке криптограмм, удивительные мастера в этом деле; иногда они основываются на простом расчёте вероятностей, а иногда действуют наугад. Зная, какие буквы алфавита наиболее употребительны и потому должны чаще всего встречаться в криптограмме (так, например, «е» во французском, английском и немецком языках, «о» — в испанском, «а» — в русском, «е» и «и» — в итальянском), они находят их в зашифрованном тексте и постепенно отгадывают истинное значение каждой буквы в письме. Вот почему почти все криптограммы, составленные по такой системе, поддаются расшифровке умелых разгадчиков.

Другое дело сетки или зашифрованные словари (в которых отдельные слова и даже целые фразы заменены цифрами); это самый надёжный способ составлять неподдающийся прочтению текст. Однако обе эти системы имеют большой недостаток: они требуют соблюдения строжайшей тайны, ибо надо быть абсолютно уверенным, что словарь или сетка, которая служит ключом к данному тексту, не попадёт в чужие руки. В самом деле, без словаря или сетки письма невозможно прочесть, зато, если ключ будет похищен, их сможет прочесть каждый.

Итак, граф Шандор и его сообщники переписывались с помощью сетки, то есть квадратного куска картона, с прорезанными в нём дырочками; но из предосторожности, опасаясь, что сетка может быть украдена или потеряна, граф и его друзья, прочитав послания, немедленно их уничтожали. Таким образом не сохранялось никаких следов этого заговора, участники которого — самые знатные вельможи Венгрии, а также представители буржуазии и народа — рисковали своей головой.

Ладислав Затмар только что сжёг последние письма, когда в дверь кабинета тихонько постучали.

Вошёл Борик и ввёл графа Матиаса Шандора, пришедшего пешком с вокзала.

Ладислав Затмар быстро встал ему навстречу.

— Ну, как прошла ваша поездка, Матиас? — с тревогой спросил он.

— Очень удачно, Затмар! Я не сомневался в чувствах моих трансильванских друзей, и мы можем твёрдо рассчитывать на их помощь.

— Ты сообщил им об известии, полученном из Пешта три дня назад? — спросил Иштван Батори, близкий друг графа, который был с ним на «ты».

— Да, Иштван, я их предупредил. Они тоже готовы! Они поднимутся по первому сигналу. Через два часа после выступления мы будем хозяевами Буды и Пешта, через двенадцать часов к нам присоединятся главные комитаты по обоим берегам Тиссы, а через день мы овладеем всей Трансильванией. И тогда восемь миллионов венгров вновь обретут независимость!

— А как же сейм? — спросил Батори.

— Большинство депутатов сейма — на нашей стороне. Они сейчас же сформируют новое правительство и возьмут управление страной в свои руки. Всё произойдёт быстро и в полном порядке, потому что комитаты пользуются самоуправлением, почти не зависят от власти короля и имеют собственную полицию.

— Но ведь существует ещё совет при наместнике и сам наместник — палатин в Буде! — заметил Ладислав Затмар.

— Палатин и его совет будут лишены возможности действовать.

— И не смогут сноситься с Венской канцелярией по венгерским делам?

— Конечно. Мы приняли меры, чтобы выступить одновременно и сразу же добиться успеха.

— Добиться успеха! Ты уверен?

— Да, полного успеха! В армии все люди одной с нами крови, все венгры — за нас и выступят с нами! Разве найдётся хоть один потомок древних мадьяр, чьё сердце не затрепещет, когда взовьётся славное знамя Родольфов и Корвинов!

Эти слова были проникнуты высоким патриотическим чувством.

— Но пока постараемся не возбуждать никаких подозрений. Будем осторожны, тогда мы станем ещё сильней! Вы не слыхали никаких тревожных разговоров в Триесте?

— Нет, — ответил Ладислав Затмар. — Здесь только и говорят, что о крупных работах, предпринятых правительством в Поле, для которых уже навербовали немало рабочих.

Ещё пятнадцать лет тому назад австрийское правительство, боясь потерять Венецианскую область (которая и была у него отнята впоследствии), задумало основать в Поле, на южной оконечности Истрийского полуострова, громадные арсеналы и военный порт, чтобы господствовать на Адриатике. Несмотря на протесты Триеста, морскому могуществу которого этот проект наносил ущерб, работы велись с лихорадочной быстротой. Поэтому Матиас Шандор и его друзья могли предполагать, что триестинцы охотно примкнут к движению за независимость Венгрии, когда узнают о нём.

Но пока заговорщики соблюдали строгую тайну. Ничто не могло возбудить у полиции подозрений, ей и не снилось, что в этот день в скромном доме на улице Акведотто собрались руководители заговора.

Итак, казалось, что всё предусмотрено и задуманному перевороту обеспечен успех; оставалось только ждать подходящей минуты, чтобы начать решительные действия. Шифрованная переписка между Триестом, главными венгерскими городами и Трансильванией должна была сильно сократиться или даже совсем замереть, если только не произойдёт каких-либо непредвиденных событий. Теперь, когда все приготовления уже закончены, почтовым голубям уже не придётся переносить никаких посланий. Из осторожности решили даже не давать им больше пристанища в доме Ладислава Затмара.

Известно, что деньги — главная пружина войны; то же можно сказать и о заговорах. Необходимо, чтобы в час восстания участники не испытывали недостатка в средствах. В такую минуту они должны быть всем обеспечены.

Мы знаем, что Ладислав Затмар и Иштван Батори готовы были отдать жизнь за независимость родины, однако они не могли отдать своего состояния, так как обладали весьма ограниченными средствами. Но граф Шандор был чрезвычайно богат и вместе с жизнью готов был пожертвовать родине все своё достояние. Вот почему с помощью управляющего Лендека он за последние месяцы заложил свои земли и собрал очень крупную сумму — более двух миллионов флоринов.

Он хотел иметь эти деньги под рукой и поэтому поместил их на своё имя в крупный и весьма солидный триестский банк с безупречной репутацией. Это был тот самый банк Торонталя, о котором толковали Саркани и Зироне, сидя на кладбище в старом городе.

И это случайное совпадение имело самые серьёзные последствия, как мы увидим из дальнейшего рассказа.

В описанный вечер Матиас Шандор сообщил Затмару и Батори, что он решил зайти на днях к Силасу Торонталю и предупредить банкира, что в ближайшее время ему может понадобиться крупная сумма денег.

В самом деле, события быстро развивались, и граф должен был вскоре подать из Триеста условленный сигнал к восстанию. А между тем в этот вечер ему показалось, будто за домом Ладислава Затмара кто-то следит, и это его сильно встревожило.

Около восьми часов граф Шандор и Иштван Батори вышли на улицу; один из них направлялся домой на Корса-Стадион, а другой — в гостиницу Делорм; но тут им почудилось, что за ними, прячась в тени, следуют два подозрительных субъекта.

Матиас Шандор и его друг решили узнать, кто их преследует, и, повернувшись, направились прямо к ним; но неизвестные быстро скрылись за углом церкви Сант-Антонио, стоявшей на берегу большого канала, так что друзья не успели их разглядеть.

В Триесте почти нет «высшего света». Люди разных национальностей и разных сословий встречаются очень редко. Австрийские должностные лица, на какой бы ступени административной лестницы они ни стояли, считают себя представителями светского общества. В большинстве это люди воспитанные, образованные к любезные; но получаемое ими более чем скромное жалование не соответствует их положению, и они не могут тягаться с купцами и финансистами. Богатые семьи редко устраивают приёмы, а официальных собраний почти не бывает, поэтому денежные тузы вынуждены демонстрировать своё богатство вне дома: они появляются на улицах в роскошных каретах, а их жены выставляют свои пышные туалеты и драгоценности в ложах «Театро Коммунален и «Армении».

Одним из самых богатых домов города считался в то время дом банкира Силаса Торонталя.

Его главе, пользовавшемуся влиянием и за пределами Австро-Венгерской империи, исполнилось в то время тридцать семь лет. Банкир и его жена, которая была на несколько лет моложе, занимали большой особняк на улице Акведотто.

Силас Торонталь считался очень богатым человеком, и, по-видимому, не без оснований. Смелые и удачные биржевые операции, крупные дела с обществом «Австрийского Ллойда» и другими торговыми компаниями, значительные вклады, хранящиеся в его банке, должны были приносить ему огромные доходы. Вот почему его дом был поставлен на широкую ногу, а сам он занимал очень видное положение в городе.

Однако Саркани был, по-видимому, прав, и в настоящее время Торонталь попал — быть может, ненадолго — в затруднительное положение. Он, конечно, понёс крупные потери семь лет тому назад, когда франко-итальянская война нанесла удар всем биржам и банкам; а затем после военной кампании, закончившейся разгромом при Садове и вызвавшей падение фондов во всей Европе, а особенно в австро-венгерских городах — Вене, Пеште, Триесте, его дела пошатнулись. В то время необходимость выплаты крупных сумм, положенных на текущий счёт в его банк, поставила его в тяжёлое положение. Но, по-видимому, он оправился после этого кризиса, и если Саркани сказал правду, то, значит, банкир с тех пор пустился в новые рискованные спекуляции, которые и подорвали дела его солидного банка.

Действительно, за последние месяцы Силас Торонталь сильно изменился, хотя он, вероятно, этого не замечал. Выражение его лица стало другим, и он утратил былое самообладание. Теперь он не смотрел людям прямо в глаза, как прежде, а лишь украдкой бросал на них косые взгляды. Эту перемену заметила даже госпожа Торонталь, женщина болезненная, нерешительная, беспрекословно подчинявшаяся мужу и очень мало знавшая о его делах.

Надо признаться, что если бы на банк Торонталя обрушился какой-нибудь серьёзный удар, его владелец не мог рассчитывать на сочувствие общества. Правда, у него было множество клиентов и в городе и во всей стране, но очень мало друзей. Необыкновенное самомнение, тщеславие и заносчивость, с которой он обращался со всеми, не располагали к нему людей, и они сохраняли с ним лишь деловые отношения. Вдобавок жители Триеста считали его иностранцем, так как он приехал из Рагузы и по происхождению был далмат. У него не было в городе никаких родственных связей, хотя он и прожил здесь уже около пятнадцати лет, с тех пор как основал свой банк.

В таком положении находился банк Торонталя. И хотя Саркани подозревал, что дела богатого банкира пошатнулись, ничто не подтверждало его мнения. Никто не, выражал недоверия Торонталю, по крайней мере открыто. Вот почему граф Матиас Шандор без колебаний доверил ему очень крупную сумму, с условием, что в любой день может взять её обратно, предупредив об этом банкира лишь за сутки.

Быть может, читатель удивится, как могли возникнуть какие-то отношения между одним из самых уважаемых банкиров и такой тёмной личностью, как Саркани. Однако эти отношения существовали и продолжались уже два-три года.

В то время Силас Торонталь вёл довольно крупные дела в Триполитании. Саркани, ловкач и пройдоха, хорошо разбиравшийся в денежных вопросах, сумел втереться в эти дела, по правде сказать, порой довольно подозрительные. Были тут и тайные взятки, и неблаговидные поручения, и незаконные поборы, с которыми Торонталь не хотел связывать своё имя. И вот Саркани взялся выполнять эти грязные махинации, а затем оказал Силасу Торонталю ещё несколько услуг такого же рода. С тех пор Саркани не упускал случая сунуть нос в дела, или, вернее, запустить руку в карман банкира. Из Триполитании он приехал в Триест и продолжал шантажировать Торонталя. Не то чтобы банкир был действительно у него в руках, — после этих сделок не осталось никаких вещественных доказательств, — но положение банкира требует особой щепетильности в делах. Достаточно одного слова, чтобы причинить банку большой вред. А Саркани знал слишком много, и с этим приходилось считаться.

Силас Торонталь был очень осторожен. Саркани не раз получал от него порядочные суммы, но быстро спускал их в разных притонах, с беспечностью пройдохи, не думающего о завтрашнем дне. Перебравшись в Триест, Саркани вскоре стал так назойлив и требователен, что банкир потерял терпение и решительно отказался давать ему деньги. Саркани стал угрожать, но Силас Торонталь не испугался. И в самом деле, у вымогателя не было никаких улик, и Саркани должен был признаться, что он в сущности бессилен.

Вот почему Саркани и его доблестный соратник Зироне с некоторых пор сидели на мели и Даже не могли уехать из Триеста в погоне за счастьем. Мы знаем, что, желая, наконец, отделаться от них, Торонталь в последний раз пришёл им на помощь. Присланных им денег хватило бы на дорогу до Сицилии, где Зироне собирался вернуться в шайку бандитов, орудовавшую в восточных и центральных провинциях острова. Банкир надеялся, что теперь больше не увидит своего триполитанского агента и даже никогда не услышит о нём. Однако в этом он ошибался, как и во многом другом.

Вечером 18 мая двести флоринов с запиской от Торонталя были доставлены в гостиницу, где остановились приятели.

Шесть дней спустя, 24 мая, Саркани явился в дом банкира и потребовал свидания с ним; он был так настойчив, что банкиру в конце концов пришлось его принять.

Силас Торонталь находился в своём кабинете. Войдя к нему, Саркани тщательно затворил за собой дверь.

— Вы снова явились! — воскликнул банкир, едва завидел Саркани. — Что вам ещё надо? Я послал вам достаточно денег, а теперь убирайтесь из Триеста! Что бы вы ни говорили, что бы ни делали, вы больше не получите от меня ни гроша! Почему вы не уехали? Предупреждаю, я приму меры, чтобы избавиться от вас! Мне надоели ваши вымогательства! Чего вы от меня хотите?

Саркани очень хладнокровно встретил это нападение, к которому приготовился заранее. На этот раз у него был даже не такой наглый и вызывающий вид, как обычно, когда он бывал в доме банкира.

Он не только прекрасно владел собой, но держался с достоинством. Не дожидаясь приглашения сесть, он невозмутимо направился к стулу и, усевшись, стал ждать, когда бурный поток упрёков раздражённого банкира иссякнет.

— Ну, будете вы, наконец, говорить? — спросил Силас Торонталь; несколько раз пройдясь по комнате, он сел против Саркани, продолжая кипеть от гнева.

— Я ждал, когда вы успокоитесь, — хладнокровно ответил Саркани, — и могу ещё подождать, если угодно.

— Успокоился я или нет — не ваша забота! Последний раз спрашиваю, чего вам надо?

— Силас Торонталь, мне надо поговорить с вами, я хочу предложить вам одно дело.

— Не желаю я ни говорить с вами, ни иметь с вами никаких дел! У нас нет ничего общего, и я требую, чтоб вы покинули Триест сегодня — сейчас же! И больше сюда не возвращались!

— Я и собираюсь покинуть Триест, но не хочу уезжать, пока не рассчитаюсь с вами.

— Рассчитаться? Вы? Вернуть мне деньги?

— Да, вернуть свой долг с процентами и вдобавок разделить с вами прибыль, если…

Услышав это неожиданное предложение, Силас Торонталь только плечами пожал.

— Деньги, что я вам давал, давным-давно списаны в графу непредвиденных расходов! Теперь мы квиты, и я ничего с вас не требую, я выше таких мелочей!

— А если я не хочу оставаться вашим должником?

— А если я хочу остаться вашим кредитором?

Силас Торонталь и Саркани посмотрели друг другу прямо в глаза. Саркани пожал плечами и заметил:

— Все это фразы, пустые фразы! Повторяю, я пришёл предложить вам очень серьёзное дело.

— Не менее грязное, чем серьёзное, вероятно?

— Ну, вы не в первый раз воспользуетесь моими услугами для…

— Все это слова, пустые слова! — воскликнул банкир, передразнивая наглый ответ Саркани.

— Выслушайте меня, — сказал Саркани, — я буду краток.

— Вот это хорошо.

— Если то, что я предлагаю, вам не подойдёт, мы прекратим разговор и я исчезну.

— Отсюда или из Триеста?

— И отсюда и из Триеста.

— Завтра же?

— Сегодня вечером.

— Ну говорите!

— Дело вот в чём, — начал Саркани. — Но вы уверены, что нас никто не услышит? — добавил он, оглядываясь.

— Вы настаиваете, чтобы разговор остался между нами? — насмешливо спросил банкир.

— Да, Торонталь, ибо в наших руках может оказаться жизнь высокопоставленных людей!

— В ваших, может быть, но не в моих!

— Решайте сами! Я напал на след заговора. Какова его цель, я ещё не знаю. Но после ломбардской кампании, после катастрофы при Садове в стране очень много недовольных, готовых участвовать в заговоре против Австрии. И у меня есть основания думать, что готовится какое-то выступление, по-видимому, в пользу Венгрии, на котором мы можем здорово нажиться.

— Я не наживаюсь на заговорах… — насмешливо ответил Торонталь.

— А могли бы!

— Каким же это образом?

— Если донести!

— Что вы хотите сказать?

— Слушайте же!

И Саркани рассказал банкиру всё, что произошло на старом кладбище: как он случайно поймал почтового голубя и нашёл шифрованную записку, с которой снял копию, а затем разыскал дом, где жил тот, кому она предназначалась. Вот уже пять дней как они с Зироне следят за всем, что происходит если не в самом доме, то вокруг него. Каждый вечер в особняке собирается несколько человек, все одни и те же лица, и перед тем как войти, они опасливо озираются по сторонам. За это время сюда прилетало и вновь улетало на север много почтовых голубей. Двери дома охраняет старый слуга, который очень неохотно впускает посетителей и внимательно наблюдает за всеми, кто приближается к подъезду. Саркани и его товарищу пришлось прибегать ко всяким уловкам, чтобы не привлечь к себе внимания. Да и то они опасаются, что с некоторых пор у слуги появились какие-то подозрения.

Силас Торонталь слушал Саркани все с большим вниманием. Он спрашивал себя, чему можно верить в этом рассказе, так как знал, что его бывший маклер человек весьма ненадёжный, а главное, банкир не понимал, чем тот думает заинтересовать его в этой истории и какую хочет извлечь из неё выгоду?

Кончив свой рассказ, Саркани стал вновь уверять, что дело идёт о важном политическом заговоре против Австрии и что им было бы очень выгодно его раскрыть. Однако банкир, не отвечая, стал задавать ему вопросы.

— Где этот дом?

— На улице Акведотто, номер восемьдесят девять.

— Кому он принадлежит?

— Знатному венгерскому вельможе.

— Как его зовут?

— Граф Ладислав Затмар.

— А кто у него бывает?

— Чаще всего два человека, оба венгры.

— Кто такие?

— Триестский профессор по имени Иштван Батори.

— А второй?

— Граф Матиас Шандор!

При этом имени на лице Силаса Торонталя промелькнуло лёгкое удивление, не укрывшееся от Саркани. Этому пройдохе ничего не стоило узнать имена трёх названных им людей, проследив Батори до его дома на Корса-Стадионе, а графа Шандора до гостиницы Делорм.

— Видите, Торонталь, — закончил Саркани, — я не побоялся доверить вам их имена. Теперь вы убедились, что я не собираюсь водить вас за нос?

— Все это слишком туманно! — ответил банкир, которому хотелось узнать побольше, прежде чем брать на себя какие-либо обязательства.

— Туманно?

— Ну конечно! У вас нет никаких улик!

— А это что?

И Саркани передал Торонталю копию записки. Банкир стал разглядывать её с некоторым любопытством. Но зашифрованные слова, казалось, не имели никакого смысла, и вряд ли можно было придавать письму такое важное значение, какое приписывал ему Саркани. Банкира это дело могло интересовать лишь потому, что оно имело какое-то отношение к графу Шандору, клиенту, который очень его беспокоил, так как в любой момент мог потребовать возвращения сделанного им вклада.

— По-моему, чем дальше, тем это становится все непонятней! — заметил он.

— А по-моему, напротив, всё ясно, как день, — ответил Саркани, которого ничуть не смущало скептическое отношение банкира.

— Вы можете расшифровать записку?

— Нет, Торонталь, но со временем расшифрую.

— Каким же это образом?

— Мне уже приходилось участвовать в такого рода делах, как и во многих других, — ответил Саркани, — и в мои руки не раз попадали шифрованные записки. Изучив вот эту, я пришёл к выводу, что ключом ей служит не числовая таблица и не условный алфавит, где каждой букве придают новое значение. Нет! В этой записке буква «с» значит «с», а буква «н» значит «н», но они расположены в таком порядке, что их можно вновь расставить по местам только с помощью сетки.

Мы знаем, что Саркани не ошибался. Именно такую систему применяли заговорщики. Но поэтому-то их послания и невозможно было расшифровать.

— Пусть так, — заметил банкир, — не стану спорить, быть может вы и правы. Но, не имея сетки, записку невозможно прочесть.

— Несомненно.

— А где же вы достанете сетку?

— Этого я ещё не знаю, но будьте уверены — уж я сумею её достать!

— Вот как! Знаете, Саркани, на вашем месте я не стал бы возиться с этим делом!

— А я готов возиться сколько угодно!

— К чему? Я бы просто сообщил триестской полиции о своих подозрениях и передал ей эту записку.

— Я так и сделаю, Торонталь, но не хочу ограничиваться пустыми догадками, — ответил холодно Саркани. — Прежде чем говорить, мне надо иметь вещественные доказательства, неопровержимые улики! Я стану хозяином этого заговора, да! полным хозяином, и извлеку из него все выгоды, которые и предлагаю вам разделить со мной. Впрочем, кто знает! Возможно, нам будет выгодней стать на сторону заговорщиков, вместо того чтобы доносить на них!

Такие рассуждения ничуть не удивили Силаса Торонталя. Он знал, на что способен хитрый и двуличный Саркани. Но и Саркани говорил с банкиром не стесняясь и не боялся предложить Силасу Торонталю любое дело, зная, что у того достаточно гибкая совесть. Ведь Саркани уже давно знал банкира и к тому же имел основания думать, что его банк с некоторых пор находится в затруднительном положении. Значит, если бы им удалось овладеть тайной заговора, а затем донести и нажиться на нём, это могло бы поправить пошатнувшиеся дела банка. Вот на чём Саркани строил свои расчёты.

Но Силас Торонталь был начеку и вёл себя очень осторожно, не доверяя своему бывшему триполитанскому агенту. Он допускал, что готовится какой-то заговор против австрийского правительства и что Саркани напал на его след. Дом Ладислава Затмара, где происходили какие-то тайные сборища, шифрованная переписка, огромная сумма, вложенная графом Шандором в его банк, с условием, что он может потребовать её в любое время, — всё это казалось ему довольно подозрительным. Весьма возможно, что Саркани сделал правильные выводы. Но банкир не хотел принимать участия в этом деле, не ознакомившись с ним поглубже и не узнав всех подробностей. Поэтому он заметил с равнодушным видом:

— Ну, а потом, когда вы расшифруете эту записку, — если вам вообще удастся её расшифровать, — вдруг окажется, что речь идёт о совершенно незначительном, чисто личном деле, из которого невозможно извлечь никакой выгоды ни для вас… ни для меня!

— Нет! — воскликнул Саркани с глубоким убеждением. — Нет! Я напал на след очень серьёзного заговора, во главе которого стоят высокопоставленные люди, и знаю, что и вы не сомневаетесь в этом, Торонталь!

— Так чего же вы от меня хотите? — спросил банкир напрямик.

Саркани встал и сказал, понизив голос, глядя банкиру прямо в глаза:

— Вот чего я хочу от вас: я хочу под любым предлогом и как можно скорей проникнуть в дом Ладислава Затмара и завоевать его доверие. Когда я водворюсь в доме, где меня никто не знает, я сумею выкрасть сетку и расшифровать записку, чтобы использовать её в наших интересах.

— В наших интересах? — переспросил Силас Торонталь. — Почему вы непременно хотите впутать меня в это дело?

— Потому что оно того стоит, и вы можете извлечь из него немалую выгоду.

— Ну так и займитесь им сами!

— Нет! Мне нужна ваша помощь!

— Так объяснитесь же наконец!

— Чтобы добиться своей цели, мне нужно время, а чтобы ждать, мне нужны деньга. А денег у меня больше нет.

— Для вас кредит у меня закрыт, — вы отлично знаете!

— Пусть так. Вы мне откроете новый.

— А что я на этом выиграю?

— Слушайте: из трёх названных мною людей двое — граф Затмар и профессор Батори — не имеют состояния, но третий богат, чрезвычайно богат! У него очень крупные поместья в Трансильвании. А вам известно, что если он будет арестован как заговорщик и осуждён, то большая часть его конфискованного имущества пойдёт в виде вознаграждения тем, кто раскрыл заговор. И мы с вами разделим между собой эту часть, Торонталь!

Саркани замолчал. Банкир не отвечал ему. Он думал о том, стоит ли ему вступать в эту игру. Конечно, он не стал бы компрометировать себя, принимая личное участие в подобном деле, но он знал, что его агент способен вести игру за двоих. И если Торонталь решит косвенно участвовать в этой махинации, он сумеет связать Саркани таким договором, который даст банкиру полную власть над его агентом и позволит самому остаться в тени… Однако он колебался. А впрочем, чем он рискует? Ведь он не будет фигурировать в этом грязном деле, а только воспользуется всеми его выгодами, а выгоды, возможно, будут огромные, и он сможет упрочить положение своего банка…

— Итак, что же? — спросил Саркани.

— Итак — нет! — ответил Силас Торонталь, решив, что слишком опасно иметь дело с таким сотрудником, или, вернее, сообщником.

— Вы отказываетесь?

— Да, отказываюсь! Прежде всего я не верю в успех ваших происков…

— Берегитесь, Силас Торонталь! — воскликнул Саркани угрожающим тоном, уже больше не сдерживаясь.

— Чего же мне беречься, позвольте вас спросить?

— Ведь я знаю за вами кое-какие дела…

— Ступайте вон, Саркани!

— И сумею вас заставить…

— Убирайтесь!

В эту минуту послышался лёгкий стук в дверь кабинета. Саркани быстро отступил к окну, дверь открылась, и лакей громко возвестил:

— Граф Шандор просит господина Торонталя его принять!

И тут же удалился.

— Граф Шандор! — воскликнул Саркани.

Банкир был очень недоволен, что Саркани узнал об этом посещении. Вместе с тем он предчувствовал, что неожиданный визит графа грозит ему большими неприятностями.

— Вот как! Зачем сюда пожаловал граф Шандор? — спросил Саркани насмешливо. — Значит, вы поддерживаете связь с заговорщиками из графского дома? Уж не попал ли я к одному из них?

— Уберётесь ли вы наконец?

— Ну нет! Я не уберусь, Торонталь, пока не узнаю, зачем граф Шандор посещает ваш банк!

С этими словами он бросился в соседнюю комнату и скрылся за портьерой.

Силас Торонталь хотел было крикнуть, чтобы его прогнали, но передумал.

— Нет, — пробормотал он, — если уж так, то, пожалуй, лучше, чтоб Саркани слышал наш разговор.

Банкир позвонил и приказал лакею немедленно ввести графа Шандора.

Матиас Шандор вошёл в кабинет, как всегда сдержанный и спокойный, холодно ответил на низкий поклон Торонталя и сел в пододвинутое банкиром кресло.

— Господин граф, — сказал банкир, — я не ожидал вашего визита, так как не знал, что вы вернулись в Триест; но банк Торонталя всегда гордится таким гостем.

— Господин Торонталь, — ответил Матиас Шандор, — я лишь один из ваших многочисленных клиентов и, как вы знаете, не веду никаких дел. Но я вам благодарен за то, что «вы согласились принять на хранение наличные деньги, которые были у меня на руках.

— Позвольте вам напомнить, господин граф, что эти деньги положены в моём банке на текущий счёт и приносят вам доход.

— Да, я знаю, но повторяю, что это было не помещение капитала, а простой вклад для хранения.

— Пусть так, однако в наше время деньги очень дороги, и было бы неразумно, если бы ваш капитал лежал без движения. Стране грозит финансовый кризис. Создалось очень трудное внутреннее положение. Все дела парализованы. Несколько крупных банкротств подорвали всякий кредит, и можно опасаться новых катастроф.

— Однако ваш банк стоит прочно по-прежнему, — заметил Матиас Шандор, — и мне известно из достоверных источников, что на нём мало отразились все эти банкротства.

— Да, очень мало! — ответил Силас Торонталь совершенно спокойно. — Мы ведём также крупные дела, связанные с торговлей на Адриатическом море, что недоступно для банков Пешта и Вены, вот почему нас лишь слегка коснулся кризис. Нас не приходится жалеть, господин граф, да мы и не жалуемся.

— Очень рад за вас, господин Торонталь. Однако я хотел вас спросить, не приходилось ли вам слышать о каких-нибудь внутренних осложнениях в стране, связанных с этим кризисом?

Хотя граф Шандор задал свой вопрос равнодушным тоном и как бы невзначай, услышав его, Силас Торонталь насторожился. Не имел ли этот вопрос отношения к тому, о чём ему только что говорил Саркани?

— Я ничего не знаю, — ответил он, — и не слышал, чтобы австрийское правительство питало какие-либо опасения на этот счёт. Может быть, у вас, господин граф, есть основание думать, что готовится какое-нибудь событие…

— Отнюдь нет, но нередко в банковских кругах бывает гораздо раньше известно о событиях, которые широкая публика узнает лишь впоследствии. Вот почему я задал вам этот вопрос, разумеется, оставляя за вами право не отвечать на него.

— Нет, я ничего не слышал, и будьте уверены, господин граф, что я счёл бы своим долгом предупредить такого клиента, как вы, если бы узнал, что его интересам что-нибудь угрожает!

— Очень вам благодарен, господин Торонталь, я тоже думаю, что нам нечего опасаться, ибо в стране все спокойно. Поэтому я собираюсь вскоре покинуть Триест и вернуться в Трансильванию, где меня ждут неотложные дела.

— Вот как! Вы скоро уезжаете, господин граф? — с живостью спросил Торонталь.

— Да. Недели через две, самое большее.

— Но, вероятно, скоро вернётесь в Триест?

— Не думаю. Но прежде чем уехать, я хотел бы привести в порядок всю отчётность по моему поместью Артенак, немного запущенную за последнее время. Я получил от моего управляющего много счётов, арендных договоров и других бумаг, которыми мне некогда заняться. Не можете ли вы рекомендовать мне счетовода или кого-нибудь из ваших служащих, кто сделал бы для меня эту работу?

— Мне ничего не стоит найти такого человека.

— Я буду вам очень обязан.

— А когда вам нужен этот счетовод?

— Чем скорее, тем лучше.

— Куда он должен явиться?

— В дом моего друга, графа Затмара, на улицу Акведотто, номер восемьдесят девять.

— Всё будет сделано.

— Эта работа займёт всего дней десять, а как только мои дела будут приведены в порядок, я уеду в замок Артенак. Поэтому я прошу вас приготовить мой вклад.

Услышав эти слова, Силас Торонталь невольно вздрогнул, но граф Шандор этого не заметил.

— Какого числа вы хотели бы получить ваши деньги?

— Восьмого будущего месяца.

— Деньги будут в вашем распоряжении.

Закончив разговор, граф Шандор встал, и банкир проводил его до передней.

Когда Силас Торонталь вернулся в свой кабинет, он застал там Саркани, который коротко сказал ему:

— Через два дня вы введёте меня в дом графа Затмара в качестве счетовода.

— Прядётся, ничего не поделаешь, — ответил Силас Торонталь.

Два дня спустя Саркани водворился в доме Ладислава Затмара. Он был представлен Силасом Торонталем и по его рекомендации принят графом Шандором. Итак, банкир и его агент стали сообщниками в этом грязном деле. Какова их цель? Раскрыть тайну заговора, которая может стоить жизни его руководителям. Что это им даст? За донос они получат огромную сумму, часть которой попадёт в карман пройдохи, жаждущего лёгкой наживы, а часть в кассу запутавшегося банкира, неспособного выполнить свои обязательства.

Нечего и говорить, что Силас Торонталь и Саркани заключили между собой договор, по которому обязались разделить поровну будущие доходы. Кроме того, банкир должен был дать Саркани денег, чтобы тот мог вести приличную жизнь в Триесте со своим товарищем Зироне и приобретать всё, что потребуется для выполнения задуманного плана. Со своей стороны Саркани в качестве гарантии отдал банкиру копию записки, с помощью которой он раскроет — в этом он не сомневался — тайну заговора.

Многие, пожалуй, обвинят Матиаса Шандора в неосторожности. Вводить неизвестного человека в дом, где решаются самые важные дела, накануне восстания, сигнал к которому будет подан с минуты на минуту, — это и в самом деле может показаться величайшей неосторожностью. Но граф действовал так под давлением обстоятельств.

Во-первых, ему необходимо было привести в порядок свои дела перед тем, как броситься в это опасное предприятие, которое в случае неудачи могло бы окончиться его гибелью или по меньшей мере изгнанием. Во-вторых, он думал, что если введёт в дом графа Затмара постороннего человека, то это может рассеять подозрения. Вот уж несколько дней ему казалось, что какие-то шпионы рыщут вокруг дома на Акведотто, и мы знаем, что он не ошибался, ибо этими шпионами были Саркани и Зироне. Неужели триестская полиция что-то заподозрила и следит за ним и за его друзьями? Граф Шандор мог это предположить, во всяком случае он этого опасался. Если место собраний заговорщиков, куда до сих пор не допускали посторонних, стало вызывать подозрения, то лучший способ рассеять эти подозрения — ввести в дом конторщика, который будет заниматься простой проверкой счётов. С другой стороны, могло ли присутствие в доме постороннего человека представлять опасность для графа Затмара и его друзей? Нет, никакой. Шифрованная переписка между Триестом и другими австро-венгерскими городами прекратилась. Все бумаги, связанные с заговором, были уничтожены. Не осталось никаких следов деятельности заговорщиков. Всё было подготовлено, все нужные меры приняты. Графу Шандору оставалось только дожидаться подходящей минуты и подать сигнал. Следовательно, если правительство что-то заподозрило, то введение в дом этого конторщика поможет графу отвести от себя подозрения.

Несомненно, такое рассуждение было бы правильным, а принятая предосторожность разумной, если бы этим конторщиком не оказался Саркани, а его поручителем — Силас Торонталь!

К тому же Саркани, искусный актёр, умел прекрасно использовать свои внешние данные: открытое лицо, добродушный взгляд, простые и скромные манеры. Граф Шандор и его друзья, обманутые его наружностью, попали в расставленные им сети. Молодой конторщик оказался старательным, услужливым, способным и вдобавок очень умелым счетоводом. В этом доме ничто не могло бы навести Саркани на мысль (если б он не знал об этом заранее), что он находится среди руководителей заговора, готовых поднять венгерский народ против австрийских угнетателей. Друзья Ладислава Затмара, казалось, приходят только для того, чтобы поговорить о науке и об искусстве. Не было никакой секретной переписки, никаких таинственных посетителей. Но Саркани знал, что за этим что-то кроется. В конце концов ему должен представиться счастливый случай, и он ждал его.

Саркани проник в дом Ладислава Затмара с единственной целью: достать сетку, которой пользовались для расшифровки писем. Но теперь в Триест не приходило ни одного зашифрованного письма, и он спрашивал себя: уж не уничтожили ли сетку для полной безопасности? Он очень этого боялся, так как на ней строился весь его план: без сетки невозможно прочесть записку, принесённую почтовым голубем.

Итак, проверяя и приводя в порядок счета Матиаса Шандора, он не переставал наблюдать, подсматривать, подслушивать. Доступ в кабинет, где собирались Ладислав Затмар и его друзья, не был ему закрыт. Часто он даже работал там в одиночестве. Тут уж он не читал бумаги и не записывал цифры — он был занят совсем другим: с помощью набора отмычек, изготовленных Зироне, мастером этого дела, он открывал ящик за ящиком и рылся в бумагах. Однако он был всё время настороже, опасаясь, как бы его не увидел Борик, которому он, казалось, не внушал ни малейшей симпатии.

Первые пять дней поиски Саркани оставались безуспешными. Каждое утро он приходил с новой надеждой; каждый вечер возвращался в гостиницу ни с чем. Он уже начал опасаться, как бы его преступная затея не провалилась. И правда, восстание (а он не сомневался, что речь шла о восстании) могло разразиться каждый день, то есть прежде, чем он успеет раскрыть заговор и донести о нём куда следует.

— Чем лишиться вознаграждения за донос, дожидаясь прямых улик, — говорил ему Зироне, — не лучше ли сообщить свои подозрения полиции и передать ей копию записки?

— Да! — отвечал Саркани. — И я это сделаю, если понадобится.

Нечего и говорить, что Силас Торонталь был в курсе всех его махинаций, и Саркани стоило немалых трудов успокаивать нетерпеливого банкира.

И всё же случай снова пришёл ему на помощь. В первый раз он помог ему найти шифрованную записку, а во второй — прочесть её.

Был последний день мая, около четырёх часов пополудни. Саркани собирался, как обычно, в пять часов покинуть дом графа Затмара. Он был сильно обескуражен: с первого дня он не продвинулся ни на шаг, а между тем работа, порученная ему графом Шандором, подходила к концу. Как только она будет закончена, его несомненно рассчитают, поблагодарив и заплатив за труды, и у него не останется никакого предлога бывать в этом доме.

Сейчас Ладислав Затмар и его друзья ушли. В доме оставался один Борик, занятый какой-то работой в зале на нижнем этаже. Воспользовавшись случаем, Саркани решил проникнуть в комнату графа Затмара, что ему до сих пор не удавалось, и заняться самыми тщательными розысками.

Дверь была заперта на ключ; Саркани открыл её с помощью отмычки и вошёл.

В простенке между двумя выходящими на улицу окнами стоял старый секретер, который привёл бы в восторг любителя старинной мебели. Его опускающаяся крышка была заперта, скрывая расположение ящиков.

Впервые Саркани представилась возможность обыскать этот секретер, и не такой он был человек, чтоб упустить подобный случай. Чтобы добраться до ящиков, надо было лишь открыть опускающуюся крышку, что Саркани и сделал, пустив в ход отмычку, нисколько не повредив при этом замка.

Роясь в столе, Саркани дошёл уже до четвёртого ящика, когда заметил под грудой бумаг, которые его ничуть не интересовали, квадратный кусочек картона, в котором были прорезаны дырочки. Он тотчас же обратил на него внимание.

«Вот она, сетка!» — подумал он.

И не ошибся.

В первую минуту Саркани хотел было выкрасть её, но, поразмыслив, решил, что если граф Затмар обнаружит пропажу сетки, то это навлечёт на него подозрения.

— Ладно, — сказал он себе, — если я снял копию с записки, то сумею скопировать и сетку, а тогда мы с Торонталем спокойно расшифруем послание.

Сеткой служил квадратный кусочек картона, размером шесть на шесть сантиметров, разделённый на тридцать шесть клеточек, примерно в квадратный сантиметр каждая. Из этих тридцати шести квадратиков, расположенных в шесть вертикальных и горизонтальных рядов, подобно таблице Пифагора, но построенной на шести числах, девять были вырезаны, то есть в картоне было проделано девять дырочек.

Чтобы снять точную копию сетки, Саркани положил её на листок чистой бумаги и обвёл карандашом, причём указал место, где стоял маленький, сделанный чернилами крестик, по-видимому обозначавший верхний край сетки.

Затем он обвёл карандашом пустые квадратики и пронумеровал места, которые они занимали; оказалось, что в первом ряду вырезаны 2-й, 4-й и 6-й квадратики; во втором ряду 5-й; в третьем — 3-й; в четвёртом — 2-й и 5-й; в пятом — 6-й; а в шестом — 4-й.

Мы приводим здесь эту сетку, которая вскоре помогла Саркани и банкиру Торонталю осуществить их преступный замысел[2]:

Срисовать сетку было для Саркани делом нескольких минут. Теперь ему ничего не стоит перевести рисунок на картон и вырезать его, а тогда он, без сомнения, сможет прочесть шифрованную записку, хранившуюся у Силаев Торонталя. Итак, Саркани сунул сетку обратно в ящик под бумаги и вышел из комнаты, а затем из дома Ладислава Затмара и поспешил вернуться к себе в гостиницу.

Спустя четверть часа он уже входил в комнату, которую занимал вместе с Зироне; у него был такой торжествующий вид, что тот, взглянув на товарища, громко крикнул:

— Эй! Что с тобой, приятель? Будь осторожней! Ты лучше умеешь скрывать свои неудачи, чем радости. Смотри, как бы лицо тебя не выдало…

— Будет тебе болтать, Зироне, — ответил Саркани. — Время не терпит! Скорее за дело!

— Как, даже не поужинав?

— Сейчас не до ужина!

С этими словами Саркани достал кусок тонкого картона. Положив на него свой рисунок, он вырезал квадрат точно такого же размера, не забыв поставить крестик на его верхнем краю, и, взяв линейку, расчертил картон на тридцать шесть равных квадратиков.

Затем он аккуратно вырезал ножом девять квадратиков, указанных на рисунке, так, чтобы в эти отверстия можно было видеть слова, буквы или цифры криптограммы, на которую належится сетка.

Зироне, сидя против Саркани, следил за каждым его движением возбуждённым взглядом сообщника. Работа товарища тем более интересовала его, что он сообразил, какая система зашифровки применялась в этой переписке.

— Ловко! — воскликнул он. — Очень ловко! Эта штука сослужит нам хорошую службу! Как подумаю, что в каждой пустой клеточке может поместиться целый миллион…

— Даже больше!

Закончив работу, Саркани встал и спрятал картонный квадрат в бумажник.

— Завтра чуть свет я буду у Торонталя, — сказал он.

— Ну, горе его кассе!

— Записка, правда, у него, но зато сетка у меня!

— На этот раз он должен сдаться!

— Ещё бы!

— Значит, теперь можно поужинать?

— Можно.

— Так приступим!

И Зироне, не страдавший отсутствием аппетита, отдал честь прекрасному ужину, который он, по обыкновению, заказал себе.

На другой день, 1 июня, в восемь часов утра, Саркани явился в банк, и Силас Торонталь приказал немедленно ввести его к себе в кабинет.

— Вот сетка, — коротко сказал Саркани, протягивая ему вырезанный им накануне кусочек картона.

Банкир взял его и стал вертеть в руках, пожимая плечами; казалось, он не разделял надежд своего сообщника.

— Давайте попробуем, — сказал Саркани.

— Попробуем.

Силас Торонталь достал из ящика стола копию записки и положил её перед Саркани.

Эта записка, как помнит читатель, состояла всего из восемнадцати слов по шести букв в каждом и не имела никакого смысла. Очевидно, каждая буква слова должна занять одну из клеточек, расположенных в шесть рядов. Таким образом, первые шесть слов записки, насчитывающие тридцать шесть букв, должны занять все клетки.

Действительно, можно легко убедиться, что квадратики этой сетки так хитро расположены, что если повернуть её четыре раза с ребра на ребро, то пустые клеточки всякий раз занимают новые места.

Нетрудно доказать, что это именно так. Для этого положим сетку на лист чистой бумаги и напишем во всех вырезанных клеточках цифры, начиная от 1 до 9, по одной в каждой клеточке; затем повернём сетку направо, на следующее ребро, и напишем цифры от 10 до 18; снова повернём сетку направо и напишем цифры от 19 до 27; и, наконец, поверяем её в последний раз и напишем цифры от 28 до 36, тогда цифры займут все тридцать шесть квадратиков, образующих сетку.

Поэтому Саркани следовало сначала расшифровать первые шесть слов записки, приложив к ним сетку четыре раза, затем проделать ту же операцию со следующими шестью словами и, наконец, с последними шестью словами и таким образом разобрать все восемнадцать слов, из которых состояла криптограмма.

Разумеется, Саркани сообщил Силасу Торонталю свои домыслы, и банкир должен был с ним согласиться.

Оставалось узнать, подтвердится ли на практике эта теория?

Вот как выглядела криптограмма, которую мы считаем нужным вновь показать читателю:

зцифну исйтчу оехивр сигдкн ыуелмс иоеттж оишевк ониввп ошзяаг взааиь лнаода риевйо кзтяси тлнсго смпвси еонрам сиупвс еаднжр

Сначала надо было расшифровать первые шесть слов. Саркани написал их на листе чистой бумаги, расставив буквы таким образом, чтобы каждая из них приходилась против одной из клеточек сетки.

У него получилась следующая табличка:

з ц и ф н у с и г д к н о и ш е в к в э а а и ь к з т я с и е о н р а м

Затем он наложил на эту табличку сетку так, чтобы отмеченная крестиком сторона оказалась сверху. Тогда в прорезанных клеточках появились такие буквы:

Теперь Саркани поставил сетку так, чтобы её верхняя сторона стала правым боковым ребром таблицы. На этот раз в прорезанных квадратиках появились следующие буквы:

Когда Саркани приложил сетку в третий раз, он получил и тщательно записал такие буквы:

Торонталя и Саркани чрезвычайно удивляло, что получавшиеся слова не имели никакого смысла. Они думали, что смогут свободно прочесть текст, найденный с помощью сетки, но у них всякий раз получалась полная бессмыслица. Неужели записку невозможно расшифровать?

Они приложили сетку в четвёртый раз и получили следующий результат:

Опять никакого смысла!

Вот какие у них получились слова:

ц ф у к ш э и и р г н е в ь т с о м и с и в а з е н а з н и д о к а к я

Увы, они совершенно ничего не значили!

Саркани не мог сдержать свою злость и разочарование. Банкир покачал головой, не скрывая насмешки.

— Возможно, что заговорщики для расшифровки своей переписки пользовались какой-нибудь другой сеткой! — язвительно заметил он.

Саркани так и подскочил на месте.

— Давайте продолжать! — воскликнул он.

— Давайте.

Саркани била нервная дрожь, но он взял себя в руки и вновь принялся за прерванный опыт, перейдя к шести словам, стоявшим в следующем столбце. Четыре раза прикладывал он к ним сетку, поворачивая её направо с ребра на ребро, и получил четыре ряда букв. Опять полная бессмыслица!

с т у м и н д о п е с в л а н г и с й ы н в о л с у в и ч у л о п а т с

На этот раз Саркани швырнул сетку на стол и выругался, словно матрос. Как ни странно, но Торонталь, напротив, сохранял полное хладнокровие. Он внимательно рассматривал получившиеся слова, вдумываясь в них.

— К чёрту все сетки и того, кто их выдумал! — воскликнул Саркани, вскакивая.

— Может быть, вы сядете? — сказал Силас Торонталь.

— Зачем?

— И попробуете ещё раз?

Саркани с удивлением посмотрел на Торонталя и снова сел. Четыре раза приложил он сетку к последним шести словам, но делал это как-то машинально, не вдумываясь.

Вот слова, полученные им в последний раз:

е и р т з и й и н е ж я р о п с а р х и ш а в м е д ж о в о т о г е с в

Как и все предыдущие, они не имели ни малейшего смысла.

Саркани, вне себя от ярости, схватил листок, на котором стояли эти нелепые слова, и хотел его разорвать. Но Торонталь удержал его.

— Спокойнее, — сказал он.

— Бросьте! — воскликнул Саркани? — На кой чёрт нам эта записка, если её невозможно расшифровать!

— Напишите все эти слова подряд одно за другим, — невозмутимо сказал банкир.

— А зачем?

— Посмотрим.

Саркани послушался и получил следующий набор букв:

цфукшэииргневьтсомис ивазеназнидокакястуминдопесвлангисйынволсувичулопатсеиртзийинежяропсархиша вмеджовотогесв

Как только эти буквы были написаны, Силас Торонталь выхватил листок из рук Саркани и, прочитав их, громко вскрикнул. Теперь банкир в свою очередь потерял самообладание. Саркани с удивлением спрашивал себя, уж не сошёл ли тот с ума.

— Читайте же! — воскликнул Торонталь, протягивая Саркани листок. — Читайте!

— Что тут читать?…

— Да неужели вы не видите, что, прежде чем зашифровать слова с помощью сетки, их написали в обратном порядке?!

Саркани схватил листок и прочёл справа налево следующую фразу:

Всё готово. Ждём ваших распоряжений из Триеста. Получив условный сигнал, все поднимутся как один за независимость Венгрии. Эшкуфц.

— А что значат последние шесть букв? — спросил он.

— Это условная подпись!

— Наконец-то они в наших руках!

— Но пока ещё не в руках полиции.

— Это уж моё дело!

— Но вы сохраните полную тайну?

— Будьте спокойны. Кроме губернатора, никто не узнает имена двух благородных патриотов, которым удалось раскрыть заговор против Австрийской империи!

И в тоне и в жестах этого негодяя сквозила злая насмешка.

— Значит, теперь от меня ничего не требуется? — холодно спросил банкир.

— Ничего, — ответил Саркани. — Вам останется только получить свою долю барыша.

— Когда же?

— Когда падут три головы, которые принесут нам больше миллиона каждая.

На этом Торонталь и Саркани расстались. Если они хотели воспользоваться попавшей им в руки тайной и донести на заговорщиков прежде, чем вспыхнет восстание, им следовало торопиться.

На другой день Саркани, как ни в чём не бывало, отправился в дом Ладислава Затмара. Он продолжал свою счётную работу, которая уже подходила к концу. Граф Шандор, поблагодарив его за усердие, предупредил, что через неделю не будет нуждаться в его услугах.

Саркани догадался, что примерно в это время из Триеста будет послан сигнал во все крупные венгерские города.

Итак, Саркани продолжал внимательно наблюдать за всем, что происходило в доме графа Затмара, не вызывая ни малейших подозрений. Всем нравился этот скромный молодой человек, который казался искренним сторонником освободительных идей, — он не скрывал своего непреодолимого отвращения ко всему немецкому, — короче говоря, проходимец так ловко вёл свою игру, что граф Шандор даже думал впоследствии, когда Венгрия станет свободной страной, взять его к себе на службу. Борик, и тот отказался от предубеждения, которое чувствовал вначале к молодому человеку.

Саркани полностью достиг своей цели.

Посоветовавшись с друзьями, граф Шандор решил дать сигнал к восстанию 8 июня. И вот этот день наступил.

Но предатели уже сделали своё дело.

Около восьми часов вечера триестская полиция неожиданно ворвалась в дом Ладислава Затмара. Всякое сопротивление было бесполезно. Граф Шандор, граф Затмар, профессор Батори, сам Саркани, который и не думал протестовать, и старый Борик были арестованы, и в городе никто не узнал об их аресте.

Истрия, вошедшая по договорам 1815 года в Австро-Венгерскую империю, как её провинция, представляет собой треугольный полуостров, причём основанием треугольника служит перешеек. Этот полуостров расположен между Триестским заливом и заливом Кварнеро, и на его побережье немало портов. Среди них на южном мысу находится порт Пола, где в то время правительство начало строить первоклассную морскую гавань и арсенал.

Истрия, особенно её западное побережье, оставалась чисто итальянской, даже венецианской, как по своим обычаям, так и по языку. Славянский дух ещё кое-где боролся в Истрии с итальянским, но немецкое влияние проникало туда лишь с большим трудом.

В этой стране, омываемой волнами Адриатики, немало крупных городов как на побережье, так и в глубине полуострова. Таковы Капо д'Истрия и Пирано, почти всё население которых работает в громадных солеварнях в устьях Ризано и Корна-Лунги; Паренцо, административный центр, где собирается сейм и находится резиденция епископа; Ровинь, богатство которого составляют оливковые деревья; и, наконец. Пола, посещаемый многочисленными туристами, которые приезжают осматривать там великолепные памятники римской культуры; этот город должен со временем стать одним из самых крупных военно-морских портов на Адриатическом море.

Но ни один из этих городов не мог бы по праву называться столицей Истрии. Эта честь принадлежит. Пизино, находящемуся почти в самом центре полуострова; туда и должны были отправить не подозревавших об этом заговорщиков сразу же после ареста.

У ворот дома Ладислава Затмара их ожидала почтовая карета. Все четверо тотчас же вошли в неё, а рядом с ними уселись два австрийских жандарма, из тех, что охраняют безопасность путешественников на истрийских дорогах. Значит, заключённым не позволят разговаривать в пути, чтобы они ни о чём не могли договориться до суда.

Эскорт из двенадцати конных жандармов под командой лейтенанта окружил карету, и через десять минут она уже выехала за город. А Борик был немедленно отправлен в триестскую тюрьму и посажен в одиночную камеру.

Куда же везли арестованных? В какую крепость собиралось заключить их австрийское правительство, по-видимому, считавшее триестскую тюрьму недостаточно надёжной? Вот что очень хотелось бы узнать графу Шандору и его друзьям, но их попытки ни к чему не привели.

Стояла тёмная ночь. Фонари кареты освещали лишь кусок дороги и спины скакавших впереди жандармов. Лошади мчались во весь опор. Матиас Шандор, Иштван Батори и Ладислав Затмар молча, и неподвижно сидели по углам кареты. Молчал и Саркани, не пытаясь протестовать против своего ареста или хотя бы выяснить его причину.

Выехав из Триеста, почтовая карета свернула в сторону и снова приблизилась к берегу моря. Сквозь стук копыт и бряцание сабель граф Шандор слышал отдалённый гул прибоя. Во мраке мелькнули несколько огоньков и через минуту исчезли. Карета пронеслась, не останавливаясь, мимо маленького городка Муджа. Затем графу Шандору показалось, что дорога снова удаляется от моря.

Около одиннадцати, часов вечера они остановились, чтобы сменить лошадей. Почтовой станции здесь не было, только небольшая ферма, где лошади уже стояли наготове. По-видимому, жандармы не хотели заезжать в Капо д'Истрия.

Карета снова двинулась в путь. Теперь они ехали среди виноградников; лозы свисали фестонами с тутовых деревьев, окаймлявших дорогу; местность была ровная, и лошади неслись вскачь. Стояла непроглядная тьма: все небо заволокли густые облака, принесённые сильным юго-восточным ветром — сирокко. Хотя окна кареты иногда открывали, чтобы впустить немного свежего воздуха, — в Истрии летние ночи очень жарки, — даже вблизи ничего нельзя было разглядеть. Как ни напрягали зрение граф Шандор и его друзья, пытаясь примечать в пути каждую мелочь, как ни старались определить направление ветра и сообразить, сколько времени они уже в пути, им не удалось даже понять, в какую сторону они едут. По-видимому, власти решили вести следствие в строжайшей тайне и в месте никому не известном.

Около двух часов ночи вновь сменили лошадей. Как и в первый раз, на это ушло не больше пяти минут.

Графу Шандору показалось, что он смутно видит очертания домов, стоящих у дороги, должно быть на окраине какого-то города. Это был город Буг, районный центр, расположенный в двадцати милях к югу от Муджа.

Как только запрягли лошадей, жандармский лейтенант шепнул несколько слов кучеру, и карета помчалась дальше.

Около половины четвёртого должен был начаться рассвет. Через час пленники могли бы определить по солнцу, в каком направлении они двигаются, хотя бы узнать, едут ли на север или на юг от Триеста. Но тут жандармы захлопнули ставни на окнах кареты, и пассажиры продолжали путь в полной темноте.

Никто из них не произнёс ни слова. Они звали, что от жандармов ничего не добьёшься. Лучше всего набраться терпения и ждать.

Прошёл час, а может быть, и два, — путникам трудно было определить время, — когда карета остановилась последний раз в городке Визинаде и, быстро сменив лошадей, покатила дальше.

Путники заметили, что теперь карета поднимается в гору. Слышались крики кучера, подгонявшего лошадей, щёлканье бича и стук подков о крутую каменистую дорогу в какой-то гористой местности. Кругом уступами вздымались холмы, покрытые сероватыми лесами, закрывая далёкую линию горизонта. Несколько раз до пленников доносились звуки свирели, это пастухи перегоняли стада чёрных коз, наигрывая причудливые мелодии; но по этим признакам пленники не могли догадаться, где проезжают, а видеть они по-прежнему ничего не могли.

Было, наверно, часов девять утра, когда они почувствовала, что дорога изменилась. Ошибиться было невозможно: подъём кончился; преодолев какой-то перевал, они быстро покатили под гору. Лошади неслись с такой быстротой, что приходилось несколько раз притормаживать колеса кареты.

Действительно, в этих местах дорога сначала извивается, поднимаясь среди холмов, над которыми господствует гора Маджоре, а затем начинается спуск к городу Пизино. Хотя этот город и расположен на плоскогорье высоко над уровнем моря, но если смотреть на него с близлежащих холмов, кажется, что он спрятался в глубокой долине. Ещё задолго до въезда в город вдали показывается колоколенка, возвышаясь над живописными группами домов, карабкающихся по уступам горного склона.

Пизино — главный город округа, насчитывающего около двадцати пяти тысяч жителей. Он находится почти в центре треугольного полуострова, и в него со всех сторон стекаются представители различных славянских народностей, морлаки и даже цыгане, особенно во время ярмарок, когда тут идёт бойкая торговля.

Древняя столица Истрии до сих пор сохранила средневековый облик; особенно характерна старинная крепость, которая возвышается над более современными зданиями, где помещаются австрийские административные учреждения.

Девятого июня, около десяти часов утра, почтовая карета, после пятнадцатичасового пути, въехала во двор этой крепости и остановилась. Граф Шандор, его товарищи и Саркани вышли из кареты. Через несколько минут арестованных заперли в отдельных камерах с низкими сводами, куда их провели по лестнице, насчитывавшей не менее пятидесяти ступеней.

Заговорщиков ждало строгое одиночное заключение.

В дороге они не могли общаться друг с другом и не успели обменяться мыслями, но всех мучил один и тот же вопрос. Как удалось полиции раскрыть заговор? Случайно ли она напала на его след? Ведь были приняты все меры предосторожности! Между Триестом и городами Венгрии и Трансильвании давно не велось никакой переписки. Неужели их предали? Но в таком случае кто же предатель? Они никому не вверяли своей тайны. Ни одно письмо не могло попасть в руки шпиона. Все бумаги тотчас же уничтожались. Сколько бы ни рылись во всех углах дома на улице Акведотто, там всё равно ничего не могли бы найти! Впрочем, так оно и было. Полиции ничего не удалось обнаружить, кроме сетки, которую граф Затмар не уничтожил, считая, что она ещё может ему понадобиться. И, к несчастью, эта сетка послужит вещественным доказательством, ведь нельзя будет отрицать, что ею пользовались для шифрованной переписки.

В действительности (этого заключённые ещё не знали) все обвинение было построено на копии записки, которую Саркани с Торонталем передали губернатору Триеста, расшифровав её текст. Но, к несчастью, этого было достаточно, чтобы обвинить заговорщиков в государственной измене. За это графа Шандора и его друзей могли посадить на скамью подсудимых перед военным судом, который выносит самые суровые приговоры.

И всё это было делом рук предателя, а он находился тут же рядом. Ни слова не говоря, он дал себя арестовать и спокойно дожидался суда, и даже осуждения, не сомневаясь, что в своё время будет выпущен; таким образом он отводил от себя все подозрения. Саркани вёл эту игру хладнокровно и уверенно, как и все свои тёмные дела.

К тому же граф Шандор, обманутый этим негодяем (как было ему не поверить?), твёрдо решил сделать всё, что в его силах, чтобы снять с Саркани обвинение. Нетрудно доказать, думал граф, что Саркани не был его сообщником, что это просто счетовод, совсем недавно появившийся в доме Ладислава Затмара и занятый лишь частными делами графа, не имеющими никакого отношения к заговору. Если понадобится, граф призовёт в свидетели банкира Силаса Торонталя, чтобы доказать невиновность молодого счетовода. Он не сомневался, что в конце концов Саркани будет оправдан, как человек непричастный к этому делу, если полиции вообще удастся состряпать какое-нибудь дело, в чём он далеко не был уверен.

Австрийское правительство не могло знать, что заговор раскинул сети за пределами Триеста. Имена других заговорщиков в Венгрии и Трансильвании были ему неизвестны. Полиция не могла напасть на их след. Матиас Шандор, Ладислав Затмар и Иштван Батори были совершенно спокойны на этот счёт. Поэтому они решили все отрицать, но если им будут предъявлены неопровержимые вещественные доказательства, то они готовы пожертвовать жизнью. Наступит день, когда на смену им явятся новые борцы за независимость. Другие вожди продолжат их дело. А если их признают виновными, они заявят во всеуслышание, на что надеялись и какова была их цель; рано или поздно эта цель будет достигнута. Они даже не станут защищаться и с честью падут за родину.

Граф Шандор и его друзья не ошиблись: полиция почти ничего не знала об этом деле. Она пыталась отыскать нити заговора в Буде, Пеште, Клаузенбурге и других городах, где по сигналу из Триеста должно было начаться восстание, но там ничего не удалось обнаружить. Вот почему правительство окружило такой тайной арест заговорщиков в Триесте. Заключив арестованных в Пизинскую крепость и стараясь, чтобы дело не получило огласки, пока не будут выяснены все обстоятельства, власти надеялись, что тем или иным путём им удастся разыскать автора зашифрованной записки, посланной в столицу Иллирии неизвестно откуда.

Но их надежды не оправдались. Ожидаемый сигнал не был, да и не мог быть подан. Движение замерло, и заговорщики на время притаились. Правительству пришлось ограничиться привлечением к суду только графа Шандора и его сообщников по обвинению в государственной измене.

Однако потребовалось несколько дней для предварительных розысков. Поэтому следствие по делу началось только 20 июня, тогда же состоялся и первый допрос обвиняемых. Им даже не дали очной ставки, и они впервые встретились лишь в зале суда.

По распоряжению правительства триестские заговорщики должны были предстать перед военным трибуналом. Известно, как спешно ведётся следствие по делам, которые рассматриваются на чрезвычайных заседаниях такого суда, как быстро проходят прения и приводится в исполнение приговор.

И на этот раз всё происходило именно так.

Двадцать пятого июня военный трибунал собрался в сводчатом зале Пизинской крепости, и в тот же день обвиняемые предстали перед судом.

Нельзя было ожидать ни долгих и оживлённых прений, ни каких-либо непредвиденных осложнений.

Заседание суда началось в девять часов утра. Граф Шандор, граф Затмар, профессор Батори и Саркани увиделись впервые после ареста на скамье подсудимых. Граф Шандор и его друзья обменялись крепким рукопожатием, как бы скрепляя свой союз. Лёгким кивком Ладислав Затмар и Иштван Батори дали донять графу Шандору, что они предоставляют ему говорить за них перед судом. Ни один не захотел поручать своё дело защитнику. Они одобряли все действия графа Шандора и были уверены, что на суде он сумеет постоять за всех.

Заседание суда проводилось открыто, то есть двери зала заседаний были открыты. Однако в зале почти никого не было, так как дело велось втайне и никто о нём не знал. Собралось не больше двадцати человек из числа служителей тюрьмы.

Прежде всего установили личность обвиняемых. Потом граф Шандор спросил председателя суда, куда их привезли и где происходит суд; однако он не получил ответа на свой вопрос.

Затем была установлена личность Саркани, но и на этот раз он не пытался выгородить себя.

Теперь обвиняемым была предъявлена копия записки, переданная предателями в руки полиции.

Когда их спросили, признают ли они, что получили оригинал этой записки, они ответили, что предоставляют суду доказать своё обвинение.

Тогда им предъявили сетку, найденную при обыске в столе графа Затмара.

Граф Шандор и его друзья не могли отрицать, что эта сетка принадлежит им. Да они и не пытались. В самом деле, что тут можно было сказать, как опровергнуть такую улику? Если эта сетка является ключом к шифрованной записке, значит записка предназначалась именно им.

Тут обвиняемые узнали, каким образом была раскрыта тайна заговора и на чём основывалось обвинение.

Дальше вопросы судьи и ответы обвиняемых были очень лаконичны.

Граф Шандор уже не мог отрицать своей вины. Он говорил не только от своего имени, но и от имени своих друзей. Да, они возглавляли движение, имевшее целью отделить Венгрию от Австрии и восстановить автономное Мадьярское государство. Если б их не арестовали, вскоре вспыхнуло бы восстание и Венгрия вновь обрела бы независимость. Матиас Шандор великодушно взял основную вину на себя и сказал, что он главный вдохновитель заговора, а его друзья играли лишь второстепенную роль. Но они опровергли его слова, заявив, что имеют честь быть его сообщниками и сочтут долгом чести разделить его участь.

Судебное разбирательство длилось недолго. Когда председатель суда стал допрашивать обвиняемых об их связях с другими городами, они наотрез отказались отвечать и не назвали ни одного имени.

— Довольно с вас и наших трёх голов, — сказал просто граф Шандор.

Затем он постарался снять обвинение с Саркани, доказав непричастность к заговору молодого конторщика, работавшего в доме Ладислава Затмара по рекомендации банкира Силаса Торонталя.

Саркани полностью подтвердил показания графа Шандора. Он ни о чём не подозревал и был поражён, услыхав, что мирный дом на улице Акведотто был очагом такого опасного заговора. Если он не протестовал против своего ареста, то лишь потому, что не имел понятия, в чём его обвиняют.

Графу Шандору и Саркани удалось без труда убедить суд в правильности своих показаний, к тому же судьи, по-видимому, имели особое мнение по этому вопросу. Вот почему, по просьбе следователя, обвинение, выдвинутое против Саркани, было почти тотчас же снято.

Около двух часов дня прения по этому делу были закончены, и суд тут же вынес приговор.

Граф Шандор, граф Ладислав Затмар и профессор Иштван Батори были признаны виновными в государственной измене и приговорены к смертной казни.

Осуждённые должны быть расстреляны во дворе крепости.

Казнь будет приведена в исполнение через сорок восемь часов.

С Саркани обвинение было снято, но он должен находиться под стражей и оставаться в крепости до приведения приговора в исполнение.

В этом же приговоре сообщалось и о конфискации имущества осуждённых.

Затем был отдан приказ отвести подсудимых обратно в тюрьму.

Саркани поместили в прежней камере, на втором этаже крепостной башни. Эта камера выходила в коридор, имевший в плане форму эллипса. Графа Шандора и его друзей перевели в довольно большую камеру, находившуюся на противоположной стороне того же коридора. Последние часы, оставшиеся до казни, осуждённым разрешили провести вместе.

Для них это было утешением, даже радостью; оставшись наконец одни, они дали выход переполнявшим их сердце чувствам. До сих пор перед судьями они сохраняли самообладание, но тут, оставшись с глазу на глаз, крепко обнялись.

— Друзья мои! — воскликнул граф Шандор. — Я один виноват в вашей смерти! Но я не стану просить у вас прощения. Ведь речь шла о независимости Венгрии! Мы боролись за правое дело! Мы выполняли свой долг. И нам выпала великая честь умереть за родину!

— Матиас, — ответил Иштван Батори, — мы глубоко благодарны тебе за то, что ты объединил нас для борьбы за великое дело — дело всей твоей жизни…

— А потом нас объединит смерть! — спокойно добавил граф Затмар.

Наступило молчание, и трое заключённых окинули взглядом тёмную камеру, где им предстояло провести последние часы своей жизни. Узкое окно, пробитое в толстой стене, в четырёх-пяти футах от пола, едва освещало её. В ней было всего три железных койки, несколько стульев, стол и две-три прибитые к стенам полочки с самыми необходимыми предметами.

Ладислав Затмар и Иштван Батори стояли, погруженные в свои думы, а граф Шандор молча шагал взад и вперёд по камере.

Ладислав Затмар был один как перст, у него не было родственников, он никого не оставлял на этом свете. И оплакивать его некому, кроме старого слуги Борика.

Другое дело — Иштван Батори. Его смерть наносила тяжкий удар близким. У него была жена и маленький сын. Этот удар может их убить! А если они выживут, какая ужасная жизнь им предстоит! Какое будущее ожидает эту несчастную женщину без всяких средств, с восьмилетним сыном на руках! Даже если бы у Иштвана и было состояние, им всё равно ничего бы не досталось, ведь суд приговорил его не только к смерти, но и к конфискации имущества!

Перед графом Шандором вставало все его прошлое… Образ молодой жены, всегда живший в его сердце; маленькая дочь, двухлетняя крошка, оставленная на попечение управляющего, которому придётся её воспитывать! Его друзья, которых он увлёк за собой на гибель! Он спрашивал себя, правильно ли поступил, выполнил ли свой долг перед родиной, не может ли упрекнуть себя в том, что погубил ни в чём не повинных людей?

— Нет! Нет! Я только выполнил свой долг! — повторял он. — Родина прежде всего, выше всего!

Около пяти часов в камеру вошёл тюремный сторож; он поставил на стол миски с едой и вышел, не проронив ни слова. Матиасу Шандору хотелось знать, в каком городе они находятся и в какую крепость их заточили. Но судья не счёл нужным отвечать на этот вопрос, и, конечно, сторожу было запрещено разговаривать с заключёнными.

Узники едва притронулись к принесённому обеду. Конец дня они провели в дружеской беседе, выражая горячую надежду, что настанет день, когда движение за независимость Венгрии вновь возродится. Они обсуждали также все подробности своего дела.

— Теперь мы знаем, — сказал граф Затмар, — почему нас арестовали; полиция узнала о заговоре только из записки, которую ей передали…

— Всё это так, Ладислав, — ответил граф Шандор, — но в чьи руки попала записка, — одна из последних полученных нами, — и кто снял с неё копию?

— А когда копия была снята, — добавил Иштван Батори, — как могли расшифровать её без сетки?

— Для этого кто-то должен был выкрасть у нас сетку хотя бы на очень короткое время… — заметил граф Шандор.

— Выкрасть? Но кто же? — спросил граф Затмар. — В день нашего ареста она лежала в ящике стола в моей комнате, где её и захватила полиция!

Это было просто необъяснимо. Можно допустить, что записку нашли под крылом у почтового голубя, что с неё сняли копию, прежде чем отправить по назначению, что удалось обнаружить дом, куда прилетел голубь. Но прочесть зашифрованное письмо без ключа было совершенно невозможно!

— И тем не менее записка была прочитана, — сказал граф Шандор, — это ясно как день, и прочесть её могли только с помощью сетки! Именно эта записка навела полицию на след заговора, и обвинение было построено только на ней!

— В конце концов теперь это не важно! — заметил Иштван Батори.

— Напротив, очень важно! Быть может, нас предали! Если тут замешан предатель… а мы не знаем…

Граф Шандор замолчал. Имя Саркани мелькнуло у него в голове; но он тотчас же отбросил эту мысль и даже не поделился ею со своими друзьями.

Трое узников продолжали обсуждать все необъяснимые обстоятельства своего дела, и беседа их затянулась до глубокой ночи.

Наутро они крепко спали, когда их разбудил сторож. Наступил предпоследний день их жизни. Через двадцать четыре часа должна была совершиться казнь.

Иштван Батори спросил сторожа, разрешат ли ему повидать перед смертью своих близких.

Сторож ответил, что не получил никаких распоряжений на этот счёт. Едва ли можно было ожидать, что правительство окажет заключённым эту последнюю милость, — ведь следствие велось в строжайшей тайне и на суде никто даже не упоминал названия крепости, где находились заключённые.

— Можно ли нам хоть написать письма, и дойдут ли они по назначению? — спросил граф Шандор.

— Я принесу вам бумагу, чернила и перья, — ответил сторож, — и даю вам слово, что передам письма в руки губернатору.

— Мы вам очень благодарны, мой друг, — ответил граф Шандор, — вы делаете для нас всё, что в ваших силах! Как нам отплатить за ваши труды…

— С меня довольно вашей благодарности, господа, — ответил сторож, не скрывая своего волнения.

Этот добрый человек тут же принёс им всё, что нужно для письма. Осуждённые провели часть дня за письмами, выражая в них свою последнюю волю. Граф Шандор, как любящий отец, излил своё сердце, давая советы и высказывая пожелания крошечной дочке, которой суждено было остаться сиротой; Иштван Батори, как любящий муж, выразил всю свою нежность, посылая последнее прости жене и сыну; Ладислав Затмар высказал глубокую привязанность к старому слуге и верному другу.

И хотя заключённые были поглощены своими письмами, весь этот день они прислушивались к каждому звуку. Сколько раз старались они уловить отдалённый шум шагов в коридорах башни! Сколько раз им казалось, что дверь их темницы сейчас откроется и они смогут в последний раз прижать к груди жену, сына, дочь! Это было бы для них утешением. Но, пожалуй, даже лучше, что беспощадный приговор, лишив их последнего свиданья, избавил и от этой душераздирающей сцены.

Дверь так и не отворилась. Наверное, ни госпожа Батори с сыном, ни управляющий Лендек, которому была поручена дочка графа Шандора, даже не знали, куда увезли заключённых после ареста, не знал этого и Борик, по-прежнему сидевший в триестской тюрьме. Наверное, им ещё неизвестно, какой приговор вынесен руководителям заговора. Значит, осуждённые не увидят их перед казнью!

Так шли часы за часами. Порой Матиас Шандор разговаривал со своими друзьями. Порой они надолго замолкали, погружённые в свои мысли. В такие минуты вся жизнь проходила у них перед глазами с необыкновенной силой и яркостью. У них не было чувства, что они уходят в прошлое. Нет, они заново переживали свою жизнь. Быть может, то было предчувствие вечности, на пороге которой они находились, или предвосхищение иного, неведомого и непостижимого бытия?

Но в то время как Иштван Батори и Ладислав Затмар целиком ушли в воспоминания, Матиаса Шандора преследовала всё та же неотвязная мысль. Он был уверен, что в этой таинственной истории замешан доносчик. А для человека его склада умереть, не покарав предателя, кто бы это ни был, даже не узнав его имени, значило дважды умереть. Кто перехватил записку, позволившую полиции раскрыть заговор и арестовать его вдохновителей? Кто нашёл к ней ключ? Кто предал или, может быть, продал их? Граф ломал голову, стараясь ответить на этот неразрешимый вопрос, и его возбуждённый мозг работал с лихорадочным напряжением.

Пока его друзья писали письма или сидели в раздумье, молчаливые и неподвижные, граф Шандор взволнованно шагал из угла в угол, словно запертый в клетку зверь.

Странное, но вполне объяснимое законами акустики явление неожиданно открыло ему тайну, которую он уже не надеялся разгадать.

Шагая по камере, граф Шандор несколько раз останавливался в углу, около двери, выходившей в коридор эллиптической формы, куда вели и двери других камер. Стоя в этом углу, он услышал звуки отдалённых голосов, но слов не мог разобрать. Сперва он не обратил на это внимания; но вдруг расслышал имя — своё собственное имя, — тогда он насторожился.

Здесь, по-видимому, происходило акустическое явление, подобное тем, какие наблюдаются в круглых галереях под куполами или под сводами эллиптической формы. Слова, произнесённые на одной стороне эллипса, как бы пробегают вдоль изогнутой стены и раздаются на противоположной стороне, но их невозможно услышать ни в какой другой точке эллипса. То же явление можно наблюдать в склепах парижского Пантеона, в куполе собора святого Петра в Риме, а также в «Галерее вздохов» собора святого Павла в Лондоне. В таких случаях каждое слово, даже сказанное шёпотом в одном акустическом фокусе, можно расслышать в противоположном фокусе.

Было ясно, что двое или несколько человек разговаривают в коридоре или в камере, расположенной на оси эллипса, проходившей и через дверь камеры Матиаса Шандора.

Граф сделал знак рукой, и друзья подошли к нему. Все трое замерли, напрягая слух.

До них явственно долетали обрывки фраз, но они тотчас прерывались, когда говорившие хоть на шаг удалялись от акустического фокуса.

И друзья расслышали следующие фразы, прерывавшиеся длительными паузами:

— Завтра после казни вы будете на свободе…

— Значит, имущество графа Шандора… разделят на две части…

— Без меня вам не удалось бы расшифровать записку…

— А если бы я не снял её с шеи голубя, она никогда не попала бы в ваши руки…

— Во всяком случае, никто не может заподозрить, что это мы сообщили полиции…

— А если осуждённые что-нибудь и подозревают…

— Ни родные, ни друзья их больше не увидят…

— До завтра, Саркани…

— До завтра, Силас Торонталь…

Тут голоса затихли, и вдали послышался стук запираемой двери.

— Саркани!… Силас Торонталь! — воскликнул граф Шандор. — Так вот это кто!

Побелев, он смотрел в глаза друзьям. Сердце его на мгновение остановилось, словно сжатое спазмой. Яростно сверкавшие глаза с расширенными зрачками, втянутая в плечи шея, напряжённая поза — всё указывало на то, что графа охватил бешеный приступ гнева.

— Так вот это кто! Мерзавцы! Так это они! — повторял он, и из груди его вырвался хриплый звук, похожий на рычание.

Затем он выпрямился, огляделся вокруг и стал взволнованно шагать по камере.

— Надо бежать! Бежать! — восклицал он. — Бежать во что бы то ни стало!

И этот человек, не пожелавший защищать свою жизнь и готовый через несколько часов бесстрашно встретить смерть, был теперь поглощён одной лишь мыслью — жить, жить для того, чтобы покарать двух предателей — Торонталя и Саркани!

— Да! Мы должны отомстить! — воскликнули Иштван Батори и Ладислав Затмар.

— Отомстить? Нет! Свершить правосудие!

Весь характер графа Шандора выразился в этих словах.

Пизинская крепость — одно из самых интересных оборонительных сооружений, воздвигнутых в средние века. У этого феодального замка очень внушительный вид. В его просторных сводчатых залах недостаёт только рыцарей, в его стрельчатых окнах глаз ищет прекрасных дам в длинных расшитых платьях и в остроконечных головных уборах, у бойниц на его зубчатых стенах, у амбразур в его галереях и у решётки подъёмного моста хочется видеть воинов, вооружённых самострелами и арбалетами. Каменное строение нигде не повреждено. Но комендант крепости в австрийской военной форме, солдаты в современных мундирах, сторожа и тюремщики, не сохранившие своей старинной жёлто-красной одежды, вносят фальшивую ноту в этот великолепный памятник минувшей эпохи.

Из крепостной башни этого замка и задумал бежать граф Шандор в последние часы перед казнью. Поистине безумная затея, ведь заключённые не знали даже, что за башня служит им тюрьмой, не имели понятия, по какой местности придётся им пробираться после побега!

Впрочем, их полное неведение, пожалуй, было даже к лучшему. Будь они более осведомлены, они, наверно, остановились бы перед предстоящими им трудностями, вернее перед этой невыполнимой задачей.

Не потому, что местность в Истрийской провинции не благоприятствует побегу, напротив — в каком бы направлении ни двинулись беглецы, они могли бы за несколько часов добраться до морского берега. И не потому, что улицы города Пизино слишком строго охраняются и беглецов могли бы сразу схватить. Но побег из крепости, а тем более из башни, где были заперты заключённые, считался до тех пор совершенно невозможным. Это никому не могло даже прийти в голову!

Вот каково было расположение и внутреннее устройство крепостной башни в Пизино.

Эта башня стоит на возвышенности, на самом краю города. Если облокотиться на перила, которыми обнесена площадка у подножия башни, взору открывается глубокая пропасть, крутые склоны которой густо поросли плющом. На этих склонах нет ни одного выступа. Никаких ступеней, по которым можно было бы спуститься на дно ущелья. Никакой площадки, где можно было бы передохнуть. Ни малейшей точки опоры. Только неглубокие извилистые трещины пересекают поверхность скал, разделяя пласты осыпающихся горных пород. Эта бездна пугает и притягивает, и всё, что падает в неё, исчезает навек.

Над этой пропастью возвышается боковая стена башни, кое-где прорезанная маленькими отверстиями — оконцами камер, расположенных на разных этажах. Если бы узник выглянул в такое оконце, он отшатнулся бы в ужасе или у него закружилась бы голова и он свалился бы вниз! А что стало бы с ним после падения? Он либо разбился бы насмерть об острые утёсы в глубине, либо погиб в бурном потоке на дне пропасти, который унёс бы его тело неизвестно куда.

Это ущелье местные жители называют Буко. Оно служит руслом реки Фойбы. Река эта во время половодья с силой низвергается в громадную пещеру, прорытую ею в скалах, на которых раскинулся город. Куда она несётся дальше? Никто не знает. Где она появляется вновь? Никому не известно. Невозможно определить ни длину, ни высоту, ни направление этой пещеры, или, вернее, туннеля, прорытого рекой в глине и сланцах. Кто знает, не разбиваются ли её воды о сотни каменных устоев, о целый лес опор, на которых покоится громадный фундамент крепости и даже весь город? Когда уровень воды в реке спадал, находились смельчаки, спускавшиеся в лёгком челноке по течению Фойбы и проникавшие в этот тёмный туннель; но своды пещеры нависали так низко, что им приходилось вскоре поворачивать назад. В конце концов об этой подводной реке так ничего и не узнали. Быть может, она исчезала в какой-нибудь подземной трещине или вливалась в Адриатическое море!

Вот каково было ущелье Буко, о существовании которого граф Шандор даже не подозревал. А так как бежать можно было только через окно камеры, пробитое в стене над самой бездной, то он должен был встретить там такую же верную смерть, как и во дворе крепости в день казни.

Ладислав Затмар и Иштван Батори ждали, когда придёт время действовать, готовые или пожертвовать жизнью и помочь графу Шандору бежать, или последовать за ним, если это не осложнит его задачу.

— Мы убежим все трое, — сказал Матиас Шандор, — а там расстанемся, если будет нужно.

На городской башне пробило восемь. Осуждённым оставалось жить всего двенадцать часов.

Сумерки сгущались, ночь обещала быть очень тёмной. По небу медленно ползли свинцовые тучи. Воздух был тяжёлый, влажный; дышалось с трудом. Надвигалась гроза. Над лежащим в котловине городом скопились густые испарения, и создались благоприятные условия для разряда атмосферного электричества. Молнии ещё не сверкали, но вдалеке, за горными грядами, уже слышались глухие раскаты грома.

Обстоятельства, казалось, благоприятствовали побегу, если бы только под ногами беглецов не зияла бездна, о которой они не подозревали. Тёмная ночь скроет беглецов. Грохот грозы заглушит всякий шум.

Как сразу же заметил граф Шандор, бежать можно было только через окно камеры. Взломать замок или высадить окованную железом дубовую дверь — нечего было и думать! К тому же всё время слышались мерные шаги часового, ходившего взад и вперёд по каменным плитам коридора. Да и выбравшись из камеры, как пробраться по сложному лабиринту переходов крепости? Как выйти за опускавшуюся решётку, как перейти подъёмный мост, — ведь они несомненно строго охраняются сторожевыми постами? А со стороны Буко не было часовых. Зато Буко охраняло эту стену башни лучше всякого отряда караульных!

Итак, граф Шандор занялся осмотром окна, чтобы выяснить, нельзя ли через него ускользнуть.

Окно около трёх с половиной футов в высоту и двух в ширину было пробито в стене толщиной не менее четырёх футов и забрано крепкой решёткой из толстых железных прутьев, вделанных в камень с внутренней стороны стены. Его не закрывал деревянный щит, какие обычно применяют в тюрьмах, чтобы свет проникал в помещение лишь сверху. Да этого и не требовалось, так как узник всё равно не мог видеть пропасть Буко, зиявшую глубоко внизу. Следовательно, если бы удалось выломать или раздвинуть железные перекладины, было бы нетрудно выбраться из окна, напоминавшего амбразуру в крепостной стене.

Но как спуститься вниз по отвесной стене башни? С помощью лестницы? Но откуда её взять или из чего её сделать? Из простынь? Но у пленников были лишь грубые шерстяные одеяла да жёсткие матрасы, лежавшие на железных койках, ножки которых были вделаны в каменный пол. Побег казался невозможным; но вот граф Шандор заметил, что за окном свисает канат, или, вернее, железный прут, который может облегчить им побег.

Прут служил проводником громоотводу, стоявшему на крыше башни, стена которой вздымалась над пропастью Буко.

— Видите этот прут? — спросил своих друзей граф Шандор. — Надо набраться смелости и спуститься по нему вниз.

— Смелости у нас хватит, — ответил Ладислав Затмар, — но хватит ли сил?

— Не всё ли равно? — возразил Иштван Батори. — Если у нас не хватит сил, мы умрём на несколько часов раньше — только и всего!

— Мы не должны умирать, — ответил граф Шандор. — Слушай, что я тебе скажу, Иштван, и вы, Ладислав, слушайте внимательно. Будь у нас верёвка, мы, не долго думая, спустили бы её из окна и соскользнули по ней на землю, правда? А ведь этот железный прут гораздо лучше верёвки, хотя бы потому, что он не гнётся, и спускаться по нему будет гораздо легче. Я не сомневаюсь, что он, как и все проводники громоотводов, прикреплён к стене железными скобами. Эти скобы будут служить нам точками опоры, и мы сможем отдыхать, став на них ногами. Нам нечего бояться, что прут, будет раскачиваться, так как он укреплён. Нам нечего опасаться головокружения, так как на дворе ночь, и мы ничего не увидим внизу. Значит, если мы вылезем в окно, нам надо только побольше выдержки и смелости, — и мы вскоре окажемся на свободе! Быть может, мы рискуем жизнью. Быть может, на спасение у нас только десять шансов из ста — пускай! Ведь когда за нами явится стража, мы потеряем и последний шанс остаться в живых!

— Это верно, — ответил Затмар.

— Но куда спускается этот прут? — спросил Батори.

— Вероятно, в какой-нибудь колодец, — ответил граф Шандор, — но во всяком случае он находится за крепостной стеной, а нам только этого и надо. Я знаю одно: конец этого прута ведёт нас к свободе… быть может!

Граф Шандор не ошибался, предполагая, что проводник громоотвода прикреплён скобами к стене. Это облегчало спуск беглецам, которые могли становиться на них, как на ступеньки, и не слишком быстро скользить вниз. Но они не знали, что ниже подножия башни, стоявшей над пропастью, прут висел свободно, раскачиваясь над бездной, и что его конец погружался в воды Фойбы, вздувшиеся после недавних дождей. Они надеялись стать на твёрдую почву, а между тем в глубине ущелья нёсся бурный поток, стремительно врывавшийся в пещеру Буко.

Ну, а если бы они знали, что их ждёт впереди, разве они отказались бы от своей попытки бежать? Нет!

— Если нам суждено умереть, — сказал бы Матиас Шандор, — то мы умрём лишь после того, как сделаем всё, что в наших силах, чтобы спастись!

Итак, прежде всего следовало сделать проход в окне. Для этого необходимо было выломать железный переплёт. Но можно ли это сделать, не имея ни клещей, ни плоскозубцев, вообще без всякого инструмента? Ведь у пленников не было даже ножа.

— Впереди нас ждут большие трудности, — сказал граф Шандор, — но сейчас мы должны совершить невозможное! Итак, за дело!

С этими словами он бросился к окну, крепко схватил решётку рукой и, сильно тряхнув её, почувствовал, что выломать её будет не так уж трудно.

Действительно, железные перекладины слегка шатались в своих гнёздах, ибо камень у их оснований весь растрескался и был не очень прочен. Весьма вероятно, что проводник громоотвода был некоторое время повреждён и плохо проводил ток. Быть может, электрические искры искали другой путь, попадали в железный переплёт и тем самым повредили камень, ведь известно, что сила тока почти безгранична. Вот почему образовались трещины вокруг гнёзд, в которые были вставлены концы железных прутьев, и даже самый камень стал пористым, как будто его пробили тысячи электрических искр.

Иштван Батори в нескольких словах объяснил это явление, когда в свою очередь осмотрел окно.

Но надо было не объяснять, а приниматься за дело, и как можно скорей. Если бы удалось вырвать из гнёзд крайние перекладины, то переплёт было бы уже не так трудно протолкнуть через окно и сбросить вниз, так как проем окна расширялся к наружной стороне стены. Стук его падения заглушат раскаты грома, который теперь непрерывно гремел в нижних слоях атмосферы.

— Но не можем же мы ломать камень голыми руками! — заметил Ладислав Затмар.

— Нет! — ответил граф Шандор. — Нам нужен какой-нибудь кусок железа, хотя бы гвоздь…

Действительно, это было необходимо. Как ни хрупок был камень вокруг гнёзд, они бы только обломали ногти и раскровянили пальцы, пытаясь его раскрошить.

Граф Шандор огляделся кругом при слабом свете, проникавшем в камеру из плохо освещённого коридора, сквозь дверной глазок. Он обшарил руками стены, надеясь наткнуться на гвоздь, но ничего не нашёл.

Тогда ему пришло в голову выломать ножку у одной из железных коек. Все трое принялись за дело, но вскоре Иштван Батори, прервав работу, тихонько окликнул друзей.

Оказалось, что у его койки выскочил болтик, державший одну из поперечных перекладин, на которые кладут матрас. Теперь, отгибая перекладину вверх и вниз, ему удалось её отломить.

Через минуту граф Шандор уже держал в руках железную полоску длиной в пять дюймов и шириной в дюйм; он обмотал её конец своим галстуком и, подойдя к окну, принялся обламывать края гнёзд, в которых держались железные прутья.

Конечно, он не мог работать беззвучно. Но, к счастью, шум заглушали раскаты грома. Когда гром затихал, граф Шандор останавливался, но тут же снова принимался за работу, которая быстро подвигалась вперёд.

Батори и Затмар стояли возле двери, прислушиваясь к шагам часового, и останавливали графа, когда тюремщик приближался к камере.

Внезапно Затмар прошептал; «Тшшш…» — и работа сразу прекратилась.

— В чём дело? — спросил Батори.

— Слушайте, — ответил Затмар.

Он оказался в акустическом фокусе, и снова повторилось прежнее явление, открывшее заключённым тайну предательства.

Вот отрывки фраз, которые им удалось расслышать:

— Завтра… будете… свободе…

— Да… выпустят… стража… и…

— …После казни… Затем… вместе с моим товарищем Зироне… ждёт меня в Сицилии…

— Вам не придётся долго сидеть в крепости…

По-видимому, Саркани разговаривал с одним из сторожей. Он назвал имя какого-то Зироне, должно быть, тоже замешанного в этом деле, и Матиас Шандор постарался его запомнить.

На беду, последнее слово, которое узникам было бы так важно узнать, до них не долетело. Конец последней фразы был заглушён могучим ударом грома, и пока электрический ток пробегал по проводнику громоотвода, на железную перекладину в руке графа Шандора падал фонтан светящихся искр. Если б он не обернул конец перекладины шёлковым галстуком, его, наверно, ударило бы током.

Итак, последнее слово — название крепости — потонуло в громовом раскате. Узникам не удалось его расслышать. А между тем, если б они знали, в какую крепость их заключили, через какую страну им придётся бежать, насколько это облегчило бы им побег!

Граф Шандор снова принялся за работу. Камень вокруг трёх гнёзд был уже так раскрошен, что можно было выдернуть перекладины. Теперь он принялся за четвёртое гнездо при свете беспрестанно вспыхивавших молний.

К половине одиннадцатого работа была закончена. Железный переплёт уже не держался в стене, оставалось только пропихнуть его сквозь амбразуру и сбросить вниз, за крепостную стену. Это узники и сделали, как только Затмар услышал, что шаги часового удалились.

Пройдя сквозь амбразуру окна, переплёт рухнул вниз и исчез в темноте.

В эту минуту как раз наступило затишье. Граф Шандор прислушался, думая, что тяжёлая решётка захохочет, упав на землю… Но он ничего не услышал.

— Должно быть, наша башня стоит на высоком утёсе, над долиной, — заметил Батори.

— Не всё ли равно, на какой она высоте! — ответил граф Шандор. — Нет никаких сомнений, что прут громоотвода доходит до земли, иначе он не выполнял бы своего назначения. Значит, и мы благополучно доберёмся до земли!

Граф рассуждал вполне логично, но пришёл к неправильному выводу, ибо конец проводника спускался в воды Фойбы.

Теперь окно было без решётки. Наступило время бежать.

— Друзья мои, — сказал Матиас Шандор, — вот как мы будем действовать. Я самый молодой и, кажется, самый сильный из нас. Поэтому я попробую спуститься первым. Если что-нибудь помешает мне добраться до земли, у меня, может быть, хватит сил вернуться обратно. Через две минуты ты, Иштван, выскользнешь из окна и последуешь за мной. Ещё через две минуты вы, Ладислав, проделаете тот же путь. Когда мы спустимся все трое к подножию башни, — увидим, что нам делать дальше.

— М-ы готовы тебя слушаться, Матиас, — ответил Батори. — Мы будем делать всё, что ты скажешь, и пойдём всюду, куда ты нас поведёшь, но мы не хотим, чтобы ты брал на себя самую опасную задачу.

— Ваша жизнь нужнее нашей? — добавил Затмар.

— Наши жизни равны, когда долг велит нам покарать предателей, — ответил граф Шандор. — И если хоть один из нас останется в живых, он и свершит правосудие. Обнимемся, друзья мои!

Три друга горячо обнялись и, казалось, почерпнули новые силы в этих объятиях.

Затем Ладислав Затмар стал на страже у дверей камеры, а Матиас Шандор пополз в амбразуру окна. Мгновение спустя он уже висел над бездной. Крепко зажав провод коленями, он скользил вниз, перехватывая руками железный прут и время от времени нащупывая ногой скобу, чтобы опереться на неё.

Между тем гроза разразилась с неистовой силой. Дождя не было, но ветер бушевал и ревел. Непрестанно сверкали молнии. Огненные зигзаги скрещивались над башней, притягивавшей молнии благодаря своему высокому местоположению. Острый конец громоотвода блестел беловатым светом, раскачиваясь под ударами налетавшего шквала.

Понятно, какой опасности подвергался человек, висевший на проводнике, по которому то и дело пробегал ток, уходя в воды Фойбы. Когда проводник в полной исправности, человек не так рискует, что его ударит током, ибо металл несравненно лучший проводник, чем человеческое тело. Но когда громоотвод повреждён или образовался разрыв в проводнике, его может убить электрическим током даже без удара молнии[3].

Граф Шандор прекрасно понимал, что ему грозит, но им владело чувство более сильное, чем инстинкт самосохранения, и он пренебрёг опасностью. Медленно, осторожно спускался он по пруту среди ослепительных вспышек молний. Нащупав ногой железную скобу, он становился на неё, чтобы минуту передохнуть. Всякий раз, как молния освещала зиявшую под ним пропасть, он тщетно пытался измерить взглядом её глубину.

Спустившись футов на шестьдесят, Шандор почувствовал под ногами более прочную опору. Узкий карниз шириной всего в несколько дюймов проходил вдоль каменного фундамента. Проводник громоотвода спускался гораздо ниже, но дальше (чего не могли знать беглецы) уже не был прикреплён скобами, а свободно висел над пропастью, раскачиваясь в воздухе; конец его то погружался в реку, то цеплялся за прибрежные камни.

Граф Шандор остановился, чтобы перевести дух. Он прочно стоял обеими ногами на карнизе, держась рукой за прут. Ему было ясно, что он добрался до фундамента. Но он ещё не мог себе представить, на какой высоте стоит башня над долиной.

«Должно быть, очень высоко!» — подумал он.

Большие птицы, ослеплённые яркими молниями, в испуге носились вокруг него, тяжело махая крыльями, но они не улетали кверху, а устремлялись куда-то вниз. Из этого Шандор заключил, что под ним находится глубокое ущелье, быть может, даже пропасть.

В это время он услышал наверху какой-то шум. При новой вспышке молнии Шандор смутно разглядел тёмную фигуру, отделившуюся от стены.

То был Иштван Батори. Он вылез из окна и медленно спускался по железному пруту вслед за графом, который ждал его, стоя на каменном выступе. Здесь Батори должен остановиться, пока его спутник будет спускаться ниже.

Через несколько минут они уже стояли рядом на карнизе.

Когда раскаты грома на минуту утихли, они могли сказать друг другу несколько слов.

— А Ладислав? — спросил Шандор.

— Через минуту он будет здесь.

— Наверху все спокойно?

— Да.

— Хорошо! Я освобожу место для Ладислава, а ты подожди его.

— Так я и сделаю.

В этот миг их ослепила необыкновенно яркая молния. Им казалось, что ток, бегущий по проводнику, пронизывает их насквозь и сейчас испепелит.

— Матиас! Матиас! — вскрикнул Батори вне себя от ужаса.

— Спокойней!… Я спускаюсь!… Следуй за мной, — ответил Шандор.

И он уже схватился за железный прут, собираясь соскользнуть вниз до первой железной скобы, чтобы дожидаться там своего спутника.

Вдруг сверху послышались крики. Казалось, они раздаются из окна камеры. Затем громко прозвучали слова:

— Спасайтесь! Спасайтесь! — То был голос Ладислава Затмара.

В ту же минуту яркая вспышка прорезала мрак и раздался резкий сухой звук. На этот раз то была не изломанная стрела молнии и не удар грома, а выстрел из ружья, — видимо, стреляли наудачу из какой-нибудь амбразуры в стене башни. Был ли то сигнал, данный сторожам, или пуля предназначалась одному из беглецов, — так или иначе, это значило, что побег обнаружен.

Действительно, услышав какой-то шум, часовой позвал стражников, и несколько человек вбежало в камеру. Они тотчас же увидели, что двое заключённых исчезли. Заметив выломанную решётку в окне, они поняли, какой беглецы избрали путь. Вот тут-то Затмар, прежде чем ему успели помешать, высунулся в амбразуру окна и предупредил их об опасности.

— Несчастный! — вскричал Иштван Батори. — Матиас! Неужели мы покинем его!

Тут снова раздался выстрел, и его звук слился с раскатом грома.

— Да хранит его бог! — ответил граф Шандор. — А мы должны бежать… хотя бы для того, чтобы отомстить! Идём, Иштван, идём!

И правда, нельзя было медлить. Окна в нижних этажах башни стали открываться, и засверкали выстрелы. Откуда-то доносились громкие голоса. Быть может, сторожа пробирались по карнизу у подножья башни, чтобы перерезать путь беглецам. Их могли настигнуть и выстрелы из других частей крепости.

— Идём! — воскликнул Шандор в последний раз.

Схватившись за прут, он начал быстро спускаться, и Батори последовал за ним.

Тут только они заметили, что железный прут свободно висит над бездной. Теперь у них не было никаких течек опоры, никаких крюков в стене, где можно была бы остановиться и передохнуть. Беглецы повисли на раскачивающемся пруте, который резал им руки. Они скользили вниз, судорожно сжав колени, не в силах задержаться, а пули свистели вокруг.

С минуту они стремительно спускались вниз и пролетели добрых восемьдесят футов, спрашивая себя, есть ли дно у этой пропасти. Теперь до них доносился гул ревущего внизу потока, и они поняли, что конец прута опускается в воды какой-то бурной реки. Но что делать? Если бы они даже захотели подняться обратно до выступа в стене, у них не хватило бы сил. К тому же в обоих случаях их ждала смерть, так уж лучше умереть в волнах этой стремнины.

В эту минуту раздался страшный удар грома, сопровождаемый ослепительной вспышкой. Хотя молния и не попала прямо в громоотвод на крыше башни, напряжение тока было на этот раз так велико, что прут накалился и обжигал им руки.

Вскрикнув от боли, Иштван Батори разжал пальцы.

Матиас Шандор увидел, как товарищ пролетел мимо него, раскинув руки, и чуть-чуть его не задел.

Но в следующий миг и граф невольно выпустил обжигавший ему руки железный прут и, сорвавшись с высоты сорока футов, полетел в волны Фойбы, бежавшей по дну неведомого ущелья Буко.

Было около одиннадцати часов вечера. Грозовые тучи разразились бешеным ливнем. К дождю примешивался крупный град, хлеставший по водам Фойбы и по окружающим её скалам. Выстрелы из бойниц крепости прекратились. Зачем теперь тратить пули на беглецов! Фойба быстро расправится с ними и даже вряд ли вернёт мёртвые тела!

Как только граф Шандор погрузился в поток, его подхватило стремительное течение, увлекая в пещеру Буко. Через несколько мгновений из освещённого молниями ущелья он попал в непроглядную тьму. Рёв воды сменил раскаты грома. В подземную пещеру не проникало снаружи ни луча света, ни единого звука.

— Помогите! — раздалось во мраке.

Это крикнул Иштван Батори. Холодная вода привела его в сознание, но он не мог удержаться на поверхности реки и сразу утонул бы, если б сильная рука не подхватила его в тот самый миг, когда он уже погружался в глубину.

— Я здесь, Иштван!… Не бойся!

Граф Шандор плыл, поддерживая одной рукой своего товарища.

Положение было чрезвычайно опасное. Батори, наполовину парализованный током, еле шевелил руками. Хотя боль от ожогов значительно смягчилась в холодной воде, он не мог плыть из-за охватившей его слабости. Шандор не отпускал его ни на минуту, боясь, что Батори тут же пойдёт ко дну, и графу приходилось бороться за двоих.

Вдобавок Шандора мучила неизвестность: в каком направлении несётся этот поток, по какой местности протекает, впадает ли в реку или в море? Впрочем, если бы Шандор и знал, что попал в Фойбу, от этого положение его не изменилось бы, ведь никто не ведал, куда она несёт свои бурные воды. В реку у входа в пещеру не раз бросали закупоренные бутылки, но их никогда не находили ни в одной реке на Истрийском полуострове. То ли они разбивались о подводные скалы в тёмной пещере, то ли поток уносил их в какую-нибудь подземную пропасть…

Между тем течение несло беглецов с головокружительной скоростью, что помогало им держаться на поверхности воды. Иштван Батори лежал почти без чувств на руках Матиаса Шандора, который сознавал, что ему долго не выдержать такого напряжения. К опасности разбиться о подводный камень или о скалистые берега пещеры прибавилась ещё худшая опасность: как бы их не втянуло в один из многих водоворотов, образующихся там, где река, налетая на скалы, делала крутой поворот, изменяя направление течения. Сколько раз Шандор чувствовал, как их с непреодолимой силой всасывает в воронку! Их крутило в воде вместе с потоком, пока не выбрасывало течением из этой вертящейся ловушки, как камень из пращи.

Так прошло полчаса, и каждую минуту, каждую секунду им грозила гибель. Матиас Шандор, человек несокрушимой силы воли, продолжал бороться. В сущности даже лучше, что его товарищ был почти без чувств. Если бы Батори, повинуясь инстинкту самосохранения, стал отбиваться, Шандору было бы гораздо труднее справиться с ним. Тогда ему пришлось бы либо его бросить, либо погибнуть вместе с другом.

Однако так не могло долго продолжаться. Шандор уже выбивался из сил. Когда он поддерживал голову Иштвану, его собственная голова порой уходила под воду. Ему становилось всё труднее дышать. Он тяжело переводил дух и по временам начинал задыхаться. Несколько раз он даже выпускал своего товарища, но голова Иштвана тотчас же погружалась в воду, и графу, к счастью, удавалось снова его схватить. И все это посреди стремительно несущегося потока, воды которого, сдавленные тесными берегами, разбивались о скалы с оглушительным грохотом.

Наконец Шандор почувствовал, что погибает. Тело Батори выскользнуло у него из рук. Напрягая последние силы, он попытался его схватить… но не нашёл и сам опустился под воду.

Вдруг Шандор ощутил резкий толчок в плечо. Инстинктивно он вытянул руку и ухватился за какие-то корни, висевшие в воде.

То были корни дерева, плывшего в потоке. Крепко уцепившись за них, Шандор снова вынырнул на поверхность реки. Теперь, держась за корни одной рукой, он начал шарить вокруг другой, отыскивая своего товарища.

Минуту спустя графу удалось схватить Батори за руку; с невероятным трудом втащил он его на ствол дерева и сам вскарабкался за ним. Теперь им пока не угрожала опасность утонуть, но жизнь их зависела от этого обломка, несущегося по воле волн своенравной реки.

От напряжения Шандор на минуту потерял сознание. Придя в себя, он прежде всего позаботился, чтобы Батори не мог соскользнуть со ствола. Из предосторожности он сел позади него, поддерживая его голову. Затем стал вглядываться в темноту. Если бы в пещеру проник хоть луч света, он попытался бы разглядеть, куда течёт река. Но казалось, этому туннелю не будет конца.

Однако положение беглецов всё же немного улучшилось. Дерево было не менее десяти футов длиной, и погруженные в воду корни не давали ему перевернуться. Несмотря на бурное течение, оно устойчиво держалось на поверхности и, казалось, не опрокинется, если избежит слишком сильных толчков. Оно плыло со скоростью не менее трёх лье в час, такова же была и скорость потока.

Теперь к Шандору вернулось самообладание. Он постарался привести в чувство товарища, голова которого покоилась у него на коленях. Он убедился, что сердце Иштвана бьётся равномерно, но дыхание очень слабо. Наклонившись над ним, он попытался вдохнуть воздух в его лёгкие. Если Иштван не успел захлебнуться, быть может теперь он придёт в себя!

И правда, вскоре Батори шевельнулся. Дыхание его стало глубже, и он приоткрыл рот. Наконец он пробормотал:

— Жена!… Сын!… Матиас!…

Вся его жизнь заключалась в этих словах.

— Иштван, ты слышишь? Ты слышишь меня? — воскликнул Шандор, которому приходилось кричать, чтобы слова его можно было расслышать в грохоте воды, гулко отдававшемся под сводами Буко.

— Да… да… Я слышу! Говори… говори! Я чувствую твою руку в своей!

— Иштван, сейчас нам уже не грозит страшная опасность. Мы плывём на обломке дерева… Куда — я не знаю, но во всяком случае у нас есть какая-то опора!

— Матиас, а где крепость?

— Мы от неё очень далеко! Там, наверно, думают, что мы погибли в пропасти, и уж теперь не станут нас преследовать. Куда бы ни впадал этот поток, в реку или в море, мы туда приплывём, и приплывём живыми! Не падай духом, Иштван! Я с тобой. А ты отдохни и наберись сил, они тебе скоро понадобятся! Через несколько часов мы будем спасены! Мы будем свободны!

— А Ладислав? — пробормотал Батори.

Матиас Шандор промолчал. Что он мог ответить? После того как Ладислав Затмар крикнул в окно о грозившей им опасности, он, очевидно, был схвачен. Теперь товарищи ничем не могли ему помочь!

Батори вновь опустил голову. Он всё ещё не мог стряхнуть овладевшее им оцепенение. Но Шандор был готов встретить любую опасность и даже покинуть дерево, если оно разобьётся о какую-нибудь преграду, которой невозможно избежать в окружающем их мраке.

Было, наверно, около двух часов ночи, когда скорость течения, а следовательно, и дерева стала заметно уменьшаться. По-видимому, проход начал расширяться, берега его расступились, и разлившаяся вода замедлила свой бег. Быть может, это означало, что выход из подземного туннеля уже недалеко?

Однако, в то время как берега расширялись, своды пещеры становились все ниже. Подняв руку, Шандор коснулся неровной поверхности свода, нависшего у него над головой. Иногда он слышал какой-то шорох: это торчащие кверху корни дерева цеплялись за камни свода. Вот почему по временам ствол сильно встряхивало, и он поворачивался, меняя направление. Иногда, зацепившись за свод, он начинал вращаться на месте или сильно раскачиваться, и беглецы боялись сорваться в воду.

Но вдобавок им угрожала ещё одна опасность, и Шандор пытался хладнокровно обдумать создавшееся положение. Дело в том, что своды пещеры все понижались. Несколько раз графу пришлось резко откинуться назад, чтобы не разбить голову о каменный выступ, который нащупывала его рука. Не придётся ли ему вскоре спрыгнуть с дерева в воду? Сам он ещё, пожалуй, сможет плыть, но как спасти товарища? А если своды подземного туннеля будут и дальше понижаться, можно ли выбраться из него живым? Нет! Сколько раз им удавалось избегнуть смерти, но теперь им грозит неминуемая гибель!

Несмотря на всё своё мужество, Матиас Шандор почувствовал, что у него сжалось сердце. Он понимал, что приближается роковая минута. Корни дерева всё сильнее тёрлись о каменные своды, и порой ствол совсем погружался в воду.

— Надо надеяться, — говорил себе Шандор, — что конец пещеры теперь недалеко!

И он напряжённо всматривался в темноту: не покажется ли впереди свет. Быть может, ночь уже на исходе и снаружи не так темно, как в пещере? Быть может, молнии ещё освещают тёмный небосвод над скалами? Тогда слабый отблеск проник бы и в туннель, который, казалось, уже не мог вместить вздувшиеся воды Фойбы.

Нет, ничего не видно! Всё та же беспросветная тьма и рёв потока; даже пена его кажется чёрной!

Внезапно графа очень сильно встряхнуло. Дерево наскочило на громадный каменный выступ, спускавшийся со свода до самой воды. От этого толчка ствол перевернулся. Но Шандор не отпустил его. Одной рукой он судорожно вцепился в корни, а другой — подхватил своего спутника в тот миг, когда течение уже уносило его. После этого он отдался на волю потока, волны которого бились о своды пещеры.

Так продолжалось около минуты. Шандор чувствовал, что наступает конец. Инстинктивно он удерживал дыхание, чтобы сохранить ту каплю воздуха, которая ещё оставалась у него в лёгких.

Вдруг сквозь толщу воды в его закрытые глаза ударил довольно сильный свет. Это была вспышка молнии, вслед за которой послышался раскат грома.

Наконец-то он увидел свет!

Действительно, вырвавшись из подземного туннеля, Фойба снова текла под открытым небом. Но куда? В какую реку впадала? Или она вливалась в море? Всё тот же неразрешимый вопрос, а между тем это был вопрос жизни или смерти.

Дерево снова всплыло на поверхность. Шандор, по-прежнему поддерживавший Батори, с огромным трудом вновь втащил его на ствол и, вскарабкавшись сам, уселся позади него.

Затем он начал осматриваться по сторонам…

Позади виднелась тёмная громада, постепенно расплывавшаяся во мгле. То была гигантская скала Буко, в которой воды Фойбы пробили себе выход. Приближался рассвет, и на небо ложились лёгкие блики, словно прозрачная дымка, еле заметная в ясные зимние ночи. Время от времени беловатые молнии освещали далёкий горизонт, и слышались долгие, но Глухие раскаты грома. Гроза удалялась или постепенно затихала, исчерпав всю свою энергию в молниях.

Шандор озирался вокруг в сильной тревоге. Он увидел, что река несётся все с той же быстротой в глубоком скалистом ущелье.

Беглецов по-прежнему мчал стремительный поток среди порогов и водоворотов. Но над их головами, наконец, простиралось бездонное небо вместо низких скалистых сводов, где каждый нависший камень грозил размозжить им голову. Однако тут не было отлогих берегов, на которые можно было бы выйти, ни одного мыса, куда можно было бы пристать. Река текла между двумя отвесными стенами. Словом, это был всё тот же узкий проход среди отшлифованных волнами скал, только без каменного потолка.

Падение в воду привело в чувство Иштвана Батори. Он нащупал руку Матиаса Шандора, а тот наклонился над ним и воскликнул:

— Мы спасены!

Однако имел ли он право это говорить? Он сказал «спасены», не зная, куда впадает эта река, ни по какой местности она течёт, ни когда им удастся покинуть обломок дерева! Но он был по-прежнему готов бороться и, выпрямившись, три раза повторил звонким голосом:

— Спасены! Спасены! Спасены!

Впрочем, кто мог его услыхать? Никто. Скалистые берега, состоящие из бесплодных каменистых пород и сланцев, не покрытых даже тонким слоем почвы, где мог бы вырасти кустарник, были совсем пустынны. Окрестности реки не могли привлечь ни одного человеческого существа. Здесь Фойба протекала по необитаемым местам, сдавленная крутыми берегами, словно канал, скованный гранитными стенами. В неё не впадал ни один ручеёк. Ни одна птица не летала над рекой, даже рыба не водилась в её стремительных водах. Кое-где из реки торчали высокие утёсы, сухие вершины которых говорили о том, что этот бурный поток вызван недавно прошедшими дождями. В обычное время по ложу Фойбы, вероятно, струился лишь небольшой ручеёк.

Однако беглецам нечего было бояться, что дерево наскочит на один из этих утёсов. Оно само обходило их и проносилось мимо, оставаясь в быстрине потока. Но в то же время они не могли бы и вырваться из этого течения или замедлить скорость плывущего дерева, если бы захотели пристать к берегу, увидав подходящее место.

Андреа Феррато был корсиканец, уроженец маленького портового городка Санта-Манца в округе Сартен, на восточном побережье острова, недалеко от его южного мыса. Кроме Санта-Манца, Бастии и Порто-Веккьо, на этом берегу Корсики нет других портов. Это побережье, некогда причудливо изрезанное, теперь имеет однообразные очертания, — в течение тысячелетий море постепенно размыло его мысы, заполнило наносами заливы, сгладило выступы, уничтожило бухты.

Здесь, в узком проливе между Корсикой и Италией, а иногда среди скал пролива Бонифачо и у берегов Сардинии, рыбачил Андреа Феррато.

Лет двадцать тому назад он женился на молодой девушке из тех же мест. Спустя два года у них родилась дочь, которую назвали Марией. Ремесло рыбака не из лёгких, особенно когда приходится заниматься ещё и ловлей кораллов, которые образуют подводные рифы в самых опасных местах пролива. Но Андреа Феррато был человек смелый, сильный, не знающий усталости, он так же ловко управлялся с сетями, как и с драгой. Дела его шли неплохо. Жена Феррато, деятельная и толковая женщина, очень умело вела хозяйство в их маленьком домике в Санта-Манца. И муж и жена умели читать, писать и считать, — словом, были людьми сравнительно образованными, особенно если вспомнить, что, по данным статистики, из 260 тысяч человек, населяющих Корсику, 150 тысяч и по сей день неграмотны.

Может быть, именно благодаря своей образованности Андреа Феррато — итальянец по происхождению, как и большинство корсиканцев, — скорее походил на француза и образом мыслей, и чувствами, и симпатиями. А в те времена этого было достаточно, чтобы в округе к нему относились с неприязнью.

Население этого глухого южного района, удалённого от крупных городов Бастии и Аяччо и от административных центров острова, в глубине души оставалось враждебным ко всему не итальянскому. Такой положение вещей достойно сожаления, однако можно надеяться, что с распространением просвещения оно постепенно изменится.

Как уже было сказано, семья Феррато вызывала к себе глухую неприязнь окружающих. Но на Корсике от недружелюбия до ненависти один шаг, а от ненависти до насилия и того меньше. Вскоре эти отношения обострились до крайности. Однажды Андреа, выведенный из себя угрозами грубого соседа, к слову сказать, изрядного негодяя, в порыве гнева совершил убийство и должен был бежать.

Андреа Феррато был не таким человеком, чтобы скрываться в маки и вести непрерывную войну как с полицией, так и с родными и друзьями убитого, войну, где одно убийство влечёт за собой другое, — ведь в конце концов месть неминуемо настигла бы и членов его семьи. Он решил покинуть Корсику. Ему удалось незаметно бежать из посёлка и перебраться на побережье Сардинии. Жена его продала их маленький участок, уступила за небольшие деньги домик в Санта-Манца, распродала все имущество, лодку, рыболовные снасти и вместе с дочкой отправилась к мужу. Феррато навсегда отказался от мысли вернуться на родину.

К тому же это убийство, хотя и совершенное для самозащиты, лежало тяжким бременем на его совести. Немного суеверный, как и все его соотечественники, рыбак горячо хотел искупить свой грех. Он говорил себе, что эта смерть простится ему, если он, рискуя собственной жизнью, спасёт другого человека. И он твёрдо решил поступить так при первой возможности.

Покинув Корсику, Феррато недолго оставался в Сардинии, где его легко могли обнаружить. Человек энергичный и смелый, он боялся не за себя, а за свою семью, которая могла стать жертвой кровной мести. Поэтому, как только ему представился случай уехать, не вызывая подозрений, он отправился в Италию. Некоторое время он жил в Анконе, а потом перебрался на противоположный берег Адриатического моря, в Истрию. Там он и поселился.

Вот почему корсиканец Андреа Феррато оказался в маленьком порту Ровинь. Он жил там уже семнадцать лет, занимаясь, как и на Корсике, ловлей рыбы, и вернул семье прежний достаток. Спустя девять лет после приезда в Ровинь у него родился сын, Луиджи. Рождение этого мальчика стоило жизни его матери.

Овдовев, Феррато жил исключительно для своих детей. Мария, — ей к этому времени исполнилось восемнадцать лет, — заменяла мать брату, которому шёл восьмой год. И если бы не тоска по верной подруге жизни, Андреа был бы вполне счастлив тем счастьем, которое даёт труд и сознание исполненного долга. В округе все любили его, ибо он каждому готов был помочь и дать добрый совет. Он заслуженно пользовался славой хорошего рыбака, искусного в своём ремесле.

Здесь среди скал у берегов Истрии ему не приходилось жалеть об уловах в заливе Санта-Манца или в проливе Бонифачо. К тому же, прекрасно изучив море у этих берегов, где говорили на том же языке, что и на Корсике, он нередко в качестве лоцмана водил суда вдоль побережья от Полы до Триеста. Это давало ему дополнительный заработок, помимо того, что он выручал от уловов в здешних богатых рыбой местах. Словом, жилось ему неплохо; не забывал он и о бедняках. Они знали, что в его доме им никогда не откажут в куске хлеба, и Мария вместе с отцом всегда старалась каждому помочь.

Но рыбак из Санта-Манца помнил клятву, которую он себе дал — жизнь за жизнь! Он убил человека и должен спасти человека.

Вот почему, когда два беглеца подошли к двери его дома, он, угадав, кто они, и зная, что ему грозит, без всякого колебания сказал им: «Войдите!» — а про себя добавил: «И да хранит господь всех нас!»

В эту минуту полицейский отряд проскакал мимо дома Феррато. Теперь граф Шандор и Иштван Батори, укрывшись в доме корсиканского рыбака, могли считать себя в относительной безопасности хотя бы на эту ночь.

Дом Андреа Феррато стоял не в самом городе, а шагах в пятистах от его стен, ближе к гавани, на скалистом массиве над отмелью. Перед ним, менее чем в кабельтове, море, пенясь, разбивалось о береговые рифы, сливаясь вдали с линией горизонта. На юго-западе выступал, закругляясь, высокий мыс, защищавший маленькую Ровиньскую бухту.

Небольшой одноэтажный домик Андреа Феррато состоял из четырёх комнат; две выходили окнами на улицу, две другие — на противоположную сторону. К дому примыкала дощатая пристройка, куда складывали рыболовные снасти. Андреа рыбачил на парусной лодке «баланселе» длиной в тридцать футов, с квадратной кормой и оснащённой длинной реей с треугольным парусом; такое судно очень удобно для ловли рыбы тралом. Когда рыбак не был в море, лодка стояла на якоре, под защитой скал, а маленький ялик, в котором Феррато добирался до неё, лежал на песчаной отмели. Позади дома был небольшой участок, обнесённый оградой, где среди шелковиц, оливковых деревьев и виноградных лоз росли на грядках овощи. По другую сторону ограды протекал ручей шириной в пять-шесть футов, отделявший участок рыбака от невозделанной земли.

Таков был скромный, но гостеприимный дом, куда провидение привело беглецов, таков был его хозяин, рисковавший жизнью, чтобы их спасти.

Как только рыбак затворил дверь, граф Шандор и Иштван Батори внимательно оглядели помещение, в котором очутились. Это была самая большая комната в доме, очень опрятная и даже убранная со вкусом — всюду видна была рука заботливой хозяйки.

— Прежде всего вам надо перекусить, — сказал Феррато.

— Да, мы ничего не ели со вчерашнего дня и умираем с голода!

— Слышишь, Мария? — сказал рыбак.

В одно мгновение на столе появились небольшой кусок свинины, рыба, хлеб, фляга с местным вином, изюм, два стакана, две тарелки и чистая салфетка. Комната освещалась трехфитильной лампой, горевшей на масле, по-здешнему — «вельоне». Граф Шандор и Иштван Батори сели за стол, они падали с ног от голода.

— А что же вы сами? — спросил граф.

— Мы уже отужинали, — ответил Феррато.

Изголодавшиеся беглецы с жадностью набросились на еду, предложенную им так просто и с таким радушием. Но в то же время они внимательно разглядывали рыбака, его сына и дочь, которые уселись в углу и молча смотрели на них.

Андреа Феррато исполнилось в то время сорок два года. Его загорелое лицо, с выразительными чертами и живыми чёрными глазами, казалось строгим и немного печальным. Одет он был как все рыбаки Адриатического побережья, а под платьем его угадывалось сильное мускулистое тело.

Мария, фигурой и лицом напоминавшая покойную мать, была высокая, стройная девушка, скорее красивая, чем хорошенькая. Жгучие чёрные глаза, тёмные волосы, смуглый румянец — всё говорило, что в её жилах течёт горячая корсиканская кровь. Многочисленные обязанности и заботы, с детства лежавшие на ней, сделали её серьёзной не по летам. Движения её были спокойны и неторопливы, но в этой тихой и сдержанной девушке чувствовалась скрытая энергия, которая всегда приходила ей на помощь в трудные минуты жизни и могла поддержать её в любых испытаниях. К ней уже сватался не один молодой рыбак с побережья, но она и слышать не хотела о замужестве. Разве её жизнь не принадлежала целиком отцу и младшему братишке, которого она нежно любила, — ведь она заменяла ему мать!

Луиджи был мальчик смелый, решительный и трудолюбивый, он уже успел привыкнуть к суровой жизни рыбака: отец брал его с собой в море в дождь, в ветер и непогоду, и мальчик держался молодцом. Он обещал со временем стать крепким, статным парнем, отважным моряком, настоящим морским волком, которому нипочём любая опасность. Отца ей любил, в сестре же души не чаял.

Граф Шандор внимательно изучал лицо рыбака и его детей, которых связывала такая трогательная любовь. Хорошие, простые люди, на них вполне можно положиться, в этом граф не сомневался.

Когда всё было съедено, Андреа Феррато встал и подошёл к графу Шандору.

— А теперь вам надо выспаться, господа, — просто сказал он. — Никто не знает, что вы здесь. Завтра мы решим, что делать дальше.

— Нет, Феррато! — возразил граф. — Мы подкрепились и восстановили силы. Мы должны сейчас же уйти. Наше присутствие слишком опасно для вас и вашей семьи.

— Да, надо уходить, — сказал Иштван Батори. — Господь наградит вас за всё, что вы сделали для нас.

— Ложитесь спать, — повторил рыбак, — это самое разумное, что вы можете сделать. Нынешней ночью берег будут строго охранять. На всём побережье судам запрещено выходить из портов, — сегодня предпринять ничего нельзя. Оставайтесь у меня.

— Хорошо, если вы так хотите, — проговорил граф.

— Да, я так хочу.

— Ещё один вопрос — когда здесь узнали о нашем побеге?

— Сегодня утром. Рассказывают, что в башне Пизино вас было четверо. Вы двое бежали. Третьего, говорят, скоро выпустят…

— Это Саркани! — вырвалось у Матиаса Шандора, но он тотчас же подавил вспышку гнева, вызванную ненавистным именем.

— Ну, а четвёртый? — спросил Иштван Батори, боясь услышать ответ.

— Четвёртый ещё жив, — ответил рыбак. — Казнь отложили.

— Он жив! — воскликнул Батори.

— Не иначе, как нам хотят доставить удовольствие умереть всем вместе и ждут, пока нас поймают, — иронически заметил граф.

— Проводи гостей в заднюю комнату, Мария, — сказал Феррато. — Да смотри, не зажигай огня. Не надо, чтобы в окне видели свет сегодня вечером. Потом можешь лечь. Мы с Луиджи будем сторожить.

— Хорошо, отец, — откликнулся мальчик.

— Пожалуйте сюда, господа, — сказала Мария.

Крепко пожав руку рыбаку, граф Шандор и его товарищ прошли в заднюю комнату, где для них уже были приготовлены два толстых тюфяка, набитых маисовой соломой. Наконец-то они могли хоть немного отдохнуть после всего, что им пришлось пережить.

Тем временем Андреа Феррато и Луиджи вышли из дома посмотреть, не бродит ли кто-нибудь поблизости на отмели или за ручьём. Никого. Беглецы могли спокойно спать до восхода солнца.

Ночь прошла без всяких происшествий. Рыбак несколько раз выходил из дома, но не заметил ничего подозрительного.

Рано утром, 18 июня, когда его гости ещё спали, Андреа Феррато отправился на разведку. Он дошёл до центра города, обойдя все причалы. Там и тут стояли небольшие группы людей, оживлённо обсуждая последние новости. Накануне по городу были расклеены объявления, извещавшие о побеге заключённых, о вознаграждении, обещанном за их поимку, и о наказании, ожидавшем того, кто поможет им скрыться. Все говорили только об этом. Рассказывали всевозможные новости, передавали довольно туманные слухи. Однако было ясно, что графа Шандора и Батори не видели в окрестностях города, и «никто не подозревает, что они находятся в этой провинции. Но к десяти часам утра, когда отряд жандармов с бригадиром во главе вернулся в Ровинь после ночного дозора, распространился слух, что сутки назад на берегу канала Лема видели каких-то двух неизвестных. Жандармы обшарили всю местность до самого моря, но безрезультатно. Беглецы бесследно исчезли. Неужели им удалось добраться до побережья, достать лодку и бежать в другую часть Истрии или даже перейти австрийскую границу? Многие считали, что это возможно.

— Ну и слава богу! — раздавалось в толпе. — Пусть лучше пять тысяч флоринов останутся в казне.

— И пусть они пойдут на что-нибудь другое, только не на плату за подлый донос!

— Хоть бы им удалось спастись!

— Не сомневайтесь, дело сделано! Они уже в безопасности, на итальянском берегу!

Все эти разговоры крестьян, рабочих и буржуа, толпившихся перед объявлениями, показывали, что симпатии населения, которое в этой части Истрии состоит из итальянцев и славян, на стороне осуждённых. Австрийские власти понимали, что среди этих людей вряд ли найдётся доносчик, поэтому сами принимали все меры, чтобы разыскать беглецов. Со вчерашнего утра вся полиция, все отряды жандармов были подняты на ноги; депеши так и летали взад и вперёд между Ровинем, Пизино и Триестом.

Около одиннадцати часов утра Андреа Феррато вернулся домой; он принёс неплохие известия. Граф Шандор и Батори в той же комнате, где они провели ночь, заканчивали завтрак, поданный им Марией. Несколько часов сна, сытная еда и заботливый уход совершенно восстановили их силы.

— Какие новости, мой друг? — спросил граф Шандор рыбака, как только тот вошёл в комнату.

— Думаю, что пока вам нечего опасаться.

— Что говорят в городе? — спросил Батори.

— Рассказывают, что вчера утром видели, как двое неизвестных высадились на берегу канала Лема… Если речь идёт о вас…

— Да, это были мы. Какой-то человек, солевар, живущий по соседству, видел нас и донёс жандармам.

И они рассказали рыбаку о том, что произошло возле заброшенной фермы, когда они сидели, притаившись в чулане.

— Каков из себя этот человек? Тот, который донёс? Вы его видели? — допытывался Феррато.

— Нет, мы только слышали его голос.

— Вот это досадно! Ну, ничего. Самое главное — они потеряли ваш след. Но, впрочем, если даже кто-нибудь и заподозрит, что вы скрываетесь у меня в доме, никто из здешних жителей не донесёт на вас. В Ровине все хотят, чтобы вы спаслись.

— Это меня не удивляет, — ответил граф. — Здесь у вас хороший, честный народ. Зато австрийские власти сделают все, чтобы вновь схватить нас.

— Вас должно успокоить одно — почти все считают, что вы уже успели перебраться на другой берег моря, в Италию.

— Господи, сделай, чтобы так и было! — прошептала Мария, сложив ладони как для молитвы.

— Так и будет, моё дорогое дитя, — проговорил граф, и в его голосе звучала глубокая вера. — Так и будет, с божьей помощью!

— И с моей тоже, господин граф, — сказал Феррато. — А пока я пойду и займусь своими обычными делами. Нас с Луиджи привыкли видеть на берегу за починкой сетей или за уборкой судна, и сегодня всё должно идти, как всегда. К тому же надо взглянуть на небо, — очень многое зависит от погоды. Вы же ни в коем случае не выходите из этой комнаты. Пожалуй, чтобы не вызывать подозрений, можно открыть окно, — вот это, оно выходит на огород. Но сами вы не показывайтесь и держитесь в глубине комнаты. Я вернусь часа через два.

И Андреа с Луиджи ушли на берег, а Мария принялась хозяйничать около дома, стараясь не отходить далеко от двери.

На отмели было несколько рыбаков. Андреа решил перекинуться с ними двумя-тремя словами, прежде чем начать расстилать на песке свои сети.

— Восточный ветер крепчает… — заметил один из рыбаков.

— Да, он здорово очистил небо после вчерашней грозы, — сказал Андреа.

— Но к вечеру бриз, глядишь, посвежеет, а если ещё поднимется бора, — жди шторма, — заметил другой рыбак.

— Ничего! Ветер дует с суши, а среди скал море не бывает сердитым.

— Посмотрим ещё, что будет к вечеру.

— Ты нынче выйдешь в море на ночь, Андреа?

— Да, если только погода не подведёт.

— А как же запрещение?

— Запрещение относится только к большим судам, а не к рыбачьим лодкам, мы ведь не уходим далеко от побережья.

— Вот и хорошо! С юга идут стаи тунца, надо бы поскорей расставить сети.

— Это ещё успеется.

— Как сказать!

— Говорю тебе, время ещё терпит. Если я выйду в ночь, то отправлюсь за бонитами в сторону Орсера или Паренцо.

— Ну, как знаешь. Мы все будем ставить сети у подножья скал.

— Дело ваше.

Андреа и Луиджи притащили из пристройки сети и расстелили их на берегу, чтобы просушить на солнце. Часа через два рыбак ушёл с отмели, велев сыну приготовить багры, которыми оглушают бониты — рыбу с мясом тёмно-красного цвета, из породы тунцов.

Вернувшись домой, Андреа постоял некоторое время на пороге и, выкурив трубку, прошёл в комнату, где находились граф Шандор и Батори.

Мария по-прежнему возилась перед домом.

— Господин граф, — сказал рыбак, — ветер дует с суши, и я не думаю, что ночью разыграется буря. Вам лучше всего будет отправиться со мной на моей лодке, тогда никто не узнает о вашем бегстве. Если вы согласны, мы отправимся сегодня около десяти вечера. К этому времени вы проберётесь на отмель, по тропинке между скалами, и вас никто не увидит. На моём ялике вы подъедете к «баланселе», и мы тотчас же выйдем в море. Это не вызовет подозрений, потому что все знают, что нынче в ночь я собирался выйти на лов. Если ветер усилится, мы пойдём вдоль берега, и я высажу вас за бухтой Катаро, по ту сторону границы.

— А если не будет сильного ветра? — спросил граф. — Что вы думаете делать?

— Тогда мы выйдем в открытое море, пересечём его, и я высажу вас около Римини или в устье По.

— И ваша лодка выдержит такое путешествие? — спросил Батори.

— Судно у меня хорошее, полупалубное. Оно не подведёт. Нам с Луиджи случалось выходить на нём во всякую погоду. Да и дело такое, что без риска нельзя…

— Мы-то готовы на всё. Ведь от этого зависит наша жизнь. Но вы, мой друг, не должны рисковать ради нас.

— Это уж моё дело, господин граф, к тому же я только исполняю свой долг.

— Ваш долг?

— Да!

И рыбак рассказал им, как из-за несчастного случая он вынужден был покинуть Санта-Манца и Корсику. Теперь же ему представилась возможность искупить добрым делом причинённое им зло.

— Вы честный и мужественный человек! — воскликнул граф, взволнованный его рассказом. — Но пойдём ли мы к бухте Катаро или к итальянскому берегу, в любом случае вам придётся надолго уехать из дома, и это может вызвать подозрения здесь, в Ровине. Нас-то вы доставите в безопасное место, но как бы вас не арестовали по возвращении.

— Об этом не беспокойтесь, господин граф. Во время больших уловов мне случается не возвращаться по пяти, а то и по шести суток кряду. Я вам сказал, это уж моё дело. Мы правильно решили — так мы и сделаем!

Продолжать спор было бесполезно. План рыбака казался хорошо продуманным и легко осуществимым, конечно, если, как он надеялся, не испортится погода. Опасен был только самый момент посадки. Но к десяти часам уже совсем стемнеет, ночи сейчас безлунные, и, по всей вероятности, к вечеру опустится густой туман, который обычно не распространяется на море, а задерживается на берегу. В этот час редко кого можно встретить на пустынной отмели, разве случайно пройдёт какой-нибудь стражник в поисках контрабандистов. Что же до соседних рыбаков, то Андреа знал, что все они сегодня уйдут в море ставить сети среди скал в двух-трёх милях ниже Ровиня. Если они и заметят баркас, что мало вероятно, он уже будет далеко в море с двумя беглецами, спрятанными под палубой.

— Сколько миль по прямой от Ровиня до ближайшей точки на итальянском побережье? — спросил Батори.

— Около пятидесяти.

— Сколько же нам потребуется времени, чтобы добраться туда?

— При таком попутном ветре, как сегодня, часов двенадцать. Да, вот что — у вас нет денег, а они вам необходимы. Наденьте этот пояс, в нём зашито триста флоринов.

— Но, друг мой… — попытался было возразить граф.

— Вы их вернёте мне потом, когда будете в безопасности. Ну, а теперь ждите меня!

Договорившись обо всём, Андреа вышел из комнаты и принялся за свои обычные дела, работал то на отмели, то возле дома. Луиджи незаметно доставил на судно запас провизии на несколько дней, завернув её в запасный парус, чтобы не обратить на себя внимание. Казалось, ничто не могло возбудить подозрений, которые помешали бы осуществить план рыбака. Из предосторожности Андреа решил до вечера не заходить к своим гостям. Шандор и Батори притаились в глубине комнаты, окна которой оставались открытыми целый день. Рыбак обещал предупредить их, когда придёт время идти на берег.

Несколько раз в течение дня к нему заходили соседи потолковать о рыбной ловле и о стаях тунца, появившихся у берегов Истрии. Андреа принимал их в большой комнате и подносил, по местному обычаю, стаканчик вина.

Так прошла большая часть дня. Соседи приходили, уходили, судачили о разных делах. Несколько раз заходил разговор о побеге заключённых. Рассказывали даже, будто их уже поймали недалеко от канала Кварнеро, в восточной части Истрии, однако этот слух вскоре был опровергнут. Итак, пока всё шло хорошо.

Без сомнения, за побережьем внимательно наблюдали и пограничная стража, и полиция, и жандармы. Однако с наступлением темноты нетрудно будет обмануть бдительность дозоров. Запрещение выходить в море относилось, как уже было сказано, только к кораблям дальнего плавания и каботажным судам, приходившим из Средиземного моря, но не к рыбачьим лодкам с побережья, поэтому снаряжение баркаса к отплытию не должно было вызвать никаких подозрений.

Андреа Феррато принял все это во внимание, но одного посещения он, конечно, не мог предвидеть. Сначала этот визит лишь удивил, но не встревожил рыбака, и только после ухода незваного гостя он понял, какая опасность нависла над ними.

Наступил вечер. Пробило восемь часов, и Мария уже накрыла к ужину на стол в большой комнате, когда кто-то два раза постучал в дверь. Андреа тотчас же отворил и с изумлением увидел испанца Карпену.

Этот Карпена был родом из Аммаяте, местечка в провинции Малага. Ему пришлось бежать оттуда, как в своё время Андреа с Корсики, но, вероятно, вследствие каких-то тёмных дел, и он поселился в Истрии. Здесь Карпена устроился на соляных промыслах на западном побережье и занимался перевозкой соли в глубь материка. Это очень тяжёлый, неблагодарный труд, которым можно едва заработать на жизнь.

Карпена был здоровенный детина лет двадцати пяти, невысокого роста, но широкий в плечах, с большой головой и жёсткими курчавыми чёрными волосами. Грубыми чертами лица он походил на бульдога, такое выражение как у человека, так и у собаки равно не вызывает доверия.

Его не любили за нелюдимость, за злобный, мстительный и завистливый нрав. Никто как следует не знал, почему он покинул родину. Дурной славе его немало способствовали частые ссоры с другими рабочими на промыслах. Задев кого-нибудь, он тут же переходил к угрозам, и дело обычно кончалось дракой. Вообще от него старались держаться подальше.

Сам Карпена, напротив, был о себе очень высокого мнения, вот почему он стремился, — с какой целью, будет видно далее, — сблизиться с Феррато. Однако рыбак с самого начала отнёсся к нему с неприязнью. Почему — мы узнаем из последующего разговора, в котором испанец обнаружит свои намерения.

Карпена хотел было пройти прямо в комнату, но рыбак остановил его вопросом:

— Что вам здесь нужно?

— Да вот, шёл мимо, вижу в окне свет, — дай, думаю, зайду.

— Зачем?

— Да просто в гости.

— А мне не нравится, когда вы приходите ко мне в гости, и вы сами это знаете!

— Знаю, но сегодня, я думаю, вы заговорите по-другому.

Андреа не понял и не мог угадать, что значили эти загадочные слова; и всё же он невольно вздрогнул, и это не ускользнуло от Карпены.

Испанец вошёл и плотно притворил дверь.

— Нам надо поговорить.

— Не о чём нам разговаривать!

— Нам надо поговорить, — повторил испанец, понижая голос, — поговорить с глазу на глаз.

— Ну ладно, пройдите сюда, — и рыбак, у которого в этот день были особые причины пускать к себе всех и каждого, провёл его в соседнюю комнату.

Это была спальня рыбака. Лишь тонкая перегородка отделяла её от той комнаты, где притаились беглецы. Окна спальни выходили на улицу, окна второй комнаты — на огород.

— Ну, в чём дело? — спросил рыбак.

— Сосед, я ещё раз прошу вас, будьте мне другом.

— Зачем вам моя дружба?

— Вы же знаете: из-за вашей дочери.

— Хватит об этом!

— Выслушайте меня. Я давно люблю Марию и хочу жениться на ней.

Вот чего добивался Карпена. Он уже несколько месяцев надоедал Марии своими ухаживаниями. Разумеется, его побуждала не столько любовь, сколько корысть. По сравнению с другими рыбаками Феррато жил в достатке, испанцу же, у которого не было ни гроша за душой, он казался богачом. Вполне понятно, что Карпена задумал стать его зятем. Но также понятно, что Андреа и слышать не хотел об этом: испанец ему очень не нравился.

— Карпена, — ответил Феррато холодно, — вы уже говорили с моей дочерью. И она сказала «вам — нет! Вы говорили и со мной, я тоже сказал вам — нет! Сейчас, когда вы опять заговорили об этом, в последний раз говорю вам — нет и нет!

Лицо испанца исказилось от бешенства; он оскалил зубы и с ненавистью взглянул на рыбака. Но в комнате было темно, и Андреа не мог видеть этой злобной гримасы.

— Это ваше последнее слово?

— Да, если вы не придёте опять. Если же вы снова заведёте этот разговор, то получите тот же ответ.

— Я приду опять, потому что я уверен — Мария сама пошлёт меня к вам.

— Кто? Мария? Будто вы не знаете, как она к вам относится!

— А что, если её чувства изменятся после того, как я с ней поговорю?

— Вы?! Поговорите с ней?

— Да, Феррато, мне надо ей кое-что сказать.

— Когда же?

— Сейчас! Сию же минуту! Слышите? Мне необходимо с ней поговорить!

— Вам не о чём разговаривать с ней! Я отказываю вам от её имени!

— Ах, вот как! — крикнул Карпена. — Вы ещё пожалеете об этом!

— Ты мне угрожаешь?

— Да! Берегись, я тебе отомщу!

— Ну, что же, мсти, если можешь и если посмеешь! Я не боюсь твоих угроз, ты сам знаешь. А сейчас убирайся! Не то я вышвырну тебя вон! — крикнул Андреа, выйдя из себя.

На испанца страшно было смотреть. Глаза его налились кровью. Казалось, ещё мгновенье, и он бросится на Андреа. Но он сдержал себя и, с силой толкнув дверь, выбежал в большую комнату, а оттуда на улицу, не сказав больше ни слова.

Дверь соседней комнаты тотчас отворилась, и на пороге показался граф Шандор, не пропустивший ни звука из этого разговора. Он быстро подошёл к Андреа.

— Это он донёс на нас жандармам, — шёпотом сказал граф. — Он нас знает. Он видел, как мы высадились на берег Лемского канала, и, должно быть, следил за нами до самого Ровиня. По-видимому, он пронюхал, что вы спрятали нас у себя. Нам нужно немедленно бежать, иначе мы пропали, и вы с нами!

Андреа промолчал. Ему нечего было ответить графу. Его корсиканская кровь кипела. В эту минуту он забыл даже о беглецах, ради которых шёл на такой риск. Перед его глазами стоял только Карпена.

— Мерзавец! Мерзавец! — пробормотал он сквозь зубы. — Он знает все, мы в его руках. Как я не догадался об этом!

Шандор и Батори с тревогой смотрели на рыбака. Что он скажет? Что он решит? Нельзя терять времени на размышления. Быть может, сейчас испанец уже донёс о них полиции.

— Вот что, граф, — сказал наконец Феррато, — жандармы нагрянут ко мне с минуты на минуту. Да, конечно, негодяй знал или предполагал, что вы скрываетесь у меня. Он приходил сюда заключить сделку! Он хотел получить мою дочь в уплату за молчание. И теперь он погубит вас, чтобы мне отомстить! Если придёт полиция, вам некуда спрятаться, вас сейчас же схватят. Надо немедля бежать!

— Вы правы, Феррато, — сказал граф, — но прежде, чем мы расстанемся, позвольте мне поблагодарить вас за всё, что вы для нас сделали и хотели сделать.

— Что я хотел, то я и сделаю, — решительно сказал Андреа.

— Мы не можем принять вашей помощи, — возразил Батори.

— Да, мы отказываемся, — поддержал его граф. — Вы и без того слишком многим рискуете. Если нас найдут здесь, вас ждёт каторга! Мы не хотим, чтобы горе и разорение постигло вашу семью. Бежим, Иштван, но бежим одни.

Андреа движением руки остановил их.

— Куда вы пойдёте? По всей стране бродят патрули. Полиция и жандармы день и ночь рыщут кругом. На побережье вам не найти безопасного места, чтобы отплыть. К границе вам не пробраться, на всех тропинках дозоры. Без меня вы погибнете!

— Послушайте моего отца, — сказала Мария, — идите за ним. Что бы ни случилось, он выполнит свой долг.

— Правильно, дочка, — ответил Феррато, — ты верно сказала, это мой долг. Луиджи уже ждёт нас у ялика. Ночь очень тёмная. Они и спохватиться не успеют, как мы уже будем в море. Обними меня, Мария, прощай! Скорее за мной!

Но Шандор и Батори не сдавались. Они не могли принять такую жертву. Надо бежать, немедленно бежать, чтобы не подвергать опасности рыбака. Но бежать одним, без Феррато.

— Идём! — крикнул граф Иштвану Батори. — Мы должны сами отвечать за себя!

Они бросились к окну, собираясь бежать через огород и скрыться либо на побережье, либо в глубине страны, как вдруг в комнату запыхавшись вбежал Луиджи.

— Полиция! — крикнул он.

— Прощайте! — воскликнул граф и выпрыгнул в окно, а за ним Батори.

В то же мгновение в большую комнату ворвался отряд полицейских. Их привёл Карпена.

— Подлец! — крикнул ему Андреа.

— Вот мой ответ, пеняй на себя! — воскликнул испанец.

Рыбака схватили и связали. Полицейские тотчас же рассыпались по всему дому. Открытое окно, выходившее на огород, указало им, куда скрылись беглецы. Полицейские бросились вслед за ними.

Граф Шандор и Батори успели добежать лишь до ограды, за которой протекал ручей. Граф одним прыжком перемахнул через неё и повернулся, чтобы помочь Батори, как вдруг шагах в пятидесяти грянул выстрел.

Пуля задела плечо Батори, рана была неопасная, но действовать рукой он не мог. Несмотря на все усилия друга, ему никак не удавалось перелезть через ограду.

— Беги, Матиас! — крикнул он. — Беги!

— Нет, Иштван! Умирать, так вместе! — И Шандор обхватил обеими руками Батори, в последний раз пытаясь перетащить его.

— Беги, Матиас! Ты должен жить, чтобы покарать предателей!

Эти слова прозвучали как приказание. Да, он, Шандор, должен жить, чтобы покарать преступников и воздать им за всех троих! Нет больше графа Шандора, венгерского магната, нет триестского заговорщика, нет друга Затмара и Батори, — есть только вершитель правосудия.

В этот миг полицейские добежали до ограды и бросились на раненого Батори. Секунда промедления, и граф оказался бы а их руках.

— Прощай, Иштван! Прощай! — крикнул граф Шандор, он собрал все силы, перепрыгнул через ручей и скрылся в темноте.

Вслед ему раздались пять-шесть ружейных выстрелов, но пули не настигли беглеца, который, метнувшись в сторону, бросился бежать к морю.

Полицейские кинулись за ним, но в потёмках быстро потеряли его из виду. Боясь упустить свою жертву, они рассеялись по всем направлениям, чтобы отрезать графу дорогу и в город, и в глубь страны, и к мысу, закрывавшему выход из бухты. На помощь полиции явился отряд жандармов и расположился так, что беглецу осталась только одна дорога — к берегу моря.

Но что он будет делать на берегу среди рифов? Достанет лодку и пустится в открытое море? Он не успеет: пули настигнут его прежде, чем он отчалит. Однако «а восток бежать нельзя, это он хорошо понимал. Выстрелы и крики полицейских и жандармов приближались и доказывали, что назад путь уже отрезан. Значит, он мог бежать только к морю. Там его ждала верная смерть, но лучше погибнуть в волнах, чем стоять перед взводом солдат во дворе Пизинской крепости.

Вот он уже на берегу. Несколько прыжков, и он у самой воды, там где маленькие волны набегают на песчаную отмель. Он чувствовал, что жандармы бегут за ним по пятам; выпущенные наудачу пули свистели вокруг его головы.

Как и на всём побережье Истрии, здесь сразу же за отмелью взморье было усеяно обломками скал и острыми утёсами. Между скалами, во впадинах, скопилась вода, местами она достигала нескольких футов глубины, местами едва доходила до щиколотки.

Граф Шандор бросился к этим камням. Другого пути не было. Хоть он не сомневался, что бежит навстречу верной гибели, он без колебаний мчался по берегу.

Прыгая с камня на камень, перескакивая через глубокие ямы, он уходил всё дальше к открытому морю. Но теперь он стал виден на более светлом фоне неба. С громкими криками полицейские устремились за ним.

Но граф Шандор твёрдо решил, что живым он им в руки не дастся. Море вернёт им только его труп!

Скользкие, поросшие мокрыми водорослями камни качались под ногами; прыгая в темноте над водой, он мог сорваться каждую секунду. Эта утомительная погоня продолжалась минут десять. Полицейским никак не удавалось нагнать графа, но камни скоро кончатся, а впереди — море.

И вот граф на одном из последних камней. Дальше бежать некуда. Двое или трое полицейских уже совсем близко, шагах в десяти, остальные немного отстали.

Граф Шандор выпрямился, громко крикнул, посылая в небо последнее прости, и бросился в воду. В то же мгновение грянул залп.

Полицейские, добежав до последних камней, увидели лишь голову беглеца, словно чёрную точку в открытом море.

Раздался ещё один залп, и море вспенилось вокруг Шандора. Очевидно, одна или две пули попали в цель — голова его исчезла и больше не появлялась.

Жандармы и полицейские оставались на берегу до самого рассвета, они тщательно обследовали отмель и прибрежные камни на всём протяжении от северного мыса до порта Ровинь. Но тщетно. Они не нашли никаких следов, по-видимому графу не удалось выбраться на берег. Значит, он либо был убит пулей, либо утонул.

Однако, несмотря на самые тщательные поиски тела, ни у берега, ни в море, на расстоянии двух лье от суши, ничего не нашли. Ветер дул с берега, к тому же тут проходило юго-западное течение, и, по-видимому, тело унесло в морские просторы.

Так граф Шандор, мадьярский вельможа, нашёл могилу в волнах Адриатического моря.

После самого тщательного расследования австрийские власти приняли эту версию гибели графа Шандора как наиболее правдоподобную.

Теперь ничто уже не мешало привести в исполнение приговор над двумя другими осуждёнными. Иштван Батори, как мы знаем, был схвачен полицией и в ту же ночь под сильным конвоем доставлен в Пизинскую крепость, где его поместили в одну камеру с Ладиславом Затмаром. Им предстояло провести вместе всего несколько часов.

Казнь была назначена на другой день — 30 июня.

Перед смертью Иштван Батори, конечно, хотел в последний раз увидеть жену и сына, а Ладислав Затмар — обнять своего верного слугу. Власти разрешили родным приехать в Пизинскую крепость. Но свидание не состоялось.

Госпожа Батори с маленьким сыном покинула Триест; вместе с ними отправился и Борик, которого выпустили из тюрьмы. Арест заговорщиков был произведён втайне, и, не зная, где находятся арестованные, госпожа Батори и Борик разыскивали их по всей Венгрии и даже в Австрии. Когда же был объявлен приговор суда, их не смогли вовремя найти и известить.

Иштван Батори был лишён последнего утешения — увидеть жену и сына. Он не мог назвать им имена предателей, которым теперь, после гибели Шандора, нечего было опасаться кары!

В пять часов вечера Иштван Батори и Ладислав Затмар были расстреляны во дворе Пизинской крепости. Они мужественно встретили смерть, как борцы, отдавшие жизнь за освобождение родины.

Теперь Силас Торонталь и Саркани могли считать себя в полной безопасности. Об их предательстве не знал никто, кроме губернатора Триеста. За свой донос они получили половину всего состояния графа Шандора. Другая половина, в виде особой милости, была оставлена малолетней дочери графа и должна была перейти к ней, когда ей исполнится восемнадцать лет.

Таким образом, Силас Торонталь и Саркани, которым были неведомы угрызения совести, могли спокойно наслаждаться богатством, доставшимся им в награду за гнусное предательство.

Мог быть спокоен и третий предатель — испанец Карпена, получивший за донос обещанные деньги — пять тысяч флоринов.

Никто не знал о подлом поступке банкира и его сообщника, и они могли высоко держать голову, как честные люди, и по-прежнему оставаться в Триесте, но Карпена, от которого все с презрением отвернулись, вынужден был уехать из Ровиня. Впрочем, это его мало трогало! Ему теперь нечего было бояться, даже мести Андреа Феррато!

Действительно, рыбак был брошен в тюрьму, затем его судили и приговорили к пожизненной каторге за оказанную им помощь беглецам. Мария с братом остались одни в опустевшем доме. Никогда не вернётся к ним отец… Впереди разорение и нищета…

И всё это было делом рук трёх негодяев, которые из голой корысти, не испытывая даже ненависти к своим жертвам (за исключением, может быть, Карпены), один, чтобы поправить свои дела, а двое других, чтобы разбогатеть, пошли на самое гнусное преступление!

Неужели это предательство не получит возмездия здесь на земле, где суд божий не всегда карает виновных? Неужели так и останется неотомщенной гибель трёх патриотов, графа Шандора, графа Затмара и Иштвана Батори, неужели никто не отплатит злодеям за мужественного и честного рыбака Андреа Феррато?

Будущее покажет.

Пятнадцать лет спустя после событий, завершивших пролог этой истории, 24 мая 1882 года, в Рагузе, одном из главных городов Далмации, был праздник.

Далмация — всего-навсего узкая полоска земли, расположенная между северными отрогами Динарийских альп, Герцеговиной и Адриатическим морем. Население её не превышает пятисот тысяч человек, — да и тем живётся тесновато.

Славный народ далматинцы! Они неприхотливы, потому что земля тут не отличается плодородием, но, несмотря на пережитые политические превратности, они не утратили чувства собственного достоинства; они не раболепствуют перед Австрией, к которой страна их была присоединена по Кампо-Формийскому договору 1815 года; наконец, они — честны, недаром этот край, по словам г-на Ириарте, прозвали «страной, где двери без замков».

В состав Далмации входят четыре провинции, носящих названия: Зара, Спалато, Катаро и Рагуза. Провинции в свою очередь делятся на округи. Столица одной из провинций — город Зара — является резиденцией генерал-губернатора. Именно в Заре заседает сейм, некоторые члены которого являются в то же время членами Венской верховной палаты.

Положение сильно изменилось с XVI века, когда ускоки — беглые сербы, — воевавшие с мусульманами и с христианами, с султаном и с Венецианской республикой, наводили ужас на всех, кто плавал по Адриатическому морю. Но ускоки исчезли, и ныне следы их можно встретить лишь в Карниоле. И теперь Адриатическое море столь же безопасно, как и всякая другая часть поэтического и великолепного Средиземного моря.

Рагуза, вернее сказать, маленькое Рагузское государство долгое время представляло собою республику, и республикой оно стало даже раньше Венеции, а именно в IX веке. Лишь в 1808 году Наполеон издал указ, в силу которого Рагуза через год должна была слиться с Иллирийским королевством в качестве герцогства, правителем которого был назначен маршал Мармон. Ещё с IX века рагузские купцы, бороздившие на своих кораблях все восточные моря, обладали монопольным правом торговли с неверными. Монополия была дарована Рагузе папою Римским, что выделяло Рагузу среди других мелких республик Южной Европы; но она обладала и более почтенными заслугами: слава её учёных, её словесности, безупречный вкус её живописцев привели к тому, что её стали называть славянскими Афинами.

Однако для успешной морской торговли необходим удобный и глубокий порт, куда могли бы заходить корабли большого тоннажа. А такого порта в Рагузе не было. Тамошняя гавань узка, усеяна подводными скалами, поднимающимися до самой поверхности моря, и может служить убежищем только для мелких каботажных судов и рыбачьих барок.

Зато на полмили севернее, в одном из небольших заливов бухты Омбра-Фиумера, имеется превосходный порт, годный для самой оживлённой торговли. Этот порт — Гравоза, — пожалуй, лучший на всём далматинском побережье. Здесь достаточно глубоко даже для военных кораблей, здесь нашлось место и для доков и для верфей, так что есть где и строить и ремонтировать суда; сюда, наконец, могут заходить и большие пакетботы, которые с некоторых пор появились на всех морях земного шара.

Дорога между Рагузой и Гравозой стала в описываемые нами времена своего рода бульваром, обрамлённым тенистыми деревьями; по обе её стороны тянулись прелестные виллы; здесь постоянно гуляли жители Рагузы, которых тогда насчитывалось тысяч шестнадцать — семнадцать.

В тот праздничный день, часа в четыре пополудни, рагузцы, пользуясь дивной весенней погодой, толпами направлялись в Гравозу.

В этом пригороде — ведь Гравозу, расположенную у самых городских ворот, позволительно назвать пригородом — был местный праздник со всевозможными играми, ярмарочными лавками, музыкой и плясками под открытым небом, с фокусниками, акробатами и чревовещателями, которые своими песнями, зазываниями и барабанным боем оглашали все улицы до самой пристани.

Для иностранца тут представлялся удобный случай познакомиться с различными типами славянской расы, к которым вдобавок примешивались многочисленные цыгане. На праздник съехался не только этот кочевой люд, рассчитывавший поживиться за счёт ярмарочной толпы, но явились также и крестьяне и горцы, которые не прочь были принять участие в народных развлечениях.

Тут было множество женщин — горожанок, рыбачек с побережья, крестьянок из окрестных деревень. Некоторые из них в своих нарядах старались подражать последним модам Западной Европы. Другие сохраняли свой национальный костюм; здесь можно было видеть белые рубахи с расшитыми рукавами и грудью, пёстрые безрукавки, пояски, усеянные серебряными кнопками; это была подлинная мозаика, где краски пестрели, как на персидском ковре. На» волосах, уложенных косами с вплетёнными в них разноцветными ленточками, красовался белый чепец, так называемая «окронга», покрытая вуалью, которая спадает сзади наподобие «пускула» восточного тюрбана; на ногах чулки, привязанные соломенной тесьмой. Вдобавок ко всему этому — всевозможные побрякушки в виде браслетов, ожерелий, серебряных монеток, сработанных на тысячу ладов, для украшения шеи, рук, груди и талии. Такие безделушки можно было встретить у крестьян, которые любят также украшать вышивкой ворот и рукава своей одежды.

Все эти самобытные наряды очень шли к местным жителям, даже портовые рабочие умели носить их не без изящества. Но особенно выделялся наряд комиссионеров, образующих привилегированную корпорацию. У них совсем восточный вид: тюрбаны, безрукавки, широкие кушаки, турецкие шаровары и чувяки. Они пришлись бы к месту и на набережной Галаты и на площади Топхане в Константинополе.

Праздник был в полном разгаре. Балаганы на набережной и на площади были битком набиты народом. Помимо различных увеселений, предстоял ещё «аттракцион», привлекавший толпы любопытных, а именно спуск на воду трабаколо. Это особого типа судно, часто встречающееся на Адриатическом море, с двумя мачтами и двумя парусами трапециевидной формы, привязанными к реям их верхним и нижним ликтросом.

Спуск был назначен на шесть часов вечера, корпус трабаколо был уже освобождён от подпорок, и оставалось только вынуть клин, чтобы спустить его на воду.

В ожидании этого события клоуны, акробаты и бродячие музыканты взапуски соревновались в ловкости и талантах, к вящему удовольствию зрителей.

Особенно много народу толпилось вокруг музыкантов; больше всего зарабатывали гусляры. Они распевали гортанными голосами песни, любимые у них на родине, и подыгрывали себе на своих причудливых инструментах. Песни этих бродячих музыкантов стоило послушать.

Гусли, на которых играют эти уличные виртуозы, представляют собой инструмент со струнами, натянутыми на длинный-предлинный гриф; по струнам водят незатейливым смычком. Создаётся впечатление, что у гусляров мощные голоса, потому что поют они не только грудью, но и горлом.

Один из певцов — здоровенный малый, желтолицый и черноволосый, — держал между коленами инструмент, похожий на исхудавшую виолончель, и всей позой и жестами старался выразить содержание песенки, смысл которой можно передать так:

Спев первый куплет, певец взял деревянную чашку и обошёл слушателей в надежде собрать несколько медяков. Но сбор был, как видно, скудноват, ибо певец вернулся на прежнее место и решил растрогать слушателей вторым куплетом песенки.

Один из гуляющих, мужчина лет пятидесяти — пятидесяти пяти, слушал цыгана, как и все остальные, но поэтические чары песенки не возымели на него ни малейшего действия и кошелёк его так и не раскрылся. Правда, пела не сама Зингара, «взирая на него чёрными очами», а черномазое страшилище, выступавшее от её имени. Незнакомец собирался было уже уйти, так ничего и не заплатив, но сопровождавшая его девушка остановила его:

— Папа, у меня нет с собою денег. Дайте, пожалуйста, что-нибудь певцу.

Так гусляр получил пять-шесть крейцеров, которых ему бы не видать, если бы не вмешательство девушки. Её отец, человек несметно богатый, был вовсе уж не так скуп, чтобы отказать ярмарочному певцу в нескольких грошах; просто он был из числа тех, кого мало трогают людские горести.

Затем отец с дочерью направились, пробираясь сквозь толпу, к другим, не менее шумным балаганам, а гусляры разбрелись по соседним кабачкам, намереваясь хорошенько выпить и закусить. Они и впрямь опорожнили немало бутылок сливянки — весьма крепкой водки, настоенной на сливах, впрочем для цыганской глотки это не более как жиденький сиропчик.

Но надо сказать, что далеко не все уличные артисты, певцы и клоуны пользовались расположением публики. В числе отверженных было двое акробатов, которые тщетно фиглярничали на подмостках, зазывая зрителей.

У входа в их балаган висели пёстрые, но уже сильно потёртые холсты с изображением диких зверей, грубо намалёванных клеевой краской; там красовались львы, шакалы, гиены, тигры, боа и тому подобные хищники, которым живописец придал весьма причудливые очертания; звери лежали или прыгали на фоне самых невероятных пейзажей. За подмостками находилась маленькая арена, отгороженная старыми дырявыми холстинами; поэтому не удивительно, что людей, не слишком щепетильных, так и тянуло приложиться глазком к дырочке, а от таких зрителей акробатам было, разумеется, мало проку.

Перед подмостками в землю был воткнут шест с шершавой доской в виде вывески; на ней значилось всего лишь пять слов, грубо нацарапанных углём:

Внешностью своею, да и душевным складом эти два человека так отличались друг от друга, как только могут отличаться двое смертных. Видимо, лишь общая родина сблизила их и связала для совместной житейской борьбы: оба они были провансальцы.

Но откуда же взялись их странные прозвища? Быть может, на их далёкой родине эти имена звучали не так причудливо? Не имеют ли они отношения к названиям двух географических пунктов, между которыми расположена Алжирская бухта, а именно к мысу Матифу и косе Пескад? Так оно и есть, и, надо сказать, прозвища были этим бродячим акробатам столь же к лицу, как имя Атланта какому-нибудь ярмарочному борцу-великану.

Мыс Матифу — это огромный выступ, могучий и неприступный, возвышающийся на северо-востоке Алжирской бухты. Он словно бросает вызов бушующей стихии, и к нему вполне применим знаменитый стих:

Именно таков был силач Матифу, этот Геркулес, этот Портос, этот удачливый соперник Омидрая, Николая Крэта и прочих знаменитых борцов, гордости южных балаганов.

«Пока не увидишь этого исполина собственными глазами, не поверишь, что такие существуют» — такая шла о нём молва. Рост его равнялся шести футам, голова — как пивной котёл, плечи — косая сажень, грудь была подобна кузнечному меху, ноги — стволам двенадцатилетнего дерева, руки — шатунам машины, пальцы — клещам. Он олицетворял собою человеческую силу во всём её великолепии. Люди немало удивились бы, если бы узнали, что ему пошёл всего двадцать второй год. Но он и сам точно не знал, сколько ему лет.

У этого существа, — правда, не отличавшегося большим умом, — было доброе сердце и мягкий, покладистый нрав. Он не ведал ни гнева, ни ненависти. Он никому не причинял зла. Когда с ним здоровались, он робко пожимал протянутую руку, боясь раздавить её в своей могучей лапище. Он был силён, как тигр, но ничего звериного в нём не было. Он слушался своего приятеля с первого слова, повиновался движению его руки, так что можно было подумать, что природа, шутки ради, наградила щуплого фокусника таким огромным сынком.

Коса Пескад, расположенная на западе Алжирской бухты, напротив мыса Матифу, в отличие от последнего представляет собою узкую каменистую полоску земли, протянувшуюся далеко в море. Отсюда и прозвище второго паяца. Это был двадцатилетний паренёк — маленький, слабый, тощий, весивший раз в восемь меньше своего приятеля. Зато Пескад был ловок, проворен, умён; умел владеть собой как в хороших, так и в дурных обстоятельствах; он был настроен философически, отличался практичностью и выдумкой; в нём было что-то от обезьяны, только без обезьяньей раздражительности. Какие-то нерасторжимые узы связывали его с громадным ласковым толстокожим гигантом, которого он вёл сквозь многочисленные превратности, встречающиеся в жизни странствующих паяцев.

Оба они были акробатами и ходили с ярмарки на ярмарку, потешая народ. Мыс Матифу, или просто Матифу, как обычно величали его, выступал на арена в качестве борца, показывал в различных упражнениях свою диковинную силу, гнул руками железные бруски, носил самых толстых зрителей на вытянутых руках и жонглировал своим юным приятелем, как биллиардным шаром. Коса Пескад, или просто Пескад, как его чаще называли, пел, зазывал, фиглярничал, забавлял публику неиссякаемым скоморошеством, поражал её чудесами эквилибристики, а также карточными фокусами, в которых он был на диво ловок; кроме того, он брался обыграть любого партнёра в любой игре, где требуется расчёт и смётка.

— Я прошёл хорошую вымучку, — говаривал он.

Но «почему, скажите на милость» (излюбленное выражение Пескада), почему же в тот день эти два бедных малых никак не могли привлечь к себе внимание публики? Почему её тянуло к другим балаганам, раскинувшимся на набережной Гравозы? Почему от наших приятелей ускользал даже самый скудный и столь необходимый им заработок? Это казалось прямо-таки необъяснимым.

А ведь их речь — приятная смесь провансальского с итальянским — была вполне понятна далматинцам. Родителей своих наши друзья не знали, потому что были поистине сынами случая; они уже давно покинули родину, пустившись наудачу в странствия по большим дорогам, по базарам и ярмаркам. И они кое-как выходили из положения, жили скорее плохо, чем хорошо, но всё-таки жили, и если завтракали не всякое утро, зато ужинали почти каждый день. А этого было вполне достаточно, ибо «нельзя же, — как говаривал Пескад, — требовать невозможного».

Хотя требовать невозможного и нельзя, всё же славный малый стремился к этому невозможному, всячески стараясь завлечь в балаган хоть десяток зрителей, и не терял надежды, что они всё-таки посетят его убогую арену. Но ни зазывания, столь занятные благодаря иностранному акценту Пескада, ни остроты, которые могли бы прославить любого водевилиста, ни ужимки, способные рассмешить даже статую святого в соборной нише, ни гимнастические номера, во время которых тело Пескада складывалось самым невероятным образом, ни травяной парик с косичкой из укропа, болтавшейся на его красном камзоле, ни двусмысленности, достойные римского Пульчинелло и флорентийского Стентарелло, — ничто не действовало на публику.

А между тем Пескад и Матифу уже несколько месяцев забавляли жителей здешних мест и знали, чем угодить славянскому населению.

Покинув Прованс, приятели перешли Прибрежные Альпы, миновали Миланскую провинцию, Ломбардию, Венецианскую область и во всех случаях жизни прекрасно дополняли друг друга, ибо один пускал в ход свою силу, а другой — изворотливость. Успех довёл их до Триеста — до самого сердца Иллирии. Затем они прошлись по Истрии и добрались до далматинского побережья — до Зары, Салоны и Рагузы — и все ещё считали, что выгоднее идти вперёд, чем возвращаться вспять. Позади лежали места, где их уже видели. А продвигаясь вперёд, они несли с собой новый репертуар, что сулило известный заработок. Однако теперь они все более убеждались, что их турне, и без того не слишком прибыльное, начинает принимать уже совсем плачевный оборот. Поэтому бедные неудачники мечтали лишь об одном: как бы вернуться на родину, вновь увидеть Прованс. Они давали себе зарок, что больше никогда не будут так далеко уходить от родных мест. Но к ногам их были привязаны тяжёлые колодки, колодки нищеты, и пройти несколько сот лье с такими колодками было делом нелёгким!

Однако, прежде чем думать о будущем, следовало позаботиться о настоящем, то есть об ужине, который был ещё отнюдь не обеспечен. В кассе не было ни гроша, — если позволительно назвать кассою уголок носового платка, куда Пескад обычно завязывал их совместный капитал. Тщетно паясничал он на подмостках! Тщетно бросал в пространство отчаянные призывы! И тщетно Матифу выставлял напоказ свои мускулы, на которых вены выступали, как ветви плюща на узловатом стволе! Ни единый зритель не проявлял желания проникнуть за холщовый занавес.

— Ну и тяжелы же далматинцы на подъём, — говорил Пескад.

— С места не сдвинешь, — соглашался Матифу.

— Право же, сегодня, видно, почину так и не будет! Придётся нам, Матифу, складывать пожитки.

— А куда мы отправимся? — осведомился великан.

— Много хочешь знать, — ответил Пескад.

— А ты всё-таки скажи.

— Как ты думаешь, не отправиться ли нам в страну, где есть надежда поесть хоть раз в сутки?

— Что же это за страна, Пескад?

— Она далеко, очень-очень далеко… страсть как далеко… и даже ещё дальше.

— На краю земли?

— У земли нет края, — многозначительно изрёк Пескад. — Будь у неё край, она не была бы круглой. А не будь она круглой, она не вертелась бы. А не вертись она — она стояла бы на месте, а стой она на месте…

— Что же тогда? — спросил Матифу.

— Ну, тогда она свалилась бы на солнце, да так быстро, что за это время и кролика не своровать.

— А тогда что?

— А тогда случилось бы то, что бывает, когда у неуклюжего жонглёра сталкиваются в воздухе два шара. Крак! Все трещит, всё валится, публика свистит, требует, чтобы ей вернули деньги, и их приходится возвращать, и уж в такой день ужина не бывает.

— Значит, — уточнил Матифу, — если бы земля свалилась на солнце, ужинать уж не пришлось бы.

И Матифу погрузился в бескрайние размышления. Он уселся на подмостках, скрестил руки на груди, обтянутой трико, покачивал головой, как китайский болванчик, ничего не видел, ничего не слышал и молчал. Он был захвачен течением причудливых мыслей. Всё смешалось в его огромной башке. И вдруг он почувствовал, что где-то внутри, в самых глубинах его существа, разверзлась некая бездна. Ему показалось, будто он куда-то поднимается — очень, очень высоко. Страсть как высоко. (Выражение, только что употреблённое Пескадом, произвело на Матифу сильное впечатление.) Потом ему почудилось, что кто-то выпустил его из рук и он падает… в свой собственный желудок, то есть в пустоту!

Истинный кошмар! Бедняга встал со скамейки и протянул руки как слепой. Ещё немного, и он свалился бы с подмостков на землю.

— Что с тобой, Матифу? — воскликнул Пескад, схватив товарища за руку и не без труда оттаскивая его назад.

— Со мной… со мной… Что?

— Да, что с тобой?

— Вот что… — проговорил Матифу, собираясь с мыслями; хоть их было и не много, задача всё же была не из лёгких. — Вот что… Надо мне с тобой поговорить, Пескад.

— Ну так говори, друг мой. Можешь не бояться, нас никто не подслушает, — вся публика разбрелась!

Матифу присел на скамейку и могучей рукой осторожно, словно боясь переломать своему маленькому товарищу кости, привлёк его к себе.

— Значит, ни с места? — спросил Матифу.

— Что ни с места? — переспросил Пескад.

— Да дела.

— Они могли бы идти походче, слов нет, но могло бы быть и того хуже.

— Пескад!

— Что, Матифу?

— Ты не рассердишься, если я что-то скажу?

— Может быть, и рассержусь, если оно того стоит.

— Так вот… тебе бы лучше со мной расстаться.

— Как это «расстаться»? Оставить тебя в беде? — спросил Пескад.

— Да.

— Говори, говори, чудак. Что ты ещё придумал?

— Ну да… Я уверен, что если ты останешься один, ты живо выпутаешься из беды. Я тебя связываю, а без меня тебе ничего не стоит…

— Скажи-ка, Матифу, — серьёзно отвечал Пескад, — ты ведь толстый, правда?

— Толстый.

— И большой?

— Большой.

— Так вот, никак не пойму, как это в тебе, хоть ты и толстый и большой, могла уместиться такая непомерная глупость, какую ты сейчас отмочил.

— Да почему же, Пескад?

— Да потому, друг мой, что она больше и толще тебя самого. Не хватало ещё, чтобы я тебя бросил, дурья голова! Да если меня с тобой не будет, чем же ты, спрашивается, станешь жонглировать?

— Чем стану жонглировать?…

— Кто с опасностью для жизни станет прыгать через твою башку?

— Да я не говорю…

— Или перелетать с одной твоей руки на другую?

— Н-да, — промычал Матифу, не зная, что ответить на такие вопросы, поставленные ребром.

— Кто будет с тобой перед неистовствующей публикой… если паче чаяния, публика соберётся…

— Публика! — повторил Матифу.

— Итак, замолчи, — продолжал Пескад, — и давай-ка лучше смекнём, как бы нам заработать на ужин.

— Мне что-то не хочется есть.

— Тебе всегда хочется есть, Матифу, значит хочется и сейчас, — возразил Пескад и тут же обеими руками раздвинул огромные челюсти своего товарища, который прекрасно обходился без зубов мудрости. — Это видно по твоим клыкам, они у тебя, как у доброго бульдога. Да, что там ни говори, есть тебе хочется, и заработай мы хотя бы только полфлорина, хоть четверть флорина — ты поешь!

— Ну, а ты, малыш?

— С меня хватит и зёрнышка проса! Мне незачем набираться силы, а ты, сынок, — другое дело! Послушай, как я рассуждаю. Чем больше ты ешь, тем больше жиреешь! Чем больше ты жиреешь, тем становишься чудней на вид.

— Чуднее… это верно.

— А я — наоборот. Чем меньше ем, тем больше худею, а чем больше худею — тем тоже становлюсь чуднее на вид. Так ведь?

— Так, — простодушно согласился Матифу. — Значит, Пескад, в моих же интересах как можно больше есть?

— Совершенно верно, толстый пёс! А в моих интересах — есть поменьше.

— Значит, если еды окажется только на одного…

— Значит, она вся твоя.

— А если её будет на двоих?

— Опять-таки она твоя. Какого чёрта, Матифу, ведь ты же стоишь двоих!

— Четверых… шестерых… десятерых… — вскричал силач, с которым и вправду, не справились бы и десятеро.

Оставляя в стороне склонность к преувеличениям, свойственную всем атлетам как в древности, так и в наши дни, всё же нельзя не признать, что Матифу одолевал всех борцов, которым приходило в голову померяться с ним силою.

О нём рассказывали две истории, свидетельствующие об его поистине сказочной силе.

Как-то вечером в нимском цирке покосился один из столбов, поддерживавших деревянное перекрытие. Раздался треск, зрители пришли в ужас, решив, что крыша вот-вот обрушится и всех задавит, а не то они сами передавят друг друга в узком проходе. Но, к счастью, в цирке оказался Матифу. Он бросился к покосившемуся столбу и подпёр его своими богатырскими плечами; так он и простоял до тех пор, пока не опустел весь зал. Потом он ринулся вон из помещения, и крыша тотчас же рухнула.

Тут сказалась мощь его плеч. А вот о силе его рук.

Однажды в долине Камарги из загона вырвался разъярённый бык; он бросался на людей, ранил несколько человек и натворил бы великих бед, если бы не каш силач. Он двинулся навстречу быку, а когда тот стал к нему приближаться, занял оборонительную позицию. Вот бык, опустив голову, ринулся на великана, но тот схватил его за рога, мощным рывком повалил на спину, вверх ногами, и держал его в таком положении до тех пор, пока животное не связали и не обезвредили.

Можно бы вспомнить ещё немало случаев, когда проявилась сверхчеловеческая сила Матифу, но и этих двух достаточно, чтобы представить себе не только ею мощь, но и его отвагу и самоотверженность: ведь он не колеблясь ставил на карту свою жизнь, когда требовалось помочь ближним. Итак, это было существо столь же доброе, сколь и сильное. Но как-никак, чтобы не ослабнуть, ему надо было есть, — как утверждал Пескад. И Пескад заставлял его есть; он обделял самого себя, когда еды было только на одного и даже когда её было на двоих. Однако в этот вечер на горизонте не виднелось ужина — даже на одного.

— Туманно, — шутил Пескад.

И чтобы рассеять туман, неунывающий Пескад снова принялся зазывать публику и паясничать. Он бегал по подмосткам, кувыркался, выкидывал всевозможные трюки, расхаживал на руках, хотя от голода и на ногах-то держался с трудом; но он уже не раз замечал, что когда ходишь вверх ногами, не так хочется есть. Он без устали выкладывал на полупровансальском-полуславянском наречии балаганные шуточки, которые будут в ходу до тех пор, пока не переведутся клоуны, пока будут находиться охотники их слушать.

Есть люди, задающие немало хлопот Славе, этому тысячеустому глашатаю, которому приходится возвещать о них трубным гласом всем народам мира.

Таков был знаменитый доктор Антекирт, только что прибывший в порт Гравозу. Вдобавок его прибытие ознаменовалось происшествием, которое и само по себе привлекло бы внимание даже к самому заурядному путешественнику. А доктора Антекирта никак нельзя было назвать человеком заурядным.

Действительно, уже несколько лет вокруг доктора Антекирта создалась своего рода легенда во всех легендарных странах Востока. По всей Азии от Дарданелл до Суэцкого канала, по всей Африке от Суэца до крайних пределов Туниса, по всему населённому арабами побережью и на берегах Красного моря беспрестанно повторяли его имя, как имя человека, стяжавшего славу в области естественных наук, как имя некоего гностика, посвящённого в сокровенные тайны вселенной. В библейские времена его назвали бы пророком. В долине Евфрата его почитали бы как потомка древних магов.

Преувеличивала ли молва способности и познания этого человека? Да, преувеличивала, когда делала из него чернокнижника, приписывая ему сверхъестественную власть. В действительности доктор Антекирт был простым смертным — человеком очень образованным, справедливым, проницательным, изумительно прозорливым, обладающим ясным и глубоким умом; к тому же обстоятельства на редкость благоприятствовали ему. Например, в одной из центральных областей Малой Азии ему удалось спасти целое племя от страшной повальной болезни, против которой он нашёл нужное лекарство. Вот чем объяснялась его беспримерная слава.

Вдобавок доктора окружала атмосфера тайны. Откуда он родом? Этого никто не знал. Каково его прошлое? Это также никому не было известно. Где, в каких условиях он жил — на этот вопрос никто не мог бы ответить. Утверждали только, что население Малой Азии и Восточной Африки боготворит доктора Антекирта, что его считают из ряда вон выдающимся врачом, что в европейских научных центрах уже стало известно о его чудесном врачевании, что он с одинаковой готовностью лечит и бедняков, и богачей, и восточных правителей. Но в западных странах его никогда не видели, а последние годы даже не знали, где он живёт. Вот почему его появление в том или ином месте склонны были связывать с очередным таинственным перевоплощением, вроде тех, о каких говорят индусы, и почитали его существом сверхъестественным, исцеляющим сверхъестественными средствами.

Доктор Антекирт до сих пор ещё не обнаруживал своего искусства в крупнейших странах Европы, и всё же молва о нём опередила его появление. Хотя он прибыл в Рагузу как простой путешественник, как богатый турист, который плавает на собственной яхте и знакомится с различными уголками Средиземного моря, — имя его сразу же стало переходить из уст в уста, и в ожидании доктора все взоры были прикованы к его яхте. Впрочем, подвига Матифу, предотвратившего катастрофу, было бы вполне достаточно, чтобы привлечь к чужестранцу» всеобщее внимание.

И в самом деле, яхта делала бы честь самому богатому, самому тщеславному спортсмену Америки, Англии и Франции. Две стройных мачты, расположенные ближе к центру корабля, что давало большой размах латинскому фоку, а также и гроту, длинный бушприт с двумя кливерами, расположение прямых парусов на фок-мачте, изящество флагштоков — все это парусное вооружение сообщало яхте необыкновенную скорость в любую погоду. Водоизмещение яхты равнялось трёмстам пятидесяти тоннам. Она была длинная и изящная, подвижная и быстроходная, при этом довольно широкая, с достаточно глубокой осадкой для обеспечения отличной остойчивости — настоящее морское судно, отлично повиновавшееся рулю. При полном бакштаге, при хорошем бризе яхта делала тринадцать с половиной узлов в час. Никакие британские «Боадицеи», «Гаетаны» и «Мордоны» не могли бы соперничать с ней в международных соревнованиях.

Даже самому требовательному яхтсмену не удалось бы обнаружить в яхте никаких недостатков, — так красив был её облик и так тщательно она была оборудована. Белизна палубы, доски которой были из Канадской ели, без единого сучка, тонкая полировка с внутренней стороны фальшборта, входные рубки и световые люки из тикового дерева, медные части, сверкающие, как золото, отделка штурвала, расположение ростр, накрытых ослепительно белыми чехлами, полировка блоков с металлической гальванизированной оковкой, фалы и шкоты для подъёма и управления парусами, лакированные шлюпки, изящно подвешенные на шлюпбалках, весь корпус, чёрный и блестящий, с украшением из деревянной золочёной рейки, протянувшейся от носа до кормы, скромный орнамент на корме — всё было сделано на этом судне с отменным вкусом и изяществом.

Нам важно знать как внешний вид, так и устройство яхты, ибо она почти всё время служила жилищем таинственного человека, который станет героем настоящей истории. Между тем посещать яхту посторонним было запрещено. Но всякий сочинитель наделён как бы вторым зрением, и это позволяет ему описывать даже то, чего ему не дано было видеть.

Во внутренних помещениях яхты комфорт соперничал с роскошью. Каюты, салоны и кают-компания были тщательно выкрашены и богато отделаны. Ковры, обивка, мебель, — словом, вся обстановка отвечала требованиям, какие предъявляются к судну, предназначенному для приятного отдыха. Каждая мелочь была обдумана, образцовый порядок царил не только в каютах капитана и офицеров, но и в буфете, где особые приспособления предохраняли серебряную и фарфоровую посуду от толчков, связанных с килевой и носовой качкой, и на кухне, которая содержалась с поистине голландской опрятностью, и в просторном кубрике, где покачивались койки матросов. Экипаж, состоявший из двенадцати человек, был одет в нарядную форму мальтийских моряков: шаровары, морские сапоги, полосатая рубашка, коричневый пояс, красная феска и фуфайка, на которой выделялись белые инициалы названия яхты и имени её владельца.

Но к какому порту была приписана яхта? В каком морском реестре она числилась? В какой средиземноморской гавани была её зимняя стоянка? Наконец, какова была её национальность? Этого никто не ведал, как не известна была и национальность доктора. На гафеле её развевался зелёный флаг с красным крестом в верхнем углу. Но тщетно стали бы искать такой флаг в справочниках и перечнях флагов, какие можно встретить на всех морях и океанах земного шара.

Прежде чем доктор Антекирт сошёл на берег, документы яхты были представлены портовому чиновнику и, как видно, оказались в полном порядке, ибо после санитарного осмотра судна пассажирам и экипажу была предоставлена полная свобода действий.

Название яхты было обозначено на корме маленькими золотыми буквами: «Саварена», без указания порта приписки.

Таково было великолепное спортивное судно, которым всякий мог любоваться на рейде Гравозы. Пескад и Матифу, которых на другой день должен был принять на борту своей яхты доктор Антекирт, в этот вечер, закончив представление, отправились в гавань. Как и местные моряки, они рассматривали яхту с большим интересом, но у них к любопытству примешивалось известное волнение. Эти простодушные уроженцы прованского побережья любили море и не равнодушны были к кораблям, особенно Пескад, который любовался яхтой как истинный знаток.

— Да-а! — мычал Матифу.

— Ото! — вторил ему Пескад.

— Ну что, Пескад?

— Что и говорить, Матифу!

Эти восклицания выражали неподдельный восторг.

К тому времени все работы, связанные с постановкой на якорь, были на «Саварене» уже закончены, паруса убраны и закреплены, такелаж тщательно обтянут, над кормовой палубой натянут тент. Яхта заняла место в глубине гавани, что означало, что она простоит здесь более или менее продолжительное время.

Вечером доктор Антекирт ограничился прогулкой в окрестностях Гравозы. В то время как Силас Торонталь с дочерью возвращались в Рагузу в своём экипаже, поджидавшем их на набережной, а молодой человек, о котором шла речь, брёл пешком по длинной аллее, покинув ярмарку, находившуюся в полном разгаре, — доктор Антекирт осматривал порт. Это один из лучших портов побережья, и в тот вечер там находилось немало судов разных национальностей. Затем доктор направился за город и пошёл по берегу бухты Омбра-Фиумера, простирающейся на двенадцать лье в глубь материка до устья небольшой речки — Омбры, русло которой всё же настолько глубоко, что корабли, даже имеющие большую осадку, могут следовать по ней до подножья Властицких гор. Часам к девяти доктор вернулся на пристань и наблюдал, как в гавань входил большой пароход компании Ллойда, прибывший из Индии, затем доктор вернулся на яхту, спустился в свою каюту, освещённую двумя лампами, и уже не выходил из неё до следующего дня.

Таково было обыкновение доктора, и капитану «Саварены», моряку лет сорока, по имени Нарсос, было приказано не беспокоить хозяина по вечерам и не нарушать его одиночества.

Надо сказать, что не только широкая публика, но и служащие Антекирта и его матросы ничего не знали о прошлом этого человека. Тем не менее они были преданы ему душою и телом. Доктор Антекирт не допускал ни малейшего нарушения дисциплины, но был ко всем добр, не жалел денег и отечески опекал свой экипаж. Поэтому не было матроса, который не мечтал бы состоять в экипаже «Саварены». И доктору никогда не приходилось делать выговора, налагать взыскания и увольнять кого-либо из матросов. Экипаж яхты представлял собою как бы одну семью.

По возвращении доктора были сделаны все приготовления к ночи. На корме и на носу были зажжены фонари, вахтенные встали на свои посты, и на борту яхты воцарилась глубокая тишина.

Доктор Антекирт уселся на широкий диван, стоявший в углу его каюты; на столике лежало несколько газет, купленных лакеем в Гравозе. Доктор рассеянно пробежал их, останавливаясь не столько на серьёзных статьях, сколько на происшествиях, прочёл сообщения о кораблях, прибывших в порт и ушедших в море, а также о значительных лицах, отправившихся в путешествие или прибывших на свои дачи в окрестности Рагузы. Потом он отложил газеты. Им овладела дремота. Часов в одиннадцать доктор лёг в постель, даже не вызвав камердинера. Но он долго не мог заснуть.

И если бы можно было прочесть мысль, особенно занимавшую доктора, то, как это ни странно, её пришлось бы передать такими словами:

«Кто же тот юноша, который поклонился Силасу Торонталю на набережной?»

На следующее утро, часов в восемь, доктор Антекирт вышел на палубу. Все обещало восхитительную погоду. Солнце позлатило вершины гор, обрамляющих бухту. Тень постепенно покидала порт, скользя по водной глади. Вскоре вся «Саварена» была залита солнцем.

Капитан Нарсос подошёл к доктору, чтобы получить очередные распоряжения; доктор поздоровался с ним и дал ему краткие указания.

Немного погодя от яхты отошла шлюпка с четырьмя матросами и старшиной; она направилась к набережной, где её должны были ждать, как было условлено, Пескад и Матифу.

Великий день, великое событие в бродячей жизни этих двух славных малых, заброшенных судьбою далеко от родины, на несколько сот лье от Прованса, который им так хотелось бы увидеть вновь!

Они уже стояли на набережной. Сбросив наряд, подобающий их ремеслу, они переоделись в сильно поношенное, но опрятное платье и теперь смотрели на яхту и, как накануне, восхищались ею. Настроение у них было прекрасное. Они не только поужинали накануне, но и позавтракали утром. Умопомрачительная роскошь! Она объяснялась небывалым сбором: они заработали сорок два флорина! Но не думайте, пожалуйста, что они все это уже растратили. Нет! Пескад был человек осторожный, аккуратный, предусмотрительный, и приятели были обеспечены по крайней мере дней на десять.

— А ведь такой удачей мы обязаны тебе, Матифу!

— Брось, Пескад.

— Тебе, тебе, великий ты человек!

— Ну, пускай мне… раз тебе так хочется, — согласился Матифу.

В это время шлюпка «Саварены» причалила к набережной. Старшина сошёл на берег и, подойдя с феской в руке к нашим приятелям, вежливо доложил им, что «он к услугам господ».

— Господ? — удивился Пескад. — Каких это господ?

— К вашим услугам, — отвечал старшина, — к услугам господ, которых доктор Антекирт ждёт на борту яхты.

— Вот как! Значит, мы уже господами стали, — заметил Пескад.

Матифу вытаращил глаза и растерянно мял в руках шляпу.

— Когда вам будет угодно, господа? — спросил старшина.

— Да нам угодно… вот сейчас угодно! — ответил с галантным жестом Пескад.

Минуту спустя приятели сидели в шлюпке, на скамье, покрытой черным ковром с красной каймой, а старшина стоял позади них.

Как и следовало ожидать, от тяжести Геркулеса лодка погрузилась на четыре-пять дюймов ниже своей обычной ватерлинии. Пришлось даже подобрать уголки ковра, чтобы они не намокли.

Раздался свисток, четыре весла одновременно опустились в воду, и шлюпка понеслась к «Саварене».

Нечего скрывать, наши бедные малые были несколько взволнованы и даже смущены. Такой почёт — и кому? — комедиантам! Матифу не смел шевельнуться. А Пескад, как ни конфузился, не мог сдержать добродушной улыбки, осветившей его тонкое и умное лицо.

Шлюпка обошла яхту с кормы и пристала к правому, почётному борту.

По трапу, который под тяжестью Матифу заметно прогибался, друзья поднялись на палубу, и их тотчас же провели к доктору Антекирту, поджидавшему их на корме.

Он дружески поздоровался с ними, но они согласились сесть лишь после долгих церемоний и уговоров.

Доктор некоторое время смотрел на них молча. Его внешность, холодная и величественная, производила на акробатов сильное впечатление. Однако можно было с уверенностью сказать, что если на лице доктора не видно было улыбки, то в глубине души он улыбался.

— Друзья мои, — сказал он, — вчера вы спасли экипаж моей яхты и меня самого от большой беды. Мне хотелось ещё раз поблагодарить вас, поэтому я и пригласил вас к себе на яхту.

— Господин доктор, вы очень добры, а дело-то пустячное, — ответил Пескад, понемножку набравшийся храбрости. — Мой товарищ сделал то, что на его месте сделал бы и всякий другой, будь он такой же силач. Правда ведь, Матифу?

Тот в знак согласия кивнул головой.

— Допустим, — сказал доктор. — Но как-никак сделал это не кто иной, как ваш товарищ. Он рисковал жизнью, и я у него в долгу.

— Что вы, господин доктор, — возразил Пескад, — от ваших слов мой приятель, пожалуй, покраснеет, а он такой полнокровный, что кровь может ему в голову броситься…

— Хорошо, друзья мои; видно, вы не охотники до комплиментов, — продолжал доктор Антекирт. — Поэтому я воздержусь от похвал. Однако всякая услуга должна быть…

— Господин доктор, простите, что перебиваю вас, — вставил Пескад, — но всякий благородный поступок уже в самом себе заключает награду, как говорится в книгах по вопросам морали. Поэтому мы уже вполне вознаграждены.

— Уже? Каким же это образом? — спросил доктор; он подумал, что кто-то его опередил.

— Очень просто, — ответил Пескад. — Когда люди убедились в необыкновенной силе нашего Геркулеса, всем захотелось полюбоваться им на подмостках. Вот публика и ринулась толпой в наш провансальский балаган. Матифу положил на лопатки с полдюжины здоровенных горцев и дюжих грузчиков из здешнего порта, и мы выручили огромную сумму!

— Огромную?

— Да. Небывалую в наших странствиях.

— А именно?

— Сорок два флорина.

— Да-а! Скажите на милость! А я и не подозревал этого, — добродушно отвечал доктор. — Если бы я знал, что вы даёте представление, я счёл бы приятным долгом присутствовать на нём! Позвольте же мне уплатить за билет.

— Вечером, господин доктор, вечером, если вам угодно почтить своим присутствием наши сеансы борьбы, — ответил Пескад.

Матифу вежливо поклонился, играя могучими плечами, которые «ещё ни разу не приложились к земле», как объявлял с подмостков Пескад.

Доктор Антекирт понял, что акробаты ни за что не примут от него награды, во всяком случае в виде денег. Поэтому он решил изменить тактику. Впрочем, этот план возник у него ещё накануне. Ещё вечером он навёл кое-какие справки и убедился, что эти акробаты — люди порядочные, вполне достойные доверия.

— Как вас зовут? — спросил он.

— Пескад, господин доктор. Другого имени не припомню.

— А вас?

— Матифу, — отвечал Геркулес.

— Точнее — силач Матифу, — поправил его Пескад, не без гордости произнеся имя, прославленное во всех балаганах Южной Франции.

— Но ведь это прозвища… — заметил доктор.

— А других имён у нас нет, — отвечал Пескад, — может быть, они и были, но карманы у нас дырявые, вот мы их и посеяли…

— А… ваши родители…

— Родители, господин доктор? Такая роскошь нам не по средствам. Но если мы со временем разбогатеем — наследники небось найдутся.

— Вы французы? Из каких мест?

— Мы из Прованса, — гордо отвечал Пескад, — следовательно, мы вдвойне французы.

— А жизнерадостности у вас, Пескад, хоть отбавляй!

— В нашем ремесле иначе нельзя. Представьте себе, господин доктор, паяца, фигляра, балаганного шута с мрачным характером. Ведь его в один вечер закидают такой уймой яблок, что их за всю жизнь не съесть! Да, ничего не скажешь, — я человек весёлый, даже очень весёлый!

— А Матифу?

— Матифу будет посерьёзнее, глубокомысленнее, сдержаннее! — ответил Пескад, награждая товарища дружеским шлепком, как хлопают по шее лошадь, когда хотят её приласкать. — Это опять-таки связано с ремеслом. Когда жонглируешь гирями килограммов в пятьдесят, поневоле будешь серьёзным. Когда борешься — работаешь не только руками, но и головой! А Матифу с детских лет только и знает, что со всеми борется… даже с нуждой. И она его ещё не одолела!

Доктор Антекирт с любопытством слушал этого маленького человечка, которому выпала такая тяжёлая судьба, хоть он и не жаловался на неё. Доктор чувствовал, что это умное и благородное существо, и думал о том, что могло бы из него получиться, если бы нищета не надломила его в самом начале жизни.

— А куда вы теперь направитесь? — спросил он.

— Куда глаза глядят, наудачу, — ответил Пескад. — Случай — не всегда плохой вожатый; можно даже сказать, что дороги он знает хорошо. Боюсь только, не завёл ли он нас теперь уж слишком далеко от родины. Впрочем, мы сами виноваты. Надо было у него справиться, куда он держит путь.

Доктор Антекирт внимательно присматривался к приятелям. Помолчав, он спросил:

— Чем же я могу быть вам полезен?

— Да ничем, господин доктор; уверяю вас — ничем…

— Может быть, вам хочется поскорее вернуться в родной Прованс?

У акробатов сразу же загорелись глаза.

— Я мог бы отвезти вас туда, — продолжал доктор.

— Вот это здорово! — воскликнул Пескад.

Потом он обратился к товарищу:

— Хочется тебе в Прованс, Матифу?

— Ещё бы… но, ясное дело, вместе с тобой.

— А что мы там будем делать? Чем будем жить?

Матифу почесал затылок, — это он делал во всех затруднительных случаях.

— Мы будем… будем… — замялся он.

— Вот и не знаешь… и я тоже не знаю. Да что ж, ведь это родина! Ну разве не чудно, господин доктор, что у таких голодранцев, как мы, есть родина, что бедняки, не имеющие даже родителей, всё-таки где-то родились? Это мне всегда казалось прямо-таки необъяснимым.

— А не согласитесь ли вы оба остаться со мной? — спросил доктор Антекирт.

От такого неожиданного предложения Пескад вскочил с места, а Геркулес смотрел на него, недоумевая, следует ли и ему встать.

— Остаться с вами, господин доктор? — ответил, наконец, Пескад. — Но какой вам от нас толк? Ведь мы всю жизнь только и делаем, что жонглируем да показываем свою силу. Если только вам угодно, чтобы мы вас развлекали во время путешествия или у вас на родине…

— Послушайте, — сказал доктор. — Мне нужны смелые, преданные, ловкие и смышлёные люди, которые помогли бы мне осуществить кое-какие мои замыслы. Ведь вас здесь ничто не удерживает и на родине никто по вас не скучает. Хотите помочь мне?

— А когда вы осуществите свои замыслы — тогда что? — спросил Пескад.

— Вы так и останетесь у меня, если вам понравится, — ответил доктор, улыбнувшись. — Останетесь на яхте. Можете давать матросам уроки вольтижировки. Если же вам вздумается вернуться на родину — вы получите возможность уехать туда, тем более что вы уже будете обеспечены на всю жизнь.

— Господин доктор! — воскликнул Пескад. — Но ведь не хотите же вы, чтобы мы бездельничали. Признаться, это нам не по нутру!

— Я обещаю предоставить вам работу, которая вполне удовлетворит вас.

— Что и говорить, предложение очень даже заманчивое, — сказал Пескад.

— Какие же у вас возражения?

— Да, пожалуй, только одно. Вот нас двое — Матифу и я. Мы земляки, и, будь у нас семьи, мы, вероятно, были бы родственники. Мы — как братья. Матифу не может жить без Пескада, Пескад — без Матифу. Всё равно как сиамские близнецы! Тех нельзя было разъединить, потому что это стоило бы им жизни. Так вот — мы такие же сиамские близнецы. Господин доктор, мы любим друг друга!

И Пескад протянул Матифу руку, а тот прижал приятеля к своей груди, как ребёнка.

— Дети мои, никто не собирается вас разлучать, — отвечал доктор Антекирт, — вы ни при каких условиях не должны расставаться.

— В таком случае дело пойдёт, господин доктор. Если только…

— Что «если»?

— Если Матифу согласен.

— Соглашайся, Пескад, — ответил Геркулес, — это будет значить, что ты даёшь согласие за нас двоих.

— Итак, по рукам, — сказал доктор. — Вы об этом не пожалеете. Начиная с сегодняшнего дня можете уже ни о чём не заботиться.

— Смотрите, не просчитайтесь, господин доктор! — воскликнул Пескад. — Вы и не подозреваете, как много берете на себя!

— А что?

— Ведь мы вам обойдёмся недёшево, особенно Матифу. У моего друга аппетит аховый, а ведь вы не захотите, чтобы он у вас исхудал!

— Наоборот, пусть ещё наберётся сил!

— В таком случае он вас пустит по миру!

— Меня, Пескад, не так-то легко разорить.

— Но ведь кормить два… три раза в день…

— Пять, шесть, десять, если будет аппетит! — улыбнулся доктор. — Для него всегда будет накрыт стол!

— Смотри-ка, дружище! — радостно воскликнул Пескад. — Ты сможешь наедаться досыта!

— И вы тоже, Пескад.

— Я — что! Я — птичка! Но позвольте узнать, доктор, будем мы плавать по морям?

— Очень часто, друг мой. У меня сейчас намечаются дела во всём бассейне Средиземного моря. Клиентура моя рассеяна по всему побережью. Моя врачебная практика принимает международный размах. Если, скажем, больной вызовет меня в Танжер или на Балеарские острова, когда я буду находиться в Суэце, я все равно отправлюсь к нему. То, что врач делает в большом городе, переезжая из квартала в квартал, я буду делать на пространстве от Гибралтара до Архипелага, от Адриатики до Лионского залива, от Ионического моря до бухты залива Габес. Я располагаю судами, гораздо более быстроходными, чем эта яхта, и в большинстве случаев вы будете сопровождать меня.

— Дело подходящее, господин доктор! — ответил Пескад, потирая руки.

— Вы не боитесь моря?

— Мы-то? Мы, сыны Прованса? Боимся моря? — воскликнул Пескад. — Да мы ещё мальчишками не вылезали из лодок. Нет, мы не боимся моря, и нам не страшна морская болезнь. Мы привыкли ходить на голове вверх тормашками. Если бы господа и дамы, что отправляются в плаванье, месяца два поупражнялись вроде нас, им не пришлось бы тыкаться носом в тазик. «Входите, почтеннейшие, входите! Не отставайте, берите пример с других!»

И Пескад начал сыпать шуточками, словно находился на подмостках у входа в балаган.

— Отлично, Пескад! — ответил доктор. — Я вижу, мы с вами прекрасно уживёмся. Прошу вас об одном: не теряйте своей жизнерадостности. Смейтесь, друг мой, смейтесь и пойте сколько душе угодно. Быть может, нас ожидают большие огорчения, и очень хорошо, если вы будете веселить нас в пути!

Лицо доктора омрачилось. Пескаду, внимательно наблюдавшему за ним, подумалось, что в прошлом доктор Антекирт, вероятно, пережил сильные потрясения, о которых они, быть может, со временем узнают. И акробат сказал:

— Господин доктор, о нынешнего дня мы ваши телом и душой.

— И сегодня же, — отвечал доктор, — вы можете перебраться на судно и обосноваться у себя в каюте. Я думаю ещё несколько дней пробыть в Гравозе и Рагузе; и хорошо, если вы сразу же начнёте привыкать к жизни на борту «Саварены».

— В ожидании дня, когда вы отвезёте нас к себе на родину, — добавил Пескад.

— У меня нет родины, — ответил доктор, — или, вернее, родину я создал себе сам; если захотите, она станет и вашей отчизной.

— Пойдём, Матифу, — воскликнул Пескад. — Пойдём скорее, — нам надо закрыть свою лавочку. Будь покоен, — долгов у нас нет, и мы не обанкротимся.

С этими словами друзья простились с доктором, сели в поджидавшую их шлюпку и вернулись в Гравозу.

Здесь за каких-нибудь два часа они составили опись инвентаря и продали некоему товарищу по ремеслу свой балаган, размалёванные холсты, бубны и турецкий барабан, — словом, все своё имущество. Это было делом недолгим и несложным, а несколько флоринов, вырученных ими от продажи, не слишком обременили их.

Однако Пескад не захотел расстаться со своим акробатским трико и корнет-а-пистоном, а Матифу — с тромбоном и нарядом борца. Им жалко было лишиться этих тряпок и инструментов, напоминавших о былых успехах и триумфах. И друзья сунули их на дно сундучка, где был спрятан их убогий скарб и одежда.

К часу дня Пескад и Матифу уже вернулись на борт «Саварены». Им отведена была просторная комфортабельная каюта, «где всё располагало к научным занятиям», — как шутил Пескад.

Экипаж оказал новым товарищам весьма радушный приём: ведь благодаря им удалось избежать страшной катастрофы!

Сразу же по водворении на яхте Пескад и Матифу убедились, что кормят здесь куда лучше, чем в деревенских трактирах.

— Вот видишь, Матифу, — твердил Пескад, попивая доброе вино, — если прилично себя вести — можно всего на свете добиться. Главное — вести себя прилично!

Матифу в ответ только кивнул головой, ибо рот у него был набит до отказу жареной ветчиной. В один миг он уничтожил огромный ломоть ветчины да два печёных яйца в придачу.

— Если только показывать, как ты ешь, Матифу, — заметил Пескад, — и то можно бы громадные деньги загребать.

Появление доктора Антекирта вызвало большой шум не только в Рагузе, но и во всей Далмации. Газеты возвестили о прибытии яхты в гравозский порт, репортёры так и кинулись на добычу, сулившую им захватывающие фельетоны. Владелец «Саварены» не мог уклониться от почестей и избегнуть неприятностей, сопряжённых со славой. Он стал героем дня. Им завладела молва. Никто не знал, кто он такой, откуда прибыл, куда направляется. И это разжигало всеобщее любопытство. Ведь когда ничего не знаешь, остаётся простор для догадок и фантазия разыгрывается вовсю. Всякий делает вид, будто знает больше других.

Желая угодить читателям, репортёры устремились в Гравозу, а некоторые даже проникли на борт яхты. Однако им не удалось повидать того, чьё имя было у всех на устах. Доктор никого не принимал. На все расспросы посетителей капитан Нарсос отвечал одно и то же.

— Откуда прибыл доктор?

— Это его дело.

— А куда направляется?

— Куда ему заблагорассудится.

— Но кто же он такой?

— Никому не известно, а может быть, он и сам этого не знает.

Что же можно рассказать читателям на основе столь скудных данных? Итак, воображению предоставлялась полнейшая свобода. Доктора Антекирта превращали кто во что горазд. Рыскавшие по его следам репортёры делали из него всё, что им приходило в голову. Одни утверждали, будто он главарь пиратов. Другие — что он король большого африканского государства и отправился в путешествие инкогнито, чтобы расширить свой кругозор. Третьи — что он политический изгнанник. Четвёртые — что он был свергнут с престола восставшим народом и теперь странствует как философ и любознательный человек. Каждый выбирал версию себе по вкусу. Что же касается его докторского звания, то люди разделились на два лагеря: одни допускали, что у него это звание действительно имеется, и уверяли, что он великий врач, излечивший множество больных, признанных безнадёжными; в другом лагере утверждали, что он — король шарлатанов и, если у него потребуют, не сможет предъявить никакого диплома или аттестата.

Как бы то ни было, гравозским врачам не приходилось жаловаться, что он незаконно практикует в их городе: доктор Антекирт держался крайне замкнуто, и когда кто-нибудь обращался к нему за советом, он тут же уклонялся от этой чести.

К тому же владелец «Саварены» не поселился на берегу. Он даже не снял комнаты в гостинице. Первые два дня он никуда не ездил дальше Рагузы. Он ограничивался небольшими прогулками в окрестностях Гравозы и два-три раза брал с собой Пескада, природный ум которого уже успел оценить.

В Рагузе он почти не бывал, зато в один прекрасный день послал туда Пескада. Этому славному малому было, по-видимому, дано какое-то поручение, может быть, требовалось навести ту или иную справку.

— Итак, он живёт на Страдоне? — спросил доктор Пескада, когда тот вернулся на яхту.

— Да, господин доктор, иначе говоря, на самой лучшей улице. У него собственный особняк неподалёку от площади, где показывают иностранцам дворец древних дожей, — роскошный особняк со множеством челяди, с выездами. Он живёт как миллионер.

— А другая?

— Другая? Вернее сказать: другие, — ответил Пескад. — Они живут, правда, в том же самом квартале, но их дом сразу не найдёшь, — там множество узких, извилистых переулочков, которые круто поднимаются в гору, точь-в-точь как лестницы, и домишки там совсем жалкие. Их домик — невзрачный на вид, маленький, хотя внутри там, как видно, полный порядок. Сразу чувствуется, господин доктор, что в нём живут люди бедные, но гордые.

— А сама хозяйка?

— Я её не видал, и мне сказали, что она почти не выходит из своего домика.

— А её сын?

— Его я мельком видел, господин доктор, — в тот момент, когда он пришёл к матери.

— Какое же он на тебя произвёл впечатление?

— Он мне показался очень серьёзным, даже чем-то озабоченным. Молодой человек, должно быть, много выстрадал… Это сразу видно.

— Но ведь и ты, Пескад, много выстрадал, а это совсем даже незаметно.

— Страдания телесные не то, что душевные, господин доктор. Поэтому-то мне всегда удавалось скрывать их, и я даже подтрунивал над ними.

Доктор уже говорил Пескаду «ты», об этом клоун просил его как о знаке благоволения. Вскоре этой милостью стал пользоваться и Матифу. Что и говорить, у Геркулеса был слишком внушительный вид, чтобы кто-либо осмелился сразу же обратиться к нему на «ты».

Расспросив Пескада и получив от него вышеприведённые ответы, доктор прекратил свои прогулки в окрестностях Гравозы. Он, видимо, кого-то поджидал, но сам не хотел давать повода к этому визиту и поэтому не ездил в Рагузу, где о прибытии «Саварены» всем и без того уже было известно. Итак, доктор не покидал борта яхты. И то, чего он ждал, вскоре случилось.

Двадцать девятого мая, около одиннадцати часов утра, доктор, осмотрев в бинокль набережную Гравозы, распорядился спустить шлюпку, сел в неё и высадился возле мола, где стоял какой-то человек, по-видимому, поджидавший его.

«Это он! — подумал доктор. — Это он! Хоть он и сильно изменился, я его узнаю!»

То был старик, очень дряхлый, хотя ему было не более семидесяти лет. Его седая голова клонилась книзу. Лицо у него было строгое, печальное; тусклые, потухшие глаза, как видно, часто заливались слезами. Он неподвижно стоял на пристани, не спуская глаз со шлюпки с того момента, как она отделилась от яхты.

Доктор не хотел подавать вида, что он обратил внимание на старика, тем более что его узнал. Поэтому он притворился, что даже не замечает его. Но не успел доктор пройти несколько шагов, как старик, почтительно сняв шапку, приблизился к нему и спросил:

— Доктор Антекирт?

— Да, — отвечал доктор, всматриваясь в беднягу, который стоял потупившись.

Потом он добавил:

— Кто вы такой, друг мой, и что вам нужно?

— Меня зовут Борик, — отвечал старик, — я слуга госпожи Батори; она послала меня к вам сказать, что хотела бы повидаться с вами.

— Госпожа Батори? — повторил доктор. — Неужели это вдова того венгра, который поплатился жизнью за любовь к отечеству?

— Она самая, — ответил старик. — И раз вы доктор Антекирт, вы не можете не знать её, хотя никогда с ней не встречались!

Доктор внимательно слушал старого слугу, который по-прежнему стоял понурившись. Антекирт, казалось, думал: а нет ли у старика какой-нибудь задней мысли?

— А что госпоже Батори угодно от меня? — спросил он, помолчав.

— По причинам, которые должны быть вам известны, господин доктор, ей хотелось бы переговорить с вами.

— Я к ней заеду.

— Она предпочла бы встретиться с вами у вас на яхте.

— Почему?

— Разговор ваш должен остаться в тайне.

— В тайне? От кого?

— От её сына. Господин Петер не должен знать, что вы виделись с госпожой Батори.

Такой ответ, казалось, изумил доктора, но он ничем не выдал своего удивления.

— Я предпочитаю посетить госпожу Батори на дому, — возразил он. — Разве этого нельзя сделать в отсутствие её сына?

— Можно, но только в том случае, если вы приедете к ней завтра, господин доктор. Петер Батори сегодня вечером уезжает в Зару, но через сутки он уже вернётся.

— А чем занимается Петер Батори?

— Он инженер, но до сего времени не нашёл места. О, им обоим живётся нелегко.

— Нелегко… — повторил доктор Антекирт. — А разве госпожа Батори не располагает средствами?…

Он умолк. Старик опустил голову, и грудь его содрогнулась от рыданий.

— Господин доктор, я больше ничего не могу вам сказать, — проговорил он наконец. — Во время встречи, о которой просит госпожа Батори, вы узнаете всё, что вам следует знать.

Доктору пришлось призвать на помощь все своё самообладание, чтобы скрыть, до какой степени он потрясён.

— Где живёт госпожа Батори? — спросил он.

— В Рагузе, в районе Страдона, на улице Маринелла, дом номер семнадцать.

— Может она меня принять завтра от часа до двух?

— Может, господин доктор, и я сам доложу ей о вас.

— Передайте госпоже Батори, что в назначенный день и час я буду у неё.

— Благодарю вас от её имени! — сказал старик.

Потом, после некоторого колебания, он добавил:

— Не думайте, пожалуйста, что она собирается просить вас о чём-то…

— А если бы и так? — живо возразил доктор.

— Она ни о чём не будет просить, — ответил Борик.

И, почтительно поклонившись, он побрёл по дороге, ведущей из Гравозы в Рагузу.

Видно было, что последние слова старого слуги несколько озадачили доктора Антекирта. Он долго простоял на месте, глядя вслед удаляющемуся Борику. Вернувшись на яхту, он отпустил Пескада и Матифу погулять. Потом заперся у себя в каюте и весь остаток дня провёл в уединении.

Пескад и Матифу, ставшие теперь настоящими рантье, решили как следует воспользоваться полученным отпуском. Они даже позволили себе роскошь заглянуть в ярмарочные балаганы. Утверждать, что ловкого клоуна не подмывало утереть нос иному незадачливому эквилибристу или что могучему великану не хотелось принять участие в схватках силачей, — значило бы погрешить против истины. Но оба хорошо помнили, что они имеют честь принадлежать к экипажу «Саварены». Поэтому они не выходили из роли простых зрителей и не скупились на рукоплескания, когда номер им нравился.

На другой день доктор около полудня приказал доставить себя на берег. Он отослал шлюпку обратно, а сам пошёл по дороге, соединяющей Гравозу с Рагузой, — по прекрасной дороге, осенённой тенистыми деревьями и обрамлённой виллами, которые уступами расположены по обеим её сторонам.

Дорога была ещё почти безлюдна, потому что оживляется она позже, когда появляются многочисленные экипажи и толпы гуляющих: кто прогуливается пешком, кто — верхом на лошади.

Размышляя о предстоящей встрече с госпожой Батори, доктор шёл по одной из боковых дорожек и вскоре добрался до Борго-Пилле — это каменный выступ, своего рода башня, примыкающая к Рагузской крепости. Ворота были растворены, и, миновав три пояса укреплений, можно было войти в самую крепость.

Страдон — великолепный проспект, выложенный каменными плитами и идущий от Борго-Пилле до предместья Плоссе, то есть через весь город. Он начинается у подножья холма, на котором расположено амфитеатром множество домиков. В конце этой улицы высится старинный дворец дожей — величественное сооружение XV века, с внутренним двором, портиком в стиле эпохи Возрождения и сводчатыми окнами, стройные колонки которых напоминают о цветущей поре тосканской архитектуры.

Доктору не пришлось дойти до этой площади. Улица Маринелла, названная ему накануне Бориком, начинается приблизительно в середине Страдона и тянется влево от него. Шаги доктора слегка замедлились, когда он бросил беглый взгляд на гранитный особняк, богатый фасад которого, с флигелями по бокам, возвышался с правой стороны улицы. Во дворе, через раскрытые ворота, виднелся барский экипаж с превосходной упряжкой; на козлах сидел кучер, а выездной лакей дожидался на крыльце, под изящным навесом.

Почти в тот же миг какой-то господин сел в экипаж, лошади понеслись через двор на улицу, и ворота захлопнулись.

Господин этот был не кто иной, как человек, подошедший три дня тому назад к доктору Антекирту на гравозской набережной, другими словами, бывший триестский банкир Силас Торонталь.

Желая избежать этой встречи, доктор поспешно отступил назад и продолжал путь лишь после того, как быстро мчавшийся экипаж исчез за углом Страдона.

«Оба в одном городе! — прошептал он. — Это вина случая, я тут ни при чём».

Как узки, круты, как плохо вымощены и убоги переулки, расположенные слева от Страдона! Представьте себе широкую реку, притоками которой служат только мутные ручьи, вливающиеся в неё лишь с одного берега. Чтобы глотнуть немного воздуха, домишки лезут тут один на другой. Они смотрят друг другу прямо в глаза, если только позволительно назвать глазами их невзрачные оконца. Домики эти громоздятся до самых вершин двух холмов, на которых расположены форты Минчетто и Сан-Лоренцо. Здесь не проехать ни одному экипажу. Правда, тут не видно горного потока (он появляется только в сильные ливни), всё же уличка представляет собою не что иное, как овраг, и чтобы сгладить её уступы и рытвины, пришлось прибегнуть ко множеству площадок и ступенек. Какая разница между этими скромными жилищами и роскошными особняками и зданиями Страдона!

Доктор дошёл до улицы Маринелла и стал подниматься по бесконечной лестнице, заменяющей тут мостовую. Ему пришлось пройти более шестидесяти ступенек, пока он не остановился возле дома № 17.

Дверь немедленно растворилась. Старый Борик поджидал доктора. Ни слова не говоря, он провёл его в бедно обставленную, но чистенькую гостиную.

Доктор сел. Он не обнаруживал ни малейшего волнения, даже когда госпожа Батори вышла и спросила:

— Доктор Антекирт?

— Да, сударыня, — ответил он, вставая.

— Я хотела избавить вас от необходимости идти так далеко и так высоко подниматься.

— Мне очень хотелось посетить вас, сударыня, и прошу верить, что я весь к вашим услугам.

— Доктор, я только вчера узнала о вашем прибытии в Гравозу, — продолжала госпожа Батори, — и немедленно же послала Борика, чтобы просить вас о встрече.

— Я готов выслушать вас, сударыня.

— Я пойду, — сказал старик слуга.

— Нет, останьтесь, Борик! — возразила госпожа Батори. — Вы единственный друг нашей семьи, и всё, что я хочу сказать доктору Антекирту, для вас не тайна.

Госпожа Батори села, доктор занял место возле неё, а старик продолжал стоять у окна.

Вдове профессора Иштвана Батори было в то время шестьдесят лет. Невзирая на возраст, она ещё держалась прямо, однако совершенно седые волосы, лицо, изборождённое морщинами, свидетельствовали о том, как упорно пришлось ей бороться с невзгодами и нищетой. Но чувствовалось, что она все так же энергична, как и в былые годы. Это была всё та же доблестная подруга, которой поверял свои сокровенные мысли человек, пожертвовавший карьерой ради великого дела, — словом, это была сообщница того, кто вместе с Матиасом Шандором и Ладиславом Затмаром возглавлял заговор.

— Сударь, раз вы доктор Антекирт, — сказала она взволнованным голосом, — значит, я многим обязана вам, и мой долг — рассказать вам о том, что произошло в Триесте пятнадцать лет тому назад…

— Сударыня, раз я доктор Антекирт, избавьте себя от рассказа, который для вас слишком мучителен. Всё, что вы хотите мне сказать, мне известно. Больше того, раз я доктор Антекирт, мне известно, как вы жили после незабываемого дня тридцатого июня тысяча восемьсот шестьдесят седьмого года.

— Скажите же, доктор, чем объясняется то участие, которое вы принимали в моей жизни? — продолжала госпожа Батори.

— Такое участие, сударыня, должен проявлять каждый порядочный человек ко вдове мадьяра, который не задумываясь поставил на карту свою жизнь ради независимости отечества!

— Вы знали профессора Иштвана Батори? — спросила вдова дрогнувшим голосом.

— Знал, сударыня, любил и чту всех, кто носит его имя.

— Вы из той же страны, за которую он пролил свою кровь?

— Я ниоткуда, сударыня.

— Кто же вы в таком случае?

— Мертвец, ещё не погребённый, — холодно ответил доктор Антекирт.

При этом неожиданном ответе госпожа Батори и Борик вздрогнули. Но доктор поспешил добавить:

— Я просил вас не рассказывать мне об этих событиях. Однако я сам должен вам рассказать все, как было, ибо вам далеко не всё известно, а между тем вы должны знать все подробности.

— Что же, я слушаю вас, доктор, — ответила госпожа Батори.

— Сударыня, — продолжал доктор Антекирт, — пятнадцать лет тому назад три благородных венгра возглавили заговор, целью которого было вернуть Венгрии её былую независимость. То были граф Матиас Шандор, профессор Иштван Батори и граф Ладислав Затмар, три друга, долгие годы связанные общими надеждами и едиными чувствами.

Восьмого июня тысяча восемьсот шестьдесят седьмого года, накануне того дня, когда должны были подать сигнал к восстанию, которому предстояло охватить всю венгерскую землю и Трансильванию, в дом графа Затмара в Триесте, где находились главари заговора, нагрянула австрийская полиция. Граф Затмар и его два друга были арестованы, увезены и в ту же ночь заключены в темницу в башне Пизино, а несколько недель спустя они были приговорены к смертной казни.

Молодой счетовод, по имени Саркани, задержанный одновременно с ними в доме графа Затмара, но совершенно чуждый заговору, вскоре был признан непричастным к делу и после развязки — освобождён.

Накануне казни трое приговорённых, находясь в общей камере, сделали попытку к бегству. Спустившись из окна башни по проводу громоотвода, двое из них — граф Шандор и Иштван Батори — упали в стремнину Фойбы, в то время как Ладислав Затмар был схвачен тюремщиками и не мог последовать за товарищами.

Хотя у беглецов и было очень мало надежды на спасение, поскольку подземная река увлекла их в местность, совсем им незнакомую, всё же им удалось достичь берегов Лемского канала, затем пробраться в город Ровинь, где они и нашли приют в доме рыбака Андреа Феррато.

Этот рыбак — человек мужественный и благородный — уже готов был переправить их по ту сторону Адриатического моря, когда некий испанец по имени Карпена, проведав о том, что они скрываются у Феррато, из личной мести к нему выдал беглецов полиции. Они попытались ускользнуть вторично. Но Иштван Батори был ранен и сразу же попал в руки полицейских. Что же касается Матиаса Шандора, то за ним гнались до самого взморья; тут он пал, сражённый градом пуль, погрузился в воду, и даже трупа его обнаружить не удалось.

Через два дня Иштван Батори и Ладислав Затмар были расстреляны в Пизинской крепости. А рыбака Андреа Феррато за то, что он дал им убежище, приговорили к пожизненной каторге и сослали в Штейн.

Госпожа Батори склонила голову. Сердце её обливалось кровью, но она выслушала рассказ доктора, ни разу не прервав его.

— Вы, сударыня, знали эти подробности? — спросил он.

— Да, доктор, знала. Знала, как и вы, из газет.

— Да, это из газет, — ответил доктор. — Но кое-что, чего не могли сообщить газеты, поскольку следствие велось в строжайшей тайне, я выведал у тюремщика, который проговорился мне. Вот это и вам сейчас и расскажу.

— Говорите, доктор, — насторожилась, госпожа Батори.

— В доме рыбака Феррато граф Матиас Шандор и Иштван Батори были застигнуты потому, что их выдал испанец Карпена. А в Триесте, за три недели перед тем, они были арестованы потому, что на них донесли австрийской полиции.

— Донесли? — воскликнула госпожа Батори.

— Да, сударыня, донесли! И это подтвердилось во время судебного разбирательства. Во-первых, предателям удалось перехватить почтового голубя, который летел с шифрованной запиской на имя графа Шандора; с этой записки негодяями была снята копия. Во-вторых, уже в доме графа Затмара им удалось снять копию сетки, которая давала ключ к шифрованной переписке. Наконец, ознакомившись с содержанием перехваченной записки, они сообщили о ней триестскому губернатору. И, конечно, часть конфискованного имущества графа Шандора послужила наградою за этот донос.

— А известно ли, кто эти негодяи? — спросила госпожа Батори дрожащим от волнения голосом.

— Нет, сударыня, — отвечал доктор. — Но трое осуждённых, вероятно, знали их и могли бы назвать их имена, если бы только им удалось перед смертью ещё раз повидаться с родными!

А ведь действительно, ни госпожа Батори, которая тогда вместе с сыном была в отъезде, ни Борик, сидевший в триестской тюрьме, не могли посетить приговорённых в последние часы их жизни.

— Неужели так и не удастся выяснить имена этих негодяев? — спросила госпожа Батори.

— Сударыня, — отвечал доктор Антекирт, — всякий предатель в конце концов выдаёт и себя. А теперь я скажу вам ещё кое-что в дополнение к своему рассказу.

Вы остались вдовою с восьмилетним сыном почти без средств. Борик, слуга графа Затмара, не захотел вас покинуть после смерти хозяина; но он был беден и не мог вам предложить ничего, кроме своей преданности.

Тогда вы уехали, сударыня, и поселились в Рагузе, в этом скромном жилище. Вы стали работать, работать собственными руками, чтобы удовлетворять как материальные, так и умственные свои потребности. Вы хотели, чтобы ваш сын последовал в науке по стопам отца. Какую ожесточённую борьбу, сколько лишений вы мужественно вынесли! И с каким беспредельным уважением я склоняюсь перед благородной женщиной, которая проявила столько твёрдости, перед матерью, стараниями которой её сын стал человеком!

С этими словами доктор поднялся, и под его обычной сдержанностью почувствовалось волнение.

Госпожа Батори ничего не отвечала. Она не знала, закончил ли доктор свой рассказ, или собирается его продолжить и коснуться тех чисто личных вопросов, ради которых она и хотела с ним встретиться.

— Однако, сударыня, — продолжал доктор, уловив её мысль, — силы человеческие ограничены, и вы, больная, истерзанная невзгодами, пожалуй, не вынесли бы этой борьбы, если бы некий незнакомец, — да что я говорю, — друг профессора Батори не пришёл вам на помощь. Я никогда не заговорил бы об этом, если бы ваш старый слуга не сообщил мне, что вы желаете меня видеть…

— Да, я хотела вас видеть, — ответила госпожа Батори. — Разве мне не за что благодарить доктора Антекирта?

— За что ж благодарить, сударыня? За то, что лет пять-шесть тому назад, в память дружбы, которая связывала доктора Антекирта с графом Шандором и его единомышленниками, доктор послал вам сто тысяч флоринов, чтобы поддержать вас? Разве для него не было великим счастьем, что он имеет возможность предоставить в ваше распоряжение эту сумму? Нет, сударыня! Наоборот, я должен благодарить вас за то, что вы великодушно приняли дар, если только он принёс пользу вдове и сыну Иштвана Батори!

Вдова поклонилась и ответила:

— Как бы то ни было, сударь, я непременно хотела выразить вам свою признательность. Ради этого главным образом я и собиралась нанести вам визит. Но есть и ещё причина…

— Какая же, сударыня?

— Это… вернуть вам эту сумму…

— Как, сударыня? — живо возразил доктор. — Вы не пожелали принять…

— Доктор, я не сочла себя вправе распорядиться этими деньгами. Я не была знакома с доктором Антекиртом. Я никогда не слышала этого имени. Эти деньги могли быть своего рода подаянием со стороны тех, с кем боролся мой муж, а их жалость была бы мне невыносима. Поэтому я не воспользовалась этой суммой, не употребила её на те нужды, какие имел в виду доктор Антекирт.

— Значит… эта сумма…

— Осталась нетронутой.

— А ваш сын?

— Мой сын всем будет обязан только самому себе…

— И матери! — добавил доктор, поражённый благородством и мужеством этой женщины, внушавшей ему глубокое уважение.

Тем временем госпожа Батори встала, открыла ключом секретер и, вынув из него пачку ассигнаций, протянула её доктору.

— Прошу вас принять эти деньги, доктор, — ведь они ваши; поверьте, я глубоко вам благодарна за них, хотя и не воспользовалась ими для воспитания сына!

— Эти деньги уже не принадлежат мне, сударыня! — ответил доктор, отстраняя ассигнации.

— Повторяю, я не могу их принять.

— Но, может быть, Петер Батори найдёт им применение…

— Мой сын выхлопочет в конце концов место, которого он достоин, и станет мне опорою, как я была опорою для него!

— Он не откажется от этих денег, если друг его отца будет настоятельно просить его их принять.

— Откажется!

— Всё-таки позвольте мне, сударыня, попытаться?…

— Прошу вас, доктор, не делать этого, — возразила госпожа Батори. — Мой сын даже не знает, что я получила эту сумму, и мне хотелось бы, чтобы он так и не узнал об этом.

— Хорошо, сударыня. Я понимаю чувства, которые побуждают вас так поступать, ведь для вас я был и остаюсь незнакомцем. Да, эти чувства мне понятны, и я преклоняюсь перед вами. Но, повторяю, если эти деньги не принадлежат вам, то они уже не принадлежат и мне!

Доктор Антекирт встал. В отказе госпожи Батори для него не было ничего оскорбительного. Её щепетильность не вызвала у него иного чувства, кроме глубокого благоговения. Он поклонился вдове и уже собирался уйти, но госпожа Батори остановила его.

— Доктор, — сказала она, — вы упомянули о кознях, из-за которых погибли Ладислав Затмар, Иштван Батори и граф Шандор.

— Я рассказал вам все, как было, сударыня.

— Но имена этих предателей никому не известны?

— Известны, сударыня!

— Кому же?

— Богу!

Тут доктор ещё раз поклонился и вышел.

Госпожа Батори долго сидела в раздумье. Странное чувство, быть может, не вполне осознанное, непреодолимо влекло её к этому загадочному человеку, причастному к важнейшим событиям её жизни. Увидит ли она его ещё когда-нибудь? Если он прибыл на своей яхте в Рагузу только ради этого свидания, то, быть может, «Саварена» скоро уйдёт в море и больше не вернётся?

На другой день газеты возвестили, что местная больница получила от неизвестного лица дар в сто тысяч флоринов.

Эти деньги были пожертвованы доктором Антекиртом, но не являлась ли жертвовательницей также и вдова, отказавшаяся от них и за сына и за себя?

Между тем предположения госпожи Батори не оправдались: доктор не спешил покинуть Гравозу. Тщетно попытавшись оказать помощь матери, он решил помочь сыну. До сего времени Петер Батори не мог подыскать себе должность, на которую давали ему право его блестящие успехи в учении. «Поэтому, — думал доктор, — он, вероятно, не откажется от предложения, которое я ему сделаю. Создать ему положение, достойное его талантов, достойное имени, которое он носит, — это уж не милостыня! Это будет просто заслуженной наградой!»

Но, как уже сказал Борик, Петер Батори уехал по делам в Зару.

Поэтому доктор решил написать ему и сделал это в тот же день. В письме говорилось только, что он будет рад принять, Петера Батори на борту «Саварены», ибо хочет сделать ему предложение, которое может его заинтересовать.

Письмо было отправлено на почту в Гравозу, и теперь оставалось только ждать, когда молодой инженер вернётся домой.

Тем временем доктор продолжал жить на борту яхты уединённо, как никогда. «Саварена» стояла на якоре посреди бухты, её экипаж никогда не сходил на берег, и яхта была изолирована от внешнего мира, как если бы находилась в Атлантике или в Средиземном море.

Эта странность немало смущала репортёров и прочих любопытных, которые ещё не отказались от мысли «проинтервьюировать» этого легендарного человека, хотя им никакими путями не удавалось попасть на яхту, столь же легендарную, как и её владелец! А так как Пескаду и его товарищу была предоставлена «свобода передвижения», к ним-то и стали обращаться корреспонденты в надежде раздобыть хоть какие-нибудь сведения, — а уж эти сведения газеты сумели бы превратить в самые умопомрачительные откровения.

Как известно, Пескад только и делал, что веселил всех, — с согласия доктора, разумеется. Если Матифу был тяжеловесен и серьёзен, как бык, с которым он мог бы померяться силой, — то Пескад с утра до ночи хохотал и пел и был подвижен, как вымпел, с которым он мог бы сравниться лёгкостью. Он либо лазил по мачтам, потешая экипаж, которому давал уроки вольтижировки, будучи ловким, как матрос, и проворным, как юнга, либо развлекал товарищей бесконечными прибаутками. Ведь доктор Антекирт велел ему всегда быть в хорошем настроении! Вот оно у него и хорошее, да он ещё старается, чтобы и другие не хмурились.

Выше было сказано, что Матифу и Пескад пользовались свободой передвижения. Это значит, что они имели право отлучаться с яхты и возвращаться обратно. Остальные члены экипажа не покидали борта, они же могли это делать, когда им заблагорассудится. Разумеется, любопытные ходили за ними по пятам, надеясь как-нибудь одурачить их и хоть что-нибудь у них выведать. Но выжать что-либо у Пескада, если он решил молчать, было совершенно невозможно; если же он начинал разглагольствовать, то говорил только для того, чтобы ничего не сказать.

— Кто такой доктор Антекирт?

— Он знаменитый врач. Он может вылечить от любой болезни, даже от такой, которая унесёт вас на тот свет!

— Он богат?

— У него ни гроша. Не кто иной, как я, ссужаю ему по воскресеньям кой-какую толику.

— А откуда он прибыл?

— Из такой страны, название которой решительно никому неведомо.

— Где же эта страна находится?

— Могу сказать только одно: на севере её отделяет от соседней страны самый пустяк, а с юга она и вовсе ничем не отделена.

Ничего другого добиться от Пескада не удавалось; что же касается его приятеля, то он и вовсе молчал, как гранитный столб.

Но если друзья не отвечали на нескромные вопросы репортёров, это не значит, что между собою они не говорили о своём новом хозяине. Они говорили о нём, и частенько. Они любили его, и любили крепко. Они горели желанием оказывать ему услуги. Между ними и доктором возникло что-то вроде химического сродства, происходило как бы взаимное притяжение, день ото дня они все крепче к нему привязывались.

Каждое утро приятели ждали, что вот-вот их позовут к доктору и он им скажет:

— Друзья, мне нужна ваша помощь.

Но, к великому их огорчению, ждали они напрасно.

— Долго ли так будет продолжаться? — сказал однажды Пескад. — Тягостно сидеть сложа руки, Матифу, особенно с непривычки.

— Да, руки заржавеют, — согласился Матифу, взглянув на свои огромные бицепсы, праздные, как шатуны остановившейся машины.

— Скажи-ка, Матифу…

— Что же тебе сказать, Пескад?

— Знаешь, что я думаю о докторе Антекирте?

— Нет, не знаю. Но ты мне, Пескад, скажи, что ты думаешь. Тогда мне легче будет тебе ответить.

— Слушай-ка. Верно, у него в прошлом были такие дела… такие дела… Это по глазам видно. У него во взгляде иной раз такие молнии сверкают, что ослепнешь… И когда грянет гром…

— Вот шуму-то будет!

— Да, Матифу, шуму будет немало… да и работы тоже. И вот тут-то, сдаётся мне, мы и пригодимся!

Пескад говорил так не зря. Хотя на борту яхты и царило полнейшее спокойствие, сметливого малого многое наводило на размышления. Что доктор не простой турист, путешествующий по Средиземному морю ради развлечения, — в этом не могло быть ни малейшего сомнения. По-видимому, «Саварена» — некий центр, к которому сходятся многочисленные нити, сосредоточенные в руках её таинственного владельца.

В самом деле, на яхту приходили письма и телеграммы даже из самых отдалённых уголков этого чудесного моря, волны которого омывают берега многих стран — и французское побережье, и испанское, и марокканское, и алжирское, и триполитанское. Кто посылал все эти письма и телеграммы? Очевидно, агенты, занятые какими-то чрезвычайно важными делами, — если только не клиенты, просившие у знаменитого врача заочного совета, — но последнее казалось маловероятным.

Вдобавок даже на телеграфе в Рагузе вряд ли понимали смысл этих телеграмм, ибо они передавались на каком-то неведомом языке, тайну которого знал, по-видимому, только сам доктор. Но будь даже язык телеграмм вполне понятен, что можно было бы уразуметь, прочитав, например, такие фразы:

«Альмейра. Казалось, напали на след З.Р. Ошибка, поиски прекращены».

«Вновь найден корреспондент Г.В.5. Связались группой К.З., между Катанией и Сиракузами. Дальнейшее сообщим».

«Установлено прохождение Т.К.7 мимо Мандераджо, Ла-Валлетты, Мальты».

«Кирене. Ждём новых распоряжений. Эскадра Антек готова. Электро-3 стоит под парами днём и ночью».

«Р.О.3. Впоследствии умер каторге. Оба исчезли».

Или вот ещё телеграмма, где применено условное цифровое обозначение:

«2117. Сарк. Бывший деловой посредник. Предприятия Торонт. Прервал связь с африканским Триполи».

А с «Саварены» на большинство этих телеграмм отправлялся один и тот же ответ:

«Продолжать розыски. Не жалеть ни сил, ни средств. Шлите новые данные».

Шёл усиленный обмен какими-то непонятными посланиями, которые, казалось, являлись результатом наблюдения за всем бассейном Средиземного моря. Следовательно, доктор далеко не такой праздный человек, за какого он себя выдаёт! Об этой своеобразной переписке, конечно, не могла не узнать широкая публика, хотя телеграфные чиновники обязаны соблюдать профессиональную тайну. И это ещё больше привлекало всеобщее внимание к таинственному незнакомцу.

Среди лиц, принадлежавших к высшему рагузскому обществу, одним из самых любопытствующих был Силас Торонталь. Как уже говорилось, бывший триестский банкир встретил доктора Антекирта на гравозской набережной несколько минут спустя после прибытия «Саварены». Эта встреча вызвала у одного из них чувство крайнего отвращения, а у другого возбудила не менее острый интерес. Но до последнего времени банкиру так и не удавалось удовлетворить своё любопытство.

Говоря по правде, доктор произвёл на Силаса Торонталя какое-то совершенно особенное впечатление, определить которое он не мог бы и сам. Инкогнито, так тщательно соблюдаемое доктором, слухи, носившиеся в Рагузе на его счёт, трудность получить у него аудиенцию — все это внушало банкиру острое желание ещё раз повидаться с ним. С этой целью банкир несколько раз приезжал в Гравозу. Стоя на набережной, он подолгу смотрел на яхту и сгорал от желания попасть на её борт. Дело дошло до того, что однажды он приказал отвезти себя к яхте, но услыхал от вахтенного лишь неизменное:

— Доктор Антекирт не принимает.

И Силас Торонталь находился в состоянии какого-то постоянного раздражения, видя, что ему никак не удаётся преодолеть препятствие.

Тогда банкир решил установить за доктором слежку на свой собственный счёт. Надёжному сыщику было дано поручение следить за каждым шагом таинственного иностранца, даже если он будет разъезжать только по Гравозе и её окрестностям.

Судите же сами, в какую страшную тревогу повергло Силаса Торонталя известие, что старик Борик беседовал с доктором и что на другой день доктор посетил госпожу Батори!

«Кто же этот человек?» — думал банкир.

Но чего же было опасаться банкиру в его теперешнем положении? За истёкшие пятнадцать лет ни одна из его тёмных проделок не обнаружилась. Однако всё, что касалось семей тех, кого он предал и продал, всегда беспокоило его. Раскаяние было ему чуждо, зато страх не раз овладевал им, и шаги, предпринятые таинственным незнакомцем, обладавшим страшным могуществом благодаря своей славе и богатству, не могли не тревожить его.

— Кто же этот человек? — твердил он. — Зачем ездил он в Рагузу к госпоже Батори? Вызвала ли она его в качестве врача? Словом, что может быть между ними общего?

Он не находил ответа на этот вопрос. Правда, Силас Торонталь немного успокоился, когда ему стало достоверно известно, что незнакомец больше не приезжал к госпоже Батори.

Но это отнюдь не поколебало решения банкира во что бы то ни стало познакомиться с доктором; наоборот, желание это разгорелось в нём ещё сильнее. Эта мысль не давала ему покоя ни днём, ни ночью. Такому положению надо было положить конец. Вследствие странной иллюзии, которой нередко бывает подвержен чересчур возбуждённый мозг, банкир воображал, что стоит ему вновь увидеться с доктором, поговорить с ним, узнать о цели его прибытия в Гравозу, — и он сразу же успокоится. Поэтому он всячески искал случая где-нибудь встретиться с ним.

И вдруг банкиру показалось, что случай этот подвернулся.

Госпожа Торонталь уже несколько лет страдала недомоганием, которого никак не удавалось излечить местным врачам. Несмотря на все их старания, несмотря на заботы дочери, госпожа Торонталь, хотя ещё и держалась на ногах, всё же явно погибала. Была ли эта болезнь следствием какого-то душевного потрясения? Возможно, но никому ещё не удавалось этого выяснить. Только сам банкир мог бы ответить на вопрос: не утратила ли его жена вкус к жизни потому, что знала все его прошлое?

Как бы то ни было, именно недуг госпожи Торонталь, от которой уже почти совсем отступились местные врачи, показался банкиру вполне приличным предлогом, чтобы вновь встретиться с незнакомцем. Если попросить его приехать и осмотреть больную, — вряд ли он откажется, ведь это было бы бесчеловечно!

Итак, Силас Торонталь написал доктору письмо и отправил его с лакеем на борт «Саварены». «Мы были бы счастливы воспользоваться советом такого замечательного врача» — писал он. Он просил доктора Антекирта извинить, что причиняет ему беспокойство, нарушая обычное течение его столь уединённой жизни, и назначить день, когда доктор соблаговолит посетить их особняк на Страдоне.

На другой день доктор получил это письмо, посмотрел на подпись, и ни один мускул не дрогнул на его лице. Он прочёл его до последней строки, ничем не выдав мыслей, вызванных этим посланием.

Что он ответит? Воспользуется он этим предложением, чтобы проникнуть в особняк Торонталя и завязать знакомство с семьёй банкира? Но войти в этот дом, даже в качестве врача, не значит ли явиться туда при обстоятельствах, которые ему отнюдь не желательны?

Доктор сразу же принял решение. Он ответил простой запиской, которая тут же была вручена лакею банкира. Записка состояла всего из нескольких слов:

«Доктор Антекирт сожалеет, что не может быть полезным госпоже Торонталь. В Европе он не практикует».

Вот и все.

Получив этот лаконичный ответ, банкир с досадой разорвал записку. Было слишком очевидно, что доктор не желает вступать с ним ни в какие отношения. Отказ был еле завуалирован, и это означало преднамеренность.

«Но если доктор в Европе не практикует, — размышлял он, — то почему же он не отказался посетить госпожу Батори?… Значит, он явился к ней не в качестве врача? Зачем же он в таком случае к ней приезжал? Что между ними общего?»

Неизвестность терзала Силаса Торонталя; присутствие доктора в Гравозе совершенно нарушило течение жизни банкира, и так должно было продолжаться до тех пор, пока «Саварена» не уйдёт в море. Но банкир ни слова не сказал о своей неудаче ни жене, ни дочери. Свои жгучие тревоги он предпочёл хранить при себе. В то же время наёмник его неослабно наблюдал за доктором и докладывал Торонталю обо всём, что Антекирт предпринимал как в Гравозе, так и в Рагузе.

На другой день произошло ещё событие, повергшее банкира в не меньшую тревогу.

Петер Батори вернулся из Зары крайне расстроенный. Ему не удалось прийти к соглашению относительно должности, которую ему предлагали, а именно, места директора металлургического завода в Герцеговине.

— Условия неприемлемы, — вот всё, что он сказал матери.

Госпожа Батори только посмотрела на сына, но не стала его расспрашивать, почему именно неприемлемы предложенные ему условия. Потом она передала Петеру письмо, полученное в его отсутствие.

Это было то самое письмо, в котором доктор Антекирт просил юношу прибыть на борт «Саварены» для переговоров по делу, которое может его заинтересовать.

Петер Батори протянул письмо матери. Предложение доктора ничуть её не удивило.

— Я ждала этого, — сказала она.

— Вы ждали этого предложения, матушка? — спросил юноша, крайне удивлённый её словами.

— Да, Петер… Доктор Антекирт был у меня во время твоего отсутствия.

— Значит, вы знаете, кто этот человек, о котором так много говорят в Рагузе?

— Нет, не знаю, Петер. Но доктор Антекирт был знаком с твоим отцом, он был другом графа Шандора и графа Затмара, и именно поэтому он и посетил меня.

— А какие привёл доктор доказательства тому, что он был другом моего отца?

— Никаких! — ответила госпожа Батори, не желавшая упоминать о ста тысячах флоринов, поскольку и доктор умолчал о них в письме к Петеру.

— А вдруг это какой-нибудь интриган, какой-нибудь шпион или австрийский агент? — продолжал молодой человек.

— Ты сам рассудишь, Петер.

— Значит, вы советуете мне съездить к нему?

— Да, советую. Не следует пренебрегать человеком, который хочет перенести на тебя дружеские чувства, какие раньше питал к твоему отцу.

— Но зачем он приехал в Рагузу? — продолжал Петер. — У него здесь дела?

— Может быть, он затевает здесь дела, — ответила госпожа Батори. — Говорят, он несметно богат, и весьма возможно, что он хочет предложить тебе какое-нибудь хорошее место.

— Я съезжу к нему, матушка, и узнаю, зачем я ему понадобился.

— Поезжай сегодня же, Петер; отдай визит, который сама я не могу ему нанести.

Петер Батори поцеловал мать. Он крепко прижал её к груди. Казалось, какой-то секрет угнетает его, секрет, которым он не может с нею поделиться. Что же за мучительная, что за важная тайна тяготила его, тайна, которую он не мог открыть даже матери?

— Бедный мой мальчик! — прошептала она.

В час дня Петер вышел на Страдон и направился вниз, к гравозскому порту.

Проходя мимо особняка Торонталя, он на мгновение остановился — всего лишь на мгновение. Он бросил взгляд на боковой флигель, выходивший окнами на улицу. Занавески были спущены. Дом казался совсем необитаемым.

Петер Батори снова ускорил шаг. Но его остановка у особняка Торонталя не ускользнула от внимания женщины, прогуливавшейся на противоположном тротуаре.

Это была особа высокого роста. Возраст? От сорока до пятидесяти. Походка? Размеренная, почти механическая, словно шагал не человек, а какой-то автомат. О том, что это иностранка, красноречиво свидетельствовали её волосы, чёрные и вьющиеся, и загар, свойственный жителям Марокко. На ней была тёмная накидка с капюшоном, который «прикрывал причёску, украшенную монетками. Была ли то цыганка, «гитана», «романишель», как говорят на парижском жаргоне, или существо, предки которого вышли из Египта или Индии? Трудно было бы сказать — настолько схожи между собою эти люди. Во всяком случае, милостыни она не просила и, конечно, не приняла бы её. По своей ли надобности, или по чьему-либо поручению, но прогуливалась она здесь не зря: она шпионила сразу за двумя домами — и за особняком Торонталя и за домиком на улице Маринелла.

И в самом деле, как только она заметила молодого человека, направившегося по Страдону к Гравозе, она пошла вслед за ним с таким расчётом, чтобы не упускать его из виду, и вместе с тем, чтобы это не бросалось в глаза. Но Петер Батори был слишком занят своими мыслями, чтобы замечать, что творится у него за спиной. Когда он замедлил шаг у особняка Торонталя — женщина тоже приостановилась. Когда он двинулся дальше — пошла и она.

Петер довольно быстро прошёл сквозь ворота в крепостной стене, но женщина лишь слегка от него отстала; за воротами она нагнала его и пошла по боковой дорожке, осенённой высокими деревьями, шагах в двадцати от него.

В это время Силас Торонталь возвращался в открытом экипаже из Рагузы и неизбежно должен был встретиться с Петером Батори.

Предвидя эту встречу, марокканка на мгновение остановилась. Быть может, она подумала, что Петер Батори и Торонталь скажут что-нибудь друг другу. Взгляд её оживился, и она притаилась за толстым деревом. Но если они начнут беседовать — как же ей подслушать их?

Однако ожидания её не оправдались. Силас Торонталь ещё издали заметил юношу и на этот раз не ответил ему даже тем надменным поклоном, от которого он не мог уклониться на гравозской набережной в присутствии дочери. Он просто отвернулся в тот момент, когда юноша приподнял шляпу, и экипаж быстро проследовал по направлению к Рагузе.

От иностранки не ускользнула ни единая подробность этой сцены; что-то вроде улыбки мелькнуло на её бесстрастном лице.

А Петера Батори поведение банкира, видимо, не столько возмутило, сколько огорчило: он, не оборачиваясь, продолжал свой путь, но уже не так бодро.

Марокканка издали следовала за ним, и если бы кто-нибудь шёл рядом с ней, он услышал бы, как она прошептала по-арабски:

— Пора бы ему приехать.

Четверть часа спустя Петер стоял уже на гравозской набережной. Несколько мгновений он любовался изящной яхтой, брейд-вымпел которой развевался на грот-мачте под дуновением лёгкого ветерка.

Итак, рок, играющий решающую роль в этом мире, привёл в один и тот же город семью Батори и семью Торонталь. И не только привёл в один город, но приблизил, ибо обе они жили в районе Страдона. Более того, Сава Торонталь и Петер Батори увидели друг друга, встретились, друг в друга влюбились — Петер, сын человека, погибшего из-за доноса, и Сава, дочь человека, который донёс.

Вот о чём думал доктор Антекирт после того, как молодой инженер ушёл от него.

«И Петер уходит полный надежды, — размышлял доктор, — и надежду, которой у него не было, внушил ему не кто иной, как я!»

Был ли доктор готов начать беспощадную борьбу с роком? Чувствовал ли он в себе достаточно сил, чтобы по-своему направить ход событий? Достанет ли у него могущества, нравственной мощи, чтобы обуздать судьбу?

— Да, я буду бороться! — воскликнул он. — Такая любовь немыслима, преступна! Если Петер Батори станет мужем дочери Силаев Торонталя и в один прекрасный день узнает истину — он уже не сможет отомстить за отца! У него не останется ничего другого, как только в отчаянии покончить с собою! Поэтому, если понадобится, я открою ему все!… Я расскажу ему, какой удар эта семья нанесла его семье! Так или иначе — я эту любовь разобью!

И правда, в таком союзе было бы что-то чудовищное!

Как уже говорилось, во время беседы с госпожой Батори доктор Антекирт сообщил ей, что три вождя заговора стали жертвами отвратительных козней, вскрывшихся в процессе судебного разбирательства, и что он узнал об этом у подкупленного тюремщика башни Пизино.

Мы знаем также, что госпожа Батори по некоторым соображениям ещё ничего не сказала сыну об этом предательстве. Впрочем, имена предателей были ей неизвестны. Она не знала, что один из них, человек богатый и уважаемый, живёт в Рагузе, неподалёку от неё. Доктор не назвал ей имён предателей. Почему? Только потому, что час их разоблачения ещё не пробил. Но он их знал. Он знал, что один из предателей — Силас Торонталь, а другой — Саркани. Он не рассказал всё до конца потому, что рассчитывал на содействие Петера Батори; он хотел привлечь его к осуществлению справедливого возмездия за гибель отца и вместе с тем к отмщению за двух соратников Иштвана Батори — за Ладислава Затмара и за графа Матиаса Шандора.

И вот теперь он не может сказать этого сыну Иштвана Батори, не нанося ему удара в самое сердце!

— Что ж! — повторил он. — Придётся разбить это сердце!

Приняв такое решение, он задумался: как же осуществить его? Рассказать госпоже Батори и её сыну о прошлом триестского банкира? Но есть ли у него неопровержимые доказательства доноса? Нет, таких доказательств нет, поскольку Матиаса Шандора, Иштвана Батори и Ладислава Затмара, единственных людей, располагавших этими данными, уже нет в живых. Распространить по городу слух об этом гнусном предательстве, не предупредив семью Батори? Да, этого, конечно, было бы достаточно, чтобы углубить пропасть, отделяющую Петера от богатой девушки, — и эта пропасть стала бы и в самом деле непреодолимой. Но если об этом станут говорить, — то, пожалуй, можно опасаться, что Силас Торонталь уедет из Рагузы.

А доктор не хотел, чтобы Торонталь скрылся. Предатель должен оставаться в руках судьи до того часа, когда начнётся суд.

Но событиям суждено было развернуться совсем иначе, чем думал доктор.

Взвесив все обстоятельства, доктор пришёл к выводу, что в настоящее время не может принять никаких мер непосредственно против Силаса Торонталя; надо сначала заняться тем, что не терпит отлагательства. Прежде всего необходимо удалить Петера Батори из города, где может пострадать его доброе имя. Да! Он сумеет запрятать Петера так далеко, что никто не разыщет его следов. Когда юноша окажется в его руках, он откроет ему всё, что знает о Силасе Торонтале и его сообщнике Саркани; он приобщит его к своей борьбе. Но нельзя терять ни одного дня!

Для осуществления этого плана доктор вызвал из порта, расположенного в устье Катаро, на Адриатическом море, к югу от Рагузы, своё быстроходное судно. То был один из чудесных «торникрафтов», которые послужили прототипом для современных миноносцев. Это было стальное судно, длиною в сорок один метр и водоизмещением в семьдесят тонн, без мачт и труб, с простой платформой снаружи и металлической рубкой с чечевицеобразными иллюминаторами, предназначенными для рулевого; оно могло герметически закрываться, если того требовало состояние моря, и плыть не сбиваясь при этом с курса и не тратя времени на борьбу с волнами. Судно это превосходило скоростью все миноносцы Старого и Нового Света и легко делало пятьдесят километров в час. Благодаря такой неслыханной скорости судам доктора Антекирта уже не раз удавалось покрывать большие расстояния в поразительно короткий срок, и доктор молниеносно переносился от берегов Триполитании к самым глухим островкам Архипелага; этим и объяснялась та вездесущность, которую приписывала ему молва.

Однако между торникрафтами и судами доктора имелась существенная разница: доктор заменил перегретый пар электричеством; мощные аккумуляторы, изобретённые им, давали возможность аккумулировать ток колоссального напряжения, который он употреблял для движения судов. Поэтому эти быстроходные суда назывались просто «Электро» и к этому названию прибавлялся только порядковый номер. Таков был «Электро-2», вызванный доктором из устья Катаро.

Отдав это распоряжение, доктор стал ждать часа, когда можно будет приступить к действиям. Одновременно он предупредил Пескада и Матифу, что в скором времени ему понадобятся их услуги.

Излишне говорить, как счастливы были приятели, что наконец-то представится возможность доказать своё усердие.

Их радость была омрачена лишь одним-единственным облачком.

Пескаду предстояло оставаться в Рагузе, чтобы вести наблюдение за особняком на Страдоне и за домиком на улице Маринелла, в то время как Матифу должен был сопутствовать доктору Антекирту в Катаро. Значит, предстоит разлука — первая за много лет, проведённых бок о бок с товарищем по нищете. И силачом Матифу овладевало беспокойство при мысли, что возле него не будет его маленького Пескада.

— Терпенье, друг Матифу, терпенье! — успокаивал его Пескад. — Ведь это же ненадолго! Только разыграть представление — вот и всё. А представление, сдаётся мне, готовится отменное, и директор наш — молодчина: он каждому из нас готовит завидную роль… Поверь, тебе на свою роль жаловаться не придётся!

— Ты думаешь?

— Уверен. Конечно, нам не придётся играть роль влюблённых. Это тебе не по нутру, хоть ты и чертовски сентиментален. Но также и не предателей. Для этого ты чересчур толст и добродушен. Нет, тебе суждено сыграть роль доброго волшебника, который появляется в конце пьесы, чтобы покарать порок и вознаградить добродетель.

— Как в цирке? — удивился Матифу.

— Как в цирке! Да, я прекрасно представляю тебя в этой роли, друг Матифу! В ту минуту, когда предатель меньше всего этого ждёт, ты появляешься, поднимаешь могучий кулак, и тебе достаточно его опустить, чтобы злодеянию был положен конец! Может быть, роль не велика, зато она привлекательна, и какие рукоплескания, какие деньги ты заработаешь на этом, не говоря уж об удовольствии.

— Да, все это так, — вздохнул Геркулес, — а покуда, что ни говори, придётся разлучиться!

— Но ведь всего лишь на несколько дней! Только обещай мне, что в моё отсутствие не будешь изнывать от тоски. Не забывай есть шесть раз в день и смотри — толстей! А теперь, друг Матифу, обними меня или лучше, как в балагане, сделай вид, что обнимаешь меня, а то, пожалуй, удушишь насмерть! Ничего не поделаешь, в этом мире поневоле приходится разыгрывать комедии! Обними меня ещё разок и не забывай своего малыша Пескада, а уж он-то никогда не забудет своего толстяка Матифу.

Таково было трогательное расставание двух приятелей. Что и говорить, когда Матифу возвратился один на «Саварену», у него на душе было очень тяжело. В тот же день его друг, выполняя распоряжение доктора, обосновался в Рагузе; ему было приказано не упускать из виду Петера Батори, наблюдать за особняком Торонталя и собирать нужные сведения.

Пескаду предстояло долго пробыть в районе Страдона, и он должен был бы встретиться с иностранкой, исполнявшей, как видно, точно такое же поручение. И встреча эта неминуемо бы произошла, если бы марокканка, послав телеграмму, не выехала из Рагузы в заранее назначенное место, где должна была состояться её встреча с Саркани. Итак, Пескад свободно мог выполнить данное ему ответственное поручение со свойственным ему умом и находчивостью.

Петеру Батори, конечно, никогда и в голову не приходило, что за ним так внимательно следят, и никак не мог он подумать, что глаза соглядатайки в какой-то момент сменились глазами Пескада. После разговора с доктором, после сделанного ему признания юноша несколько успокоился. Зачем же теперь скрывать ему от матери что-либо из беседы, имевшей место на борту «Саварены»? Разве она не поняла бы и без слов по его взгляду, по настроению, что творится в его душе? Разве не поняла бы, что произошла какая-то перемена, что горе и отчаяние уступили место надежде и радости?

Итак, Петер Батори все рассказал матери. Он назвал ей имя любимой девушки, признался, что только из-за неё отказался уехать из Рагузы. Пусть он беден — что же тут такого? Доктор Антекирт сказал, чтобы он надеялся.

— Так вот почему ты так грустил, любимый мой, — ответила госпожа Батори. — Да поможет тебе бог и пошлёт тебе счастье, которого мы до сего времени были лишены!

Госпожа Батори жила очень уединённо. Она выходила из домика на улице Маринелла, только чтобы направиться в сопровождении своего старого слуги в церковь в дни, установленные для исполнения христианских обязанностей; в её набожности было что-то суровое и непреклонное, как это свойственно всем венграм-католикам. О семье Торонталь она никогда ничего не слыхала. Ни разу даже мельком не бросила она взгляда на особняк, мимо которого проходила по пути в храм Спасителя, находящийся во францисканском монастыре, в самом начале Страдона. Поэтому она не знала и дочери бывшего триестского банкира.

Петеру пришлось описать и внешний и духовный облик девушки, сказать, где он увидел её впервые и почему он не сомневается, что любовь его не осталась без ответа. Все эти подробности он поведал с подлинным восторгом, и это ничуть не удивило госпожу Батори: ведь у её сына такая нежная и страстная душа!

Зато когда она узнала, что представляет собой семья Торонталь, когда узнала, что эта девушка — одна из самых богатых невест Рагузы, она не в силах была скрыть свою тревогу. Согласится ли банкир, чтобы его единственная дочь стала женой молодого человека если и не без будущего, то во всяком случае без состояния?

Петер же не счёл нужным рассказать матери о том, как холодно, даже презрительно обходился с ним Силас Торонталь. Он ещё раз повторил ей слова доктора. А доктор сказал, что Петер может, даже должен всецело положиться на друга своего отца, что он, Антекирт, питает к юному инженеру чисто отцовские чувства; и госпожа Батори не сомневалась в этом, зная всё, что намеревался сделать доктор для неё и для её сына. Словом, подобно Петеру и Борику, который счёл долгом высказать своё мнение, госпожа Батори с надеждой смотрела вперёд, и скромный домик на улице Маринелла озарился проблеском счастья.

Кроме того, Петеру Батори посчастливилось вновь увидеть Саву Торонталь в следующее воскресенье, у францисканцев. Лицо девушки, обычно слегка грустное, явно оживилось, когда она заметила, что Петер как бы преобразился. Они обменялись красноречивыми взглядами и поняли друг друга. На Саву Торонталь эта встреча произвела сильное впечатление, и она вернулась домой, согретая лучами счастья, которое светилось в глазах юноши.

Между тем Петер больше не виделся с доктором. Он ждал приглашения вновь посетить яхту. Прошло несколько дней, а письма от доктора всё не было.

«Вероятно, доктор наводит справки, — думал он. — Он либо сам поехал в Рагузу, либо послал кого-нибудь собрать сведения о семье Торонталь… Быть может, он даже пожелал познакомиться с Савой! Да, вполне возможно, что он уже повидался с её отцом и попытался подготовить его… Получить бы от него хоть строчку, хоть одно слово — вот было бы счастье! Особенно если это слово будет: «Приезжайте!»

Но желанной вести всё не было. Теперь уже госпожа Батори старалась успокоить сына, и это ей удавалось не без труда. Он приходил в отчаяние, ей хотелось поддержать в нём надежду, хотя и сама она была крайне встревожена. Дом на улице Маринелла открыт для доктора, и доктор этого не может не знать. И даже если не принимать в соображение его участия в судьбе Петера, то уже одно сочувствие, которое он проявлял к их семье, должно было бы привести его в их уединённый домик.

Петер считал дни и часы и, наконец, не выдержал. Ему надо было во что бы то ни стало повидаться с доктором. Непреодолимая сила влекла его в Гравозу. Когда он появится на борту яхты — там поймут его нетерпение, простят его тревогу, пусть она и преждевременна!

Седьмого июня около восьми часов утра Петер Батори простился с матерью, ничего, однако, не сказав ей о своих намерениях. Он вышел из Рагузы и направился в Гравозу таким поспешным шагом, что Пескаду трудно было бы за ним угнаться, если бы не его проворство. Придя к тому месту набережной, против которого ещё недавно стояла «Саварена», Петер остановился.

«Саварены» в порту не было.

Петер стал искать глазами — не переменила ли она место… Но он нигде не обнаружил её.

Он спросил матроса, бродившего по набережной:

— Куда девалась яхта доктора Антекирта?

— «Саварена» вчера вечером снялась с якоря, — отвечал матрос.

И как никому не было известно, откуда прибыла яхта, так никто не знал, куда она направилась.

Яхта ушла! Доктор Антекирт исчез столь же загадочно, как и появился!

Петер Батори пошёл по дороге к Рагузе, охваченный таким отчаянием, какого не испытывал ещё никогда.

Если бы юноше кто-нибудь проговорился, что яхта направилась в Катаро, он, ни минуты не колеблясь, бросился бы ей вслед. Но поездка эта оказалась бы бесцельной. «Саварена» остановилась у устья Катаре, но не вошла в него. Доктор, в сопровождении Матифу, был доставлен на берег на шлюпке, после чего яхта ушла в неизвестном направлении.

Во всей Европе, а может быть, и во всём Старом Свете нет местечка более любопытного в орографическом и гидрографическом отношении, чем так называемое устье Катаро.

Катаро — не река, как можно было бы предположить. Это город, местопребывание епископа и центр области. Что же касается «устья», то оно состоит из шести бухт, расположенных одна за другой и соединяющихся между собою узкими проливами; по ним можно проехать за шесть часов. Бухты представляют собою как бы озера, нанизанные на ленту; они окружены горами, причём последняя из них, расположенная у подножья горы Норри, является границей австрийских владений. По другую её сторону начинаются владения Оттоманской империи.

У входа в эти бухты и приказал высадить себя доктор, после того как прибыл сюда из Гравозы. Здесь доктора поджидал быстроходный катер с электрическим мотором, которому предстояло доставить его в самую дальнюю бухту. Обогнув мыс Остро, пройдя мимо Кастель-Нуово, мимо городов и часовен, мимо Столиво и Перасто, знаменитого места паломничества, мимо Ризано, где далматские наряды уже смешиваются с турецкими и албанскими, пройдя озеро за озером, доктор достиг амфитеатра гор, в глубине которого расположен Катаро.

«Электро-2» стоял на якоре в нескольких кабельтовых от берега, среди уснувших тёмных вод, на которых в этот прекрасный июньский вечер не было ни малейшей ряби.

Но доктор решил не ночевать на этом судне. Видимо, по каким-то соображениям ему не хотелось, чтобы стало известно, что судно принадлежит ему. Поэтому он высадился в самом Катаро, намереваясь вместе с Матифу устроиться в какой-нибудь гостинице.

Доставивший их на берег катер тут же скрылся в ночной мгле и пошёл направо от порта, в бухточку, где мог остаться незамеченным. Доктора в Катаро никто не мог узнать, и в этом отношении он считал себя в такой же безопасности, как если бы укрылся в самом отдалённом уголке земли. Жители этой богатой далматской провинции, славяне по происхождению, даже и не заметят иностранца.

Когда смотришь на город с моря, кажется, будто он построен в тесной расселине горы Норри. Его первые дома тянутся вдоль набережной, отвоёванной у моря, в глубине бухты, углом врезающейся в горный кряж. В самом углу этой бухты, берега которой радуют взор прекрасными деревьями и пышной зеленью, находится пристань, принимающая океанские пакетботы, преимущественно компании Ллойда, и большие каботажные суда, бороздящие Адриатику.

Доктор сразу же стал искать гостиницу. Матифу всюду следовал за ним, даже не осведомившись, где они высадились. Будь то Далмация, будь то Китай — ему было совершенно безразлично. Как верный пёс, он шёл туда, куда направлялся хозяин. Он был просто инструментом, послушным орудием, готовым вертеться, сверлить, буравить, и доктор собирался пустить его в ход как только понадобится.

Они прошли по аллее вдоль набережной, миновали крепостную стену и направились по узким крутым улицам городка, где живёт около пяти тысяч человек. Это было как раз время, когда запирают Морские ворота, открытые только до восьми часов вечера, за исключением тех дней, когда прибывают пакетботы.

Доктор вскоре убедился, что в городе нет ни одной гостиницы. Следовательно, надо было искать человека, который согласился бы сдать помещение, что, впрочем, местные домовладельцы делают весьма охотно, так как это приносит им хороший доход.

Хозяин такой нашёлся, нашлась и квартира. Вскоре доктор расположился в нижнем этаже домика, на довольно чистой улице, в помещении, вполне подходящем для него и его спутника. Сразу же условились, что Матифу будет столоваться у домовладельца, и хотя последний заломил неслыханную цену, — которая, впрочем, оправдывалась диковинными объёмами его нового постояльца, — сделка была заключена к полному удовольствию договаривающихся сторон.

Сам же доктор оставил за собою право питаться вне дома.

На другой день, предоставив Матифу распоряжаться временем по его усмотрению, доктор пошёл на прогулку и прежде всего заглянул на почту, куда должны были поступить письма и телеграммы, адресованные ему на условные инициалы. Корреспонденции ещё не было. Тогда он отправился за город, желая ознакомиться с его окрестностями. Вскоре он набрёл на довольно сносный ресторан, где обычно собирается катарское общество, австрийские чиновники и офицеры, которые считают пребывание здесь за изгнание, а то и вовсе за тюремное заключение.

Теперь доктор выжидал только подходящий момент, чтобы приступить к действиям. Вот каков был его план.

Он решил похитить Петера Батори. Но схватить его и перевезти на яхту, пока она стояла в рагузском порту, было бы затруднительно. В Гравозе молодого инженера все знали; общественное внимание было приковано к «Саварене» и её владельцу; поэтому, даже если допустить, что похищение удалось бы, — оно сразу же получило бы огласку. А ведь яхта была всего-навсего парусником, и пустись за ней вдогонку какой-нибудь пароход, — он быстро нагнал бы её.

В Катаро же похищение могло осуществиться гораздо легче. Завлечь сюда Петера Батори не представляло никакой трудности. Можно было не сомневаться, что он примчится по первому же вызову доктора. Здесь его никто не знал, как не знали и доктора, а едва только Петер окажется на «Электро», — судно выйдет в открытое море, и тут юноша узнает всю правду о прошлом Силаса Торонталя, и образ Савы померкнет в его сердце, заслонённый образом покойного отца.

Таков был, в сущности очень незамысловатый, план. Ещё два-три дня, — последняя отсрочка, назначенная доктором, — и замысел будет приведён в исполнение: Петер будет навеки разлучён с Савой Торонталь.

На другой день, девятого июня, пришло письмо от Пескада. Он сообщал, что в отношении особняка на Страдоне нет решительно ничего нового. Что же касается Петера Батори, то Пескад не видал его с того самого дня, как он ходил в Гравозу, за двенадцать часов до ухода яхты.

Между тем Петер не мог уехать из Рагузы; вероятно, он просто не выходит из своего домика. Пескад предполагал, — и он не ошибался, — что перемена в поведении молодого инженера вызвана отплытием «Саварены», ибо после ухода яхты он вернулся домой крайне расстроенный.

Доктор решил приступить к делу на следующий же день, а именно послать Петеру Батори письмо с приглашением немедленно приехать в Катаро.

Но неожиданное событие нарушило планы Антекирта, хотя в конечном итоге привело к той же цели.

Вечером, часов в восемь, когда доктор прогуливался по набережной, было получено сообщение о прибытии пакетбота «Саксония».

«Саксония» шла из Бриндизи, где она приняла на борт пассажиров. Теперь она направлялась в Триест, с заходом в Катаро, Рагузу, Зару и другие порты на австрийском побережье Адриатики.

В сумерках доктор стоял у сходен, глядя, как высаживаются на берег пассажиры, как вдруг он вздрогнул и замер на месте при виде некоего пассажира, багаж которого выносили на набережную.

Человек этот, на вид лет сорока, с надменным, даже наглым взглядом, отдавал громким голосом распоряжения. Это был один из тех субъектов, в которых дурное воспитание сказывается даже тогда, когда они вежливы.

«Он? Здесь? В Катаро?»

Эти слова едва не сорвались с уст доктора, но он вовремя сдержался и притушил гнев, вспыхнувший у него в глазах.

Этот пассажир был Саркани. Пятнадцать лет прошло с тех пор, как он работал счетоводом в доме графа Затмара. Теперь это был — если судить по платью — уже не тот авантюрист, которого мы в начале этой повести застали бродящим по Триесту. На нём был прекрасный дорожный костюм, лёгкое пальто самой последней моды, а многочисленные чемоданы, сверкавшие медными застёжками, говорили о том, что бывший триполитанский деловой посредник привык к комфорту.

И действительно, огромная сумма, полученная им за предательство, позволила ему все эти пятнадцать лет жить в своё удовольствие, ни в чём себе не отказывая. Что оставалось у него от этого громадного состояния? Даже лучшие его друзья, если таковые имелись, не могли бы ответить на этот вопрос. Во всяком случае, лицо его носило следы забот, даже тревоги, причину которой трудно было бы выяснить, до того замкнут был этот человек.

«Откуда он приехал?… Куда направляется?» — спрашивал себя доктор, не теряя его из виду.

Откуда ехал Саркани — это легко было установить, расспросив помощника капитана «Саксонии». Оказалось, что он сел на пакетбот в Бриндизи. Но где он был раньше — в Северной ли, в Южной ли Италии, — этого никто не знал. В действительности же он ехал из Сиракуз. Получив телеграмму марокканки, он немедленно покинул Сицилию и направился в Катаро.

Этот город уже давно был намечен ими как удобное место встречи, — там и ждала его эта женщина, после того как исполнила всё, что ей было поручено сделать в Рагузе.

Иностранка стояла тут же, на набережной, поджидая прибытия пакетбота. Доктор заметил её и увидел, как Саркани направился прямо к ней; доктор, знавший арабский язык, даже расслышал, как она сказала Саркани:

— Медлить нельзя.

Саркани в ответ только кивнул головой. Потом, предъявив багаж для таможенного осмотра, он пошёл с марокканкой направо, видимо намереваясь обогнуть городскую стену, не заходя в город через Морские ворота.

В первый момент доктор растерялся. Неужели Саркани ускользнёт от него? Идти ли за ним следом?

Повернувшись, он увидел Матифу, который, как истинный зевака, наблюдал за высадкой и посадкой пассажиров «Саксонии». Доктору достаточно было кивнуть, и Геркулес оказался около него.

— Видишь этого человека? — сказал он, указывая на удаляющегося Саркани.

— Вижу.

— Если я прикажу тебе схватить его, ты это сделаешь?

— Сделаю.

— А если он вздумает сопротивляться, справишься с ним?

— Справлюсь.

— Имей в виду, что я хочу получить его живым!

— Получите живым.

Матифу не любил краснобайства и выражался весьма определённо. Доктор мог вполне положиться на него. То, что ему прикажут, будет исполнено!

С марокканкой будет нетрудно справиться — достаточно её связать, заткнуть ей рот и куда-нибудь её запрятать. Прежде чем она успеет поднять тревогу, Саркани окажется на борту «Электро».

Темнота, правда, ещё не особенно глубокая, должна была содействовать осуществлению этого замысла.

Тем временем Саркани и чужестранка продолжали свой путь вдоль крепостной стены, не замечая, что за ними наблюдают и идут им вслед. Они ещё молчали. Они не хотели приступить к разговору, конечно, потому, что направлялись в такое место, где им никто не помешает. Так дошли они до Южных ворот, у которых начинается дорога, ведущая из Катаро в горы, к австрийской границе.

У этих ворот бывает большой базар, куда сходятся черногорцы. Здесь они продают и покупают всевозможные товары, ибо в город их впускают лишь в очень ограниченном числе и лишь после того, как они сдадут оружие. По вторникам, четвергам и субботам горцы являются сюда из Ниегу или из Цетинье, пройдя пешком часов пять-шесть, и приносят с собою яйца, картошку, дичь и даже вязанки хвороста, который очень бойко раскупается.

Саркани приехал как раз в базарный день. Кое-кто из горцев, поздно закончивших сделки, остался на базаре с намерением провести здесь ночь. Их было человек тридцать; они беспрестанно ходили туда и сюда, беседовали, спорили, ссорились; одни уже растянулись на земле, собираясь спать, другие, по албанскому обычаю, жарили на вертеле барашка.

Сюда-то и направились Саркани и его спутница; по-видимому, это место было им уже знакомо. И в самом деле, здесь им удобно будет переговорить, здесь можно провести и всю ночь, вместо того чтобы разыскивать ночлег. Дело в том, что, приехав в Катаро, иностранка не позаботилась найти себе помещение.

Доктор и Матифу друг за дружкой появились на базарной площади, погружённой во мрак. Там и сям потрескивали догорающие костры, уже не дававшие света. В таких условиях похитить Саркани будет нелегко, если только он не уйдёт отсюда ещё до рассвета. Доктор пожалел, что не напал на Саркани по дороге от Морских ворот к Южным. Но жалеть было уже поздно. Оставалось выжидать и воспользоваться первым же удобным моментом.

Во всяком случае, катер стоял наготове за скалами, шагах в двухстах от базара, а немного подальше, в двух кабельтовых от берега, смутно виднелись чёрные очертания «Электро» и мерцавший на нём огонёк.

Саркани и марокканка уселись в одном из самых тёмных уголков, рядом с группой уже уснувших горцев. Здесь они могли поговорить о своих делах, не опасаясь, что их кто-нибудь услышит; но доктор, завернувшись в дорожный плащ, ловко пробрался к группе спящих. Никто не обратил на него внимания. Матифу тоже постарался как можно лучше спрятаться и стоял наготове, ожидая условленного знака.

Саркани и чужестранка говорили по-арабски, вполне уверенные, что их здесь никто не поймёт. Но они ошибались. Доктор прекрасно знал все восточные и африканские наречия, и ни одно слово из разговора Саркани и марокканки не ускользнуло от него.

— Ты получил в Сиракузах мою телеграмму? — спросила женщина.

— Получил, Намир, — ответил Саркани, — и мы с Зироне на другой же день выехали.

— А где Зироне?

— В окрестностях Катании; он набирает там новую шайку.

— Тебе, Саркани, надо завтра же съездить в Рагузу и повидаться с Силасом Торонталем.

— Съезжу и повидаюсь. Но ты не ошиблась, Намир? Мне действительно пора показаться?

— Конечно. Дочь банкира…

— Дочь банкира… — повторил Саркани таким странным тоном, что доктор поневоле вздрогнул.

— Да, дочь Торонталя!

— Как же так? Она даёт волю своему сердцу, не спросясь моего согласия? — насмешливо продолжал Саркани.

— Тебя это удивляет? А между тем это так. Но ты ещё больше удивишься, когда узнаешь, за кого хочет выйти Сава Торонталь.

— Верно, какой-нибудь разорившийся дворянчик, мечтающий поправить дела при помощи миллионов тестя.

— Да, — сказала Намир, — молодой человек очень знатного происхождения, но без средств…

— И как же зовут этого нахала?

— Петер Батори.

— Петер Батори! — вскричал Саркани. — Петер Батори собирается жениться на дочери Силаса Торонталя!

— Успокойся, Саркани! — сказала Намир. — Что дочь Силаса Торонталя и сын Иштвана Батори влюблены друг в друга — для меня это уже не тайна. Но, быть может, Силас Торонталь и не подозревает об этом?

— Это он-то! Не подозревает? — переспросил Саркани.

— Очень может быть. Да он ни за что и не согласится.

— Кто знает? — возразил Саркани. — Силас Торонталь способен на всё… способен даже дать согласие на этот брак, — хотя бы для того, чтобы успокоить свою совесть, если только за эти пятнадцать лет у него пробудилась совесть. К счастью, я тут и постараюсь спутать его карты. Завтра же буду в Рагузе!

— Это хорошо, — одобрила Намир, видимо имевшая на Саркани большое влияние.

— Дочь Силаса Торонталя будет только моею, Намир, и благодаря ей я снова разбогатею.

Доктор узнал всё, что ему было нужно знать, и дальнейший разговор чужестранки и Саркани его уже не интересовал.

Один негодяй приехал сватать дочь другого негодяя и будет домогаться её руки. Вот он — суд божий! Теперь уже нечего опасаться за Петера Батори, ибо нависшую над ним опасность отведёт не кто иной, как его соперник! Итак, незачем вызывать Петера в Катаро, незачем увозить человека, который добивается чести стать зятем Силаса Торонталя.

«Пусть эти мошенники породнятся и заживут одной семьёй, — решил доктор. — А там мы посмотрим».

И он потихоньку ушёл, подав Матифу знак следовать за ним.

Матифу не спрашивал, почему доктор Антекирт собирался похитить пассажира с «Саксонии»; не спросил он и о том, почему доктор теперь отказывается от своего намерения.

На другой день, десятого июня, в девятом часу вечера двери парадной гостиной особняка на Страдоне широко распахнулись, и лакей громко доложил:

— Господин Саркани.

Прошло уже четырнадцать лет, как Силас Торонталь покинул Триест и поселился в Рагузе, в роскошном особняке на Страдоне. Он был далматинцем и, естественно, уйдя от дел, решил вернуться в родные края.

Тайна была строго соблюдена. Вознаграждение за донос в точности выплачено предателям. Таким образом в руки Торонталя и его бывшего триполитанского доверенного попало целое состояние.

После того как двое осуждённых были казнены в крепости Пизино, после того как граф Матиас Шандор, совершив побег, погиб в волнах Адриатики, последовала конфискация их имущества. Дом и небольшое имение, принадлежавшие Ладиславу Затмару, были проданы за бесценок, не осталось даже денег на содержание его престарелого слуги. После Иштвана Батори также ничего не осталось, поскольку он не располагал состоянием и зарабатывал на жизнь уроками. Зато замок Артенак и его богатые угодья, рудники и леса, покрывающие северные склоны Карпат, — все это достояние графа Матиаса Шандора представляло значительную ценность. Его разделили на две части: одна была конфискована государством и пошла на уплату вознаграждения доносчикам, другая секвестрована, и её должны были выдать наследнице графа по достижении ею восемнадцатилетнего возраста. А если бы девочка умерла, не достигнув совершеннолетия, то капитал окончательно перешёл бы в казну.

На долю доносчиков пришлось более полутора миллионов флоринов[4], которыми они могли располагать по своему усмотрению.

Сообщники решили, что им прежде всего надо разлучиться. Хитрому Саркани вовсе не улыбалось оставаться подле Силаса Торонталя. У последнего тоже не было ни малейшего желания поддерживать отношения со своим бывшим агентом. Поэтому Саркани уехал из Триеста, захватив с собою Зироне, который, не покинув приятеля в беде, тем более не был склонен оставить его в дни преуспеяния. Оба они куда-то канули, и банкир больше о них не слышал. Куда же они направились? Конечно, в какой-нибудь крупный европейский город, где мало интересуются происхождением человека, лишь бы он был богат, как не интересуются и происхождением его состояния, лишь бы он проматывал деньги не скупясь. Словом, в Триесте никто уже не вспоминал этих проходимцев; да знал-то их в сущности лишь один Силас Торонталь.

Когда они уехали, банкир с облегчением вздохнул. Он думал, что теперь ему уже нечего опасаться человека, который был замешан в его тёмных делах и всегда мог воспользоваться этим. С другой стороны, хоть Саркани и разбогател, полагаться на такого рода людей всё-таки нельзя; легко доставшиеся деньги легко растрачиваются, а прокутив состояние, Саркани не постесняется вернуться к своему былому сообщнику.

Полгода спустя Силас Торонталь, предварительно поправив свои пошатнувшиеся дела, закрыл банкирскую контору и окончательно переехал из Триеста в Рагузу. Он не сомневался, что губернатор — единственный человек, знавший, какую роль сыграл банкир в раскрытии заговора, — безусловно сохранит все в тайне, но этого ему было мало: он хотел удержать за собою весь престиж и воспользоваться всеми благами, какие сулило ему богатство, куда бы он ни переехал.

Быть может, он принял решение покинуть Триест в связи с одним обстоятельством, известным лишь ему самому и его жене. Именно поэтому — только один раз — он имел дело с Намир, об отношениях которой с Саркани мы уже знаем.

Итак, своим новым местопребыванием банкир избрал Рагузу. Он выехал оттуда очень молодым; ни родителей, ни семьи у него не было. Его вскоре позабыли. С тех пор прошло лет сорок, и теперь он появился здесь как лицо, никому не известное.

Вновь прибывший богач встретил со стороны рагузского общества весьма радушный приём. О нём было известно только одно, а именно, что он занимал в Триесте очень видное положение. Банкир подыскал и приобрёл дом в самом аристократическом квартале города. Он зажил на широкую ногу; прежних его слуг сменили новые, нанятые в Рагузе. Он устраивал приёмы и сам был принят повсюду. О прошлом его никто ничего не знал, и он поистине представлялся каким-то баловнем судьбы.

Правда, Силасу Торонталю были чужды угрызения совести. И если бы не опасение, что гнусный донос в один прекрасный день выплывет наружу, ничто не тревожило бы его.

Однако возле него, как живой укор, находилась его жена.

Несчастная женщина, честная и прямодушная, знала об отвратительной интриге, в результате которой были казнены трое патриотов. Слово, случайно вырвавшееся у банкира, когда дела его пошатнулись, неосторожно высказанная им надежда, что ему перепадёт часть состояния графа Матиаса Шандора, кое-какие документы, которые по его просьбе пришлось подписать госпоже Торонталь, — всё это заставило его сознаться ей и рассказать, какое участие он принял в раскрытии триестского заговора.

Узнав истину, супруга банкира почувствовала непреодолимое отвращение к человеку, с которым связала её судьба, и это чувство было тем острее, что госпожа Торонталь сама была венгеркой. Но, как уже говорилось, эта женщина не отличалась нравственной силой. Сражённая неожиданным ударом, она так и не могла оправиться. С тех пор она жила — и в Триесте и в Рагузе — замкнуто, насколько позволяло её общественное положение. Она, разумеется, появлялась во время приёмов в особняке на Страдоне — это было необходимо, и муж непременно потребовал бы этого; но, исполнив обязанности светской женщины, она опять долгое время не покидала своих комнат. Она старалась забыться, посвящая себя воспитанию дочери, на которой теперь сосредоточила свою любовь. Но как забыться, когда человек, замешанный в такое мерзкое дело, живёт с тобою под одним кровом!

А между тем года через два после водворения Торонталей в Рагузе положение ещё более осложнилось. Это послужило для банкира поводом к тревоге, а его жене принесло новые огорчения.

Госпожа Батори с сыном и Бориком тоже переселились из Триеста в Рагузу, где у неё были дальние родственники. Вдова Иштвана Батори не знала Силаса Торонталя; она даже не подозревала какой-либо связи между банкиром и графом Матиасом Шандором. О том же, что этот человек участвовал в злодеянии, которое стоило жизни трём благородным венграм, она и подавно не могла знать, поскольку её муж перед смертью не имел возможности назвать ей имена негодяев, предавших его австрийской полиции.

Но если госпожа Батори не знала триестского банкира, то он-то её знал. Жить в одном и том же городе, порою встречать на улице эту бедную женщину, с трудом воспитывающую сына, — было ему крайне неприятно. Наверное, он в своё время не остановил бы выбор на Рагузе, если бы знал, что там живёт госпожа Батори. Но вдова сняла домик на улице Маринелла уже после того, как банкир купил особняк на Страдоне, поселился в нём и завязал отношения с местным обществом. Он не стал в третий раз менять местожительство.

«Ко всему привыкаешь», — подумал он.

И Торонталь решил не обращать внимания на женщину, самый вид которой напоминал ему об его предательстве.

Оказывается, стоило Силасу Торонталю зажмуриться, и он уже мог не видеть и того, что делается у него в душе.

Но то, что для банкира было лишь мелкой неприятностью, оказалось для его жены источником страданий и вызывало постоянные угрызения совести. Несколько раз госпожа Торонталь пыталась тайно оказать помощь вдове, которой приходилось зарабатывать на жизнь тяжёлым трудом. Но помощь эта неизменно отвергалась, как и все попытки неизвестных друзей, старавшихся как-нибудь поддержать её. Непреклонная женщина ничего не просила и не хотела ничего принимать.

Непредвиденное, даже невероятное обстоятельство сделало это положение совершенно нестерпимым.

Госпожа Торонталь перенесла всю свою любовь на дочку, которой ко времени их переезда в Рагузу, в конце тысяча восемьсот шестьдесят седьмого года, было около двух с половиной лет.

Теперь Саве шёл восемнадцатый год. Это была прелестная девушка, скорее венгерского, чем далматского типа. Густые чёрные волосы, большие жгучие глаза, высокий лоб, который, по мнению френологов, говорит о развитии высших психических центров, красиво очерченный рот, яркий цвет лица, изящная фигура, немного выше средней, — всё привлекало к ней взгляды.

Но в этой девушке особенно поражала и на чувствительные души производила неизгладимое впечатление её серьёзность, её задумчивый вид, — казалось, она силилась припомнить что-то полузабытое; во всём её облике было нечто неуловимое, привлекавшее к ней и вместе с тем наводившее странную грусть. Поэтому все, кто бывал у них в доме или встречал её на улице, относились к ней с каким-то особенным уважением.

Разумеется, у Савы не было недостатка в претендентах на её руку. Ведь известно было, что она наследница огромного состояния, которое рано или поздно целиком перейдёт к ней. Ей было уже сделано несколько предложений, вполне подходящих со всех точек зрения, но на вопросы матери девушка неизменно отвечала, что не хочет выходить замуж, однако воздерживалась от каких-либо объяснений на этот счёт. Впрочем, Силас Торонталь не принуждал её и не торопил с замужеством. Видимо, он просто ещё не встретил человека, которого ему хотелось бы иметь зятем, — о склонностях Савы он не помышлял.

В довершение нравственного облика Савы Торонталь следует сказать, что она была склонна восторгаться подвигами, совершенными из любви к родине. Не то чтобы Сава интересовалась политикой, но всякий раз, когда речь заходила об отчизне, о жертвах, принесённых ради неё, о недавних случаях беззаветного патриотизма, — она испытывала глубокое волнение. Сава, конечно, не унаследовала эти чувства от отца, — будучи благородной и великодушной, она обрела их в своём собственном сердце.

Этим-то и объясняется то влечение, какое чувствовали друг к другу Петер Батори и Сава Торонталь. На беду банкира молодые люди встретились. Саве не было ещё и двенадцати лет, когда однажды при ней сказали, указывая на Петера:

— Вот сын человека, который умер за Венгрию.

И слова эти навсегда запечатлелись у неё в памяти.

Потом дети выросли. Сава стала думать о Петере ещё до того, как он обратил на неё внимание. Она замечала, что юноша всегда задумчив, всегда озабочен. Он беден, но усердно учится, чтобы быть достойным своего отца, имя которого было ей хорошо известно.

Остальное мы уже знаем: Петер, увидев Саву, был покорён и очарован этой девушкой, характер которой должен был быть ему близок; нам известно, что в то время как Сава, быть может, ещё и не осознала зарождавшегося в ней чувства, юноша уже любил её глубокой любовью, которую и ей вскоре предстояло разделить.

Но чтобы составить себе ясное представление о Саве, надо рассказать, какое положение занимала она в семье.

По отношению к отцу Сава была всегда очень сдержанна. Банкиру чужды были сердечные порывы, да и дочь никогда не ласкалась к нему. У одного здесь сказывалась прирождённая чёрствость, у другой холодок объяснялся полным расхождением во взглядах. Сава относилась к отцу с уважением, как подобает всякой дочери, — и только. Впрочем, он предоставлял ей полную свободу, считался с её вкусами, не ограничивал её благотворительность, которая даже льстила его тщеславию. Словом, с его стороны налицо было безразличие. С её же стороны — нечего скрывать — скорее отчуждённость, даже неприязнь.

К матери Сава относилась совсем иначе. Хотя госпожа Торонталь находилась в полном подчинении у мужа, который мало считался с нею, у неё было доброе сердце, и в нравственном отношении она стояла неизмеримо выше своего супруга. Госпожа Торонталь горячо любила дочь. Она знала, что за её сдержанностью таятся большие достоинства. В её любви к дочери, доходившей до обожания, чувствовались и восторг, и уважение, и даже некоторый страх. Возвышенный характер Савы, её прямодушие, а в некоторых случаях и непреклонность, в какой-то степени оправдывали эту безмерную материнскую любовь. Надо сказать, что девушка отвечала на любовь любовью. Даже не будь между ними кровной связи, они горячо привязались бы друг к другу.

Поэтому не удивительно, что госпожа Торонталь первая заметила то, что стало твориться в головке, а потом и в сердце Савы. Дочь нередко заводила с ней разговор о Петере Батори и его семье, не замечая, какое тяжёлое впечатление производит на мать одно упоминание имени Батори. Когда же госпожа Торонталь узнала, что её дочь влюблена в Петера, она прошептала:

— Неужели такова воля господня?

Нам понятно, что означали эти слова в устах госпожи Торонталь. Но ещё неизвестно, могла ли бы стать любовь Савы к Петеру справедливым возмещением того зла, какое было причинено семье Батори.

Однако если благочестивой госпоже Торонталь казалось, что само небо благословляет сближение этих двух семей, то как-никак требовалось и согласие её мужа. Поэтому, ничего не сказав дочери, она решила поговорить с ним на эту тему.

При первых же словах жены Силас Торонталь пришёл в неописуемую ярость. Госпоже Торонталь, которой этот разговор и без того стоил немало сил, пришлось поскорее выйти из комнаты и вернуться на свою половину, но банкир крикнул ей вслед:

— Берегитесь, сударыня! Если вы ещё раз заикнётесь об этом — как бы вам не раскаяться!

Итак, та сила, которую банкир называл роком, не только привела семью Батори в этот город, но помогла Саве и Петеру встретиться и влюбиться друг в друга!

Может возникнуть вопрос: чем вызван был гнев банкира? Не было ли у него тайных планов относительно Савы, относительно её будущего? Может быть, любовь её противоречила этим планам? Если паче чаяния его гнусный донос когда-нибудь откроется, не лучше ли для него, чтобы последствия его преступления были в какой-то мере смягчены? Что сможет сказать об этом доносе Петер Батори, если станет мужем Савы Торонталь? Что сможет тогда сделать госпожа Батори? Слов нет, положение создалось бы ужасное: сын жертвы доноса оказался бы мужем дочери убийцы! Но всё это было бы ужасно для них, а не для него, не для Силаса Торонталя!

Да, конечно. Но ведь не следовало забывать о Саркани, а он не подавал о себе вести. Вполне возможно, что он ещё появится, и тогда, вероятно, вновь завяжутся какие-то отношения между ним и его сообщником, банкиром. А уж Саркани-то, конечно, не забудет, чем они были связаны в прошлом, если только судьба обернётся против него.

Само собой разумеется, Силаса Торонталя постоянно занимала мысль: что же сталось с его бывшим триполитанским доверенным? После того как они расстались в Триесте, о нём не было ни слуху ни духу, а с тех пор прошло уже целых пятнадцать лет. Не дали никаких результатов и справки, наведённые в Сицилии, с которой Саркани был связан через своего приятеля Зироне. Саркани мог появиться в любой день. Эта мысль постоянно страшила банкира. Н-о, может быть, он умер? Такую новость Силас Торонталь встретил бы с вполне понятным удовлетворением. Тогда банкир, пожалуй, совсем иначе отнёсся бы к мысли о возможности породниться с семьёю Батори. А сейчас об этом нечего было и думать.

Поэтому Силас Торонталь не стал возобновлять разговора, вызвавшего у него такой гнев. Никаких объяснений на этот счёт он жене не дал. Но он принял решение строго наблюдать за Савой, даже шпионить за ней. А с молодым инженером решил держаться высокомерно, при встречах с ним отворачиваться, — словом, поступать так, чтобы у молодого человека не оставалось ни тени надежды. И банкир ясно давал ему понять, что любые шаги с его стороны совершенно бесполезны!

Вот при каких обстоятельствах вечером десятого июня в гостиной Торонталя распахнулась дверь и прозвучало имя Саркани. В то утро Саркани, в сопровождении Намир, прибыл поездом из Катаро в Рагузу. Наглец остановился в одной из лучших гостиниц, оделся с особой тщательностью и, не теряя ни минуты, явился в дом своего бывшего сообщника.

Силас Торонталь принял его и распорядился, чтобы во время разговора их не беспокоили. Как отнёсся он к визиту Саркани? Сумел ли он скрыть волновавшие его чувства и удалось ли ему сговориться с бывшим сообщником? А Саркани — держал ли он себя по-прежнему нагло и вызывающе? Напомнил ли он банкиру о данных ему обещаниях, об условиях, заключённых между ними пятнадцать лет тому назад? Наконец, касалась ли их беседа прошлого, настоящего или будущего? Ответить на эти вопросы нельзя, ибо разговор между ними происходил с глазу на глаз.

Но вот что последовало за этой беседой.

Через сутки по городу уже разнеслась сенсационная новость. Говорили, что мадемуазель Сава Торонталь выходит замуж за некоего триполитанского богача по имени Саркани.

По-видимому, банкир пошёл на капитуляцию, опасаясь, как бы этот человек не погубил его. Поэтому ни мольбы жены, ни отвращение, с каким отнеслась к этой сделке Сава, — ничто не в силах было поколебать решение Торонталя, который намеревался распорядиться судьбою дочери по собственному усмотрению.

Теперь поясним, почему именно так хотелось Саркани заключить этот брак. Эту причину он скрыл от Силаса Торонталя: Саркани был разорён. Суммы, благодаря которой Торонталю удалось поправить дела своей банкирской конторы, авантюристу Саркани еле хватило на эти пятнадцать лет. Покинув Триест, Саркани разъезжал по Европе, жил на широкую ногу и бросался направо и налево деньгами в самых шикарных гостиницах Парижа, Лондона, Берлина, Вены, Рима. Изведав все виды наслаждений, он отдался азартной игре и быстро проиграл остатки своего состояния в рулетку, которая ещё существовала в Швейцарии и Испании; особенно же подвизался он в Монако — маленьком княжестве на границе Франции.

Само собой разумеется, Зироне всё это время был с ним неразлучен. Когда у приятелей осталось всего-навсего несколько тысяч флоринов, они вернулись в Восточную Сицилию, где Зироне, как местный уроженец, чувствовал себя дома. Здесь они не сидели сложа руки в ожидании событий, то есть в ожидании момента, когда можно будет возобновить отношения с триестским банкиром. Правда, чего проще, как поправить дела, женившись на Саве, единственной наследнице несметно богатого Силаса Торонталя? Ведь банкир не посмеет в чём бы то ни было отказать Саркани!

И действительно, об отказе нечего было и помышлять, и банкир даже не пытался отказать Саркани. Впрочем, может быть, эти два негодяя были ещё чем-то связаны между собой, и мы узнаем об этом впоследствии? Может быть, это и повлияло на решение вопроса о браке?

Однако Сава очень решительно потребовала от отца объяснений. Почему он так самовластно распоряжается её судьбой?

— Честь моя зависит от этого брака, — сказал он ей наконец. — И брак этот состоится во что бы то ни стало!

Когда Сава передала этот ответ матери, последняя почти без чувств упала ей на руки и в полном отчаянии залилась слезами.

Значит, Силас Торонталь сказал правду!

Свадьба была назначена на шестое июля.

Можно себе представить, что переживал в течение этих трёх недель несчастный Петер Батори! Он был совершенно ошеломлён. Им овладевали приступы бессильного бешенства; он то сидел взаперти в домике на улице Маринелла, то устремлялся куда глаза глядят, вон из этого проклятого города, — и госпожа Батори опасалась, что уже больше не увидит его.

Что могла она сказать ему в утешение? Пока не было речи об этом браке, Петер Батори, несмотря на явную неприязнь со стороны отца Савы, всё же мог питать какую-то надежду. Но если девушку выдадут замуж — образуется новая пропасть, и теперь уже непреодолимая. А доктор Антекирт, вопреки всему, что он говорил, вопреки всем своим обещаниям, покинул Петера! И как могла, — размышлял молодой инженер, — девушка, которую он любит и о которой знает, что у неё твёрдый характер, как же она могла дать согласие на этот брак? Что за тайна царит в особняке на Страдоне, если там могут твориться такие вещи? Ах, лучше бы Петер уехал отсюда, лучше поступил бы на должность где-нибудь вне Рагузы, лучше удалился бы подальше от Савы, которую теперь отдают какому-то чужестранцу, какому-то Саркани!

— Нет, — твердил он. — Это невозможно! Я люблю её!

Итак, в домике, который на несколько дней озарился лучом счастья, теперь воцарилось полное отчаяние.

Пескад, неустанно наблюдавший за тем, что творится в интересующих его семьях, прекрасно осведомлённый обо всех слухах, носившихся по городу, одним из первых узнал о намечающемся событии. Как только до него дошла молва о женитьбе Саркани на Саве Торонталь, — он сообщил о ней в Катаро. Как только он обнаружил, в какое страшное горе повергла эта новость молодого инженера, которому он всей душой сочувствовал, — он немедленно дал знать об этом доктору Антекирту.

В ответ он получил распоряжение продолжать наблюдение за всем происходящим в Рагузе и обо всём сообщать в Катаро.

По мере того как приближался роковой день шестого июля, состояние Петера Батори становилось всё тяжелее. Матери уже не удавалось хотя бы немного успокоить его. Ведь не было никакой возможности изменить решение Силаса Торонталя! По тому, с какой поспешностью была объявлена предстоящая свадьба я назначен срок, можно было не сомневаться, что дело решено давным-давно, что Саркани и банкир — старые знакомые и «триполитанский богач» имеет на отца Савы совершенно исключительное влияние.

Находясь во власти этих неотступных мыслей, Петер Батори осмелился написать Силасу Торонталю за неделю до предстоящего брака.

Письмо его осталось без ответа.

Петер попытался подкараулить банкира где-нибудь на улице…

Это ему не удалось.

Петер решился посетить Торонталя на дому…

Его не приняли.

Что же касается Савы и её матери, то теперь они уже совсем не выходили из дому. Повидать их не было ни малейшей возможности.

Зато Петеру Батори несколько раз случилось встретиться на Страдоне лицом к лицу с Саркани. На взгляды юноши, полные ненависти, Саркани отвечал самым дерзким презрением. У Петера Батори мелькнула мысль вызвать Саркани на ссору и вынудить его драться на дуэли… Но ради чего и на каком основании встанет Саркани у барьера накануне своей свадьбы с Савой Торонталь? Это было бы не в его интересах.

Прошло шесть дней. Вечером четвёртого июля, несмотря на мольбы матери, несмотря на уговоры Борика, Петер ушёл из дома. Старый слуга попытался было пойти следом за ним, но вскоре потерял его из виду. Петер шёл, как безумный, куда глаза глядят, по самым захолустным улицам, вдоль городских стен.

Не прошло и часа, как его принесли домой. Он находился при смерти. Верхняя часть левого лёгкого была у него проколота кинжалом.

Не было никаких сомнений: дойдя до крайнего отчаяния, Петер сам нанёс себе этот удар.

Узнав о случившемся, Пескад бросился на телеграф.

Через час доктор Антекирт уже получил в Катаро известие о самоубийстве молодого человека.

Нет слов описать горе госпожи Батори, когда она увидела перед собой сына, которому, по-видимому, оставалось жить лишь несколько, часов. Но она быстро превозмогла женскую слабость. Прежде всего — помощь. Слезы — потом.

Вызвали врача. Он прибыл немедленно, осмотрел раненого, прислушался к его слабому, прерывистому дыханию, исследовал рану, наложил повязку, — словом, сделал всё, что было в его силах. Но надежды у него не было никакой.

Через пятнадцать часов состояние больного осложнилось сильным кровотечением, дыхание стало еле заметно, казалось, оно вот-вот прекратится.

Госпожа Батори опустилась на колени, обращаясь к богу с горячей молитвой сохранить сыну жизнь.

В эту минуту дверь растворилась, и на пороге показался доктор Антекирт. Он направился прямо к постели умирающего.

Госпожа Батори хотела было броситься к нему — он жестом остановил её.

Затем он склонился над Петером и внимательно, ни слова не говоря, осмотрел его. Потом он устремил на раненого какой-то особенно пристальный взгляд. Его глаза словно излучали некую магнетическую силу; он как бы хотел перелить в этот мозг, где сознание уже угасало, свою собственную жизнь и свою собственную волю.

Вдруг Петер приподнял голову. Веки его приоткрылись, он посмотрел на доктора и… упал бездыханным.

Госпожа Батори бросилась к нему, вскрикнула и без сознания рухнула на руки Борика.

Доктор закрыл юноше глаза. Потом он встал и, выходя из комнаты, прошептал изречение древнего индусского мудреца:

— «Смерть не уничтожает человека, она только делает его невидимым!»

Смерть эта наделала в городе много шуму, но никто не подозревал истинной причины самоубийства Петера Батори и тем более того обстоятельства, что к нему в какой-либо степени причастны Саркани и Силас Торонталь.

На другой день, шестого июля, должна была состояться свадьба Савы Торонталь и Саркани.

Весть о самоубийстве, совершенном при таких волнующих обстоятельствах, ещё не дошла ни до госпожи Торонталь, ни до её дочери. Силас Торонталь в согласии с Саркани принял на этот счёт строгие меры предосторожности.

Было решено, что свадьбу отпразднуют очень скромно. В виде оправдания ссылались на то, что семья Саркани якобы сейчас в трауре. Такая скромность, конечно, не вязалась с тщеславными замашками Торонталя, но он решил, что при сложившихся обстоятельствах лучше не возбуждать лишних толков. Предполагалось, что молодожёны пробудут в Рагузе всего несколько дней, а потом отправятся в Триполи, в город, являющийся постоянным местопребыванием Саркани.

Чтение брачного договора, предусматривавшего значительное приданое, должно было состояться в особняке на Страдоне в присутствии лишь самых близких людей; обряд венчания предполагалось совершить у францисканцев сразу же после подписания договора. Гостей в этот день приглашено не было.

Пока в особняке Торонталь шли последние приготовления к свадьбе, на противоположной стороне улицы прохаживались двое мужчин.

То были Матифу и Пескад.

Вернувшись в Рагузу, доктор Антекирт привёз с собою и Матифу. Его присутствия уже не требовалось в Катаро, и можно себе представить, как друзья, или, по выражению Пескада, «близнецы», были счастливы вновь увидеть друг друга.

Как мы знаем, доктор сразу же явился в домик на улице Маринелла; затем он удалился в скромную гостиницу в предместье Плоссе, где ожидал, когда состоится свадьба Саркани и Савы Торонталь, чтобы приступить к осуществлению намеченного им плана.

На другой день он снова пришёл к госпоже Батори и собственноручно помог уложить тело Петера в гроб. Затем он вернулся в гостиницу, а Пескада и Матифу послал наблюдать за Страдоном.

Пескад был весь внимание, но это не мешало ему беседовать с приятелем.

— Ты, кажется, потолстел, друг Матифу! — говорил он, приподнимаясь на цыпочки, чтобы пощупать грудь великана.

— Да! И силы у меня поприбавилось!

— Я это заметил по тому, как ты меня обнял.

— Ну, а как представление, о котором ты говорил? — спросил Матифу; уж очень ему хотелось сыграть обещанную роль.

— Оно на мази, на мази. Но, знаешь ли, сюжет-то пьесы оказался очень запутанным.

— Запутанным?

— Да. Выходит, что это не комедия, а драма. Но начало её прямо-таки захватывающее.

Пескад замолчал. Мимо них пронеслась карета; она остановилась у особняка Торонталя.

Ворота тотчас же распахнулись и, впустив карету, вновь закрылись, но Пескад успел рассмотреть, что в карете находился Саркани.

— Да, очень даже захватывающее начало, — продолжал он. — Успех, можно поручиться, будет огромный.

— А предатель? — спросил Матифу, которого этот персонаж, видимо, особенно интересовал.

— Предатель… пока что ещё торжествует, как и полагается в хорошо написанной пьесе… Но терпение! Подождём развязки.

— В Катаро мне уже казалось, что вот-вот…

— Выйдешь на сцену?

— Да, я уж совсем приготовился.

И Матифу рассказал обо всём, что произошло на базаре в Катаро, то есть как его руки были уже зафрахтованы для похищения, которое, однако, не состоялось.

— Ничего! Значит, ещё не время было, — отвечал Пескад; для отвода глаз он без умолку болтал, в то же время зорко посматривая по сторонам. — Твой выход — не раньше как в четвёртом или пятом действии. А может быть, ты и вовсе появишься только в заключительной сцене. Но не беспокойся. Появление твоё будет чертовски эффектно! Можешь не сомневаться!

В это время со стороны улицы Маринелла послышался смутный гул голосов.

Пескад замолчал и отошёл от особняка Торонталя.

В это время с улицы Маринелла на Страдон вышла похоронная процессия; она направлялась к францисканской церкви, где должно было состояться отпевание.

За гробом следовало очень мало народа, ибо похороны, по скромности своей, не привлекали внимания прохожих: простой гроб, покрытый чёрным сукном, несли на руках.

Шествие медленно продвигалось вперёд, как вдруг Пескад, еле сдержав возглас, вцепился в руку Матифу.

— Что с тобой? — изумился Матифу.

— Ничего! Долго объяснять!

Среди шедших за гробом он узнал госпожу Батори. Она пожелала проводить сына на кладбище.

Церковь не отказала в своих молитвах покойнику, которого толкнуло на самоубийство лишь беспросветное отчаяние, и священник дожидался его во францисканской часовне, чтобы затем сопутствовать ему на кладбище.

Госпожа Батори шла за гробом, однако она не плавала, у неё уже не было сил на слезы. Её полубезумный взгляд то как бы искал чего-то по сторонам, то словно проникал под чёрный покров, скрывавший бездыханное тело её сына.

Старик Борик, на которого жалко было смотреть, еле брёл возле неё.

У Пескада навернулись слёзы. Да, если бы этот добрый малый не был обязан стоять на посту, он непременно присоединился бы к немногочисленным друзьям и соседям, провожавшим Петера Батори в последний путь.

В тот момент, когда процессия поравнялась с особняком Торонталя, ворота его вдруг растворились. Во дворе, у крыльца, стояли два экипажа.

Первый из них выехал со двора и повернул в сторону, направляясь вниз по Страдону.

В этом экипаже Пескад увидел Силаса Торонталя, его жену и дочь.

Госпожа Торонталь, подавленная горем, сидела рядом с Савой, которая была белее своей венчальной фаты.

Во втором экипаже ехал Саркани с двумя-тремя родственниками или друзьями.

Свадьба была, такая же скромная, как и похороны юноши. И тут и там — безысходная печаль.

Но в то мгновение, когда первый экипаж показался в воротах, раздался душераздирающий крик.

Госпожа Батори остановилась и, протянув руку к Саве, прокляла девушку!

Крик этот вырвался у Савы. Она увидела мать, облечённую в траур. Она поняла всё, что от неё скрыли. Петер умер, умер из-за неё и ради неё, и это его провожают на кладбище, в то время как свадебная карета везёт её к венцу.

Сава упала без сознания. Госпожа Торонталь, вне себя от ужаса, пыталась привести её в чувство… Всё напрасно! Девушка еле дышала!

Силас Торонталь не в силах был сдержать своего гнева. Зато подбежавший Саркани быстро овладел собой.

В таком состоянии невеста не могла предстать перед нотариусом. Волей-неволей кучерам было приказано повернуть обратно, и ворота особняка снова с шумом захлопнулись.

Саву перенесли в её спальню, уложили в постель, но она была недвижима. Мать стояла на коленях возле неё. Спешно вызвали доктора. Тем временем погребальная процессия медленно подходила к францисканской церкви. После отпевания она направилась на городское кладбище.

Пескад сообразил, что надо как можно скорее сообщить доктору Антекирту о неожиданном инциденте.

— Оставайся тут и наблюдай! — сказал он Матифу.

А сам бегом направился в предместье Плоссе.

Доктор выслушал торопливый рассказ Пескада, не проронив ни слова.

«Превысил ли я свои права? — размышлял он. — Нет! Я нанёс удар ни в чём не повинной девушке? Да, конечно! Но ведь она дочь Силаса Торонталя!»

Потом он спросил:

— Где Матифу?

— Возле дома Торонталя.

— Вечером вы мне оба понадобитесь.

— В котором часу?

— В девять.

— Где прикажете вас дожидаться?

— У кладбищенских ворот.

Пескад помчался к Матифу; тот не сходил с места, в точности выполняя данное ему поручение.

Часов в восемь вечера доктор, закутавшись в широкий плащ, направился на рагузскую пристань. Выйдя за городскую стену, налево, он добрался до небольшой бухточки, расположенной в скалах, неподалёку от порта.

Место было совершенно пустынное. Ни домиков, ни судов. Рыбачьи барки никогда не становятся тут на якорь, так как бухта усеяна подводными камнями. Доктор остановился, осмотрелся вокруг и крикнул. Видимо, то был условный знак. Почти тотчас же к нему подошёл матрос.

— Что прикажете, хозяин?

— Лодка здесь, Пацер?

— Да, за скалой.

— Со всеми твоими людьми?

— Со всеми.

— А «Электро»?

— Он подальше, к северу, кабельтовых в трёх, за бухточкой.

И матрос указал на длинное судно, еле видневшееся в темноте, ибо ни единый огонёк не выдавал его присутствия.

— Когда он прибыл из Катаро? — спросил доктор.

— Нет ещё и часа.

— И он прошёл незамеченным?

— Совершенно незамеченным, вдоль утёсов.

— Пусть все будут на своих местах, Пацер, Ждите меня здесь, если понадобится, всю ночь!

— Слушаю, хозяин.

Матрос направился к лодке, очертания которой сливались с прибрежными скалами.

Доктор Антекирт подождал ещё немного. Он, вероятно, хотел, чтобы тьма ещё более сгустилась. Время от времени он начинал стремительно расхаживать по берегу. Потом останавливался. Скрестив руки, молчаливый и неподвижный, он устремлял взгляд в морскую даль, словно хотел поведать Адриатике свои тайны.

Ночь была тёмная, без луны, без звёзд. Чувствовалось лёгкое дуновение ветерка, ненадолго подымающегося по вечерам. Высокие, но густые облака обволокли небо до самого горизонта; на западе уже растаяла светлая полоска тумана.

— Пора! — проговорил, наконец, доктор.

Он снова пошёл к городу и, придерживаясь городской стены, направился на кладбище.

Там у ворот его дожидались Пескад и Матифу. Они спрятались за деревом, так что их никто не мог бы увидать.

В этот час кладбище было уже заперто. В домике сторожа только что погас огонёк. Больше уже никто не мог прийти сюда до утра.

Доктор, по-видимому, отлично знал план кладбища. Он не собирался войти туда через калитку, ибо то, что он задумал сделать, должно было остаться в полной тайне.

— Следуйте за мной, — сказал Антекирт Пескаду и его приятелю, когда они подошли к нему.

И они втроём стали крадучись пробираться вдоль стены.

Пройдя минут десять, доктор остановился.

— Сюда, — сказал он, указывая на отверстие в стене, образовавшееся после обвала кирпичей.

Он первым скользнул в брешь, Пескад и Матифу последовали за ним.

На кладбище, под густыми деревьями, осенявшими могилы, было ещё темнее. Но доктор не колеблясь направился по одной из дорожек, потом свернул на Другую, которая вела в верхнюю часть кладбища. Кое-где вспорхнули ночные птицы, испуганные его появлением. Но, если не считать этих сов и сычей, вокруг памятников, возвышавшихся над кустами, не было ни единой живой души.

Вскоре все трое остановились перед скромным надгробием в виде часовенки; замка на её ограде не было.

Доктор толкнул калитку, потом нажал кнопку электрического фонарика, заслонив свет таким образом, чтобы его не было видно снаружи.

— Входи, — сказал он Матифу.

Матифу вошёл в склеп и оказался перед стеной, в которую были вделаны три мраморные плиты.

На одной из них, средней, значилось:

На левой плите ничего не было написано. На правой же надпись вскоре должна была появиться.

— Отодвинь плиту, — сказал доктор.

Матифу легко поднял ещё не зацементированную плиту. Он положил её на землю, и в образовавшемся отверстии можно было разглядеть крышку гроба.

Это был гроб с телом Петера Батори.

— Вытащи гроб, — приказал доктор.

Матифу вытащил тяжёлый гроб, даже не прибегнув к помощи Пескада. Выйдя из склепа, он поставил гроб на землю.

— Возьми отвёртку, — сказал доктор Пескаду, подавая ему инструмент, — и отвинти крышку гроба.

На это потребовалось лишь несколько минут.

Доктор Антекирт откинул белый саван, покрывавший тело, и приложил ухо к груди покойника, как делают врачи, выслушивая больного. Потом он выпрямился и обратился к Матифу:

— Вынь тело.

Матифу повиновался. Ни он, ни Пескад ни слова не сказали, хотя дело шло об извлечении трупа, а это строго запрещено законом.

Когда тело Петера Батори было положено на землю, Матифу вновь обернул его саваном, поверх которого доктор накинул свой плащ. Затем снова завинтили крышку, поставили гроб на место и закрыли отверстие плитой.

Доктор погасил электрический фонарик, и все кругом погрузилось в темноту.

— Возьми тело, — приказал доктор Матифу.

Матифу без всякого усилия взял труп юноши на руки, словно то был ребёнок, и пошёл вслед за доктором по аллее, выводившей прямо к отверстию в стене. Пескад замыкал шествие.

Минут через пять они миновали брешь и, обогнув городскую стену, направились к морю.

В пути они не проронили ни слова. В голове послушного гиганта мыслей было не больше, чем в любой машине, зато какой вихрь догадок и соображений проносился в мозгу Пескада!

По дороге от кладбища до моря доктор Антекирт и его спутники не встретили ни души. Но когда они подходили к бухточке, где их ждала шлюпка с «Электро», они заметили таможенного надсмотрщика, который расхаживал взад и вперёд у прибрежных утёсов.

Однако они продолжали идти, не обращая на него внимания. Доктор снова крикнул, и на его зов появилась лодка, которой до сих пор совершенно не было видно.

По знаку доктора Матифу стал спускаться со скалы.

В ту минуту, как он уже занёс ногу в шлюпку, к ним подошёл надсмотрщик.

— Кто вы такие? — спросил он.

— Люди как люди, и мы предоставляем вам на выбор: либо двадцать флоринов наличными, либо кулак этого господина… тоже наличный, — отвечал Пескад, указывая на Матифу.

Надсмотрщик не стал раздумывать: он предпочёл флорины.

— Отчаливай, — скомандовал доктор.

Через мгновение шлюпка исчезла во тьме. Минут пять спустя они причалили к судну, совершенно не заметному с берега.

Шлюпку подняли на борт, машина «Электро» неслышно заработала, и судно вскоре вышло в открытое море.

Матифу перенёс тело Петера Батори в узкую каюту, иллюминаторы которой были тщательно занавешены, чтобы наружу не пробился ни единый луч света.

Оставшись наедине с трупом, доктор склонился над ним и приложился губами к бледному лбу покойника.

— Теперь, Петер, очнись! — сказал он. — Я так хочу!

И Петер тотчас же открыл глаза, словно он только спал магнетическим сном, похожим на смерть.

Когда он увидел доктора Антекирта, лицо его передёрнулось.

— Вы? — прошептал он. — Ведь вы покинули меня!

— Да, это я, Петер!

— Но кто же вы такой?

— Мертвец… как и ты!

— Мертвец?

— Я граф Матиас Шандор.

«Средиземному морю придают неизъяснимую прелесть гармонические очертания его берегов, прозрачность воздуха и обилие света… Оно на диво закаляет человека. Оно укрепляет его мускулы, делает его стойким и жизнеспособным, оно порождает наиболее крепкие расы».

Эти прекрасные слова принадлежат Мишле. К счастью для человека, природа, за отсутствием Геркулеса, сама раздвинула утёсы Гибралтар и Сеуту, так что образовался Гибралтарский пролив[5]. Можно предположить вопреки мнению многих геологов, что пролив этот существует с древнейших времён. Иначе не было бы Средиземного моря. В самом деле: в этом море воды испаряется в три раза больше, чем её поступает из впадающих в него рек, и если бы не воды океана, мощным потоком вливающиеся в него через Гибралтар, — оно давным-давно превратилось бы в своего рода Мёртвое море, а между тем его с полным правом можно назвать морем Живым.

В одном из самых глухих, наименее исследованных уголков этого обширного средиземного озера и укрылся граф Матиас Шандор, чтобы пользоваться всеми преимуществами, какие давала ему мнимая смерть, причём до намеченного срока, до полного осуществления своей жизненной задачи он хотел оставаться доктором Антекиртом.

На земном шаре есть два средиземных моря: одно в Старом Свете, другое — в Новом. Американское Средиземное море — это Мексиканский залив; поверхность его равняется в круглых числах четырём с половиной миллионам километров. Латинское же Средиземное море занимает всего два миллиона восемьсот восемьдесят пять тысяч пятьсот двадцать два квадратных километра, то есть половину поверхности Мексиканского залива; зато Средиземное море разнообразнее по своим очертаниям, богаче обособленными водоёмами и бухтами, богаче гидрографическими подразделениями, заслужившими названия морей. Например: Греческий архипелаг. Критское море севернее одноимённого острова, Ливийское море — южнее него, Адриатическое море между Италией, Австрией, Турцией и Грецией, Ионическое море, омывающее Корфу, Закинф, Кефаллинию и прочие острова. Тирренское море на западе от Италии, Эолическое море вокруг Липарских островов, Лигурийское море, заливы Лионский, Прованский, Генуэзский, Габес, бухты тунисского побережья, залив Большой Сирт, глубоко врезавшийся в африканский материк между Киренаикой и Триполитанией.

Какой же неведомый уголок этого моря, иные из островков которого ещё мало известны, избрал для себя доктор Антекирт? В этом огромном бассейне острова насчитываются сотнями, островки — тысячами. Мысов и бухточек его не перечесть. Сколько народов, различных по происхождению, нравам, политическому устройству, теснится на этом побережье, где история человечества оставляет свои следы уже в течение двадцати веков! Здесь и французы, и итальянцы, и испанцы, и австрийцы, и турки, и греки, и арабы, и египтяне, и триполитанцы, и тунисцы, и алжирцы, и марокканцы, даже англичане — в Гибралтаре, на Мальте и Кипре. Средиземное море омывает три великих материка: Европу, Азию и Африку. Где же граф Матиас Шандор, принявший имя доктора Антекирта, — имя, столь дорогое всем обитателям Востока, — где же решил он обосноваться, чтобы в тишине и безвестности разработать план новой жизни? Все это Петер Батори вскоре должен был узнать.

Открыв на краткий миг глаза, Петер снова впал в оцепенение, в каком находился в Рагузе, когда его сочли умершим. В тот день доктор применил внушение — психическое воздействие, возможность которого теперь уже никто не отрицает. Доктор был наделён исключительной гипнотической силой, и ему удалось, не прибегая к вспышке магния и даже не пользуясь каким-либо блестящим металлическим предметом, — одной только силою своего пронизывающего взгляда привести умирающего юношу в состояние гипнотического сна и заменить его волю своею. Обессилевший от потери крови, Петер казался мёртвым, но на самом деле он только спал, и в надлежащее время доктор пробудил его от сна. Но теперь надо было сберечь эту едва не оборвавшуюся жизнь. Задача не из лёгких: требовался тщательный уход, и необходимо было применить все средства, какими располагает врачебное искусство. Доктор решил преодолеть все эти трудности!

— Он будет жить! Я хочу, чтобы он жил! — твердил он себе. — Ах, почему я не осуществил в Катаро свой первоначальный план? Как досадно, что приезд Саркани в Рагузу помешал мне вырвать Петера из этого проклятого города! Но я спасу его! В дальнейшем Петер Батори должен стать правой рукой Матиаса Шандора!

Действительно, уже целых пятнадцать лет доктор Антекирт только и жил одной мыслью: покарать и вознаградить. Ещё больше, чем о самом себе, он думал о своих соратниках Иштване Батори и Ладиславе Затмаре. Теперь пробил час решительных действий; поэтому-то «Саварена» и доставила доктора в Рагузу.

За эти долгие годы доктор сильно изменился, и узнать его было уже невозможно. Волосы его, подстриженные бобриком, поседели, цвет лица стал матово-бледным. Он принадлежал к числу тех мужчин, которые к пятидесяти годам ещё сохраняют всю силу молодости, приобретя в то же время спокойствие и холодок зрелого возраста. Ни пышная шевелюра, ни румяное лицо, ни рыжая, как у венецианца, борода молодого графа Шандора — ничто не могло уже вспомниться человеку, который смотрел теперь на сурового и замкнутого доктора Антекирта. Закалившись в испытаниях, приобретя огромный опыт, он оставался все тем же железным человеком, при одном приближении которого к магнитной стрелке, она, казалось, должна была бы заколебаться. Так вот: сына Иштвана Батори он намеревался перевоспитать и сделать его своим сподвижником.

Следует также иметь в виду, что доктор Антекирт был единственным представителем некогда многочисленной семьи Шандоров. Читатель помнит, что у доктора был ребёнок, дочка, которую после его ареста поручили жене Ландека, управляющего замка Артенак. Эта девочка, которой тогда было всего два года, являлась единственной наследницей графа. По достижении восемнадцатилетнего возраста она должна была вступить во владение половиной отцовского состояния, согласно судебному приговору, который предусматривал смертную казнь заговорщика и конфискацию половины его имущества. Ландек был назначен управляющим неконфискованной половиной состояния графа и остался вместе со своей женой и дочкой графа в замке в Трансильвании; эти преданные слуги решили посвятить свою жизнь ребёнку, оставленному на их попечении. Но, казалось, злой рок тяготел над семьёй Шандоров, единственным отпрыском которой была теперь эта двухлетняя малютка. Через несколько месяцев после осуждения триестских заговорщиков и вызванных этим событий девочка исчезла, и все розыски её остались безуспешными. Был найден только её капор на берегу одного из многочисленных ручьёв, которые, сбегая с окрестных гор, текут по парку. Итак, не оставалось сомнений в том, что крошку унесло течением в одну из тех пучин, куда впадают бурные карпатские потоки. Никаких других следов девочки, кроме капора, обнаружить не удалось. Рожена Ландек, жена управляющего, была так потрясена этим несчастьем, что через несколько недель скончалась. Однако правительство не внесло никаких изменений в ранее принятое решение. Половина состояния графа Шандора по-прежнему оставалась под секвестром и должна была поступить в казну, лишь после того, как смерть наследницы графа будет официально установлена, и только в том случае, если к назначенному сроку наследница не объявится.

Таков был последний удар, постигший семейство Шандоров; после исчезновения младшего отпрыска этого благородного и могущественного рода ему грозило полное прекращение. Но со временем об исчезновении девочки забыли, как забыли и о других обстоятельствах, связанных с триестским заговором.

Весть о смерти дочери застала Матиаса Шандора в Отранто, где он жил, соблюдая строгое инкогнито. С исчезновением дочери исчезло всё, что оставалось у него от графини Рены, которая так мало времени сопутствовала ему в жизни и которую он так горячо любил. Немного спустя он уехал из Отранто, уехал таким же никому не известным человеком, как и прибыл сюда, и никто не мог бы сказать, куда он направился, чтобы начать жизнь сызнова.

Через пятнадцать лет, когда граф Матиас Шандор вновь появился на житейском поприще, никому и в голову не могло прийти, что он играет роль доктора Антекирта и скрывается под этим именем.

С тех пор Матиас Шандор всецело посвятил себя осуществлению своего плана. Теперь он был один во всём мире и на нём лежал долг, долг, который он считал священным. Много лет спустя после отъезда из Отранто он приобрёл могущество, какое даёт человеку несметное богатство; о происхождении этого богатства мы скоро узнаем. Всеми забытый и защищённый непроницаемым инкогнито, он пустился по следам тех людей, которых поклялся наказать, и по следам тех, кого поклялся вознаградить. Он решил привлечь Петера Батори к справедливому делу, которому посвятил свою жизнь. В различных городах средиземноморского побережья им были наняты соответствующие агенты. Доктор щедро оплачивал их и обязал хранить порученное им дело в строжайшей тайне; все они сносились непосредственно с доктором либо при помощи известных нам быстроходных судов, либо по подводному кабелю, который соединял остров Антекирту с Мальтой, а через Мальту — со всей Европой.

Таким путём доктору удалось напасть на след всех тех, кто прямо и косвенно был причастен к заговору графа Шандора. Доктор получил возможность издали наблюдать за этими лицами, знал об их поступках и, так сказать, следовал за ними шаг за шагом, особенно в течение последних четырёх-пяти лет. О Силасе Торонтале он знал, что банкир покинул Триест и поселился с женою и дочерью в Рагузе, в особняке на Страдоне. За Саркани он наблюдал в различных городах Европы, где авантюрист проматывал своё богатство; затем в Сицилии и в восточных странах, где Саркани вместе со своим приятелем Зироне пытался затеять какое-нибудь предприятие, которое вновь поставило бы их на ноги. Относительно Карпены доктор знал, что он уехал из Ровиня, покинул Истрию и жил, ничего не делая, в Италии или Австрии, пока ещё не растратил денег, полученных за донос. Доктору было известно, что Андреа Феррато отбывал каторгу в Штейне, в Тироле, расплачиваясь за великодушие, проявленное к беглецам из Пизино; доктор с радостью помог бы ему бежать, но смерть освободила честного рыбака от каторги через несколько месяцев после его осуждения. Его дети, Мария и Луиджи, тоже уехали из Ровиня и, потеряв отца, вероятно, прозябают в горькой нужде и лишениях. Но они так тщательно где-то укрылись, что напасть на их след не удавалось. А госпожу Батори, поселившуюся в Рагузе с сыном Петером и с Бориком, старинным слугою Ладислава Затмара, доктор никогда не терял из виду, и нам уже известно, что он послал ей значительную сумму денег, которая, однако, была отвергнута гордой и мужественной женщиной.

И вот настал, наконец, час, когда доктор мог приступить к осуществлению своей трудной задачи. Будучи вполне уверенным, что после пятнадцатилетнего отсутствия его никто не узнает (ведь его считали умершим), он прибыл в Рагузу. И прибыл как раз вовремя, ибо сын Иштвана Батори и дочь Силаса Торонталя оказались связанными взаимной любовью, и любовь эту нужно было во что бы то ни стало разбить.

Читатель помнит, что последовало за приездом доктора в Рагузу: помнит, как в дело вмешался Саркани, какие последствия имело это вмешательство, как Петера Батори принесли к матери почти без признаков жизни, что предпринял при этом доктор Антекирт, как и при каких обстоятельствах он вернул юношу к жизни и предстал перед ним под своим настоящим именем, как граф Матиас Шандор.

Теперь надо было вылечить юношу, поставить его в известность обо всём, чего он ещё не знал, иначе говоря — рассказать ему, как Иштвана Батори и двух его единомышленников погубил гнусный донос, и назвать ему имена предателей; наконец, надо было приобщить его к делу неумолимого правосудия, которое доктор собирался осуществить, не прибегая к помощи правосудия людского, поскольку сам он явился жертвою последнего.

Итак, прежде всего необходимо было излечить Петера Батори, перевезённого на остров; этой задаче он решил посвятить все внимание и все силы.

В течение первой недели Петер находился в полном смысле слова между жизнью и смертью. Не говоря уже о том, что рана его была очень опасна, он пребывал в крайне тяжёлом моральном состоянии. Воспоминание о Саве, которую он считал уже замужем за Саркани, мысль о матери, которая оплакивает его, наконец воскресение графа Шандора, живущего под именем доктора Антекирта, воскресение этого преданного друга его отца — всё это не могло не потрясти душу, и без того уже исстрадавшуюся.

Доктор не отходил от Петера ни днём, ни ночью. Он слышал, как юноша в бреду шепчет имя Савы Торонталь. Он понял, насколько глубока эта любовь, и представлял себе, какие муки причиняло несчастному замужество любимой девушки. Он даже задумывался над вопросом: а что, если эта любовь устоит при всяких обстоятельствах, что, если Петер не перестанет любить Саву, даже узнав, что она дочь человека, который выдал, продал, погубил его отца? А доктор непременно скажет ему об этом. Так он решил. Это его долг.

Много раз казалось, что Петер Батори вот-вот скончается. Раненный физически и морально, он был так близок к смерти, что уже не узнавал графа Матиаса Шандора, сидевшего у его изголовья. У него уже не было сил даже произнести имя Савы.

Однако заботливый уход взял верх, и перелом произошёл. Молодость восторжествовала! Больной стал выздоравливать физически гораздо раньше, чем началось выздоровление нравственное. Рана стала затягиваться, восстановилась нормальная деятельность лёгких, и семнадцатого июля у доктора появилась полная уверенность в том, что Петер будет спасён.

В этот день юноша узнал его. Ещё совсем слабым голосом он назвал графа его подлинным именем.

— Да, сын мой, для тебя я Матиас Шандор, — ответил доктор, — но только для тебя!

А когда Петер посмотрел на него, как бы прося объяснений, которые ему не терпелось получить, доктор добавил:

— Подожди немного! Подожди!

Петер лежал в обставленной со вкусом комнате; в окна её, выходившие на север и запад, врывался живительный морской ветерок; под окнами росли вечнозелёные тенистые деревья, возле которых протекал ключ. Больной быстро поправлялся. Доктор всё время наблюдал за ним, то и дело подходил к его кровати. Но, уверившись в выздоровлении Петера, он взял к себе в помощники человека, которому мог вполне доверять, зная его ум и доброту.

Это был Пескад, преданный Петеру Батори не меньше, чем самому доктору. Нет нужды говорить с том, что Матифу и Пескад сохранили в глубокой тайне всё, что произошло на рагузском кладбище; они никому ни слова не сказали о том, что молодого человека живым извлекли из могилы.

Пескад был непосредственным участником всех событий, имевших место за последние месяцы; поэтому он проявлял самую живую заботу о больном, за которым ему было поручено ухаживать. Любовь Петера Батори, которому стал поперёк дороги Саркани — наглец, внушивший Пескаду вполне понятную ненависть; встреча похоронной процессии со свадебным поездом возле особняка на Страдоне; извлечение юноши из могилы ка рагузском кладбище — всё это глубоко взволновало доброго и отзывчивого Пескада, не говоря уже о том, что ему радостно было сознавать себя помощником доктора Антекирта, хотя конечная цель доктора ещё от него ускользала.

Поэтому Пескад очень охотно принял на себя обязанность ухаживать за больным. Ему было дано указание по возможности развлекать юношу. И Пескад старался вовсю. Помимо всего прочего, он ещё со времён гравозского праздника считал себя в долгу у Петера Батори и собирался при случае так или иначе его отблагодарить.

Вот почему Пескад, сидя возле выздоравливающего, всячески старался отвлечь его от мрачных мыслей, беседовал с ним, без умолку болтал и не давал ему задумываться.

И вот однажды, отвечая на вопрос Петера, Пескад рассказал ему, как он познакомился с доктором Антекиртом.

— Всё дело в трабаколо, господин Петер! — сказал он. — Вы, вероятно, это помните. Всё дело в трабаколо, благодаря которому Матифу стал прямо-таки героем!

Петер, конечно, не забыл несчастного случая, которым ознаменовался праздник в Гравозе во время прибытия яхты; но он не знал, что доктор тут же предложил акробатам бросить их ремесло и перейти к нему на службу.

— Да, господин Батори, — продолжал Пескад. — Да, так было дело, и подвиг Матифу принёс нам счастье! Но как бы мы ни были обязаны доктору, нам не следует забывать, что мы многим обязаны и вам!

— Мне?

— Вам, господин Петер! Помните, в тот день вы чуть было не стали нашим зрителем? За нами два флорина, которых мы не заработали, раз публика от нас сбежала, хотя и уплатила за вход!

И Пескад напомнил Петеру Батори, как в тот день, уплатив за билет и совсем уже собравшись войти в провансальский балаган, он внезапно исчез.

Молодой человек уже позабыл об этом случае, но, выслушав рассказ Пескада, он улыбнулся. Улыбнулся печально, ибо вспомнил, что вышел из толпы только затем, чтобы последовать за Савой Торонталь!

Глаза его вновь сомкнулись. Он вспоминал, что последовало за событиями того дня. Размышляя о Саве, которую он считал, да и не мог не считать, женою другого, он впал в мучительную тоску и готов был проклясть тех, кто вырвал его из когтей смерти!

Пескад догадался, что разговор о гравозском празднестве пробудил в Петере грустные воспоминания. Поэтому он не стал продолжать этой беседы и даже немного помолчал, рассуждая про себя: «Давать больному по пол-ложки хорошего настроения через каждые пять минут — таково предписание доктора. Но не так-то просто это выполнить!»

Немного погодя Петер раскрыл глаза и заговорил первый.

— Значит, до случая с трабаколо вы не знали доктора Антекирта? — спросил он.

— Сроду не видывали, господин Петер, и даже имени его никогда не слыхали.

— А с того дня вы с ним уже не расставались?

— Ни на один день, если не считать тех случаев, когда доктор давал мне какое-нибудь поручение.

— А в какой стране мы находимся? Можете вы мне это сказать, Пескад?

— Насколько я понимаю, господин Петер, мы находимся на острове; ведь море окружает нас со всех сторон.

— Это верно. Но в какой части Средиземного моря расположен остров?

— Вот уж этого я не знаю, — отвечал Пескад. — В южной ли, в северной, в восточной или западной — понятия не имею. Да, впрочем, не всё ли равно? Одно несомненно: мы находимся у доктора Антекирта, кормят нас прекрасно, одевают замечательно, спим мы всласть, относятся к нам так, что лучшего и желать нечего…

— Но если вам неизвестно, где находится этот остров, то знаете ли вы по крайней мере, как он называется? — спросил Петер.

— Как называется? Ещё бы не знать! — возразил Пескад. — Он называется Антекирта.

Петер Батори тщетно рылся в памяти, припоминая такой остров; затем он посмотрел на Пескада.

— Так точно, господин Петер! — ответил добродушный малый. — Антекирта! И без всякой долготы, без всякой широты! Просто: Средиземное море. Будь у меня дядюшка, ему пришлось бы писать мне именно по такому адресу. Но судьба не наградила меня дядюшкой. Впрочем, нет ничего удивительного, что остров называется Антекирта, раз он принадлежит доктору Антекирту. Но, будь я даже учёным секретарём Географического общества, я не сумел бы сказать, доктор ли заимствовал своё имя у острова, или остров стал называться по имени доктора.

Между тем выздоровление Петера шло своим чередом. Осложнений, которых можно было опасаться, не последовало. Больного стали усиленно, хоть и осторожно, питать, и силы его восстанавливались с каждым днём. Доктор часто навещал его и беседовал с ним на разные темы, кроме тех, которые особенно интересовали юношу. А Петер, не желая преждевременно вызывать доктора на откровенный разговор, выжидал подходящего случая.

Пескад всегда в точности передавал доктору свои разговоры с больным. Видимо, таинственность, окружавшая не только графа Матиаса Шандора, но и остров, который он избрал своим местопребыванием, очень волновала Петера Батори. Без сомнения, он по-прежнему думал о Саве Торонталь, которая была теперь так далека от него, поскольку никакой связи между Антекиртой и европейским материком не существовало, Однако Петер Батори уже достаточно окреп и вскоре должен был узнать всю правду!

Да! Всю правду! И в этот день, как хирург во время операции, доктор будет глух к воплям пациента.

Прошло несколько дней. Рана Петера совсем зарубцевалась. Он уже мог вставать и сидел в кресле у окна. Его ласкало животворными лучами средиземноморское солнце, а бодрящий морской ветерок, проникая в лёгкие, приносил ему здоровье и силы. Петер чувствовал, что возвращается к жизни. Но его глаза упорно устремлялись к бескрайнему горизонту, за который он хотел бы проникнуть взором, и тогда он чувствовал, что его душевная рана ещё свежа. Широкий морской простор, расстилавшийся перед ним, почти всегда бывал пустынен. Лишь изредка какое-нибудь каботажное судно, шебека или тартана, полакра или шхуна, показывалось на горизонте; но суда эти никогда не приставали к острову. В поле зрения ни разу не появлялись грузовые или пассажирские пароходы из тех, что бороздят по всем направлениям это огромное европейское озеро.

Можно было подумать, что Антекирта действительно находится на краю света.

Двадцать четвёртого июля доктор заявил Петеру Батори, что на другой день, после обеда, ему можно будет пойти погулять, и предложил составить ему компанию.

— Доктор, раз у меня уже достаточно сил, чтобы гулять, значит я в силах и выслушать ваш рассказ, — заметил Петер.

— Выслушать мой рассказ? Что ты хочешь сказать, Петер?

— Я хочу сказать, что вы знаете мою историю во всех подробностях, а я вашей не знаю!

Доктор внимательно посмотрел на него, но уже не как друг, а как врач, решающий вопрос: прижечь или не прижигать калёным железом открытую рану больного? Потом он сел возле юноши и сказал:

— Ты хочешь знать мою историю, Петер? Так слушай же!

— Прежде всего выслушай историю доктора Антекирта. Она начинается с того момента, когда граф Матиас Шандор погрузился в волны Адриатики.

Несмотря на залпы полицейских, на целый град пуль, я остался цел и невредим. Ночь была очень тёмная. Видеть меня никто не мог. Морское течение шло от берега в открытое море, и я при всём желании не мог бы вернуться на сушу. Но я этого и не хотел. Лучше было умереть, чем вновь попасть в руки полиции и быть расстрелянным в тюрьме Пизино. Если бы я утонул — всё было бы кончено. Если же мне суждено было спастись — меня по крайней мере считали бы умершим. Тогда уже ничто не мешало бы мне покарать виновных, как я поклялся графу Затмару и твоему отцу. И это возмездие я осуществлю любой ценой!

— Возмездие? — повторил Петер это неожиданное для него слово, и глаза его вспыхнули.

— Да, Петер, и ты сам будешь свидетелем этого возмездия, ибо именно для того, чтобы тебя привлечь к нему, я извлёк тебя из могилы на рагузском кладбище, где ты был заживо погребён!

Слушая графа, Петер Батори как бы переносился в далёкое прошлое, в те дни, когда его отец был казнён в крепости Пизино.

— Передо мной, — продолжал доктор, — простиралось безбрежное море. Хотя я и был превосходным пловцом, всё же я не надеялся его переплыть и добраться до итальянского побережья. Я был обречён на гибель, если только само небо не придёт мне на помощь — либо послав мне обломок какого-нибудь судна, либо направив ко мне моряков, которые подберут меня. Но тот, кто жертвует жизнью, всегда находит силы её защищать, как только это становится возможным.

Прежде всего я несколько раз нырнул, спасаясь от последних залпов. Потом, убедившись, что меня никак нельзя разглядеть, я поплыл, удаляясь от берега. Одежда почти не мешала мне, потому что была очень лёгкой и плотно облегала тело.

Было, вероятно, около половины десятого. По моим расчётам, я плыл уже больше часа, удаляясь от порта Ровинь, последние огоньки которого потонули во мгле.

Куда я плыл, на что мог надеяться? Я не надеялся решительно ни на что, Петер, но я был полон энергии и готов был до последнего издыхания бороться со стихией. Я не просто хотел спасти свою жизнь, нет, я хотел сберечь её, чтобы осуществить свою великую задачу. И покажись в это время какой-нибудь рыбачий баркас, я нырнул бы, прячась от людей. Ведь близ австрийского побережья я легко мог встретиться с предателем, — на одного честного Андреа Феррато там приходится множество подлецов вроде Кар пены.

Не прошло и часа, как мои опасения сбылись. Почти внезапно из мглы выступил баркас. Он шёл из открытого моря и держал курс к берегу. К тому времени я изрядно устал и поэтому лёг на спину; но тут я инстинктивно перевернулся, собираясь погрузиться в воду. Рыбачий баркас, направляющийся в истрийский порт, естественно вызывал у меня опасения.

Я тут же убедился, что был прав. Один из моряков крикнул по-далматски, чтобы повернули на другой галс. Я нырнул, и, прежде чем могли меня заметить, судно прошло у меня над головой.

Мне уже не хватало дыхания, и, всплыв на поверхность, я с наслаждением глотнул свежего воздуха. Затем я продолжал продвигаться на запад.

С наступлением ночи ветер ослаб, и волнение стало затихать. Теперь меня мерно покачивало на пологих волнах, которые увлекали меня все дальше от берега.

Так проплыл я ещё час, по временам делая передышки. Я видел перед собою цель, но не знал, как её достигнуть. Предстояло пересечь Адриатику, другими словами — проплыть пятьдесят миль! Да, такова была моя воля! Да, я проплыл бы их! Ах, Петер, надо пройти через такие испытания, чтобы понять, на что способен человек, когда он в полноте своих нравственных и физических сил!

Прошёл ещё час, я всячески подбадривал себя. Море было совершенно пустынно. Последние птицы улетели на ночлег в расселины прибрежных скал. У меня над головой носились только чайки; они летали парами, издавая резкие крики.

Но хотя я твёрдо решил не обращать внимания на усталость, руки у меня еле двигались, ноги немели. Пальцы уже начали разжиматься, и я с трудом соединял их. Голова так отяжелела, словно на шее у меня висела гиря, и мне стоило немалых усилий держать голову над водой.

Тут у меня начались галлюцинации. Я уже не мог собраться с мыслями. В моём помрачённом сознании стали всплывать странные образы. Я чувствовал, что уже не смогу отчётливо расслышать какой-нибудь звук, ни заметить свет, если он вдруг окажется у меня в поле зрения. Так и случилось.

Было, вероятно, около полуночи, когда с востока послышался отдалённый глухой шум, — я никак не мог понять, в чём дело. Сквозь веки, смыкавшиеся помимо моей воли, я почувствовал вспышку света. Я попытался приподнять голову, но для этого мне пришлось ещё глубже погрузиться в воду. Я стал оглядываться вокруг.

Я привожу все эти подробности потому, что тебе, Петер, необходимо их знать, а заодно ты узнаешь и меня.

— Я все знаю о вас, доктор, решительно все! — ответил молодой человек. — Неужели вы думаете, что матушка не рассказывала мне о графе Матиасе Шандоре?

— Я допускаю, что она знала Матиаса Шандора, но доктора Антекирта она знать не могла! А с ним-то тебе и надо познакомиться. Слушай же, что он тебе говорит! Слушай меня!

Я увидел судно, шедшее с востока по направлению к итальянскому берегу. Белый свет разливал фонарь, подвешенный на фок-мачте, — итак, это был пароход. Я разглядел и бортовые огни — красный слева, зелёный справа; а я их видел одновременно, значит пароход шёл прямо на меня.

Надо было на что-то решаться. Скорее всего это австрийский пароход, ведь он идёт, по-видимому, из Триеста. Попросить на нём убежища значило бы отдаться в руки жандармов! Я решил не делать этого и в то же время попытаться спастись.

Пароход был быстроходный. Приближаясь, он быстро увеличивался, и мне было видно, как пенится вода у его форштевня. Минуты через две он должен бы уже миновать место, где я неподвижно лежал.

Что пароход австрийский — в этом я уже не сомневался. Но можно было допустить, что он держит курс на Бриндизи или на Отранто или по крайней мере зайдёт туда. А если так, он прибудет в один из этих портов не позже как через сутки.

Я быстро принял решение. Я понимал, что в темноте меня не могут заметить, поэтому поплыл навстречу пароходу. Он шёл умеренным ходом, чуть заметно покачиваясь на волнах.

Пароход двигался прямо на меня; его корпус возвышался над уровнем моря по крайней мере футов на двадцать. Ещё мгновение — и меня всего залило бурлящей водой. Проходя мимо, пароход слегка задел меня, но я изо всех сил оттолкнулся от него. Всё это произошло в течение нескольких секунд. Разглядев очертания высокой кормы, я ухватился за руль, рискуя, что винт размозжит мне голову.

На моё счастье, пароход шёл с полным грузом, поэтому винт был глубоко погружён в воду; если бы винт вращался у поверхности воды, мне не удалось бы выбраться из водоворота и удержать в руках руль, за который я уцепился. Как всегда, с кормы парохода свешивались две железных цепи, сходившиеся у руля. Я ухватился за одну из них, подтянулся до скобы, за которую они были закреплены, и кое-как примостился у ахтерштевня. Я был в относительной безопасности.

Часа через три начало светать. Я сообразил, что если пароход направляется в Бриндизи или Отранто, то мне придётся пробыть в таком положении ещё часов двадцать. Больше всего я буду страдать от голода и жажды. Но главное преимущество состояло в том, что здесь меня никак не могли заметить ни с палубы, ни даже с шлюпки, подвешенной на корме. Правда, меня могли увидеть с какого-нибудь встречного корабля и дать обо мне знать капитану. Но в этот день нам встретилось лишь два-три судна, и прошли они на таком расстоянии, что обнаружить человека, примостившегося возле руля на цепи, было совершенно невозможно.

Между тем взошло солнце; вскоре стало жарко, я снял с себя одежду и просушил её. Триста флоринов, данные мне Андреа Феррато, по-прежнему находились у меня в поясе. Мне будет на что прожить, когда я окажусь на суше. Там мне уже нечего будет опасаться. В иностранном государстве графу Матиасу Шандору не будут страшны австрийские агенты. Политических эмигрантов не выдают. Но мне этого было мало, — я хотел, чтобы меня считали умершим. Никто не должен знать, что беглец из башни Пизино укрылся на итальянской земле.

Желание моё исполнилось. День прошёл спокойно. Спустилась ночь. Часов в десять вечера на юго-западе появился огонёк, который то вспыхивал, то гас. Это был бриндизийский маяк. Два часа спустя пароход вошёл в порт.

Но ещё мили за две до берега, до того как на борт ступил лоцман, я связал свою одежду в узелок, прикрепил его к шее, и тихонько спустился с цепи в воду.

Минуту спустя я уже потерял пароход из виду, только слышал его резкие гудки.

Море было спокойно; через полчаса я вышел на пустынный берег и спрятался в расселине скал. Тут я оделся, нашёл удобную впадину, улёгся на сухие водоросли и мгновенно заснул. Усталость взяла верх над голодом.

На рассвете я отправился в Бриндизи, подыскал скромную гостиницу и стал выжидать дальнейших событий, прежде чем разработать план новой жизни.

Через два дня я узнал из газет, что триестский заговор ликвидирован. Сообщалось также, что разыскивают тело графа Шандора, но пока ещё безрезультатно. В моей смерти все были так же уверены, как если бы я был расстрелян во дворе Пизинской крепости вместе со своими единомышленниками — Ладиславом Затмаром и твоим отцом, Иштваном Батори!

Это я-то мертвец! Ну, нет, Петер! И я ещё докажу им, что я жив!

Петер Батори жадно слушал рассказ доктора. Он был потрясён до глубины души. Юноше казалось, что голос доктора раздаётся из могилы. Да, это говорил граф Матиас Шандор! Петер был так разительно похож на отца, что обычно столь замкнутый доктор раскрыл ему свою душу. Столько лет он таился от людей, а теперь предстал пред Петером в своём истинном облике. Но граф ещё ни словом не обмолвился о том, что Петеру не терпелось узнать, а именно о том, какой ждёт от него помощи.

Рассказ доктора об его отважной переправе через Адриатику был правдив до малейших подробностей. Итак, он целым и невредимым добрался до Бриндизи, в то время как для всех Матиас Шандор был мёртв.

Но следовало поскорее покинуть Бриндизи. Это всего-навсего транзитный порт. Отсюда отправляются в Индию, здесь высаживаются приезжающие в Европу. Обычно порт этот пустынен, за исключением одного-двух дней в неделю, когда прибывают пакетботы, преимущественно принадлежащие «Peninsular and Oriental Company». Поэтому беглеца из Пизино легко могли опознать. За жизнь свою он уже не опасался, но, как говорилось выше, ему крайне важно было, чтобы его считали умершим.

Об этом-то и размышлял доктор на другой день после прибытия в Бриндизи, прогуливаясь возле террасы, над которой возвышается колонна Клеопатры, — в том самом месте, где начинается древняя Аппиева дорога. План новой жизни у него уже созрел. Он решил отправиться на Восток, чтобы составить там себе состояние и вместе с богатством — могущество. Но ехать на одном из пароходов, совершающих рейсы в Малую Азию, вместе с пассажирами разных национальностей, ему не хотелось, — там он был бы слишком на виду. Надо было найти какой-нибудь другой способ передвижения, а в Бриндизи это было невозможно. Поэтому он в тот же вечер отправился по железной дороге в Отранто.

Через полтора часа поезд доставил его в этот городок, расположенный на самом «каблуке» итальянского «сапога», возле узкого пролива, ведущего в Адриатическое море. Здесь, в глухом порту, доктор сторговался с хозяином трёхмачтового парусника, собиравшимся плыть в Смирну, куда он вёз табунок албанских лошадок, не нашедших покупателей в Отранто.

На другой день парусник вышел в море, и доктор с удовлетворением наблюдал, как скрывается за горизонтом маяк Пунта ди Лука, крайней точки Италии. А с другой стороны в тумане исчезали горы. Спустя несколько дней, не ознаменованных никакими событиями, парусник миновал мыс Матапан, южную оконечность Греции, и прибыл в смирнский порт.

Доктор вкратце рассказал Петеру и об этой части своего путешествия, а также о том, как он узнал из газет, что его дочка неожиданно умерла; теперь у него не оставалось уже ни одной родной души в целом свете!

— Наконец, — продолжал он, — я очутился в Малой Азии, там, где мне суждено было прожить в неизвестности столько лет! Медицина, химия, естественные науки, которые я в юности изучал в Венгрии, где твой отец преподавал их с таким успехом, стали для меня источником существования.

Мне посчастливилось, и я выдвинулся даже скорее, чем рассчитывал. Сначала я жил в Смирне, где за семь-восемь лет занял положение выдающегося врача — это было не так трудно, ибо в тех местах медицина находится в самом плачевном состоянии. Мне удалось вылечить кое-кого от болезней, считавшихся неизлечимыми, что позволило завязать отношения с местными богачами. Потом я решил уехать из Смирны. Подобно учёным былых времён, я и лечил и обучал врачебному искусству, и сам изучал неведомую нам медицину малоазиатских талебов и индийских пандитов. Я объездил все эти области, останавливаясь где на несколько недель, где — на несколько месяцев; меня вызывали и приглашали и в Карахисор, и в Биндун, и в Адану, и в Халеб, и в Триполи, и в Дамаск — и всюду мне предшествовала молва, всё более и более громкая, а вместе со славою росло и моё богатство.

Но я не довольствовался этим. Мне надо было приобрести безграничную власть, вроде той, какой обладал бы какой-нибудь индийский раджа, будь его знания равны его богатству.

Такая возможность представилась.

В Хомсе, в Северной Сирии, был человек, погибавший от недуга, который мало-помалу подтачивал его организм. Ни одному врачу не удавалось определить характер этой болезни. Следовательно, нельзя было и применить соответствующее лечение. Человек этот, по имени Фаз-Рат, занимал в Оттоманской империи очень высокий пост. В ту пору ему было всего сорок пять лет; ему не хотелось расставаться с жизнью, тем более что огромное состояние позволяло ему наслаждаться всеми земными благами.

До Фаз-Рата дошли слухи о моих познаниях, ибо к этому времени я пользовался уже очень широкой известностью. Он просил меня приехать в Хомс, и я исполнил его желание.

— Доктор, — сказал он мне, — если ты вернёшь меня к жизни, половина моих сокровищ — твоя.

— Оставь эту половину себе, — отвечал я. — Я буду тебя лечить и, если на то будет воля господня, исцелю тебя!

Я стал внимательно изучать болезнь этого человека, от которого уже отступились все врачи. Они считали, что ему осталось жить самое большее несколько месяцев. Но мне удалось поставить верный диагноз. Три недели я не отходил от Фаз-Рата, наблюдая за действием назначенного мною лечения. Он совершенно выздоровел. Когда он захотел расплатиться со мной, я согласился принять лишь то, что казалось мне справедливым. Затем я уехал из Хомса.

Три года спустя Фаз-Рат погиб от несчастного случая на охоте. Ни прямых наследников, ни родственников у него не было, а в своём завещании он назначал меня единственным наследником всего своего состояния, достигавшего в общей сложности пятидесяти с лишним миллионов флоринов[6].

Прошло уже тринадцать лет с тех пор, как беглец укрылся в малоазиатских провинциях. Имя доктора Антекирта, ставшее легендарным, гремело по всей Европе. Итак, я достиг желаемого. Теперь оставалось осуществить основную задачу моей жизни.

Я решил вернуться в Европу или обосноваться в каком-нибудь отдалённом уголке Средиземного моря. Я объехал все африканское побережье и, наконец, за очень высокую цену приобрёл порядочный остров, цветущий, плодородный, где можно было основать небольшую колонию — остров Антекирту. Там, Петер, я царю, там я полновластный хозяин; я король без подданных, зато я окружён людьми, которые преданы мне душою и телом; я изобрёл могущественные и грозные способы обороны, и остров мой укрепляется; я применил усовершенствованные средства связи, что позволяет мне сноситься с различными пунктами Средиземного моря; я построил столь быстроходный флот, что море стало, так сказать, моей вотчиной.

— А где находится остров Антекирта? — спросил Петер Батори.

— В районе Большого Сирта, который ещё со времён античности пользуется весьма дурной славой; это самая недоступная часть моря, потому что из-за северных ветров она чрезвычайно опасна даже для современных судов; остров расположен в самой глубине залива Сирт, который врезается в материк между, Триполитанией и Киренаикой.

Да, здесь, к северу от группы Сиртских островов, и расположен остров Антекирта. За несколько лет перед тем доктор объездил все побережье Киренаики, посетил Сусу, древний порт Кирену, область Барка, все города, возникшие на месте древних Птоломеиса, Береники, Адрианополиса, — словом, всю античную Пентаполиго, некогда греческую, затем македонскую, римскую, персидскую, сарацинскую и т д., а ныне арабскую и входящую в триполийский пашалык. Пришлось ему побывать (ибо он ездил всюду, куда бы его ни вызывали) на многочисленных островах, разбросанных вдоль ливийского побережья, — на Фаросе и Антироде, на «близнецах» Плинтина, Энезипте, Тиндарийских скалах, Пиргосе, Платее, Илосе, Ифалосе, Понтийских, Белых и, наконец, на Сиртских островах.

Здесь, в заливе Большой Сирт, в тридцати милях к юго-западу от вилайета Бенгази, который расположен вблизи побережья, внимание доктора привлёк остров Антекирта. Его прозвали так потому, что он расположен перед группами Сиркитских, или Киртитских островов[7]. У доктора сразу же возникла мысль сделать остров своим поместьем, и, ещё прежде чем вступить во владение островом, он уже присвоил себе имя Антекирт, — имя, слава которого вскоре разнеслась по всему Старому Свету.

Доктор выбрал этот остров по двум причинам. Во-первых, он был достаточно обширен — его окружность равнялась восемнадцати милям, это позволяло разместить всех, кого доктор намеревался сюда пригласить, а холм высотою в восемьсот футов, венчающий остров, доминировал над заливом, и оттуда были видны даже берега Киренаики; остров орошался источниками и был достаточно плодороден, так что тут могло прокормиться несколько тысяч жителей. Вдобавок остров был расположен в глубине залива, знаменитого своими штормами, которые в доисторические времена оказались роковыми для аргонавтов. Аполлоний Родосский, Гораций, Вергилий, Пропорций, Сенека, Валерий Флакк, Лукиан и многие другие, уже не поэты, а географы — Полибий, Саллюстий, Страбон, Мела, Плиний, Прокопий — отметили гибельные особенности этого моря, воспев или описав Сирты, вполне заслуженно прозванные «завлекающими».

Именно такое владение и требовалось доктору. Он приобрёл его за весьма значительную сумму, приобрёл в полную собственность, не взяв на себя никаких феодальных или иных обязательств. Купчая была утверждена султаном и предоставляла владельцу Антекирты все права полновластного хозяина.

Уже целых три года доктор жил на этом острове. Около трёхсот семей европейцев и арабов, которых он пригласил сюда, обещав им счастливую жизнь, образовали небольшую колонию, в которой насчитывалось около двух тысяч человек. То были не рабы и даже не подданные, а просто люди, всецело преданные своему начальнику и полюбившие уголок земного шара, который стал их новой отчизной.

Мало-помалу было организовано постоянное управление с милицией, предназначенной для защиты острова; образовалась группа чиновников, избранных из числа самых почтенных граждан; но чиновникам почти не приходилось пользоваться своими полномочиями. Затем по чертежам, которые доктор выписал с лучших верфей Англии, Франции и Америки, был построен превосходный флот — пароходы, моторные яхты, катера, или «электро», предназначенные для спешных выездов в различные пункты Средиземного моря. Одновременно на Антекирте приступили к сооружению укреплений, но работы эти ещё не были окончены, хотя доктор и очень торопился с ними, имея для этого серьёзные основания.

Значит, у Антекирты был в районе Сирта какой-то враг, которого можно было опасаться? Да, был. Некая грозная секта, вернее, объединение пиратов, с завистью и неприязнью наблюдала, как неведомый пришелец создаёт колонию неподалёку от ливийских берегов.

Это было мусульманское братство, созданное Сиди-Мохамедом Бен-Али-эс-Сенуси. В тот год, тысяча трёхсотый год хиджры, братство было особенно могущественно и насчитывало около трёх миллионов сторонников. Этим движением был охвачен целый ряд вилайетов, мощные отряды сенуситов можно было встретить в Египте, в европейской и азиатской части Оттоманской империи, в областях Баеле и Тубу, в Восточном Судане, Тунисе, Алжире, Марокко, в независимой Сахаре — вплоть до Западного Судана. А в Триполитании и Киренаике секта была ещё могущественнее. Она представляла постоянную угрозу для всех европейских предприятий и учреждений, находящихся в Северной Африке, угрозу для чудесного Алжира, которому суждено стать богатейшей в мире страной, и в особенности — для острова Антекирты, как читатель скоро убедится. Поэтому необходимо было вооружиться всеми современными средствами обороны.

Вот что узнал Петер из рассказа доктора; но это было ещё не всё. Его перевезли на остров Антекирту, в залив Большой Сирт, далёкий уголок Старого Света, отделённый сотнями лье от Рагузы, где Петер покинул два существа, которых он никогда не забудет: мать и Саву Торонталь.

Потом доктор кратко рассказал о своей жизни на острове. Принимая меры, чтобы обезопасить остров от нападений, стараясь по возможности использовать богатства почвы, стараясь удовлетворить материальные и духовные потребности колонистов, он в то же время внимательно следил за судьбой своих старых друзей, которых он никогда не терял из вида, в том числе и госпожу Батори, её сына и Борика, которые переселились из Триеста в Рагузу.

Теперь Петер узнал, почему яхта «Саварена» прибыла в Гравозу при обстоятельствах, возбудивших у местных жителей такое острое любопытство, почему доктор нанёс визит госпоже Батори, узнал о том, что деньги, предложенные госпоже Батори, были ею отклонены, узнал, как доктор подоспел вовремя, чтобы вырвать Петера из могилы, где он спал магнетическим сном.

— Да, сын мой, я спас тебя, когда ты, окончательно потеряв голову, пошёл на самоубийство!

Услыхав это слово, Петер в порыве негодования приподнялся на постели.

— Самоубийство? — вскричал он. — Неужели вы поверили, что я сам нанёс себе рану?

— А что же, Петер… в минуту отчаяния…

— Отчаяние! Да, я был в отчаянии! Я думал, что даже вы, друг моего отца, покинули меня, покинули после того, как дали мне обещания, которых я не просил у вас! Да, я был в отчаянии! Да, я и сейчас в отчаянии. Но даже и впавшим в отчаяние господь запрещает самоубийство. Он велит им жить… для того чтобы отомстить!

— Нет! Чтобы наказать, — поправил его доктор. — Но кто же ранил тебя?

— Человек, которого я ненавижу, — отвечал Петер, — человек, которого я случайно встретил в тот вечер на безлюдной дороге у городской стены. Может быть, он подумал, что я сам брошусь на него… Но он опередил меня… Он нанёс мне удар… человек этот — Саркани, это…

Петер не в силах был договорить. При мысли об этом негодяе, который стал мужем Савы, разум его помрачился, глаза закрылись, и казалось, он вот-вот умрёт, словно рана его вновь раскрылась.

В одно мгновение доктор привёл его в чувство и, глядя на несчастного, прошептал:

— Саркани! Саркани!

После перенесённого нервного потрясения Петеру следовало бы немного отдохнуть, но ему было не до отдыха.

— Доктор, — сказал он. — Вы мне обещали, что сначала расскажете историю доктора Антекирта с того момента, как граф Матиас Шандор бросился в волны Адриатики…

— Да, Петер.

— А потом расскажете о графе Матиасе Шандоре то, что мне о нём ещё неизвестно.

— У тебя хватит сил меня выслушать?

— Говорите!

— Хорошо! — ответил доктор. — Лучше покончить с этими тайнами, которые ты имеешь право знать, покончить с теми ужасами, которыми полно прошлое, чтобы больше уже никогда не возвращаться к ним! Петер! Неужели ты мог подумать, что если я уехал из Гравозы, значит я бросил тебя? Слушай же! Потом суди обо мне сам!

Тебе известно, Петер, что накануне того дня, когда была назначена казнь, я с товарищами сделал попытку бежать из крепости Пизино. Но в ту минуту, когда Ладислав Затмар собирался последовать за нами, он был схвачен тюремщиками. А нас с твоим отцом унёс бурный поток, и нас не могли догнать.

Чудесным образом миновав водовороты Фойбы, мы вышли на берег Лемского канала, но тут мы попались на глаза одному негодяю, который поспешил продать наши головы, ибо правительство назначило за них крупную награду. Нас настигли в Ровине в тот самый час, когда рыбак, давший нам приют, собирался нас перевезти на другую сторону Адриатики; твоего отца схватили и снова заключили в Пизино. Мне же посчастливилось ускользнуть от преследователей. Все это тебе уже известно, но кое-чего ты ещё не знаешь.

Ещё до того, как этот испанец — его зовут Карпена — совершил предательство, стоившее жизни рыбаку Андреа Феррато, двое негодяев продали властям тайну триестского заговора.

— Их имена? — вскричал Петер Батори.

— Спроси сначала, как удалось разоблачить этих предателей, — сказал доктор.

И он описал всё, что произошло в тюремной камере, рассказал, как благодаря своеобразному эффекту акустики он узнал имена двух доносчиков.

— Назовите их, доктор! — снова вскричал Петер Батори. — Вы должны назвать мне их!

— Я и назову.

— Кто же это?

— Один из них — счетовод, который проник в качестве соглядатая в дом Ладислава Затмара. Это человек, который покушался на тебя. Это Саркани.

— Саркани! — воскликнул Петер, у которого хватило сил подойти к доктору. — Саркани! Этот подлец! И вы все это знали! И вы, друг Иштвана Батори, вы, предлагавший его сыну своё покровительство, вы, которому я доверил тайну моей любви, вы, поддержавший эту любовь, — вы позволили этому мерзавцу войти в дом Силаса Торонталя, когда вам достаточно было сказать одно слово, и двери особняка закрылись бы перед ним! И вы своим молчанием поощряли преступление… да, преступление, в результате которого несчастная девушка стала добычей Саркани!

— Да, Петер, я сделал это!

— Почему же?

— Потому что она не могла стать твоей женой.

— Не могла? Почему?

— Потому что, если бы Петер Батори женился на Саве Торонталь, это было бы ещё более ужасным преступлением!

— Но почему? Почему? — повторял Петер в полном отчаянии.

— Потому что у Саркани был сообщник! Да, мерзкие козни, из-за которых погиб твой отец, они затеяли вдвоём… И этот сообщник… Тебе надо, наконец, узнать, кто это такой… Это триестский банкир Силас Торонталь!

Петер слышал. Петер понял. Ответить у него не было сил. Уста его судорожно сомкнулись. Охваченный ужасом и отвращением, он замер на месте. Его глаза с расширенными зрачками, казалось, созерцали бездонный мрак.

Это продолжалось лишь несколько секунд, в течение которых доктор сомневался — выживет ли пациент, подвергнутый им такой страшной операции.

Но Петер Батори был человеком несокрушимой воли. Ему удалось подавить все обуревавшие его порывы. Несколько слезинок скатилось по его щекам. Потом, опустившись в кресло, он покорно положил руки в протянутую руку доктора.

— Петер! — сказал тот ласково и многозначительно. — Для всего света мы с тобою оба умерли. Теперь я одинок в мире, у меня нет больше друзей, нет больше потомства… Хочешь быть мне сыном?

— Да… отец! — ответил Петер Батори.

И они обнялись, как отец и сын.

Пока на Антекирте совершались описанные выше события, вот что происходило в Рагузе.

Госпожи Батори уже не было в этом городе. После смерти её сына Борику и кое-кому из их друзей удалось увезти её из Рагузы. В первые дни можно было опасаться, что несчастная мать потеряет с горя рассудок. И действительно, эта энергичная женщина стала проявлять признаки умственного расстройства, тревожившие докторов. При таких обстоятельствах госпожу Батори по совету врачей, увезли в деревушку Винтичелло, к другу её семьи. Здесь ей был обеспечен прекрасный уход. Но что могло утешить несчастную женщину, лишившуюся и мужа и сына?

Старый слуга решил не покидать её. Поэтому дом на улице Маринелла был наглухо заколочен, и верный Борик последовал за госпожой Батори.

Имя Савы Торонталь, которую мать Петера Батори прокляла, в их разговорах никогда не упоминалось. Они даже не знали, что её свадьба отложена на неопределённый срок.

Девушка находилась в таком состоянии, что её пришлось уложить в постель. Ужасный и к тому же неожиданный удар сразил её. Любимый ею человек умер… умер несомненно от отчаяния!… Это его тело везли на кладбище в тот час, когда она выезжала из дому, чтобы заключить ненавистный ей союз!

Целых десять дней, то есть до шестнадцатого июля, Сава находилась в тяжёлом состоянии. Мать не отходила от больной. Но госпоже Торонталь не суждено было долго ухаживать за дочерью, ибо сама она немного спустя смертельно заболела.

О чём же разговаривали мать и дочь в эти долгие, томительные часы? Об этом легко догадаться. Среди рыданий и слез беспрерывно повторялись два имени: Саркани и Петер. Первое вызывало у них проклятия, а второе, ставшее теперь только именем, высеченным на могильной плите, вызывало неиссякаемые слёзы.

Эти беседы, — в которых Силас Торонталь никогда не принимал участия (он даже избегал встречаться с дочерью), — кончились тем, что госпожа Торонталь сделала ещё одну попытку воздействовать на мужа. Она хотела, чтобы он отказался от этого брака, одна мысль о котором вызывала в Саве отвращение и ужас.

Банкир остался непоколебим. Если бы он решал этот вопрос один, без давления со стороны, быть может, он и внял бы увещаниям жены, а то и сам одумался бы. Но сообщник имел на него огромное влияние, поэтому он наотрез отказался выслушать жену. Свадьба Савы и Саркани — дело решённое, и она состоится, как только улучшится здоровье девушки.

Легко представить себе, в какую ярость впал Саркани, когда произошло неожиданное осложнение, нарушившее его планы, как приставал он к Силасу Торонталю, торопя его со свадьбой. Конечно, это только отсрочка, но если болезнь Савы затянется, все его планы могут рухнуть. С другой стороны, он не мог не знать, что Сава питает к нему непреодолимое отвращение.

Но в какую лютую ненависть перешло бы это отвращение, если бы девушка узнала, что Петеру Батори был нанесён смертельный удар тем самым человеком, которого ей навязывают в мужья!

Саркани же был очень доволен, что устранил соперника. Он не испытывал ни малейших угрызений совести; казалось, ему были чужды человеческие чувства.

— Какое счастье, что этому парню пришла в голову мысль покончить с собой! — сказал он однажды Силасу Торонталю. — Чем меньше останется представителей рода Батори — тем лучше для нас! Право, само небо покровительствует нам!

И действительно, что осталось теперь от трёх семейств — Шандор, Затмар и Батори? Лишь одна старая женщина, дни которой сочтены. Да, казалось, бог покровительствует этим негодяям, и покровительство это скажется в полной мере в тот день, когда Саркани станет мужем Савы Торонталь, а следовательно, владельцем всех её богатств.

Между тем бог словно хотел испытать его терпение, ибо свадьба все откладывалась.

Когда девушка поправилась — по крайней мере физически — от страшного потрясения и Саркани стал опять настаивать на свадьбе, неожиданно заболела госпожа Торонталь. Здоровье этой несчастной женщины было окончательно подорвано. Да это и не удивительно, если вспомнить, в какой атмосфере она жила после триестских событий, узнав, что связала свою судьбу с негодяем! Затем последовала если не борьба, то во всяком случае хлопоты за Петера, имевшие целью хотя бы отчасти возместить вред, причинённый семейству Батори; но госпоже Торонталь ничего не удалось добиться, так как Саркани неожиданно вернулся в Рагузу, и банкир подпал под его влияние.

С первых же дней болезни госпожи Торонталь стало ясно, что жизнь её скоро оборвётся. Врачи считали, что больная протянет лишь несколько дней. Она умирала от истощения. Никакие средства уже не могли спасти её, не спасло бы её даже внезапное появление Петера Батори, если бы он встал из могилы, чтобы жениться на Саве!

Сава ухаживала за матерью, ни днём, ни ночью не отходя от её постели.

Как отнёсся к этой новой отсрочке Саркани — легко себе представить. Он осыпал банкира бесконечными упрёками, хотя Торонталь был бессилен что-либо изменить.

Долго так продолжаться не могло.

Двадцать девятого июля госпоже Торонталь стало как будто лучше.

Но это мнимое улучшение было вызвано лихорадкой, которая всё усиливалась, а через двое суток унесла её в могилу.

В предсмертном бреду с уст госпожи Торонталь срывались какие-то непонятные фразы.

Особенно удивляло Саву, что умирающая то и дело повторяет одно имя. Имя это было — Батори; но не Петера Батори вспоминала госпожа Торонталь, а его мать, которую она звала, которую умоляла о чём-то, словно терзаясь жестокими угрызениями совести:

— Простите!… Госпожа Батори!… Простите!…

Когда бред у больной на время прекратился, Сава спросила мать, что означают эти слова, но госпожа Торонталь в ужасе закричала:

— Молчи, Сава! Молчи!… Я этого не говорила!…

Настала ночь с тридцатого на тридцать первое июля. Некоторое время врачам казалось, что миновал кризис и госпожа Торонталь начинает выздоравливать.

День прошёл без бреда, и все удивлялись неожиданному повороту в ходе болезни. Можно было надеяться, что ночь пройдёт столь же спокойно, как и день.

Но дело было в том, что незадолго до смерти больная почувствовала прилив какой-то странной энергии, какой в ней даже нельзя было подозревать. Примирившись с богом, она приняла какое-то решение и теперь только ждала момента, чтобы привести его в исполнение.

В эту ночь она настояла на том, чтобы Сава несколько часов отдохнула. Сколько девушка ни возражала, ей пришлось подчиниться матери, ибо больная твёрдо стояла на своём.

Часов в одиннадцать Сава ушла к себе в комнату. Госпожа Торонталь осталась одна. В доме все спали; кругом царило безмолвие, которое по справедливости можно было бы назвать «безмолвием смерти».

Оставшись одна, госпожа Торонталь встала с постели. И вот больная, которой трудно было шевельнуть рукой, без посторонней помощи оделась и села за письменный стол.

Тут она взяла лист почтовой бумаги, дрожащей рукой написала всего несколько слов и поставила под ними свою подпись. Потом она вложила письмо в конверт, запечатала его и надписала адрес: «Рагуза, улица Маринелла, возле Страдона. Госпоже Батори».

Преодолевая усталость, вызванную таким усилием, госпожа Батори отворила дверь, спустилась по парадной лестнице, прошла по двору, не без труда отперла калитку, выходившую на улицу, и очутилась на Страдоне.

Было уже далеко за полночь; поэтому на улице было темно и безлюдно.

Госпожа Торонталь, пошатываясь, пошла по тротуару; пройдя шагов пятьдесят, она остановилась у почтового ящика, опустила в него письмо и направилась назад.

Но теперь, когда она исполнила свою последнюю волю, силы окончательно её покинули, и она без чувств упала у ворот своего особняка.

Здесь её и обнаружили через час. К воротам прибежали Силас Торонталь и Сава. Умирающую перенесли в её комнату, но она всё не приходила в сознание.

На другой день Силас Торонталь сообщил Саркани о случившемся. Ни тому, ни другому и в голову не пришло, что госпожа Торонталь вышла ночью из дому для того, чтобы опустить в ящик письмо. Но зачем же она уходила? Они не могли придумать никакого объяснения этому странному поступку, и это очень тревожило их.

Больная прожила ещё сутки. Только судороги, изредка пробегавшие по её телу, доказывали, что она ещё жива; то были последние усилия души, готовой отлететь. Сава держала её за руку, словно желая удержать её в мире, где она без матери будет такой одинокой! Но уста умирающей теперь безмолвствовали, и с них уже больше не срывалось имя Батори. Теперь совесть её успокоилась, она выполнила свою последнюю волю, и ей уже не о чём было просить, не надо было молить о прощении.

На следующую ночь, в три часа, когда Сава сидела одна возле матери, умирающая сделала движение и коснулась рукою руки дочери.

Глаза её приоткрылись. Потом взгляд её остановился на Саве. Её глаза так красноречиво молили о чём-то, что Сава невольно спросила:

— Мама… ты хочешь что-то сказать?

Госпожа Торонталь утвердительно кивнула головой.

— Хочешь поговорить со мной?

— Да! — отчётливо произнесла госпожа Торонталь.

Сава склонилась к её изголовью, а умирающая жестом попросила её придвинуться к ней поближе.

Сава приникла к голове матери, а та прошептала:

— Дитя моё, я умираю!

Пока развёртывались эти события, так близко затрагивавшие Петера Батори, здоровье его со дня на день улучшалось. Рана почти совсем зажила и уже не внушала никаких опасений.

Но с какой душевной болью думал Петер о матери, о Саве, которую он считал навек утраченной!

А мать? Ведь нельзя же, чтобы она продолжала считать его умершим! Поэтому было решено, что ей осторожно скажут всю правду, чтобы она могла приехать к нему на Антекирту. Одному из агентов доктора, жителю Рагузы, было предписано не терять её из виду в ожидании полного выздоровления Петера, а оно было не за горами.

Петер решил никогда не упоминать о Саве в разговорах с доктором Антекиртом. Но хотя он и думал, что теперь она жена Саркани, — как ему было забыть её? Разве он разлюбил её, хотя и знал теперь, что она дочь Силаса Торонталя? Нет! Разве Сава отвечает за преступление, совершённое её отцом? Но как бы то ни было, именно это преступление привело к гибели Иштвана Батори. Итак, Петер переживал мучительную душевную борьбу.

Доктор это понимал; он старался отвлечь мысли юноши от Савы, то и дело напоминая ему о возмездии, которое они должны совместно осуществить. Надо во что бы то ни стало наказать предателей, и они будут наказаны! Как до них добраться — покажет будущее, но не может быть сомнения, что рано или поздно до них доберутся!

— Дорог — тысячи, цель — одна! — твердил доктор.

И, если понадобится, он изведает тысячи дорог!

Наконец Петер настолько окреп, что мог совершать прогулки — то пешком, то в экипаже. Знакомясь с островом, он невольно дивился, какого расцвета достигла маленькая колония под управлением доктора Антекирта.

Безостановочно шли работы по сооружению укреплений, которые должны были защищать от нападений город, расположенный у подножья горы, гавань и весь остров. По окончании этих работ предполагалось расставить в соответствующих местах дальнобойные орудия, огонь которых закроет доступ к острову любому вражескому судну.

В системе обороны весьма важная роль принадлежала электричеству: при помощи электрического тока должны были взрываться мины, поставленные на фарватере, ведущем к гавани; стрельба из пушек также должна была производиться посредством электричества. В области использования электричества, которому принадлежит будущее, доктору удалось добиться замечательных результатов. Центральная станция, оборудованная котлами и паровыми двигателями, состояла из двадцати динамомашин усовершенствованной конструкции. Там вырабатывался ток, которым заряжались специальные мощные аккумуляторы. Электричества применялось для освещения и водоснабжения, с помощью тока работали телеграф и телефон; электричеством приводились в движение и поезда, ибо остров был охвачен сетью железных дорог. Словом, доктор сумел с успехом применить научные познания, приобретённые им в молодости, и разрешил одну из проблем современной науки, а именно проблему передачи электрической энергии на расстояние. Электричество приводило в движение и построенные доктором катера, о которых уже говорилось выше, а также быстроходные «электро», позволявшие ему со скоростью экспресса переноситься из одной части Средиземного моря в другую.

Для паровых машин, вырабатывавших электрическую энергию, необходимо было топливо; поэтому на складах Антекирты всегда имелись большие запасы угля, который постоянно подвозился из Англии.

Городок был расположен амфитеатром вокруг бухты, которая была превращена в превосходный порт. Благодаря двум дамбам, молу и волнолому порт был прекрасно защищён от штормов. Итак, при любой погоде флот Антекирты находился в полной безопасности. Флот этот состоял их яхты «Саварены», грузового парохода, предназначенного для перевозки угля из Суонси и Кардиффа, паровой яхты «Феррато» водоизмещением тонн в восемьсот и трёх «электро», из которых два, переоборудованные в миноносцы, могли весьма пригодиться для защиты острова.

Итак, благодаря энергии доктора остров быстро укреплялся. Это прекрасно знали пираты Триполитании и Киренаики. Тем не менее они зарились на этот остров, подстрекаемые тогдашним главой секты сенуситов, Сиди-Мохамедом эль Махди, задумавшим овладеть Антекиртой. Но, понимая всю трудность такого предприятия, пираты терпеливо выжидали удобного случая, а терпение — одна из основных черт арабов. Доктору были известны их планы, и он торопился завершить работы по обороне острова. Когда они будут закончены, достаточно будет пустить в ход современные разрушительные орудия, чтобы рассеять нападающих, у которых не имелось такой артиллерии. К тому же все мужчины от восемнадцати до сорока лет несли военную службу; образуя отряды милиции, они были вооружены скорострельными ружьями и обучены стрельбе из орудий; командовали этими отрядами начальники, избранные из числа лучших людей острова. Всего в народной милиции было около шестисот человек, и она являлась надёжной охраной.

Правда, некоторые колонисты жили на фермах, разбросанных по острову, но большинство обитало в городке, получившем название Артенак в память поместья, которым граф Шандор некогда владел в Карпатах. Артенак отличался живописностью. Там насчитывалось всего несколько сот домов. Они не были построены в шахматном порядке, на американский лад, и улицы не были вытянуты по линейке; дома разместились где придётся, преимущественно на возвышенностях; они стояли в тенистых садиках, под раскидистыми деревьями; там и сям вперемежку попадались домики и европейской и арабской архитектуры; они расположились вдоль искусственных ручьёв, где текла вода, которую направляли сюда водонапорные машины. Всё кругом было приветливо, свежо, мило, привлекательно; то был скромный городок, обитатели которого, члены одной семьи, принимали большое участие в общественной жизни и чувствовали себя на острове как дома.

Да, жители Антекирты были счастливы. Ubi bene, ibi patria[8] — это, конечно, не слишком патриотичный девиз; но да простится он славным людям, которым плохо жилось на родине и которые, съехавшись сюда на призыв доктора, нашли на гостеприимном острове счастье и достаток.

Дом доктора Антекирта колонисты называли Ратушей. Здесь жил не властелин, но первый среди равных. Это было прелестное здание в мавританском стиле с бельведерами и деревянными решётками на окнах, с внутренним двором, галереями, портиками, фонтанами, гостиными и комнатами, стены которых были расписаны талантливыми художниками, приглашёнными из арабских провинций. Дом был построен из ценного материала, из различных сортов мрамора и оникса, добытых в горе Филфила, у Нумидийского залива, в нескольких километрах от Филиппвиля, где карьерами руководил инженер, обладавший не только большими знаниями, но и художественным вкусом. Этот мрамор прекрасно передавал все тонкости замысла архитектора и постепенно приобрёл тот золотистый оттенок, который накладывает знойное африканское солнце, поводя по земле своими лучами, словно кисточкой.

Невдалеке от Артенака возвышалась изящная колоколенка небольшого храма; для его сооружения из тех же карьеров был привезён чёрный и белый мрамор, широко используемый и для построек и для ваяния, а также синий мрамор и жёлтый халцедон, который сродни древнему каррарскому и паросскому мрамору.

За пределами города, по окрестным холмам, были разбросаны домики, в том числе несколько вилл, а повыше виднелась небольшая больница, куда доктор, единственный врач на острове, намеревался помещать больных, если таковые окажутся. По склонам холмов, спускавшимся к морю, тоже расположились красивые домики; это был своего рода курорт. Один из самых благоустроенных домиков, хоть и низенький, как блокгауз, можно бы назвать виллой Пескада и Матифу. Именно здесь поселились неразлучные друзья, причём им прислуживал араб-саис. Никогда в жизни они и мечтать не смели о таком счастье!

— До чего здесь хорошо! — то и дело твердил Матифу.

— Даже слишком хорошо. Это не для нас, — отвечал Пескад. — Теперь, Матифу, нам надо бы подучиться, поступить в школу, загребать пятёрки, получить аттестат.

— Но ведь ты и так образованный, — возражал Геркулес. — Умеешь читать, писать, считать…

И правда, по сравнению со своим товарищем Пескад мог сойти прямо-таки за учёного! Но бедный малый отлично сознавал, как много пробелов в его образовании. Где и как было ему учиться? Ведь, по его собственным словам, единственной школой, которую он посещал, был «Лицей для карпов в Фонтенбло». Поэтому он теперь часами просиживал в библиотеке Артенака, стараясь пополнить свои знания, читал, учился, в то время как Матифу с разрешения доктора ворочал прибрежные камни и копал песок, расчищая местечко для рыбной ловли.

Петер Батори всячески поощрял занятия Пескада; он оценил его незаурядный ум, которому недоставало только культуры. Петер стал его учителем, решив дать ему начальное образование, и ученик делал быстрые успехи. Но Петер сблизился с Пескадом и по другим причинам. Ведь Пескад многое знал о его прошлом. Ведь ему было поручено наблюдать за особняком Торонталей. Ведь он находился на Страдоне, когда Петера везли на кладбище, и видел, как Саву в обмороке вносили в дом. Пескаду пришлось не раз рассказать Петеру об этих прискорбных событиях, в которых он принимал косвенное участие. Только с ним и мог отвести душу Петер, когда ему становилось слишком тяжело.

Между тем в скором времени доктор собирался осуществить двойную задачу — вознаградить пострадавших и покарать злодеев.

Он не успел оказать помощь Андреа Феррато, очень быстро умершему на каторге. И ему хотелось что-нибудь сделать для его детей. К сожалению, несмотря на все старания его агентов, никак не удавалось узнать о судьбе Луиджи и его сестры. После смерти отца они уехали из Ровиня, покинули Истрию и вновь обрекли себя на изгнание. Куда они направились? Этого никто не знал, и это очень огорчало доктора. Однако он всё ещё надеялся разыскать детей человека, который пожертвовал собою ради него, и, по распоряжению доктора, их усиленно разыскивали.

Заветным желанием Петера было перевезти мать на Антекирту, но доктор хотел воспользоваться преимуществами, какие им давала мнимая смерть Петера, и разъяснил юноше, что следует действовать крайне осторожно. К тому же доктор хотел подождать, пока Петер окончательно окрепнет, чтобы взять его с собой в путешествие. Наконец, зная, что свадьба Савы и Саркани отсрочена из-за смерти госпожи Торонталь, доктор решил ничего не предпринимать до тех пор, пока брак этот не будет заключён.

Один из рагузских агентов доктора зорко наблюдал как за домом госпожи Батори, так и за особняком на Страдоне и осведомлял его обо всём, что там происходило.

Таково было положение вещей. Доктор с нетерпением ожидал подходящего момента, когда можно будет начать решительные действия. Правда, Карпена бесследно исчез, уехав из Ровиня, зато Силас Торонталь и Саркани, находившиеся в Рагузе, уже никак не могли выскользнуть у него из рук.

Легко себе представить, что пережил доктор, когда в Ратушу была доставлена депеша, принятая с Мальты. Там говорилось, во-первых, что Силас Торонталь, Сава и Саркани выехали из Рагузы, а во-вторых, что госпожа Батори и Борик исчезли и никаких следов их разыскать не удаётся.

Теперь уже нельзя было медлить. Доктор вызвал к себе Петера и познакомил его с содержанием телеграммы. Какой это был удар для Петера! Мать его исчезла, Сава увезена отцом неизвестно куда и, конечно, по-прежнему находится во власти Саркани!

— Мы поедем завтра же, — сказал доктор.

— Нет, сегодня! — воскликнул юноша. — Но где нам искать мою мать? Где её искать?…

Он не договорил. Доктор прервал его:

— Может быть, поспешный отъезд Торонталя и Саркани из Рагузы и исчезновение госпожи Батори ничем не связаны между собой и это лишь простое совпадение. Но первым делом надо разыскать этих двух негодяев.

— Где же их разыскивать?

— В Сицилии… вероятно.

Читатель помнит, что в разговоре Саркани с Зироне, который граф Шандор подслушал в башне Пизино, Зироне упомянул о Сицилии, как об арене своих подвигов, и предложил своему сообщнику вернуться туда, если понадобится. Доктор хорошо это запомнил, а также и имя Зироне. Конечно, то были скудные данные, но они всё же могли помочь отыскать след Саркани и Силаса Торонталя.

Итак, было решено немедленно двинуться в путь. Пескада и Матифу предупредили, чтобы они были наготове, так как им придётся сопровождать доктора. Тут Пескад впервые узнал, кто такие Силас Торонталь, Саркани и Карпена.

— Три прохвоста. Я так и думал!

Потом он обратился к Матифу:

— Скоро твой выход!

— Скоро?

— Да, но жди моей реплики.

Отъезд состоялся в тот же вечер. «Феррато» стоял под парами; продовольствие и уголь были запасены в достаточном количестве, компасы в исправности, и около восьми часов вечера яхта вышла в море.

От самой отдалённой точки залива Большой Сирт До мыса Портно ди Пало, на юге Сицилии, в круглых цифрах девятьсот пятьдесят миль. Быстроходная паровая яхта, делавшая более восемнадцати миль в час, могла пройти это расстояние в полтора суток.

«Феррато», этот миниатюрный крейсер флота Антекирты, был чудесным судном! Он был построен во Франции на Луарской верфи, его машина могла развить мощность до полутора тысяч лошадиных сил. Водотрубные котлы системы Бельвиля, при которой в трубах проходит горячая вода, в отличие от огнетрубных котлов, требовали мало топлива и давали возможность быстро поднять пар и свободно довести давление до четырнадцати и даже пятнадцати килограммов. Пар этот подвергался затем перегреву и превращался в механическую силу невероятной мощности. Это небольшое судно не уступало в скорости лёгким крейсерам европейских эскадр.

Разумеется, пассажиры пользовались на «Феррато» полным комфортом. Судно было вооружено четырьмя стальными пушками, заряжавшимися с казённой части, а также двумя револьверными пушками Гочкиса и двумя митральезами Гатлингса. Кроме того, на носовой части было установлено длинное орудие, метавшее конические снаряды на расстояние в шесть километров.

Командовал «Феррато» капитан по имени Кестрик, родом из Далмации; при нём состояли старший помощник и два лейтенанта; в машинном отделении работали старший механик, второй механик, четверо кочегаров и двое угольщиков; экипаж состоял из тридцати матросов, боцмана и двух его помощников; в камбузе работали два повара, и к услугам пассажиров были трое лакеев. Итак, персонал судна состоял из четырёх офицеров и сорока трёх рядовых.

«Феррато» пересёк залив Большой Сирт и вышел в открытое море. Хотя и не было попутного ветра (дул очень прохладный норд-вест), капитану удавалось развивать значительную скорость, но воспользоваться парусами не было возможности.

Ночью доктор и Петер, занимавшие соседние каюты, а также Пескад и Матифу, расположившиеся в каюте на носу, могли спокойно спать при лёгкой бортовой качке. Но, по правде сказать, в то время как друзья сладко почивали, доктор и Петер, которых мучили тревожные думы, лишь ненадолго сомкнули глаза.

На следующее утро, когда пассажиры вышли на палубу, яхта находилась уже более чем в ста двадцати милях от Антекирты, хотя со времени отплытия прошло всего двенадцать часов. Направление ветра было всё то же, но он заметно крепчал. Небо застилали тяжёлые свинцовые тучи, и воздух был тяжёлый и душный, чувствовалось приближение грозы.

Пескад и Матифу радостно приветствовали доктора и Петера Батори.

— Здравствуйте, друзья мои, — сказал им в ответ доктор. — Хорошо ли вам спалось?

— Превосходно, совсем как лентяям, когда у них спокойно на совести, — весело отвечал Пескад.

— А Матифу уже позавтракал?

— Да, господин доктор, он выпил миску чёрного кофе и скушал два килограмма галет.

— Галеты, пожалуй, жестковаты!

— Что вы! Для человека, который ещё недавно между завтраком и обедом грыз булыжник, — это сущие пустяки!

Матифу слегка покачивал огромной головой, — так он обычно одобрял ответы своего друга.

Между тем «Феррато» по приказу доктора шёл полным ходом, и его форштевень вздымал два бурлящих пенистых вала.

И в самом деле необходимо было спешить. Капитан Кестрик уже совещался с доктором и теперь подумывал, не лучше ли зайти на Мальту, огни которой должны показаться часов в восемь вечера.

Надвигалась буря. Невзирая на западный ветер, который к вечеру стал крепчать, с востока наползали огромные тучи, уже закрывшие три четверти небосклона. Над морем опускалась пепельно-серая завеса, которая становилась чернильно-чёрной, едва на неё падал прорвавшийся сквозь тучи солнечный луч. Редкие молнии изредка прорезали насыщенную электричеством тучу, верхняя кромка которой вырисовывалась тяжёлыми завитками с резко очерченными контурами. Грома ещё не было слышно. Казалось, западный ветер вступал в борьбу с восточным, ещё почти неощутимым; море отзывалось на эту борьбу; росли волны, они пенились и порою обрушивались на палубу. Часам к шести совсем стемнело, небо было застлано густыми тучами, которые тяжёлым сводом нависли над морем. Глухо ворчал гром, ослепительные молнии прорезали мрак.

— Маневрируйте, как вы находите нужным в этих условиях, — сказал доктор капитану.

— Да, это необходимо, господин доктор, — ответил капитан Кестрик. — На Средиземном море должен хозяйничать кто-нибудь один, а сейчас восток и запад решили померяться силами, и как бы не взял верх восток. Около острова Гоцо и Мальты море станет бурным, и нам, пожалуй, не избежать неприятностей. Я не предлагаю зайти в Ла-Валлетту, но не худо было бы укрыться до утра у западного берега одного из этих островов.

— Действуйте, как считаете нужным, — повторил доктор.

«Феррато» находился в то время милях в тридцати к западу от Мальты. На острове Гоцо, который расположен к северо-западу от Мальты и отделён от неё двумя узкими проливами, омывающими небольшой промежуточный островок, стоит первоклассный маяк, огонь которого виден за двадцать семь миль.

Несмотря на плохую погоду, с «Феррато» через час уже должны были увидеть его огонь. Определив своё место по пеленгу маяка, можно было затем приблизиться к острову и подыскать убежище, чтобы переждать там несколько часов.

Капитан Кестрик так и поступил, из осторожности убавив ход, чтобы не повредить корпус или механизмы судна.

Между тем прошёл час, а маяка всё ещё не было видно. Остров тоже невозможно было разглядеть, хотя у него крутые скалистые берега.

Гроза была в полном разгаре. Тёплые струи дождя хлестали по морю. Разорванные ветром мохнатые тучи неслись вдоль горизонта с бешеной скоростью. Порой в разрывах туч проглядывали звезды, но они тотчас же гасли, а растрёпанные облака, спускаясь к самому морю, мели по волнам, как гигантский веник. Молнии так и сыпались в пучину, со всех сторон освещая корабль; не смолкали раскаты грома.

До сих пор положение было трудное, теперь оно становилось опасным.

Капитан Кестрик не решался подходить ближе к острову, так как знал, что они находятся уже вблизи от маяка. Он даже опасался, что прибрежные скалы заслоняют от них огонь маяка. В этом случае «Феррато» находился совсем близко от острова. А наскочить на прибрежные скалы значило бы неминуемо погибнуть.

Поэтому капитан около половины десятого принял решение лечь в дрейф, держась малым ходом. Он не совсем остановил машину, а свёл её работу к нескольким оборотам в минуту, чтобы судно только слушалось руля и не становилось бортом к волнам. В таком положении «Феррато» отчаянно качало, зато они не рисковали, что их выбросит на берег.

Так продолжалось три часа — приблизительно до полуночи, когда обстановка ещё ухудшилась.

Как это часто бывает во время грозы, борьба противоположных ветров вдруг прекратилась. Ветер снова принял то же направление, что и днём, но значительно покрепчал. Несколько часов он боролся с противником, но выдержал схватку, и теперь уже ничто не сдерживало его бешеных порывов; небо понемногу светлело.

— Огонь впереди, с правого борта! — крикнул вахтенный матрос, стоявший на баке возле бушприта.

— Лево на борт! — тут же скомандовал капитан Кестрик, намереваясь удалиться от берега.

Он тоже заметил свет. Огонёк говорил о том, что это маяк Гоцо. Надо было спешно повернуть назад, ибо ветер достиг большой силы. «Феррато» находился в каких-нибудь двух милях от мыса, над которым внезапно показался маяк.

Механику было приказано усилить давление паров, но внезапно машина стала работать с перебоями, а потом и вовсе замерла.

Доктор, Петер Батори и матросы бросились на палубу, опасаясь серьёзного повреждения.

И действительно, случилась беда. Перестал действовать клапан воздушного насоса, конденсатор стал работать плохо; винт сделал несколько оборотов со зловещим шумом, напоминавшим взрывы, потом совсем остановился.

Повреждение было непоправимо, по крайней мере в данных условиях. Надо было разобрать насос, что потребовало бы нескольких часов. А между тем через несколько минут буря могла выбросить судно на берег.

— Ставить фок! Поднять кливер! Ставить бизань! — скомандовал капитан Кестрик, в распоряжении которого остались только паруса; матросы поспешно и дружно исполнили его приказ. Само собою разумеется, им помогали и на диво ловкий Пескад и сказочный силач Матифу, который, кажется, мог бы порвать любые тросы.

Но положение «Феррато» было тем не менее крайне опасным. Будучи паровым судном с удлинённым узким корпусом, при незначительной осадке, имея в общем недостаточную парусность, оно не было приспособлено для лавирования при встречном ветре. Если во время шторма идти в крутой бейдевинд, то судно могло даже опрокинуться.

Это и угрожало «Феррато». Он вообще плохо шёл под парусами и не мог идти на запад против ветра. Судно мало-помалу относило к прибрежным скалам, и, казалось, остаётся только выбрать наименее опасное место, потому что его все равно выбросит на берег. К несчастью, ночь была до того тёмная, что капитану Кестрику не удавалось рассмотреть очертания берегов. Он знал, что остров Гоцо отделён от Мальты двумя проливами, а между ними лежит островок Комино. Но как отыскать в такую тьму вход в проливы, как войти в них при таком волнении, как добраться до восточного берега и укрыться в порте Ла-Валлетта? Только опытный лоцман, только местный рыбак мог бы отважиться на столь опасный манёвр. Но в непроглядном мраке, в тумане, под проливным дождём какой же рыбак придёт на помощь гибнущему судну?

«Феррато» давал тревожные гудки; порывистый ветер подхватывал и уносил его призывы; три раза палили из пушки.

Вдруг со стороны суши во мгле появилась какая-то чёрная точка. По направлению к «Феррато» шёл баркас с зарифленным парусам. По-видимому, то был рыбачий баркас, которому пришлось укрыться от шторма в бухте Мелльеха. Рыбак, укрывшийся среди скал, нашедший приют в прелестном гроте Калипсо, который можно сравнить с Фингаловой пещерой на Гебридских островах, услышал тревожные гудки и выстрелы.

Тотчас же, не думая об опасности, он бросился на помощь.

Баркас постепенно приближался. На борту «Феррато» приготовили трос, чтобы бросить его, как только баркас подойдёт. Минуты казались вечностью. До скал оставалось каких-нибудь полкабельтова.

Но вот трос брошен; однако огромный вал подхватил баркас и с силой ударил его о борт «Феррато». Баркас разнесло в щепки, и находившийся на нём рыбак неминуемо бы погиб, если бы его не подхватил Матифу. Силач взял его на руки и, словно ребёнка, опустил на палубу.

Тогда, не говоря ни слова — до разговоров ли тут? — рыбак бросился на капитанский мостик и в тот миг, когда судно, обращённое носом к берегу, должно было наскочить на утёс, круто повернул штурвал и направил судно в узкое устье пролива Норт Комино; корабль, гонимый попутным ветром, прошёл пролив меньше чем за двадцать минут. Теперь он находился к востоку от Мальты, где море было гораздо спокойнее. Судно дрейфовало вдоль берега на расстоянии около полумили. Часам к четырём, когда начало светать, «Феррато» вошёл в порт Ла-Валлетта и бросил якорь у пристани Сенглеа, близ входа в военную гавань.

Тут доктор поднялся на мостик.

— Вы спасли нас, друг мой! — сказал он молодому моряку.

— Я только исполнил свой долг.

— Вы лоцман?

— Нет, я простой рыбак.

— А как вас зовут?

— Луиджи Феррато!

Итак, это был сын рыбака из Ровиня! По счастливой случайности не кто иной, как Луиджи Феррато, благодаря своей ловкости и мужеству спас от неминуемой гибели судно, его пассажиров и экипаж!

Доктор готов был крепко обнять Луиджи… Но он сдержался. Только граф Шандор мог бы так выразить свою благодарность, а графа Шандора все должны были считать умершим, даже сын Андреа Феррато!

Восхищённый подвигом Луиджи Феррато, Петер Батори, позабыв всякую сдержанность, ринулся к рыбаку, но доктор взглядом остановил его. Потом они спустились в кают-компанию, попросив Луиджи следовать за ними.

— Друг мой, вы сын истрийского рыбака Андреа Феррато? — спросил его доктор.

— Да, сударь, — ответил Луиджи.

— У вас есть сестра?

— Есть, и мы с нею живём вместе в Ла-Валлетте. Но разве вы, — спросил он с некоторым замешательством, — знали моего отца?

— Знал ли я вашего отца! — воскликнул доктор. — Ваш отец пятнадцать лет тому назад приютил у себя в доме в Ровине двух беглецов. Это были мои близкие друзья. Увы! Вашему отцу не удалось спасти их от смерти, да и сам он попал на каторгу и умер там.

— И он умер, ничуть не раскаиваясь в своём поступке! — отвечал Луиджи.

Доктор взял молодого рыбака за руку.

— Луиджи! — сказал он. — Мои друзья не успели отблагодарить вашего отца за его великодушный поступок, и я считаю своим долгом что-нибудь сделать для вас. Я много лет разыскивал вас и вашу сестру, но с того дня как вы уехали из Ровиня, все следы ваши были потеряны. Благодарение богу, что он послал мне на помощь именно вас! Судно, которое вы спасли, названо мной «Феррато» в память вашего отца. Позвольте мне обнять вас, дитя моё!

Когда доктор сжал его в объятиях, у Луиджи выступили на глазах слезы.

При виде этой трогательной сцены Петер уже не мог совладать с собою. В горячем порыве он бросился к отважному юноше, который был ему, вероятно, ровесником.

— Позвольте мне… мне тоже! — воскликнул он, раскрыв объятия.

— А вы, сударь?

— Я… сын Иштвана Батори!

Пожалел ли доктор, что у Петера вырвалось это признание? Нет! Луиджи сумеет сохранить эту тайну, как хранят её Пескад и Матифу.

Луиджи посвятили во все планы доктора Антекирта, рассказали, какую он преследует цель. Об одном только умолчали, что перед ним — граф Матиас Шандор.

Доктор пожелал, чтобы его немедленно отвезли к Марии Феррато. Ему хотелось вновь увидеть её и узнать, как она живёт, — ей, конечно, приходится много трудиться и бороться с нищетой, ведь после смерти Андреа она осталась одна, с младшим братом на руках.

— Хорошо, господин доктор, поедемте хоть сейчас, раз вы так хотите, — сказал Луиджи. — Мария, наверно, беспокоится обо мне. Прошло уже двое суток, как я расстался с ней и отправился на ловлю в бухту Мелльеха, а ночью разразился шторм, и она, пожалуй, думает — не попал ли я в беду.

— Вы очень любите сестру? — спросил доктор.

— Она мне и сестра и мать, — ответил Луиджи.

Мальта находится в ста километрах от Сицилии, и всего лишь двести пятьдесят километров отделяют её от Европы. Однако вопрос о том, относится ли она к Африке или к Европе, сильно занимал географов. Остров этот был отдан Карлом V в распоряжение ордена рыцарей госпитальеров, которые были изгнаны с Родоса Сулейманом и вновь объединились под названием мальтийских рыцарей; в настоящее время Мальта принадлежит англичанам, у которых её не так-то легко отнять.

Остров имеет двадцать восемь километров в длину и шестнадцать в ширину. Столица Мальты — портовый город Ла-Валлетта, но есть там и другие города, например Нотабиле или Читта-Веккья — своего рода священный город, в рыцарские времена местопребывание епископа, — а также Боске, Дингли, Цеббуг, Имджар, Беркеркара, Лука, Фарруджи и проч. Восточная часть острова весьма плодородна, в противоположность западной, где весьма скудная растительность, поэтому чуть ли не все население сосредоточено на востоке, общая же численность его — сто с лишним тысяч человек.

На побережье Мальты имеется четыре-пять прекраснейших в мире гаваней, и вообще остров на диво живописен. Всюду вода, всюду скалы, мысы, холмы, пригодные для укреплений и удобные для артиллерии. Ещё рыцари превратили Мальту в основательную крепость, англичане же, сохранившие за собою остров вопреки Амьенскому мирному договору, сделали его совершенно неприступным. Ни одному вражескому броненосцу не проникнуть в бухту Гранд-Марс, где расположен главный порт, ни в Карантинную гавань в бухте Марс Мушет. Но ведь к этим бухтам надо ещё подойти, а теперь в сторону моря обращены две стотонные пушки с гидравлическими зарядными устройствами и прицельными аппаратами; эти орудия стреляют девятисоткилограммовыми снарядами на расстояние в пятнадцать километров, — к сведению держав, которым досадно, что в руках англичан находится превосходная база, господствующая над центральной частью Средиземного моря и способная принять все флоты или эскадры Великобритании.

Конечно, на Мальте довольно много англичан. Здесь живёт генерал-губернатор, занимающий старинный замок великого магистра ордена, адмирал, командующий флотом и портами, имеется гарнизон в четыре-пять тысяч человек, — но есть на острове и итальянцы (издавна там поселившиеся), которым Мальта весьма по вкусу, немало и пришлого разношёрстного люда, как в Гибралтаре; но больше всего там мальтийцев.

Мальтийцы — это африканцы. В портах их суда можно узнать по пёстрой расцветке; по крутым улицам их экипажи несутся с головокружительной быстротой; на базарах, среди оглушительного гама, они торгуют фруктами, овощами, мясом и рыбой, осенив свой товар ярко раскрашенным образком. Все мужчины кажутся на одно лицо — загорелые, черноволосые, курчавые, с горящими глазами, приземистые и коренастые. Что же касается женщин, то можно об заклад побиться, что все они — из одной семьи: у них большие глаза с длинными ресницами, тёмные волосы, прелестные руки, стройные ноги, гибкий стан, и они не лишены известной томности; кожа у них ослепительно белая, — они не загорают благодаря «фальцетте» — своеобразной чёрной накидке, напоминающей тунисскую; такую накидку носят на Мальте женщины всех классов, и она одновременно служит им и головным убором, и шарфом, и даже веером.

Мальтийцы — прирождённые купцы. Их встретишь во всех окрестных торговых портах, на всех рынках. Они трудолюбивы, искусны в ремёслах, бережливы, нетребовательны, но вспыльчивы, мстительны, ревнивы; конечно, легче всего изучить нравы простонародья. Говорят мальтийцы на своеобразном наречии, основу которого составляет арабский язык, так как после падения Восточной Римской империи остров был завоёван арабами; язык мальтийцев отличается остротой, живостью, красочностью, богат метафорами и образами. Когда мальтийцев удаётся приручить, они становятся хорошими моряками, и все они бесстрашные рыбаки, ибо вследствие частых штормов свыклись с опасностями.

Здесь-то и рыбачил теперь Луиджи, причём проявлял такую отвагу, словно был коренным мальтийцем. Здесь он и жил уже лет пятнадцать со своей сестрой Марией Феррато.

Вокруг Ла-Валлетты по берегам бухты Марсашлокк и Карантинной гавани расположено не менее шести городков. Флориана, Сенглеа, Коспика, Витториоса, Слиема, Мизида — это не пригороды, не местечки, населённые беднотой, а настоящие городки с роскошными жилищами, особняками, церквами. Столица насчитывает двадцать пять тысяч жителей и украшена дворцами, которые скромно именуются гостиницами, — их пять: Провансальская, Кастильская, Оверньская, Итальянская и Французская.

Брат и сестра жили в Ла-Валлетте, вернее, под Ла-Валлеттой, ибо они приютились в своего рода подъёмном квартале, именуемом Мандераджо, куда можно проникнуть с улицы Сан-Марко. Там они нашли жилище себе по средствам; в это подземелье и провёл Луиджи доктора Антекирта.

С трудом отбившись от осаждавших их со всех сторон лодочников-мальтийцев, Луиджи, доктор и Петер высадились на набережную. Они прошли Морские ворота, оставив позади столицу Мальты, над которой не смолкает оглушительный перезвон колоколов. Миновав крепостное укрепление с двойными казематами, они вскарабкались по крутому склону, затем направились по узкой уличке-лестнице, по обеим сторонам которой выстроились высокие дома с зелёными балкончиками и нишами, где горят лампады. Наконец они вышли с собору св.Иоанна, вокруг которого роился шумный люд.

Добравшись до вершины холма, который приблизительно такой же высоты, как и собор, доктор и его друзья вновь стали спускаться, направляясь к Карантинной гавани; на улице Сан-Марко они остановились перед лестницей, уходившей вправо, в глубь города.

Квартал Мандераджо подступает к самым городским стенам; в его тесные улички никогда не заглядывает солнце: в высоких желтоватых стенах домов кое-как пробиты оконца, некоторые из них с решётками. На каждом шагу — лестницы, спускающиеся во дворы, похожие на клоаки; низенькие, заплесневевшие, грязные двери, размытые канавки, тёмные переходы, даже не заслуживающие названия переулка. У всех дверей, у всех окошек, на перекошенных площадочках, на покосившихся ступеньках копошатся страшные на вид существа — старухи, похожие на колдуний, молодые женщины, бледные и чахлые от недостатка воздуха, растрёпанные девочки, полуголые, худосочные мальчишки, валяющиеся в грязи, нищие со всевозможными увечьями и язвами, приносящими им немалый доход, мужчины — носильщики или рыбаки — со зверскими лицами, готовые на любое злодеяние; кое-где в толпе попадается флегматичный полицейский, уже присмотревшийся к диковинному населению, не только освоившийся, но даже сроднившийся с этим сбродом! Словом, истинный Двор Чудес[9], но перенесённый в ещё более причудливую обстановку. Улички этого квартала тянутся до Карантинной гавани, а решётчатые окошечки его последних лачуг зарываются в землю, находятся на уровне мостовой и выглядывают на набережную, где всё залито ярким солнцем и где веет свежий морской ветерок.

В одном из этих домов, на верхнем этаже, жили Мария и Луиджи Феррато. У них было всего две комнаты. Доктора поразила бедность и в то же время чистота этого убогого жилища. Здесь чувствовалась рука заботливой хозяйки, той самой, которая некогда хлопотала в доме ровиньского рыбака.

При появлении доктора и Петера Батори Мария встала. Увидев брата, она воскликнула:

— Луиджи! Дорогой мой!

Можно себе представить, как она исстрадалась за минувшую ночь!

Луиджи поцеловал сестру и представил ей своих спутников.

Доктор в нескольких словах рассказал, при каких обстоятельствах Луиджи, рискуя жизнью, спас погибавшее судно. Он добавил, что его спутник — сын покойного Иштвана Батори.

Пока доктор говорил, Мария пристально, с глубоким волнением смотрела на незнакомца, и у него мелькнула тревожная мысль: уж не догадывается ли она, что перед нею граф Шандор? Но он тут же успокоился. Как могла она узнать человека, который пятнадцать лет тому назад и вдобавок лишь несколько часов был гостем её отца?

Дочери Андреа Феррато было года тридцать три, Она всё ещё была хороша: все те же правильные черты, в больших глазах всё тот же огонь. Только в чёрных волосах появилось несколько седых нитей, свидетельствовавших о том, что, несмотря на молодые годы, она уже успела настрадаться. Преждевременная седина была следствием волнений, усталости и горя, которые выпали на её долю после смерти отца.

— Теперь мы позаботимся о вас и о Луиджи, — сказал доктор, окончив свой рассказ. — Ведь мои товарищи так обязаны Андреа Феррато! Вы не возражаете, Мария, если Луиджи останется с нами?

— Сегодня ночью мой брат, оказав вам помощь, только исполнил свой долг, — отвечала Мария, — и я благодарю небо, что оно внушило ему эту добрую мысль. Он сын человека, который всегда свято выполнял свой долг.

— Вот и мы считаем, что наш долг сделать что-нибудь для детей человека, который…

Доктор умолк. Мария вновь стала всматриваться в него, и её взгляд проникал ему в душу. Доктор испугался, не сказал ли он чего лишнего.

— Мария, вы позволите мне называть Луиджи своим братом? — обратился к ней Петер Батори.

— И позвольте мне заменить вам отца, — добавил доктор, протягивая ей руку.

Тут Мария рассказала, как они жили после отъезда из Ровиня, как за ней следили австрийские агенты, отравляя ей существование, как она надумала отправиться на Мальту, где Луиджи должен был обучиться морскому делу, не бросая своего рыбацкого ремесла; рассказала, наконец, о нужде, с которой им пришлось бороться долгие годы, ибо их скромные сбережения быстро растаяли.

Но вскоре Луиджи уже стал соперничать в отваге и уменье с мальтийцами, доблесть которых общеизвестна. Он был такой же превосходный пловец, как знаменитый Николо Пешей, уроженец Ла-Валлетты, который, как говорят, доставлял телеграммы из Неаполя в Палермо, пересекая вплавь Тирренское море. Луиджи с успехом охотился на кроншнепов и диких голубей, гнездящихся в бесчисленных прибрежных пещерах, куда можно пробираться лишь с опасностью для жизни, так как их постоянно захлёстывает прибой. Но Луиджи был бесстрашным рыбаком и в любой шторм расставлял сети или забрасывал удочки. Минувшей ночью, когда он услышал тревожные гудки гибнущего парохода, он рыбачил в бухте Мелльеха.

Но на Мальте такое изобилие рыбы, морской птицы и моллюсков, что цены на них очень низки и промысел приносит лишь незначительный доход. Как Луиджи ни старался, его заработка не хватало на удовлетворение их скромных потребностей; поэтому Мария стала портнихой. Им приходилось снимать полутёмную квартирку в Мандераджо.

Пока Мария рассказывала их историю, Луиджи, вышедший в соседнюю комнату, вернулся с письмом в руке. То были строки, написанные Андреа Феррато перед смертью.

Если бы сотворение земного шара было поручено человеку, он, вероятно, выточил бы его на токарном станке, как биллиардный шар, не оставив на нём ни шероховатостей, ни складок. Но мир был создан великим творцом. Вот почему на прекрасном сицилийском побережье между Аси-Реале и Катанией разбросано так много живописных мысов, рифов, гротов, утёсов и гор.

В этой части Тирренского моря, между Сицилией и итальянским берегом, обрамлённым отрогами Калабрийских гор, и находится Мессинский пролив. Какими были этот пролив, побережье и горы, над которыми господствует Этна, во времена Гомера, такими они остались и в наши дни. Они поистине великолепны! Если лес, в котором Эней отыскал Ахемениду, теперь исчез, то грот Галатеи, грот Полифема, острова Циклопов, а немного севернее скалы Сцилла и Харибда стоят и поныне на своих исторических местах, и мы можем увидеть тот самый берег, где некогда высадился троянский герой, чтобы основать новое государство.

Нельзя отрицать, что великан Полифем прославился такими подвигами, какими не может похвастаться наш гигант Матифу. Но у Матифу есть одно существенное преимущество — он жив, тогда как Полифем умер уже три тысячи лет тому назад, если он действительно жил на свете, как утверждает Улисс. Элизе Реклю, например, высказал предположение, что знаменитый циклоп не что иное, как вулкан Этна: «Его кратер во время извержения сверкает, как громадный глаз, на самой вершине горы, с которой скатываются в море обломки скал и становятся островами и рифами, подобно островам Фаральони».

Острова Фаральони, разбросанные в нескольких сотнях метров от берега и от дороги в Катанию (а в наши дни и от железной дороги из Сиракуз в Мессину), — это и есть древние Циклоповы острова. Тут же недалеко и Полифемов грот. По всему побережью раздаётся оглушительный грохот прибоя, врывающегося в базальтовые пещеры.

Среди этих-то скал вечером двадцать девятого августа два человека, весьма равнодушные к преданиям исторической древности, беседовали о разных вещах, представлявших не малый интерес для сицилийских жандармов.

Один из них, некоторое время поджидавший другого, был Зироне. Другой, только что показавшийся на дороге из Катании, оказался Карпеной.

— Вот и ты! Наконец-то? — воскликнул Зироне. — Как ты запоздал! Я уж думал, что Мальта исчезла в морской пучине вслед за своим старинным соседом, островом Джулия, и ты отправился на съедение тунцам на дно Средиземного моря!

Читатель видит, что, несмотря на пролетевшие пятнадцать лет, компаньон Саркани не утратил ни своей болтливости, ни врождённой наглости. Он стоял, сдвинув шляпу на ухо, накинув на плечи коричневый плащ, в длинных до колен гетрах и больше всего смахивал на бандита, каким всегда был, да и теперь остался.

— Я не мог прийти раньше, — ответил Карпена. — Только нынче утром я высадился с пакетбота в Катании.

— Вместе с товарищами?

— Да.

— Сколько же их?

— Дюжина.

— Только-то?

— Да, но зато какие парни!

— Откуда они, из Мандераджо?

— Отовсюду понемногу, но больше всего с Мальты.

— Как бы они ни были хороши, их все равно мало. В последнее время работа становится все трудней и опасней! Жандармы так расплодились в Сицилии, что их скоро станет больше, чем папских прихвостней. Впрочем, если у тебя товар хорошего качества…

— Да, Зироне, ты и сам увидишь. Кроме того, я привёз с собой замечательного мальчишку, он раньше был ярмарочным акробатом, — ловкач и проныра, которого можно, если понадобится, переодеть девчонкой; я думаю, он сослужит нам хорошую службу.

— Что же он делал на Мальте?

— Добывал часы, когда подвернётся случай, а когда не попадались часы — носовые платки.

— Как его зовут?

— Пескадор.

— Ладно, увидим, как пустить в дело его таланты и смекалку… Куда же ты девал своих парней?

— Они на постоялом дворе Санта-Гротта, над селением Николози.

— И ты снова собираешься там хозяйничать?

— Да, с завтрашнего дня.

— Нет, с сегодняшнего вечера, как только я получу новые указания. Я жду здесь, когда пройдёт поезд из Мессины. Мне бросят записку из последнего вагона.

— Записку… от него?

— Да… от него! Его злополучная свадьба все откладывается, — добавил, смеясь, Зироне, — а мне приходится пока зарабатывать ему на жизнь! Ну, да чего не сделаешь для такого лихого товарища!

В это время со стороны Катании послышался далёкий гул, непохожий на рокот прибоя. Приближался ожидаемый Зироне поезд. Вместе с Карпеной они поднялись на скалы и остановились против железнодорожного пути, который здесь не был огорожен.

Паровоз перед входом в небольшой туннель дал два свистка, возвещая о приближении поезда, который шёл тут с небольшой скоростью; вскоре послышалось пыхтенье паровоза, и два ярких луча прорезали мрак, освещая рельсы далеко впереди.

Зироне внимательно вглядывался в вагоны, пробегавшие в трёх шагах от него.

Перед тем как с ним поравнялся последний вагон, одно из окон опустилось, и в нём показалась женщина. Увидев бандита на его посту, она быстро выбросила из окна апельсин, который покатился по дороге и остановился шагах в десяти от него.

Эта женщина была Намир, шпионка Саркани. Через несколько-минут она уже умчалась в поезде по направлению к Аси-Реале.

Зироне подобрал апельсин, или, вернее, две половинки апельсиновой кожуры, связанные бечёвкой, и скрылся с Карпеной за высоким утёсом. Там он зажёг небольшой фонарик, раскрыл апельсин и вынул из него следующую записку:

«Он присоединится к вам в Николози через пять-шесть дней. Больше всего опасайтесь некоего доктора Антекирта!»

Саркани узнал в Рагузе, что этот таинственный человек, возбудивший всеобщее любопытство, был два раза у госпожи Батори. Это встревожило Саркани, привыкшего опасаться всех и вся. Вот почему он послал эту записку своему сообщнику, не пользуясь даже почтой, прямо через Намир.

Зироне сунул записку в карман, потушил фонарь и, повернувшись к Карпене, спросил:

— Слыхал ты когда-нибудь о докторе Антекирте?

— Нет! Но, может быть, маленький Пескадор слышал о нём. Он все знает, этот ловкий мальчишка!

— Ладно, увидим. Скажи, Карпена, как ты думаешь, тут не страшно путешествовать ночью?

— Не так страшно, как днём, Зироне!

— Да… Днём жандармы слишком любопытны! Ну тогда в путь! К трём часам мы должны добраться до харчевни Санта-Гротта.

И перейдя железную дорогу, они направились по хорошо известным Зироне извилистым тропинкам, проложенным на покрытых застывшей лавой отрогах Этны.

Восемнадцать лет тому назад в Сицилии, главным образом в её столице Палермо, орудовала шайка опасных преступников. В ней насчитывалось несколько тысяч бандитов, связанных между собой своего рода уставом, напоминающим франкмасонский ритуал. Кражи и вымогательства всеми возможными способами — вот в чём заключалась деятельность этого общества Маффия, которому многие купцы и промышленники вынуждены были платить ежегодную дань, чтобы иметь возможность беспрепятственно заниматься торговлей или производством товаров.

В то время — это было ещё до триестского заговора — Саркани и Зироне были в числе главарей Маффии, и притом довольно рьяных.

Однако с развитием прогресса во всех областях, с улучшением управления если не в глухих уголках провинции, то в главных городах, Маффии становилось всё трудней вершить свои дела. Дани и поборы уменьшились, и большинство членов шайки разбрелось и занялось грабежами и разбоем, как более верным способом добычи денег.

В эту эпоху, после объединения Италии, её политический режим изменился. Сицилия не избегла общей участи и должна была, как и другие провинции, подчиниться новым законам и прежде всего закону о всеобщей воинской повинности. Но нашлось немало бунтовщиков, не желавших признавать новые законы, и дезертиров, отказывавшихся отбывать военную службу. Всё это были бесшабашные молодцы — среди них и члены Маффии и люди непричастные к ней: они объединялись в банды и грабили страну.

Зироне возглавлял одну из таких банд, и когда часть состояния Матиаса Шандора, доставшаяся Саркани за донос, была пущена на ветер, оба они взялись за старое, дожидаясь, когда им подвернётся случай снова сорвать крупный куш.

И такой случай представился — Саркани должен был вскоре жениться на дочери Силаса Торонталя. Однако до сих пор ему это не удалось, и мы знаем, что было тому причиной.

Сицилия поистине удивительная страна! Она как будто нарочно приспособлена для разбойничьих налётов! Древняя Тринакрия, протяжённостью в семьсот двадцать километров, представляет собой треугольник, на северо-востоке которого находится мыс Фаро, на западе мыс Марсала, а на юго-востоке мыс Пассеро. Остров пересекают горные хребты Пелор и Неброд, на нём есть несколько вулканов, из них самый крупный Этна, там протекают реки Джарелла, Кантара, Платани, множество горных потоков, есть также долины, равнины, города, соединённые труднопроходимыми дорогами, селения, до которых никак не доберёшься, деревни, разбросанные на почти недоступных утёсах, уединённые монастыри, затерянные в ущельях или на скалистых отрогах, разнообразные убежища, где можно скрываться, и, наконец, бесчисленное множество заливов и бухточек, откуда так легко бежать. Сицилия представляет собой как бы земной шар в миниатюре, там можно встретить всё, что разбросано по всей земле: горы, вулканы, долины, луга, реки, ручьи, озера, водопады, города, посёлки, деревни, порты, бухты, полуострова, мысы, рифы, скалы, — и населяет эту страну около двух миллионов человек, разместившихся на площади в двадцать шесть тысяч квадратных километров.

Где ещё вы найдёте землю, столь удобную для нападений и разбоя? И хотя бандитизм в Сицилии понемногу уменьшается, хотя сицилийские и калабрийские разбойники как будто отжили свой век — по крайней мере в современной литературе — и многие считают, что честный труд выгоднее воровства, всё же путешественникам лучше быть поосторожнее в этой стране, излюбленной Какусом и пользующейся покровительством Меркурия.

Однако за последние годы сицилийские жандармы, бывшие всегда настороже, всегда в боевой готовности, сделали ряд очень удачных облав в восточных провинциях. Несколько банд были окружены и частично уничтожены. В том числе и шайка Зироне, в которой осталось всего каких-нибудь тридцать — сорок человек. Вот почему и родилась у него мысль влить в неё немного свежей крови, в частности крови мальтийской. Он знал, что в трущобах Мандераджо, где он часто околачивался в былое время, можно найти сотни слоняющихся без дела бандитов. С этой целью Карпена и поехал в Ла-Валлетту, и хотя он привёз всего дюжину молодцов, зато это был самый отборный народ.

Пусть читатель не удивляется, что Карпена оказался преданным помощником Зироне. Такая работа была ему вполне по душе; но так как он был от природы трусом, то старался поменьше лезть вперёд, уклоняясь от стычек, где легко получить пулю в лоб. Он предпочитал заниматься подготовкой налётов, разработкой планов и выполнять обязанности хозяина грязной харчевни Санта-Гротта, жуткого притона, стоящего на склоне вулкана.

Разумеется, Саркани и Зироне знали, какую роль сыграл Карпена в деле Андреа Феррато, Карпена же ничего не знал о триестском предательстве. Он думал, что вступил в компанию с честными бандитами, в течение многих лет занимавшимися «своим ремеслом» в сицилийских горах.

На всём пути от скал Полифема до Николози — около восьми итальянских миль — у Зироне и Карпены не было никаких неприятных встреч; они не видели по дороге ни одного жандарма. Поднимаясь по довольно крутым тропинкам, они шли то между виноградниками, оливковыми и апельсиновыми рощами, то мимо высоких кедров, пробковых дубов, зарослей ясеня и фиговых деревьев. Порой они поднимались по пересохшему руслу потоков, которые издали казались посыпанными щебнем дорогами, ещё не укатанными тяжёлым катком. Спутники миновали деревни Сан-Джованни и Траместиери и поднялись на значительную высоту над уровнем Средиземного моря. Около половины одиннадцатого они дошли до Николози. Это местечко расположено в середине довольно широкой котловины, с севера и запада обрамлённой вулканическими массивами Монпилиери, Монте-Росси и Серра Пиццута.

В Николози шесть церквей, монастырь, патроном которого считается Сан-Николо д'Арена, и два постоялых двора, что свидетельствует о важном значении местечка. Но эти постоялые дворы не интересовали Зироне и его спутника. Они спешили в харчевню Санта-Гротта, до которой оставался какой-нибудь час ходьбы; этот притон спрятался в одном из самых тёмных ущелий у подножия Этны. И они добрались туда раньше, чем на церковных башнях в Николози пробило полночь.

В Санта-Гротта не спали. Там собрались новобранцы Карпены. Они ужинали, оглашая харчевню криками и проклятиями, а принимал их один из старых членов шайки Зироне по имени Бенито. Его товарищи — человек сорок бандитов, преимущественно горцев и дезертиров, — находились милях в двадцати к западу; они занимались разбоем по ту сторону Этны и должны были вскоре к нему присоединиться. А пока в Санта-Гротта расположились только двенадцать мальтийцев, набранных Карпеной. Среди них был и Пескадор, — иначе говоря Пескад, — принимавший деятельное участие в общем хоре ругательств и проклятий. Но он слушал, наблюдал и запоминал всё, что могло ему пригодиться. Так, незадолго до прихода Карпены и Зироне он отметил про себя слова Бенито, пытавшегося усмирить своих шумных гостей.

— Заткнитесь вы, чёртовы мальтийцы, перестаньте орать! Этак вас услышат в Кассоне, куда главный комиссар, любезный квестор провинции, послал отряд карабинеров!

То была шуточная угроза, ибо Кассоне находился довольно далеко от Санта-Гротта. Однако новички поверили, что их крики могут долететь до ушей карабинеров, как называли местных жандармов, и они утихомирились, но зато принялись ещё усерднее опустошать большие фляги с местным вином, которые Бенито разливал сам, поздравляя молодцов с приездом. Все они были уже более или менее пьяны, когда дверь харчевни открылась.

— Что за милые мальчики! — воскликнул Зироне, входя. — У Карпены лёгкая рука, а Бенито, видно, знает своё дело!

— Эти парни умирали от жажды! — ответил Бенито.

— А так как это самая страшная смерть, — подхватил Зироне со смехом, — то ты решил их от неё избавить! Ну, ладно! Пускай они теперь отправляются спать. Мы познакомимся завтра.

— Зачем же откладывать до завтра? — спросил один из новоприбывших.

— Да потому, что вы слишком пьяны, и вам ничего не втолкуешь!

— Пьяны! Скажет тоже! Разве можно опьянеть от нескольких бутылок вашего кислого вина, когда мы привыкли лакать джин и виски в кабаках Мандераджо!

— Ишь ты! Это что за фрукт? — спросил Зироне.

— Малютка Пескадор! — ответил Карпена.

— Ишь ты! А это кто такой? — спросил в свою очередь Пескадор, указывая на Зироне.

— Это Зироне!

Зироне стал присматриваться к юному бандиту, которого ему расхваливал Карпена; мальчишка держался весьма развязно. По-видимому, Зироне нашёл, что у него смышлёная и наглая рожица, — он одобрительно кивнул головой и спросил:

— Значит, ты выпил не меньше других?

— Даже больше!

— И голова у тебя в порядке?

— У меня в голове не мутится от такой малости!

— Послушай, малыш, Карпена сказал, что ты можешь дать мне небольшую справку.

— Задаром?

— Лови!

Зироне подбросил кверху полпиастра, и монета мгновенно исчезла в кармане Пескадора, как волшебный шарик, попавший в руки фокусника.

— Он, право же, мил! — воскликнул Зироне.

— Очень мил! — подтвердил Пескадор. — Так в чём же дело?

— Ты хорошо знаешь Мальту?

— Мальту, Италию, Истрию, Далмацию и всю Адриатику!

— Ты много путешествовал?

— Очень много — и всегда за собственный счёт!

— Советую тебе и впредь путешествовать только таким способом, потому что когда тебя везут на казённый…

— Это обходится слишком дорого!

— Вот именно! — подхватил Зироне, радуясь, что у него появился товарищ, с которым можно поболтать в своё удовольствие.

— А дальше что? — спросил маленький пройдоха.

— А дальше, скажи-ка, Пескадор, не случалось ли тебе во время путешествий слышать о некоем докторе Антекирте?

При всей своей проницательности Пескадор никак не ожидал услышать «этакую штуку»! Однако он так хорошо владел собой, что ничем не выдал своего удивления.

Ведь Зироне не был ни в Рагузе, во время стоянки «Саварены», ни на Мальте, когда там стоял «Феррато». Где же он мог услышать о докторе и узнать его имя?

Но находчивый Пескадор тотчас же сообразил, как ему это выяснить.

— О докторе Антекирте? — ответил он. — Ещё бы!… Да ведь на всём побережье только о нём и толкуют!

— Ты когда-нибудь его видел?

— Нет, не довелось.

— А знаешь, что это за тип?

— Этот бедняга, говорят, имеет всего сотню миллионов и, отправляясь на прогулку, кладёт по миллиону в каждый карман своей дорожной куртки, а их в ней не меньше шести штук! Этот неудачник вынужден заниматься медициной только как любитель, и практикует он то на борту своей шхуны, то на паровом катере и знает лекарства от всех двадцати двух тысяч болезней, которыми природа наградила род человеческий.

В Пескадоре весьма кстати проснулся прежний балаганный остряк, его болтовня восхищала и Зироне и Карпену, который всем своим видом говорил: «Ну что? Каков мой новичок?»

Пескадор замолчал, закурил папиросу и принялся пускать кольца дыма, который, казалось, выходил у него не только из носа, но даже из глаз и из ушей.

— Так этот доктор очень богат, говоришь? — спросил Зироне.

— Он так богат, что может купить всю Сицилию и превратить её в английский парк! — ответил Пескадор.

Тут он решил забросить удочку и начать приводить в исполнение свой план.

— А знаете, капитан Зироне, хоть я и не видел доктора Антекирта, зато видел одну из его яхт, ведь, говорят, у него целая флотилия для прогулок по морю!

— Его яхту?

— Ну да, «Феррато». Замечательное судно! Оно бы меня вполне устроило, чтобы прокатиться в Неаполитанскую бухту с парочкой принцесс по моему выбору.

— Где ты видел эту яхту?

— На Мальте.

— Когда?

— Третьего дня в бухте Ла-Валлетта. Когда мы садились на корабль с сержантом Карпеной, она стояла на якоре в военной гавани. Мне говорили, что яхта отплывает через сутки после нас.

— Куда?

— Тоже в Сицилию, прямо в Катанию.

— Вот как, в Катанию!

Отъезд доктора совпадал с полученным от Саркани предостережением, и Зироне насторожился.

Пескад понял, что Зироне тревожит какая-то тайная мысль, — но какая? Он не мог догадаться и решил выведать, что у него на уме. Поэтому, когда Зироне спросил:

— Интересно, что нужно этому проклятому доктору в Сицилии и особенно в Катании? — он ответил:

— Как что? Святая Агата! Он хочет осмотреть город и совершить восхождение на Этну! Так делают все знатные путешественники!

— Послушай, Пескадор, — заметил Зироне, которому новичок начал внушать некоторые подозрения, — сдаётся мне, ты что-то слишком много знаешь об этом человеке.

— Я знаю столько, сколько мне нужно, чтобы действовать, если представится случай!

— Что ты хочешь сказать?

— А то, что если доктор Антекирт и вправду решил прогуляться по нашим местам, то его превосходительству придётся заплатить нам изрядную дорожную пошлину, чёрт возьми!

— Вот как!

— И если это обойдётся ему всего в один или два миллиона, я скажу, что он дёшево отделался!

— Ты думаешь?

— Да, и считаю, что в таком случае Зироне и его друзья покажут себя изрядными дураками!

— Ладно! — сказал Зироне смеясь. — А теперь, сделав нам этот комплимент, можешь идти спать.

— С великим удовольствием, капитан, ведь я знаю наперёд, что сегодня увижу во сне!

— Что же?

— Миллионы доктора Антекирта… золотой сон, правда?

Выпустив последнее кольцо дыма, Пескадор присоединился к товарищам, разместившимся в сарае, а Карпена отправился в свою комнату.

Но храбрый малый и не думал спать: он мысленно проверял все свои поступки и слова.

Все ли он сделал, что нужно, услыхав, к своему великому удивлению, о докторе Антекирте? Справился ли он со своей задачей? Об этом пусть судит читатель.

В Сицилии доктор надеялся настигнуть Саркани, а может быть, и Силаса Торонталя, ведь они вместе уехали из Рагузы. Если Саркани там не окажется, доктор хотел захватить его компаньона Зироне, а затем подкупом или угрозами выпытать у него, где находятся Саркани и Силас Торонталь. Таков был его план. И вот как он собирался действовать.

В дни своей молодости доктор не раз бывал в Сицилии, чаще всего в окрестностях Этны. Он знал дороги, по которым совершают восхождения на гору, из них самой удобной была та, что проходит мимо небольшого дома, построенного у самого подножия горы и названного «Casa Inglesa»[10] — «Приют англичан».

Как мы знаем, в это время шайка Зироне, для которой Карпена привёз подкрепление с Мальты, рыскала по склонам Этны. Несомненно, приезд такого знаменитого человека, как доктор Антекирт, должен наделать шуму в городе. А так как доктор во всеуслышание заявит о своём намерении подняться на Этну, то и Зироне, конечно, узнает об этом, особенно с помощью Пескадора. Мы видели, что Пескадору ничего не стоило подготовить почву, ибо Зироне первый начал расспрашивать его о докторе Антекирте.

И тут Зироне готовилась ловушка, в которую он очень легко мог попасть.

Накануне дня, намеченного доктором для восхождения на вулкан, двенадцать хорошо вооружённых матросов с «Феррато» тайком отправятся в «Каса Инглеза». Назавтра доктор в сопровождении Луиджи, Петера и проводника выйдет из Катании, с тем чтобы добраться до «Каса Инглеза» к восьми часам вечера и там заночевать. Так всегда поступают туристы, желающие полюбоваться с вершины Этны восходом солнца и видом на Калабрийские горы.

Без сомнения, Зироне, подстрекаемый Пескадором, постарается завладеть доктором Антекиртом, думая, что ему «придётся иметь дело только с ним и с двумя его спутниками. Но когда он явится в «Каса Инглеза», негодяя встретят матросы с «Феррато» и живо справятся с ним.

Пескадору был известен этот план, он очень ловко воспользовался случаем и подал Зироне мысль завладеть доктором — богатой добычей, которую легко захватить, не нарушая полученного распоряжения. К тому же если Зироне следует опасаться этого человека, то не лучше ли избавиться от него, даже с риском потерять выкуп? Так и решил поступить Зироне в ожидании новых указаний от Саркани. Правда, с ним не было всей его шайки, но он решил, что ему хватит и мальтийцев Карпены. Однако замысел Зироне не тревожил Пескадора, знавшего, что эти негодяи и в подмётки не годятся матросам с «Феррато».

Зироне никогда не полагался на случай. Зная со слов Пескадора, что яхта доктора должна прибыть на следующий день, он спозаранку ушёл из Санта-Гротта и спустился в Катанию. Его там не знали, и он мог появиться в городе, ничем не рискуя.

Судно доктора уже несколько часов покачивалось на якорной стоянке. Оно остановилось не у пристани, где теснились суда, а в небольшой бухте, между северным молом и вдававшимися в море чёрными скалами — застывшим потоком лавы, спустившейся с горы во время извержения 1669 года.

На рассвете Матифу и одиннадцать матросов, под командой Луиджи, высадились в Катании. Затем они разбрелись в разные стороны и отправились по одному в «Каса Инглеза».

Зироне ничего не знал об этой высадке, а так как «Феррато» стоял на якоре в кабельтове от берега, никто не мог разглядеть, что делается на борту.

Около шести часов вечера с судна была спущена шлюпка, доставившая на берег двух пассажиров — доктора и Петера Батори. Они направились по Виа Стесикоро и Страда Этнеа к прекрасному городскому саду Вилла Беллини, одному из самых красивых парков в Европе, со множеством цветущих клумб, извилистых дорожек, журчащих потоков и террас, осенённых высокими деревьями; а на заднем плане возвышается величественный вулкан, увенчанный султаном клубящихся паров.

Зироне следовал за двумя туристами, не сомневаясь, что один из них и есть доктор Антекирт. Пробираясь в толпе, собравшейся послушать музыку в городском саду, он подошёл к ним довольно близко. Доктор и Петер заметили манёвры этого подозрительного субъекта и решили, что если это Зироне, то им представляется удобный случай заманить его в расставленную западню.

Около одиннадцати часов, покидая городской сад, чтобы вернуться на судно, доктор сказал Петеру, нарочно повысив голос:

— Решено! Мы выходим завтра днём и переночуем в «Каса Инглеза».

По-видимому, шпион узнал всё, что ему было нужно, ибо минуту спустя исчез.

На следующий день, около часу, доктор и Петер Батори приготовились съехать на берег; для них спустили шлюпку.

Перед отъездом доктор приказал капитану Кестрику направить «Электро-2», прибытия которого ждали с минуты на минуту, к скалам Полифема, как иногда называют острова Фарильони. Если план доктора удастся и Саркани или хотя бы Зироне и Карпена будут пойманы, это быстроходное судно тотчас доставит их на остров Антекирту, где предатели окажутся в полной власти доктора.

Шлюпка отчалила. Через несколько минут она уже пристала к лестнице, ведущей на набережную Катании. Доктор Антекирт и Петер были одеты как альпинисты, собиравшиеся совершить восхождение на большую высоту, где температура могла упасть до 7-8 градусов мороза, тогда как здесь, у моря, стояла тридцатиградусная жара. На набережной их ждал проводник, взятый в местной секции клуба альпинистов, помещавшейся в доме N_17 на улице Линкольна. Для них приготовили лошадей, которых предполагали заменить в Николози мулами, — это спокойные и выносливые животные, самые надёжные при путешествии в горах.

Путники быстро пересекли город, вытянувшийся узкой полосой вдоль берега моря. Доктор не заметил, чтобы за ними кто-нибудь следил. Свернув на Бельведерскую дорогу, они начали подниматься по предгорьям массива Этны, который сицилийцы называют Монджибелло; основание этого массива имеет не менее двадцати пяти миль в диаметре.

Дорога была неровная и извилистая, она то и дело круто поворачивала, огибая базальтовые скалы, образовавшиеся миллионы лет назад, нагромождения застывшей лавы и высохшие русла, по которым весной несутся бурные потоки. Склоны горы были покрыты ясенями, оливковыми, апельсиновыми и рожковыми деревьями, а между ними, цепляясь длинными побегами за ветви, росли виноградные лозы. Это был нижний из трёх поясов, как бы первый этаж Этны, «горы-горнила», как называли её финикийцы, а «геологи» тех далёких времён, когда ещё не было геологии, считали её «осью земли и столпом небес».

Часа через два путешественники остановились, чтобы дать отдохнуть лошадям. Доктор и Петер, взглянув вниз, увидели перед собой всю Катанию, город, не уступающий по красоте Палермо и насчитывающий не менее 85 тысяч жителей. Как на ладони, были видны его главные улицы, проложенные параллельно набережной, колокольни и купола многочисленных церквей, живописные монастыри, дома, построенные в несколько вычурном стиле XVII века, а вокруг города тянулась зелёная лента деревьев, чудесный пояс, обвивавший его стан. Дальше виднелся порт, для которого Этна создала естественную дамбу во время чудовищного извержения 1669 года, когда она выбросила более миллиарда кубометров лавы, под которой были погребены четырнадцать городов и деревень и погибло около 18 тысяч человек.

Теперь, в XIX веке, Этна стала спокойней, и, пожалуй, она имеет право на отдых. Действительно, с начала христианской эры насчитывается более тридцати извержений Этны, и если Сицилия, несмотря на это, всё ещё существует, значит у неё крепкий костяк. Впрочем, у вулкана нет одного постоянного кратера. Он меняет их по своему капризу. Поверхность горы прорывается там, где вырастает один из тех огнедышащих нарывов, через которые изливается лава, накопившаяся в её недрах. Отсюда множество небольших вулканов, среди них выделяется Монте Росси — гора с двумя вершинами, высотой в 137 метров, образовавшаяся за какие-нибудь три месяца из шлака и пепла, выброшенных Этной во время извержения 1669 года. Другие — Фрументо, Симони, Сторнелло, Крисинко — теснятся вокруг главного конуса, словно колоколенки, обступившие купол собора. Кроме того, после извержений 1809, 1811, 1819, 1838, 1852, 1865, 1879 годов осталось множество кратеров, воронки которых на склонах центрального конуса напоминают ячейки гигантских сот.

Проехав деревушку Бельведер, проводник свернул в сторону и кратчайшим путём вывел туристов к Траместьери, откуда начинается дорога на Николози. Они по-прежнему ехали среди садов и виноградников; это всё ещё был первый пояс Этны, который тянется до самого местечка Николози, находящегося на высоте 2120 футов над уровнем моря. Около четырёх часов дня показалось Николози. Итак, весь пятнадцатикилометровый путь от Катании путешественники проделали благополучно, не повстречав ни волка, ни дикого кабана. До «Каса Инглеза» оставалось ещё двадцать километров.

— Сколько времени ваша светлость намерены пробыть в Николози? — спросил проводник.

— Как можно меньше. Нам надо быть на месте не позже девяти часов вечера, — ответил доктор.

— Сорок минут — это немного?

— Пожалуй…

За этот короткий промежуток времени путники успели закусить в одной из двух местных харчевен, хозяину которой удалось отчасти восстановить репутацию сицилийской кухни. И да послужит это к чести маленького селения Николози, в котором всего три тысячи жителей и великое множество нищих! Далеко не в каждом городке Италии, даже и в более значительном, чем Николози, могут так вкусно накормить, как накормили путешественников в этой скромной харчевне: им предложили кусок жареного козлёнка, фрукты — виноград, апельсины и гранаты, а также бутылку сан-плачидо, вина из винограда, растущего в окрестностях Катании.

Ещё не было пяти часов, когда доктор, Петер и проводник — уже верхом на мулах — начали подыматься по второму поясу горного массива; теперь они вступили в полосу лесов. Однако деревьев там было не так уж много, ибо на склонах Этны, как, впрочем, и везде, дровосеки систематически уничтожают великолепные старинные леса, от которых скоро останутся одни воспоминания, да и то лишь в древних мифах. Всё же местами, вдоль потоков застывшей лавы, на краю оврагов и пропастей, ещё встречаются группы буков, дубов и смоковниц с тёмно-зелёной, почти чёрной листвой, а ещё выше — ели, сосны и берёзы. На этих склонах, где почва состоит из пепла, смешанного с перегноем, растут огромные папоротники, ясенец, мальва, а мох устилает землю зелёным ковром.

К восьми часам вечера доктор и Петер поднялись на высоту трёх тысяч метров, где проходит граница вечных снегов. Здесь на склонах Этны столько снега, что им можно было бы снабдить всю Италию, не говоря уж о Сицилии.

Далее, за Балле дель Бове — огромной котловиной, имеющей форму амфитеатра, тянется полоса чёрной лавы, пепла и шлака. Путешественникам пришлось огибать скалы высотой до трёх тысяч футов, вздымавшиеся по краям котловины; на этих скалах можно было явственно различить пласты трахитов и базальта, ещё не подвергшихся разрушительному действию времени.

Впереди возвышался главный конус вулкана, местами покрытый скудной высокогорной растительностью. Этот конус был как бы горой на горе — Пелионом на Оссе, — его закруглённая вершина находилась на высоте 3316 метров над уровнем моря.

Путешественники уже ощущали под ногами колебания почвы. Покрытая снегом земля вздрагивала от непрерывных подземных толчков. Из жерла вулкана подымался столб сернистых паров, расходившийся кверху султаном; ветер изгибал его, и время от времени пары опускались и стлались у подножия конуса, а куски раскалённого шлака градом сыпались на снежный покров и с шипением гасли.

Было очень холодно, несколько градусов ниже нуля, и в разреженном воздухе дышать становилось всё труднее. Путешественники плотнее закутались в свои плащи. Пронзительный ветер, дувший из-за горы, подхватывал снег, кружил его и уносил в пространство. Отсюда уже были ясно видны боковые кратеры, расположенные ниже огнедышащего жерла главного вулкана, — узкие дымящиеся воронки, глубокие колодцы, на дне которых гудело подземное пламя. Глухие раскаты следовали один за другим, по временам переходя в оглушительный грохот: казалось, то бурлит гигантский котёл, в котором под давлением пара открылись все предохранительные клапаны. Однако извержения не предвиделось, и хотя недра вулкана содрогались от ярости, лава не вырывалась наружу, а только клокотала в главном и боковых кратерах, из которых с глухим шумом вылетали густые пары.

Было девять часов вечера. На небе уже зажглись мириады звёзд, они особенно ярко сверкали в разреженном горном воздухе. Узкий серп молодого месяца отражался в волнах Эолийского моря. Ночь была бы торжественна и спокойна, если бы не глухое клокотанье вулкана.

— Мы, должно быть, уже приехали? — спросил доктор.

— Да, вот «Каса Инглеза».

Шагах в пятидесяти от них, примерно на четыреста метров ниже вершины главного конуса, стоял маленький домик, занесённый снегом; видна была только его передняя стена с двумя окнами и дверью, всё остальное скрывалось под снеговой шапкой. Это и была «Каса Инглеза», домик, построенный в 1811 году английскими офицерами на небольшой площадке, образованной застывшей лавой и известной под названием Пьяно дель Лаго[11].

«Каса Инглеза», или иначе «Каса Этнеа», долгое время содержавшаяся на средства синьора Джемелларо, брата известного учёного-геолога, носившего ту же фамилию, совсем недавно была отремонтирована клубом альпинистов. Неподалёку выступали из темноты мрачные развалины так называемой Башни философа, сохранившейся ещё со времён Римской империи, — по преданию, с этой башни в жерло Этны бросился Эмпедокл, знаменитый философ, уроженец Агригента. Поистине нужно быть прирождённым философом, чтобы провести здесь неделю в полном одиночестве. И не удивительно, что Эмпедокл, не выдержав, покончил с собой.

Путешественники подъехали к «Каса Инглеза» и постучались в дверь, которая тотчас же отворилась. Через мгновение доктор и Петер оказались среди своих.

В «Каса Инглеза» только три комнаты. Стол, несколько стульев, кухонная посуда — вот всё, что там можно найти, но этого вполне достаточно для путешественников, поднявшихся на высоту 2885 метров в останавливающихся здесь, чтобы передохнуть.

До прихода доктора Луиджи, хотя было очень холодно, не позволял развести огонь в очаге, — он боялся выдать присутствие своего маленького отряда. Но теперь эта предосторожность была излишней, так как Зироне знал, что доктор собирается переночевать в «Каса Инглеза». В очаг наложили дров, запас которых хранился в сарайчике, и огонь весело запылал, согревая и освещая комнаты.

Между тем доктор, отозвав Луиджи в сторону, спросил его, не случилось ли чего за время пребывания отряда в «Каса Инглеза».

— Нет, — ответил Луиджи, — пока все спокойно. Боюсь только, они уже пронюхали, что мы здесь.

— Почему ты так думаешь?

— Да потому, что от самого Николози за нами шёл какой-то человек. Он исчез, когда мы уже подходили к основанию конуса.

— Какая досада! Это может отбить у Зироне охоту напасть на меня. Никто не появлялся у «Каса Инглеза» после захода солнца?

— Нет, господин доктор. Из предосторожности я даже велел обыскать развалины Башни философа, но и там никого не было.

— Что ж, подождём. Только выставь дозорного. Ночь светлая, видно далеко. Нельзя, чтобы нас застали врасплох!.

Распоряжение было тотчас же выполнено. Доктор сел на скамью перед очагом, остальные набросали на пол соломы и улеглись на неё.

Матифу подошёл к доктору и молча смотрел на него, не решаясь заговорить. Нетрудно было догадаться, что его тревожит.

— Ты хочешь знать, где Пескад? Потерпи немного. Он скоро вернётся, хотя, по правде сказать, он ведёт опасную игру…

— И как всегда выиграет! — вставил Петер, которому хотелось успокоить великана, тревожившегося за своего маленького товарища.

Прошёл час, но вокруг главного конуса всё было так же мертво и безлюдно. Ни одна тень не появилась на покрытом снегом откосе перед Пьяно дель Лаго. Доктор и Петер уже начали терять терпение и не на шутку тревожиться. Ведь если Зироне предупредили, что здесь весь отряд, он, конечно, не решится напасть на них. Это было бы серьёзной неудачей, так как за отсутствием Саркани необходимо было схватить хотя бы его сообщника, чтобы вырвать у него все тайны.

Около десяти часов в полумиле ниже «Каса Инглеза» раздался выстрел.

Все выбежали из домика, но ничего не увидели.

— Без сомнения, это был ружейный выстрел, — заметил Петер.

— Вероятно, какой-нибудь охотник стрелял в орла или в вепря, — сказал Луиджи.

— Входите скорее в дом! Нас могут увидеть, — торопил доктор.

Все вернулись в помещение.

Не прошло и десяти минут, как в комнату вбежал матрос, стороживший снаружи.

— Тревога! — крикнул он. — Сюда идут!

— Много их? — быстро спросил Петер.

— Нет, всего один.

Доктор, Петер, Луиджи и Матифу бросились наружу, стараясь, однако, держаться в тени домика. По застывшему потоку лавы, доходившему до самой площадки, с быстротой серны бежал человек. Он был один. Мгновение — и он очутился в объятиях Матифу.

То был Пескад.

— Скорее, скорее в дом, господин доктор!

Все бросились обратно и тотчас же заперли дверь.

— Где же Зироне? Куда он делся? Ты убежал от него? — спрашивал доктор.

— Да, чтобы предупредить вас…

— Он не придёт?!.

— Он будет здесь через двадцать минут!

— Тем лучше!

— Нет, тем хуже! Не знаю как, но он узнал, что ещё до вас сюда пришло двенадцать человек.

— Наверно, ему сказал об этом горец, который следил за нами, — заметил Луиджи.

— Так или иначе, но он узнал об этом и понял, что вы готовите ему западню.

— Ну и пускай! Только бы он скорее попал в неё! — воскликнул Петер.

— Он-то придёт, господин Петер, но к двенадцати разбойникам, которых привезли с Мальты, теперь присоединилась вся его шайка. Сегодня утром его бандиты вернулись в Санта-Гротта.

— Сколько их? — спросил доктор.

— Человек пятьдесят.

Отряд Луиджи состоял из одиннадцати матросов; вместе с доктором, Петером, Луиджи, Матифу и Пескадом их было шестнадцать человек. Шестнадцать против пятидесяти! Положение становилось чрезвычайно опасным. Надо было немедленно принимать решение, бандиты могли напасть каждую минуту.

Но сперва доктор хотел узнать, что произошло за это время у Зироне. И вот что рассказал Пескад.

Сегодня утром Зироне возвратился из Катании, где он провёл вечер, — именно его и видел доктор в парке Вилла Беллини. Придя в кабачок Санта-Гротта, Зироне застал там горца, который сообщил ему, что в «Каса Инглеза» разными дорогами прошло человек двенадцать.

Зироне тотчас же сообразил, в чём тут дело. Теперь уже не он готовит ловушку доктору Антекирту, а доктор ему. Недаром Зироне предупреждали, что этого доктора следует остерегаться. Но Пескад стал убеждать его всё же идти в «Каса Инглеза», уверяя, что мальтийские бандиты легко справятся с маленьким отрядом доктора. Однако Зироне колебался, не зная, на что решиться. Настойчивые уговоры Пескада показались ему столь подозрительными, что он велел следить за юношей; впрочем, Пескад очень скоро это заметил. По всей вероятности, Зироне отказался бы от своего плана захватить доктора в плен, — слишком сомнительны были шансы на успех, — но к трём часам дня в Санта-Гротта возвратилась остальная часть банды. Теперь у Зироне было уже пятьдесят человек, и он решил действовать. Вскоре вся его шайка вышла из харчевни Санта-Гротта и направилась к «Каса Инглеза».

Пескад понимал, что необходимо немедленно предупредить доктора, тогда отряду, может быть, ещё удастся скрыться или хотя бы приготовиться к обороне, но он не знал, где именно находится «Каса Инглеза». Поэтому Пескад дождался, когда бандиты вышли на такое место, откуда домик был виден, — уже стемнело, и он заметил вдали светящиеся окна. До «Каса Инглеза» оставалось менее двух миль. Пескад стремглав бросился к домику. Зироне выстрелил ему вслед, но промахнулся. Этот-то выстрел и услышали в «Каса Инглеза». Пескад пустил в ход всю свою ловкость акробата, нечего было и думать сразить его пулей. Он прибежал в «Каса Инглеза», опередив банду Зироне минут на двадцать.

Выслушав рассказ смелого и сообразительного юноши, доктор с благодарностью пожал ему руку. Нужно было немедленно принимать решение.

Покинуть сейчас, ночью, «Каса Инглеза» и попытаться спуститься вниз по склонам горы, которую Зироне и его шайка знали как свои пять пальцев, значило идти на верную гибель. Гораздо лучше укрепиться в домике и, обороняясь в нём, как в блокгаузе, дождаться утра. А тогда уже попробовать вырваться, если ещё останется кому уходить. По крайней мере не придётся бродить в темноте, рискуя провалиться в пропасть или в дымящееся отверстие какого-нибудь кратера. Итак, решено было оставаться на месте и сопротивляться. Тотчас же стали готовиться к обороне.

Прежде всего закрыли оба окна и закрепили изнутри ставни. Между крышей и передней стеной были щели, там, где проходили стропила, — их решили использовать как амбразуры. У каждого матроса было по скорострельному ружью и штук двадцать патронов, а у доктора, Петера и Луиджи по револьверу. У Матифу были только кулаки, а у Пескада — ловкие руки, и, право, они были вооружены не хуже остальных!

Прошло минут сорок, но бандиты все не появлялись. Может быть, Зироне, зная, что ему уже не удастся застать доктора врасплох, отказался от мысли напасть на него? Однако численный перевес его шайки и прекрасное знание местности давали ему значительное преимущество.

Около одиннадцати часов в комнату вбежал сторожевой матрос — банда приближалась. Разбойники шли врассыпную, пытаясь окружить домик с трёх сторон, — задняя стенка примыкала к склону горы, и с этой стороны подойти к нему было невозможно.

Разгадав манёвр противника, доктор и его люди поспешно заперли дверь, забаррикадировали её, и каждый встал на своё место у одной из щелей. Приказано было стрелять только наверняка.

Между тем Зироне и его бандиты, прячась за скалами, медленно поднимались по склону горы. На краю площадки была свалена груда огромных обломков базальтовых и трахитовых скал; их, очевидно, притащили сюда, чтобы защитить «Каса Инглеза» от снежных заносов во время зимних метелей. С этого места бандитам было удобнее всего напасть на домик, вышибить дверь и окна и, ворвавшись внутрь, захватить в плен доктора и его отряд.

Внезапно раздался выстрел, и из-под стропил взвился лёгкий дымок. Один из бандитов упал, смертельно раненный. Остальные тут же отступили на несколько шагов и притаились за скалами. Но вот шайка стала опять медленно продвигаться вперёд. Вскоре они подобрались к краю площадки.

За это время раздалось не менее двенадцати выстрелов, их вспышки осветили крышу «Каса Инглеза», и на снегу осталось ещё двое бандитов.

Зироне издал громкий клич, и шайка бросилась к домику, потеряв по пути несколько человек ранеными. Пули изрешетили дверь. В домике было ранено двое матросов, правда не особенно тяжело, но участвовать в сражении они уже не могли.

Завязался настоящий бой. Нападавшим удалось при помощи топоров и пик высадить дверь и одно из окон. Чтобы отогнать бандитов от домика, отряду доктора пришлось сделать вылазку. И те и другие стреляли не переставая. Пуля пробила шляпу Луиджи, а Петер едва не погиб от удара пики, когда на него бросился один из бандитов. К счастью, рядом оказался Матифу; Геркулес вырвал пику из рук бандита и прикончил его одним ударом.

Матифу был страшен. В него всё время стреляли, но пули даже не задевали его. Он понимал, что, если Зироне одержит верх, Пескаду несдобровать, и при этой мысли ярость его удваивалась.

Натолкнувшись на такое сильное сопротивление, разбойники вынуждены были снова отступить. Доктор со своими людьми вернулся в «Каса Инглеза».

— Сколько у нас осталось патронов? — спросил он.

— Десять-двенадцать на человека.

— А который теперь час?

— Только начало первого.

До рассвета оставалось ещё четыре часа. Необходимо было беречь патроны, чтобы прикрывать отступление отряда, когда рассветёт.

Но как же защитить подступы к «Каса Инглеза», как помешать бандитам проникнуть в дом, если Зироне снова пойдёт в атаку? А это неминуемо должно было случиться.

И действительно, после пятнадцатиминутной передышки, во время которой разбойники, оттащив назад своих раненых, спрятали их в ложбине, Зироне снова пошёл на приступ.

Взбешённые упорным сопротивлением маленького отряда доктора и придя в ярость при виде своих потерь (у них было убито пять-шесть человек), бандиты вскарабкались по застывшей лаве, перебежали пространство, отделявшее скат от груды камней, и появились на площадке.

За всё это время из домика не было сделано ни одного выстрела. Вот почему Зироне правильно заключил, что у осаждённых мало патронов. И он бросился к домику, увлекая за собой бандитов. Они и без того рвались в бой, так не терпелось им захватить богача, у которого, по словам Зироне, было более ста миллионов.

Разбойники стали яростно ломиться в дверь и окна и наверняка ворвались бы в дом, но тут раздался новый залп, и шайка опять откатилась назад, потеряв ещё несколько человек. Осаждённые тоже понесли потери: у них было тяжело ранено ещё двое матросов.

Патроны в домике кончались, оставалось не более четырёх-пяти на каждого. При таких обстоятельствах нечего было и думать об отступлении, даже когда рассветёт. Их могла спасти только какая-нибудь неожиданная помощь, но они понимали, что её неоткуда ждать.

Рассчитывать, что Зироне и его сообщники откажутся от своего предприятия, не приходилось. Как ни велики были потери бандитов, у них оставалось ещё человек сорок, к тому же хорошо вооружённых. Они знали, что осаждённым скоро нечем будет отвечать на их выстрелы, и снова пошли в атаку.

В эту минуту вниз по откосу, прямо на карабкающихся бандитов, покатились огромные камни. Трое из них, не успевшие отскочить в сторону, были раздавлены.

Это силач Матифу сталкивал вниз обломки скал, сваленных у края площадки.

Конечно, это не могло остановить нападающих, да и камней хватило бы ненадолго. Осаждённым грозила неминуемая гибель, если не придёт помощь извне.

Тут Пескаду пришла в голову мысль, которой он поделился с одним только Матифу. Доктору же он ничего не сказал, опасаясь, что тот не согласится.

Из разговоров бандитов в кабачке Санта-Гротта Пескад знал, что в Кассоне стоит отряд жандармов. Чтобы добраться из «Каса Инглеза» до Кассоне и вернуться назад, требовалось около двух часов. Но как привести сюда жандармов? Для этого, разумеется, надо проскользнуть незамеченным мимо разбойников и уж тогда бежать со всех ног на запад, где находится деревня Кассоне.

«Надо пройти — и я пройду! — сказал себе Пескад. — Чёрт побери, акробат я или нет!»

И Пескад рассказал Матифу, каким образом он собирается все это проделать.

— Но ведь ты рискуешь… — возразил было Матифу.

— Всё будет в порядке!

Спорить с Пескадом Матифу никогда не решался.

Справа от домика была целая гора снега, к ней друзья и направились.

Через десять минут на краю площадки появился Матифу, толкавший перед собой огромный снежный ком. Сражение продолжалось. Матросы сбрасывали на карабкающихся бандитов громадные камни. Матифу тоже столкнул свой ком, и тот, скатившись по склону, пронёсся сквозь толпу разбойников и остановился шагах в пятидесяти позади них, задержавшись в небольшом углублении.

Тогда из кома, уже наполовину развалившегося, выскочил маленький юркий человек. Это был Пескад, «парень со смекалкой», как он любил себя называть.

Он сидел внутри затвердевшего снежного кома, и рискуя вместе с ним скатиться в пропасть, пронёсся вниз по склону горы и теперь, выйдя на свободу, мчался во весь дух в сторону Кассоне.

Было половина первого ночи.

Доктор, не видя Пескада и опасаясь, что его ранили, позвал его.

— Пескада нет! — ответил Матифу.

— Как нет?! Где же он?!

— Он сказал, что пойдёт за помощью.

— Как же он сумел уйти отсюда?!

— А в снежном коме.

И Матифу рассказал доктору, как было дело.

— Молодец! — воскликнул доктор. — Мужайтесь, друзья! Мы ещё им покажем!

Камни продолжали сыпаться на головы нападающих. Но и этого нового средства защиты хватило ненадолго — камни подходили к концу.

В три часа отряд доктора, унося своих раненых, отступил из «Каса Инглеза», которую тут же захватили бандиты. У Зироне было убито человек двадцать, однако численное превосходство всё ещё оставалось на его стороне. Поэтому маленький отряд доктора не мог идти напролом и вынужден был карабкаться по нагромождению застывшей лавы, шлака и пепла, вверх по склону главного конуса, на вершине которого зияла огненная пасть кратера.

Отряд вместе с ранеными, задыхаясь в сернистых парах, которые ветер гнал на них сверху, поднялся на двести пятьдесят метров, до кратера оставалось не больше пятидесяти метров.

Начинало светать, и первые отблески солнца озарили вершины Калабрийских гор, возвышавшихся над восточной частью Мессинского пролива.

Однако положение доктора и его отряда было настолько безнадёжным, что теперь и дневной свет не мог им помочь. Они продолжали отступать, взбираясь по откосам вулкана, отстреливаясь последними патронами и сбрасывая на бандитов обломки скал, которые Матифу сталкивал вниз с нечеловеческой силой. Казалось, для них уже всё было кончено… как вдруг у подножия конуса раздались выстрелы.

В шайке Зироне произошло замешательство, затем бандиты повернули назад и бросились удирать со всех ног.

Они увидели приближавшийся отряд жандармов, которых привёл Пескад.

Смелому парню даже не пришлось добираться до Кассоне. Жандармы, услышав стрельбу в горах, сами направились туда. Пескад встретил их на дороге и привёл к «Каса Инглеза».

Теперь в наступление перешёл отряд доктора. Матифу как смерч налетел на убегавших бандитов и, уложив на месте двоих, бросился на Зироне.

— Браво, мой Матифу, брависсимо! — закричал подоспевший в эту минуту Пескад. — Так его! Положи его на обе лопатки! Внимание, внимание, господа! Начинается борьба! Зироне против Матифу!

Зироне, услышав голос Пескада, свободной рукой выхватил револьвер и выстрелил в него.

Юноша упал.

Тут произошло нечто ужасное. Матифу схватил Зироне за шиворот и, едва не задушив, поволок за собой. Бандит не мог даже сопротивляться.

Тщетно доктор, который хотел взять Зироне живым, кричал великану, чтобы тот оставил его. Петер и Луиджи бросились к Матифу, но ничего не могли сделать. Матифу никого не видел, ничего не слышал. Он знал только одно… Зироне, может быть, убил Пескада! Силач был вне себя. Он даже не смотрел на жалкое подобие человека, которое держал перед собой на вытянутых руках.

Добежав до отверстия одного из кратеров, Матифу с размаху швырнул Зироне в огненный колодец.

Пескад, довольно серьёзно раненный, полулежал на коленях у доктора, который, осмотрев его рану, перевязывал её. Матифу подошёл к ним. Крупные слёзы катились по его щекам.

— Ничего, мой Матифу, не бойся! Обойдётся, — еле слышно прошептал Пескад.

Матифу взял его на руки, как ребёнка, и начал спускаться вниз по склону вулкана. Остальные последовали за ним. Жандармы тем временем переловил» уже почти всех бандитов и охотились за последними.

Шесть часов спустя доктор и весь его отряд, возвратившись в Катанию, уже поднимались на борт яхты «Феррато».

Пескада уложили в постель в его каюте. Доктор Антекирт лечил больного, а Матифу был его сиделкой. Лучшего ухода нельзя было и представить. К тому же рана Пескада — пуля застряла в верхней части плеча — оказалась не очень опасной. Выздоровление было лишь вопросом времени. Когда Пескаду полагалось уснуть, Матифу рассказывал ему сказку, всегда одну и ту же, и друг засыпал крепким сном.

Итак, доктора постигла неудача. Правда, он и его отряд не попали в руки разбойников, но Зироне был убит, тогда как доктору важно было взять его живым, чтобы узнать замыслы Саркани. И виноват в этом был Матифу. Но как сердиться на него?

Доктор пробыл в Катании ещё неделю, но ему так ничего и не удалось узнать о Саркани. Если тот и намеревался приехать в Сицилию, чтобы встретиться с Зироне, то, услышав о происшествии в горах и гибели своего сообщника, конечно оставил это намерение.

Восьмого сентября яхта «Феррато» вышла в море и быстро понеслась по направлению к острову Антекирта. Вскоре доктор и его друзья были уже на острове.

Здесь доктор, Петер и Луиджи хотели ещё раз тщательно продумать план отмщения, ставшего делом всей их жизни. Теперь прежде всего надо было разыскать Карпену, который без сомнения знал, где находятся Саркани и Силас Торонталь.

Испанец не участвовал в нападении, он оставался в харчевне Санта-Гротта и не попал в руки жандармов; однако удача эта была кратковременной.

Действительно, через десять дней один из агентов доктора донёс ему, что Карпену арестовали в Сиракузах, но не как сообщника Зироне, а за убийство, совершённое им пятнадцать лет назад ещё в Малаге; тогда же ему пришлось бежать из Испании и поселиться в Ровине.

Через три недели Карпена, выданный испанским властям, был приговорён к пожизненной каторге. Его отправили на марокканское побережье, в Сеуту, где находится одна из крупнейших каторжных тюрем Испании.

— Наконец-то один из этих негодяев угодил на каторгу! Надеюсь, он останется там до самой смерти! — воскликнул Петер, услышав об этом.

— До самой смерти! Ну нет! — ответил доктор. — Из-за него погиб на каторге Андреа Феррато, но Карпена умрёт не там!

Двадцать первого сентября, через три недели после событий, разыгравшихся в Катании, паровая яхта «Феррато», подгоняемая крепким северо-восточным бризом, рассекала воды Гибралтарского пролива, проходя между мысом Европа, английским владением на испанской земле, и мысом Ла-Альмина, испанским владением на марокканской земле. Если верить мифологии, Геркулес, сей предшественник инженера Лессепса, расколол здесь ударом палицы прибрежные скалы, и воды Атлантики хлынули в Средиземное море, образовав пролив в четыре лье шириной.

Все это Пескад не преминул бы сообщить своему другу Матифу, показав ему на севере Гибралтарскую скалу, а на юге — гору Эль-Хорра. Два каменных столба — Кальпе и Авила — до сих пор напоминают нам о знаменитом герое мифологии. Без всякого сомнения, Матифу оценил бы такой «фокус», но зависть ни на минуту не закралась бы в душу скромного и простодушного гиганта. Геркулес из Прованса почтительно склонил бы голову перед сыном Юпитера и Алкмены.

Однако Матифу не было в числе пассажиров паровой яхты, не было среди них и Пескада. Матифу не захотел покинуть раненого друга, и они остались на Антекирте. Если потребуется их помощь, обоих вызовут телеграммой и быстро доставят по назначению на борту одного из «электро», входящих в состав эскадры острова Антекирты.

Доктор и Петер Батори были одни на борту «Феррато», которым командовал капитан Кестрик и его помощник Луиджи. Последняя экспедиция, снаряжённая в Сицилию на розыски Саркани и Силаса Торонталя, не дала никаких результатов, так как закончилась гибелью Зироне. Необходимо было вновь напасть на их след, заставив Карпену открыть всё, что он знает о Саркани и его сообщнике. Но так как испанец был осуждён на каторжные работы и сослан в Сеуту, туда и следовало отправиться; ибо только в Сеуте можно было установить с ним связь.

Сеута — небольшой укреплённый городок, нечто вроде испанского Гибралтара, расположенного на восточных склонах горы Эль-Хорра. В описываемый нами день, около девяти часов утра, паровая яхта «Феррато» маневрировала в трёх милях от сеутского порта.

Что может быть оживлённее знаменитого Гибралтарского пролива — этих ворот Средиземного моря! Через них вливаются в море воды Атлантического океана, через них прибывают из Северной Европы, из Южной и Северной Америки тысячи судов, заполняющих затем многочисленные порты средиземноморского побережья. Через эти же ворота проходят огромные пассажирские пароходы и военные корабли, которым открыла путь в Индийский океан и южные моря творческая мысль Франции. Что может быть живописнее узкого Гибралтарского пролива, окаймлённого ласкающими взор горами! На севере вырисовываются горы Андалузии. На юге, вдоль причудливо изрезанного берега, тянется от мыса Эспартель до мыса Ла-Альмина горная цепь Буллонес со своими чёрными вершинами, высится гора Обезьян и семиглавая громада, называемая Septem fratres[12]. Справа и слева виднеются живописные города: они примостились в глубине заливчиков, карабкаются по склонам гор или вытянулись вдоль песчаного побережья, а далеко на заднем плане лежат такие порты, как Тарифа, Альхесирас, Танжер, Сеута. Между берегами пролива простирается неспокойная, изменчивая морская ширь, то серая, бурная, то голубая и спокойная, прочерченная зигзагами кружевной пены в тех местах, где сталкиваются встречные течения, а поверхность её бороздят быстроходные паровые суда, которых ни волнение, ни ветер не могут остановить, и лёгкие парусники, что при западном ветре сотнями скопляются у выхода в Атлантический океан. Нет человека, который остался бы равнодушным к несравненной красоте континентов Европы и Африки, вставших друг против друга по обе стороны Гибралтарского пролива.

Между тем «Феррато» быстро приближался к африканской земле. Уже исчезла вдалеке глубокая бухта, в которой прячется Танжер, а сеутский утёс вырисовывался все явственнее, тем более что берег здесь резко поворачивает к югу. Его громада мало-помалу выступала из моря, словно островок, всплывающий близ мыса, с которым его соединяет лишь узкий перешеек. У вершины горы Эль-Хорра показалась крепость, построенная на месте древней римской цитадели; там днём и ночью сменяются часовые, наблюдающие за проливом, а главное, за территорией Марокко, в которую вклинивается испанское владение — Сеута. В орографическом отношении эта местность сильно напоминает крошечное княжество Монако, расположенное на территории Франции.

В десять часов утра «Феррато» бросил якорь в Сеутской гавани, или, точнее, в двух кабельтовых от пристани, на которую яростно обрушиваются огромные морские валы. Действительно, здесь имеется лишь открытый рейд, не защищённый от морского прибоя. К счастью, когда суда не могут бросить якорь к западу от Сеуты, они находят отличное убежище по другую сторону утёса, где им уже не страшны западные ветры.

Около часу дня, после того как карантинные власти посетили корабль и подписали свидетельство о здоровье экипажа, доктор в сопровождении Петера сел в шлюпку, которая через несколько минут пристала к маленькой пристани у подножия городских стен. Не подлежало сомнению, что он намеревается завладеть Карпеной. Но каким образом? Это будет решено лишь после осмотра местности и в зависимости от того, как сложатся обстоятельства. Можно будет либо похитить Карпену, либо устроить ему побег с сеутской каторги.

На этот раз доктор Антекирт не пожелал сохранить инкогнито. Побывавшие на борту «Феррато» портовые чиновники уже разнесли слух о прибытии столь выдающейся особы. В арабских странах от Суэца до мыса Эспартель все знали хотя бы понаслышке об учёном муже, жившем в последнее время на острове Антекирта в заливе Большой Сирт. Вот почему и испанцы и марокканцы оказали ему самый радушный приём. Впрочем, всем был открыт доступ на «Феррато», и многочисленные лодки тотчас же пристали к судну.

Весь этот шум, очевидно, входил в планы доктора. Известность, какой он пользовался, должна была содействовать их выполнению. Итак, ни сам Доктор, ни Петер не стали прятаться от любопытных взглядов. В открытом экипаже, предоставленном им лучшей гостиницей Сеуты, они прежде всего осмотрели город, его узкие улички, зажатые между шеренгами унылых бесцветных домов, небольшие площади, где под чахлыми пыльными деревьями ютились плохонькие кабачки, казённые здания, похожие на казармы; короче говоря, здесь не было ничего интересного, если не считать мавританского квартала, ещё не совсем утратившего самобытность.

Около трёх часов пополудни доктор приказал, чтобы его отвезли к губернатору Сеуты, которому он желал нанести визит — знак внимания, вполне естественный со стороны знатного иностранца.

Само собой разумеется, что в Сеуте губернатор не может быть гражданским лицом. Сеута прежде всего военная колония. Там насчитывается около десяти тысяч человек. Офицеры, солдаты, торговцы, рыбаки и матросы с каботажных судов живут частью в городе, частью на побережье — это узкая полоска земли, простирающаяся на восток до границы испанских владений.

Высшей административной властью в Сеуте в то время был наделён полковник Гиярре. Под его командованием было три пехотных батальона континентальной армии, отбывающих срок службы в Африке, дисциплинарный полк, постоянно находящийся в Сеуте, две артиллерийских батареи, понтонная рота и мавританская рота, где служат местные уроженцы, семьи которых живут в специальном квартале. Что касается заключённых, то их число достигало двух тысяч.

Направляясь в резиденцию губернатора, коляска выехала за город и покатила по мощённому щебнем шоссе, которое ведёт к восточной границе Сеуты.

Вдоль дорога тянулись узкой полосой поля, ограниченные с одной стороны горами, а с другой морем; они были прекрасно обработаны местными жителями, которые упорно борются со скудостью каменистой почвы. Здесь в изобилии произрастают всевозможные овощи и фрукты, но надо признать, что и в рабочих руках нет недостатка.

В самом деле, арестанты работают в Сеуте не только на благо государства, то есть в специальных мастерских, на строительстве укреплений и дорог, требующих постоянного ремонта, и даже в полиции (в награду за благонравие этим людям, находящимся под надзором, иногда самим поручают следить за порядком). Ссыльные, осуждённые на двадцатилетнюю и даже вечную каторгу, порой обслуживают и частных лиц на условиях, определённых властями.

Осматривая Сеуту, доктор встречал каторжан, свободно разгуливающих по улицам: по-видимому, они находились в услужении у горожан. Но большинство их всё же работало вне крепостных стен Сеуты, на дорогах и в полях.

К какой категории каторжан принадлежал Карпена? Это следовало выяснить прежде всего. В самом деле, доктору пришлось бы применить ту или иную тактику, в зависимости от того, находился ли испанец взаперти или на свободе, работал ли он у частных лиц или на государство.

— Ведь испанец недавно осуждён, — обратился к Петеру доктор Антекирт, — поэтому весьма возможно, что он не пользуется льготами, какие предоставляются некоторым каторжанам за хорошее поведение.

— Ну, а если он находится в заключении? — спросил Петер.

— Тогда похитить его будет сложнее, — ответил доктор, — но похищение должно состояться, и оно состоится!

Между тем лошади бежали мелкой рысцой, и экипаж медленно катил по дороге. В каких-нибудь двухстах метрах от городских укреплений работали под присмотром сторожей человек пятьдесят каторжан. Одни разбивали камни, другие усыпали щебнем шоссе, третьи трамбовали его с помощью катков. Вот почему экипажу пришлось ехать по самой обочине.

Вдруг доктор схватил Петера Батори за руку и прошептал:

— Это он!

Какой-то человек стоял шагах в двадцати от своих товарищей, опершись на ручку мотыги.

Это был Карпена.

По прошествии пятнадцати лет доктор без труда узнал истрийского солевара, несмотря на его арестантское платье, так же как и Мария Феррато узнала его в мальтийском костюме на уличке Мандераджо. Этот бездельник, не способный ни к какому ремеслу, не мог работать в мастерских Сеуты. Единственное, что ему оставалось, — это разбивать камни у дороги.

Но если доктор узнал Карпену, тот никак бы не мог узнать графа Матиаса Шандора. Ведь негодяй лишь мельком видел знатного беглеца в доме рыбака Андреа Феррато, когда привёл туда полицию. Однако до него, как и до всех, дошла весть о прибытии доктора Антекирта в Сеуту. А прославленный доктор был тот самый человек, о котором ему говорил Зироне во время их свидания близ грота Полифема в Сицилии, таинственная личность, которой советовал остерегаться Саркани, известный миллионер, захватить которого шайка Зироне напрасно пыталась в «Каса Инглеза».

Что произошло в уме Карпены, когда он внезапно увидел доктора? Какое впечатление он испытал и не было ли это впечатление столь же мгновенным, как фотографическая съёмка? Трудно сказать. Но испанец неожиданно почувствовал, что доктор овладевает им, его собственная личность как бы перестаёт существовать и посторонняя воля порабощает его волю. Напрасно он пытался сопротивляться: ему оставалось только одно — подчиниться.

Между тем доктор, приказав остановить экипаж, продолжал пристально смотреть на преступника взглядом, проникавшим ему в самую душу. Эти блестящие, проницательные глаза оказали странное, неодолимое действие на Карпену. Сознание его затуманилось, веки замигали, сомкнулись и лишь изредка судорожно вздрагивали. Затем наступила полная потеря сознания, и он упал на краю дороги, но никто этого даже не заметил. Впрочем, Карпена заснул гипнотическим сном, пробудить от которого его мог только один человек.

Тогда доктор приказал ехать дальше в резиденцию губернатора. Этот инцидент задержал его не больше чем на тридцать секунд. Никто не обратил внимания на то, что произошло между ним и испанцем, за исключением Петера Батори.

— Теперь этот человек в моей власти, — сказал доктор, — и я заставлю его…

— Открыть нам всё, что ему известно? — спросил Петер.

— Нет, сделать всё, что я захочу, и притом бессознательно. При первом же взгляде на негодяя я почувствовал, что могу стать его властелином, подчинить его волю своей.

— Однако он не производит впечатления больного.

— Неужели ты думаешь, что гипноз действует только на невропатов? Нет, Петер, сильнее всего сопротивляются внушению как раз люди ненормальные. Чтобы поддаться гипнозу, субъект должен обладать собственной волей, и в данном случае мне повезло, ибо по своей натуре Карпена склонен подчиниться моему влиянию. Вот почему он будет спать до тех пор, пока я не вмешаюсь и не разбужу его.

— Пусть так, — заметил Петер, — но к чему всё это? Ведь в том состоянии, в каком он сейчас находится, Карпена не сможет рассказать о том, что нас больше всего интересует!

— Несомненно, — ответил доктор, — и мне, конечно, не удастся заставить его рассказать то, чего я сам не знаю. Зато в моей власти заставить его сделать всё, что я пожелаю и когда пожелаю, и он не сможет противиться моей воле. Стоит мне приказать, и Карпена убежит с каторги в указанный день — завтра, послезавтра, через неделю или через полгода, причём для этого ему вовсе не надо засыпать гипнотическим сном.

— Убежит с каторги, — воскликнул Петер. — Уйдёт отсюда по собственной воле?… Ну, а сторожа разве дремлют? Ведь сила внушения небезгранична, она не заставит человека разорвать цепи, сломать решётку в тюрьме или перебраться через непреодолимую преграду…

— Конечно, нет, Петер, — ответил доктор, — и он никогда не сделает того, чего не сделал бы я сам. Вот почему мне не терпится отправиться с визитом к губернатору Сеуты!

Доктор Антекирт нисколько не преувеличивал. Факты гипноза теперь общеизвестны. Работы и наблюдения Шарко, Броуна-Секара, Азана, Рише, Дюмонпалье, Модели, Бернхейма, Хэка Тьюка, Ригера и многих других учёных не оставляют ни малейшего сомнения на этот счёт. Путешествуя по Востоку, доктор имел возможность изучить любопытнейшие явления гипноза и внёс в эту отрасль физиологии ценный вклад. Итак, он был весьма сведущ в гипнозе и знал о его замечательных результатах. Одарённый от природы огромной силой внушения, доктор часто пользовался ею, когда жил в Малой Азии. На эту силу он и рассчитывал, намереваясь овладеть Карпеной, ибо, по счастливой случайности, тот сразу же подпал под его влияние.

Да, доктор мог распоряжаться Карпеной, заставить его действовать по своему усмотрению, подчинив его волю своей. Но чтобы сделать то, что ему приказано, преступник должен пользоваться свободой передвижения, а на это требовалось согласие губернатора. Такого разрешения доктор и надеялся добиться, иначе бегство испанца оказалось бы невозможным.

Десять минут спустя экипаж подъехал к длинным корпусам казарм, которые тянутся почти до границы Сеуты, и остановился перед резиденцией губернатора.

Полковник Гиярре был, конечно, осведомлён о прибытии доктора Антекирта в Сеуту. Этого знаменитого человека встречали повсюду, как принца крови, ибо слава о его талантах и огромном состоянии широко распространилась. Вот почему, когда доктора Антекирта и его молодого спутника Петера Батори ввели в гостиную губернаторского дома, полковник Гиярре оказал им самый радушный приём. Прежде всего он предложил показать гостям Сеуту — «этот кусочек Испании, так удачно расположенный на марокканской территории».

— Мы охотно принимаем ваше предложение, господин губернатор, — ответил доктор по-испански. Этим языком он владел столь же свободно, как и Петер Батори. — Но, право, не знаю, смогу ли я воспользоваться вашей любезностью, так как времени у меня очень мало.

— Полноте, доктор Антекирт, ведь колония невелика, — возразил губернатор. — За полдня мы вполне успеем осмотреть её. Кстати, сколько времени вы думаете пробыть у нас?

— Четыре-пять часов самое большее. Сегодня же вечером я должен ехать, иначе не попаду завтра утром в Гибралтар, а меня там ждут.

— Неужели вы уедете сегодня вечером! — воскликнул губернатор. — Убедительно прошу вас, останьтесь! Поверьте, доктор Антекирт, наша военная колония стоит того, чтобы вы с ней получше ознакомились. Несомненно, во время своих путешествий вы много видели, сделали немало интересных наблюдений, но, уверяю вас, Сеута заслуживает внимания и учёных и экономистов, взять хотя бы нашу пенитенциарную систему!

Разумеется, похвалы, которые губернатор расточал этой испанской колонии, были отчасти продиктованы честолюбием. Впрочем, он нисколько не преувеличивал, — сеутская пенитенциарная система (точно такая же существует и в севильской исправительной тюрьме) справедливо считается одной из лучших в Старом и в Новом Свете как в смысле содержания заключённых, так и в отношении морального на них воздействия. Итак, губернатор продолжал настаивать, он хотел, чтобы знаменитый доктор Антекирт согласился отсрочить отъезд и почтил своим присутствием исправительные заведения Сеуты.

— Это совершенно невозможно, господин губернатор. Но на сегодняшний день я в вашем распоряжении, и если вам угодно…

— Но сейчас уже четыре часа, — возразил полковник Гиярре, — и у нас остаётся слишком мало времени…

— Вы правы, — согласился доктор, — и это тем более досадно, что в ответ на ваше любезное приглашение мне тоже хотелось бы принять вас на своей яхте!

— Неужели, доктор Антекирт, вы не можете отложить свой отъезд хотя бы на один день!

— Я охотно сделал бы это, господин губернатор, если бы, как вам уже известно, свидание, назначенное на завтра, не вынуждало меня сегодня же вечером выйти в море!

— Как это обидно, — ответил губернатор, — я всю жизнь буду жалеть, что не сумел вас удержать подольше! Но берегитесь! Ваша яхта находится под угрозой моей береговой артиллерии, и, стоит мне дать приказ, «Феррато» тут же пойдёт ко дну.

— А вы не боитесь ответных мер, господин губернатор? — смеясь, спросил доктор. — Неужели вы хотите вступить в войну с могущественным государством Антекирты?

— Ну нет, это было бы слишком опасно! — в том же тоне ответил губернатор. — Но я готов пойти на какой угодно риск, лишь бы удержать вас здесь ещё на один день!

Петер не принимал участия в разговоре. Он задавал себе вопрос: подвинулся ли доктор к намеченной цели? Решение доктора в тот же вечер покинуть Сеуту несколько удивило Петера. Неужели за такое короткое время они успеют подготовить бегство Карпены? Ведь через несколько часов преступники вернутся в тюрьму, где их запрут на всю ночь. А в этих условиях вряд ли удастся вызволить испанца из заключения.

Но Петер понял, что у доктора уже созрел план действий, когда тот сказал:

— Я прямо в отчаянии, господин губернатор, что не могу исполнить вашего желания, по крайней мере сегодня! Но, может быть, нам удастся всё уладить к обоюдному удовольствию.

— Говорите же, говорите, доктор Антекирт!

— Завтра утром я должен быть в Гибралтаре, и мне необходимо выйти в море сегодня же вечером. Но моё пребывание на этом британском утёсе вряд ли продлится более двух-трёх дней. Сегодня четверг; я могу вернуться в Сеуту в воскресенье утром, вместо того чтобы продолжать своё плавание к северным берегам Средиземного моря…

— Вот действительно самый лучший выход! — воскликнул губернатор. — Это будет так любезно с вашей стороны! Сознаюсь, для меня это вопрос самолюбия. Но у кого из нас нет тех или иных слабостей? Значит, решено, доктор Антекирт, вы вернётесь к нам в воскресенье!

— Да, но при одном условии!

— Какое бы оно ни было, я принимаю его заранее.

— При условии, что вы согласитесь позавтракать со своим адъютантом на борту «Феррато».

— Обещаю, доктор Антекирт, обещаю… но тоже при одном условии.

— Как и вы, господин губернатор, я безоговорочно принимаю его!

— Вы непременно должны отобедать у меня вместе с господином Батори, — заявил губернатор.

— Согласен, — ответил доктор, — а между завтраком и обедом…

— Я злоупотреблю своей властью и заставлю вас осмотреть все достопримечательности моего государства! — воскликнул полковник Гиярре, пожимая руку доктору.

Петер Батори также принял приглашение, вежливо поклонившись любезному губернатору Сеуты, который был в восторге от своих гостей.

Доктор тут же стал прощаться, и Петер заметил по выражению его лица, что он добился всего, чего хотел. Губернатор непременно пожелал проводить своих посетителей до самого города. Итак, все трое сели в коляску и поехали по дороге, соединявшей резиденцию губернатора с Сеутой.

Воспользовавшись случаем, губернатор принялся превозносить достоинства маленькой колонии; он толковал об улучшениях, которые намерен внести в систему военного и гражданского управления, утверждал, что географическое положение древнего Авила ничуть не хуже положения Кальпе на противоположной стороне пролива, уверял, что нетрудно превратить Сеуту в настоящий Гибралтар, столь же неприступный, как и английский, возмущался дерзкими высказываниями господина Форда, заявившего: «Сеута должна принадлежать Англии, ибо Испания не в состоянии её укрепить и лишь с трудом может удержать», и негодовал на этих нахалов англичан, которым стоит высадиться в каком-нибудь месте, чтобы навеки там обосноваться. Впрочем, такая словоохотливость была вполне естественной для испанца.

— Но пусть они хорошенько подумают, прежде чем отважиться на захват Сеуты, — воскликнул губернатор, — и позаботятся лучше о том, чтобы сохранить за собой Гибралтар! У нас там есть некая гора, которая в один прекрасный день может свалиться им прямо на голову!

Доктор даже не поинтересовался, каким образом испанцы вызовут такую геологическую катастрофу, и не стал оспаривать утверждений губернатора, высказанных с горячностью истого идальго, впрочем разговор был прерван внезапной остановкой. Кучеру пришлось сдержать лошадей, так как человек пятьдесят каторжников столпились на дороге.

Губернатор сделал знак бригадиру, и тот приблизился к экипажу, шагая по всем правилам военного устава. Затем, сдвинув пятки и приложив руку к козырьку, он вытянулся перед начальством.

Все остальные — каторжане и сторожа — расступились и выстроились по бокам дороги.

— Что случилось? — спросил губернатор.

— Ваше превосходительство, — ответил бригадир, — тут один арестант валяется у обочины. Он как будто бы спит, но мы никак не могли его разбудить.

— И давно он заснул?

— С час назад.

— И никак не может проснуться?

— Никак, ваше превосходительство. Он похож на мертвеца! Парня толкали, кололи, даже выстрелили из револьвера у самого его уха: он ничего не слышит, ничего не чувствует!

— Почему же вы не вызвали тюремного врача?

— Я послал за врачом, ваше превосходительство, но его не оказалось дома, а пока он не пришёл, мы не знаем, что делать с этим человеком.

— Ну так отправьте его в больницу.

Бригадир собирался выполнить приказание губернатора, когда в разговор вмешался доктор Антекирт.

— Господин губернатор, — сказал он, — разрешите мне осмотреть этого человека, спящего непробудным сном. Мне, как врачу, интересно разобраться, в чём тут дело.

— Как вам будет угодно, — ответил губернатор. — А негодяю повезло: сам доктор Антекирт займётся им!

Все трое вышли из коляски, и доктор подошёл к человеку, распростёртому у обочины дороги. Арестант, казалось, был без чувств. Прерывистое дыхание и частый пульс были единственными признаками жизни.

Доктор жестом попросил всех отойти. Затем наклонился над неподвижно лежащим человеком и сказал что-то шёпотом, пристально глядя на него, точно хотел, чтобы его воля передалась спящему.

— Пустяки! — проговорил, наконец, доктор, выпрямляясь. — Это попросту гипнотический сон!

— Неужели? — воскликнул губернатор. — Вот любопытно! А вы можете разбудить арестанта?…

— Это очень просто! — ответил доктор. Он коснулся лба Карпены и, слегка приподняв ему веки, проговорил: — Проснитесь! Я вам приказываю!

Карпена шевельнулся, открыл глаза, но всё ещё находился в полусонном состоянии. Тогда доктор помахал рукой перед его лицом, чтобы освежить больного, и мало-помалу оцепенение прошло. Испанец встал и, не сознавая того, что с ним произошло, подошёл к группе своих товарищей.

Губернатор, Доктор и Петер Батори снова сели в коляску и направились к городу.

— А не был ли этот негодяй попросту пьян? — спросил губернатор.

— Не думаю, — ответил доктор, — это самое обычное проявление сомнамбулизма, вот и все.

— Но каким образом это-случилось с ним?

— Понятия не имею, господин губернатор. Быть может, он вообще подвержен таким припадкам. Но теперь, когда он на ногах, от болезни не останется и следа!

Карета вскоре очутилась у крепостных стен Сеуты, въехала в город, пересекла его из конца в конец и остановилась на маленькой площади, расположенной над пристанью.

Доктор и губернатор распростились самым сердечным образом.

— Вот и «Феррато», — проговорил доктор, указывая на яхту, слегка покачивающуюся на волнах. — Вы не забудете, конечно, господин губернатор, что обещали позавтракать в воскресенье утром на борту моего судна?

— И вы тоже не должны забывать, доктор Антекирт, что обедаете у меня в то же воскресенье!

— Я не премину воспользоваться вашим любезным приглашением!

Они дружески расстались, но губернатор оставался на пристани до тех пор, пока вельбот доктора не вышел из гавани в море.

Вернувшись на яхту, Петер спросил доктора, все ли получилось так, как он хотел.

— Да!… — ответил доктор Антекирт. — В воскресенье вечером Карпена будет на борту «Феррато» с разрешения самого губернатора Сеуты!

В восемь часов вечера паровая яхта снялась с якоря и взяла курс на север. Вскоре гора Эль-Хорра, господствующая в этом месте над марокканским побережьем, исчезла в ночном тумане.

Путешественник, который сойдёт на берег в Гибралтаре, ни за что не догадается, в каком пункте земного шара он находится, если только он не знал заранее, куда направляется привёзший его корабль.

Он увидит прежде всего пристань и множество причалов, потом крепостную стену с бастионом и ничем не примечательными воротами, дальше неправильной формы площадь, зажатую между высокими казармами, которые уступами поднимаются по склону холма, и начало длинной, узкой, извилистой улицы, носящей название Мэйн-стрит.

На этой улице, мостовая которой остаётся сырой в любую погоду, царит неизменное оживление: носильщики, контрабандисты, чистильщики сапог, продавцы сигар и спичек толпятся здесь среди повозок, телег и тележек, гружённых овощами и фруктами, взад и вперёд снуют мальтийцы, марокканцы, испанцы, итальянцы, арабы, французы, португальцы, немцы. В этом космополитическом смешении народов можно встретить даже граждан Соединённого королевства, представленных по большей части пехотинцами в красных мундирах и артиллеристами в голубых куртках и крохотных плоских шапочках, которые каким-то чудом держатся на одном ухе.

Новоприбывший находится, однако, в Гибралтаре, на Мэйн-стрит, пересекающей весь город от Морских ворот до ворот Аламеды. Отсюда дорога ведёт к мысу Европа, в четырёх с лишним километрах от города, минуя нарядные виллы, склады со снарядами, артиллерийские батареи различных образцов и систем и проходя под сенью высоких деревьев, среди растительности всех поясов земного шара. Эти четыре километра приблизительно и составляют длину гибралтарского утёса, похожего на безголового дромадера, который лежит, скорчившись, на песках Сан-Рока, а хвост опустил в Средиземное море.

Огромный утёс, высотой в четыреста двадцать пять метров, отвесно обрывается в сторону Испании и грозит ей своими пушками — «зубами старухи», как говорят испанцы. В крепости более семисот артиллерийских орудий, жерла которых выглядывают из бесчисленных бойниц. Двадцать тысяч жителей Гибралтара и шесть тысяч солдат его гарнизона обосновались на нижних уступах горы, омываемой водами залива, но на вершине древнего Кальпе все ещё живут подлинные хозяева этой земли — знаменитые бесхвостые обезьяны «monos» из семейства четвероруких, издревле населяющие юг Испании. С вершины утёса, господствующего над проливом, виден весь марокканский берег. Средиземное море с одной стороны. Атлантический океан — с другой, а в английскую подзорную трубу можно обозревать горизонт на протяжении добрых двухсот километров, исследуя малейшие извилины побережья, что, впрочем, гарнизон и делает.

Если бы, по счастливой случайности. «Феррато» прибыл на гибралтарский рейд дня на два раньше, если бы между восходом и заходом солнца доктор Антекирт с Петером Батори высадились на маленькой пристани и, выйдя через Морские ворота на Мэйн-стрит, добрались до ворот Аламеды, а затем до великолепного парка, раскинувшегося слева по склонам холма, то весьма вероятно, события, рассказанные в этой книге, приняли бы иной оборот и развязка, пожалуй, наступила бы быстрее.

В самом деле, девятнадцатого сентября, во второй половине дня, на одной из высоких деревянных скамеек английского парка, в тени прекрасных деревьев, сидели спиною к батареям рейда два человека и разговаривали, стараясь, чтобы никто их не слышал. Это были Саркани и Намир.

Читателям уже известно, что Саркани должен был встретиться с Намир в Сицилии в тот день, когда предпринято было нападение на «Каса Инглеза», закончившееся смертью Зироне. Предупреждённый вовремя Саркани изменил план действий, и доктор напрасно прождал его целую неделю в Катании. А Намир, получившая приказание немедленно покинуть Сицилию, вернулась в Тетуан, где она тогда жила. Из Тетуана она и приехала в Гибралтар — место встречи, назначенное Саркани. Он же прибыл туда накануне и рассчитывал уехать на следующий день.

Намир, суровая сообщница Саркани, была предана ему душой и телом. Она воспитала его, как мать, в дуарах Триполитании и не покидала, даже когда он был маклером в Триполи и поддерживал тайные связи со страшной сектой сенуситов, грозившей захватить Антекирту, как об этом было сказано выше.

Намир, сосредоточившая на Саркани все свои чувства и помыслы, была привязана к нему гораздо сильнее, чем когда-то Зироне — друг, деливший с ним горести и радости. По одному знаку Саркани она совершила бы преступление и не колеблясь пошла бы на верную смерть. Итак, Саркани мог вполне положиться на Намир, и теперь он вызвал свою наперсницу в Гибралтар, чтобы поговорить с ней о Карпене, который после ареста стал для него очень опасен.

Это была их первая и единственная встреча со времени приезда Саркани в Гибралтар, разговор вёлся на арабском языке.

Прежде всего Саркани задал Намир вопрос, который оба сообщника, очевидно, считали наиболее важным, ибо от него зависело их будущее:

— Где Сава?

— Она в Тетуане, в надёжном месте, — ответила Намир, — на этот счёт ты можешь быть вполне спокоен!

— Ну, а в те дни, когда ты уезжаешь?…

— Когда я уезжаю, в доме остаётся преданная мне старая еврейка и сторожит её днём и ночью! Этот дом — настоящая тюрьма, туда никто не проникнет! К тому же Сава не знает, что она в Тетуане, не знает, кто я, и даже не подозревает, что находится в твоей власти!

— Ты по-прежнему говоришь с ней о замужестве?

— Да, Саркани, — ответила Намир. — Я вое время приучаю её к мысли, что она должна стать твоей женой, так оно и будет!

— Это необходимо, Намир, совершенно необходимо, тем более что от состояния Торонталя остались лишь крохи!… Что поделать, бедняге Силасу сильно не везёт в игре!

— Ты не нуждаешься в нём, Саркани: скоро ты станешь много богаче, чем прежде!

— Знаю, Намир, но свадьба должна состояться не позже известного срока, и этот срок уже приближается! Нужно, чтобы Сава добровольно согласилась стать моей женой, иначе…

— Я заставлю её подчиниться, — воскликнула Намир. — Да, я вырву у неё согласие!… Можешь положиться на меня, Саркани!

При этих словах на лице марокканки появилось решительное и свирепое выражение.

— Прекрасно, Намир! — ответил Саркани. — Продолжай хорошенько её стеречь! Скоро я приеду к вам!

— Не думаешь ли ты, что нам лучше покинуть Тетуан? — спросила марокканка.

— Нет, к чему это? Ведь там никто не знает Савы, да и знать не может! А если что-нибудь изменится, я тотчас же извещу тебя.

— Ну, а теперь скажи, Саркани, — спросила Намир, — зачем ты вызвал меня в Гибралтар?

— Видишь ли, есть вещи, о которых не стоит писать, и мне лучик переговорить с тобой с глазу на глаз.

— Говори, Саркани, я готова исполнить любое твоё приказание.

— Выслушай же, как обстоят мои дела, — продолжал Саркани. — Госпожа Батори исчезла, её сын умер! Итак, из всей этой семьи мне больше некого опасаться! Госпожа Торонталь умерла, а Сава теперь в моей власти! С этой стороны мне тоже ничто не грозит! Но есть другие люди, которым известны мои тайны: один из них Силас Торонталь, мой сообщник, всецело подчинился моему влиянию, а другой, Зироне, погиб в Сицилии. Ни тот, ни другой не станет, да и не может свидетельствовать против меня!

— Чего же ты боишься в таком случае? — спросила Намир.

— Я боюсь вмешательства только двух людей. Одному из них отчасти известно моё прошлое, ну а другой, по-видимому, интересуется моими делами больше, чем следует.

— Первый — Карпена?… — задала вопрос Памир.

— Да, — ответил Саркани, — а второй — доктор Антекирт. Его связи с семейством Батори в Рагузе мне всегда казались весьма подозрительными. Впрочем, я узнал от Бенито, трактирщика из Санта-Гротта, что Антекирт, этот богач-миллионер, подстроил западню Зироне с помощью некоего Пескадора, находящегося у него в услужении. Если он так поступил, то, конечно, лишь для того, чтобы похитить Зироне — меня-то он не захватит, руки коротки! — и вырвать у него нашу тайну!

— Это ясно, как день, — ответила Намир. — Вот почему тебе следует особенно остерегаться доктора Антекирта…

— И надо по возможности знать, что он делает, а главное, где находится.

— Это не так-то легко, Саркани, — возразила Намир. — Мне говорили в Рагузе, что доктор Антекирт нынче в одном конце Средиземного моря, а завтра в другом!

— Да, этот человек кажется прямо вездесущим! — воскликнул Саркани. — Но я не позволю ему вмешиваться в мою игру и сумею с ним разделаться, даже если мне придётся отправиться за ним на остров Антекирта…

— После свадьбы, — ответила Намир, — тебе нечего будет опасаться ни его, ни других!

— Безусловно… но покамест…

— А покамест надо быть начеку! К тому же у нас есть одно важное преимущество: мы всегда можем узнать, где находится доктор Антекирт, а он ничего не знает о нас! Поговорим теперь о Карпене. Почему ты боишься этого человека, Саркани?

— Карпена осведомлён о моих отношениях с Зироне! За последние годы испанец участвовал во многих набегах, к которым и я приложил руку, он может донести…

— Пусть так, но Карпена теперь в Сеуте, он осуждён на вечную каторгу!

— Вот это меня и беспокоит, Намир! Карпена способен донести на меня, ведь таким путём он может улучшить своё положение, добиться кое-каких поблажек. Если мы знаем, что он сослан в Сеуту, другие тоже могут об этом узнать. Возьмём хотя бы Пескадора, который так ловко провёл его в Мальте; этот человек знает Карпену в лицо. А через него доктор Антекирт всегда сумеет установить связь с испанцем! Он может купить у него тайну ценой золота, более того — помочь ему бежать с каторги! Право же, Намир, мне даже странно, что доктор до сих пор ничего не предпринял, это же напрашивается само собой!

Саркани — человек проницательный и хитрый — отлично разгадал намерения доктора относительно испанца и сообразил, чем это может ему самому грозить.

Намир пришлось согласиться, что в своём теперешнем положении Карпена мог стать чрезвычайно опасным.

— И почему только, — воскликнул Саркани, — почему Карпена не погиб вместо Зироне!

— Ну, если этого не случилось с ним в Сицилии, — холодно заметила Намир, — то вполне может случиться в Сеуте!

Вопрос был поставлен вполне ясно. Намир тут же стала объяснять Саркани, что ей ничего не стоит приезжать из Тетуана в Сеуту так часто, как это потребуется. От одного города до другого не более двадцати миль. Тетуан находится несколько в стороне от сеутской колонии, к югу от марокканского побережья, Намир нетрудно будет установить связь с Карпеной, с которым она была знакома и раньше: ведь заключённые работают на дорогах, а некоторые даже свободно разгуливают по Сеуте. Она уверит испанца, что хочет помочь ему бежать, и даже передаст немного денег и кое-что из еды в добавление к скудному арестантскому пайку. Ну, а если окажется, что кусок хлеба или фрукты отравлены, кто будет волноваться из-за смерти Карпены и доискиваться её причины?

На каторге одним негодяем станет меньше, вот и все; из-за этого губернатор Сеуты не перестанет спать по ночам! Зато Саркани не придётся больше опасаться испанца, в тайны которого хотел бы проникнуть доктор Антекирт.

Результат этого разговора был следующий: в то время как доктор Антекирт и его друзья подготовляли побег Карпены, Саркани и Намир пытались воспрепятствовать ему, отправив Карпену в тот мир, откуда нет возврата!

Выработав план действий, Саркани и Намир вернулись в город и сейчас же расстались. Вечером Саркани уехал из Испании к своему сообщнику Силасу Торонталю, а на следующий день Намир, перебравшись на противоположный берег Гибралтарской бухты, села в Альхесирасе на пакетбот, совершавший регулярные рейсы между Европой и Африкой.

Но как раз в тот момент, когда пакетбот выходил из порта, ему встретилась яхта, пересекавшая бухту, чтобы бросить якорь в английских водах.

Это был «Феррато». Намир, видевшая яхту в Катании, сразу же узнала её.

— Как, доктор Антекирт здесь! — прошептала она. — Саркани прав, нам грозит опасность, и она не за горами!

Через несколько часов марокканка высадилась в Сеуте. Но прежде чем вернуться в Тетуан, она постаралась установить связь с испанцем. План её был прост, и он должен был удаться, лишь бы хватило времени его осуществить.

Однако возникло осложнение, которого Намир никак не могла предвидеть. Воспользовавшись тем, что доктор Антекирт случайно освидетельствовал его при посещении Сеуты, Карпена сказался больным, и, хотя болезнь эта была мнимая, ему удалось лечь на несколько дней в тюремную больницу. Намир напрасно бродила по улицам, проникнуть в больницу ей так и не удалось. Одно её утешало: если она не может видеть Карпену, то доктору Антекирту с друзьями это тоже недоступно. Итак, думала Намир, непосредственной опасности пока ещё нет. Ведь побега Карпены нечего опасаться, пока он не работает на дорогах колонии.

Но Намир ошибалась. Доктору было как раз на руку, что Карпена в больнице, ибо это сулило успех его замыслам.

Вечером двадцать второго сентября «Феррато» бросил якорь в Гибралтарской бухте, открытой восточным и юго-западным ветрам. Яхта должна была пробыть в Гибралтаре всего один день — субботу двадцать третьего сентября. Высадившись утром на берег, доктор и Петер тотчас же отправились в почтовое отделение на Мэйн-стрит, где их ждали письма до востребования.

Одно из них, адресованное доктору Антекирту, было послано его агентом из Сицилии; этот человек писал, что со времени отплытия «Феррато» Саркани не появлялся ни в Катании, ни в Сиракузах, ни в Мессине.

Второе письмо, на имя Петера Батори, было от Пескада, он сообщал, что чувствует себя гораздо лучше и что рана его совершенно зарубцевалась. Как только доктор Антекирт пожелает, он сможет воспользоваться услугами обоих друзей. Матифу, этот провансальский Геркулес, прекрасно отдохнул и свидетельствует своё почтение доктору и Петеру Батори.

Наконец третье письмо, на имя Луиджи, было от Марии. Строки эти дышали глубокой нежностью, почти материнской любовью.

Если бы доктор и Петер Батори прибыли в Гибралтар на полтора дня раньше и вздумали прогуляться по его прекрасному парку, они, конечно, встретились бы там с Саркани и Намир.

Весь день двадцать третьего сентября пополняли запасы угля в бункерах «Феррато»: уголь доставляли на яхту с помощью грузовых габар, забиравших его с плавучих складов на рейде. Запаслись также пресной водой для котлов и для нужд экипажа, наполнив ею водяные цистерны. Всё уже было готово к отплытию, когда, пообедав в отеле на Коммерческом бульваре, доктор и Петер вернулись на борт «Феррато». Как раз в ту минуту раздался пушечный выстрел, возвещавший о закрытии городских ворот. Надо сказать, что в Гибралтаре царит не менее суровая дисциплина, чем на норфолкской или кайенской каторге.

Однако в этот вечер «Феррато» не снялся с якоря. Такому быстроходному судну требовалось не более двух часов, чтобы пересечь пролив, и оно вышло в море лишь в восемь часов утра на следующий день. «Феррато» миновал английские батареи, проводившие учебную стрельбу, и на всех парах направился к Сеуте, благополучно избежав падавших в воду снарядов, так как при виде яхты артиллеристы соблаговолили изменить прицел. В половине десятого «Феррато» уже находился у подножия горы Эль-Хорра, но, так как ветер был северо-западный, яхта не бросила якорь на рейде, где останавливалась три дня тому назад. Капитан приказал отдать якорь с другой стороны города, в двух кабельтовых от берега, в прекрасно защищённой маленькой бухточке.

Через четверть часа доктор Антекирт высадился на берег. Подстерегавшая его Намир наблюдала за всеми манёврами паровой яхты. Доктор не мог узнать марокканки, так как видел её лишь мельком ночью на базаре в Которе, зато Намир, часто встречавшая его в Гравозе и Рагузе, без труда узнала владельца паровой яхты. И она тут же решила неустанно следить за ним, пока он будет находиться в Сеуте.

На пристани доктора уже поджидал губернатор колонии со своим адъютантом.

— Здравствуйте, дорогой наш гость, добро пожаловать! — воскликнул губернатор. — Поистине вы человек слова! Теперь я не отпущу вас до вечера, а может, и дольше…

— Я к вашим услугам, господин губернатор, но сперва вы побываете на борту «Феррато». Не забудьте, что завтрак уже ждёт вас!

— Если так, доктор Антекирт, то, право, невежливо заставлять его ждать!

Вельбот доставил на борт яхты доктора и гостей. Стол в кают-компании был роскошно сервирован, и все оказали честь разнообразным яствам.

Во время завтрака разговор шёл главным образом об управлении колонией, о нравах и обычаях её обитателей, о взаимоотношениях, установившихся между испанцами и коренными жителями Сеуты. Доктор упомянул как бы невзначай об осуждённом, которого он разбудил от гипнотического сна два или три дня тому назад, возвращаясь из резиденции губернатора.

— Надо полагать, он ничего не помнит? — поинтересовался доктор Антекирт.

— Решительно ничего, — ответил губернатор, — но в настоящее время он не работает на строительстве дорог.

— Где же он находится? — спросил доктор, но никто, кроме Петера, не заметил овладевшего им беспокойства.

— Арестанта поместили в больницу, — не без иронии сказал губернатор. — Испытанное потрясение, по-видимому, подорвало его драгоценное здоровье!

— Что это за человек?

— Испанец по имени Карпена. Он самый обыкновенный убийца, доктор Антекирт, и не заслуживает участия. Даже если бы он случайно умер, потеря для колонии была бы, право, невелика!

После этих слов губернатора доктор сразу переменил разговор. Ему, конечно, не следовало проявлять интерес к Карпене, тем более что после нескольких дней, проведённых в больнице, тот должен был вполне поправиться.

После завтрака перешли на палубу, где под натянутым тентом был подан кофе. Лёгкий дым сигар и сигарет рассеялся в воздухе. Тут доктор предложил без промедления отправиться на берег. Теперь он был к услугам губернатора и с удовольствием собирался осмотреть испанскую колонию и все её учреждения.

Предложение доктора было принято. До обеда у губернатора оставалось достаточно времени, чтобы показать знатному гостю все достопримечательности Сеуты.

Доктора и Петера Батори добросовестно возили по всей колонии — по городу и его окрестностям. Их заставили посетить и тюрьму и казармы. В этот день было как раз воскресенье, заключённые отдыхали от работы, и доктор мог наблюдать их уже в других условиях. Карпену он нашёл в больнице, но тот, по-видимому, не обратил на посетителя ни малейшего внимания.

Доктор рассчитывал уехать в ту же ночь в Антекирту, проведя большую часть вечера у губернатора. Итак, около шести часов он явился в резиденцию, где его ждал прекрасно сервированный стол: губернатор явно не хотел остаться в долгу у своего гостя.

Само собой разумеется, что во время этой прогулки intra et extra muros[13] за доктором неотступно следила Намир, но он и не подозревал об этом.

Обед прошёл очень весело. Губернатор пригласил к себе именитых горожан, несколько офицеров с жёнами и двух-трёх богатых негоциантов, которые были очень польщены знакомством с доктором Антекиртом. Доктор охотно рассказал собравшимся о своих путешествиях, он прекрасно знал Восток, Сирию и Аравию, а также Северную Африку. Переведя затем разговор на Сеуту, он наговорил много любезностей губернатору, так умело управлявшему испанской колонией.

— Но мне кажется, — сказал он в заключение, — что надзор за арестантами должен доставлять вам немало хлопот!

— Но почему же, дорогой доктор?

— Да потому, что заключённые, конечно, пытаются бежать. А преимущество при этом на их стороне, ведь они упорно помышляют о побеге, тогда как сторожа не всегда проявляют должную бдительность. В общем, я ничуть не удивлюсь, если иногда на вечерней перекличке вы недосчитываетесь кое-кого из каторжан.

— Этого никогда не случается, — возразил губернатор, — никогда! Да и куда им бежать? Море-то не переплывёшь! А бродить среди местного полудикого населения далеко не безопасно! Вот почему наши заключённые преспокойно остаются в Сеуте. Не думаю, чтобы это доставляло им особое удовольствие, но так оно вернее!

— Могу только поздравить вас, господин губернатор, — сказал доктор. — Я опасаюсь, однако, что в недалёком будущем вам станет очень трудно охранять заключённых.

— Но по какой причине? — спросил один из приглашённых; слова доктора задели его за живое, ибо он был начальником тюрьмы.

— Видите ли, сударь, — ответил доктор, — за последнее время сделаны огромные успехи в области изучения животного магнетизма; теперь всякий может овладеть методами внушения, случаи гипноза наблюдаются все чаще, и гипноз приводит к совершенному подчинению воли одного человека воле другого.

— Ну и что же?… — спросил губернатор.

— А вот что: если до сих пор вы наблюдали только за осуждёнными, то теперь будет совсем не лишнее наблюдать и за сторожами. Я много путешествовал, господин губернатор, и мне пришлось быть свидетелем поистине необычайных случаев гипноза, по-моему, они граничат с чудом. В ваших же интересах советую вам не забывать следующее: не только заключённый может попытаться бежать, бессознательно подчинившись чужой воле, но, повинуясь внушению, сторож может так же бессознательно отпустить заключённого на свободу.

— Будьте же так любезны объяснить нам, в чём состоит, это явление, — попросил начальник тюрьмы.

— С удовольствием, сударь, — ответил доктор. — Проще всего будет пояснить это на примере. Представьте себе, что какой-нибудь тюремный сторож по натуре своей склонен подчиняться гипнозу, или, иначе говоря, животному магнетизму; допустите на минуту, что гипнотическое влияние на него оказывает заключённый… В таком случае заключённый станет властелином сторожа, и тот сделает всё, что ему будет приказано: пойдёт куда велят и даже откроет дверь тюрьмы, если эта мысль будет ему внушена.

— Конечно, конечно, — сказал начальник тюрьмы, — но предварительно надо ещё усыпить сторожа…

— Вы глубоко ошибаетесь, сударь, — возразил доктор. — Сторож может и не спать под гипнозом, и всё же он сделает всё, что ему прикажут, сам этого не сознавая!

— Вы так думаете?

— Да, я утверждаю, что заключённый может внушить сторожу: «В такой-то день и час ты сделаешь то, что я тебе приказываю», — и он это сделает! «Ты принесёшь ключи от моей камеры», — и он их принесёт! «Ты откроешь двери тюрьмы», — и он их откроет! «Я пройду мимо тебя и выберусь на волю, а ты меня не заметишь!»

— И сторож даже не будет спать?…

— Конечно нет!…

При этих словах доктора присутствующие с явным недоверием посмотрели на него.

— А между тем все это более чем достоверно, — заявил Петер Батори, — лично я был свидетелем такого рода фактов!

— Итак, по-вашему, — сказал губернатор, — благодаря силе внушения один человек может оказаться невидимым для другого?

— Совершенно невидимым, — подтвердил доктор. — А у некоторых субъектов можно настолько исказить восприятия органов чувств, что они примут соль за сахар, молоко за уксус или обыкновенную воду за слабительное, действие которого не замедлит сказаться! У человека, находящегося под гипнозом, могут появиться какие угодно иллюзии, какие угодно галлюцинации!

— Мне кажется, я выражу общее мнение, доктор Антекирт, если скажу вам: такие вещи надо видеть собственными глазами, чтобы в них поверить! — воскликнул губернатор.

— Да и то, пожалуй, не поверишь!… — присовокупил один из присутствующих.

— Как досадно, — продолжал губернатор, — что вы недолго пробудете в Сеуте и не успеете доказать нам это на опыте.

— Но… почему же? Я могу это сделать… — ответил доктор.

— Как, сию минуту?

— Да, если вам угодно!

— Ещё бы! Говорите, приказывайте!

— Вы, конечно, не забыли, господин губернатор, что три дня назад один заключённый был найден крепко спящим на дороге. Я вам тогда ещё сказал, это гипнотический сон.

— Как же, как же! — воскликнул начальник тюрьмы. — Этот человек находится сейчас в больнице.

— Вы помните также, что я разбудил его, в то время как все старания сторожей были напрасны.

— Совершенно верно.

— Так вот, после этого между мной и ссыльным… не знаю, как его зовут…

— Карпена.

— …между мной и Карпеной возникла известная связь, и теперь он — в полной моей власти.

— Но для того чтобы эта власть проявилась, он должен быть здесь, перед вами?

— Вовсе нет!

— Как! Вот вы сейчас у меня в доме, а Карпена в больнице, и всё же он поддастся вашему внушению? — спросил губернатор.

— Да, и если вы прикажете выпустить Карпену на свободу, откроете перед ним двери больницы, а затем ворота тюрьмы, — знаете, что он сделает?

— Очень просто, он убежит! — смеясь, ответил губернатор.

Вслед за губернатором рассмеялись и все гости.

— Нет, господа, — серьёзно проговорил доктор Антекирт. — Карпена убежит лишь в том случае, если я этого пожелаю. Помимо моей воли он ничего не сделает.

— Ну, а что же вы ему внушите?

— Как только он выйдет из тюрьмы, я прикажу ему, например, направиться в вашу резиденцию, господин губернатор.

— И прийти в мой дом?

— Да, и, стоит мне пожелать, он будет настаивать на том, чтобы вы приняли его.

— Я?

— Да, если вы ничего не имеете против, ведь он будет беспрекословно повиноваться моей воле. А я могу внушить ему, что вы не губернатор, а другое лицо… ну, скажем… король Альфонс Двенадцатый.

— Его величество король Испании?

— Да, господин губернатор, и он попросит вас…

— О помиловании?

— Да, о помиловании и, кроме того, если вы ничего не имеете против, о награждении его крестом Изабеллы!

Слова доктора были встречены новым взрывом смеха.

— И заключённый не будет спать, проделывая все это? — спросил начальник тюрьмы.

— Нет, конечно, сна у него не будет ни в одном глазу, как и у нас с вами!

— Но… это просто невозможно, невероятно! — воскликнул губернатор.

— Сделайте опыт!… Прикажите предоставить Карпене полную свободу действий!… А из предосторожности велите, чтобы один или два полицейских издали следовали за арестантом после того, как он выйдет из ворот тюрьмы… Поверьте, он сделает всё, что я вам сказал!

— Решено, а когда вы хотите…

— Скоро восемь часов, — ответил доктор, взглянув на часы. — Ну что же, в девять часов?

— Хорошо, а после эксперимента…

— После эксперимента Карпена преспокойно вернётся в больницу, не сохранив ни малейшего воспоминания о том, что с ним случилось. Повторяю вам, — и это единственно возможное объяснение, — Карпена будет действовать в состоянии гипноза, и в сущности не он все это сделает, а я!

Губернатор, явно не веривший в гипноз, написал записку смотрителю тюрьмы, приказав ему выпустить на свободу заключённого Карпену, но всё же учредить за ним слежку. Записку вручили одному из всадников конной стражи, который тут же отвёз её по назначению.

После обеда гости встали из-за стола и по приглашению губернатора перешли в гостиную.

Разговор по-прежнему вертелся вокруг различных явлений животного магнетизма, или гипноза, которые дают поводы к таким горячим спорам между людьми, верящими в них, и неисправимыми скептиками. Воздух наполнился дымом сигар и сигарет, которыми не пренебрегают даже прелестные испанки, подали кофе, а доктор Антекирт всё продолжал говорить о гипнозе, приводя очевидные, неопровержимые факты, случившиеся на его глазах, но они, по-видимому, никого не убеждали.

Доктор добавил, что возможность гипноза должна бы серьёзно волновать законодателей, криминалистов и судей, ибо внушением можно воспользоваться также в преступных целях. Кроме того, во многих случаях будет почти невозможно установить, кто совершил преступление.

Вдруг без двадцати семи минут девять доктор прервал свой рассказ, заявив:

— Карпена как раз покидает больницу! — И через минуту добавил: — Он только что вышел из ворот тюрьмы!

Тон, которым были произнесены эти слова, произвёл сильное впечатление на гостей. Только губернатор продолжал недоверчиво покачивать головой.

Все опять заговорили, перебивая друг друга, иные опровергали мнение доктора, а другие соглашались с ним, когда без пяти минут девять доктор опять заявил:

— Карпена сейчас стоит у дверей губернаторского дома.

Почти тотчас же в гостиную вошёл слуга и доложил губернатору, что какой-то человек в арестантском платье желает с ним говорить.

— Впустите его, — сказал губернатор, готовый отказаться от своего скептицизма перед столь очевидными фактами.

Было как раз девять часов, когда Карпена появился на пороге гостиной. Видимо, не замечая никого из присутствующих, — хотя глаза у него были широко открыты, — он направился прямо к губернатору и упал перед ним на колени.

— Ваше величество, — проговорил он, — прошу вас о помиловании!

Губернатор был так поражён, словно перед ним появилось привидение, он даже не знал, что отвечать.

— Вы смело можете помиловать этого человека, — сказал, улыбаясь, доктор, — он не сохранит ни малейшего воспоминания о том, что здесь произошло!

— Я милую тебя! — ответил губернатор с достоинством настоящего короля Испании.

— Не откажите мне ещё в одной милости, ваше величество, — продолжал все ещё коленопреклонённый Карпена, — пожалуйте меня крестом Изабеллы…

— Жалую тебя крестом Изабеллы!

Карпена протянул руку, взял воображаемый крест из рук губернатора, приколол его к своей куртке, встал и, пятясь, вышел из комнаты.

Гости, поражённые всем происшедшим, проводили его до парадного входа.

— Я хочу пойти вслед за ним, хочу видеть, как он вернётся в больницу! — воскликнул губернатор, который всё ещё боролся с собой, не желая сдаваться перед очевидностью.

— Идёмте! — предложил доктор.

Губернатор, Петер Батори, доктор Антекирт и несколько человек гостей направились за Карпеной по дороге в город. Намир, неустанно следившая за заключённым с тех пор, как он вышел из ворот тюрьмы, продолжала наблюдать за ним, крадучись в темноте.

Ночь была довольно тёмная. Испанец шёл ровным, твёрдым шагом. Губернатор и сопровождающие его лица следовали за ним на расстоянии каких-нибудь тридцати шагов вместе с полицейскими, получившими приказ не терять из виду заключённого.

Не доходя до города, дорога огибает небольшую бухточку, где находится второй сеутский порт. На чёрной глади воды трепетали разноцветные блики. Это было отражение сигнальных огней «Феррато», очертания которого смутно выступали в темноте, отчего корабль казался гораздо больше, чем на самом деле.

Дойдя до этого места, Карпена сошёл с дороги и повернул направо к причудливому нагромождению скал, которые вздымались футов на двенадцать над поверхностью моря. По-видимому, никем не замеченный Жест доктора или мысленно переданное им приказание заставили испанца изменить путь.

Полицейские хотели было ускорить шаг, чтобы догнать Карпену и отправить его в больницу, но губернатор приказал им не вмешиваться, зная, что побег заключённого невозможен.

Между тем Карпена остановился на вершине скалы точно под влиянием какой-то неодолимой силы. Пожелай он поднять ногу или сделать хотя бы один шаг, это оказалось бы для него невозможным. Воля доктора, которой он всецело подчинился, приковала его к земле.

Губернатор, наблюдавший за заключённым, проговорил, обращаясь к доктору Антекирту:

— Да, дорогой доктор, приходится волей-неволей сдаться перед очевидностью!

— Вы убедились, что я прав, господин губернатор, вполне убедились?

— Да, я убедился, что существуют явления, в которые надо верить слепо, не рассуждая! А теперь, доктор Антекирт, внушите этому человеку, что он должен немедленно вернуться в тюрьму! Альфонс Двенадцатый приказывает вам это!

Не успел губернатор произнести последних слов, как Карпена, даже не вскрикнув, бросился с вершины скалы в воду. Был ли это несчастный случай, самоубийство, или же преступник на мгновение освободился из-под власти доктора? Неизвестно.

— Семнадцать раз?…

— Семнадцать!

— Да, да! Красное вышло семнадцать раз подряд!

— Возможно ли?

— Возможно или нет, но это так!

— Неужели игроки всё время упорно ставили на чёрное?

— Банк выиграл более девятисот тысяч франков.

— Семнадцать раз!… Семнадцать раз!…

— В рулетку или в «тридцать и сорок»?

— В «тридцать и сорок»!

— Этого не бывало целых пятнадцать лет!

— Пятнадцать лет, три месяца и две недели! — холодно заметил завсегдатай рулетки, принадлежавший к почтенной категории дотла разорившихся игроков. — И вот что любопытно, сударь, то же самое случилось в тысяча восемьсот шестьдесят седьмом году… в разгар лета. Мне ли не помнить этого дня!

Такие восклицания раздавались в холле и даже под колоннадой Клуба иностранцев в Монте-Карло вечером третьего октября, ровно через неделю после исчезновения Карпены с сеутской каторги.

В толпе игроков стоял гул восторженных голосов. Мужчины и женщины всех национальностей, старые и молодые, богатые и бедные, готовы были чествовать «красное», как лошадь, взявшую первый приз на скачках в Лоншане или Эпсоме! Поистине «серия семнадцати» приобрела в глазах этого разношёрстного сброда, ежедневно пополняемого новоприбывшими из Старого и Нового Света, значение крупного политического события, нарушившего равновесие Европы.

Выигрыш «красного» при совершенно непонятном упрямстве игроков, по-видимому, многим принёс разорение, ибо сумма, полученная банком, была весьма значительна. «Около миллиона», — перешёптывались в толпе. Это объяснялось тем, что почти все игроки упорствовали в борьбе с неудачей, продолжая ставить на «чёрное».

Двое иностранцев отдали исключительную дань тому, что рыцари зелёного стола называют «невезением». Первый казался спокойным и сдержанным, хотя его побледневшее лицо хранило следы пережитых волнений, у второго был вид безумца или самоубийцы: растрёпанные волосы, перекошенное лицо, блуждающий взгляд. Они сошли со ступеней колоннады, направились в сторону тира, где стреляют по голубям, и скоро исчезли в темноте.

— Эта проклятая серия обошлась нам более четырёхсот тысяч франков! — воскликнул старший из игроков.

— Точнее четыреста тринадцать тысяч! — поправил младший тоном кассира, подсчитывающего крупную сумму.

— И теперь у меня осталось каких-нибудь двести тысяч франков… да и того меньше! — продолжал первый игрок.

— Всего-навсего сто девяносто семь, — уточнил второй с невозмутимым спокойствием.

— Да!… И это из двух миллионов, которые у меня были, когда вы силой увлекли меня за собой!

— Из одного миллиона семисот семидесяти пяти тысяч франков!

— И это за какие-нибудь два месяца…

— За один месяц и шестнадцать дней!

— Саркани!… — воскликнул старший из игроков, выведенный из терпения хладнокровием спутника и его насмешливой манерой уточнять цифры.

— В чём дело, Силас?

Действительно, этот разговор происходил между Силасом Торонталем и Саркани. Со времени своего отъезда из Рагузы, три месяца назад, оба сообщника дошли почти до полного разорения. Промотав все деньги, полученные им в награду за подлость, Саркани приехал за Силасом Торонталем в Рагузу. Затем они покинули город вместе с Савой. Под влиянием Саркани Силас Торонталь увлёкся игрой и с головой ушёл в развлечения, что в скором времени пагубно отразилось на его громадном состоянии. Впрочем, Саркани нетрудно было превратить сообщника в отчаянного игрока — завсегдатая клубов, а затем и притонов, так как бывший банкир, авантюрист по натуре, не раз рисковал своим положением, участвуя в различных финансовых операциях, где всё зависело от случая.

Да и мог ли сопротивляться Силас Торонталь? Не находился ли он всецело во власти бывшего триполитанского маклера? А когда у банкира бывали вспышки гнева, Саркани властно, неумолимо подавлял их; к тому же незадачливый игрок так низко пал, что уже не имел сил подняться. Саркани больше не беспокоили попытки сообщника стряхнуть с себя ненавистное иго, и со свойственной ему резкостью и железной логикой он тут же ставил Силаса Торонталя на место.

Покинув Рагузу при обстоятельствах, о которых читатели, конечно, не забыли, сообщники первым делом постарались спрятать Саву в надёжном месте и поручили Намир сторожить её. Теперь, когда Сава находилась в Тетуане, на окраине марокканских владений, разыскать её было бы трудно, пожалуй, даже невозможно. Безжалостная наперсница Саркани обязалась побороть твёрдую решимость девушки и вырвать у неё согласие на брак с ним. До сих пор Сава упорно противилась этому браку: она испытывала непреодолимое отвращение к Саркани и никак не могла забыть Петера. Но надолго ли хватит у неё сил?

Между тем Саркани увлёк своего спутника в водоворот игры, хоть и оставил там все своё состояние. Силас Торонталь всюду покорно следовал за Саркани, они побывали во Франции, в Италии, в Германии, во всех крупных городах, где процветают азартные игры, на бирже, на скачках, в столичных клубах, на минеральных водах, на морских курортах, и вскоре от огромного состояния банкира осталось лишь несколько сот тысяч франков. Силас Торонталь рисковал собственными деньгами, Саркани — деньгами сообщника, и они ещё быстрее катились по наклонной плоскости, приближаясь к полному разорению. К тому же партнёры явно оказались в полосе «невезения» (слово, которым игроки обозначают собственную чудовищную глупость), и, несмотря на все их старания, счастье так и не поворачивалось к ним лицом. В конце концов они проиграли большую часть миллионов, полученных за предательство графа Матиаса Шандора. Пришлось пустить в продажу особняк Торонталя на улице Страдоне в Рагузе.

Устав от сомнительных притонов, где традиционный выкрик крупье: «Игра назначена» — звучит на греческом языке, сообщники решились, наконец, поискать счастья в более «честных» играх — рулетке и «тридцать и сорок». Если они опять проиграют, то теперь придётся пенять лишь на себя и на своё упорство в борьбе против злой судьбы»

Вот почему оба партнёра уже три недели подвизались в Монте-Карло, где целыми днями просиживали у игорных столов. Они прибегали к различным и всегда неудачным ходам, увеличивали в определённой пропорции ставки, наблюдали за вращением колеса рулетки, когда в конце вечера рука крупье начинает дрожать от усталости, ставили деньги на максимальное количество номеров, которые так и не выходили, прибегали к простым и сложным комбинациям, прислушивались к советам промотавших своё состояние игроков, этих глубоких знатоков рулетки, — словом, пользовались всякими дурацкими системами и талисманами, вера в которые превращает игрока в ребёнка, ещё не научившегося рассуждать, или в идиота, навсегда потерявшего эту способность. И хотя бы игроки рисковали только деньгами! Но нет, они растрачивают свои душевные силы, изобретая нелепые комбинации, и роняют собственное достоинство, поневоле вращаясь в сомнительном обществе посетителей казино.

После этого вечера, увековеченного в летописях Монте-Карло, когда оба игрока упорно боролись против «красного», семнадцать раз подряд выходившего в «тридцать и сорок», у них осталось менее двухсот тысяч франков. Если так будет продолжаться, им вскоре грозит нищета.

Правда, сообщники дошли почти до полного разорения, но ещё не потеряли рассудка. Пока они беседовали на террасе, по саду мимо них пробежал отчаявшийся игрок, дико вопя:

— Оно всё вертится!… Вертится!

Бедняга воображал, что поставил деньги на счастливый номер, а колесо рулетки никак не может остановиться в своём фантастическом движении и не остановится до скончания веков!… Эта мысль и свела его с ума.

— Ну как, успокоились вы, наконец, Силас? — спросил Саркани своего спутника, который никак не мог прийти в себя. — Ну разве не поучителен пример этого безумца? Никогда не следует терять голову!… Мы проиграли, это правда, но счастье вернётся, оно должно вернуться, даже без всяких усилий с нашей стороны!… Только не надо бороться против неудачи!… Это опасно, да и бесполезно!… Если нам не везёт, поправить дело всё равно не удастся, но зато, стоит улыбнуться счастью, и его уже ничто не спугнёт! Подождём, пока оно вернётся, и тогда смело продолжим игру!

Слушал ли Силас Торонталь эти советы, нелепые, как и все советы, какие даются в азартной игре? Нет, не слушал. Он был слишком подавлен и думал только об одном: надо вырваться из-под власти Саркани и бежать, бежать возможно дальше, чтобы уйти от своего прошлого! Но решимость недолго владела душой этого опустившегося и слабого человека. К тому же сообщник неусыпно следил за ним. Прежде чем бросить Торонталя на произвол судьбы, Саркани должен был жениться на Саве. Потом он отделается от бывшего банкира, забудет о нём, более того — даже никогда не вспомнит, что этот слабовольный человек жил на свете и что их связывали когда-то деловые узы! «А до тех пор он не выпустит Торонталя из рук!

— Послушайте, Силас, — заговорил опять Саркани, — нам чертовски не везло сегодня, и счастье непременно должно вернуться!… Вот увидите, завтра оно нам улыбнётся!

— А если я потеряю последнее, что у меня осталось? — возразил Силас Торонталь, тщетно боровшийся с желанием последовать этим пагубным советам.

— У нас ещё есть Сава Торонталь! — горячо возразил Саркани. — Это главный козырь в нашей игре, и такой, который никогда не будет бит!

— Да, завтра!… Завтра!… — пробормотал банкир, который находился в том состоянии, когда игрок готов рискнуть собственной головой.

Оба сообщника вернулись в отель, стоявший на полдороге между Монте-Карло и Кондамином.

Монакский порт, ограниченный с одной стороны мысом Фочинана, а с другой — фортом Антония, представляет собой бухту, открытую северо-восточным и юго-восточным ветрам. В глубине бухты на плоскогорье раскинулась столица Монакского государства, а на возвышенности, у подножия великолепной горы Ажель, расположились отели, виллы и знаменитый игорный дом. С вершины этой горы, в тысячу сто метров высотой, открывается чудесная панорама лигурийского побережья. Миниатюрная столица Монако, в которой насчитывается тысяча двести жителей, напоминает дорогой сервиз, расставленный на плоском, похожем на стол, монакском утёсе, с трёх сторон омываемом морем. Дома её утопают в зелени пальм, эвкалиптов, фиговых, гранатовых, апельсиновых, лимонных и мастиковых деревьев, прячутся среди древовидных кустов герани, алоэ, мирт и клещевины, растущих в живописнейшем беспорядке.

По другую сторону бухты, как раз напротив монакской столицы, стоит Монте-Карло, привлекая взор причудливым нагромождением домов, выросших на каждом пригорке, лабиринтом узких, крутых, зигзагообразных уличек, которые карабкаются до горной дороги Корниш, пёстрыми квадратами садов и парков, где круглый год благоухают цветы, кокетливыми коттеджами и виллами самой разнообразной архитектуры, спускающимися к прозрачным водам этого средиземноморского залива.

Между Монако и Монте-Карло в глубине бухты приютился третий город — Кондамин, он начинается у самого берега и тянется до конца извилистой долины, рассекающей горную цепь.

Вправо высится величественная вершина, прозванная «Собачьей головой» — название вполне оправданное, если смотреть на неё со стороны моря. На этой горе, высотой в пятьсот сорок два метра, в наши дни стоит крепость, которая по праву считает себя неприступной и имеет честь принадлежать Франции. Здесь проходит граница монакских владений.

Из Кондамина в Монте-Карло экипажи поднимаются по превосходной пологой дороге, вдоль которой выстроились частные дома и отели; в одном из них и остановился Саркани с Силасом Торонталем. Из их окон открывался прекрасный вид на Кондамин, Монако и «Собачью голову», напоминающую сфинкса ливийской пустыни, о чём-то вопрошающего волны Средиземного моря.

Саркани и Силас Торонталь удалились каждый в свою комнату и стали обдумывать случившееся. Неужели судьба, приковавшая их друг к другу пятнадцать лет тому назад, теперь разъединит их?

Войдя к себе в спальню, Саркани заметил прежде всего письмо из Тетуана и тут же разорвал конверт.

Письмо было от Намир. Она сообщала вкратце важные новости: во-первых, о смерти Карпены, утонувшего при довольно странных обстоятельствах в гавани Сеуты, а во-вторых, о появлении доктора Антекирта на марокканском побережье, о его встречах с испанцем и почти мгновенном исчезновении.

Прочитав эти строки, Саркани распахнул окно. Опершись на подоконник, он стал размышлять, смотря вдаль невидящим взглядом.

«Карпена утонул?… Это как нельзя более кстати!… Теперь все тайны погребены вместе с ним!… В этом отношении я спокоен! Опасаться больше нечего!»

Затем он перешёл ко второй части письма:

«Появление доктора Антекирта в Сеуте — вещь неприятная. Что это за человек? Мне в сущности нет до него дела, но с некоторых пор он становится мне поперёк дороги. В Рагузе — его сношения с семейством Батори!… В Катании — западня, которую он поставил Зироне!… В Сеуте — его вмешательство, стоившее жизни Карпене!… От Сеуты недалеко и до Тетуана, но вряд ли он туда отправился и открыл убежище Савы! Для меня это был бы ужасный удар, и мы ещё от него не застрахованы… Посмотрим, нельзя ли что-нибудь предпринять теперь же, не мешкая! Скоро секта сенуситов будет хозяйничать во всей Киренаике. Её приверженцам надо лишь переплыть залив, чтобы напасть на остров Антекирту!… А что, если их подстрекнуть?… Мне это ничего не стоит…»

Очевидно, на горизонте Саркани было немало чёрных туч. Он шаг за шагом подвигался к своей мрачной цели, и вот она уже близка, до неё рукой подать, но именно в этих условиях малейший камень преткновения мог повергнуть наземь негодяя, и у вето, возможно, уже не хватило бы сил подняться. Между тем Саркани беспокоило не только вмешательство в его дела доктора Антекирта, но и теперешнее положение Силаса Торонталя.

«Да, — размышлял он, — мы с ним припёрты к стене. Завтра мы поставим на карту всё, что у нас осталось… Мы сорвём банк, или сами взлетим на воздух!… Если бы я разорился один, то сумел бы вновь подняться на ноги! Но Силас — другое дело! Он станет опасен, когда разорится, может выдать меня, раскрыть тайну, на которой зиждется все моё будущее! До сих пор он был в моей власти, теперь роли могут перемениться!»

Саркани правильно оценивал создавшееся положение. Ему была хорошо известна моральная неустойчивость сообщника. Он сам давал ему прежде советы: Силас Торонталь не преминет ими воспользоваться, когда ему уже нечего будет терять.

«Что делать?» — спрашивал себя Саркани и, углубившись в размышления, не видел того, что происходило у входа в монакскую гавань, недалеко от отеля.

На расстоянии полукабельтова от берега по морю скользило длинное веретенообразное судно без трубы и мачты, корпус которого выступал из воды на два-три фута. Приблизившись к мысу Фочинана, а именно к тому месту, над которым расположена площадка, где посетители Монте-Карло стреляют по голубям, судно бросило якорь в спокойных водах бухты, защищённой от морского прибоя. Тогда от его борта отделился лёгкий стальной ялик, который до сих пор в темноте сливался с кораблём. В ялике находилось трое людей. Несколько взмахов весел, и они пристали к маленькому пляжу, двое спрыгнули на берег, а третий вернулся в ялике на корабль. Вслед за тем таинственное судно бесследно исчезло во мраке; ничто не выдало его присутствия в этих водах — ни вспышка света, ни шум.

Двое людей, сошедших на берег, пересекли пляж, направились вдоль прибрежных скал в сторону железнодорожной станции и стали подниматься по авеню Спелюг, огибающему парк Монте-Карло.

Саркани ничего не заметил. В эту минуту он мысленно был далеко от Монако, в Тетуане… Но он видел себя там не одного: сообщник принуждён был последовать за ним.

«Неужели Силас возьмёт верх надо мной!… — повторял он. — Ведь ему достаточно одного слова, чтобы помешать мне достигнуть цели!… Нет, этому не бывать никогда!… Если завтра рулетка не вернёт нам всего, что отняла, я заставлю его последовать за мной… Да!… Мы вместе поедем в Тетуан, а там, на марокканской земле, кто станет беспокоиться об исчезновении Силаса Торонталя!»

Как известно, Саркани был не робкого десятка. Он, конечно, не остановится перед новым преступлением, особенно если совершить его не составит труда, ведь всё будет благоприятствовать негодяю: обстоятельства, отдалённость страны, дикость её населения и невозможность найти виновного.

Выработав план действий, Саркани закрыл окно, лёг в постель и тотчас же уснул сном человека, которому неведомы угрызения совести.

Иначе чувствовал себя Силас Торонталь. Банкир провёл ужасную ночь. Что осталось от его былого состояния? Каких-нибудь двести тысяч франков, уцелевших от игры, да и те уже не принадлежат ему! Завтра он все поставит на карту! Этого хотел его сообщник, этого хотел он сам. Разум его ослабел, Торонталь устал от фантастических расчётов и потерял способность спокойно и трезво рассуждать. Банкир уже не мог — по крайней мере в эту минуту — осознать своё положение, как это сделал Саркани. Он не понимал, что роли переменились и теперь тот, кто так долго властвовал над ним, сам находится у него в руках. Он предвидел неминуемое разорение и думал лишь о завтрашнем дне. Да, завтра он либо разбогатеет, либо впадёт в нищету.

Так провели эту ночь Саркани и Торонталь. Если один крепко проспал несколько часов, то другой промучился до утра, борясь с бессонницей.

На другой день, около десяти часов утра, Саркани зашёл к Силасу Торонталю. Банкир сидел за столом и упрямо исписывал цифрами и формулами страницы своей записной книжки.

— Ну как, Силас, — спросил его Саркани беззаботным тоном человека, не придающего значения превратностям судьбы, — чему вы отдали предпочтение во сне — красному или чёрному?

— Я не спал ни одной минуты! Даже глаз не сомкнул! — ответил банкир.

— Тем хуже, Силас, тем хуже для вас!… Сегодня мы должны держать себя в руках, и несколько часов отдыха вам бы не помешали! Взгляните на меня! Спал я немного и всё же чувствую себя достаточно бодро, чтобы сразиться с фортуной. Ведь что там ни говори, а фортуна — женщина и любит людей, способных властвовать над ней!

— Однако она нам изменила!

— Ба!… Простой каприз!… Каприз пройдёт, и фортуна улыбнётся нам!

Силас Торонталь ничего не ответил. Да и слышал ли он то, что говорил Саркани? Во всяком случае, он не отрывал глаз от листка записной книжки, покрытого никому не нужными формулами.

— Что вы тут пишете? — спросил Саркани. — Что это, выкладки, ставки?… Чёрт возьми!… Вы, право же, больны, дорогой Силас!… Случай не подчиняется расчётам, а ведь только случай решит сегодня нашу судьбу!

— Вы правы! — ответил Силас Торонталь, пряча записную книжку.

— В этом нет никакого сомнения, Силас!… Я знаю способ руководить случаем, — добавил иронически Саркани. — Но для этого требуется специальное образование, а мы с вами хромаем на этот счёт! Итак, давайте вверим свою судьбу случаю!… Вчера повезло банку! Возможно, сегодня счастье отвернётся от него!… А если так, Силас, мы вернём всё, что потеряли!

— Все!…

— Да, все, Силас! Только не надо падать духом. Наоборот. Побольше смелости и хладнокровия!

— А вдруг сегодня вечером мы окончательно разоримся? — спросил Силас, глядя в упор на «Саркани.

— Ну что же, мы уедем из Монако!

— Но куда?… — воскликнул Силас Торонталь. — Да будет проклят тот день, когда я познакомился с вами, Саркани, тот день, когда я воспользовался вашими услугами!… Не будь вас, я никогда не пал бы так низко!

— Ваши упрёки несколько запоздали, милейший! — иронически заметил Саркани. — Право же, некрасиво обвинять человека, услугами которого вы успели воспользоваться.

— Берегитесь! — крикнул банкир.

— Я и так берегусь! — пробормотал Саркани.

Эта угроза Силаса Торонталя ещё больше укрепила Саркани в намерении отделаться от сообщника.

— Ну, не будем ссориться, дорогой Силас, — сказал он громко, — к чему это? Споры возбуждают нервы, а сегодня мы не должны нервничать!… Берите пример с меня: верьте в судьбу и не отчаивайтесь!… Если нас опять постигнет неудача, не забудьте, что миллионы ждут нас в другом месте, ведь вы тоже получите свою долю этих богатств!

— Да!… Да!… Я должен отыграться! — твёрдо сказал Силас Торонталь, в котором вновь пробудился азарт. — Да, банку слишком уж везло вчера, и сегодня вечером…

— Сегодня вечером мы будем богаты, очень богаты! — воскликнул Саркани. — Я вам это обещаю, Силас, но теперь мы уже не потеряем своего выигрыша! Однако что бы там ни было, а завтра мы покинем Монте-Карло! Мы уедем…

— Куда?

— В Тетуан, и сыграем там последнюю партию, на этот раз беспроигрышную! Да, беспроигрышную!

Клуб иностранцев, обычно называемый казино, открывался в одиннадцать часов утра. Игроков было мало, но рулетка уже начала функционировать.

Столы были установлены в строго горизонтальном положении. Малейший наклон их поверхности мог бы повлиять на движение шарика, брошенного на вращающееся колесо рулетки, а игроки воспользовались бы этим в ущерб банку.

На каждом из шести столов, где играли в рулетку, лежало по шестидесяти тысяч франков золотом и ассигнациями, на каждом из двух столов, где велась карточная игра «тридцать и сорок», — по сто пятьдесят тысяч. Это была обычная ставка банка до открытия сезона, и администрации редко приходилось возобновлять её. Ведь банк всегда остаётся в выигрыше, взять хотя бы выход нуля в рулетке и рефет в игре «тридцать и сорок». Таким образом, азартная игра не только безнравственна сама по себе, но ещё и бессмысленна, так как шансы в ней не равны.

Вокруг столов рулетки уже стояло по восемь крупье с лопаточками в руках. Около них теснились игроки и зрители. По залам расхаживали инспектора, наблюдавшие как за крупье, так и за игроками, а лакеи неслышно прислуживали гостям и служащим, которых насчитывается в казино не менее ста пятидесяти человек.

Около полудня поезд, прибывший из Ниццы, привёз новую партию игроков, среди которых находилось немало завсегдатаев казино. В этот день пассажиров было, пожалуй, больше обычного: серия семнадцати красных произвела сильное впечатление. Это был как бы новый аттракцион, и все те, кто живёт азартной игрой, собрались в казино, чтобы, затаив дыхание, следить за всеми перипетиями битвы за зелёными столами.

Через час все залы уже были полны. Разговаривали вполголоса, главным образом о последнем необычайном выигрыше банка. Трудно представить себе что-нибудь более мрачное, чем эти огромные залы, несмотря на обилие позолоты, на богатые украшения, многочисленные газовые люстры, заливающие все кругом ярким светом, и масляные лампы с зеленоватыми абажурами, свисающие с потолка над игорными столами. Публики собралось очень много, и всё же преобладал не гул голосов, а звон золотых и серебряных монет, бросаемых на столы, шуршание банковых билетов и непрестанно раздававшиеся равнодушные возгласы то одного, то другого шефа партии: «Красный выиграл», «Семнадцать! Чёрный! Нечет! Меньше восемнадцати!»

Однако два иностранца, прославившиеся накануне своим чудовищным проигрышем, пока не появлялись в казино. Некоторые посетители уже пытались поймать счастье, — кто в рулетку, а кто в «тридцать и сорок». Но игра шла с переменным успехом, выигрыши и проигрыши чередовались, и ничто не предвещало, что вчерашнее «чудо» может повториться.

Саркани и Силас Торонталь явились в казино лишь около трёх часов. Но прежде, чем войти в игорный зал, они несколько раз прошлись по обширному холлу, привлекая к себе всеобщее внимание. На них смотрели, их подстерегали, и любопытные спрашивали себя, возобновят ли эти игроки борьбу со случайностью, которая обошлась им так дорого накануне. Некоторые игроки-«профессионалы» охотно продали бы им свои непогрешимые системы, но вид у иностранцев был неприступный. Банкир смотрел по сторонам блуждающим взглядом, вряд ли замечая, что делается вокруг. Саркани был ещё холоднее и сдержаннее, чем обычно. Оба пытались сосредоточиться перед решающей битвой.

Среди лиц, наблюдавших за ними с тем любопытством, с каким обычно глазеют на больных или осуждённых, выделялся иностранец, по-видимому решивший не покидать их ни на минуту.

Это был молодой человек лет двадцати двух — двадцати трёх, с тонким подвижным лицом, с лукавой искоркой в глазах и острым носом, который, казалось, многое мог пронюхать. Его на редкость живые глаза прятались за стёклами очков. Юноша засунул руки в карманы пальто, а пятки сдвинул, словно для того, чтобы умерить порывистость своих движений: видимо, в жилах у него текла не кровь, а ртуть. Одет он был вполне прилично, но не по последней моде и без претензий на дендизм. И всё же казалось, что он чувствует себя не совсем ловко в своём хорошо сшитом платье.

Впрочем, это и не удивительно: молодой человек был не кто иной, как Пескад.

А в саду казино его ожидал Матифу.

Послал обоих друзей в этот монакский рай или ад доктор Антекирт.

Доставил их накануне в Монте-Карло «Электро-2» из флотилии острова Антекирты.

Вот с какой целью они приехали сюда.

После двух дней принудительного пребывания на борту «Феррато» Карпена был высажен на берег и, несмотря на его протесты, заключён в один из казематов острова. Здесь бывший каторжанин без труда понял, что лишь сменил одну тюрьму на другую. Избавившись от сеутской каторги, он, сам того не ведая, попал во власть доктора Антекирта. Где он находится? Выиграл ли он, или нет от этой перемены? Вот те вопросы, которые с беспокойством задавал себе Карпена. Впрочем, он твёрдо решил сделать всё возможное, чтобы улучшить своё положение.

Поэтому он ответил с полной откровенностью на первый же вопрос, заданный ему доктором.

Знаком ли он с Силасом Торонталем и Саркани?

Саркани он знает, хотя встречался с ним очень редко. А Силаса Торонталя не знает.

Продолжал ли Саркани поддерживать отношения с Зироне и его шайкой после того, как они перебрались в окрестности Катании?

Да, ибо Саркани ожидали в Сицилии, и он несомненно приехал бы туда, если бы эта злосчастная экспедиция не закончилась гибелью Зироне.

Где теперь Саркани?

В Монте-Карло, если только он не успел уехать из этого города, где жил последнее время, и, по всей вероятности, вместе с Силасом Торонталем.

Ничего больше Карпена не знал, но и сказанного было достаточно, чтобы продолжать поиски.

Испанец, конечно, понятия не имел, с какой целью его заставили бежать с каторги, а потом захватили в плен, не подозревал, что его предательство по отношению к Андреа Феррато известно допросившему его доктору. Впрочем, он даже не знал, что Луиджи сын рыбака из Ровиня. В крепости Антекирты Карпена оказался под более строгим надзором, чем на сеутской каторге. Узника совершенно изолировали от внешнего мира в ожидании того дня, когда судьба его будет решена.

Итак, из трёх предателей, которые привели триестский заговор к кровавой развязке, один оказался в руках доктора. Оставалось захватить остальных, а Карпена только что указал место, где их можно было найти.

Но Саркани знал в лицо Петера, а Силас Торонталь — и доктора и Петера, поэтому решили, что выступать лично им не стоит, пока такое вмешательство не будет иметь известных шансов на успех. Теперь, когда следы обоих сообщников найдены, надо только не терять их из виду в ожидании той минуты, когда обстоятельства позволят открыто действовать против негодяев.

Вот почему Пескад и Матифу были посланы в Монако: первый, чтобы неотступно следовать за банкиром и Саркани, второй, чтобы в нужный момент прийти на помощь другу. Доктор, Петер и Луиджи должны были прибыть туда же на борту «Феррато», как только потребуется.

Высадившись ночью на берег, друзья тотчас же принялись за дело. Они без труда узнали, в каком отеле остановились Силас Торонталь и Саркани. Пока Матифу гулял неподалёку, Пескад подстерегал сообщников; около часу пополудни он увидел, как они вышли из отеля. Ему показалось, будто у банкира очень удручённый вид и говорит он мало, хотя Саркани что-то оживлённо ему объясняет. Пескад слышал ещё утром о том, что произошло накануне в залах казино, слышал о невероятном выигрыше банка, разорившем многих игроков, среди которых особенно пострадали Саркани и Силас Торонталь. Очевидно, об этой исключительной неудаче сообщники и говорили. Узнав, кроме того, об огромных суммах, потерянных за последнее время обоими игроками, Пескад рассудил вполне здраво, что от их состояния остались, наверно, лишь крохи и близок день, когда доктор сможет с успехом вмешаться в дело.

Все эти сведения Пескад изложил в телеграмме, никого, впрочем, не называя, и отправил её утром в город Ла-Валлетта на Мальте, с просьбой передать по специальному проводу в Антекирту.

Когда Саркани и Силас Торонталь вошли в холл казино, Пескад последовал за ними; едва они переступили порог зала, где шла игра в рулетку и в «тридцать и сорок», как он проскользнул туда же.

Было три часа пополудни. Игра становилась все оживлённее. Банкир и Саркани обошли все игорные залы. Они лишь ненадолго задерживались у столов, наблюдали за ставками, но не принимали участия в игре.

Пескад ходил взад и вперёд, с любопытством глядя по сторонам, но не терял из виду сообщников. Чтобы не привлекать к себе внимания, он поставил несколько пятифранковых монет на дюжины и колонны рулетки, но, как и следовало ожидать, проиграл, впрочем, с поразительным хладнокровием. Право, ему следовало бы прислушаться к превосходному совету, который дал ему по секрету весьма достойный игрок, большой знаток этого дела:

— Чтобы иметь удачу в игре, сударь, надо постараться проигрывать маленькие ставки и выигрывать крупные. В этом весь секрет!

Когда пробило четыре, Саркани и Силас Торонталь решили, что настало время попытать счастья. У одного из столов рулетки оказались свободные места. Сообщники сели друг против друга, и тотчас же их окружили плотным кольцом не только игроки, но и зрители, жаждавшие узнать, чем кончится этот реванш двух игроков, потерявших накануне целое состояние.

Пескад поместился, естественно, в первом ряду любопытных и с не меньшим интересом, чем остальные, стал следить за перипетиями этой битвы за зелёным столом.

В течение первого часа игра шла с переменным успехом. В погоне за удачей Силас Торонталь и Саркани разделились. Каждый понтировал отдельно и рисковал довольно крупными деньгами, ставя их на простые или сложные комбинации рулетки, а иногда на несколько комбинаций сразу. Судьба не благоприятствовала ни игрокам, ни банку.

Но между четырьмя и шестью часами счастье, казалось, улыбнулось сообщникам. Они ставили несколько раз подряд на один номер и неизменно выигрывали на каждую ставку максимальную сумму в шесть тысяч франков.

Руки Силаса Торонталя дрожали, когда он протягивал их над столом, бросая деньги или выхватывая золото и банковые билеты прямо из-под лопаточки крупье.

Саркани по-прежнему прекрасно владел собой, на лице негодяя не отражались бушевавшие в нём чувства. Он лишь ободряюще посматривал на сообщника, ибо счастье благоприятствовало именно Силасу Торонталю.

Пескад, несколько опьянённый видом золота и банковых билетов, продолжал всё так же внимательно наблюдать за сообщниками. В руки партнёров плывёт целое состояние, но хватит ли у них осторожности вовремя остановиться?

Потом в голову Пескаду пришла такая мысль: допустим, что Саркани и Силас Торонталь проявят должную осторожность (впрочем, это более чем сомнительно) и, разбогатев, уедут из Монте-Карло. Они укроются в каком-нибудь отдалённом уголке Европы, куда придётся следовать за ними. Недостатка в деньгах у них не будет, и они окажутся вне досягаемости для доктора Антекирта.

«Право же, — решил он, — в конечном итоге лучше, если они разорятся; впрочем, я уверен, что этот негодяй Саркани не способен вовремя остановиться, когда ему везёт!»

Что бы там ни думал, на что бы ни надеялся Пескад, удача не покидала сообщников. Раза три они могли бы сорвать банк, если бы шеф партии не вносил туда дополнительно по двадцати тысяч франков.

Это было целое событие для зрителей, следивших за перипетиями борьбы, причём большинство было явно на стороне игроков. Разве их выигрыш не был реваншем, взятым у администрации казино, после того как накануне она широко попользовалась этой наглой «серией семнадцати»?

Наконец, в половине седьмого, когда Силас Торонталь и Саркани прекратили игру, у них на руках оказалось больше двадцати тысяч луидоров. Они встали из-за стола и покинули казино. Силас Торонталь шёл неверными шагами, точно он был пьян, пьян от волнения и усталости. Спутник бесстрастно посматривал на него, опасаясь главным образом, как бы Силас Торонталь не попытался бежать со своим состоянием, завоёванным с таким трудом, и не ускользнул из-под его власти.

Оба молча пересекли холл и, спустившись по лестнице, направились к себе в отель.

Пескад издали следовал за ними. Выйдя из казино, он заметил Матифу, сидящего на скамье возле садовой беседки.

Пескад подошёл к другу.

— Ну как, пора? — спросил Матифу.

— Что пора?

— Выходить…

— Выходить на сцену?… Нет ещё, дружище!… Рановато!… Оставайся за кулисами. Ты пообедал?

— Да, Пескад.

— С чем тебя и поздравляю. Ну, а у меня живот подвело, я же не люблю, когда меня подводят. Но погоди, я своё наверстаю… Итак, не двигайся отсюда, пока я тебя не позову!

И Пескад бросился вслед за Саркани и Силасом Торонталем, спускавшимися вниз по дороге. Убедившись, что оба сообщника велели подать обед к себе в комнату, Пескад решил подкрепиться в ресторане отеля. За какие-нибудь полчаса он, по его выражению, вполне наверстал своё и ощутил приятную сытость.

Затем Пескад вышел из отеля с превосходной сигарой в зубах и занял неподалёку наблюдательный пост.

— Я, положительно, родился, чтобы быть сыщиком! — прошептал он. — Но прозевал своё призвание.

Его интересовал в эту минуту только один вопрос: вернутся или не вернутся эти джентльмены в казино?

Около восьми часов вечера в дверях отеля появились Силас Торонталь и Саркани. Пескаду показалось, что они горячо о чём-то спорят. По-видимому, банкир пытался в последний раз воспротивиться настойчивым уговорам и даже требованиям сообщника, ибо Саркани, наконец, воскликнул повелительно:

— Это необходимо, Силас!… Я так хочу!

И оба направились по дороге в казино. Пескад шёл вслед за ними, но, к своему сожалению, не мог больше расслышать ни единого слова.

А между тем Саркани говорил банкиру не допускающим возражения тоном:

— Было бы безумием бросить игру сейчас, когда счастье нам вновь улыбнулось!… Вы просто потеряли голову. Послушайте, когда нам не везло, мы упорствовали в игре, как безумцы, неужели же теперь, когда нам везёт, мы откажемся от неё, как простофили! Послушайте, нам представляется возможность, — а она, пожалуй, больше никогда не повторится, — стать богачами, хозяевами своей судьбы! Неужели мы упустим её по своей глупости!… Разве вы не чувствуете, Силас, что счастье…

— А что, если счастье нам изменит? — прошептал Силас Торонталь, который уже начинал сдаваться.

— Нет, тысячу раз нет! — воскликнул Саркани. — Предчувствий не объяснишь, чёрт возьми! Но они охватывают вас, проникают вам в душу!… Миллион ждёт нас сегодня вечером на столах казино. Да, миллион, и я ни за что не упущу его!

— Так играйте сами, Саркани!

— Мне!… Играть одному?… Нет! Только с вами, Силас!… Да!… И если бы пришлось выбирать между нами, я уступил бы место вам!… Счастье улыбается не всякому, и сейчас оно благосклонно только к вам!… Играйте, и вы выиграете!… Я этого хочу!

Чего же в сущности добивался Саркани? Он хотел, чтобы Силас Торонталь не удовольствовался выигрышем в несколько сот тысяч франков, ведь они позволили бы ему вырваться из-под власти сообщника. Он был заинтересован в том, чтобы Торонталь стал миллионером или нищим. Получив миллион, банкир вернётся к своей прежней жизни. Оказавшись нищим, он последует за Саркани всюду, куда ему прикажут. В обоих случаях его нечего будет опасаться.

Но хотя Силас Торонталь всё ещё пытался сопротивляться, в нём снова властно заговорил игрок. Он так низко пал, что одновременно и желал и боялся вернуться в казино. От слов Саркани огонь разливался у него по жилам. Судьба, видно, и вправду благосклонна к нему, ведь за последние часы бывшему банкиру удивительно везло, и было бы непростительно остановиться на полпути!

Безумец! Как и все игроки, он смешивал прошедшее с настоящим! Вместо того чтобы сказать: «Мне везло!» — он говорил: «Мне везёт!» Первое было правдой, второе ложью. И, однако, все люди, полагающиеся на случай, рассуждают именно так! Они слишком часто забывают слова одного великого французского математика: «У случая бывают капризы, но не привычки!»

Тем временем Саркани и Силас Торонталь дошли в сопровождении Пескада до казино и на минуту задержались у входа.

— Нечего вам больше раздумывать, Силас! — сказал Саркани. — Ведь вы решили продолжать игру, не так ли?

— Да!… Я твёрдо решил рискнуть своим выигрышем. Всё или ничего! — ответил банкир, который отбросил всякие колебания, как только очутился на лестнице казино.

— Не мне советовать вам! — продолжал Саркани. — Прислушайтесь к своему внутреннему голосу, а не к моему! Этот голос вас не обманет! Вы хотите играть в рулетку?…

— Нет, в «тридцать и сорок»! — ответил Силас Торонталь, входя в холл.

— Вы правы, Силас! Прислушивайтесь только к себе!… Рулетка дала вам целое состояние!… «Тридцать и сорок» сделают вас миллионером!

Они вошли в казино и сначала прошлись по его залам. Десять минут спустя Пескад увидел, как они сели у одного из столов, где шла игра в «тридцать и сорок».

Надо сказать, что это ещё более рискованная игра, чем рулетка. При простых шансах приходится опасаться лишь рефета, максимальный выигрыш на ставку равняется двенадцати тысячам, и в иных случаях можно сразу выиграть или проиграть крупную сумму. Вот почему «тридцать и сорок» — излюбленное поле деятельности так называемых крупных игроков. Здесь с головокружительной быстротой составляют себе состояние или теряют его, точь-в-точь как на биржах Парижа, Нью-Йорка и Лондона.

Усевшись за игорный стол, Силас Торонталь тут же забыл все свои опасения. Теперь он играл уже не «со страхом», а с увлечением, или, точнее, как человек, который «закусил удила». Впрочем, можно ли утверждать, что существуют разные приёмы игры, разные приёмы «рисковать деньгами»? Конечно, нет, — что бы там ни говорили завсегдатаи игорных домов, ведь в таких играх всё зависит от случая. Итак, банкир играл под внимательным взглядом Саркани, который был кровно заинтересован в исходе этой решающей битвы.

В течение первого часа выигрыши и потери более или менее уравновешивались. Но в конце концов чаша весов стала клониться в сторону Силаса Торонталя.

А теперь да будет нам позволено бросить беглый взгляд на остров Антекирту и на его обитателей.

Силас Торонталь и Карпена были во власти доктора, и он ждал лишь сведений о Саркани, чтобы вновь пуститься по его следам. Все усилия агентов доктора, которым было поручено разыскать убежище госпожи Батори, оказались тщетными, но поиски всё же продолжались. С тех пор как его мать исчезла вместе со старым Бориком — своей единственной опорой, глубокое отчаяние овладело Петером Батори. И даже доктору не удавалось успокоить его, ведь сердце юноши таило две неизлечимых раны. Когда Петер говорил с ним о матери, разве не думали они оба о Саве Торонталь, имя которой никогда не упоминалось?

В Артенаке, маленькой столице Антекирты, Мария Феррато занимала хорошенький домик вблизи Ратуши. В благодарность за прошлое доктор постарался как можно лучше обставить её жизнь. Луиджи расставался с сестрой, лишь когда уходил в море или был занят какой-нибудь другой работой в колонии. Не проходило дня, чтобы брат и сестра не навестили доктора или чтобы он сам не зашёл к ним. Чем ближе узнавал доктор детей рыбака из Ровиня, тем сильнее привязывался к ним.

— Как были бы мы счастливы, — часто повторяла Мария, — если бы Петер разделял нашу радость.

— Он будет счастлив лишь в тот день, когда найдёт свою мать! — отвечал Луиджи. — Но я не теряю надежды, Мария! Ведь у доктора такие огромные возможности! Рано или поздно мы обнаружим убежище госпожи Батори, узнаем, куда Борик увёз её из Рагузы!

— Я тоже надеюсь на это, Луиджи! Но утешится ли Петер, когда найдёт свою мать?

— Нет, Мария, не утешится, ведь Сава Торонталь никогда не будет его женой!

— Видишь ли, Луиджи, — говорила Мария, — то, что невозможно для человека, возможно для бога!

Когда Петер сказал Луиджи, что будет для него братом, он ещё не знал Марии Феррато, не думал, что обретёт в ней нежную и преданную сестру! Но, оценив редкие качества её души, Петер не колеблясь поведал девушке своё горе. Он находил успокоение, беседуя с ней. То, что Петер не хотел, не решался сказать доктору, он открывал Марии. У неё было любящее, чуткое и сострадательное сердце, способное дать утешение, и душа, исполненная веры в бога, а потому не ведающая отчаяния. Когда Петеру бывало особенно тяжело, когда он чувствовал потребность излить перед кем-нибудь свою скорбь, он бежал к Марии, и ей не раз удавалось вернуть юноше веру в будущее!

А между тем в крепости Антекирты сидел человек, который должен был знать, где находится Сава и по-прежнему ли она во власти Саркани. Это был Силас Торонталь, выдававший её за свою дочь. Но из уважения к памяти отца Петер ни за что не стал бы опрашивать об этом негодяя.

К тому же после своего похищения Торонталь был так подавлен, так ослабел физически и морально, что, пожалуй, ничего не мог бы сказать даже ради облегчения своей участи. Да и зачем было банкиру открывать убежище Савы? Ведь он не знал, что находится в плену у доктора, не знал, что Петер Батори жив и находится на острове Антекирты, о котором заключённый никогда даже не слышал.

Да, Мария Феррато была права, утверждая, что один бог мог прийти на помощь в столь запутанном положении.

Описание Антекирты оказалось бы неполным, если бы мы не упомянули в этом кратком обзоре маленькой колонии о Пескаде и Матифу.

Правда, Саркани удалось бежать и след его был потерян, но захват Силаса Торонталя имел такое значение, что Пескада просто захвалили. Подумать только, предоставленный сам себе, славный малый сделал именно то, что подобало. Ну, а раз доктор был доволен, друзьям ничего другого и не требовалось. Итак, они опять зажили в своём хорошеньком домике, ожидая, когда потребуются их услуги. Оба крепко надеялись, что им ещё представится случай принести пользу общему делу.

Вернувшись в Антекирту, Пескад и Матифу тотчас же зашли к Марии и Луиджи, а также нанесли визиты некоторым именитым жителям Артенака. Повсюду друзей ожидал самый радушный приём, ибо они завоевали всеобщую любовь. Надо было видеть Матифу в этой торжественной обстановке, когда он, смущаясь, старался казаться поменьше и всё же занимал своей внушительной особой чуть ли не всю гостиную!

— Зато я такой маленький, что это возмещает твой огромный рост, — утешал его приятель.

Пескад был душой колонии, он веселил обитателей Антекирты, все восхищались его неистощимой жизнерадостностью, остроумием и ловкостью. Ах, если бы всё устроилось к общему благополучию, какие бы празднества он устроил в городе и его окрестностях, какие бы придумал развлечения и аттракционы! Матифу и Пескад, не задумываясь, вернулись бы к своему прежнему ремеслу акробатов, лишь бы порадовать население острова Антекирты!

В ожидании этого счастливого дня друзья занимались украшением своего садика, осенённого великолепными деревьями, и своей утопающей в цветах виллы. Работы над искусственным бассейном тоже значительно продвинулись. Матифу перетаскивал огромные каменные глыбы, и было ясно, что провансальский Геркулес отнюдь не потерял своей удивительной силы.

Между тем агентам доктора ничего не удалось разузнать о госпоже Батори, такая же неудача постигла и тех, которым было поручено разыскать Саркани. Невозможно было выяснить, куда скрылся негодяй, бежавший из Монте-Карло.

Известно ли Силасу Торонталю, где нашёл пристанище его сообщник? Вряд ли. Вспомним, при каких обстоятельствах они расстались на дороге в Ниццу. Но, даже если банкир это знает, согласится ли он что-нибудь сказать?

Итак, доктор с нетерпением ждал дня, когда банкир будет в состоянии говорить, чтобы расспросить его.

Силас Торонталь и Карпена находились в одиночном заключении в небольшой крепости, построенной на северо-западном краю Артенака. Они знали друг друга только понаслышке, ибо банкир никогда не принимал личного участия в делах Саркани в Сицилии. Вот почему был дан строжайший наказ: пленники ни в коем случае не должны заподозрить, что находятся в одной и той же крепости. Их камеры были расположены далеко друг от друга, и они выходили на прогулку в совершенно изолированные дворы. На верность сторожей — это были два сержанта милиции Антекирты — доктор вполне мог положиться: они не допустили бы никаких сношений между заключёнными.

Опасаться чьей-нибудь болтовни тоже не приходилось: на все вопросы о том, где они находятся, Силас Торонталь и Карпена никогда не получали и не получат ответа. Итак, ни тот, ни другой не могли даже предположить, что оказались во власти таинственного доктора Антекирта, которого банкир несколько раз встречал в Рагузе.

Но как найти Саркани, как похитить этого негодяя, который один из всей шайки оставался на свободе, — эта мысль не давала покоя доктору. Вот почему шестнадцатого октября он решил приступить к допросу Силаса Торонталя, который к этому времени достаточно поправился и уже мог отвечать на задаваемые ему вопросы.

Прежде всего доктор, Петер и Луиджи собрались на совещание, к ним присоединился и Пескад, с мнением которого нельзя было не считаться.

Доктор сообщил друзьям о своём намерении.

— Ну, а если при упоминании о Саркани, — заметил Луиджи, — Силас Торонталь заподозрит, что мы хотим захватить его сообщника?

— Не всё ли равно, пусть себе заподозрит! — возразил доктор. — Ведь Силас Торонталь теперь в наших руках!

— Нет, не всё равно, господин доктор, — ответил Луиджи. — А вдруг Силас Торонталь не захочет ничего сказать из боязни повредить Саркани.

— Но почему?

— А потому, что тем самым он повредит и себе.

— Могу ли я высказать своё мнение? — спросил Пескад, державшийся несколько в стороне из боязни показаться назойливым.

— Конечно, друг мой! — воскликнул доктор.

— По-моему, господа, — заявил Пескад, — эти два джентльмена не станут щадить друг друга, — не забывайте, при каких обстоятельствах они расстались. Господин Силас должен всем сердцем ненавидеть господина Саркани, ибо сообщник довёл его до разорения. Итак, если господин Торонталь знает, где сейчас находится господин Саркани, он без колебаний сообщит нам об этом. По крайней мере я так думаю. Если же он ничего не скажет, значит ему попросту нечего сказать.

В самом деле, доводы Пескада были очень основательны. Если банкир знает, где укрылся Саркани, он, по всей вероятности, откроет им это. Не станет он хранить молчание, которое в его же интересах нарушить.

— Мы сегодня узнаем, в чём тут дело, — заметил доктор. — Если Торонталю ничего не известно или он ничего не пожелает сказать, тогда мы решим, как поступить. Пусть его допрашивает Луиджи, ведь Торонталь не подозревает, что находится во власти доктора Антекирта и что Петер Батори жив.

— Я в вашем полном распоряжении, господин доктор, — ответил молодой человек.

Луиджи отправился в крепость, и его провели в камеру Силаса Торонталя.

Банкир сидел в углу, у стола. По-видимому, он только что встал с постели. Его душевное состояние явно улучшилось. Он не думал ни о разорении, ни о Саркани. Торонталя волновали другие вопросы: где он находится, почему его здесь держат и кто приказал его похитить? Он терялся в догадках и боялся всего на свете.

Увидев входящего Луиджи Феррато, банкир встал, но, по молчаливому приглашению юноши, тотчас же опустился на прежнее место. Вот к чему сводился допрос.

— Вы Силас Торонталь, бывший триестский банкир, живший в последнее время в Рагузе?

— Мне незачем отвечать на этот вопрос. Тем, кто держит меня в плену, должно быть известно, кто я.

— Да, они это знают.

— Кто они такие?

— Вы узнаете это в своё время.

— А вы кто?…

— Человек, которому поручено вас допросить.

— Кто поручил вам это?

— Те, кому вы должны дать отчёт в своих поступках!

— Ещё раз прошу вас сказать, кто они?

— Я не обязан вам этого говорить.

— В таком случае я не обязан вам отвечать.

— Оставим это. Вы были в Монте-Карло с человеком, с которым давно знакомы, а после отъезда из Рагузы он находился при вас безотлучно. Он родом из Триполитании, и зовут его Саркани. Он исчез в ту минуту, когда вас схватили на дороге в Ниццу. Итак, мне поручено спросить вас: знаете ли вы, где находится Саркани, а если знаете, то желаете ли это сказать?

Силас Торонталь поостерёгся отвечать. Если у него хотели выпытать, где укрылся Саркани, то, очевидно, с тем, чтобы похитить и его сообщника. Но для чего? Не было ли всё это связано с их прошлым, или, точнее, с триестским заговором, который они когда-то выдали. Но как могли узнать об этом предательстве и кому пришла охота мстить за графа Матиаса Шандора и за его двух друзей, погибших более пятнадцати лет тому назад? Вот какие мысли промелькнули в голове банкира. С другой стороны, трудно было себе представить, чтобы его и Саркани преследовало правосудие. И всё же эта мысль сильно беспокоила банкира. Вот почему он решил молчать, хотя и не сомневался, что Саркани нашёл убежище в Тетуане, в доме Намир, где ему предстояло вскоре сыграть решающую партию. Если впоследствии окажется, что выгоднее заговорить, он все откроет. А до тех пор лучше быть настороже.

— Ну, что же вы скажете?… — спросил Луиджи, дав банкиру время подумать.

— Я мог бы сказать вам, сударь, — произнёс Силас Торонталь, — что знаю, где находится Саркани, но не хочу вас обманывать! В действительности мне ровно ничего не известно.

— И вам больше нечего сказать?

— Нет, потому что я сказал истинную правду.

Луиджи вышел из камеры и отправился к доктору Антекирту, чтобы дать ему отчёт о своём разговоре с Силасом Торонталем. Ответ банкира был в сущности вполне правдоподобен, пришлось им удовлетвориться. Итак, чтобы открыть убежище Саркани, следовало ещё энергичнее продолжать розыски, не жалея ни труда, ни денег.

В ожидании, когда какие-нибудь сведения наведут его на след предателя, доктор занялся другими более срочными вопросами, так как колонии Антекирты грозила серьёзная опасность.

Из Киренаики были недавно получены секретные сообщения. Агенты доктора советовали ему внимательнее следить за судами, появляющимися в заливе Большой Сирт. По их словам, страшная секта сенуситов стягивала свои силы к границам Триполитании. Отряды фанатиков медленно, но неуклонно двигались к берегам залива. Доверенные лица великого магистра спешно развозили его послания по всей Северной Африке. Были получены из-за границы партии оружия. Неприятель стягивал свои войска к вилайету Бенгази, находившемуся неподалёку от Антекирты.

Предвидя опасность, доктор принял необходимые меры предосторожности. За последние три недели Петер и Луиджи деятельно помогали ему вместе с остальными колонистами. Несколько раз Пескада тайно посылали на побережье Киренаики, чтобы установить личный контакт с агентами доктора. Оказалось, что угроза вполне реальна. Пираты Бенгази, получившие мощное подкрепление после мобилизации сенуситов в этой провинции, готовили поход против острова Антекирты. Скоро ли состоится предполагаемый поход? Никто не мог этого сказать. Во всяком случае, руководители секты ещё находились в южных вилайетах, и военные действия вряд ли начнутся, пока они не прибудут на место, чтобы стать во главе пиратов. Вся флотилия «электро» Антекирты всё же получила приказ крейсировать в районе залива Большой Сирт и вести наблюдение за берегами Киренаики, Триполитании и даже Туниса вплоть до мыса Бон.

Как известно, оборонительные укрепления ещё не были достроены. Но хотя и невозможно было вовремя закончить все работы, в арсеналах Антекирты хранилось достаточно оружия и боевых припасов, чтобы достойно встретить врага.

Не менее двадцати миль отделяло Антекирту от побережья Киренаики, и остров был бы совершенно изолирован в глубине залива, если бы в двух милях от его юго-восточного мыса не лежал маленький островок Кенкраф, имевший триста метров в окружности. По мысли доктора, этот островок должен был служить местом ссылки, если бы кому-нибудь из колонистов вынесли такой приговор — чего до сих пор ни разу не случалось. Всё же на островке было построено несколько бараков.

По существу говоря, Кенкраф не был укреплён, и, если бы вражеская флотилия вздумала напасть на Антекирту, островок представлял бы серьёзную опасность для колонистов. Стоило неприятелю произвести там высадку, и этот клочок суши стал бы его прочным плацдармом. Действительно, осаждающим не составило бы труда перебросить на Кенкраф провиант и боевые припасы, а установив там батарею, они получили бы великолепный опорный пункт. Поэтому лучше всего было уничтожить островок, ведь укрепить его всё равно не хватило бы времени.

Местоположение Кенкрафа, преимущества, которые он мог предоставить неприятелю, очень беспокоили доктора. Взвесив все обстоятельства, он решил уничтожить островок, но так, чтобы это повлекло за собой гибель сотен пиратов, если бы они рискнули завладеть им.

Этот план тотчас же привели в исполнение. В результате произведённых работ островок Кенкраф был превращён в огромную минную камеру, связанную подводным кабелем с Антекиртой. Достаточно было пустить по этому кабелю электрический ток, чтобы островок разлетелся в прах.

В самом деле, доктор решил произвести взрыв не при помощи пороха, пироксилина или динамита. Ему было известно недавно открытое взрывчатое вещество огромной разрушительной силы: оно во столько же раз превосходит динамит, во сколько динамит превосходит обыкновенный порох. Обращаться с ним легче, чем с нитроглицерином, а перевозить удобнее, ибо новое вещество состоит из двух жидкостей, которые смешивают лишь перед использованием: замерзает оно при 20 градусах ниже нуля, а не при 5-6, как динамит, и взрывается от сильного сотрясения, например от взрыва капсюли гремучекислой соли, — словом, пользовался этим страшным орудием разрушения не составляет никакого труда.

Получается оно гари взаимодействии жидкой обезвоженной окиси азота, с одной стороны, и различных углеродистых соединений, минеральных, растительных или животных масел, с другой. Две жидкости, в отдельности совершенно безобидные, смешивают в нужной пропорции, как вино и воду, причём человек, производящий эту операцию, не подвергается ни малейшей опасности. В результате получается вещество под названием «панкластит», что означает «все уничтожающий», и действительно оно все уничтожает.

Итак, начинив этим веществом множество фугасов, их установили по всему острову. Каждый фугас снабдили капсюлем гремучекислой соли и присоединили к подводному кабелю, идущему от Антекирты. Ток, пущенный по кабелю, мгновенно вызвал бы чудовищной силы взрыв. Из предосторожности — ведь кабель мог быть повреждён — несколько других взрывателей соединили проводами с фугасами и зарыли в землю. Стоило случайно надавить ногой пластинку хотя бы одного из этих взрывателей, чтобы произошло замыкание и островок взлетел на воздух. Словом, если крупные неприятельские силы высадятся на Кенкрафе, он вряд ли избегнет уничтожения.

В первых числах ноября, когда работы по минированию островка уже подходили к концу, непредвиденное событие заставило доктора покинуть на несколько дней Антекирту.

Третьего ноября утром грузовое судно, обычно доставлявшее колонии уголь из Кардифа, бросило якорь в порту Антекирты. Во время плавания дурная погода заставила его сделать остановку в Гибралтаре, где капитан получил на почте письмо до востребования, адресованное доктору. Это письмо давно пересылалось из одной почтовой конторы в другую, но до сих пор так и не дошло по назначению.

Доктор взял письмо, испещрённое штемпелями Мальты, Катании, Рагузы, Сеуты, Отранто, Малаги, Гибралтара.

Адрес был написан крупным неровным почерком: очевидно, человек, начертавший эти каракули, разучился писать или у него уже не было сил водить пером по бумаге. К тому же на конверте стояла только фамилия доктора и трогательная приписка:

Паровая яхта снялась с якоря незадолго до полудня и вышла в море под командованием капитана Кестрика и его помощника, Луиджи Феррато. Пассажиров на борту было немного: доктор, Петер и Мария, которой предстояло ухаживать за госпожой Батори в случае, если её невозможно будет сразу же перевезти из Карфагена на остров Антекирту.

Нетрудно себе представить, какие чувства обуревали Петера Батори. Он знал, где его мать, знал, что скоро её увидит!… Но почему Борик так поспешно увёз госпожу Батори из Рагузы на этот далёкий тунисский берег? И в каком положении найдёт он их обоих?

Мария, которой Петер поверял свои сомнения и страхи, неизменно отвечала ему словами, исполненными надежды и благодарности всевышнему. Она усматривала вмешательство провидения в том, что письмо Борика попало в руки доктора.

По приказу капитана «Феррато» развил максимальную скорость. Давление в котлах было доведено до предела, и судно делало в среднем пятнадцать миль в час. Расстояние между заливом Большой Сирт и мысом Бон, на северо-востоке Туниса, не превышает тысячи километров, а от мыса Бон до Ла-Гуллетт, в Тунисском заливе, всего полтора часа плавания на быстроходной яхте. Итак, если не разыграется буря и не случится аварии, «Феррато» прибудет через тридцать часов к месту назначения.

Море было спокойно, и волнение не усилилось, когда яхта вышла из залива Большой Сирт. Ветер дул с северо-запада, но не грозил перейти в шторм. Капитан Кестрик держал курс на мыс Бон и даже несколько южнее этой точки, чтобы легче было подойти к берегу, если ветер посвежеет. Он собирался обогнуть мыс Бон, держась как можно ближе к суше, а потому не хотел приближаться к острову Пантеллерия, который лежит на полпути между этим мысом и Мальтой.

Западнее залива Большой Сирт берег, плавно закругляясь, выдаётся в мере. Здесь тянутся владения Триполитании. Дальше, между островом Джерба и городом Сфаксом, расположен залив Габес; затем береговая линия несколько отклоняется к востоку, образуя за мысом Диниас залив Хаммамет, и дальше идёт на север до крайней точки мыса Бон.

«Феррато» шёл по направлению к заливу Хаммамет, где он должен был приблизиться к суше и затем уже плыть вдоль берега до своего места назначения — Ла-Гуллетт.

В течение третьего ноября и в ночь на четвёртое волнение значительно усилилось. В самом деле, достаточно в этих местах подняться даже небольшому ветру, чтобы море разбушевалось — ведь в районе залива Большой Сирт проходят наиболее изменчивые течения Средиземного моря. На следующий день, часов в восемь утра, как раз на широте мыса Диниас показалась земля, и под защитой высокого берега плыть можно было легче и быстрее.

«Феррато» шёл в каких-нибудь двух милях от суши, и путешественникам всё было видно как на ладони. За заливом Хаммамет судно ещё ближе подошло к берегу и на широте Келибии оказалось у бухточки Сиди-Юсуф, защищённой с севера длинной грядой скал. Её окаймлял красивый песчаный пляж, а за ним тянулась цепь невысоких холмов, покрытых чахлым низкорослым кустарником, с трудом пробивавшимся среди камней. Вдали вырисовывались отроги горного массива, пересекающего эту страну. Выделяясь белым пятном на фоне зелени, то там, то тут виднелась заброшенная мечеть. На переднем плане показались развалины небольшой старинной крепости, а над ними, на вершине холма, закрывающего с севера доступ в бухту Сиди-Юсуф, стоял сравнительно хорошо сохранившийся форт.

Однако местность не была пустынна. Под защитой скал, в полукабельтове от берега, укрылось несколько левантинских кораблей — шебек и полакр. Вода в этом месте так прозрачна, что в глубине её можно было различить чёрные камни, слегка волнистое песчаное дно и врезавшиеся в него якоря, которые, преломляясь в зеленоватой толще воды, принимали самые причудливые очертания.

На берегу, у подножия небольших дюн, поросших мастиковыми деревьями и тамариндами, раскинулось кочевье — дуар, состоявшее из каких-нибудь двадцати жёлтых полосатых палаток, сильно выцветших на солнце. Можно было подумать, что это широкий арабский бурнус, небрежно брошенный на песок. Вокруг дуара паслись бараны и овцы, похожие издали на чёрных воронов, и казалось, достаточно одного выстрела, чтобы вся стая унеслась прочь с пронзительными криками. Возле узкой кромки скал, очевидно служивших пристанью, виднелось несколько верблюдов: одни лежали на песке, другие пережёвывали жвачку, стоя неподвижно, словно заворожённые.

Когда яхта проходила мимо бухточки Сиди-Юсуф, доктор заметил, что там выгружали на берег боевые припасы, оружие и даже несколько полевых орудий. По своему положению на этом отдалённом берегу Туниса бухточка как нельзя более подходила для такой контрабандной торговли.

Луиджи обратил внимание доктора на оживление, царившее на берегу.

— Если я не ошибаюсь, Луиджи, — ответил доктор, — арабы приезжают сюда за оружием. Может быть, оно предназначается горцам для борьбы против французских войск, только что высадившихся в Тунисе. А вернее всего, им снабжают многочисленных сенуситов — этих разбойников на море и на суше, которые как раз сосредоточивают свои силы в Киренаике. Мне кажется, эти люди скорее похожи на уроженцев Центральной Африки, чем на жителей Туниса!

— Но почему тунисские власти и французская администрация не препятствуют переброске оружия и боевых припасов? — спросил Луиджи.

— В столице Туниса ничего не знают о том, что происходит по эту сторону мыса Бон, — объяснил доктор, — и даже когда французы завладеют территорией Туниса, можно опасаться, что восточное побережье ещё не скоро будет завоёвано! Как бы то ни было, выгрузка оружия кажется мне весьма подозрительной; если бы не быстроходность «Феррато», эта флотилия непременно напала бы на нас. Но арабам нас не догнать.

И в самом деле, будь у арабов такое намерение, опасаться их не приходилось. Менее чем за полчаса паровая яхта миновала бухточку Сиди-Юсуф. Потом, приблизившись к мысу Бон, точно высеченному чьей-то могучей рукой на африканском материке, она быстро обогнула маяк, освещающий по ночам причудливую россыпь скал, которой заканчивается этот мыс.

И вот уже «Феррато» несётся на всех парах по Тунисскому заливу, ограниченному с одной стороны мысом Бон, а с другой Карфагенским мысом. Слева тянутся отрога горных цепей Бон-Карнин, Росса, Загуан, а в глубине ущелий приютились кое-где маленькие деревушки. Справа во всём блеске раскинулся священный город Сиди-бу-Саид с его великолепными старинными дворцами; по-видимому, в древности он был предместьем Карфагена. Дальше, весь белый в лучах жгучего солнца, сверкает Тунис. Его дома высятся над лагуной Эль-Бахира, позади канала, гостеприимно открытого для путешественников, прибывающих из Европы.

В двух-трёх милях от Ла-Гуллетт на якорях стояла французская эскадра, а ближе к берегу покачивались на волнах несколько коммерческих судов, придававших нарядный вид рейду своими разноцветными флагами.

Был час пополудни, когда «Феррато» бросил якорь в трёх кабельтовых от порта Ла-Гуллетт. После посещения карантинных властей и обычных формальностей пассажирам паровой яхты было разрешено сойти на берег. Доктор Антекирт, Петер и Луиджи с сестрой сели в вельбот, который тотчас же отвалил от яхты. Обогнув мол, он проскользнул по узкому каналу, между двумя тесными рядами лодок, барж и шлюпок, и причалил к берегу у обсаженной деревьями площади, на которую выходят фасады вилл, контор, кафе; здесь, в начале главной улицы Ла-Гуллетт, всё время толпятся мальтийцы, евреи, арабы, французские и туземные солдаты.

На письме Борика стояло слово «Карфаген». Это название да жалкие развалины — вот всё, что осталось от древнего города Ганнибала.

Желающим добраться до Карфагена вовсе не надо ехать по железной дороге, проведённой между Ла-Гуллетт и Тунисом и огибающей лагуну Эль-Бахира. До небольшого холма, на котором стоит часовня св.Людовика и монастырь алжирских миссионеров, нетрудно дойти пешком по ровному песчаному берегу или по пыльной дороге, вьющейся по долине.

Когда вельбот пристал к берегу, на площади стояло несколько наёмных экипажей, запряжённых маленькими лошадками. Наши друзья мигом вскочили в один из них, приказав кучеру ехать как можно скорее в Карфаген. Лошади пробежали крупной рысью по главной улице Ла-Гуллетт, и вскоре экипаж выехал на дорогу, по обеим сторонам которой выстроились роскошные виллы тунисских богачей, где они проводят жаркое время года. А ближе к морю, там, где некогда находился порт древнего города, возвышались дворцы Кередин и Мустафа. Две с лишним тысячи лет тому назад Карфаген — этот соперник Рима — занимал все побережье от косы Ла-Гуллетт до Карфагенского мыса.

Часовня св.Людовика построена на холмике высотой в двести футов, в том месте, где, по преданию, умер в 1270 году король Франции. Место это огорожено решёткой, но там гораздо меньше деревьев и кустов, чем обломков античных статуй, ваз, пилястров, колонн, капителей и стел. Позади часовни находится монастырь миссионеров, настоятелем которого был в то время учёный-археолог, отец Делатр. Отсюда открывается вид на все побережье от Карфагенского мыса до предместья Ла-Гуллетт.

У подножия холма расположились несколько дворцов в арабском стиле, но с английскими «пирсами», к причалам которых, изящно выдвинутым в море, могут приставать самые различные суда. Вдалеке виднеется великолепный залив, где, правда, нет античных развалин, зато каждая коса, каждый мыс, каждая гора связаны с каким-нибудь историческим воспоминанием.

Дворцы и виллы разбросаны по всему побережью до того места, где некогда находился карфагенский порт; кое-где на дне оврагов, среди каменных россыпей, или на сероватой земле, почти непригодной к обработке, примостились жалкие домишки бедняков. Большинство их обитателей зарабатывают себе на жизнь тем, что подбирают или выкапывают из земли более или менее ценные предметы карфагенской эпохи — бронзу, камни, глиняные изделия, медали, монеты, которые монастырь покупает для своего археологического музея скорее из жалости к этим беднякам, чем по необходимости.

У иных лачуг всего две-три стены. Можно «подумать, что это развалины древних мечетей, сохранившие свою белизну в этой солнечной стране.

Доктор и его спутники подъезжали к каждому дому, тщательно осматривали его, разыскивая повсюду госпожу Батори, хотя им трудно было поверить, что она могла впасть в такую нищету.

Вдруг экипаж остановился у полуразрушенного дома, где вместо двери зияло отверстие, пробитое в заросшей травой и кустами стене.

Перед лачугой сидела старуха в тёмном плаще.

Петер узнал её!… У него вырвался крик!… Это была его мать!… Он подбежал к ней, бросился на колени, обхватил её руками!… Но она не отвечала на ласки сына и, казалось, не узнавала его!

— Матушка!… Матушка!… — повторял он. Доктор, Луиджи и Мария обступили госпожу Батори.

В этот миг из-за угла дома показался старик.

Это был Борик.

Прежде всего он узнал доктора Антекирта, и ноги у него подкосились. Потом заметил Петера… Петера, которого сам проводил в последний путь на кладбище в Рагузе!… Это было уж слишком! Старик замертво упал на землю, успев только прошептать:

— Она потеряла рассудок.

Итак, Петер нашёл свою мать, но тело её было лишено души! И даже внезапное появление сына, которого она считала мёртвым, не пробудило в ней воспоминаний о прошлом!

Госпожа Батори встала, глаза её, ещё не совсем потухшие, растерянно блуждали по сторонам. Никого не узнав, не промолвив ни слова, она вошла в лачугу, куда по знаку доктора за ней последовала Мария.

Петер остался недвижно стоять на пороге: он не мог, не смел сделать ни одного шага!

Между тем доктору удалось привести в сознание Борика, и, открыв глаза, старик воскликнул:

— Вы, господин Петер!… Вы живы?

— Да!… — ответил Петер. — Да!… Я жив… Но лучше бы мне было умереть!

В нескольких словах доктор передал Борику всё, что произошло в Рагузе, после чего старый слуга слабым, прерывающимся голосом с трудом рассказал обо всех бедствиях, пережитых им за последние два месяца.

— Скажите, Борик, — спросил ещё до этого доктор, — госпожа Батори потеряла рассудок после смерти сына?

— Нет, сударь, нет! — ответил Борик.

И вот что он поведал.

Оставшись одна на свете, госпожа Батори решила переехать из Рагузы в деревушку Винтичелло, где у неё были дальние, родственники. Перед отъездом она распорядилась продать свой скромный домик вместе со всем имуществом, ибо жить там не собиралась.

Через полтора месяца она вернулась вместе с Бориком в Рагузу, чтобы закончить свои дела, и в почтовом ящике на улице Маринелла нашла какое-то письмо.

Прочитав это письмо, госпожа Батори громко вскрикнула, бросилась со всех ног на улицу Страдоне и постучалась в дверь особняка Торонталя, которая тут же отворилась.

— Мать пошла к Торонталю?! — воскликнул Петер.

— Да! — подтвердил Борик. — И когда я нагнал госпожу Батори, она меня не узнала!… Она потеряла…

— Но зачем же мать пошла к Торонталю?… Зачем? — повторял Петер, с недоумением глядя на старого слугу.

— Может, она хотела поговорить с господином Торонталем, — высказал предположение Борик. — Но оказалось, что он уехал вместе с дочерью два дня тому назад, и никто не мог сказать, куда именно.

— Ну, а письмо?… Письмо?…

— Я так его и не нашёл, господин Петер, — ответил старик. — Думаю, госпожа Батори потеряла письмо или уничтожила, а возможно, оно было похищено у неё, только я никогда не узнал, о чём там говорилось!

Здесь крылась какая-то тайна. Доктор, слушавший Борика в полном молчании, не знал, что и подумать о странном поведении госпожи Батори. Что заставило её отправиться в особняк на улице Страдоне, которого она должна была бы всячески избегать, и почему отъезд Торонталя так потряс несчастную женщину, что она сошла с ума?

Старый слуга закончил в нескольких словах свой рассказ. Ему удалось скрыть от людей душевное заболевание хозяйки, и он распродал все их имущество. Тихое, спокойное помешательство вдовы Иштвана Батори позволило ему действовать, не вызывая подозрений. Он хотел только одного: укрыться в каком-нибудь месте, безразлично где, только бы подальше от этого проклятого города. Через несколько дней он сел с госпожой Батори на пассажирский пароход, совершающий рейсы по Средиземному морю, и добрался до Туниса, или, точнее, до Ла-Гуллетт. Здесь он и решил поселиться.

Они заняли эту заброшенную лачугу, и старик посвятил себя уходу за своей хозяйкой, которая, по-видимому, потеряла не только рассудок, но и дар речи. Теперь денег у Борика оставалось так мало, что им грозила полная нищета.

Тут старый слуга вспомнил о докторе Антекирте и о сочувствии, которое тот всегда выказывал семейству Иштвана Батори. Но Борик не знал, где искать доктора. Всё же он написал несколько строк и поедал на волю божью свой отчаянный призыв. Оказалось, что провидение довольно хорошо справилось с задачей почтового ведомства, ибо письмо дошло до адресата!

Само положение подсказывало, что надо предпринять. Госпожу Батори усадили в коляску с Петером, Бориком и Марией, которая отныне должна была неотлучно оставаться при ней. Впрочем, несчастная больная не оказала ни малейшего сопротивления. Экипаж покатил по дороге в Ла-Гуллетт, между тем как доктор и Луиджи направились туда же пешком по песчаному берегу.

Час спустя все были на борту яхты. Якорь тут же подняли, и «Феррато», обогнув мыс Бон, взял курс на маяк острова Пантеллерия. Через день, на рассвете, судно уже входило в порт Антекирты.

Госпожу Батори тотчас же высадили на берег, отвезли в Артенак и поместили в одну из комнат Ратуши, куда переселилась и Мария, чтобы ухаживать за ней.

Как страдал Петер Батори! Его мать потеряла рассудок при обстоятельствах, которые, по-видимому, так и не удастся выяснить. Ах, если бы узнать причину болезни госпожи Батори, тогда ещё можно было бы вызвать какую-нибудь спасительную реакцию! Но никто этой причины не знал и вряд ли когда-нибудь узнает!

— Необходимо вылечить больную!… Да!… Необходимо! — решил доктор и посвятил себя этой задаче.

Дело было, однако, трудное, ибо госпожа Батори по-прежнему ничего не слышала, не замечала, и прошлое никогда не всплывало в её памяти.

Но разве нельзя было использовать в лечебных целях ту огромную силу внушения, которой обладал доктор? Разве не следовало прибегнуть к животному магнетизму, чтобы вернуть рассудок несчастной женщине, — погрузить её в гипнотический сон и не пробуждать до тех пор, пока не наступит желаемая реакция?

Петер Батори заклинал доктора сделать всё возможное, чтобы вылечить его мать.

— Видишь ли, — отвечал доктор, — здесь гипноз не поможет! Душевнобольные как раз сильнее всего противятся внушению. Чтобы поддаться гипнозу, Петер, твоя мать должна была бы иметь собственную волю, которую я заменил бы своей! Повторяю, на неё гипноз не подействует!

— Не может быть! — твердил Петер, который никак не мог примириться с этой мыслью. — Нет, я ни за что не поверю, чтобы мать так и не узнала меня. Придёт день, и она узнает сына… сына, которого считает умершим!

— Да!… Считает умершим! — повторил доктор. — Но… если бы она считала тебя живым… или очутилась перед твоей могилой… а ты вдруг появился бы перед ней…

Доктор ухватился за эту мысль. Ведь при благоприятных обстоятельствах такое нервное потрясение могло оказать прекрасное действие на госпожу Батори!

— Да, я попытаюсь! — воскликнул он.

И когда доктор объяснил, каким образом он надеется вылечить госпожу Батори, Петер бросился в его объятья.

Начиная с этого дня стали тщательно подготовлять задуманную доктором инсценировку. Речь шла о том, чтобы вызвать у госпожи Батори тяжёлые воспоминания, стёртые болезнью, и сделать это в обстановке, поражающей воображение, — тогда можно было надеяться, что в её сознании произойдёт благотворный сдвиг.

Итак, доктор обратился к Борику и Пескаду с просьбой воспроизвести как можно точнее рагузское кладбище и склеп семейства Батори.

На кладбище острова, в какой-нибудь миле от Артенака, стояла под купами вечнозелёных деревьев часовенка, очень похожая на ту, которая находилась в Рагузе. Оставалось внести кое-какие изменения, чтобы придать ещё больше сходства этим двум памятникам. Затем во внутреннюю стену часовни вделали чёрную мраморную доску, где были начертаны имя Иштвана Батори и дата его смерти — 1867 год.

Тринадцатого ноября всё было готово, оставалось приступить к испытаниям и постараться постепенно пробудить рассудок госпожи Батори.

Часов в семь вечера Мария и Борик вывели вдову из Ратуши и проводили на кладбище. На пороге часовенки госпожа Батори остановилась, равнодушная и безразличная, как всегда, хотя при свете лампады ясно выделялось имя Иштвана Батори, выгравированное на мраморной доске. Только когда Мария и старик слуга опустились на колени, в глазах больной блеснула искра сознания, но тотчас же потухла.

Через час госпожа Батори вернулась в Ратушу, а вместе с нею и все те, кто наблюдал хотя бы издали за этим опытом.

Прогулка повторялась изо дня в день, но безрезультатно. Петер Батори, сильно волнуясь, присутствовал на всех испытаниях и уже отчаивался в успехе, хотя доктор твердил ему, что время — их лучший помощник. Вот почему он намеревался нанести последний удар, лишь когда госпожа Батори будет достаточно подготовлена, чтобы ощутить всю его силу.

И всё же при каждом посещении кладбища в душевном состоянии госпожи Батори наблюдалась некоторая перемена. Так, однажды вечером, когда Борик и Мария опустились на колени на пороге часовни, госпожа Батори, остановившаяся позади них, медленно приблизилась к железной ограде, положила на неё руку и, взглянув на мраморную доску, освещённую лампадой, поспешно удалилась.

Мария, следовавшая за ней, услышала, как старуха несколько раз прошептала чьё-то имя.

Впервые за долгое время госпожа Батори заговорила!

Но каково было удивление, более того, недоумение тех, кто расслышал, что она сказала!

Госпожа Батори произнесла не имя своего сына, не имя Петера!… Нет, она назвала Саву!

Легко понять, что испытал при этом Петер Батори, но кто опишет бурю, поднявшуюся в душе доктора при столь неожиданном упоминании имени Савы Торонталь? Однако он ничего не сказал, и на лице его не отразилось ни малейшего волнения.

Вскоре опыт опять повторили. На этот раз госпожа Батори, словно ею руководила чья-то невидимая рука, сама опустилась на колени на пороге часовни. Голова её поникла, глубокий вздох вырвался из груди, слеза скатилась по щеке. Но в этот вечер ни одно слово не слетело с её уст, можно было додумать, что старуха забыла имя Савы.

По возвращении в Ратушу больной овладело необычное для неё нервное возбуждение. Апатия, столь характерная для состояния госпожи Батори, сменилась странной экзальтацией. Очевидно, душа её оживала, и это давало надежду на выздоровление.

Ночь прошла беспокойно, тревожно. Госпожа Батори бормотала какие-то невнятные слова, которых Мария так и не разобрала, но было ясно, что больная говорит во сне. А если она видит сны, значит рассудок возвращается к ней, значит она выздоровеет, необходимо только, чтобы её душевная жизнь не замерла после пробуждения!

Поэтому доктор решил сделать на следующий же день новую попытку, но обставить всё так, чтобы произвести на больную потрясающее впечатление.

Весь день восемнадцатого ноября госпожа Батори находилась в состоянии сильнейшего нервного возбуждения, что очень удивляло Марию. А у Петера, почти не разлучавшегося с матерью, сердце замирало от предчувствия счастья.

После жаркого дня, какие бывают на широте Антекирты, наступила ночь, ночь тёмная и душная, без малейшего ветерка.

Госпожа Батори вышла из Ратуши около половины девятого в сопровождении Марии и Борика. Доктор шёл сзади с Луиджи и Пескадом.

Вся маленькая колония с тревогой ожидала, что будет дальше. Факелы озаряли красноватым светом высокие деревья кладбища и вход в часовню. Вдалеке, в церкви Артенака, однообразно, уныло звонил колокол, точно созывая верующих на похороны.

В процессии, медленно двигавшейся по дороге, недоставало только Петера Батори. Но если он и опередил своих друзей, то лишь для того, чтобы появиться в конце этого решающего испытания.

Было около девяти часов, когда госпожа Батори пришла на кладбище. Внезапно она отстранила Марию Феррато, на руку которой опиралась, и поспешно направилась к маленькой часовне.

Никто не удерживал больную, было ясно, что она действует под влиянием непреодолимого чувства, внезапно овладевшего ею.

Среди глубокой тишины, прерываемой лишь звоном колокола, госпожа Батори замерла у двери часовенки, затем опустилась на колени на первой же ступеньке и закрыла лицо руками… Послышались рыдания.

В эту минуту решётка часовни медленно открылась. Озарённый ярким светом, на пороге появился Петер в белом саване, как мертвец, восставший из гроба…

— Сын!… Сын мой! — воскликнула госпожа Батори, протягивая к нему руки, и тут же упала без чувств.

Но какое это имело значение! Важно было, что воспоминание, мысль пробудились в ней! Сердце матери заговорило: она узнала сына!

Доктору вскоре удалось привести в чувство больную, и когда госпожа Батори окончательно очнулась и глаза её встретились с глазами сына, она воскликнула:

— Ты жив, Петер!… Жив!

— Да!… Я остался жив, матушка, для тебя, родная, чтобы любить тебя…

— И её тоже!…

— Кого?

— Саву!…

— Саву Торонталь?… — крикнул доктор.

— Нет!… Саву Шандор!

И госпожа Батори, вытащив из кармана смятое письмо, написанное перед смертью госпожой Торонталь, протянула его доктору.

Эти строчки не оставляли ни малейшего сомнения относительно того, кто были родители Савы!… Сава в младенческом возрасте была похищена из замка Артенак!… Сава была дочерью графа Матиаса Шандора!

Как известно, граф Матиас Шандор пожелал остаться доктором Антекиртом для всех членов маленькой колонии, кроме Петера, до тех пор, пока его задача не будет окончательно выполнена. Вот почему, когда госпожа Батори неожиданно произнесла имя его дочери, он огромным усилием воли подавил волнение. И всё же сердце отца на минуту перестало биться, и, потеряй доктор Антекирт власть над собой, он рухнул бы у порога часовни, как человек, поражённый молнией.

Итак, его дочь жива! Она любит Петера и любима юношей! Он же, Матиас Шандор, сделал всё, чтобы помешать их союзу! И тайна, благодаря которой он вновь обрёл свою дочь, никогда не была бы открыта, если бы рассудок, словно чудом, не вернулся к госпоже Батори!

Что же произошло пятнадцать лет тому назад в замке Артенак? Теперь всё было ясно! Девочка, единственная наследница графа Матиаса Шандора, была похищена из замка и передана в руки Силасу Торонталю, вот почему труп её так и не удалось обнаружить. А несколько позже, когда банкир переселился в Рагузу, госпожа Торонталь, по-видимому, уже воспитывала Саву Шандор как родную дочь.

Таков был преступный замысел Саркани, выполненный его сообщницей Намир! Саркани прекрасно знал, что по достижении восемнадцати лет Сава может вступить во владение огромным состоянием. Ему надо лишь жениться на девушке, а там он уже заставит признать её права на наследство Шандора. Он станет хозяином поместья Артенак. В самом деле, это было бы достойным завершением его омерзительной жизни!

Но удалось ли довести до конца этот гнусный план? Очевидно, нет. Если бы брак состоялся, Саркани поспешил бы использовать его в своих корыстных целях.

Как горько упрекал себя теперь доктор Антекирт! Разве не он виновник этого пагубного сцепления обстоятельств? Сначала он отказал в помощи Петеру, потом предоставил полную свободу действий Саркани, тогда как в Катаро мог бы совершенно обезвредить этого негодяя, и, наконец, не вернул госпоже Батори сына, вырванного им из когтей смерти! Сколько несчастий удалось бы избежать, если бы Петер находился подле своей матери в ту минуту, когда письмо госпожи Торонталь было получено в доме на улице Маринелла! Зная, что Сава дочь графа Шандора, Петер сумел бы спасти её от Саркани и Торонталя!

Что сталось с Савой Шандор? Конечно, она была во власти Саркани! Но где он прятал её? Как вырвать девушку из рук похитителя? А между тем через несколько недель дочери графа Шандора исполнится восемнадцать лет, она станет совершеннолетней, что даст ей право на получение отцовского наследства. Саркани пойдёт на что угодно, лишь бы принудить её к браку с ним, хотя этот брак и внушает девушке отвращение.

Эти мысли мгновенно пронеслись в голове доктора Антекирта. Обратившись к прошлому, он понял, какие упрёки, правда не заслуженные, могли ему бросить вдова и сын Иштвана Батори! И, однако, если бы всё обстояло так, как он предполагал, разве имел право граф Шандор допустить женитьбу Петера на девушке, которая была для всех, да и для него самого дочерью банкира Торонталя?

А теперь надо было во что бы то ни стало разыскать Саву, воспоминание о которой все эти годы жило в сердце доктора Антекирта. Ведь это в её честь он окрестил свою шхуну «Саварена», присоединив имя дочери к имени жены, графини Рены, подобно тому, как паровую яхту назвал именем рыбака Феррато! Нельзя было терять ни одного дня.

Госпожа Батори уже находилась в Ратуше, когда доктор молча вернулся туда в сопровождении Петера, который то и дело переходил от бурной радости к глубокому отчаянию.

Сильно ослабевшая после испытанного потрясения, ко совершенно исцелённая, госпожа Батори сидела у себя в комнате, когда доктор и Петер вошли к ней.

Мария, побоявшись оказаться лишней, вышла в большой зал Ратуши.

Доктор подошёл к вдове, опираясь на плечо Петера.

— Госпожа Батори, — произнёс он, — я уже давно питаю к вашему сыну отцовские чувства, но отныне я сделаю всё возможное, чтобы он стал моим настоящим сыном, женившись на Саве… моей дочери…

— На вашей дочери?! — воскликнула госпожа Батори.

— Да, я граф Матиас Шандор!

Госпожа Батори привстала с кресла, протянула вперёд руки и непременно упала бы, если бы сын не поддержал её. Она не в силах была говорить, но зато могла слушать, Петер в нескольких словах рассказал ей то, чего она не знала; объяснил, каким образом Матиас Шандор был спасён благодаря самоотверженности рыбака Андреа Феррато, почему граф целых пятнадцать лет считался умершим и каким образом появился в Рагузе под именем доктора Антекирта. Юноша открыл ей также, что триестских заговорщиков предали Саркани и Силас Торонталь, сообщил о подлости Карпены, погубившего Андреа Феррато и Иштвана Батори, и о том, как доктор спас его, Петера, погребённого заживо на кладбище в Рагузе, чтобы сделать борцом за правое дело. Он добавил в заключение, что двое негодяев — банкир Силас Торонталь и испанец Карпена — уже находятся в их власти и недостаёт только третьего — Саркани, намеревающегося жениться на Саве Шандор!

Целый час беседовали доктор, госпожа Батори и её сын, которых должны были вскоре соединить ещё более тесные узы, подробно обсуждая всё, что касалось несчастной молодой девушки. Саркани не отступит ни перед чем, лишь бы принудить Саву к браку, который должен принести ему состояние графа Шандора. Этот вопрос особенно беспокоил трёх друзей. Правда, в прошлом все усилия негодяя ни к чему не привели, но что её ждёт впереди — страшно подумать. Итак, надо поскорее разыскать Саву, хотя бы для этого пришлось перевернуть небо и землю!

Прежде всего решили, что ни один человек, кроме госпожи Батори и Петера, не должен знать о том, кто скрывается под именем доктора Антекирта. Открыть тайну — значило бы признать, что Сава является дочерью графа Матиаса Шандора, а в интересах дела следовало пока молчать об этом.

— Но где же Сава?… Где искать её?… У кого узнать, где она скрывается? — с беспокойством спрашивала госпожа Батори.

— Мы это узнаем, — ответил Петер, отчаяние которого сменилось бурным приливом энергии.

— Да, узнаем! — отозвался доктор. — Допустим даже, что Силасу Торонталю неизвестно, куда скрылся Саркани, но он должен знать, где негодяй прячет мою дочь…

— Ну, а если он это знает, мы заставим его сказать! — воскликнул Петер.

— Да!… Заставим! — повторил доктор.

— Сию минуту!

— Да! Сию минуту!

Доктор Антекирт, госпожа Батори и Петер не могли дольше оставаться в неизвестности.

Тотчас же был вызван Луиджи, находившийся в большом зале вместе с Марией, Пескадом и Матифу. Он получил приказ отправиться с Матифу за Силасом Торонталем и немедленно привести его из крепости.

Через четверть часа банкир покинул камеру, в которую был заключён, и пошёл по главной улице Артенака вслед за Матифу, крепко державшим его за руку. По дороге Торонталь спросил Луиджи, куда его ведут, но не получил ответа. Беспокойство Торонталя всё возрастало, ведь он даже не знал, в чьей власти находился всё это время.

Все трое вошли в зал, впереди — Луиджи, за ним — Торонталь и Матифу, не выпускавший руки банкира. Прежде всего пленник увидел Пескада, так как госпожа Батори с сыном отошли в сторону. Неожиданно перед банкиром вырос доктор Антекирт, с которым он напрасно пытался встретиться во время остановки яхты «Саварена» в Рагузе.

— Это вы!… Вы! — воскликнул Торонталь, затем, с трудом овладев собой, добавил: — Так это доктор Антекирт захватил меня на территории Франции!… Это он держит меня в плену! Зачем, по какому праву?

— Чтобы совершить правосудие! — ответил доктор.

— Что я вам сделал? — спросил банкир, которого присутствие доктора несколько ободрило. — Скажите, что я вам сделал?

— Мне?… Вы сейчас узнаете, — проговорил доктор. — Но вспомните прежде, сколько зла вы причинили этой несчастной женщине…

— Госпожа Батори! — вскрикнул банкир, отступая перед подошедшей к нему вдовой.

— А также её сыну! — прибавил доктор.

— Петер!… Петер Батори! — пробормотал Силас Торонталь.

И он, наверно, упал бы, если бы Матифу не поддержал его своей могучей рукой.

Итак, Петер Батори, которого он считал мёртвым, Петер, тело которого провезли на катафалке мимо особняка банкира, Петер, похороненный на кладбище в Рагузе, предстал перед ним как выходец из загробного мира! Неожиданное появление этого человека повергло в ужас Силаса Торонталя. Он понял, что ему не избегнуть кары за свои преступления, и почувствовал, что погиб.

— Где Сава? — неожиданно спросил доктор.

— Моя дочь?…

— Сава не ваша дочь!… Сава дочь графа Матиаса Шандора, которого вы с Саркани послали на смерть, подло предав его самого и двух его соратников — Иштвана Батори и Ладислава Затмара!

Выслушав это гневное обвинение, банкир совершенно пал духом. Доктор Антекирт знает, что Сава не дочь банкира, что её отец граф Матиас Шандор! Ему известно, как и кем выданы заговорщики из Триеста! Все отвратительное прошлое Силаса Торонталя восстало против него.

— Где Сава? — повторил доктор, едва сдерживая себя. — Где Сава, которую Саркани, ваш преступный сообщник, похитил пятнадцать лет назад из замка Артенак?… Где Сава? Ведь негодяй спрятал её, он хочет вырвать у девушки согласие на брак с ним, хоть этот брак и внушает ей отвращение!… Вы знаете, где она сейчас, вы должны это знать!… В последний раз спрашиваю вас, где Сава?

Вид доктора был страшен, в его голосе звучала угроза, и всё же Силас Торонталь не ответил. Он понимал, что его будут щадить до тех пор, пока никому не известно, где находится молодая девушка. Он чувствовал, что эта тайна служит ему защитой.

— Слушайте же, — продолжал доктор, которому с трудом удалось взять себя в руки, — слушайте меня хорошенько, Торонталь! Быть может, вы считаете себя обязанным щадить сообщника! Боитесь заговорить, чтобы не повредить ему! Так знайте же, что, разорив вас, Саркани решил вас убить, как некогда Петера Батори в Рагузе! Негодяй хотел обеспечить этим ваше молчание!… Да, он собирался убить вас в ту минуту, когда мои агенты схватили вас на дороге в Ниццу!… Неужели вы и теперь будете упорствовать в своём молчании?

Но Силас Торонталь не отвечал, цепляясь за мысль, что молчать для него — спасение.

— Где Сава?… Где Сава?… — твердил доктор, уже не владея собой.

— Не знаю!… Не знаю!… — отвечал Силас Торонталь, твёрдо решив хранить тайну.

Вдруг он вскрикнул и, корчась от боли, попытался оттолкнуть Матифу, но это ему не удалось.

— Пощадите!… Пощадите!… — завопил он.

Дело в том, что Матифу, быть может сам того не сознавая, крепко сдавил его руку.

— Пощадите! — повторил банкир.

— Будете вы отвечать или нет?

— Да… да!… Сава… Сава… — пролепетал, запинаясь, Силас Торонталь. — Сава в Тетуане… в доме Намир… наперсницы и шпионки Саркани…

Матифу выпустил руку Торонталя, которая повисла, как плеть.

— Уведите пленника! — приказал доктор. — Мы узнали всё, что хотели!

И Луиджи тотчас же вывел Силаса Торонталя из Ратуши и препроводил обратно в крепость.

Сава в Тетуане! Так, значит, около двух месяцев назад, когда доктор Антекирт и Петер Батори были в Сеуте, где они подготовляли побег испанца, всего несколько миль отделяли их от дома, где марокканка держала под замком молодую девушку!

— Сегодня же ночью, Петер, мы едем в Тетуан! — решительно заявил доктор.

В те времена не было прямой железнодорожной связи с Тунисом и Марокко. Поэтому, чтобы поскорее добраться до Тетуана, лучше всего было сесть на один из быстроходных «электро», входивших в состав флотилии Антекирты.

Ещё до полуночи «Электро-2» снялся с якоря и стремительно понёсся по заливу Большой Сирт.

На борту корабля находились только доктор, Петер, Луиджи, Пескад и Матифу (из них Саркани знал в лицо только Петера). По прибытии в Тетуан друзья решат, что предпринять: надо ли будет пустить в ход хитрость или прибегнуть к силе. Всё будет зависеть от обстоятельств: где именно живёт Саркани в этом городе с исключительно туземным населением, водворился ли он в доме Намир и есть ли у него ещё сообщники. Но прежде всего надо добраться до Тетуана.

От залива Большой Сирт до марокканской границы насчитывается две тысячи пятьсот километров, что составляет около тысячи трёхсот пятидесяти морских миль. При всей своей быстроходности «Электро-2» делал не более двадцати семи миль в час. Но ведь далеко не все поезда достигают такой скорости! Итак, это длинное стальное веретено, не страшившееся ни ветра, ни волн, ни бури на море, могло в двое суток добраться до места назначения.

На следующий день до рассвета «Электро-2» уже обогнул мыс Бон. Ещё несколько часов плавания, и судно, миновав Тунисский залив, потеряло из виду Бизерту. Порты Каль и Бон, мыс Дю-Фер, скалы которого содержат столько металла, что, как говорят, вызывают отклонение стрелки компаса, берега Алжира, залив Стора, города Бужи, Деллис, Алжир, Шершель, Мостаганем, Оран, Немур, горный хребет Эр-Риф, порт Мелилья, принадлежащий, как и Сеута, испанцам, мыс Трес-Форкас, за которым береговая линия делает плавный изгиб и заканчивается мысом Кабо-Негро, — вся эта панорама африканского побережья прошла перед глазами путешественников двадцатого и двадцать первого ноября. За это время не было никаких событий, никаких приключений. Никогда ещё машина, приводимая в движение электрическим током, не сообщала судну такой скорости. Если бы «Электро-2» был замечен с одного из наблюдательных постов, когда он шёл вдоль берега, пересекал залив или огибал мыс, его, наверно, приняли бы за корабль-призрак или за гигантского кита, которого не догнать в море ни одному пароходу.

Около восьми часов вечера доктор Антекирт, Петер, Луиджи, Пескад и Матифу сошли на берег возле устья маленькой речки, где только что бросило якорь их быстроходное судно. Шагах в ста стоял небольшой караван-сарай, где им удалось раздобыть мулов и нанять проводника-араба, который обязался довести их до Тетуана, находящегося в четырёх милях от берега. Цену, запрошенную арабом, дали не торгуясь, и маленький отряд тут же тронулся в путь.

В этой части страны европейцам не приходится опасаться ни оседлого населения, ни даже кочевников. Жителей здесь мало, земля почти не обрабатывается. Дорога проходит по равнине, усеянной чахлыми кустами, и проложена она вьючными животными, а не рукою человека. По левую сторону от неё вьётся речка, и с её илистых берегов доносится кваканье лягушек и стрекотание кузнечиков. Изредка попадаются рыбачьи лодки, которые стоят на якоре или лежат на берегу. По правую сторону тянутся плешивые холмы, постепенно переходящие к югу в горный массив.

Ночь стояла великолепная. Всё кругом было залито лунным светом. Гладь реки ослепительно сверкала. На севере выступали призрачные очертания гор. Вдалеке в стлавшемся по земле тумане белел Тетуан.

Проводник-араб быстро вёл маленький отряд. Два-три раза пришлось остановиться перед сторожевым постом, из окошка которого, не освещённого луной, лился желтоватый свет. Обычно из домика выходили двое марокканцев с тусклым фонарём в руках и вступали в разговор с проводником. Затем после краткого обмена приветствиями путешественники снова пускались в путь.

Доктор и его друзья молчали. Углубившись в свои мысли, они не обращали внимания на мулов, и животные, привыкшие к этой неровной каменистой дороге с выступавшими на её поверхности корнями, уверенно шли вперёд. Однако самый выносливый из мулов иногда отставал от каравана. И, право, его не стоило ругать, — ведь на нём ехал Матифу.

Это дало повод Пескаду сострить:

— Уж лучше бы мул ехал на Матифу, чем Матифу на муле!

Около половины десятого проводник остановился перед увенчанной башенками белой зубчатой стеной, защищавшей Тетуан от нападений. В стене виднелась низенькая дверь, украшенная арабесками в марокканском стиле. Из бойниц выглядывали дула пушек, похожие на длинных кайманов, лениво дремлющих при свете луны.

Дверь была заперта. Пришлось вступить в переговоры со стражей, подкрепив свои доводы горстью монет; после этого дверь распахнулась, и путники углубились в лабиринт узких, извилистых уличек, местами перекрытых сводами; порой им преграждала путь дверь с железной решёткой, которую открывали все тем же способом.

Через четверть часа доктор и его спутники добрались до единственного в городе постоялого двора, называемого на местном наречии «фонда», который содержала немолодая еврейка, пользовавшаяся услугами некрасивой одноглазой девицы.

Отсутствие удобств в этой «фонде», убогие комнатушки которой выходили во внутренний двор, объяснялось тем, что европейцы редко заглядывают в Тетуан. В городе на несколько тысяч населения, преимущественно туземного, имеется только один представитель европейских государств — испанский консул.

Как ни хотелось доктору Антекирту узнать, где находится дом Намир, и поскорее отправиться туда, он не поддался искушению. Действовать следовало с величайшей осторожностью. В тех условиях, в каких, вероятно, находилась Сава, похищение было делом рискованным. Друзья основательно взвесили все доводы за и против. Быть может, представится случай выкупить девушку? Однако никто не должен был знать о приезде доктора и Петера, особенно Саркани, который, возможно, находится в городе. Для него Сава служит залогом будущего богатства, и он будет крепко за неё держаться. К тому же наши путешественники находились в Марокко, а не в культурном европейском государстве, где правосудие и полиция могли бы вмешаться в дело. Как доказать в этой стране рабов, что Сава не является законной собственностью марокканки? Как доказать, что она дочь графа Шандора, ведь нет никаких документов, подтверждающих это, если не считать письма госпожи Торонталь и устного признания банкира? Дома в арабских городах так неприступны, так строго охраняются! Проникнуть в них нелегко! Тут сам кади, пожалуй, ничего не добьётся, если они даже заручатся его содействием.

Итак, было решено прежде всего установить тщательное наблюдение за домом Намир, но так, чтобы не возбуждать подозрений. С утра Пескад пойдёт на разведку вместе с Луиджи, который за время своего пребывания на острове Мальта, где можно встретить представителей всех стран, научился объясняться по-арабски. Они постараются выведать, в каком квартале, на какой улице живёт Намир, ведь здесь марокканку должны знать. А там будет видно, что делать.

В ожидании дальнейших событии «Электро-2» укрылся в одной из маленьких бухточек побережья, возле устья реки Тетуан, откуда По первому сигналу должен выйти в море.

Эта ночь на постоялом дворе показалась бесконечной доктору и Петеру Батори. А если Пескад и Матифу когда-нибудь мечтали спать на кроватях с фаянсовой инкрустацией, то на этот раз их желание исполнилось.

На другой день Луиджи и Пескад отправились прежде всего на базар, куда уже стекались со всех сторон горожане. Пескад знал Намир, которую много раз видел в Рагузе, когда она выслеживала кого-нибудь на улицах города по поручению Саркани. Возможно, он встретит её здесь, беды в этом не будет, так как Намир не знает его, и Пескаду останется только последовать за марокканкой.

На главном базаре Тетуана теснятся лавчонки, сараи, навесы и низкие грязные лачуги, разделённые узкими сырыми проходами. Куски разноцветного холста, натянутые на верёвках, защищают торговцев от палящих лучей солнца. В полутёмных лавках продают вышитые шёлковые ткани, разноцветный позумент, домашние туфли, кошельки, бурнусы, посуду, драгоценности — ожерелья, браслеты и кольца, всевозможные изделия из меди — люстры, курильницы, фонари, — словом, все те предметы, которые можно приобрести в магазинах больших европейских городов.

На базаре уже толпился народ. Люди спешили воспользоваться утренней прохладой. Сновали взад и вперёд мавританки, закутанные в покрывала до самых глаз, еврейки с открытыми лицами, арабы, кабилы, марокканцы, можно было также встретить и европейцев. Вот почему Луиджи Феррато и Пескад не опасались привлечь к себе внимание.

Целый час бродили друзья по базарной площади, надеясь встретить Намир в этой пёстрой толпе. Напрасно! Марокканка так и не показалась, не видно было и Саркани.

Тогда Луиджи решил расспросить полуголых мальчишек, которыми кишат все марокканские базары, причём разнообразные типы этих детей свидетельствуют о смешении всех африканских рас от горного хребта Эр-Риф до границ Сахары.

Сначала никто не мог ответить на его вопросы. Наконец, юный кабил лет двенадцати, с подвижным лицом парижского гамена, заявил, что знает дом марокканки, и предложил за несколько мелких монет проводить туда иностранцев.

Предложение было принято, и все трое направились по запутанным уличкам, ведущим к городским укреплениям. Минут через десять они добрались до пустынной части города, где редкие низкие домишки выходят на улицу глухими стенами без единого окна.

Между тем доктор и Петер Батори с лихорадочным нетерпением ждали возвращения Луиджи и Пескада. Раз двадцать они порывались выйти из «фонды» и отправиться на поиски. Но Саркани и марокканка знали в лицо обоих. Неожиданная встреча могла спугнуть негодяя и его наперсницу, а разыскать их вновь было бы нелегко. Итак, доктор и Петер остались дома, хотя они места себе не находили от беспокойства. В девять часов Луиджи и Пескад вернулись на постоялый двор.

При виде их опечаленных лиц нетрудно было догадаться, что посланцы принесли дурные вести.

В самом деле, Саркани и Намир в сопровождении неизвестной молодой девушки покинули Тетуан пять недель тому назад, оставив дом под присмотром какой-то старухи.

Доктор и Петер, не ожидавшие такого удара, были буквально сражены.

— Однако причину этого отъезда легко понять! — заметил Луиджи. — Саркани, наверно, опасался, как бы Силас Торонталь из мести или по какой-нибудь другой причине не выдал его убежища!

До сих пор доктор Антекирт, неустанно преследовавший предателей, ни разу не усомнился в своих силах. Но теперь, когда ему предстояло вырвать из рук Саркани родную дочь, он потерял прежнюю уверенность!

И всё же они с Петером решили тотчас же отправиться в дом Намир. И не только для того, чтобы предаваться воспоминаниям о Саве. Быть может, какая-нибудь мелочь подскажет им, что сталось с молодой девушкой? Быть может, старая еврейка, которой поручено стеречь это жилище, сообщит, или, вернее, продаст, пришельцам сведения, необходимые для дальнейших поисков?

Луиджи тотчас же отвёл их в дом марокканки. Доктор, говоривший по-арабски так, словно он родился в пустыне, выдал себя за друга Саркани. По его словам, он был проездом в Тегуане и очень хотел бы повидать приятеля или хотя бы осмотреть его дом.

Сначала старуха заупрямилась, но, получив горсть цехинов, сразу стала любезнее. А главное, согласилась отвечать да вопросы, которые задавал ей доктор под видом живейшего участия к Саркани.

Девушка, привезённая марокканкой, должна была выйти замуж за Саркани. Брак этот был давно решён, и, по всей вероятности, свадьба состоялась бы в Тетуане, если бы не поспешный отъезд жениха с невестой и Намир. За время, проведённое в Тетуане, то есть за три месяца, девушка ни разу не выходила из дома. Говорили, что в жилах её течёт арабская кровь, но старуха считала её европейкой. Впрочем, она видела девушку очень редко, лишь в те дни, когда марокканка отлучалась из города, и ничего больше не могла сказать о ней.

На вопрос, куда Саркани увёз обеих женщин, старуха ничего не ответила. Она знала только, что они уехали недель пять назад с караваном, который шёл на восток. Теперь дом находится под её присмотром, и она должна здесь жить до тех пор, пока Саркани не продаст его. Из этих слов можно было заключить, что негодяй не собирается возвращаться в Тетуан.

Доктор холодно выслушивал ответы старухи и тут же переводил их Петеру Батори.

Ясно было одно: Саркани не сел на пакетбот, заходящий в Танжер, не отправился он и по железной дороге, конечная станция которой находится в Оране. Он присоединился к каравану, уходившему из Тетуана… Но куда? В какой-нибудь оазис, затерянный в пустыне, или ещё дальше в глубь этой полудикой страны, где Сава будет окончательно в его власти? Как знать? На дорогах Северной Африки трудно найти следы каравана.

Доктор стал ещё настойчивее расспрашивать старую еврейку. Дело в том, что он получил важные для Саркани новости, речь идёт о продаже дома, от которого друг хочет отделаться. Но, как ни старался доктор, он ничего больше не выведал. По всей вероятности, старуха не знала, куда бежал Саркани, чтобы ускорить развязку этой драмы.

Доктор, Петер и Луиджи попросили разрешения осмотреть дом, устроенный по арабскому обычаю так, что все его комнаты выходили во внутренний четырёхугольный двор, окружённый галереей.

Вскоре они добрались до комнаты, вернее, тюремной камеры, которую занимала Сава. Сколько часов провела здесь несчастная девушка в полном отчаянии, потеряв всякую надежду на помощь! Доктор и Петер молча оглядывали комнату: не наведёт ли их что-нибудь на след беглецов?

Вдруг Антекирт быстро подошёл к маленькой медной жаровне, стоявшей на треножнике в углу комнаты. На дне её лежали наполовину обгоревшие клочки бумаги.

Быть может, это письмо написала Сава, а потом, захваченная врасплох внезапным отъездом, решила сжечь его, прежде чем покинуть Тетуан? Или же — что не менее вероятно — письмо было найдено у Савы и сожжено Саркани или Намир?

Петер внимательно следил за доктором, наклонившимся над жаровней. Что он нашёл там?

На этих обрывках бумаги, которые от одного дуновения могли обратиться в пепел, ясно проступали несколько, к сожалению, неполных слов, между прочим: «Гос… Бат…»

Сава не знала, да и не могла знать об отъезде госпожи Батори из Рагузы и, очевидно, решила обратиться к единственному человеку в мире, от которого ждала помощи.

Вслед за именем госпожи Батори можно было разобрать другое имя, имя её сына…

Петер, затаив дыхание, пытался найти ещё хоть одно слово, не уничтоженное огнём!… Но глаза его застилали слёзы… Он ничего не видел!…

А между тем на этом разорванном, обуглившемся письме сохранилось слово, которое могло навести их на след Савы, слово, почти не тронутое огнём, и доктор в конце концов отыскал его.

— Триполитания! — воскликнул он.

Так, значит, Саркани решил укрыться в Триполитании, у себя на родине, где он мог жить в полной безопасности! Туда-то и направлялся караван, к которому он примкнул пять недель тому назад.

— Едем в Триполи! — заявил Антекирт.

В тот же вечер «Электро-2» вышел в море. Если Саркани и успел добраться до столицы Триполитании, наши друзья надеялись прибыть туда через несколько дней после него.

Странное зрелище представляла собой двадцать третьего ноября равнина Сунг-Эттелате, расстилающаяся за стенами Триполи. Невозможно было бы сказать в этот день, бесплодна или плодородна её почва. Землю скрывали разноцветные шатры, украшенные кистями и яркими, кричащими флагами, а также жалкого вида шалаши, покрытые полинявшей заплатанной холстиной, которая, очевидно, плохо защищала обитателей от резкого южного ветра. То там, то тут виднелись лошади в богатой восточной сбруе, лежали верблюды, вытянув на песке плоскую голову, напоминавшую полупустой бурдюк, сновали маленькие ослики величиной с большую собаку и большие собаки величиной с маленького ослика, стояли мулы, похожие издали на двугорбых верблюдов благодаря громоздким арабским сёдлам с огромной лукой. Рискуя кого-нибудь раздавить, в толпе мужчин, женщин и детей гарцевали всадники с ружьём за плечами и обоюдоострой саблей за поясом; они так пригибались к седлу, что колени их почти касались груди, а ноги были вдеты в стремена, походившие на восточную туфлю. Наконец, взгляд привлекали туземцы, почти все одетые в своеобразные плащи «хаули», под которыми трудно отличить мужчину от женщины, — вся разница в том, что мужчины скалывают плащ на груди огромной медной булавкой, а женщины прикрывают одной полою лицо, оставляя на виду лишь левый глаз. У представителей различных классов эта одежда видоизменяется: бедняки набрасывают грубый шерстяной плащ прямо на голое тело, люди зажиточные носят под ним куртку и широкие арабские шаровары, а богачи — великолепное одеяние в белую и голубую клетку, шитую золотыми блёстками рубашку и второй полупрозрачный «хаули», сотканный из блестящего шелка и матовой белой шерсти.

Одни ли триполитанцы наводняли в этот день равнину? Нет. У стен столицы теснились торговцы из Гадамеса и Сокны, явившиеся в сопровождении чёрных невольников, евреи, прибывшие из других городов, со своими дородными жёнами, которые не закрывают лиц и носят длинные шаровары, негры, покинувшие жалкие хижины из тростника и пальмовых ветвей в соседней деревне, чтобы присутствовать на этом народном празднестве, и нацепившие на себя вместо одежды всевозможные украшения: толстые медные браслеты, ожерелья из раковин и звериных зубов, серебряные кольца, продетые в уши и в нос. Здесь были также люди из племён бенулье и авагир, живущие на побережье залива Большой Сирт, которым родная финиковая пальма даёт вино, фрукты, хлеб и варенье. Наконец, среди этого скопления мавров, берберов, турок, бедуинов и «мусафиров», как здесь называют европейцев, расхаживали паши, шейхи, кади и каиды, расталкивая простолюдинов, и толпа покорно расступалась перед обнажёнными саблями солдат и палками полицейских, когда те прокладывали дорогу величественному генерал-губернатору этой провинции турецкой империи, подведомственной самому султану.

Во всей Триполитании насчитывается около полутора миллионе» жителей, включая шесть тысяч солдат, причём на плато Джебель приходится миллион, а на Киренаику пятьсот тысяч; в самом Триполи живёт не больше двадцати пяти тысяч человек. Однако можно смело сказать, что в этот знаменательный день население столицы удвоилось благодаря наплыву любопытных со всех концов страны. По правде говоря, пришельцы не искали убежища внутри незыблемого кольца крепостных стен. Плохонькие городские дома (они построены из неважного материала и быстро превращаются в развалины), узенькие, извилистые улички, лишённые не только мостовых, во даже, если можно так выразиться, и неба, соседний с молом квартал, где находятся консульства, западный квартал, населённый исключительно евреями, да и остальная часть города, предоставленная мусульманам, — словом, весь Триполи никогда не вместил бы этих огромных толп.

Было часов девять вечера. Пальба, музыка, крики внезапно смолкли. Люди стали расходиться. Одни возвращались в Триполи, другие в оазис Менхие, третьи в соседние деревушки. Не пройдёт и часа, как равнина Сунг-Эттелате опустеет, затихнет. Убрав шатры, сняв лагерь, негры и берберы уже разбрелись в разные стороны по дорогам Триполитании, а сенуситы направились в Киренаику, в вилайет Бенгази, где они должны были сосредоточить свои силы под начальством калифа.

Только доктору Антекирту, Петеру и Луиджи не суждено было спать в эту ночь. С тех пор как исчез Пескад, они были готовы ко всему, и каждый занял наблюдательный пост у высоких стен дома Сиди Хазама.

Что же случилось с Пескадом? В тот миг, когда Матифу высоко поднял шест, Пескад одним прыжком перескочил на плоскую кровлю и очутился у подножия минарета, венчавшего жилище Сиди Хазама.

Ночь была так темна, что его не могли видеть ни со стороны равнины, ни из второго внутреннего двора, где собрались сенуситы, часть которых спала, а другая стояла на страже по приказанию мокаддема.

Пескад, естественно, не составил себе определённого плана действий, ведь смельчаку могло встретиться столько непредвиденного. Ему было незнакомо устройство дома, он не знал, где заключена Сава, находится ли она одна, или её охраняют, и хватит ли у девушки сил последовать за своим спасителем. Приходилось действовать наугад. И вот он сказал себе:

«Так или иначе, силой или хитростью, но я должен добраться до Савы Шандор. Допустим, она не сможет пойти со мной или я не сумею её похитить этой ночью, в таком случае придётся дать ей знать, что Петер Батори жив, что он здесь, у стен дома, что доктор Антекирт и его спутники готовы прийти ей на помощь, — словом, она не должна уступать угрозам, ведь рано или поздно мы её освободим!… Правда, меня могут схватить, прежде чем я доберусь до неё!… Ну, да там поглядим, что делать!»

Перескочив через белую зубчатую ограду, в которой были проделаны многочисленные бойницы, Пескад первым делом вытащил верёвку с узлами, которую он предусмотрительно спрятал под своим лёгким одеянием клоуна; потом привязал верёвку к угловому зубцу стены так, что конец её свесился до самой земли. Это была лишь мера предосторожности, но принять её не мешало. Затем Пескад лёг ничком на кровлю и, прижавшись к ограде, замер. Ведь если его заметят, тут же сбегутся люди Сиди Хазама, и Пескаду останется только воспользоваться верёвкой, приготовленной для спасения Савы Шандор.

Кругом царила глубокая тишина. Ни Сиди Хазам, ни Саркани, ни остальные обитатели дома не принимали участия а празднике аистов, и дверь жилища не открывалась с раннего утра.

Переждав несколько минут, Пескад дополз до угла кровли, где возвышался минарет. Лестница внутри минарета вела, очевидно, в первый двор. Тут же была и дверь, через которую можно было пробраться сперва на лестницу, а затем в дом. Но она была заперта изнутри, правда не на ключ, а на засов. Чтобы отодвинуть его, пришлось бы проделать дыру в створке двери. Пескад легко справился бы с этой задачей, ведь в кармане у него лежал нож с несколькими лезвиями — драгоценный подарок доктора. Однако такая работа заняла бы слишком много времени и Пескад наделал бы шуму.

Впрочем, этого и не потребовалось. Футах в трёх над террасой, в стене минарета, было пробито оконце, напоминающее по форме бойницу. Окно, правда, маленькое, но ведь и Пескад был невелик. К тому же он приходился сродни кошкам и мог пролезть, вытянувшись в струнку, там, где это казалось на первый взгляд невозможным. Итак, он рискнул и, слегка поцарапав себе плечи, очутился внутри минарета.

«Матифу ни за что не удалось бы это проделать!» — вполне резонно решил Пескад.

Затем он добрался ощупью до двери и отодвинул засов, на случай, если придётся возвращаться тем же путём.

Спускаясь по винтовой лестнице минарета, Пескад не шёл, а скользил из боязни, как бы не заскрипели деревянные ступени. Внизу он остановился перед второй дверью, но стоило слегка толкнуть её, и она отворилась.

Эта дверь вела на галерею с колоннами, опоясывавшую первый внутренний двор, куда выходили и другие двери комнат минарета. После кромешной тьмы здесь казалось несколько светлее. Впрочем, нигде не было видно света, не слышно ни малейшего шума.

В середине двора находился круглый бассейн с проточной водой, вокруг которого росли в огромных глиняных кувшинах различные кустики и деревца: перечники, пальмы, Лавры, кактусы, образуя зелёный островок.

Пескад обошёл на цыпочках галерею, останавливаясь возле каждой комнаты. Можно было подумать, что все люди вымерли. Однако за одной дверью ясно слышались негромкие голоса.

Пескад сперва отпрянул назад. Он узнал голос Саркани, так как несколько раз слышал его в Рагузе. Затем приложил ухо к двери и всё же не разобрал того, что говорилось в комнате.

В эту минуту шум голосов стал явственнее, и Пескад едва успел отскочить от двери и спрятаться позади громадного кувшина, стоявшего возле бассейна.

Из комнаты вышел Саркани в сопровождении высокого араба. Они продолжали разговор, прогуливаясь по галерее.

К несчастью, Пескад не понимал, о чём говорили Саркани и его спутник, ибо он не знал арабского языка. Два слова, или, точнее, два имени, всё же поразили его: имя Сиди Хазама — в самом деле, сам мокаддем беседовал с Саркани — и название острова Антекирты, несколько раз повторявшееся в разговоре.

«Что за притча! — подумал Пескад. — Почему они говорят об Антекирте?… Неужели Сиди Хазам, Саркани и все триполитанские разбойники собираются напасть на наш остров? Тысяча чертей! Какая жалость, что я не понимаю языка этих негодяев!»

И Пескад всеми силами старался уловить ещё хоть одно знакомое слово, прячась среди зелени, когда Саркани и Сиди Хазам приближались к бассейну. Но было так темно, что они не могли его заметить.

«Вот если бы Саркани был один, — продолжал рассуждать сам с собой Пескад, — пожалуй, я схватил бы его за горло, и негодяю пришёл бы конец! Впрочем, это не спасло бы Саву Шандор, а ведь только ради неё я совершил этот опасный прыжок!… Но терпение!… Очередь Саркани ещё придёт!»

Разговор Сиди Хазама и Саркани продолжался минут двадцать. Имя Савы было названо несколько раз и к нему прибавлено слово «арус», — тут Пескад вспомнил, что это означает по-арабски «невеста». Очевидно, мокаддему были известны намерения Саркани, и он содействовал их выполнению.

Собеседники, наконец, удалились в глубину двора, прикрыв за собою дверь. За ней находилась, очевидно, другая часть дома.

Как только Саркани и Сиди Хазам вышли, Пескад двинулся крадучись по галерее и остановился перед той же дверью. Толкнув её, он очутился в узком коридоре и ощупью стал пробираться дальше. В конце коридора оказалась двойная арка с небольшой колонной посредине, а за ней второй внутренний двор.

Освещённые окна «скифы» выходили во двор, и свет яркими пятнами ложился на плиточный пол. Было бы неосторожно идти дальше, тем более что за дверью этого помещения слышался гул многочисленных голосов.

Пескад колебался. Он искал комнату, служившую тюрьмой Саве. Помочь ему мог только случай.

В противоположном конце двора неожиданно блеснул свет. Женщина с фонарём в руках, украшенным по арабской моде кистями и медными завитушками, вышла из угловой комнаты и направилась по галерее прямо к «скифе».

Пескад тотчас же узнал женщину… Это была Намир.

Уж не шла ли марокканка в спальню Савы? Если это действительно так, то необходимо проследить за Намир, но прежде всего надо дать ей пройти, оставаясь невидимым. От этой минуты зависело все: и счастливый исход смелой попытки Пескада и судьба Савы Шандор.

Намир приближалась. Фонарь, который она несла в руке, отбрасывал яркий свет на плиточный пол, оставляя в темноте верхнюю часть галереи. Женщина неминуемо должна была пройти под двойной аркой, и Пескад не знал, что ему делать, как вдруг луч фонаря озарил, верхнюю часть этого архитектурного сооружения — каменное кружево мавританских арабесок.

Через пятнадцать часов после того; как «Электро-2» покинул берега Триполитании, он был замечен сигнальщиками Антекирты и в тот же день к вечеру бросил якорь в гавани острова.

Легко себе представить, какая встреча ожидала доктора и его отважных спутников!

Сава была теперь вне опасности, и всё же решили до поры до времени никому не говорить, в каком родстве она находится с доктором Антекиртом.

Граф Матиас Шандор не хотел открывать своего настоящего имени до завершения дела всей его жизни. Но уже одна весть о том, что приёмный сын доктора, Петер, объявлен женихом Савы Шандор, вызвала в Ратуше и в городке Артенаке всеобщую радость.

Нетрудно понять, что пережила госпожа Батори, когда Сава была возвращена ей после стольких испытаний! Силы девушки быстро восстанавливались, ведь счастье — лучший лекарь.

Всем было ясно, что Пескад рисковал жизнью. Но он находил это вполне естественным, и не было никакой возможности благодарить славного малого. Однако Петер Батори так крепко обнял спасителя Савы, а доктор Антекирт так выразительно посмотрел на него, что Пескад не помнил себя от счастья. К тому же, по своему обыкновению, он приписывал всю честь этого подвига Матифу.

— Вот кого надо благодарить, — повторял Пескад. — Ведь это он всё сделал! Если бы мой Матифу не был так ловок в упражнении с шестом, я ни за что бы не проник в дом этого мерзавца Сиди Хазама, кроме того Сава Шандор убилась бы насмерть при падении, — кто, как не Матифу, подхватил её!

— Полно!… Полно!… — бормотал в ответ Матифу. — Ты здорово преувеличиваешь, ведь тебе же пришла мысль…

— Молчи, Матифу, — возражал Пескад. — Чёрт возьми! Я недостаточно силён, чтобы выдерживать такие тяжеловесные комплименты, зато ты… Идём-ка лучше копаться в садике?

Матифу умолкал, покорно плёлся домой и нехотя выслушивал похвалы, «чтобы не огорчать этого славного Пескада»!

Было решено отпраздновать свадьбу Петера Батори и Савы Шандор как можно скорее, а именно девятого декабря. Став мужем Савы, Петер добьётся признания прав жены на наследство графа Матиаса Шандора. Посмертное письмо госпожи Торонталь не оставляло никаких сомнений относительно того, кто родители Савы, а если понадобится, можно будет потребовать соответствующих показаний и от банкира. Однако с этим придётся повременить, ибо Сава Шандор ещё не достигла совершеннолетия. Восемнадцать лет ей должно было исполниться только через полтора месяца.

Следует добавить, что перемены в политике, происшедшие за последние пятнадцать лет, весьма благоприятно отразились на венгерском вопросе, и атмосфера значительно разрядилась. О заговоре графа Матиаса Шандора, так быстро подавленном властями, сохранилось лишь смутное воспоминание у некоторых государственных деятелей.

Судьба испанца Карпены и банкира Торонталя, находившихся в крепости Артенака, должна «была окончательно решиться лишь после того, как к ним присоединится Саркани. Тогда акт правосудия будет совершён.

Вот о чём напряжённо думал доктор Антекирт. Между тем ему пришлось серьёзно позаботиться о безопасности колонии. Агенты доносили из Киренаики и Триполитании, что движение сенуситов приняло угрожающие размеры, особенно в ближайшем к острову вилайете Бенгази. Гонцы то и дело прибывали в Джарабуб — эту африканскую Мекку, названную господином Дюверье «новым полюсом мусульманского мира», где находились тогда не только руководители секты, но и сам её глава. Сиди Мухаммед эль-Махди. Зная, что сенуситы, эти достойные потомки древних африканских пиратов, питают лютую ненависть к европейцам, доктор должен был проявлять крайнюю осторожность.

В самом деле, разве не сенуситами совершены все убийства, зарегистрированные за последние двадцать лет на африканском континенте? Погибли Берман а Канеме (1863 год), Ван дёр Декен и его спутники на реке Джуба (1865 год), мадемуазель Алексина Тинне и её родные в Уади Абеджухе (1865 год), Дурно-Дюперре и Жубер близ колодца Ин-Азхар (1874 год), преподобные отцы Польмье, Бушар и Меноре за Ин-Калахом (1876 год); были убиты севернее Азджера преподобные отцы Ришар, Мора и Пуплар — члены миссии, направлявшейся в оазис Гадамес, а на пути в Уарглу — полковник Флаттере, капитаны Массон и Дианус, доктор Гияр, инженеры Беренже и Рош (1881 год). Кровожадные члены секты расправились со всеми этими отважными исследователями!

Вот почему доктор часто совещался с Петером Батори и Луиджи Феррато, с капитанами флотилии Антекирты, начальниками милиции и должностными лицами.

Может ли маленькая колония отбить нападение пиратов? Безусловно может, хотя укрепления Антекирты ещё не достроены, только число нападающих не должно быть слишком велико. Заинтересованы ли сенуситы в том, чтобы овладеть островом? Несомненно, ибо остров занимает ключевую позицию в заливе Большой Сирт, на берегах которого расположены владения Киренаики и Триполитании.

Как уже известно, к юго-востоку от Антекирты, на расстоянии каких-нибудь двух миль от неё, лежал островок Кенкраф. Этот островок, который так и не успели укрепить, представил бы серьёзную угрозу для колонистов в случае, если бы неприятельская флотилия превратила его в свою военную базу. Вот почему доктор велел из предосторожности заминировать Кенкраф. И теперь в каменистой почве островка были заложены фугасы, начинённые сильнейшим взрывчатым веществом.

Достаточно было пустить ток по подводному кабелю, соединявшему этот клочок суши с Антекиртой, чтобы островок взлетел на воздух и погибло все живое, находящееся на его поверхности.

Какими же средствами обороны располагала Антекирта? Береговые батареи были приведены в боевую готовность и ожидали только канониров, подготовленных из состава милиции острова. Крепость, построенная на центральной возвышенности, могла в любую минуту открыть огонь из своих дальнобойных орудий. Многочисленные мины, поставленные в проливе, охраняли вход в маленькую гавань. «Феррато» и три «электро» были всегда наготове и могли защитить остров или напасть на вражескую флотилию.

Однако в оборонительной системе острова Антекирты имелось одно уязвимое место — его юго-западное побережье. Именно здесь мог высадиться неприятель, ибо эта часть острова была недоступна для огня береговых батарей и дальнобойных орудий крепости.

Вот где крылась глазная опасность, и, пожалуй, было уже слишком поздно предпринимать какие-нибудь новые работы.

Да и действительно ли сенуситы намеревались напасть на Антекирту? Ведь это было трудное, опасное предприятие, требовавшее огромных затрат. Луиджи все ещё не верил в такую возможность и однажды высказал своё мнение осматривая с доктором и Петером укрепления острова.

— Я не согласен с тобой, — возразил доктор. — Наш остров не только богат, он занимает ключевую позицию в заливе Большой Сирт. Поэтому сенуситы рано или поздно нападут на Антекирту, для них она лакомый кусочек!

— Да, это более чем вероятно, — подтвердил Петер, — и нам надо быть настороже!

— Я опасаюсь немедленного нападения ещё и потому, — продолжал доктор, — что Саркани член этой секты и, насколько мне известно, состоит даже агентом сенуситов за границей. Вспомните, друзья мои, что слышал Пескад в доме мокаддема. Ведь в разговоре с Сиди Хазамом Саркани несколько раз упомянул наш остров. А ему ли не знать, что Антекирта принадлежит доктору, то есть человеку, которого он боится и ненавидит! Не сам ли Саркани натравил на меня Зироне на склонах Этны! Нет ни малейшего сомнения, что он попытается возместить неудачу, которую потерпел в Сицилии, напав на меня здесь и притом с некоторыми шансами на успех!

— Разве ненависть Саркани направлена именно на вас? — спросил Луиджи. — Он же вас не знает!

— Возможно, Саркани встречал меня в Рагузе, — ответил доктор, — во всяком случае, он не может не знать о связях, которые я там поддерживал с семейством Батори. Более того, перед своим бегством из дома Сиди Хазама Сава открыла Саркани, что Петер жив. Негодяй, конечно, сопоставил все эти факты и не сомневается, что Петер и Сава нашли убежище на острове Антекирта. Разве у него мало оснований напустить на нас орду сенуситов? Ну, а если им удастся овладеть островом, нам нечего ждать пощады!

Все эти опасения были вполне справедливы. Конечно, Саркани не догадывался, что доктор и граф Матиас Шандор — одно и то же лицо, но всё же он знал достаточно, чтобы постараться вырвать из рук Антекирта наследницу поместья Артенак. Весьма возможно, что он убедит калифа предпринять экспедицию против колонии Антекирты.

Наступило третье декабря, но ничто ещё не предвещало близкого нападения на остров.

Впрочем, наши друзья были так счастливы, собравшись наконец вместе, что за исключением доктора никто и думать не хотел о чем-нибудь дурном. Мысль о предстоящей свадьбе Петера Батори и Савы Шандор наполняла радостью все сердца. Каждый старался убедить себя, что тяжёлые времена прошли и никогда больше не вернутся.

По правде сказать, Пескад и Матифу разделяли общую уверенность в будущем. Они всей душой радовались счастью окружающих и находились в каком-то восторженном опьянении.

— Это просто невероятно! — твердил Пескад.

— Что невероятно?… — спрашивал Матифу.

— А то, что ты стал славным толстым рантье, дружище! Право, тебя надо женить!

— Меня… женить!

— Да… на прелестной маленькой женщине!

— Почему на маленькой?

— Да, ты прав!… На крупной, на огромной красавице!… Что ты на это скажешь?! Госпожа Матифу!… Мы поедем искать её у патагонцев!

Но в ожидании свадьбы Матифу, которому друг надеялся найти достойную спутницу жизни, Пескад деятельно готовился к свадьбе Петера и Савы Шандор. С разрешения доктора он собирался устроить грандиозный праздник с играми, песнями, танцами в стрельбой из пушек. Вечер закончится торжественным банкетом на открытом воздухе, серенадой в честь новобрачных, шествием с факелами и фейерверком. На Пескада можно положиться! В таких делах он понимает толк! Праздник выйдет на славу! О нём долго будут говорить! О нём будут говорить вечно!

Но эта прекрасные замыслы так и не осуществились.

В ночь с третьего на четвёртое декабря, — погода была безветренная, хотя густые тучи заволокли небо, — в кабинете доктора Антекирта в Ратуше зазвенел электрический звонок.

Было десять часов вечера.

Услышав этот сигнал, доктор и Петер поспешно вышли из гостиной, где они проводили вечер в обществе госпожи Батори и Савы Шандор. Вбежав в кабинет, они поняли, что сигнал был подан с наблюдательного поста, установленного на центральной возвышенности Антекирты. По телефону было тут же передано краткое сообщение.

Часовые заметили к юго-востоку от острова приближение флотилии, которая пока ещё смутно виднелась в темноте.

— Надо немедленно созвать совет, — приказал доктор.

Не прошло и десяти минут, как доктор, Петер, Луиджи, капитаны Нарсос и Кестрик, а также командующие отрядами милиции собрались в зале заседаний Ратуши. Совету тотчас же доложили о наблюдении, сделанном часовым. Через четверть часа все члены совета были уже в порту и стояли на конце длинного мола, где светился огонь маяка.

С этого наблюдательного пункта, находящегося почти на уровне моря, невозможно было рассмотреть приближение флотилии, обнаруженной наблюдателями с вершины холма. Но если ярко осветить юго-восточный горизонт, быть может, удастся определить число судов вражеской флотилии и догадаться по её манёврам, куда она направляется.

Но не опасно ли указать неприятелю, где находится остров? Доктор не думал этого. Если замеченные враги действительно сенуситы, то они, конечно, идут не наугад и хорошо знают положение Антекирты, — ничто не помешает им добраться до острова.

Итак, электрические аппараты были приведены в действие, и два ослепительных снопа света внезапно озарили широкий горизонт.

Часовые не ошиблись. По крайней мере двести лодок — шебек, полакр, трабак и других судёнышек меньших размеров — приближались к острову в боевом порядке. Не подлежало сомнению, что это флотилия сенуситов, набранная во всех портах побережья. Было совершенно тихо, и суда шли на вёслах. Сравнительно небольшой переход между Киренаикой и Антекиртой пираты могли сделать и без помощи ветра. Отсутствие волнения на море даже благоприятствовало операции, так как в такую погоду пристать к берегу было гораздо легче.

Флотилия ещё находилась в четырёх-пяти милях к юго-востоку. Следовательно, высадки нечего было опасаться раньше восхода солнца. К тому же в темноте было бы неосторожно нападать на Антекирту не только со стороны порта, но даже с южного берега, как нам известно, плохо защищённого.

Едва только эта первая разведка была произведена, прожекторы погасли, и все опять погрузилось во мрак. Оставалось только ждать рассвета.

Между тем, по приказанию доктора, все солдаты милиции заняли свои посты.

Необходимо было опередить неприятеля, первым нанести удар, от которого, возможно, зависел исход сражения.

Нападающие уже не могли надеяться захватить врасплох маленькую колонию: ведь ярко озаривший их электрический свет дал возможность определить и численность флотилии и направление, в каком она двигалась.

Конец ночи прошёл тревожно, колонисты готовились к обороне. Несколько раз они освещали горизонт прожекторами, и это позволило точно установить расположение вражеской флотилии.

Не могло быть сомнения, что осаждающие очень многочисленны. Но достаточно ли они вооружены, чтобы справиться с батареями Антекирты? Вряд ли. По всей вероятности, у них вовсе нет артиллерии. Но сенуситы были опасны своей численностью, так как могли сразу произвести высадку в нескольких пунктах острова.

Наконец стало светать, и первые солнечные лучи понемногу рассеяли туман на горизонте.

Все взгляды устремились вдаль, на восток и на юг.

Флотилия выстроилась широким полукругом и грозила взять остров в клещи. В неё входило около двухсот судов, самые крупные из которых были водоизмещением в тридцать — сорок тонн. Всего на их борту насчитывалось полторы — две тысячи человек.

В пять часов утра флотилия приблизилась к островку Кенкраф. Собирались ли нападающие высадиться на этом клочке суши, прежде чем атаковать Антекирту? Хорошо, если так. Ведь по приказанию доктора островок был заминирован, и, высадись на нём сенуситы, они понесли бы большой урон, и, может быть, это предрешило бы исход сражения.

Полчаса прошло в неописуемой тревоге. Можно было ожидать, что, приблизившись к островку, неприятель начнёт высадку. Но нет. Ни одна лодка не бросила якоря у его берега, и строй вражеских судов ещё более вытянулся к югу, так что Кенкраф остался направо. Было ясно, что не пройдёт и часа, как враги нападут на Антекирту, или, вернее, вторгнутся на её территорию.

— Теперь нам остаётся только защищаться, — сказал доктор начальникам отрядов милиции.

Был подан сигнал, и колонисты, рассыпавшись по берегу, поспешно вернулись в город, где каждый занял свой боевой пост.

По приказанию доктора Петер принял командование над южной частью укреплений, а Луиджи — над восточной. Защитники острова, солдаты милиции, — их было не более пятисот человек, — разместились таким образом, чтобы достойно встретить врага всюду, где он попытается прорваться сквозь пояс городских укреплений. Доктор взял на себя общее руководство боевыми действиями: он будет находиться всюду, где потребуется его присутствие.

Госпожа Батори, Сава Шандор и Мария Феррато остались в большом зале Ратуши. Если город будет захвачен, все остальные женщины и дети укроются в крепости, где им ничто не грозит: неприятелю не взять её, даже если у него имеются полевые орудия.

Вопрос об островке Кенкрафе разрешился, к сожалению, не в пользу защитников Антекирты. Оставался вопрос о гавани. Если флотилия попытается прорваться в гавань, то ей не поздоровится: суда попадут под перекрёстный огонь двух фортов, под снаряды «Феррато» и «электро», или взорвутся на минах, поставленных в проливе. Какая удача была бы для колонистов, если бы неприятель напал на них с этой стороны!

Но было ясно, как день, что главарю сенуситов известна оборонительная система острова, а также и то, насколько слабо защищён его южный берег. Атаковать порт с моря — значило бы идти на верную смерть. И он выработал другой план — высадиться на южном побережье Антекирты, где всё благоприятствовало этой операции. Миновав порт, так же как и островок Кенкраф, флотилия направилась к наиболее уязвимому пункту острова, причём гребцам было приказано не жалеть сил.

Разгадав замыслы неприятеля, доктор тотчас же принял все необходимые меры. Капитаны Кестрик и Нарсос спешно вывели из порта два «электро», на каждом из которых находилось по нескольку человек матросов.

Через четверть часа оба военных корабля напали на флотилию и, прорвав линию её судов, потопили пять или шесть лодок и протаранили целую дюжину. Однако число нападающих было так велико, что оба капитана, боясь, как бы их суда не были взяты на абордаж, вернулись в порт.

Между тем «Феррато» тоже вступил в бой и принялся громить неприятеля из своих орудий. Но ни его огонь, ни огонь береговых батарей не мог помешать пиратам произвести высадку — до того они были многочисленны. Хотя судов двадцать было потоплено и немало нападающих погибло, более тысячи человек всё же высадились на скалистом южном берегу, пристать к которому оказалось легко благодаря отсутствию волнения на море.

Тут защитники острова обнаружили, что у сенуситов нет недостатка в артиллерии. На самых крупных шебеках находились походные полевые орудия, и вытащить их на берег не представляло труда, так как сюда не достигал ни огонь орудий, установленных в городе, ни огонь, открытый с центральной возвышенности.

Доктор занял наблюдательный пост на ближайшем к неприятелю бастионе и внимательно следил за операцией высадки. Помешать ей он не мог ввиду малочисленности своего войска. Но, как только защитники укрылись за стенами Артенака, они стали во много раз сильнее, а задача осаждающих, несмотря на их численный перевес, значительно осложнилась.

Сенуситы построились в две колонны и, таща за собой лёгкие орудия, двинулись вперёд с беспечной и дерзкой отвагой фанатиков-арабов, которые бесстрашно идут в бой, так как презирают смерть, ненавидят европейцев и надеются на богатую добычу.

Когда нападающие оказались на расстоянии выстрела, на них градом посыпались ядра, снаряды и картечь. Более ста человек пали, но остальные продолжали наступать. Полевые орудия неприятеля были установлены и стали пробивать брешь в южном углу городской стены, там, где укрепления были ещё не совсем достроены.

Предводитель сенуситов спокойно руководил боевыми операциями, хотя смерть и косила кругом него солдат. Стоя подле военачальника, Саркани уговаривал его бросить на штурм города несколько сот человек.

Доктор Антекирт и Петер Батори издали узнали Саркани. Он тоже узнал их.

Но вот часть городской стены обрушилась, и осаждающие устремились к образовавшейся бреши. Если им удастся ворваться в город, осаждённые будут уничтожены. При кровожадных наклонностях пиратов победа неизбежно закончится чудовищной резнёй.

При попытке сенуситов пробиться сквозь линию укреплений произошла жаркая схватка. Под командованием доктора, равнодушного к опасности и неуязвимого для пуль, Петер Батори и его соратники проявляли чудеса храбрости. Пескад и Матифу отважно сражались бок о бок с ними, счастливо избегая пуль и ударов врага.

Граф Матиас Шандор уплатил свой долг благодарности Марии и Луиджи феррато. Госпожа Батори, Петер и Сава, наконец, соединились. Достойные были вознаграждены, оставалось лишь покарать предателей.

В течение нескольких дней, последовавших за разгромом сенуситов, колонисты усиленно работали, приводя остров в порядок. Петер, Луиджи, Пескад и Матифу, то есть все главные герои этой драмы, были целы и невредимы, если не считать пустячных ранений. И, однако, как мы видели, они не берегли себя. Зато какая была радость, когда доблестные воины вернулись в большой зал Ратуши, где их ожидали Сава Шандор, Мария Феррато, госпожа Батори и её старый слуга Борик. Оставалось отдать последний долг тем, кто пал в борьбе, и маленькая колония опять заживёт своей счастливой жизнью, которую отныне, по всей вероятности, ничто больше не нарушит. Сенуситы потерпели полное поражение на острове Антекирта, а главное, среди них уже не будет Саркани, чтобы разжигать ненависть в сердцах пиратов и призывать их к мести. К тому же доктор собирался вскоре усовершенствовать оборонительную систему острова. Предстояло не только обезопасить Артенак от нападения, но и укрепить всю береговую полосу, чтобы на острове больше не могли высадиться неприятельские войска. Кроме того, решено было привлечь в Антекирту новых колонистов, которым плодородная почва острова сулила полное благоденствие.

А в ожидании этого ничто не мешало отпраздновать свадьбу Петера Батори и Савы Шандор. Бракосочетание назначили на девятое декабря, и теперь уже не было причин его откладывать. Пескад снова принялся за приготовления к празднеству, прерванные нападением разбойников, прибывших из Киренаики.

Однако следовало без промедления решить судьбу Саркани, Силаса Торонталя и Карпены. Они сидели в одиночных камерах крепости и даже не знали, что все трое оказались во власти доктора Антекирта.

Шестого декабря, через два дня после разгрома сенуситов, доктор приказал привести заключённых в большой зал Ратуши; сам он вместе с Петером и Луиджи держался в стороне.

Пленники впервые увидели друг друга перед трибуналом Артенака, состоящим из самых уважаемых судей города. Зал охранялся отрядом солдат.

Карпена казался взволнованным, хотя лицо его сохраняло всё то же плутоватое выражение. Он искоса посматривал по сторонам, не смея поднять глаза на судей.

У Силаса Торонталя был очень подавленный вид, он стоял, опустив голову, и инстинктивно сторонился своего бывшего сообщника.

Душу Саркани переполняло одно чувство — ярость, ведь он попал в руки своего врага, доктора Антекирта.

Луиджи первый приблизился к судьям и проговорил, обращаясь к испанцу:

— Карпена, я Луиджи Феррато, сын рыбака из Ровиня. Ты донёс на моего отца, он был сослан на каторгу и там погиб!

Карпена выпрямился. У него потемнело в глазах от злобы. Так, значит, он действительно встретил Марию на улице Мандераджо на Мальте, а теперь её брат Луиджи Феррато бросил ему в лицо это обвинение!

Тут выступил Петер и, протянув руку по направлению к банкиру, сказал:

— Силас Торонталь, взгляните на меня, я Петер Батори, сын венгерского патриота Иштвана Батори. Это вы со своим сообщником Саркани выдали моего отца австрийской полиции Триеста, это вы послали его на смерть!

Затем, обращаясь к Саркани, он заявил:

— Я Петер Батори, на жизнь которого вы покушались в Рагузе! Я жених Савы, дочери графа Матиаса Шандора, которую вы похитили пятнадцать лет назад из замка Артенак!

Торонталь был потрясён, узнав Петера Батори, ведь он считал его мёртвым!

Саркани стоял с наглым видом, скрестив на груди руки, он мог бы показаться спокойным, если бы не лёгкое дрожание век, выдававшее его волнение.

Ни Торонталь, ни Саркани ничего не ответили на предъявленные им обвинения. Да и что могли они сказать своим жертвам, которые, казалось, вышли из могилы, чтобы потребовать у них ответа.

Но их ожидал новый удар! С места поднялся доктор Антекирт и сказал глухим голосом:

— Я — товарищ Ладислава Затмара и Иштвана Батори, которые по вашему доносу были расстреляны в замке Пизино! Я — отец Савы, которую вы похитили, чтобы завладеть её состоянием!… Я — граф Матиас Шандор!

Эти слова как громом поразили обвиняемых: у Силаса Торонталя подкосились ноги, а Саркани весь съёжился, точно хотел провалиться сквозь землю.

Последовал допрос обвиняемых. Преступления всех троих были слишком очевидны, чтобы их отрицать, слишком велики, чтобы можно было просить о снисхождении. Председатель трибунала напомнил Саркани, что во время нападения на остров, предпринятого им в корыстных целях, погибло много колонистов, кровь которых вопиет о мщении, и предоставил преступникам возможность защищаться. После чего был объявлен приговор, вынесенный в строгом соответствии с существующими законами.

— Силас Торонталь, Саркани, Карпена, — провозгласил председатель трибунала, — вы повинны в смерти Иштвана Батори, Ладислава Затмара и Андреа Феррато! Суд приговаривает вас к смертной казни!

— Можете хоть сейчас казнить меня! — нагло бросил Саркани.

— Пощадите! — вырвалось у Карпены.

Торонталь был не в силах говорить.

Всех троих отвели обратно в крепость и оставили там под строжайшим надзором.

Но какую казнь избрать для приговорённых? Расстрелять их где-нибудь в глухом уголке острова? Нет, это значило бы осквернить землю Антекирты кровью предателей. Вот почему казнь решено было произвести на островке Кенкраф.

В тот же вечер один из «электро», экипаж которого состоял из десяти человек под командованием Луиджи Феррато, перевёз осуждённых на островок, куда на рассвете должен был прибыть карательный отряд.

Саркани, Торонталь и Карпена, очевидно; думали, что их смертный час уже пробил. Поэтому, когда их высадили на берег, Саркани прямо обратился к Луиджи.

— Вы расстреляете нас сегодня вечером? — спросил он.

Луиджи ничего не ответил. Троих негодяев оставили одних. Было уже темно, когда «электро» вернулся в Антекирту.

Остров Антекирта был избавлен от предателей. Бежать же с Кенкрафа они не могли, так как целых двадцать миль отделяли этот клочок суши от континента.

— Они сожрут друг друга за ночь, как пауки в банке! — заметил Пескад.

— Тьфу, гадость какая! — с отвращением плюнул Матифу.

Ночь прошла без происшествий. Однако граф Шандор ни на минуту не уснул. Он провёл ночь, запершись в своей комнате, а в пять часов утра спустился в большой зал Ратуши, куда тотчас же вызвал Петера Батори и Луиджи.

Отряд солдат уже стоял наготове во дворе, оставалось послать его на островок Кенкраф.

— Ответьте мне, Петер Батори и Луиджи Феррато, — попросил граф Шандор, — справедливо ли осуждены на смерть трое предателей.

— Да, они заслужили смерть! — ответил Петер.

— Разумеется, справедливо, — подтвердил Луиджи, — нет и не может быть пощады негодяям!

— В таком случае пусть свершится правосудие, и да простит бог тем, кого не могут простить люди!…

Граф Шандор едва успел произнести эти слова, как раздался чудовищный взрыв. Пол Ратуши, вся почва острова заколебалась под ногами, словно началось землетрясение.

Граф Шандор, Петер и Луиджи выскочили на улицу; из домов выбегали испуганные люди.

Огромный столб дыма, пламени, камней и обломков скал взвился к небу. Затем каменный град посыпался в море, волны вздыбились, и густая чёрная туча повисла над островом.

От острова Кенкраф и трёх осуждённых ничего не осталось: взрыв все уничтожил.

Что же случилось?

Читатели, конечно, не забыли, что в ожидании высадки сенуситов островок Кенкраф был минирован и соединён подводным кабелем с Антекиртой. А на случай, если бы кабель вышел из строя, в каменистую почву островка зарыли также взрыватели, соединённые электрическим проводом с фугасами. Стоило коснуться одного из взрывателей ногой, чтобы все фугасы разом взорвались.

Это и случилось. Кто-то из осуждённых наступил на взрыватель, и островок взлетел на воздух.

— Богу угодно было избавить нас от ужасов казни! — воскликнул граф Матиас Шандор.

Через три дня после описанных событий в церкви Артенака состоялось бракосочетание Петера Батори и Савы Шандор. По этому случаю доктор Антекирт впервые расписался своим настоящим именем — Матиас Шандор. Теперь, когда правосудие свершилось, он отказался от псевдонима Антекирт.

Остаётся сказать всего несколько слов, чтобы довести рассказ до конца.

Три недели спустя Сава Батори была признана наследницей графа Шандора. Чтобы установить личность Савы, достаточно было письма госпожи Торонталь и письменного заявления банкира, где излагались обстоятельства и цель похищения девочки. Ввиду того, что молодой женщине исполнилось восемнадцать лет, ей было возвращено поместье Шандоров в Трансильвании.

Впрочем, и сам граф Шандор мог бы вступить во владение своими землями, так как он подпал под амнистию, объявленную всем политическим заключённым. Но хотя граф принял официально имя Матиаса Шандора, он пожелал по-прежнему остаться главой большой и дружной семьи, населяющей остров Антекирту. Здесь ой собирался окончить свои дни среди любящих и уважающих его людей.

Благодаря заботам графа маленькая колония сильно разрослась. Меньше чем за год её население удвоилось. Учёные, изобретатели, приглашённые Матиасом Шандором, использовали на Антекирте свои открытия, которые так и не были бы осуществлены, если бы не деньги и советы графа. Итак, Антекирте предстояло стать в недалёком будущем важнейшей колонией в заливе Большой Сирт, а по окончании оборонительных работ колонистам уже не придётся опасаться нападений.

Что ещё сказать о госпоже Батори, Марии и Луиджи Феррато или о Петере и Саве, счастье которых не поддаётся описанию? Что ещё сказать о Пескаде и Матифу, принадлежащих теперь к числу самых почётных граждан Антекирты? Друзья жалеют только об одном, что им больше не представляется случая пожертвовать собой ради человека, которому они всем обязаны.

Граф Матиас Шандор выполнил свою задачу, и, если бы не воспоминание о погибших друзьях — Иштване Батори и Ладиславе Затмаре, он был бы счастлив, как только может быть счастлив на этом свете великодушный человек, который любит доставлять радость окружающим.

Во всём Средиземном море, да и нигде на земном шаре, даже в группе островов, называемых Счастливыми, не найти такого благословенного уголка, как остров Антекирта!…

Иногда Матифу говорил от избытка чувств своему другу:

— Право же, Пескад, мы не заслужили такого счастья…

— Конечно, нет, Матифу! Но что поделаешь?… Приходится с этим мириться, — отвечал Пескад.

1885 г.

Второго февраля 1873 года шхуна «Пилигрим» находилась под 43°57’ южной широты и 165°19’ западной долготы от Гринвича. Это судно водоизмещением в четыреста тонн было снаряжено в Сан-Франциско для охоты на китов в южных морях, принадлежало богатому калифорнийскому судовладельцу Джемсу Уэлдону; командовал судном в продолжение многих лет капитан Халл.

Джемс Уэлдон ежегодно отправлял целую флотилию судов в северные моря, за Берингов пролив, а также в моря Южного полушария, к Тасмании и к мысу Горн. «Пилигрим» считался одним из лучших кораблей флотилии. Ход у него был отличный. Превосходная оснастка позволяла ему с небольшой командой доходить до самой границы сплошных льдов Южного полушария. Капитан Халл умел лавировать, как говорят моряки, среди плавучих льдин, дрейфующих летом южнее Новой Зеландии и мыса Доброй Надежды, то есть на более низких широтах, чем в северных морях. Правда, это только небольшие айсберги, уже потрескавшиеся и размытые теплой водой, и большая часть их быстро тает в Атлантическом или Тихом океанах.

На «Пилигриме» под началом капитана Халла, прекрасного моряка и одного из лучших гарпунщиков южной флотилии, находилось пять опытных матросов и один новичок. Этого было недостаточно: охота на китов требует довольно большого экипажа для обслуживания шлюпок и для разделки добытых тут. Но мистер Джемс Уэлдон, как и другие судовладельцы, считал выгодным вербовать в Сан-Франциско лишь матросов, необходимых для управления кораблем. В Новой Зеландии среди местных жителей и дезертиров всех национальностей не было недостатка в искусных гарпунщиках и матросах, готовых наняться на один сезон. По окончании кампании они получали расчет и на берегу дожидались следующего года, когда их услуги снова могли понадобиться китобойным судам. При такой системе судовладельцы экономили немалые суммы на жалованье судовой команды и увеличивали свои доходы от промысла.

Именно так поступил и Джемс Уэлдон, снаряжая в плавание «Пилигрим».

Шхуна только что закончила китобойную кампанию на границе южного Полярного круга, но в ее трюмах оставалось еще много места для китового уса и немало бочек, не заполненных ворванью. Уже в то время китовый промысел был нелегким делом. Киты стали редкостью: сказывались результаты их беспощадного истребления. Настоящие киты начали вымирать, и охотникам приходилось промышлять полосатиков,[14] охота на которых представляет немалую опасность.

То же самое вынужден был делать и капитан Халл, но он рассчитывал пройти в следующее плавание в более высокие широты — если понадобится, вплоть до земель Клары и Адели, открытых, как это твердо установлено, французом Дюмоном д'Юрвилем, как бы это ни оспаривал американец Уилкс.

«Пилигриму» не повезло в этом году. В начале января, в самый разгар лета в Южном полушарии и, следовательно, задолго до конца промыслового сезона, капитану Халлу пришлось покинуть место охоты. Вспомогательная команда — сборище довольно темных личностей — вела себя дерзко, нанятые матросы отлынивали от работы, и капитан Халл вынужден был расстаться с ней.

«Пилигрим» взял курс на северо-запад и 15 января прибыл в Вайтемату, порт Окленда, расположенный в глубине залива Хаураки на восточном берегу северного острова Новой Зеландии. Здесь капитан высадил китобоев, нанятых на сезон.

Постоянная команда «Пилигрима» была недовольна: шхуна не добрала по меньшей мере двести бочек ворвани. Никогда еще результаты промысла не были столь плачевны.

Больше всех недоволен был капитан Халл. Самолюбие прославленного китобоя было глубоко уязвлено неудачей: впервые он возвращался с такой скудной добычей; он проклинал лодырей и тунеядцев, которые сорвали промысел.

Напрасно пытался он набрать в Окленде новый экипаж: моряки были уже заняты на других китобойных судах. Пришлось, таким образом, отказаться от надежды дополна нагрузить «Пилигрим». Капитан Халл собирался уже уйти из Окленда, когда к нему обратились с просьбой принять на борт пассажиров. Отказать в этом он не мог.

Миссис Уэлдон, жена владельца «Пилигрима», ее пятилетний сын Джек и ее родственник, которого все называли «кузен Бенедикт», находились в это время в Окленде. Они приехали туда с Джемсом Уэлдоном, который изредка посещал Новую Зеландию по торговым делам, и предполагали вместе с ним вернуться в Сан-Франциско. Но перед самым отъездом маленький Джек серьезно занемог. Джемса Уэлдона призывали в Америку неотложные дела, и он уехал, оставив жену, заболевшего ребенка и кузена Бенедикта в Окленде.

Прошло три месяца, три тяжких месяца разлуки, показавшихся бесконечно долгими бедной миссис Уэлдон. Когда маленький Джек оправился от болезни, она стала собираться в дорогу. Как раз в это время «Пилигрим» пришел в Оклендский порт.

В ту пору прямого сообщения между Оклендом и Калифорнией не существовало. Миссис Уэлдон предстояло сначала поехать в Австралию, чтобы там пересесть на один из трансокеанских пароходов компании «Золотой век», связывающих пассажирскими рейсами Мельбурн с Панамским перешейком через Папеэте. Добравшись до Панамы, она должна была ждать американский пароход, курсировавший между перешейком и Калифорнией.

Такой маршрут предвещал длительные задержки и пересадки, особенно неприятные для женщин, путешествующих с детьми. Поэтому, узнав о прибытии «Пилигрима», миссис Уэлдон обратилась к капитану Халлу с просьбой доставить ее в Сан-Франциско вместе с Джеком, кузеном Бенедиктом и Нан — старухой негритянкой, которая вынянчила еще самое миссис Уэлдон.

Совершить путешествие в три тысячи лье на парусном судне! Но судно капитана Халла всегда содержалось в безукоризненном порядке, а время года было еще благоприятно по обе стороны экватора.

Капитан Халл согласился и тотчас предоставил в распоряжение пассажирки свою каюту. Ему хотелось, чтобы во время плаванья, которое должно было продлиться дней сорок — пятьдесят, миссис Уэлдон была окружена возможно большим комфортом на борту китобойного судна.

Таким образом, для миссис Уэлдон путешествие на «Пилигриме» имело много преимуществ. Правда, шхуна должна была сначала зайти для разгрузки в порт Вальпараисо в Чили, лежащий в стороне от прямого курса. Зато от Вальпараисо до самого Сан-Франциско судну предстояло идти вдоль американского побережья при попутных береговых ветрах.

Миссис Уэлдон, опытная путешественница, не раз делившая с мужем тяготы дальних странствований, была храбрая женщина и не боялась моря; ей было около тридцати лет, и она отличалась завидным здоровьем. Она знала, что капитан Халл отличный моряк, которому Джеме Уэлдон вполне доверял, а «Пилигрим» падежный корабль и на отличном счету среди американских китобойных судов. Случай представился — надо было им воспользоваться. И миссис Уэлдон решилась совершить плавание на борту судна небольшого тоннажа. Разумеется, кузен Бенедикт должен был сопровождать ее.

Кузену было лет пятьдесят. Несмотря на солидный возраст, его нельзя было выпускать одного из дому. Скорее сухопарый, чем худой, и не то чтобы высокий, но какой-то длинный, с огромной взлохмаченной головой, с золотыми очками на носу — таков был кузен Бенедикт. С первого взгляда в этом долговязом человеке можно было распознать одного из тех почтенных ученых, безобидных и добрых, которым на роду написано всегда оставаться взрослыми детьми, жить на свете лет до ста и умереть с младенческой душой.

«Кузеном Бенедиктом» звали его не только члены семьи, но и посторонние: такие простодушные добряки, как он, кажутся всеобщими родственниками. Кузен Бенедикт никогда не знал, куда ему девать свои длинные руки и ноги; трудно было найти человека более беспомощного и несамостоятельного, особенно в тех случаях, когда ему приходилось разрешать обыденные, житейские вопросы.

Нельзя сказать, что он был обузой для окружающих, но он как-то ухитрялся стеснять каждого и сам чувствовал себя стесненным собственной неуклюжестью. Впрочем, он был неприхотлив, покладист, нетребователен, нечувствителен к жаре и холоду, мог не есть и не пить целыми днями, если его забывали накормить и напоить. Казалось, кузен Бенедикт принадлежит не столько к животному, сколько к растительному царству. Он был как бесплодное, почти лишенное листьев дерево, не способное ни приютить, ни накормить путника. Но у него было доброе сердце. Он охотно оказывал бы услуги людям, если бы в состоянии был оказывать их, как сказал бы Прюдом, и его все любили, несмотря на его слабости, а может быть, именно за них. Миссис Уэлдон смотрела на него как на своего сына, как на старшего брата маленького Джека.

Следует, однако, оговориться, что кузена Бенедикта никто бы не назвал бездельником. Напротив, это был неутомимый труженик. Единственная страсть — естественная история — поглощала его целиком.

Сказать «естественная история» — это значит сказать очень многое. Известно, что эта наука включает в себя зоологию, ботанику, минералогию и геологию. Но кузен Бенедикт ни в какой мере не был ни ботаником, ни минералогом, ни геологом.

Был ли он в таком случае зоологом в полном смысле слова — кем-то вроде Кювье[15] Нового Света, способным аналитически разложить или синтетически воссоздать любое животное? Посвятил ли он свою жизнь изучению тех четырех типов — позвоночных, мягкотелых, суставчатых и лучистых, — на какие современное естествознание делит весь животный мир? Изучал ли этот наивный, но прилежный ученый разнообразные отряды, подотряды, семейства и подсемейства, роды и виды этих четырех типов?

Нет!

Посвятил ли себя кузен Бенедикт изучению позвоночных: млекопитающих, птиц, пресмыкающихся и рыб?

Нет и нет!

Быть может, его занимали моллюски? Быть может, головоногие и мшанки раскрыли перед ним все свои тайны?

Тоже нет!

Значит, это ради изучения медуз, полипов, иглокожих, простейших и других представителей лучистых он до глубокой ночи жег керосин в лампе?

Надо прямо сказать, что не лучистые поглощали внимание кузена Бенедикта.

А так как из всей зоологии остается только раздел суставчатых, то само собой разумеется, что именно этот раздел и был предметом всепоглощающей страсти кузена Бенедикта. Однако и тут требуется сделать уточнение.

Суставчатых насчитывают шесть отрядов: насекомые, многоногие, паукообразные, ракообразные, усоногие, кольчатые черви.

Кузен Бенедикт; откровенно говоря, не сумел бы отличить земляного червя от медицинской пиявки, домашнего паука от лжескорпиона, морского желудя от креветки, кивсяка от сколопендры.

Кем же был в таком случае кузен Бенедикт?

Только энтомологом, и никем иным!

На это могут возразить, что энтомология есть часть естественной истории, занимающаяся изучением всех суставчатых. Вообще говоря, это верно. Но обычно в понятие «энтомология» вкладывается более ограниченное содержание. Этот термин применяется только для обозначения науки о насекомых, то есть суставчатых беспозвоночных, в теле которых различаются три отдела — голова, грудь и брюшко — и которые снабжены одной парой сяжков и тремя парами ног, почему их и назвали шестиногими.

Итак, кузен Бенедикт был энтомологом, посвятившим свою жизнь изучению насекомых.

Из этого не следует, что кузену Бенедикту нечего было делать. В этом классе не менее десяти отрядов:

Прямокрылые (представители: кузнечики, сверчки и т. д.).

Сетчатокрылые (представители: муравьиные львы, стрекозы).

Перепончатокрылые (представители: пчелы, осы, муравьи).

Чешуекрылые (представители: бабочки). Полужесткокрылые (представители: цикады, блохи). Жесткокрылые (представители: майские жуки, бронзовки).

Двукрылые (представители: комары, москиты, мухи).

Веерокрылые (представители: стилопсы, или веерокрылы).

Паразиты (представители: клещи).

Низшие насекомые (представители: чешуйницы).

Но среди одних лишь жесткокрылых насчитывается не менее тридцати тысяч разных видов, а среди двукрылых — шестьдесят тысяч,[16] поэтому нельзя не признать, что работы для одного человека здесь больше чем достаточно.

Жизнь кузена Бенедикта была посвящена безраздельно и исключительно энтомологии. Этой науке он отдавал все свое время: не только часы бодрствования, но также и часы сна, потому что ему даже во сне неизменно грезились насекомые. Немыслимо сосчитать, сколько булавок было вколото в обшлага его рукавов, в отвороты и полы его пиджака, в поля его шляпы. Когда кузен Бенедикт возвращался домой с загородной прогулки, всегда предпринимаемой с научной целью, его шляпа представляла собою витрину с коллекцией самых разнообразных насекомых. Наколотые на булавки, они были пришпилены к шляпе как снаружи, так и изнутри.

Чтобы дорисовать портрет этого чудака, скажем, что он решил сопровождать мистера и миссис Уэлдон в Новую Зеландию исключительно ради того, чтобы удовлетворить свою страсть к новым открытиям в энтомологии. В Новой Зеландии ему удалось обогатить свою коллекцию несколькими редкими экземплярами, и теперь кузен Бенедикт с понятным нетерпением рвался назад, в Сан-Франциско, желая поскорее рассортировать драгоценные приобретения по ящикам в своем рабочем кабинете.

Так как миссис Уэлдон с сыном возвращались домой на «Пилигриме», то вполне понятно, что кузен Бенедикт ехал вместе с ними.

Миссис Уэлдон меньше всего могла рассчитывать на помощь кузена Бенедикта в случае какой-нибудь опасности. К счастью, ей предстояло совершить лишь приятное путешествие по морю, спокойному в это время года, и на борту судна, которое вел капитан, заслуживающий полного доверия.

В продолжение трех дней стоянки «Пилигрима» в Вайтемате миссис Уэлдон успела сделать все приготовления к отъезду. Она очень торопилась, так как не хотела задерживать отправление судна. Рассчитав туземную прислугу, она 22 января перебралась на «Пилигрим» вместе с Джеком, кузеном Бенедиктом и старой негритянкой Нан.

Кузен Бенедикт со всеми предосторожностями уложил свою драгоценную коллекцию в особую жестяную коробку, которую он носил на ремне через плечо. В этой коллекции, между прочим, хранился экземпляр жука-стафилина — плотоядного жесткокрылого, с глазами, расположенными в верхней части головки, которого до этого времени считали присущим только новокаледонской фауне. Кузену Бенедикту предлагали захватать с собой ядовитого паука «ка-типо», как его называют маори,[17] укус которого смертелен для человека. Но паук не принадлежит к насекомым, его место среди паукообразных, и, следовательно, он не представлял никакого интереса для кузена Бенедикта; наш энтомолог пренебрежительно отказался от паука и считал самым ценным экземпляром своей коллекции новозеландского жука-стафидина.

Конечно, кузен Бенедикт застраховал свою коллекцию, не пожалев денег на уплату страхового взноса. Эта коллекция, на его взгляд, была дороже, чем весь груз ворвани и китового уса, хранившийся в трюме «Пилигрима».

Когда миссис Уэлдон и ее спутники поднялись на борт шхуны и настала минута сниматься с якоря, капитан Халл подошел к своей пассажирке и сказал:

— Само собой разумеется, миссис Уэлдон, вы принимаете на себя всю ответственность за то, что выбрали «Пилигрим» для плавания через океан.

— Что за странные слова, капитан Халл?

— Я вынужден напомнить вам это, миссис Уэлдон, потому что не получил никаких указаний от вашего супруга. Это во-первых. А во-вторых, шхуна в смысле безопасности, конечно, уступает пакетботам,[18] специально приспособленным для перевозки пассажиров.

— Как вы думаете, мистер Халл, если бы муж был здесь, решился бы он совершить это плавание на «Пилигриме» вместе со мной и с вашим сыном?

— О да. несомненно! — ответил капитан. — Сам я, не задумываясь, ваяя бы на борт «Пилигрима» свою семью. «Пилигрим» — отличное судно, хоть в этом году оно неудачно закончило промысловый сезон. Я уверен в нем так, как только может быть уверен в своем судне моряк, командующий им много лет. Я задал вам этот вопрос, миссис Уэлдон, только для очистки совести да еще для того, чтобы лишний раз извиниться за то, что у меня пет возможности окружить вас удобствами, к которым вы привыкли.

— Если все дело сводится к удобствам, капитан Халл, это не остановит меня. Я не принадлежу к числу тех капризных пассажирок, которые досаждают капитанам жалобами на тесноту кают и плохой стол.

Посмотрев на своего маленького сына, которого она держала за руку, миссис Уэлдон закончила:

— Итак, в путь, капитан!

Капитан Халл тотчас же приказал поднять якорь. Через короткое время «Пилигрим», поставив паруса, вышел из Оклендского порта и взял курс к американскому побережью.

Однако через три дня после отплытия с востока задул сильный ветер, и шхуна вынуждена была лечь на левый галс, чтобы следовать против ветра. Поэтому 2 февраля капитан Халл еще находился в широтах более высоких, чем он желал, — в положении моряка, который намеревался бы обогнуть мыс Горн, а не плыть кратчайшим путем к западному берегу Нового Света.

Погода стояла хорошая, и, если не считать отклонения от курса и удлинения пути, плавание совершалось в сносных условиях.

Миссис Уэлдон устроили на борту «Пилигрима» как можно удобнее. На корме не было ни юта, ни рубки, и, следовательно, отсутствовали каюты для пассажиров. Миссис Уэлдон предоставили крошечную каюту капитана Халла. Это было лучшее помещение на судне. Да еще пришлось уговаривать деликатную женщину занять его. В этой тесной каморке с нею поселились маленький Джек и старуха Нан. Там они завтракали и обедали вместе с капитаном и кузеном Бенедиктом, которому отвели клетушку на носу судна. Капитан Халл перебрался в каюту, предназначенную для его помощника. Но экипаж «Пилигрима» ради экономии не был укомплектован полностью, и капитан обходился без помощника.

Команда «Пилигрима» — пять искусных и опытных моряков, державшихся одинаковых взглядов и одинаковых привычек, — жила мирно и дружно. Они плавали вместе уже четвертый промысловый сезон. Все матросы были американцами, все с побережья Калифорнии и с давних пор знали друг друга.

Эти славные люди были очень предупредительны по отношению к миссис Уэлдон как к жене судовладельца, к которому они питали беспредельную преданность. Надо сказать, что все они были широко заинтересованы в прибылях китобойного промысла и до сих пор получали немалый доход от каждого плавания. Если они и трудились, не жалея сил, так как судовая команда была весьма невелика, то всякая лишняя работа увеличивала их долю в доходах при подведении баланса по окончании сезона. На этот раз, правда, не ожидалось почти никакого дохода, и потому они с достаточным основанием проклинали «этих негодяев из Новой Зеландии».

Только один человек на судне не был американцем по происхождению. Негоро, выполнявший па «Пилигриме» скромные обязанности судового кока, родился в Португалии. Впрочем, и он отлично говорил по-английски. После того как в Окленде сбежал прежний кок, Негоро предложил свои услуги. Этот хмурый на вид, неразговорчивый человек сторонился товарищей, но дело свое знал неплохо. У капитана Халла, который его нанял, очевидно, был верный глаз: за время своей работы на «Пилигриме» Негоро не заслужил ни малейшего упрека.

И все- таки капитан Халл сожалел, что не успел навести справки о прошлом нового кока. Внешность португальца, вернее — его бегающий взгляд не очень нравились капитану. В том крохотном, тесном мирке, каким является китобойное судно, каждый человек на счету, и, прежде чем допустить незнакомца в этот мирок, необходимо все узнать о его прежней жизни.

Негоро было около сорока лет. Худощавый, жилистый, черноволосый и смуглый, он, несмотря на небольшой рост, производил впечатление сильного человека. Получил ли он какое-нибудь образование? По-видимому, да, если судить по замечаниям, которые у него изредка вырывались. Негоро никогда не говорил о своем прошлом, о своей семье.

Никто не знал, где он жил и что делал раньше. Никто не ведал, чего ждет он от будущего. Известно было только, что он намерен списаться на берег в Вальпараисо. Окружающие считали его странным человеком.

Негоро, очевидно, не был моряком. Больше того — товарищи по шхуне заметили, что в морских делах он смыслит меньше, чем всякий кок, который значительную часть своей жизни провел в плаваниях. Но ни боковая, ни килевая качка на него не действовали, морской болезнью, которой подвержены новички, он не страдал, а это уже немалое преимущество для судового повара.

Негоро редко выходил на палубу. Весь день он проводил на своем крохотном камбузе, большую часть площадки которого занимала кухонная плита. С наступлением ночи, погасив огонь в плите, Негоро удалялся в свою каморку, отведенную ему на носу. Там он тотчас же ложился спать.

Как уже было сказано, экипаж «Пилигрима» состоял из пяти бывалых матросов и одного юного новичка.

Этот пятнадцатилетний матрос был сыном неизвестных родителей. В младенческом возрасте его нашли у чужих дверей, и вырос он в воспитательном доме.

Дик Сэнд — так звали его — по-видимому, родился в штате Нью-Йорк, а может быть, и в самом городе Нью-Йорке.

Имя Дик, уменьшительное от Ричарда, было дано подкидышу в честь сострадательного прохожего, который подобрал его и доставил в воспитательный дом. Фамилия Сэнд служила напоминанием о том месте, где был найден Дик, — о песчаной косе Сэнди-Гук в устье реки Гудзона, у входа в Нью-Йоркский порт.

Дик Сэнд был невысок и не обещал стать в дальнейшем выше среднего роста, но крепко сколочен. В нем сразу чувствовался англосакс, хотя он был темноволос и с огненным взглядом голубых глаз. Трудная работа моряка уже подготовила его к житейским битвам. Его умное лицо дышало энергией. Это было лицо человека не только смелого, но и способного дерзать.

Часто цитируют три слова незаконченного стиха Вергилия: «Audaces fortuna juvat…» («Смелым судьба помогает…»), но цитируют неправильно. Поэт сказал: «Audentes fortuna juv at…» («Дерзающим судьба помогает…»). Дерзающим, а не просто смелым почти всегда улыбается судьба. Смелый может иной раз действовать необдуманно. Дерзающий сначала думает, затем действует. В этом тонкое различие. Дик Сэнд был «audens» — дерзающий.

В пятнадцать лет он умел уже принимать решения и доводить до конца все то, на что обдуманно решился. Его оживленное и серьезное лицо привлекало внимание. В отличие от большинства своих сверстников Дик был скуп на слова и жесты. В возрасте, когда дети еще не задумываются о будущем, Дик осознал свою участь и пообещал себе «стать человеком» своими силами.

И он добился своего: он был уже взрослым в ту пору, когда его сверстники еще оставались детьми. Ловкий, подвижный и сильный. Дик был одним из тех одаренных людей, о которых можно сказать, что они родились с двумя правыми руками и двумя левыми ногами: что бы они ни делали — им все «с руки», с кем бы они ни шли — они всегда ступают «в ногу».

Как уже было сказано, Дика воспитывали за счет общественной благотворительности. Сначала поместили его в приют для подкидышей, каких много в Америке. В четыре года стали учить его чтению, письму и счету в одной из тех школ штата Нью-Йорк, которые содержатся на пожертвования великодушных благотворителей. Восьми лет его пристроили юнгой на судно, совершавшее рейсы в южные страны; к морю у него было врожденное влечение. На корабле он стал изучать морское дело, которому и следует учиться с детских лет. Судовые офицеры хорошо относились к пытливому мальчугану и охотно руководили его занятиями. Юнга вскоре должен был стать младшим матросом в ожидании лучшего.

Тот, кто с детства знает, что труд есть закон жизни, кто смолоду понял, что хлеб добывается только в поте лица (заповедь библии, ставшая правилом для человечества), тот предназначен для больших дел, ибо в нужный день и час у него найдутся воля и силы для свершения их.

Капитан Халл, командовавший торговым судном, на котором служил Дик, обратил внимание на способного юнгу. Бравый моряк полюбил смелого мальчика, а вернувшись в Сан-Франциско, рассказал о нем Джемсу Уэлдону. Тот заинтересовался судьбой Дика, определил его в школу в Сан-Франциско и помог окончить ее; воспитывали его в католической вере, которой придерживалась и семья самого судовладельца.

Дик жадно поглощал знания, особенно его интересовали география и история путешествий; он ждал, когда вырастет и начнет изучать ту часть математики, которая имеет отношение к навигации. Окончив школу, он поступил младшим матросом на китобойное судно своего благодетеля Джемса Уэлдона. Дик знал, что «большая охота» — китобойный промысел — не менее важна для воспитания настоящего моряка, чем дальние плавания. Это отличная подготовка к профессии моряка, чреватой всяческими неожиданностями. К тому же этим учебным судном оказался «Пилигрим», плававший под командованием его покровителя — капитана Халла. Таким образом, молодому матросу были обеспечены наилучшие условия для обучения.

Стоит ли говорить, что юноша был глубоко предан семье Уэлдона, которой он был стольким обязан? Пусть факты говорят сами за себя. Легко представить себе, как обрадовался Дик, когда узнал, что миссис Уэлдон с сыном совершат плаванье на «Пилигриме». Миссис Уэлдон в продолжение нескольких лет заменяла Дику мать, а маленького Джека он любил как родного брата, хотя и понимал, что положение у него совсем иное, чем у сына богатого судовладельца. Но его благодетели отлично знали, что семена добра, которые они посеяли, упали на плодородную почву. Сердце сироты Дика было полно благодарности, и он не колеблясь отдал бы жизнь за тех, кто помог ему получить образование и научил любить бога.

В общем, пятнадцатилетний юноша действовал и мыслил как взрослый человек тридцати лет — таков был Дик Сэнд.

Миссис Уэлдон высоко ценила Дика и понимала, что может всецело положиться на его преданность. Она охотно доверяла ему своего маленького Джека. Ребенок льнул к Дику, понимая, что «старший братец» любит его.

Плавание в хорошую погоду в открытом море, когда все паруса поставлены и не требуют маневрирования, оставляет матросам много досуга. Дик все свободное время отдавал маленькому Джеку. Молодой матрос развлекал ребенка, показывал ему все, что могло быть для мальчика занимательным в морском деле. Миссис Уэлдон без страха смотрела на то, как Джек взбирался по вантам на мачту или даже на салинг брам-стеньги[19] и стрелой скользил по снастям вниз на палубу. Дик Сэнд всегда был возле малыша, готовый поддержать, подхватить его, если бы ручонки пятилетнего Джека вдруг ослабели. Упражнения на вольном воздухе шли на пользу ребенку, только что перенесшему тяжелую болезнь; морской ветер и ежедневная гимнастика быстро возвратили здоровый румянец его побледневшим щечкам.

В таких условиях совершался переход из Новой Зеландии в Америку. Не будь восточных ветров, у экипажа «Пилигрима» и пассажиров не было бы никаких оснований к недовольству.

Однако упорство восточного ветра не нравилось капитану Халлу. Ему никак не удавалось лечь на более благоприятный курс. К тому же он опасался на дальнейшем пути попасть в полосу штилей у тропика Козерог, не говоря о том, что экваториальное течение могло больше отбросить его на запад. Капитан беспокоился главным образом о миссис Уэлдон, хотя и сознавал, что он неповинен в этой задержке. Если бы неподалеку от «Пилигрима» прошел какой-нибудь океанский пароход, направляющийся в Америку, он непременно уговорил бы свою пассажирку пересесть на него. Но, к несчастью, «Пилигрим» находился под такой высокой широтой, что трудно было надеяться встретить пароход, следующий в Панаму. Да и сообщение между Австралией и Новым Светом через Тихий океан в то время не было столь частым, каким оно стало впоследствии.

Капитану Халлу оставалось только ждать, пока погода не смилостивится над ним. Казалось, ничто не должно было нарушить однообразия этого морского перехода, как вдруг 2 февраля, под широтой и долготой, указанными в начале этой повести, произошло неожиданное событие.

День был солнечный и ясный. Часов около девяти утра Дик Сэнд и Джек забрались на салинг фор-брам-стеньги; оттуда им видна была вся палуба корабля и плещущий далеко внизу океан. Кормовая часть горизонта заслонялась грот-мачтой, которая несла косой грот и топсель. Перед их глазами над волнами поднимался острый бушприт с тремя туго натянутыми кливерами, похожими на три крыла неравной величины. Под ногами у них вздувалось полотнище фока, а над головой — фор-марсель и брамсель. Шхуна держалась возможно круче к ветру.

Дик Сэнд объяснял Джеку, почему правильно нагруженный и уравновешенный во всех своих частях «Пилигрим» не может опрокинуться, хотя он и дает довольно сильный крен па штирборт,[20] как вдруг мальчик прервал его восклицанием:

— Что это?!

— Ты что-нибудь увидел, Джек? — спросил Дик Сэнд, выпрямившись во весь рост на рее.

— Да, да! Вон там! — сказал Джек, указывая пальчиком на какую-то точку, видневшуюся в просвете между кливером и стакселем.

Вглядевшись в ту сторону, куда указывал Джек, Дик Сэнд крикнул во весь голос:

— С правого борта, впереди, под ветром, обломок судна!

Возглас Дика Сэнда всполошил весь экипаж. Свободные от вахты матросы бросились на палубу. Капитан Халл вышел из своей каюты.

Миссис Уэлдон, Нан и даже невозмутимый кузен Бенедикт, облокотившись о поручни штирборта, с пристальным вниманием разглядывали обломок судна, видневшийся на море.

Только Негоро остался в каморке, которая служила на судне камбузом. Из всей команды лишь его одного не заинтересовала эта неожиданная встреча.

Замеченный мальчиком предмет покачивался на волнах примерно в трех милях от «Пилигрима».

— Что бы это могло быть? — спросил один из матросов.

— По-моему, плот! — ответил другой.

— Может быть, там люди?… Несчастные терпят бедствие… — сказала миссис Уэлдон.

— Подойдем поближе — узнаем, — ответилкапитан Халл. — Однако мне кажется, что это не плот, скорее это опрокинувшийся набок корпус корабля…

— Нет!… По-моему, это гигантское морское животное! — заявил кузен Бенедикт.

Работорговля все еще широко распространена во всей Экваториальной Африке, Несмотря на то, что вдоль берегов континента крейсируют английские и французские военные корабли, суда работорговцев по-прежнему вывозят из Анголы и Мозамбика негров-невольников. Спрос на «черный товар» все еще велик во многих странах, и, надо сказать, — даже цивилизованного мира.

Капитану Халл это.

Хотя та часть океана, где сейчас находился «Пилигрим», лежала в стороне от обычных путей невольничьих судов, капитан Халл подумал, что спасенные негры, вероятно, принадлежали к партии рабов, которых «Вальдек» вез для продажи в какую-нибудь колонию на Тихом океане.

На «Пилигриме» спасенных негров окружили самым заботливым уходом. Миссис Уэлдон с помощью Ван и Дика Сэнда поила их с ложки холодной водой, которой они, вероятно, были лишены несколько дней.

В конце концов вода, которой они так долго были лишены, и несколько глотков бульона вернули бедных негров к жизни. Один из них — на вид старик лет шестидесяти — говорил по-английски; вскоре он уже был в состоянии отвечать на вопросы.

— Что случилось с «Вальдеком»? — спросил прежде всего капитан Халл. — Он столкнулся с другим судном?

— Дней десять тому назад, темной ночью, когда все спали, на нас налетел какой-то корабль, — ответил старый негр.

— Что сталось с командой «Вальдека»?

— Не знаю. Когда мы поднялись на палубу, там уже никого не было, господин.

— Вы думаете, что экипаж «Вальдека» успел перебраться на борт того судна, которое столкнулось с «Вальдеком»?

— Надо надеяться, что так было, господин.

— И это судно после столкновения не остановилось, чтобы подобрать пострадавших?

— Нет.

— Может быть, оно затонуло?

— О нет, — покачав головой, ответил старый негр, — мы видели, как оно удалялось.

То же самое утверждали и все спасенные с «Вальдека». Как бы это ни казалось невероятным, однако действительно часто случается, что капитан корабля, по вине которого произошло какое-нибудь ужасное столкновение, спешит поскорее скрыться, нимало не заботясь о несчастных, которых он обрек на гибель, и даже не пытается оказать им помощь!

Строгого осуждения заслуживает возница, наехавший на улице на прохожего и пытающийся скрыться, предоставляя другим заботу о жертве своей неосторожности. Но пострадавшему от несчастного случая на улице быстро окажут первую помощь. А что же сказать о людях, которые бросают на произвол судьбы утопающих в открытом море? Такие люди позорят человеческий род!

Капитан Халл мог бы рассказать о многих случаях такой бесчеловечной жестокости. Он повторил миссис Уэлдон, что, как ни чудовищны подобные факты, они, к сожалению, не так уж редки.

Затем он продолжал допрос:

— Откуда шел «Вальдек»?

— Из Мельбурна.

— Значит, вы не рабы?

— Нет, господин, — живо ответил негр, выпрямившись во весь рост. — Мы жители Пенсильвании, граждане свободной Америки.

— Друзья мои, — сказал капитан, — знайте, что на борту «Пилигрима», американского брига, никто не будет покушаться на вашу свободу.

Действительно, пять негров, спасенных «Пилигримом», были из штата Пенсильвания. Самого старого из них продали в рабство шестилетним ребенком. Из Африки его доставили в Соединенные Штаты. Здесь он получил свободу после отмены рабства. Младшие его спутники родились свободными гражданами, и никто из белых не вправе был назвать их своей собственностью. Они даже не знали того жаргона, на котором говорили негры перед войной[29], жаргона, где не существовало спряжения и глаголы всегда употреблялись только в неопределенном наклонении. Эти негры, как свободные граждане, покинули Америку и свободными же гражданами возвращались обратно.

Старик негр рассказал капитану Халлу, что его спутники и сам оп поступили на плантацию некоего англичанина неподалеку от Мельбурна, в Южной Австралии, Они проработали там три года и, скопив денег, по окончании контракта решили вернуться на родину.

Они уплатили за проезд на «Вальдеке» как обыкновенные пассажиры и 5 января отплыли из Мельбурна. Спустя семнадцать суток, темной ночью, «Вальдек» столкнулся с каким-то большим кораблем. Негры спали. Их разбудил страшный толчок. Через несколько секунд они выбежали на палубу.

Мачты уже рухнули за борт, и «Вальдек» лежал на боку; но он не пошел ко дну, так как в трюм попало сравнительно немного воды.

Капитан и команда «Вальдека» исчезли: вероятно, одних сбросило в море, другие уцепились за снасти налетевшего корабля, который после столкновения с «Вальдеком» поспешил скрыться.

Пятеро негров остались на потерпевшем крушение судне, в тысяче двухстах милях от ближайшей земли.

Старшего из негров звали Томом. Спутники признавали его своим руководителем. Этим Том был обязан не только возрасту, но и своей энергии и большому опыту, накопленному за долгую трудовую жизнь. Остальные негры были молодые люди в возрасте от двадцати пяти до тридцати лет. Звали их: Бат, Остин, Актеон и Геркулес. Бат был сыном старика Тома.

Все четверо были рослыми и широкоплечими молодцами — на невольничьих рынках Центральной Африки за них дали бы высокую цену. Сейчас они были изнурены, измучены, но все же сразу бросалась в глаза могучая стать этих великолепных представителей крепкой черной расы и чувствовалось также, что на них наложило свою печать некоторое воспитание, полученное ими в одной из многочисленных школ Северной Америки.

Итак, после катастрофы Том и его товарищи остались в одиночестве. Они не могли ни исправить повреждения «Вальдека», ни покинуть его, потому что обе шлюпки разбились при столкновении. Спасти их могла только встреча с каким-нибудь кораблем. Потеряв управление, «Вальдек» стал игрушкой ветра и течения. Этим и объясняется, что «Пилигрим» встретил потерпевшее крушение судно в стороне от его курса, много южнее обычного пути кораблей, следующих из Мельбурна в Соединенные Штаты.

В течение десяти дней, которые прошли с момента катастрофы до появления «Пилигрима», пятеро негров питались продуктами, найденными в буфете кают-компании. Бочки с пресной водой, хранившиеся на палубе, разбились при столкновении, а камбуз, в котором можно было достать спиртные напитки, был залит водой.

На девятый день Том и его товарищи, жестоко страдавшие от жажды, потеряли сознание; «Пилигрим» как раз вовремя подоспел на помощь.

В немногих словах Том рассказал все это капитану Халлу. Не было никаких оснований сомневаться в правдивости рассказа старого негра. Сами факты говорили за это, да и спутники Тома подтверждали его слова.

Другое живое существо, спасенное с тонущего корабля, вероятно, повторило бы то же самое, будь оно наделено даром речи. Речь идет о собаке, которая пришла в такую ярость, когда увидела Негоро. Было что-то странное в этой антипатии животного к судовому коку.

Динго — так звали собаку — был из породы крупных сторожевых собак, какие водятся в Новой Голландии[30]. Однако капитан «Вальдека» приобрел Динго не в Австралии. Два года назад капитан нашел полумертвую от голода собаку на западном берегу Африки близ устья реки Конго. Ему понравилось прекрасное животное, и он взял его к себе на корабль. Однако Динго не привязался к новому владельцу. Можно было подумать, что он тоскует по прежнему хозяину, с которым его насильно разлучили и которого невозможно было разыскать в этой пустынной местности.

Две буквы — «С» и «В», выгравированные на ошейнике, — вот все, что связывало собаку с ее прошлым, остававшимся для нового хозяина неразрешимой загадкой.

Динго был большим, сильным псом, крупнее пиренейских собак, и мог считаться превосходным образцом ново-голландской породы собак. Когда он вставал на задние лапы и вскидывал голову, то был ростом с человека. Мускулистые, сильные, необычайно подвижные родичи Динго, не колеблясь, нападают на ягуара и пантеру и не боятся в одиночку бороться с медведем. Шерсть у Динго была густая, темно-рыжая, с белесоватыми подпалинами на морде, хвост длинный, пушистый в упругий, как у льва. Такая собака в разъяренном состоянии могла стать опасным врагом, и неудивительно, что Негоро не был в восторге от приема, который ему оказал этот сильный пес.

Динго не отличался общительностью, но его нельзя было назвать и злым. Скорее он казался грустным. Старый Том еще на «Вальдеке» заметил, что Динго как будто недолюбливает негров. Он не пытался причинить им зло, но неизменно держался от них в стороне. Быть может, во время его блужданий по африканскому побережью туземцы дурно обращались с ним? Так или иначе, но он не подходил к Тому и его товарищам, хотя это были славные, добрые люди. В те десять дней, которые они провели вместе на борту потерпевшего крушение корабля, Динго по-прежнему сторонился товарищей по несчастью. Как и чем он питался в эти дни, осталось неизвестным, но так же, как и люди, он жестоко страдал от жажды.

Вот и все, кто уцелел на потерпевшем крушение судне. При первом же волнении на море оно должно было затонуть и, конечно, унесло бы с собой в пучину океана лишь трупы. Но неожиданная встреча с «Пилигримом», который задержался в пути из-за штилей и противных ветров, дала возможность капитану Халлу совершить доброе дело.

Надо было только довести это дело до конца, вернув на родину спасенных с «Вальдека» негров, которые в довершение несчастья лишились всех своих сбережений, скопленных за три года работы. Это и предполагалось сделать. «Пилигрим», разгрузившись в Вальпараисо, должен был подняться вдоль американского побережья до берегов Калифорнии. И миссис Уэлдон великодушно обещала Тому и его спутникам, что там они найдут приют у ее мужа, мистера Джемса Уэлдона, и он снабдит их всем необходимым для возвращения в Пенсильванию. Несчастные могли теперь быть уверенными в будущем, и им оставалось лишь благодарить миссис Уэлдоы и капитана Халла. Действительно, бедные негры были им многим обязаны и, чувствуя себя в долгу перед ними, надеялись когда-нибудь доказать им на деле свою благодарность.

«Пилигрим» пошел дальше, стараясь, насколько возможно, держать курс на восток. Упорные штили немало беспокоили капитана Халла. В том, что переход из Новой Зеландии в Вальпараисо продлится лишнюю неделю или две, не было ничего тревожного. Однако эта непредвиденная задержка могла утомить пассажиров.

Но миссис Уэлдон не жаловалась и терпеливо сносила все неудобства плавания.

К вечеру этого дня, 2 февраля, корпус «Вальдека» исчез из виду.

Капитан Халл первым долгом постарался поудобнее устроить Тома и его спутников. Тесный кубрик «Пилигрима» не мог вместить лишних пять человек, и капитан решил отвести им место на баке[32]. Впрочем, эти закаленные люди, привыкшие работать в тяжелых условиях, были непривередливы. В хорошую погоду — а дни стояли жаркие и сухие — они вполне могли там оставаться на все время плаванья.

Жизнь на судне, однообразное течение которой лишь ненадолго нарушила встреча с «Вальдеком», снова вошла в колею.

Том, Остин, Бат, Актеон и Геркулес рады были всякой работе. Но когда ветер дует все время в одном направлении и паруса уже поставлены, на судне нечего делать. Зато, когда нужно было лечь на другой галс[32], старый негр и его товарищи спешили на помощь экипажу. И надо сказать, что, когда гигант Геркулес принимался тянуть какую-нибудь снасть, остальные матросы могли стоять сложа руки. Этот могучий человек, ростом в шесть футов с лишком, мог заменить собой лебедку.

Маленький Джек с восхищением смотрел, как работает великан. Он нисколько не боялся Геркулеса, когда тот высоко подкидывал его в воздух, словно куклу. Джек визжал от восторга.

— Еще выше, Геркулес! — кричал он.

— Извольте, мистер Джек, — отвечал Геркулес.

— А тебе не тяжело?

— Да вы как перышко!

— Тогда подними меня высоко-высоко! Как можно выше!

И когда Геркулес, подставив свою широкую ладонь, предлагал Джеку стать на нее обеими ножками и, вытянув руку, ходил с мальчиком по палубе, словно цирковой атлет, Джек глядел на всех сверху вниз и, воображая себя великаном, от души веселился. Он старался «сделаться тяжелее», но Геркулес даже не замечал его усилий.

Таким образом, у маленького Джека уже стало два друга: Дик Сэнд и Геркулес.

Вскоре он приобрел и третьего друга — Динго.

Как уже упоминалось. Динго был необщительным псом. Возможно, это свойство развилось у него на «Вальдеке», где люди пришлись ему не по вкусу. Но на «Пилигриме» характер собаки быстро изменился. Джек, очевидно, сумел завоевать сердце Динго. Собака с удовольствием играла с мальчиком, а ему эти игры доставляли большую радость. Скоро стало видно, что Динго был из тех собак, которые особенно любят детей. Правда, Джек никогда не мучил его. Но превращать пса в резвого скакуна, разве это не заманчиво? Можно смело сказать, что всякий ребенок предпочтет такую лошадку самому красивому деревянному коню, даже если у того к ногам привинчены колесики. Джек часто с упоением скакал верхом на Динго, который охотно выполнял эту прихоть своего маленького друга; худенький мальчуган был для него не более тяжелой ношей, чем жокей для скакового коня.

Зато какой урон терпел ежедневно запас сахара на камбузе!

Динго скоро стал любимцем всего экипажа. Один Негоро старался избегать встреч с Динго, который с первого же мгновения, непонятно почему, возненавидел его.

Однако увлечение собакой не охладило любви Джека к старому другу — Дику Сэнду. По-прежнему юноша проводил со своим маленьким приятелем все часы, свободные от вахты. Миссис Уэлдон, само собой разумеется, была очень довольна этой дружбой.

Однажды — это было 6 февраля — она заговорила с капитаном Халлом о Дике Сэнде. Капитан горячо хвалил молодого матроса.

— Ручаюсь вам, — говорил он миссис Уэлдон, — что этот мальчик станет замечательным моряком. Право, у него врожденный инстинкт моряка. Меня поражает, с какой быстротой он усваивает знания в нашем деле, хотя не имеет теоретической подготовки, и как много он узнал за короткое время!

— К этому надо добавить, — сказала миссис Уэлдон, — что он честный и добрый юноша, не по летам серьезный и очень прилежный. За все годы, что мы знаем его, ни разу он не подал ни малейшего повода к недовольству им.

— Что и говорить! — подхватил капитан Халл. — Славный малый этот Дик! Недаром все его так любят.

— Когда мы вернемся в Сан-Франциско, — продолжала миссис Уэлдон, — муж отдаст его в морское училище, чтобы он мог впоследствии получить диплом капитана.

— И очень хорошо сделает мистер Уэлдон, — заметил капитан Халл. — Я уверен, что Дик Сэнд когда-нибудь станет гордостью американского флота.

— У бедного мальчика было тяжелое, сиротское детство. Он прошел трудную школу, — сказала миссис Уэлдон.

— Уроки ее не пропали даром. Дик понял, что только упорный труд поможет ему выбиться в люди, и сейчас он на правильном пути.

— Да, он будет человеком долга.

— Вот посмотрите на него, миссис Уэлдон, — продолжал капитан Халл. — Он несет сейчас вахту у штурвала и не спускает глаз с фока. Он весь — сосредоточенность и внимание, поэтому судно не рыскает, а идет прямо по курсу. У мальчика уже сейчас сноровка старого рулевого. Хорошее начало для моряка! Знаете, миссис Уэлдон, ремеслом моряка надо заниматься с детства. Кто не начал службы юнгой, тот никогда не будет настоящим моряком, по крайней мере в торговом флоте. В детстве из всего извлекаешь уроки, и постепенно твои действия становятся не только сознательными, но и инстинктивными, и в результате моряк привыкает принимать решения так же быстро, как и маневрировать парусами.

— Однако, капитан, есть ведь немало отличных моряков и в военном флоте, — заметила миссис уэлдон.

— Разумеется. Но насколько я знаю, почти все лучшие моряки с детства начали службу. Достаточно вспомнить Нельсона[33], да и многих других, начинавших службу юнгами.

В эту минуту из каюты вышел кузен Бенедикт. Погруженный, по обыкновению, в свои мысли, он с рассеянным видом блуждал по палубе, заглядывая во все щели, шаря под клетками с курами, проводя пальцами по швам в обшивке борта, — там, где вар облупился.

— Как вы себя чувствуете, кузен Бенедикт? — спросила миссис Уэлдон.

— Благодарю вас, хорошо, кузина. Как всегда… Но мне не терпится поскорее вернуться на землю.

— Что вы там ищете под скамьей, мистер Бенедикт? — спросил капитан Халл.

— Насекомых, сударь, насекомых! — сердито ответил кузен Бенедикт. — Что, по-вашему, я могу искать, если не насекомых?

— Насекомых? К сожалению, вам придется потерпеть: в открытом море вам вряд ли удастся пополнить свою коллекцию.

— Почему же так, сударь? Разве нельзя себе представить, что на корабле окажется несколько экземпляров…

— Нет, кузен Бенедикт, вы ничего тут не найдете, — прервала его миссис Уэлдон. — Сердитесь не сердитесь на капитана Халла, но он содержит свой корабль в такой безукоризненной чистоте, что все ваши поиски будут напрасны.

Капитан Халл рассмеялся.

— Миссис Уэлдон преувеличивает, — сказал он. — Однако, мне кажется, вы действительно потеряете напрасно время, если будете искать насекомых в каютах.

— Знаю, знаю! — досадливо пожав плечами, воскликнул кузен Бенедикт. — Я уже обшарил все каюты сверху донизу…

— Но в трюме, — продолжал капитан Халл, — вы, пожалуй, найдете несколько тараканов, если они вас, конечно, интересуют!

— Разумеется, интересуют! Как могут не интересовать меня эти ночные прямокрылые насекомые, которые навлекли на себя проклятия Вергилия и Горация! — возразил кузен Бенедикт, гордо выпрямившись во весь рост. — Как могут не интересовать меня эти близкие родственники «Periplaneta orientalis» и американского альбиноса, тараканы, обитающие…

— Грязнящие… — сказал капитан Халл.

— Царящие на борту! — гордо поправил его кузен Бенедикт.

— Тараканье царство!

— О, сразу видно, что вы не энтомолог, сударь!

— Ни в какой мере!

— Послушайте, кузен Бенедикт, — улыбаясь, сказала миссис Уэлдон, — надеюсь, вы не потребуете, чтобы из любви к науке мы безропотно отдали себя на съедение тараканам?

— Я ничего не требую, кузина! — ответил пылкий энтомолог. — Единственно, чего я добиваюсь, — это украсить свою коллекцию каким-нибудь редким экземпляром.

— Вы недовольны своими новозеландскими находками?

— Напротив, очень доволен, кузина. Мне посчастливилось поймать там экземпляр жука-стафилина, которого до меня находили только в Новой Каледонии, то есть на несколько сот миль дальше.

В эту минуту Динго, который все время играл с Джеком, подбежал к кузену Бенедикту.

— Поди прочь, поди прочь! — закричал тот, отталкивая собаку.

— О мистер Бенедикт! — воскликнул капитан Халл. — Как можно любить тараканов и ненавидеть собак?

— Да еще таких хороших собачек! — сказал маленький Джек, обхватив обеими ручками голову Динго.

— Да… может быть… — проворчал кузен Бенедикт. — Но это мерзкое животное обмануло мои надежды.

— Как, кузен Бенедикт! — воскликнула миссис Уэлдон. — Неужели вы и Динго собирались зачислить в отряд двукрылых или перепончатокрылых?

— Нет, конечно, — вполне серьезно ответил ученый. — Но ведь Динго, хоть он и принадлежит к австралийской породе собак, был подобран на западно-африканском побережье!

— Совершенно верно, — подтвердила миссис Уэлдон. — Том слышал, как об этом говорил капитан «Вальдека».

— Так вот… я думал… я надеялся… что на этом животном окажутся какие-нибудь насекомые, присущие только западно-африканской фауне…

— О небо! — воскликнула миссис Уэлдон.

— И я полагал, что, может быть, на нем найдется какая-нибудь особенно злая блоха еще неизвестного, нового вида…

— Слышишь, Динго? — сказал капитан Халл. — Слышишь, пес? Ты не выполнил своих обязанностей!

— Но я напрасно вычесал ему шерсть, — продолжал с нескрываемым огорчением энтомолог, — на нем не оказалось ни одной блохи!

— Если бы вам удалось найти блох, надеюсь, вы бы немедленно уничтожили их? — воскликнул капитан.

— Сударь, — сухо ответил кузен Бенедикт, — вам не мешает знать, что сэр Джон Франклин[34] никогда напрасно не убивал насекомых, даже американских комаров, укусы которых несравненно болезненнее блошиных укусов. Полагаю, вы не станете оспаривать, что сэр Джон Франклин в морском деле кое-что смыслил?

— Верно! — С поклоном ответил капитан Халл.

— Однажды его страшно искусал москит. Но Франклин только дунул на него и, отогнав, учтиво сказал: «Пожалуйста, уйдите. Мир достаточно велик для вас и для меня!»

— Ага! — произнес капитан Халл.

— Да, сударь!

— А знаете ли вы, господин Бенедикт, — заметил капитан Халл, — что другой человек сказал это много раньше, чем Франклин?

— Другой?

— Да. Звали его дядюшка Тоби.

— Кто он? Энтомолог? — живо спросил кузен Бенедикт.

— О нет, стерновский дядюшка Тоби[35] не был энтомологом, но это не помешало ему, без излишней, правда, учтивости, сказать мухе, которая жужжала около его носа: «Убирайся, бедняга! Свет велик, и мы можем жить, не стесняя друг друга».

— Молодчина этот дядюшка Тоби! — воскликнул купен Бенедикт. — Он умер?

— Полагаю, что да, — невозмутимо ответил капитан Халл, — так как он никогда не существовал.

Все смеялись, глядя на кузена Бенедикта.

Такие дружеские беседы помогали коротать долгие часы затянувшегося плавания. Само собой разумеется, что в присутствии кузена Бенедикта разговор неизменно вращался вокруг каких-нибудь вопросов энтомологической пауки.

Море все время было спокойное, но слабый ветер еле надувал паруса шхуны, и «Пилигрим» почти но подвигался на восток. Капитан Халл с нетерпением ждал, когда же судно достигнет, наконец, тех мест, где подуют более благоприятные ветры.

Надо сказать, что кузен Бенедикт пытался посвятить Дика Сэнда в тайны энтомологии. Но юноша уклонился от этой чести; тогда ученый начал читать лекции неграм. Дело кончилось тем, что Том, Бат, Остин в Актеон стали убегать от кузена Бенедикта, как только он показывался на палубе. Почтенному энтомологу приходилось довольствоваться только одним слушателем — Геркулесом, у которого он обнаружил врожденную способность отличать паразитов от вилохвостых насекомых.

Великан негр жил теперь окруженный жуками-кожеедами, жужелицами, щелкунами, рогачами, жуками-могильщиками, долгоносиками, навозниками, божьими коровками, короедами, хрущами, зерновками. Он исследовал всю коллекцию кузена Бенедикта, который трепетал от страха, видя своих хрупких насекомых в толстых и крепких, как тиски, пальцах Геркулеса. Но великан ученик так внимательно слушал лекции, что профессор решил даже рискнуть ради него своими сокровищами.

В то время как кузен Бенедикт занимался с Геркулесом, миссис Уэлдон учила чтению и письму маленького Джека, а его друг, Дик Сэнд, знакомил его с начатками арифметики.

Пятилетний ребенок легче усваивает знания, когда уроки похожи на занимательную игру. Миссис Уэлдон учила Джека чтению не по азбуке, а при помощи деревянных кубиков, на которых были нарисованы большие красные буквы. Малыша забавляло, что от сочетания их получаются слова. Сначала мать сама складывала какое-нибудь слово, затем, перемешав кубики, предлагала Джеку самостоятельно сложить то же слово.

Мальчику нравилось учиться играючи. Каждый день он подолгу возился со своими кубиками в каюте или на палубе, то складывал слова, то вновь перемешивал все буквы алфавита.

Эта игра послужила причиной происшествия, настолько необычайного и неожиданного, что о нем стоит рассказать подробнее.

Случилось это утром 9 февраля.

Джек полулежал на палубе и составлял из кубиков какое-то слово; старик Том должен был вновь составить это слово после того, как мальчик перемешает кубики. Соблюдая правила игры, Том закрыл глаза ладонью, чтобы не видеть, какое слово складывает Джек.

В наборе кубиков были не только заглавные и строчные буквы, но также и цифры, — таким образом, эта игра служила пособием для обучения не только чтению, но и счету.

Джек выстроил все кубики в один ряд и, нахмурив брови, выбирал нужные ему буквы. Работа нелегкая, и мальчик так увлекся ею, что не обращал внимания на Динго, который кружил возле него. Вдруг собака замерла на месте, уставившись на один кубик. Потом подняла переднюю правую лапу и завиляла хвостом. Затем схватила в зубы кубик, отбежала в сторону и положила его на палубу.

На этом кубике была изображена заглавная буква «С».

— Динго, отдай! — крикнул мальчик, испугавшись, что собака проглотит кубик.

Но Динго вернулся, взял еще один кубик и положил его рядом с первым.

На втором кубике было нарисовано заглавное «В».

Тут Джек вскрикнул.

На его крик прибежали миссис Уэлдон, капитан Халл и Дик Сэнд, гулявшие по палубе.

Джек рассказал о том, что произошло.

Динго различал буквы! Динго умел читать! Да, да! Джек видел это собственными глазами.

Дик Сэнд пошел за кубиками, чтобы вернуть их Джеку. Динго встретил его рычаньем.

Тем не менее юноша поднял кубики с палубы и поставил их в выстроенную шеренгу. Динго опять бросился к ней, снова выбрал те же две буквы и отнес их в сторонку. Он лег и, положив лапы на кубики, вызывающе смотрел на людей, ясно показывая, что никому не намерен их отдать. Другие буквы алфавита его не занимали и как будто и не существовали для него.

Нет ничего удивительного, что этот странный случай с Динго не раз служил темой бесед, которые вели на корме «Пилигрима» миссис Уэлдон, капитан Халл и Дик Сэнд. Молодой матрос инстинктивно не доверял Негоро, хотя поведение судового кока по-прежнему было безупречным. На баке, в помещении команды, тоже немало говорили о Динго, но пришли к другому выводу: он был признан ученейшим псом, который не только читает, но, может быть, и пишет получше иного матроса. И если он еще не заговорил на человеческом языке, то только потому, что у пего, очевидно, имеются веские основания хранить молчание.

— Вот увидите, — ораторствовал рулевой Болтон, — в один прекрасный день этот пес подойдет ко мне и спросит: «Куда мы держим курс, Болтон? Какой ветер нынче дует? Норд-вест или вест-норд-вест?» И мне придется ответить.

— Мало ли есть говорящих животных, — рассуждал другой матрос, — сороки, попугаи!… Почему бы и собаке не заговорить, если ей захочется? Кажется, клювом говорить труднее, чем пастью.

— Правильно, — подтвердил боцман Говик, — а все-таки говорящих собак никогда не бывало.

Команда «Пилигрима» чрезвычайно удивилась бы, узнав, что говорящие собаки существуют. У одного датского ученого была собака, которая отчетливо произносила слов двадцать. Но непроходимая пропасть отделяет такое умение от настоящей осмысленной речи. У собаки датского ученого голосовые связки были устроены так, что она могла издавать членораздельные звуки. Но смысл произносимых слов она понимала не больше, чем, скажем, попугаи, сойки или сороки. Для всех «говорящих» животных слова — это только разновидность пения или крика, — значение этих звуков остается для них непостижимым.

Как бы там ни было, но Динго стал героем дня на борту «Пилигрима». К чести его надо сказать, что он от этого не возгордился. Капитан Халл неоднократно повторял опыт: он раскладывал деревянные кубики перед собакой, и Динго без ошибок и колебаний всякий раз вытаскивал два кубика с буквами «С» и «В», не обращая внимания на остальные буквы алфавита.

Несколько раз капитан этот опыт проделывал и при кузене Бенедикте. Но ученого занимали только насекомые, и поведение Динго нисколько не заинтересовало его.

— Не следует думать, — сказал он однажды, — что только собаки одарены подобной сообразительностью. Есть немало и других умных животных. Но и они, так же как и собаки, лишь подчиняются инстинкту. Вспомните хотя бы крыс, которые бегут с кораблей, обреченных на гибель; вспомните бобров; они предвидят подъем воды в реке и надстраивают свои платины; вспомните ослов, у которых замечательная память; вспомните, наконец, трех коней, принадлежавших Никомеду, Скандербегу и Оппиену, — они умерли от горя после смерти своих хозяев. Были и другие животные, которые делают честь всему миру животных. Известны случаи, когда на диво обученные птицы писали без ошибки слова под диктовку своего учителя, когда попугаи считали, сколько гостей в комнате, с точностью, которой позавидовал бы вычислитель Бюро долгот и широт. Разве не существовало попугая, за которого заплатили сто золотых, ибо он читал некоему кардиналу, своему хозяину, весь символ веры без запинки. Разве энтомолог не должен испытывать законного чувства гордости, когда видит, как простые насекомые дают доказательства высоко развитого интеллекта и убедительно подтверждают изречение: «In minimis maximus Deus»[36]. Ведь муравьи могли бы поспорить со строителями наших больших городов. Я бесконечно горжусь тем, что некоторые крохотные насекомые также обнаруживают развитой интеллект. Водяные пауки-серебрянки, не знающие законов физики, строят воздушные колокола, блохи везут экипажи, как заправские рысаки, выполняют строевые упражнения не хуже карабинеров, стреляют из пушек лучше, чем дипломированные артиллеристы, окончившие Вест-Пойнт[37]. Нет, Динго не заслужил чрезмерных похвал. Если он так сведущ в азбуке — это не его заслуга: он принадлежит к еще не получившей своего места в зоологии породе canis alphabeticus — «собак-грамотеев», как видно, встречающихся в Новой Зеландии.

Но такие речи завистливого энтомолога нисколько не унизили Динго в общественном мнении, и на баке о нем по-прежнему говорили как о настоящем чуде.

Один лишь Негоро не разделял общего восхищения собакой. Быть может, он считал ее слишком умной. Динго относился к судовому коку все так же враждебно, и Негоро не преминул бы отплатить ему за это, если бы Динго не был способен «постоять за себя», во-первых, и если бы, во-вторых, он не стал любимцем всего экипажа.

Негоро теперь больше, чем когда-либо, избегал показываться на глаза Динго. Это не помешало Дику Сэнду заметить, что после случая с кубиками взаимная ненависть человека и собаки усилилась. В этом было нечто необъяснимое.

Десятого февраля томительные штили, во время которых «Пилигрим» не двигался с места, чередовались с порывами налетавшего встречного ветра. Но в этот день норд-ост заметно стих, и капитан Халл стал надеяться на скорую перемену ветра. Он мечтал о северо-западном ветре, который позволил бы шхуне поднять все паруса. Из оклендского порта «Пилигрим» вышел всего девятнадцать дней тому назад. Задержка была не так уж велика, и при попутном ветре отлично оснащенная шхуна могла быстро наверстать потерянное время. Но желанная перемена ветра еще не наступила. Надо было ждать еще несколько дней.

По- прежнему океан простирался водной пустыней. Ни одно судно не заглядывало в эти широты. Мореплаватели покинули их. Китобои, охотившиеся в южных полярных морях, не собирались еще возвращаться на родину, и «Пилигрим», в силу чрезвычайных обстоятельств оставивший место охоты раньше времени, не мог надеяться на встречу с каким-нибудь кораблем, идущим к тропику Козерога.

Трансокеанские пакетботы, как уже говорилось, совершали рейсы между Америкой и Австралией под более низкими широтами.

Однако именно потому, что море было таким пустынным, оно особенно привлекало к себе внимание. Однообразное на взгляд поверхностного наблюдателя, оно представляется настоящим морякам, людям, которые умеют видеть и угадывать, бесконечно разнообразным. Неуловимая его изменчивость восхищает людей, обладающих воображением и чувствующих поэзию океана. Вот плывет пучок морской травы; вот длинная водоросль оставляет на поверхности воды легкий волнистый след; а вот волны колышут обломок доски, и так хочется отгадать, какое происшествие связано с этим обломком. Бесконечный простор дает богатую пищу воображению. В каждой из этих молекул воды, то поднимающихся в дымке пара к облакам, то проливающихся дождем в море, заключается, быть может, тайна какой-нибудь катастрофы. Как надо завидовать тем пытливым умам, которые умеют выведывать у океана его тайны, подниматься от его вечно движущихся вод к небесным высотам.

Всюду жизнь — и под водой и над водой! Пассажиры «Пилигрима» наблюдали, как охотятся на маленьких рыбок стаи перелетных птиц, покинувших приполярные области перед наступлением зимних холодов. Дик Сэнд, перенявший у Джемса Уэлдона наряду со многими другими полезными навыками также и искусство меткой стрельбы, доказал, что он одинаково хорошо владеет ружьем и револьвером: юноша подстрелил на лету несколько птиц.

Над водой кружили буревестники — одни совершенно белые, другие с темной каймой на крыльях. Иногда пролетали стаи капских буревестников, а в воде проносились пингвины, у которых на земле такая неуклюжая и смешная походка. Однако, как отметил капитан Халл, обрубки крыльев служат пингвинам настоящими плавниками, в воде птицы эти могут состязаться с самыми быстрыми рыбами, так что моряки иногда принимают их за тунцов. Высоко в небе реяли гигантские альбатросы, раскинув крылья в десять футов шириной. Они спускались на воду и клювом искали себе в ней пищу.

Эти непрестанно сменяющиеся картины представляют собой увлекательное зрелище. Только человеку, глубоко равнодушному к природе, море может показаться однообразным.

Днем 10 февраля миссис Уэлдон, прогуливаясь по палубе «Пилигрима», заметила, что поверхность моря внезапно стала красноватой. Казалось, вода окрасилась кровью. Сколько видел глаз, во все стороны простиралось это загадочное красное поле.

Дик Сэнд играл с маленьким Джеком недалеко от миссис Уэлдон, она сказала ему:

— Посмотри, Дик, что за странный цвет у моря. Откуда эта окраска? Может быть, тут какая-нибудь морская трава?

— Нет, миссис Уэлдон, — ответил юноша, — эту окраску воде придают мириады крохотных ракообразных, которые служат обычно пищей крупным морским млекопитающим. Рыбаки метко прозвали этих рачков «китовой похлебкой».

— Рачки! — сказала миссис Уэлдон. — Но они такие крохотные, что их, пожалуй, можно назвать морскими насекомыми! Кузен Бенедикт, наверное, с радостью включит их в свою коллекцию.

И миссис Уэлдон громко позвала:

— Кузен Бенедикт! Идите сюда. Кузен Бенедикт вышел из каюты почти одновременно с капитаном Халлом.

— Поглядите, кузен Бенедикт! Видите огромное красное пятно на море? — спросила миссис Уэлдон. — Ага! — воскликнул капитан Халл. — Китовая похлебка! Вот удобный случай изучить весьма любопытных рачков, господин Бенедикт!

— Ерунда! — сказал энтомолог.

— Как «ерунда»?! — вскричал капитан. — Вы не имеете права проявлять такое равнодушие! Если не ошибаюсь, эти рачки относятся к одному из шести классов суставчатых и в качестве таковых…

— Ерунда! — повторил кузен Бенедикт, замотав головой.

— Однако! Такое равнодушие у энтомолога…

— Не забывайте, капитан Халл, — прервал его кузен Бенедикт, — что я изучаю насекомых, в особенности шестиногих.

— Значит, вас эти рачки мало занимают, господин Бенедикт? Но если бы вы обладали желудком кита, как бы вы обрадовались этому пиру! Знаете, миссис Уэлдон, когда нам, китобоям, случается наткнуться в море на такую стаю рачков, мы спешим привести в готовность гарпуны и шлюпки. В таких случаях можно не сомневаться, что добыча близка…

— Но как могут такие крохотные рачки насытить огромного кита? — спросил Джек.

— Что ж тут удивительного, дружок? — ответил капитан Халл. — Ведь готовят вкусные кушанья из манной крупы, из крахмала, из муки тончайшего помола. Так уж пожелала природа: когда кит плывет в этой красной воде, похлебка для него готова, — ему стоит только открыть свою огромную пасть. Мириады рачков попадают туда, и он закрывает рот. Тогда роговые пластинки, — так называемый «китовый ус», — которые щеткой свисают с его неба, выполняют роль рыбачьих сетей. Ничто не может ускользнуть из его рта, и масса рачков отправляется в обширный желудок кита так же просто, как суп в твой животик.

— Ты понимаешь, Джек, — добавил Дик Сэнд, — что господин кит не тратит времени на то, чтобы очищать от скорлупы каждого рачка в отдельности, как ты очищаешь креветок.

— В то время как огромный обжора лакомится своей «похлебкой», — сказал капитан Халл, — кораблю легче подойти к нему, не возбуждая у кита тревоги. Самая подходящая минута пустить в ход гарпун…

В это мгновение, как бы в подтверждение слов капитана Халла, вахтенный матрос крикнул:

— Кит на горизонте — впереди по левому борту! Капитан Халл выпрямился во весь рост.

— Кит! — воскликнул он и, побуждаемый инстинктом охотника, побежал на нос.

Миссис Уэлдон, Джек, Дик Сэнд и даже кузен Бенедикт последовали за ним.

Действительно, в четырех милях, под ветром, в одном месте море как бы кипело. Опытный китобой не мог ошибиться: среди красных волн двигалось крупное морское млекопитающее. Но расстояние еще было слишком велико, чтобы можно было определить породу этого млекопитающего. Пород этих несколько, и каждая довольно резко отличается от других.

Может быть, это один из видов настоящих китов, за которыми главным образом и охотятся китобои северных морей? У настоящих китов нет спинного плавника, под кожей у них толстый слой жира. Длина настоящих китов иногда достигает восьмидесяти футов, но средняя их длина не больше шестидесяти футов. От одного такого чудища можно получить до ста бочек ворвани.

А может, это полосатик, принадлежащий к породе спиноперых китов, — одно уже это название должно, как-никак, внушать уважение энтомологу. У полосатиков — похожие на крылья спинные белые плавники длиной в половину туловища, это своего рода летающий кит.

Но это мог быть и большой полосатик, известный также под названием полосатика-горбача, у него тоже есть спинной плавник, а по длине он не уступает настоящим китам.

Пока еще нельзя было решить, к какому виду принадлежит кит, замеченный вахтенным.

Капитан Халл и весь экипаж «Пилигрима» с жадностью следили за млекопитающим.

Если часовщик, глядя на стенные часы в чужой комнате, испытывает непреодолимую потребность их завести, то какое страстное желание загарпунить добычу охватывает китобоя при виде плавающего в океане кита? Говорят, охота на крупного зверя увлекает больше, чем охота на мелкую дичь. Если охотничий пыл тем сильнее, чем крупнее дичь, то что же должны ощущать ловцы слонов и китобои?

Экипаж «Пилигрима» волновался еще и потому, что судно возвращалось на родину с неполным грузом!…

Капитан Халл пристально всматривался в даль. Кита еще трудно было рассмотреть на таком расстоянии, но искушенный глаз китобоя безошибочно улавливал некоторые признаки, различимые даже издали: по фонтанам, вырывавшимся из водометных отверстий кита, уже можно было определить, к какой породе он принадлежит.

— Это не настоящий кит! — воскликнул капитан Халл. — У настоящих китов фонтаны выше и тоньше. И несомненно это не горбач! Когда фонтан вылетает с шумом, похожим на отдаленный гул канонады, можно с уверенностью сказать, что имеешь дело с горбачом. Но тут ничего такого нет. Прислушайтесь хорошенько. Тут фонтан производит шум совсем другого рода. Что ты скажешь об этом, Дик? — спросил капитан Халл, обернувшись к юноше.

— Мне кажется, капитан, что это полосатик, — ответил Дик Сэнд. — Посмотрите, с какой силой взлетают в воздух фонтаны. И как будто водяных струй в них больше, чем пара. Если я не ошибаюсь, эта особенность присуща полосатикам?

— Правильно, Дик! — ответил капитан Халл. — Сомневаться уж не приходится! Там, в красной воде, плывет полосатик.

— Как красиво! — воскликнул маленький Джек.

— Да, голубчик! Подумать только, что это огромное животное спокойно кормится и даже не подозревает, что за ним наблюдают китобои!

— Мне думается, — скромно заметил Дик, — что это очень крупный экземпляр полосатика.

— Несомненно! — ответил капитан Халл, у которого сверкали глаза от волнения. — Длины в нем по меньшей мере семьдесят футов.

— Здорово! — воскликнул боцман. — Загарпунить бы с полдюжины таких китов, и тогда полностью нагрузили бы все трюмы нашего корабля.

— Да, полдюжины вполне было бы достаточно, — со вздохом сказал капитан Халл.

Чтобы лучше рассмотреть кита, он влез на бушприт.

— У нас пустуют двести бочек. Вот если поймать этого кита, — прибавил боцман, — сразу заполнили бы ворванью не меньше сотни бочек…

— Да… Не меньше сотни! — шептал капитан Халл.

— Это правда, — подтвердил Дик Сэнд, — но напасть на такого огромного полосатика — дело далеко не легкое.

— Верно. Дело трудное, очень трудное. У больших полосатиков хвост чудовищной силы, и к ним надо приближаться очень осторожно. Самая крепкая шлюпка разлетается в щепки от удара их хвоста. Но ради такой поживы стоит рискнуть.

— Большой полосатик — большая добыча! — сказал один из матросов.

— И выгодная! — добавил другой.

— Жаль пройти мимо и не поздороваться с таким китом! — заключил третий.

Всей команде страстно хотелось поохотиться. Сколько ворвани было заключено в туше, плававшей на поверхности воды так близко, рукой подать! Казалось, стоило только подставить бочки — и ворвань польется в них широкой струей. Немного усилий — и трюм «Пилигрима» будет заполнен.

Взобравшись на ванты фок-мачты, матросы жадным взглядом следили за каждым движением кита, и нетерпеливые возгласы выдавали их чувства.

Капитан Халл умолк и грыз от досады ногти.

Словно мощный магнит, полосатик притягивал к себе «Пилигрим» и весь его экипаж.

— Мама! Мама! — воскликнулвдругмаленький Джек. — Я хочу посмотреть, как устроен кит!

— Ах, ты хочешь посмотреть кита вблизи, дружок? Что ж, почему бы не доставить тебе такого удовольствия? Не правда ли, друзья? — обратился капитан Халл к матросам, будучи уже не в силах противостоять соблазну. — Людей у нас маловато… Ну да как-нибудь справимся…

— Справимся, справимся! — в один голос закричали матросы.

— Мне не в первый раз придется выполнять обязанности гарпунщика, — продолжал капитан Халл. — Посмотрим, не разучился ли я метать гарпун…

— Ура, ура, ура! — закричали матросы.

Понятно, почему появление огромного морского животного привело в такое возбуждение экипаж «Пилигрима». Кит, плававший посреди красного водного поля, казался гигантским.

Добыть его и заполнить трюм корабля — искушение было велико! Могли ли китобои пропустить такой случай?

Миссис Уэлдон задала капитану Халлу вопрос: не опасна ли в таких условиях для команды и для пего самого охота на кита.

— Нет, миссис Уэлдон, — ответил капитан Халл. — Опасности нет никакой. С одной шлюпкой мне не раз приходилось охотиться на китов, и но было случая, чтобы я не добился цели. Повторяю, никакая опасность не грозит нам, а следовательно, и вам.

Миссис Уэлдон успокоилась и прекратила расспросы.

Капитан Халл тотчас же распорядился сделать все необходимые приготовления к охоте на полосатика. Он по опыту знал, что охота будет трудной, и решил принять все меры предосторожности.

На «Пилигриме» была шлюпка, установленная на кильблоках между грот-мачтой и фок-мачтой, затем три китобойные шлюпки: одна была подвешена с левого, другая с правого борта, а третья — на корме, за гака-бортом.

Обычно эти три китобойные лодки шли все разом в погоню за китами.

Но капитан Халл мог выслать против полосатика только одну шлюпку. Как известно, при стоянке в Новой Зеландии вербовались матросы и гарпунщики, которые помогали постоянной команде «Пилигрима» во время промыслового сезона. Теперь же этой вспомогательной команды не было, и «Пилигрим» мог снарядить на охоту только пять матросов, то есть столько, сколько нужно для обслуживания одной шлюпки. От помощи Тома и его товарищей, которые поспешили предложить свои услуги, капитан Халл должен был отказаться: управление шлюпкой во время охоты на кита под силу только опытным морякам. Неверный поворот руля или несвоевременный взмах-весла в момент нападения угрожают шлюпке гибелью.

С другой стороны, капитан Халл не мог покинуть свое судно, не оставив на борту хотя бы одного опытного моряка: мало ли что могло случиться.

Но так как на китобойной шлюпке нужны сильные люди, капитану Халлу волей-неволей пришлось поручить судно Дику Сэнду.

— Дик, — сказал он, — оставляю тебя своим заместителем на время охоты. Надеюсь, что она будет непродолжительной.

— Есть, капитан! — ответил юноша.

Дику Сэнду самому хотелось принять участие в охоте, но он понимал, что на шлюпке больше пользы принесет опытный китобой, да, кроме того, лишь он один может заменить капитана Халла на «Пилигриме». Поэтому он беспрекословно повиновался.

Итак, на охоту отправлялась вся команда «Пилигрима». Четверо матросов сядут на весла, а боцман Говик станет у кормового весла, заменяющего руль обычного типа. Руль не позволяет мгновенно выполнить маневры. Если во время охоты гребные весла сломаются, то кормовое весло в умелых руках может вывести шлюпку из-под ударов разъяренного кита.

Капитан Халл займет место гарпунщика — ему не впервой была эта работа. Он должен был бросить гарпун, следить за разматыванием длинной веревки, закрепленной на конце гарпуна, и, наконец, добить раненого кита копьем, когда тот всплывет на поверхность океана.

Иногда для китобойного промысла пользуются огнестрельным оружием. На борту корабля или на носу шлюпки устанавливается особая пушка, она стреляет разрывными пулями, которые кромсают тело кита, или же при помощи ее выбрасывают гарпун, к концу которого привязана веревка. Но на «Пилигриме» не было таких приспособлений. Кстати сказать, моряки не очень любят новшества, предпочитая этим дорогим и трудным для управления приборам простой гарпун и копье, которыми они владеют очень искусно. И капитан Халл тоже пускался на охоту, снабженный только обычным холодным оружием китобоев.

Полосатик находился милях в пяти от «Пилигрима».

Погода как будто благоприятствовала охоте. Море было спокойно — значит, шлюпке легче будет маневрировать. Ветра почти не было, и не приходилось опасаться, что «Пилигрим» отнесет далеко в сторону, пока экипаж будет охотиться.

Штирбортную шлюпку спустили на воду, и четверо матросов заняли в ней места.

Боцман Говик сбросил им два гарпуна и несколько длинных копий с острыми наконечниками. К этим орудиям нападения он добавил пять бухт[38] гибкого и прочного троса, по шестьсот футов в каждой бухте. Когда одна бухта размотается, матросы подвязывают к концу троса вторую, третью и т. д. Но иногда и трех тысяч футов троса оказывается недостаточно, — так глубоко ныряет кит.

Гарпуны, копья и трос — все снаряжение для китобоев было уложено в порядке на носу лодки. Заняв свои места, Говик и четверо матросов ожидали только приказа отдать концы. Теперь осталось только одно свободное место на носу шлюпки, его должен был занять капитан Халл.

Перед отправлением на охоту экипаж «Пилигрима» положил корабль в дрейф, то есть реи были обрасоплены так, что паруса оказывали взаимное противодействие и судно оставалось на месте почти неподвижно.

Перед тем как сесть в шлюпку, капитан Халл бросил последний взгляд на шхуну. Паруса были надежно закреплены, снасти хорошо вытянуты. Дику Сэнду предстояло остаться одному на судне, быть может, в продолжение многих часов. Капитан хотел избавить его от необходимости переставлять паруса и маневрировать, если только не потребуют этого особые обстоятельства.

Удостоверившись, что все в порядке, капитан подозвал к себе юношу и сказал ему:

— Дик, оставляю тебя одного. Смотри в оба! Может быть, против ожидания, «Пилигриму» придется пойти нам навстречу, если мы уплывем слишком далеко, тогда Том и его товарищи помогут тебе поставить паруса. Ты хорошенько растолкуешь им, что надо делать, и я уверен, что они отлично справятся с работой.

— Капитан Халл, — сказал старый Том. — Мистер Дик может рассчитывать на нас.

— Приказывайте, приказывайте! — воскликнул Бат. — Мы покажем, как мы умеем работать!

— Что тянуть? — спросил Геркулес, засучивая рукава.

— Пока что ничего, — улыбаясь, ответил юноша.

— Я готов! — сказал гигант.

— Погода сегодня отличная, — продолжал капитан Халл, — да и ветер, надо полагать, не посвежеет. Но, что бы ни случилось, Дик, не спускай на воду шлюпку и не покидай судна!

— Есть, капитан!

— Если, преследуя кита, мы уйдем далеко в сторону и нужно будет, чтобы «Пилигрим» пошел за нами, я подам тебе сигнал: подниму вымпел на конце багра.

— Будьте покойны, капитан. Я глаз не спущу с вашей шлюпки, — ответил Дик Сэнд.

— Отлично, голубчик, — сказал капитан Халл. — Побольше хладнокровия и храбрости! Помни, ты теперь помощник капитана. Смотри, Дик, не посрами своего звания. Никому еще не случалось носить его в твоем возрасте.

Дик не ответил, только улыбнулся и покраснел. Капитан Халл понял значение этой улыбки и румянца.

«Какой славный мальчик! — подумал он. — Скромность и доброта-в этих двух словах весь характер Дика!»

Судя по прощальным наставлениям, легко было догадаться, что капитан Халл неохотно покидает корабль даже на несколько часов, хотя никакой опасности не предвиделось. Но всесильная страсть охотника и, главное, горячее желание пополнить груз ворвани, чтобы выполнить обязательства, взятые на себя Джемсом Уэлдоном в Вальпараисо, — все это побуждало его отважиться на опасную экспедицию.

Спокойное море сулило легкую погоню за китом. Ни команда «Пилигрима», ни сам капитан не могли устоять перед искушением. К тому же китобойная экспедиция будет, наконец, окончена, — и это последнее соображение взяло верх над всем остальным в душе капитана.

Он решительно шагнул к шторм-трапу, спущенному в шлюпку.

— Счастливой охоты! — напутствовала его миссис Уэл-дон.

— Спасибо!

— Пожалуйста, капитан Халл, не бейте больно этого бедного кита! — крикнул маленький Джек.

— Постараюсь, мой мальчик! — ответил капитан Халл.

— Поймайте его тихонько!…

— Да… да… Я надену перчатки!

— Иногда на спинах этих млекопитающих находят довольно любопытных насекомых! — заметил кузен Бенедикт.

— Что ж, господин Бенедикт, — смеясь, ответил капитан Халл, — никто не помешает и вам «поохотиться», когда наш полосатик будет пришвартован к борту «Пилигрима»!

И, повернувшись к Тому, он добавил:

— Том, я рассчитываю, что вы и ваши товарищи поможете нам разделать тушу… когда мы притащим кита к кораблю… Мы с ним живо управимся.

— К вашим услугам, господин капитан! — ответил старик негр.

— Спасибо! — сказал капитан Халл. — Дик, эти славные люди помогут тебе выкатить на палубу пустые бочки, пока мы будем охотиться. И когда мы вернемся, работа пойдет быстро.

— Есть, капитан! Будет сделано!

Людям несведущим следует пояснить, что в случае удачной охоты убитого кита предстояло дотянуть на буксире до «Пилигрима» и крепко пришвартовать его к судну с правого борта. Тогда матросы, надев сапоги с шипами на подошвах, должны были взобраться на спину гиганта, рассечь слой покрывающего его жира на параллельные полосы от головы до хвоста, затем эти полосы разделить поперек на ломти толщиной в полтора фута, разрезать каждый на куски, уложить в бочки и спустить их в трюм.

Обычно китобойное судно по окончании охоты маневрирует так, чтобы скорее причалить к берегу и там довести до конца обработку туши. Экипаж сходит на берег и приступает к выплавке жира; растопившись на огне, китовый жир выделяет всю свою полезную часть, то есть ворвань[39].

Но теперь капитан Халл не мог бы после охоты повернуть обратно к суше, чтобы закончить эту операцию. Он рассчитывал «выплавить» дополнительно добытый жир только в Вальпараисо. Ветер должен был вскоре измениться на западный, и капитан «Пилигрима» надеялся подойти к американскому побережью недели через три — за такой срок добыча не могла испортиться.

Наступил момент отплытия. Прежде чем лечь в дрейф, «Пилигрим» несколько приблизился к тому месту, где полосатик по-прежнему выдавал свое присутствие, выбрасывая фонтаном струи пара и воды.

Полосатик все плавал по обширному водному полю, красному от крохотных рачков, и, поминутно разевая широкую пасть, захватывал при каждом глотке мириады микроскопических существ.

По мнению опытных китобоев, следивших за ним, нечего было опасаться, что он попытается скрыться. Это, несомненно, был один из тех китов, которых гарпунщики называют «боевыми».

Капитан Халл перелез через борт и по шторм-трапу спустился па нос шлюпки.

Миссис Уэлдон, Джек, кузен Бенедикт, Том и его товарищи в последний раз пожелали капитану удачи.

Даже Динго, поднявшись на задние лапы и выставив голову за борт, как будто прощался с экипажем.

Затем пассажиры «Пилигрима» перешли на нос, чтобы не упустить ни одной подробности увлекательной охоты.

Шлюпка отчалила, и равномерные сильные взмахи четырех весел быстро погнали ее вдаль от «Пилигрима».

— Дик, следи за всем, следи хорошенько! — в последний раз крикнул капитан Халл юноше.

— Положитесь па меня, капитан.

— Следи, дружок, одним глазом за судном, а другим — за шлюпкой. Не забывай этого!

— Будет сделано, капитан, — ответил Дик и, подойдя к румпелю, встал возле него.

Легкое суденышко было уже на расстоянии в несколько сот футов от «Пилигрима». Капитан Халл стоял на носу. Он еще что-то говорил, но уже голоса его не было слышно, и только по выразительным жестам капитана Дик понял, что тот повторяет свои наставления.

В эту минуту Динго, не отходивший от борта, жалобно завыл. Протяжный вой собаки обычно производит тяжелое впечатление на людей, склонных к суеверию. Миссис Уэлдон даже вздрогнула.

— Молчи, Динго! — сказала она, — Стыдись! Разве так провожают друзей на охоту! Ну-ка, залай повеселее!

Но Динго молчал. Сняв лапы с поручней, он медленно подошел к миссис Уэлдон и лизнул ей руку.

— Динго не машет хвостом, — прошептал Том. — Плохой знак!… Плохой знак!

Вдруг Динго, охваченный сильнейшей и совершенно необъяснимой яростью, ощетинился и зарычал. Миссис Уэлдон обернулась. Негоро вышел из своей каюты. Видно, его заинтересовала предстоящая охота и он намеревался посмотреть на маневры шлюпки.

Динго кинулся к судовому коку, весь дрожа от совершенно явной и непонятной ненависти.

Негоро поднял с палубы вымбовку[40] и стал в оборонительную позицию.

Собака бросилась на него и хотела вцепиться ему в горло.

Опытный китобой, капитан Халл не полагался на счастливый случай. Охота на полосатика — дело трудное, тут никакие меры предосторожности не будут лишними. И капитан Халл не пренебрег ни одной из них.

Прежде всего он приказал рулевому подойти к киту с подветренной стороны и так, чтобы шум не выдал приближения охотников.

Говик повел шлюпку в обход границ красного поля, посреди которого плавал кит. Таким образом, охотники должны были его обогнуть.

Боцман был старым, опытным моряком и отличался редким хладнокровием. Капитан Халл знал, что может всецело положиться на своего рулевого: он не растеряется в решительную минуту, быстро и точно выполнит нужный маневр.

— Внимание, Говик! — сказал капитан Халл. — Попробуем застать полосатика врасплох. Постарайтесь незаметно подойти на такое расстояние, откуда можно уже бросить гарпун.

— Есть, капитан! — ответил боцман. — Если идти по краю красного поля, ветер все время будет в нашу сторону.

— Хорошо! — сказал капитан.

И, обращаясь к матросам, он добавил:

— Гребите без шума, ребята! Как можно меньше шума!

Весла, предусмотрительно обмотанные кожей, не скрипели в уключинах и бесшумно погружались в воду.

Искусно направляемая боцманом шлюпка подошла вплотную к полю красных рачков. Весла правого борта погружались еще в зеленую прозрачную воду, а по веслам левого борта уже стекали струйки красной, похожей на кровь жидкости.

— Вино и вода, — заметил один из матросов.

— Да, — ответил капитан Халл, — но эта вода не утолит жажды, а вино не напоит пьяным! Ну, друзья, теперь помалкивайте! И приналягте на весла!

Шлюпка скользила по воде точно по слою масла — совершенно бесшумно. Полосатик не шевелился и как будто не замечал шлюпки, которая описывала круг, обходя его.

Следуя по этому кругу, шлюпка, разумеется, удалялась от «Пилигрима»; корабль казался все меньше и меньше.

Все предметы в океане, когда удаляешься от них, быстро уменьшаются в размерах, и это всегда производит странное впечатление, словно смотришь в перевернутую подзорную трубу. Оптический обман в данном случае, очевидно, объясняется тем, что на широком морском просторе не с чем сравнивать удаляющийся предмет.

Так было и с «Пилигримом» — он уменьшался на глазах с каждой минутой, и людям в шлюпке казалось, что он находится гораздо дальше, чем это было в действительности.

Через полчаса после того как шлюпка отвалила от корабля, она находилась как раз под ветром от кита, занимавшего теперь положение между шлюпкой и «Пилигримом». Настала пора подойти поближе к полосатику. Это нужно было сделать бесшумно. Быть может, удастся незаметно подойти к киту сбоку и бросить гарпун с близкого расстояния.

— Медленнее, ребята! — тихо скомандовал гребцам капитан Халл.

— Кажется, наша рыбка что-то учуяла, — сказал Говик, — Дышит сейчас не так шумно, как раньше.

— Тише! Тише! — повторил капитан Халл.

Через пять минут охотники были всего в одном кабельтове от кита.

Боцман Говик, стоя во весь рост на корме, направил шлюпку так, чтоб подойти к левому боку кита, стараясь, однако, держаться в некотором отдалении от страшного хвоста, ибо одного удара его было достаточно, чтоб сокрушить шлюпку.

Капитан Халл стоял на носу шлюпки, расставив ноги для устойчивости, и держал в руке гарпун. Орудие это, брошенное его ловкой рукой, несомненно должно было крепко вонзиться в мясистую спину кита, горбом выступавшую из воды.

Рядом с капитаном в бадье лежала первая из пяти бухт каната, прочно привязанная к тупому концу гарпуна. Остальные четыре находились под рукою, чтобы без задержки подвязывать одну к другой, если кит уйдет на большую глубину.

— Готовься! — прошептал капитан Халл.

— Есть! — ответил Говик, крепче сжав рулевое весло.

— Подходи!

Боцман выполнил команду, и шлюпка поравнялась с полосатиком. Едва ли разделяло их расстояние в десять футов.

Животное не шевелилось. Казалось, оно спало. Кит, застигнутый во время сна, легко становится добычей охотника. Иногда удается прикончить его с первого удара.

«Какая неподвижность! Что-то странно! — подумал капитан Халл. — Вряд ли эта бестия спит… Нет, здесь что-то кроется!»

Такая же мысль мелькнула и у боцмана Говика, который старался рассмотреть другой бок кита, но это ему никак не удавалось.

Однако времени для размышлений не было: пришла пора действовать.

Ухватив гарпун посредине древка, капитан Халл несколько раз взмахнул им, чтобы лучше прицелиться, и затем с силой бросил его в полосатика.

— Назад, назад! — крикнул он тотчас же. Матросы, дружно навалившись на весла, рванули шлюпку назад, чтобы вывести ее из-под ударов хвоста раненого кита.

В эту минуту возглас боцмана объяснил всем причину загадочного поведения полосатика, егодлительную неподвижность.

— Детеныш! — воскликнул Говик.

Раненая самка, судорожно метнувшись, почти перевернулась на бок, и тогда моряки тоже увидели ее детеныша. Гарпун застиг их во время кормления.

Капитан Халл знал: присутствие детеныша делает охоту опасной. Самка, несомненно, станет защищаться с удвоенной яростью, спасая не только себя, но и своего «малыша», если только так можно назвать животное длиною в двадцать футов.

Однако, вопреки опасениям капитана Халла, полосатик не набросился сразу на шлюпку, и команде не пришлось рубить привязанный к гарпуну канат, чтобы бежать от разъяренного животного.

Напротив, как это часто бывает, кит нырнул и, описав в воде дугу, мощным рывком поднялся на поверхность и с невероятной быстротой поплыл. Детеныш последовал за маткой.

Капитан Халл и боцман Говик успели рассмотреть кита, прежде чем он нырнул, и, следовательно, оценить его по достоинству. Полосатик оказался могучим животным длиной не меньше восьмидесяти футов. Желтовато-коричневая кожа его была испещрена множеством темно-коричневых пятен.

Было бы досадно после удачного начала отказаться от такой богатой добычи. Началось преследование. Шлюпка с поднятыми веслами стрелой неслась по волнам. Говик невозмутимо направлял ее следом за китом, несмотря на то что шлюпку отчаянно бросало из стороны в сторону.

Капитан Халл, не спускавший глаз со своей добычи, неустанно повторял:

— Внимание, Говик! Внимание!

Но и без этого предупреждения боцман был настороже.

Шлюпка шла медленнее кита, и бухта разматывалась с такой скоростью, что капитан Халл опасался, как бы канат не загорелся от трения о борт лодки. Он поспешил поэтому наполнить морской водой бадью, в которой лежала бухта.

Полосатик, видимо, не собирался ни останавливаться, ни умерять быстроту своего бега. Капитан Халл подвязал вторую бухту. Но и ее хватило ненадолго. Через пять минут пришлось подвязать третью, которая тоже скоро размоталась под водой.

Полосатик стремглав несся вперед. Очевидно, гарпун не задел каких-нибудь важных для его жизни органов. Судя по наклону каната, можно было догадаться, что кит не только не собирается выйти на поверхность, но, наоборот, все глубже и глубже уходит в воду.

— Черт возьми! — воскликнул капитан Халл. — Кажется, эта тварь намерена сожрать все пять бухт!

— И оттащит нас далеко от «Пилигрима», — добавил боцман Говик.

— А все-таки киту придется подняться на поверхность, чтобы набрать воздуха, — заметил капитан Халл. — Ведь кит — не рыба: воздух ему нужен так же, как человеку.

— Он задерживает дыхание, чтобы быстрее плыть, — смеясь, сказал один из матросов.

В самом деле, канат продолжал разматываться с прежней быстротой. К третьей бухте вскоре пришлось привязать четвертую.

Матросы, уже подсчитавшие в уме свою долю барыша от поимки кита, приуныли.

— Вот проклятая тварь! — бормотал капитан Халл. — Ничего подобного я не видел в своей жизни.

Наконец, и пятая бухта была пущена в дело. Она размоталась почти наполовину, и вдруг натяжение каната ослабло.

— Ура! — воскликнул капитан Халл. — Канат провисает — значит, полосатик устал!

В эту минуту шлюпка находилась в пяти милях от «Пилигрима».

Капитан Халл, подняв вымпел на конце багра, дал кораблю сигнал приблизиться.

Через мгновение он увидел, как на «Пилигриме» брасопили реи, наполняя паруса[41]. Этот маневр Дик Сэнд с помощью Тома и его товарищей проделал четко и быстро.

Но ветер был слабый, он задувал порывами и очень быстро спадал. При этих условиях «Пилигриму» трудно было настигнуть шлюпку.

Тем временем, как и предвидел капитан Халл, полосатик поднялся на поверхность океана подышать. Гарпун по-прежнему торчал у него в боку. Раненое животное некоторое время неподвижно лежало на воде, дожидаясь детеныша, который, должно быть, отстал во время этого бешеного бега.

Капитан Халл приказал гребцам налечь на весла, и скоро шлюпка снова очутилась вблизи полосатика.

Двое матросов сложили весла и, так же как сам капитан, вооружились длинными копьями, которыми добивают раненого кита.

Говик насторожился. Минута была опасная: кит мог броситься на них, и нужно было держаться начеку, чтобы тотчас же отвести шлюпку на безопасное расстояние.

— Внимание! — крикнул капитан Халл. — Цельтесь хорошенько, ребята, бейте без промаха! Ты готов, Говик?

— Я-то готов, капитан, — ответил боцман, — но меня смущает, что после такого бешеного бега наш полосатик вдруг затих!

— Мне это тоже кажется подозрительным.

— Надо поостеречься!

— Да. Однако не бросать же охоту! Вперед!

Капитан Халл пришел в возбуждение.

Шлюпка приблизилась к киту, который только вертелся на одном месте. Детеныша возле него не было, и, может быть, мать искала его.

Вдруг полосатик взмахнул хвостовым плавником и сразу уплыл вперед футов на тридцать.

Неужели он снова собирался бежать? Неужели придется возобновить это бесконечное преследование?

— Берегись! — крикнул капитан Халл. — Полосатик сейчас возьмет разгон и бросится на нас. Поворачивай, Говик! Поворачивай!

И действительно, полосатик повернулся головой к шлюпке. Затем, с силой ударяя по воде плавниками, ринулся на людей.

Боцман, верно рассчитав направление атаки, рванул шлюпку в сторону, и кит с разбегу проплыл мимо, не задев ее. Капитан Халл и оба матроса воспользовались этим, чтобы всадить копья в тело чудовища, стараясь задеть какой-нибудь важный для жизни орган.

Полосатик остановился, выбросил высоко вверх два окрашенных кровью фонтана и снова ринулся на шлюпку. Нужно было обладать большим мужеством, чтобы не потерять головы при виде разъяренного гиганта. Но Говик опять успел отвести шлюпку в сторону и уклониться от удара.

Снова в тот миг, когда полосатик проносился мимо шлюпки, ему нанесли три глубокие раны. Кит с такой силой ударил своим страшным хвостом по воде, что поднялась огромная волна, как будто внезапно налетел шквал. Шлюпка чуть не перевернулась. Волна переплеснула через борт и наполовину затопила шлюпку.

Жалость и ужас — вот первые чувства, охватившие пассажиров «Пилигрима» при виде ужасной катастрофы. Всех потрясла гибель капитана Халла и пятерых матросов. Эта страшная сцена разыгралась прямо у них на глазах, и они были бессильны помочь погибающим товарищам!… Дик и его спутники не могли даже подоспеть вовремя, чтобы вытащить из воды раненых, но еще живых людей, и подставить под ужасные удары разъяренного кита корпус корабля.

Океан поглотил капитана Халла и его матросов.

Когда «Пилигрим» подошел наконец к месту их гибели, миссис Уэлдон упала на колени и простерла руки к небу.

— Помолимся! — сказала она.

Маленький Джек, плача, опустился на колени рядом с матерью. Бедный ребенок все понял. Дик Сэнд, Нан, Том и остальные негры стояли, склонив голову. Все повторяли слова молитвы, которую миссис Уэлдон воссылала к богу, прося его беспредельного милосердия для тех, кто только что предстал перед ним.

Затем миссис Уэлдон, повернувшись к своим спутникам, сказала:

— А теперь, друзья мои, попросим у всевышнего силы и мужества для нас самих!

Ведь им так нужна была помощь всемогущего, ибо положение их было очень тяжелое.

Затерянный среди бескрайнего простора Тихого океана, в сотнях миль от ближайшей земли, корабль, лишившийся капитана и матросов, должен был стать беспомощной игрушкой ветров и течений.

Какой злой рок послал этого кита навстречу «Пилигриму»?

Какой злой рок побудил капитана Халла, обычно такого осторожного и благоразумного, пуститься на охоту ради того, чтобы пополнить груз?

В истории китобойного промысла случаи, когда погибает весь экипаж шлюпки и никого не удается спасти, насчитываются единицами.

Да, гибель капитана Халла и его сотоварищей была страшным бедствием! На «Пилигриме» не осталось ни одного человека из команды. Остался в живых Дик Сэнд. Но ведь Дик был юношей пятнадцати лет, почти мальчиком. И этот мальчик должен был заменить теперь капитана, боцмана, весь экипаж!…

На борту судна находились пассажиры — мать с малым ребенком, их присутствие еще более осложняло положение.

Правда, было еще пятеро негров, и эти честные, храбрые и усердные люди готовы были выполнять любую команду, но ведь они ничего не понимали в морском деле.

Дик Сэнд долго неподвижно стоял на палубе. Скрестив на груди руки, он смотрел на воду, поглотившую капитана Халла, его покровителя, человека, которого он любил как отца.

Потом он обвел взглядом горизонт. Он искал какое-нибудь судно, чтобы попросить у него помощи, содействия или хотя бы отправить с ним миссис Уэлдон.

Сам он не собирался покинуть «Пилигрим». О нет! Сначала он сделает все, чтобы довести судно до ближайшего порта. Но на другом корабле миссис Уэлдон и ее сын были бы в безопасности и Дику не приходилось бы тревожиться за жизнь этих двух существ, к которым он привязался всей душой.

Но океан был пустынен. После исчезновения полосатика вокруг «Пилигрима» были только небо да вода.

Дик Сэнд прекрасно знал, что «Пилигрим» находится в стороне от обычных путей торговых судов и что все китобойные флотилии в это время года плавают еще далеко, занятые промыслом.

Он понимал, что опасности нужно глядеть прямо в глаза, не приукрашая свое положение. И, вознеся в глубине сердца молитву к небу о помощи и покровительстве, Дик глубоко задумался.

Какое же решение примет он?

В эту минуту на палубу вышел судовой кок, куда-то уходивший после катастрофы.

Негоро с величайшим вниманием следил за всеми перипетиями злосчастной охоты, но не промолвил ни слова, не сделал ни одного движения. Никто не мог сказать, какое впечатление произвело на него непоправимое несчастье. Если бы в такую минуту кому-нибудь пришла мысль понаблюдать за ним, то всякого бы поразило равнодушное выражение его лица, на котором ни один мускул не дрогнул. Он как будто и не слыхал благочестивого призыва миссис Уэлдон, молившейся за утонувших, и не отозвался на него.

Негоро не спеша прошел на корму, где стоял Дик Сэнд, и остановился в трех шагах от юноши.

— Вы хотите поговорить со мной? — спросил Дик Сзнд.

— Нет, — холодно ответил кок. — Я хотел бы поговорить с капитаном Халлом или хотя бы с боцманом Говиком.

— Вы же знаете, что они погибли! — воскликнул Дик.

— Кто же теперь командир судна? — нагло спросил Негоро.

— Я! — не колеблясь, ответил Дик Сэнд.

— Вы?! — Негоро пожал плечами. — Пятнадцатилетний капитан!

— Да, пятнадцатилетний капитан! — ответил Дик, наступая на него.

Негоро попятился.

— На «Пилигриме» есть капитан, — сказала миссис Уэлдон. — Это Дик Сэнд. И не мешает всем знать, что новый капитан Дик Сэнд сумеет каждого заставить повиноваться ему.

Негоро поклонился, насмешливо пробормотав под нос несколько слов, которых никто не разобрал, и удалился на свой камбуз.

Итак, Дик Сэнд принял решение!

Тем временем ветер начал свежеть, и шхуна уже оставила позади обширное водное пространство, где кишели красные рачки.

Дик Сэнд осмотрел паруса, а затем обвел внимательным взглядом людей, стоявших на палубе. Юноша почувствовал, что, как ни тяжела ответственность, которую он принимал на себя, он не вправе от нее уклониться. Глаза всех путников были теперь устремлены на него, и, прочитав в них, что он может положиться на этих людей, юноша просто сказал, что и они могут положиться на него.

Дик не переоценивал своих сил. При помощи Тома и его товарищей он мог в зависимости от обстоятельств ставить или убирать паруса. Но он сознавал, что у него нет достаточных знаний, чтобы определять с помощью приборов место судна в открытом море.

Еще года четыре или пять, и Дик Сэнд основательно подготовился бы к трудной и увлекательной профессии моряка. Он научился бы обращаться с секстаном — прибором, при помощи которого капитан Халл ежедневно измерял высоту светил, а по ней определял широту судна. Пользуясь хронометром, указывающим время Гринвичского меридиана, он высчитывал бы долготу по часовому углу. Солнце было бы его верным советчиком. Луна и планеты говорили бы ему: «Твой корабль находится в такой-то точке океана!» Совершеннейшие и непогрешимые часы, в которых циферблатом служит небосвод, а стрелками — звезды, ежедневно докладывали бы ему о пройденном расстоянии. По астрономическим наблюдениям он мог бы ежедневно, как это делал капитан Халл, определять с точностью до одной мили место «Пилигрима», курс судна и, курс, которого следует держаться.

А Дик Сэнд мог определять место судна лишь приблизительно, руководствуясь компасом и показаниями лага[42] с поправками, вызванными дрейфом.

Однако Дик не испугался.

Миссис Уэлдон поняла все, что творилось в душе отважного юноши.

— Спасибо, Дик! — сказала она недрогнувшим голосом. — Капитана Халла больше нет на свете, весь экипаж погиб вместе с ним. Судьба корабля в твоих руках. Я верю, Дик, ты спасешь корабль и всех нас!

— Да, миссис Уэлдон, — ответил Дик, — я постараюсь это сделать с помощью божьей.

— Том и его товарищи — славные люди. Ты можешь всецело положиться на них.

— Я знаю это. Я обучу их морскому делу, и мы вместе будем управлять судном. В хорошую погоду это нетрудно. Если же погода испортится… Ну что ж, мы преодолеем и дурную погоду, миссис Уэлдон, и спасем вас, маленького Джека и всех остальных! Я чувствую себя в силах это сделать! — И он повторил: — С божьей помощью.

— Ты знаешь. Дик, где сейчас находится «Пилигрим»? — спросила миссис Уэлдон.

— Это легко узнать, — ответил Дик. — Достаточно взглянуть на карту: капитан Халл вчера нанес на нее нашу точку.

— А ты сможешь повести судно в нужном направлении?

— Надеюсь. Я буду держать курс на восток, на тот-пункт американского побережья, к которому мм должны пристать.

— Но ты, конечно, понимаешь, Дик, что после случившегося бедствия надо изменить наш первоначальный маршрут? Разумеется, «Пилигрим» не пойдет теперь в Вальпараисо. Ближайший американский порт — вот куда ты должен вести судно!

— Конечно, миссис Уэлдон, — ответил Дик. — Но тревожьтесь. Американский континент простирается так далеко на юг, что мы никак — его не минуем.

— В какой стороне он находится? — спросила миссис Уэлдон.

— Вон там… — сказал Дик, указывая рукой на восток, который он определил по компасу.

— Итак, Дик, теперь ведь безразлично, придет ли судно в Вальпараисо или в какой-нибудь другой американский порт. Единственная наша цель — добраться до суши!

— И мы доберемся до нее, миссис Уэлдон! — уверенно ответил юноша. — Я ручаюсь, что доставлю вас в безопасное место. Впрочем, я не теряю надежды, что вблизи от суши мы встретим какое-нибудь судно, совершающее каботажные рейсы[43]. Видите, миссис Уэлдон, поднимается северо-западный ветер. Даст бог, он удержится, а тогда мы и оглянуться не успеем, как доберемся до берега. Поставим все паруса — от грота до кливера, в полетим стрелой!

Молодой матрос говорил с уверенностью бывалого моряка, знающего цену своему кораблю и не сомневающегося, что при любой скорости этот корабль не выйдет у него из повиновения.

Дик уже собирался созвать своих спутников, чтобы поставить паруса и стать самому за штурвал, но миссис Уэлдон напомнила ему, что прежде всего необходимо выяснить, где находится «Пилигрим».

Действительно, это была первоочередная задача. Дик сбегал в каюту капитана Халла и принес оттуда карту, па которую было нанесено вчерашнее положение судна. Теперь он мог показать миссис Уэлдон, что «Пилигрим» находится под 43°35’ южной широты и 164°13’ западной долготы — за истекшие сутки он почти не двинулся с места.

Миссис Уэлдон склонилась над картой. Она пристально смотрела на коричневое пятно, изображавшее землю, по правую сторону океана. Это был материк Южной Америки, огромный барьер, протянувшийся от мыса Горн до берегов Колумбии и отгораживающий Тихий океан от Атлантического. При взгляде на разостланную карту, где умещался не только южноамериканский континент, но и весь океан, казалось, что земля совсем близко и пассажирам «Пилигрима» легко будет вернуться на родину. Это обманчивое впечатление неизменно возникает у всех, кто не привык к масштабам морских карт.

Увидев землю на листе бумаги, миссис Уэлдон вообразила, что и настоящая земля вот-вот предстанет перед ее глазами.

Между тем, если бы «Пилигрим» был изображен на этом листе бумаги в правильном масштабе, он оказался бы меньше самой малой инфузории. И тогда эта математическая точка, не имеющая ощутимого размера, оказалась бы такой же одинокой и затерянной на карте, каким был и «Пилигрим» среди бесконечного простора океана.

Дик был иного мнения, чем миссис Уэлдон. Он знал, что земля далеко, что много сотен миль отделяют ее от корабля. Но это не могло поколебать его решимость. Ответственность за судьбы людей преобразила Дика во взрослого мужчину.

Пришла пора действовать. Нужно было воспользоваться попутным северо-западным ветром, который с каждым часом становился все свежее. Перистые облака, плывшие высоко в небе, предвещали, что ветер не скоро спадет.

Дик Сэнд позвал Тома и его товарищей.

— Друзья мои, — сказал он, — на «Пилигриме» нет другого экипажа, кроме вас. Без вашей помощи я не могу выполнить ни одного маневра. Вы не моряки, конечно, но у вас умелые руки. Если вы не пожалеете труда, мы сумеем управлять «Пилигримом». От этого зависит наше спасение.

— Капитан Дик, — ответил Том, — мои товарищи и я сам охотно станем вашими матросами. В доброй воле у нас нет недостатка. Все, что могут сделать пять человек под вашим командованием, мы сделаем!

— Отлично сказано, старина Том! — воскликнула миссис Уэлдон.

— Однако мы должны соблюдать величайшую осторожность, — сказал Дик Сэнд. — Я не пойду ни на какой риск и зря не стану поднимать всех парусов. Пусть мы проиграем немного в скорости, зато выиграем в безопасности. Такое решение диктуют нам обстоятельства. Сейчас я укажу каждому из вас его обязанности. Сам я буду стоять у штурвала сколько хватит сил. Время от времени я позволю себе поспать часок-другой. Но, как ни короток будет мой сон, кому-нибудь из вас придется заменять меня. Хотите, Том, я обучу вас? Не так уж трудно вести корабль по компасу. При желании вы быстро научитесь держать судно на курсе.

— Я готов, капитан Дик, — ответил старый негр.

— Хорошо, — сказал юноша. — Постойте до вечера со мной у штурвала, и, если я свалюсь от усталости, вы сегодня же с успехом замените меня на короткое время.

— А я? — спросил маленький Джек. — Разве я ничем не могу помочь моему другу Дику?

— Разумеется, дорогой мальчик! — ответила миссис Уэлдон, прижимая Джека к груди. — И тебя тоже научат управлять судном. Я уверена, что когда ты будешь стоять у штурвала, уж обязательно ветер будет попутный.

— Конечно, мама, конечно! — воскликнул мальчик, хлопая в ладоши. — Я тебе это обещаю!

— Да, — улыбаясь, сказал Дик, — старые моряки говорят, что хороший юнга приносит судну счастье и попутный ветер.

И, обращаясь к Тому и остальным неграм, Дик добавил:

— За дело, друзья! Пошли брасопить реи в полный бакштаг[44]. Я покажу, что делать, а вы в точности выполняйте мои указания.

— Приказывайте, капитан Сэнд, — сказал Том, — мы готовы!

Итак, Дик Сэнд стал капитаном «Пилигрима». Не теряя времени, он решил поднять все паруса.

Само собой разумеется, что у пассажиров было только одно желание: поскорее добраться до Вальпараисо или до какого-нибудь другого порта на американском побережье. Дик Сэнд намеревался следить за направлением и скоростью хода «Пилигрима» и, вычислив среднюю скорость, наносить ежедневно на карту пройденный путь. Для этого достаточно было располагать компасом и лагом.

На судне как раз имелся патент-лаг с вертушкой и циферблатом. Стрелка на циферблате показывала скорость движения судна в течение какого-нибудь определенного промежутка времени. Патент-лаг мог сослужить большую службу; прибор был весьма прост, и обучить пользоваться им даже неопытных, новых матросов «Пилигрима» было нетрудно.

Но существовал один неустранимый источник ошибок в счислении — это океанские течения.

Лаг и компас не учитывают скорости и направления течения. Только астрономические наблюдения позволяют определить точное место судна в открытом море. Но, к несчастью, молодой капитан еще не умел делать астрономических наблюдений.

Сперва у Дика Сэнда мелькнула мысль отвести «Пилигрим» обратно к берегам Новой Зеландии. Этот переход был бы короче. Вероятно, Дик так бы и поступил, если бы ветер, дувший все время навстречу судну, не сменился вдруг попутным. Поэтому легче было продолжать путь к Америке.

Ветер переменил направление почти на 180°; теперь он дул с северо-запада и как будто крепчал. Этим следовало воспользоваться, чтобы пройти при попутном ветре как можно дальше.

Дик Сэнд намеревался идти в полный бакштаг.

На шхуне фок-мачта несет четыре прямых паруса: фок — на мачте, выше — марсель на стеньге, затем на брам-стеньге брамсель и бом-брамсель.

Грот- мачта несет меньше парусов: только косой грот, а над ним-топсель.

Между этими двумя мачтами на штагах, которые крепят грот-мачту спереди, можно поднять еще три яруса косых парусов-стакселей.

Наконец, на бушприте — наклонной мачте, торчащей впереди носа, — поднимают три кливера: наружный, внутренний и бом-кливер.

Кливер, стаксели, косой грот и топсель легко ставить и убирать прямо с палубы, не поднимаясь на реи. Но постановка парусов на фок-мачте требует морской сноровки. Для того чтобы произвести какой-нибудь маневр с этими парусами, нужно взобраться по вантам на стеньгу, брам-стеньгу или бом-брам-стеньгу. Лазать на мачту приходится не только для того, чтобы поднять или убрать парус, но и тогда, когда нужно уменьшить площадь, подставленную парусом ветру, — «взять рифы»[45], как говорят моряки. Поэтому матросы должны уметь лазать по пертам[46] — канатам, свободно подвязанным под реями, и работать одной рукой, держась другой за канат. Маневр этот опасен, особенно для непривычных людей. Не говоря уже о бортовой и килевой качке, которая ощущается тем сильнее, чем выше матрос поднимается на мачты, порыв мало-малъски свежего ветра, внезапно наполнившего паруса, может сбросить матроса за борт.

Итак, Тому и его товарищам предстояла опасная работа.

К счастью, ветер дул с умеренной силой. На морс не успело еще подняться волнение, и качка была невелика.

Когда Дик Сэнд, по сигналу капитана Халла, повел «Пилигрим» к месту катастрофы, на судне были подняты косой грот, кливер, фок и марсель. Чтобы сняться с дрейфа, нужно было перебрасопить все паруса на фок-мачте. Негры без особого труда помогли ему в этом маневре. А чтобы идти в полный бакштаг, теперь достаточно было поднять брамсель, бом-брамсель, топсель и стаксели.

— Друзья мои, — сказал молодой капитан своим помощникам, — исполняйте в точности все мои приказания, и дело у нас пойдет замечательно.

Стоя у штурвала, Дик Сэнд скомандовал;

— Том, травите шкот!

— Травить?

Том недоуменно взялся за трос, не зная, что с ним делать.

— Ну да, травите! Это значит — ослабить шкот! И вы, Бат, делайте то же самое! Так, хорошо! Теперь вытягивайте. Вытягивайте же, Бат!

— Вот так?

— Да, да! Очень хорошо! Геркулес, ваша очередь! Ну-ка понатужьтесь, здесь нужна сила!

Просить Геркулеса «понатужиться» было по меньшей мере неосторожно: великан рванул снасть с такой силой, что чуть не оторвал ее совсем.

— Не так сильно! — закричал Дик Сэнд улыбаясь. — Этак вы вырвете мачту из гнезда!

— Да ведь я только чуть-чуть потянул, — оправдывался Геркулес.

— Это называется «чуть-чуть»?… Вот что, Геркулес: вы уж лучше только делайте вид, что тянете. Этого будет достаточно. Внимание, друзья! Потравите еще… Ослабьте!… Так… Крепите… Да крепите же!… Не понимают! Ах, да привязывайте! Так, так! Хорошо! Дружнее! Выбирайте брасы!…

И все паруса фока, у которого с левой стороны брасы были ослаблены, медленно повернулись.

Ветер наполнил их, и судно рванулось вперед.

Затем Дик велел ослабить шкоты кливера и созвал после этого негров на корме.

— Отлично работали, друзья мои! — похвалил Дик Сэнд матросов. — А теперь займемся грот-мачтой. Только смотрите, Геркулес, ничего не рвите и не ломайте.

— Постараюсь, — кротко ответил великан, не решаясь дать твердое обязательство.

Второй маневр дался матросам уже легче. Косой грот был поставлен под нужным углом, он сразу наполнился ветром, и его мощное действие прибавилось к действию передних парусов.

Затем над косым гротом подняли топсель, и, так как он был просто взят на гитовы[47], достаточно было подобрать фал, выбрать галс, а затем закрепить их. Но Геркулес, его друг Актеон, не считая маленького Джека, взявшегося помогать им, выбирали фал с такой силой, что он лопнул.

Все трое опрокинулись навзничь, к счастью не причинив себе ни малейшего вреда. Мальчик был в восторге.

— Ничего, ничего! — крикнул молодой капитан. — Свяжите концы фала и тяните, только послабее!

Наконец паруса были закреплены надлежащим образом, и Дику Сэнду не пришлось даже отойти от штурвала. Теперь «Пилигрим» быстро шел на восток, и оставалось следить за тем, чтобы судно не отклонялось от курса. Это было проще простого, так как ветер был умеренный и судно не рыскало.

— Отлично, друзья мои, — сказал Дик Сэнд. — Скоро вы станете настоящими моряками.

— Постараемся, капитан Сэнд, — ответил за всех старый Том.

Миссис Уэлдон тоже похвалила старательных матросов. Немало похвал заслужил и маленький Джек: ведь он трудился не покладая рук.

— Мне кажется, Джек, что это ты оборвал фал, — улыбаясь, сказал Геркулес. — Ты такой сильный! Не знаю, что бы мы делали без тебя!

Мальчик покраснел от удовольствия и крепко потряс руку своего друга Геркулеса.

Однако «Пилигрим» нес еще не все паруса. Не были подняты брамсель, бом-брамсель и стаксели. А между тем при ходе в бакштаг они могли значительно ускорить ход «Пилигрима». Дик Сэнд решил поднять и эти паруса.

Если стаксели можно было поставить без особенного труда, прямо с палубы, то с прямыми парусами фок-мачты дело обстояло хуже: чтобы поднять их, нужно было взобраться на реи. Не желая подвергать риску свою неопытную команду, Дик Сэнд сам занялся этим делом.

Он передал Тому штурвал и показал, как следует вести судно. Затем, поставив Геркулеса, Вата, Актеона и Остина у горденей брамселя и бом-брамселя, он полез на мачту.

Взобраться по выбленкам вант фок-мачты, достигнуть марса, добраться до рея — для Дика было сущей игрой. Подвижный и ловкий юноша мигом побежал по портам брам-реи и отдал сезни, стягивающие брамсель.

Потом он перебрался на бом-брам-рей[48] и быстро распустил парус. Покончив с этим делом, Дик Сэнд соскользнул по одному из фордунов[49] правого борта прямо на палубу.

Здесь по его указанию матросы растянули оба паруса, то есть притянули их шкотами за нижние углы к нокам[50] ниже лежащих реев, и прочно закрепили шкоты.

Затем были подняты стаксели между грот-мачтой и фок-мачтой, и этим кончилась работа по подъему парусов.

Геркулес старался не тянуть снасти изо всех сил и ничего не разорвал на этот раз.

«Пилигрим» шел теперь на всех парусах.

Дик мог поставить еще лисели, но при таких условиях их было трудно ставить, еще труднее было бы быстро убрать их в случае шквала. Поэтому молодой капитан решил ограничиться уже поднятыми парусами.

Том получил разрешение отойти от штурвала, и Дик Сэнд снова стал на свое место.

Ветер свежел. «Пилигрим», слегка накренившись на правый борт, быстро скользил по морю. Плоский след, оставляемый им на воде, свидетельствовал об отличной форме подводной части судна.

— Вот мы и на правильном пути, миссис Уэлдон, — сказал Дик Сэнд. — Только бы, дай бог, удержался попутный ветер!

Миссис Уэлдон пожала руку юноше. И вдруг она почувствовала сильную усталость от всех пережитых за последние часы волнений, ушла в свою каюту и задремала. Это было какое-то тяжелое забытье, а не сон.

Новая команда шхуны осталась на палубе. Негры-матросы несли вахту на баке, готовые по первому слову Дика Сэнда выполнить любую работу, переменить положение парусов. Но, пока сила и направление ветра не изменились, команде нечего было делать.

Однако чем же занят был в это время кузен Бенедикт?

Кузен Бенедикт изучал при помощи лупы членистоногое насекомое, которое ему, наконец, удалось разыскать на борту «Пилигрима». Это было простое прямокрылое; головка его исчезала под выступающим краем переднегрудия, усики были длинные, а кожистые передние крылья превратились в надкрылья. Насекомое это принадлежало к отряду тараканов и к виду американских тараканов.

Кузену Бенедикту посчастливилось сделать эту находку на камбузе, — он подоспел как раз вовремя: Негоро только что занес ноту, чтобы безжалостно раздавить драгоценное насекомое. Ученый с негодованием обрушился на португальца. Заметим, впрочем, что гнев кузена Бенедикта не произвел никакого впечатления на кока.

Знал ли кузен Бенедикт, какие события разыгрались после того, как капитан Халл и его спутники отправились на злополучную охоту за полосатиком? Конечно, зная, Больше того: он был на палубе, когда «Пилигрим» подошел к месту катастрофы, где еще плавали обломки разбитой шлюпки. Следовательно, экипаж шхуны погиб на его глазах.

Предположить, что эта катастрофа не огорчила его, значило бы обвинить кузена Бенедикта в жестокосердии. Чувство сострадания не было ему чуждо, он жалел несчастных охотников. Он скорбел также о том, что кузина его оказалась в тяжелом положении. Он подошел к миссис Уэлдон и пожал ей руку, как бы говоря! «Не бойтесь! Разве я не с вами? При мне вам не грозит ничто!»

Затем он вернулся в свою каюту. Вероятно, он намеревался хорошенько обдумать, какие могут быть последствия этого прискорбного события, и наметить план решительных действий.

Но по дороге он наткнулся на упомянутого уже таракана, и таракан целиком поглотил его внимание. Ведь кузен Бенедикт намеревался доказать, и вполне основательно, что, вопреки мнению некоторых энтомологов, нравы тараканов, принадлежащих к роду фораспеев, замечательных своей окраской, совершенно отличны от нравов тараканов обыкновенных, и теперь он принялся за исследование, мгновенно позабыв, что на свете существует шхуна «Пилигрим», что ею командовал капитан Халл и что этот несчастный погиб вместе со всем своим экипажем. Он любовался своим тараканом, как будто это противное насекомое было редчайшим золотым жуком.

Жизнь на борту снова вошла в колею, хотя все еще долго пассажиры оставались под впечатлением страшной катастрофы, стоившей жизни шести человекам.

В первый день Дик Сэнд прямо разрывался на части: он стремился привести судно в полный порядок, чтобы быть готовым ко всяким неожиданностям. Негры-матросы усердно исполняли все распоряжения. К вечеру на борту «Пилигрима» уже царил образцовый порядок. Можно было надеяться, что и дальше все пойдет хорошо.

Негоро не пытался больше оспаривать авторитет пятнадцатилетнего капитана. Казалось, он безмолвно Признал Дика Сэнда начальством. Он по-прежнему много времени проводил на своем тесном камбузе и редко выходил на палубу.

Дик Сэнд твердо решил посадить Негоро под арест на все время плавания при малейшей попытке его нарушить дисциплину. По первому знаку молодого капитана Геркулес схватил бы кока за шиворот и отнес в трюм. Эта операция нисколько не затруднила бы великана. Старая Нан, умелая кухарка, отлично могла бы исполнять на камбузе обязанности кока. Очевидно, Негоро понимал, что он не является незаменимым, и, чувствуя, что за ним зорко следят, не желал навлечь на себя нареканий.

Ветер к вечеру усилился, но направление его оставалось неизменным, и до наступления ночи не пришлось переставлять паруса. Солидные мачты, железные крепления их, хорошее состояние всей оснастки корабля позволят сохранять такую большую парусность даже и при более сильном ветре.

К ночи корабли обычно уменьшают парусность главным образом за счет спуска верхних парусов — брамселя, бом-брамселя, топселя и других парусов. Тогда кораблю не страшны внезапно налетевшие шквалы. Но Дик Сэнд не стал принимать этих мер предосторожности: погода не предвещала никаких неприятных неожиданностей, и ему не хотелось уменьшать скорость судна, пока оно не выбралось из этой пустынной части океана. Кроме того, молодой капитан намеревался простоять на вахте первую ночь и лично следить за всем.

Мы уже упоминали, что лаг и компас были единственными приборами, которыми Дик Сэнд мог пользоваться! для приблизительного счисления пути, пройденного «Пилигримом».

Молодой капитан приказал бросать лаг каждые полчаса и записывал показания прибора.

Что касается компаса, который называют также буссолью, то на борту их было два: один был установлен в нактоузе[51], перед глазами рулевого. Его картушка, днем освещенная солнечным светом, а ночью двумя боковыми лампами, каждую минуту указывала направление, по которому следует судно.

Второй компас представлял собою перевернутую буссоль и был укреплен в каюте, которую занимал раньше капитан Халл. Таким образом капитан, не выходя из каюты, мог всегда знать, ведет ли рулевой корабль точно по заданному курсу или, напротив, по неопытности или вследствие небрежности позволяет ему рыскать.

Все суда, совершающие дальние плавания, обычно имеют не меньше двух компасов, так же как они запасаются по меньшей мере двумя хронометрами. Время от времени, приходится сличать показания этих приборов, чтобы удостовериться, исправны ли они. «Пилигрим», как видим, не отставал в этом отношении от других судов.

Дик Сэнд предложил своему экипажу с величайшей осторожностью обращаться с обоими компасами, которые были ему так необходимы.

Но в ночь с 12 на 13 февраля, когда юноша нес вахту у штурвала, случилась беда с компасом, находившимся в капитанской каюте. Медный крючок, на котором он висел, вырвался из дерева, и компас упал на пол. Заметили это только на следующее утро.

Каким образом вырвался крючок?

Никто не мог объяснить, как произошло это несчастье. Оставалось предположить, что боковая качка постепенно расшатала крючок, а килевая, встряхивая прибор, довершила дело. Ночью было довольно сильное волнение. Но так или иначе, а второй компас разбился, и починить его было невозможно.

Дик Сэнд очень огорчился. Теперь он вынужден был доверяться показаниям компаса, заключенного в нактоузе. Никто не был ответственен за поломку второго компаса, и все же она могла иметь весьма неприятные последствия.

Дику Сэнду оставалось лишь принять меры к тому, чтобы оградить от всяких случайностей последний компас.

Если не считать этого происшествия, то на «Пилигриме» до сих пор все обстояло благополучно.

Видя, как спокоен Дик, миссис Уэлдон снова поверила в счастливый исход путешествия. Впрочем, она никогда не поддавалась отчаянию, ибо прежде всего полагалась на милость неба и черпала душевную бодрость в искренней пере и молитве.

Дик Сэнд распределил время так, что на его долю выпали ночные вахты у штурвала. Днем он спал пять-шесть часов, и, по-видимому, этот недолгий сон восстанавливал его силы, — он не чувствовал большой усталости. Когда молодой капитан отдыхал, у штурвала стоял Том или его сын Бат. Благодаря толковому руководству Дика они мало-помалу становились неплохими рулевыми.

Часто миссис Уэлдон беседовала с Диком. Юноша очень ценил советы этой отважной и умной женщины. Ежедневно он показывал ей на карте путь, пройденный «Пилигримом» за сутки, определяя его лишь по направлению судна и средней скорости его хода.

— Вот видите, миссис Уэлдон, — говорил он, — при таком попутном ветре перед нами скоро откроются берега Южной Америки. Я не решаюсь утверждать, но очень надеюсь, что мы окажемся тогда близ Вальпараисо.

Миссис Уэлдон не сомневалась, что «Пилигрим» держит правильный курс и что попутный северо-западный ветер несет его к намеченной цели. Но каким еще далеким казался берег Америки! Сколько опасностей подстерегало судно на пути к суше, хотя бы от тех перемен, какими грозят и небо и море!

Беспечный, как все дети его возраста, Джек по-прежнему шалил, бегал по палубе, играл с Динго. Он замечал, конечно, что Дик уделяет ему теперь меньше времени, но миссис Уэлдон сумела внушить сыну, что не следует отрывать Дика от работы, и послушный мальчик не приставал больше к «капитану Сэнду».

Так текла жизнь на борту «Пилигрима». Негры все больше усваивали свое матросское ремесло и толково справлялись с делом. Старый Том выполнял обязанности боцмана, и, несомненно, сотоварищи сами выбрали бы его на эту должность. В те часы, когда молодей капитан отдыхал, Том был начальником вахты; вместе с ним дежурили Бат и Остин; Актеон в Геркулес составляли вторую вахту под начальством Дика Сэнда. Таким образом, каждый раз один правил, а двое других несли вахту на носу.

Судно находилось в пустынной части океана, и здесь можно было не опасаться столкновения со встречным кораблем. Но Дик Сэнд требовал от вахтенных настороженней бдительности. С наступлением темноты он приказывал зажигать ходовые огни: зеленый фонарь по правому борту и красный — по левому, — требование, конечно, вполне разумное.

Ночь за ночью Дик Сэнд проводил у штурвала. Иногда он совсем изнемогал, чувствовал непреодолимую слабость, рука его почти инстинктивно правила тогда рулем. Усталость, с которой он не хотел считаться, брала свое.

В ночь с 13 на 14 февраля Дику пришлось разрешить себе несколько часов отдыха. У штурвала его заменил старик Том.

Небо сплошь затягивали облака; к вечеру, когда похолодало, они нависли очень низко. Было так темно, что с палубы нельзя было разглядеть верхние паруса, терявшиеся во мраке. Геркулес и Актеон несли вахту на баке.

На корме слабо светился нактоуз, и этот мягкий свет отражался в металлической отделке штурвала. Ходовые огни бросали свет лишь за борт, а палуба судна погружена была в темноту.

Около трех часов ночи со старым Томом, утомленным долгой вахтой, произошло что-то похожее на явление гипнотизма: глаза его, слишком долго устремлявшиеся на светящийся круг нактоуза, вдруг перестали видеть, и он оцепенел в сковавшей его дремоте. Он не только ничего не видел, но если бы даже его сильно ущипнули, он, вероятно, ничего не почувствовал бы.

Он не заметил, как по палубе скользнула какая-то тень.

Это был Негоро.

Судовой кок подкрался к компасу и подложил под нактоуз какой-то тяжелый предмет, который он принес с собой.

С минуту он смотрел на освещенную в нактоузе картушку и затем бесшумно исчез.

Если бы Дик Сэнд, сменивший поутру Тома, заметил предмет, положенный Негоро под нактоуз, он поспешил бы убрать его, потому что Негоро положил под компас железный брусок. Под влиянием этого куска железа показания компаса изменились, и вместо того, чтобы указывать направление на магнитный полюс, которое немного отличается от направления на полюс мира, стрелка указывала теперь на северо-восток; девиация компаса достигла четырех румбов[52], то есть половины прямого угла.

Том через мгновение очнулся. Он бросил взгляд на компас… Ему показалось — могло ли быть иначе? — что «Пилигрим» сошел с курса.

Том повернул штурвал и направил корабль прямо на восток… Так ему по крайней мере казалось.

Но вследствие отклонения стрелки, о котором вахтенный рулевой, конечно, и не подозревал, курс корабля, измененный на четыре румба, взят был теперь на юго-восток.

Таким образом, «Пилигрим» уклонился от заданного курса на 45°, продолжая нестись вперед о прежней скоростью.

За всю следующую неделю, с 14 по 21 февраля, на судне не произошло ничего примечательного. Северо-западный ветер все усиливался, и «Пилигрим» быстро продвигался вперед, делая в среднем по сто шестьдесят миль в сутки. Большего и нельзя было требовать от судна такого тоннажа.

Дик Сэнд предполагал, что шхуна приближается к водам, посещаемым трансокеанскими пароходами, которые поддерживают пассажирское сообщение между двумя полушариями.

Юноша все надеялся встретить один из таких пароходов и твердо решил либо переправить на него своих пассажиров, либо добиться у капитана помощи: получить на «Пилигрим» временное подкрепление из нескольких матросов, а может быть, и офицера. Зорким взглядом он неустанно всматривался вдаль и все не обнаруживал ни одного судна. Море по-прежнему оставалось пустынным.

Это не могло не удивлять Дика Сэнда. Молодой матрос, участвовавший уже в трех дальних плаваниях на китобойных судах, несколько раз пересекал эту часть Тихого океана, где, по его расчетам, находился сейчас «Пилигрим». При этом он неизменно встречал то американское, то английское судно, которые либо поднимались от мыса Горн к экватору, либо спускались к этой крайней южной точке американского континента.

Но Дик Сэнд не знал и не мог даже подозревать, что сейчас «Пилигрим» идет на более высокой широте, то есть гораздо южнее, чем он предполагал. Это обусловливалось двумя причинами.

Во- первых, течениями. Дик Сэнд имел лишь смутное представление об их скорости. Между тем течения здесь были сильные, и они незаметно для глаз, но непрерывно сносили корабль в сторону от курса, а Дик не мог установить это.

Во- вторых, компас, испорченный преступной рукой Негоро, давал неправильные показания, а Дик Сэнд не мог их проверить, так как второй компас был сломан.

Итак, молодой капитан считал — и не мог не считать, — что ведет судно на восток, в действительности же вел его на юго-восток.

Компас всегда находился перед его глазами. Лаг регулярно опускали за борт. Эти два прибора позволяли приблизительно определять число пройденных миль и вести судно по курсу. Но достаточно ли этого было?

Дик Сэнд всячески старался внушить бодрость миссис Уэлдон, которую иногда тревожили тяжелые мысли.

— Неделей раньше или неделей позже, — говорил он ей, — но мы доберемся до американского побережья. И не так уж важно, в каком месте мы пристанем… Главное то, что мы все-таки выйдем на берег!

— Я не сомневаюсь в этом, Дик!

— Разумеется, миссис Уэлдон, я был бы куда спокойнее, если бы вас не было на борту, если бы мне приходилось нести ответственность только за экипаж, но…

— Но если бы случай не привел меня на борт, — ответила миссис Уэлдон, — если бы кузен Бенедикт, Джек, Нан и я не плыли на «Пилигриме», если бы в море не подобрали Тома и его товарищей, то ведь тебе, мой мальчик, пришлось бы остаться с глазу на глаз с Негоро… А разве ты можешь питать доверие к этому злому человеку? Что бы ты тогда сделал?

— Прежде всего, — решительно сказал юноша, — я лишил бы Негоро возможности вредить…

— И один управился бы с судном?

— Да, один… с помощью божьей.

Твердый и решительный тон юноши успокаивал миссис Уэлдон. И все же она не могла отделаться от тревожного чувства, когда смотрела на своего маленького сына. Мужественная женщина старалась ничем не проявлять своего беспокойства, но как щемило материнское сердце от тайной тоски!

Если молодой капитан еще не обладал достаточными знаниями по гидрографии, чтобы определять место своего корабля в море, зато у него было чутье истого моряка и «чувство погоды». Вид неба и моря, во-первых, и показания барометра, во-вторых, подготавливали его наперед ко всем неожиданностям.

Капитан Халл, хороший метеоролог, научил его понимать показания барометра. Мы вкратце расскажем, как надо пользоваться этим замечательным прибором[53].

«1. Когда после долгого периода хорошей погоды барометр начинает резко и непрерывно падать — это верный признак дождя. Однако если хорошая погода стояла очень долго, то ртутный столбик может опускаться два-три дня, и лишь после этого произойдут в атмосфере сколько-нибудь заметные изменения. В таких случаях чем больше времени прошло между началом падения ртутного столба и началом дождей, тем дольше будет стоять дождливая погода.

2. Напротив, если во время долгого периода дождей барометр начнет медленно, но непрерывно подниматься, можно с уверенностью предсказать наступление хорошей погоды. И хорошая погода удержится тем дольше, чем больше времени прошло между началом подъема ртутного столба и первым ясным днем.

3. В обоих случаях изменение погоды, происшедшее сразу после подъема или падения ртутного столба, удерживается весьма непродолжительное время.

4. Если барометр медленно, но беспрерывно поднимается в течение двух-трех дней и дольше, это предвещает хорошую погоду, хотя бы все эти дни и лил, не переставая, дождь, и vice versa[54]. Но если барометр медленно поднимается в дождливые дни, а с наступлением хорошей погоды тотчас же начинает падать, — хорошая погода удержится очень недолго, и vice versa

5. Весной и осенью резкое падение барометра предвещает ветреную погоду. Летом, в сильную жару, оно предсказывает грозу. Зимой, особенно после продолжительных морозов, быстрое падение ртутного столба говорит о предстоящей перемене направления ветра, сопровождающейся оттепелью и дождем. Напротив, повышение ртутного стол- ба во время продолжительных морозов предвещает снегопад.

6. Частые колебания уровня ртутного столба, то поднимающегося, то падающего, ни в коем случае не следует рассматривать как признак приближения длительного; периода сухой либо дождливой погоды. Только постепенное и медленное падение или повышение ртутного столба предвещает наступление долгого периода устойчивой погоды.

7. Когда в конце осени, после долгого периода ветров и дождей, барометр начинает подниматься, это предвещает северный ветер в наступление морозов».

В этот день разразился ураган — самая ужасная форма бури. Воздушные потоки неслись теперь с юго-запада со скоростью девяносто миль в час.

Это был настоящий ураган, один из тех, которые швыряют на берег суда, стоящие в порту на якорях, срывают с домов крыши и валят на землю прочные строения. Таков был ураган, разрушивший 23 июля 1825 года Гваделупу.

Если ураганный ветер может сбросить с лафетов тяжелые орудия, то легко себе представить, как он швыряет судно, не имеющее другой точки опоры, кроме разбушевавшихся волн.

Но в этой подвижности и заключается для корабля единственная надежда на спасение. Корабль не пытается противостоять страшным порывам ветра, он уступает им, и, если только его конструкция прочна, он может устоят перед любым неистовством бури.

Так было и с «Пилигримом».

Через несколько минут после того, как ветер унес марсель, новый порыв изодрал в клочья стаксель. Ди Сэнд не мог поставить даже трисель, хотя этот маленький кусок прочной парусины значительно облегчил бы управление судном.

Все паруса на «Пилигриме» были убраны, но ветер давил на корпус судна, на мачты, на такелаж, и корабль мчался с огромной скоростью. Порой казалось даже, что он выскакивает из волн и мчится, едва касаясь воды. Судне отчаянно подбрасывало на громадных валах, катившихся по океану, и эта килевая качка была страшна.

Но волны угрожали судну и предательским ударов сзади, потому что целые горы воды неслись по морю, и скорее, чем шхуна. Когда корма недостаточно быстро поднималась на гребень набегавшего сзади вала, он грозил обрушиться на нее и утопить корабль. В этом-то и заключалась главная опасность для судов, убегающих от бури.

Но как бороться с этой опасностью? Ускорить ход «Пилигрима» было нельзя — ведь на судне все паруса были убраны, а поставить их — не уцелел бы даже крошечные лоскутик. Единственное, что оставалось делать, — это держать нос вразрез волне при посредстве руля, но судно часто не слушалось руля.

Дик Сэнд не отходил от штурвала. Он привязал себя веревкой, чтобы какая-нибудь шальная волна не смыла его в море. Том и Бат, также привязанные, стояли рядом, готовые прийти на помощь своему капитану. На носу дежурили, ухватившись за битенг[61], Геркулес и Актеон.

Миссис Уэлдон, маленький Джек, старая Нан и кузен Бенедикт, повинуясь приказу Дика Сэнда, не покидали свои каюты. Миссис Уэлдон охотнее осталась бы на палубе, но Дик категорически воспротивился этому — он не мог позволить ей без нужды рисковать жизнью.

Все люки были наглухо задраены. Дик надеялся, что они выдержат даже в том случае, если, по несчастью, волна обрушится на судно. Но если они не выдержат тяжести воды, случится беда: корабль наполнится водой, потеряет плавучесть и пойдет ко дну. К счастью, «Пилигрим» был правильно нагружен, и, несмотря на страшную качку, груз в трюмах не сдвинулся с места.

Дик еще больше сократил часы, отведенные им для сна. Миссис Уэлдон начала даже тревожиться, как бы он не заболел от переутомления. Она настояла, чтобы Дик хотя бы ненадолго лег спать.

В ночь с 13 на 14 марта, в то время как Дик отдыхал, произошло следующее.

Том и Бат находились на корме. Негоро — он редко появлялся в этой части корабля — неожиданно подошел к ним и даже попытался завести разговор. Но ни старин Том, ни его сын ничего не ответили ему.

Вдруг судно резко накренилось на борт. Негоро упал и, наверное, был бы снесен в море, если бы не успел уцепиться за нактоуз.

Том вскрикнул: он испугался за компас.

Дик Сэнд, расслышав сквозь сон этот крик, мгновенно выбежал на палубу и бросился на корму.

Но Негоро уже поднялся на ноги. В руках у него был железный брусок, который он вынул из-под нактоуза. Он выбросил этот брусок в воду, прежде чем Дик увидел его.

Значит, Негоро хотел, чтобы стрелка компаса снова указывала правильное направление? По-видимому, юго-западный ветер, гнавший теперь судно вперед, служил его тайным целям.

— Что случилось? — спросил юноша.

— Да вот проклятый кок упал на компас! — ответил Том.

В страшной тревоге Дик нагнулся к нактоузу — он был невредим, и компас, освещенный лампочками, по-прежнему покоился на двух концентрических кругах своего подвеса.

Молодой капитан вздохнул с облегчением. Если бы испортился единственный компас, это было бы непоправимым несчастьем.

Но Дик Сенд не мог знать, что после того, как из-под нактоуза был убран железный брусок, стрелка компаса заняла вновь нормальное положение и указывала своим острием прямо на магнитный полюс.

Негоро нельзя было винить за то, что он упал на компас (это могло быть простой случайностью), но все же Дик Сенд вправе был удивиться, застав его в такой поздний час на корме судна.

— Что вы делаете здесь? — спросил он.

— То, что мне нравится, — отвечал Негоро.

— Что вы сказали?… — сердито крикнул Дик.

— Я сказал, — спокойно ответил судовой кок, — что нет правила, которое запрещало бы гулять по корме.

— Такого правила не было, но с этого часа я его устанавливаю, — сказал Дик Сенд. — Я запрещаю вам ходить на корму!

— Вот как! — насмешливо протянул Негоро.

И этот человек, обычно так хорошо владевший собой, сделал угрожающее движение.

Молодой капитан выхватил из кармана револьвер и прицелился в судового кока.

— Негоро, — сказал он, — знайте, что я никогда не расстаюсь с револьвером и что при первом же случае нарушения дисциплины я прострелю вам голову!

Негоро вдруг почувствовал, что какая-то непреодолимая сила клонит его к палубе. Это Геркулес положил свою тяжелую руку ему на плечо.

— Капитан Сенд, — сказал великан, — разрешите мне выбросить этого негодяя за борт? Акулы будут довольны. Они ведь ничем не брезгуют.

— Нет, еще не время, Геркулес, — ответил Дик Сенд.

Негоро выпрямился, когда гигант снял руку с его плеча. Проходя мимо Геркулеса, он пробормотал сквозь зубы:

— Погоди, проклятый негр, ты дорого заплатишь мне за это!

Направление ветра изменилось, по крайней мере так подумал Дик Сенд, посмотрев на компас, — он перескочил сразу на четыре руьба. Юношу очень удивило, что такая резкая перемена никак не отразилась на море.

Судно шло прежним курсом, но волны, вместо того чтобы ударять в корму, били теперь под углом в левый борт. Такое положение было опасным, и Дику Сенду пришлось, спасаясь от этих коварных ударов волн, изменить курс на четыре румба.

Тревожные мысли не давали покоя молодому капитану. Он спрашивал себя, не существовало ли связи между сегодняшним нечаянным падением Негоро и поломкой первого компаса. Зачем пришел на корму судовой кок? Что ему было делать там? Может быть, он почему-либо заинтересован в том, чтобы и второй компас пришел в негодность? Для чего это могло ему понадобиться? Дик не мог найти объяснения этой загадке. Ведь Негоро не меньше, чем все остальные, должен был желать поскорее добраться до американского материка.

Мисс Уэлдон, когда Дик Сенд рассказал ей об этом происшествии, заметила, что и она не доверяет Негоро, но не видит оснований подозревать его в предумышленной порче навигационных приборов.

Все же осторожности ради Дик решил постоянно наблюдать за Негоро. Не довольствуясь этим, он переселил Динго на корму, зная что судовой кок избегает собаки. Но Негоро помнил запрет молодого капитана и больше не показывался на корме, где ему решительно нечего было делать по своим служебным обязанностям.

Всю неделю буря свирепствовала с прежней силой. Барометр упал еще ниже. С 14 по 26 марта ветер не спадал ни на минуту, так что нельзя было выбрать момента затишья, чтобы поставить паруса.

«Пилигрим» несся на северо-восток со скоростью не менее двухсот миль в сутки, а земля все не показывалась! Между тем эта земля — континент Америки — огромным барьером протянулась более чем на сто двадцать градусов между Тихим и Атлантическим океанами.

Дик Сенд спрашивал себя, не потерял ли он рассудка, не совершил ли он какой-нибудь ужасной ошибки в счислении — ошибки, вследствие которой «Пилигрим» уже много дней идет по неправильному курсу. Но нет, он не мог так ошибиться. Солнце, хоть и пряталось за тучами, неизменно всходило перед носом корабля и закатывалось позади кормы. Что же в таком случае произошло с землей, о которую его корабль мог разбиться? Куда девалась эта Америка, если ее нет здесь? Северная или Южная Америка — все было возможно в этом хаосе, — но к одной из двух должен был пристать «Пилигрим». Что произошло с начала этой ужасной бури? Что происходит сейчас, если этот берег — к счастью или несчастью путников — все не появлялся перед их глазами? И не следовало ли предположить, что компас обманул их? Ведь Дик не мог проверять его показания после того, как был испорчен второй компас. Предположение это все крепло у Дика, потому что только оно одно могло объяснить, почему до сих пор не видно никакой земли.

Все время, свободное от дежурства у штурвала, Дик внимательно изучал карту. Но сколько он ни вопрошал карту, он не находил объяснения непостижимой загадке.

Около восьми часов утра 26 марта произошло событие величайшей важности.

Вахтенный — это был Геркулес — вдруг закричал:

— Земля! Земля!

Дик Сэнд ринулся на бак. Геркулес не был моряком. Может быть, глаза обманывали его?

— Где земля? — крикнул Дик.

— Там! — ответил Геркулес, указывая рукой на едва различимую точку в северо-восточной части горизонта.

Голос его был едва слышен среди отчаянного рева ветра и моря.

— Вы видели землю? — переспросил юноша.

— Да! — ответил Геркулес, кивая головой. И он снова протянул руку, указывая на северо-восток юноша вперил глаза вдаль… и ничего не увидел.

В эту минуту, нарушая обещание, данное Дику, на палубу вышла миссис Уэлдон — она услышала восклицание Геркулеса.

— Миссис Уэлдон! — крикнул Дик.

Слов миссис Уэлдон нельзя было расслышать; она те же пыталась разглядеть землю, которую заметил Геркулес, и, казалось, вся жизнь ее сосредоточилась в этом взгляде.

Но, очевидно, Геркулес указывал неверное направление — ни миссис Уэлдон, ни Дик ничего не обнаружили на горизонте.

Но вдруг Дик в свою очередь вытянул руку вперед.

— Да! Земля! Земля! — крикнул он.

В просвете между тучами показалось что-то похоже на горную вершину. Глаза моряка не могли ошибиться — это была земля.

— Наконец-то, наконец-то! — повторял он вне себя радости.

Дик крепко ухватился за поручни; миссис Уэлдон поддерживал Геркулес, она не сводила глаз с земли, которую уже не чаяла увидеть.

Берег находился в десяти милях с подветренной стороны, по левому борту. Просвет между тучами увеличился, показался кусок неба. И теперь уже явственно можно было различить высокую вершину горы. Без сомнения, это был какой-нибудь мыс па американском континенте.

«Пилигрим», плывший с оголенными мачтами, не мог держать курс на этот мыс. Но судно неизбежно должно было подойти к земле — это стало вопросом нескольких часов. Было уже восемь часов утра; значит, до наступления полудня «Пилигрим» подойдет к самому берегу.

По знаку юного капитана Геркулес отвел в каюту миссис Уэлдон: в такую сильную качку она не могла бы сама пройти по палубе.

Постояв еще минутку на носу, молодой капитан вернулся к штурвалу, у которого стоял Том.

Наконец- то Дик увидел эту долгожданную и такую желанную землю! Почему же вместо радости он испытывал страх? Потому что появление земли под ураганным ветром перед быстро несущимся кораблем означало крушение со всеми его ужасными последствиями.

Прошло два часа. Скалистый мыс был уже виден на траверсе[62].

В этот момент Негоро снова появился на палубе. Он пристально посмотрел на берег, кивнул головой с многозначительным видом человека, знающего то, чего не знают другие, и, пробормотав какое-то слово, которое никто не расслышал, тотчас же ушел на свой камбуз.

Дик Сэнд тщетно старался разглядеть за мысом низкую линию побережья.

На исходе второго часа мыс остался справа за кормой судна, но очертания берега все еще не обрисовались.

Между тем горизонт прояснился, и высокий американский берег, окаймленный горной цепью Анд, должен был бы отчетливо виднеться даже на расстоянии двадцати миль.

Дик Сэнд вооружился подзорной трубой и, медленно переводя ее, осмотрел всю восточную сторону горизонта.

Земли в виду не было.

В два часа пополудни замеченная утром земля исчезла бесследно позади «Пилигрима».

Впереди подзорная труба не могла обнаружить ни высоких, ни низких берегов.

Тогда Дик, громко вскрикнув, бросился вниз по трапу и вбежал в капоту, где находились миссис Уэлдон, маленький Джек, Нан и кузен Бенедикт.

— Остров! Это был остров! — воскликнул он. — Только остров!

— Остров, Дик? Но какой? — спросила миссис Уэлдон.

— Сейчас посмотрим по карте! — ответил юноша и, сбегав в каюту, он принес корабельную карту.

— Вот, миссис Уэлдон, вот! — сказал он, развернув карту. — Земля, которую мы заметили, может быть только этой точкой, затерянной среди Тихого океана. Это остров Пасхи. Других островов в этих местах нет.

— Значит, земля осталась позади? — спросила миссис Уэлдон.

— Да, нас уже далеко отнесло ветром… Миссис Уэлдон пристально всматривалась в едва заметную точку на карте — остров Пасхи.

— На каком расстоянии от американского берега находится этот остров?

— В тридцати пяти градусах.

— Сколько это миль?

— Около двух тысяч.

— Но, значит, «Пилигрим» почти не сдвинулся с места! Как могло случиться, что мы все еще находимся так далеко от земли?

— Миссис Уэлдон… — начал Дик Сэнд и несколько раз провел рукой по лбу, как бы для того чтобы собраться с мыслями. — Я не знаю… Я не могу объяснить… Да, не могу… Разве что компас у нас неисправен… Но этот остров может быть только островом Пасхи — ветер все время гнал нас к северо-востоку… Да, это остров Пасхи, и надо; бога благодарить, что мы, наконец, узнали, где мы находимся. Мы в двух тысячах миль от берега — что ж!… Зато я теперь знаю, куда нас загнала буря! Когда она утихнет, мы высадимся на американском побережье. У нас есть надежда на спасение! По крайней мере теперь наш корабль не затерян в беспредельности Тихого океана.

Уверенность молодого капитана передалась всем окружающим. Даже миссис Уэлдон повеселела. Несчастным путешественникам казалось, что уже все беды миновали и «Пилигрим» как будто находится близ надежной гавани и надо теперь только подождать прилива, чтобы войти в нее.

Остров Пасхи — его настоящее название Вай-Гу, или Рап-Нуи, — был открыт Давидом в 1686 году; его посетили Кук и Лаперуз. Он расположен под 27° южной широты и 112° восточной долготы. Так выяснилось, что шхуна на пятнадцать градусов уклонилась на север от своего курса. Дик Сэнд приписал это буре, которая гнала корабль на северо-запад.

Итак, «Пилигрим» все еще находился в двух тысячах миль от суши. Если ветер будет дуть с той же ураганной силой, судно пробежит это расстояние дней за десять и достигнет побережья Южной Америки. Но неужели за это время погода не улучшится? Неужели нельзя будет поднять паруса даже тогда, когда «Пилигрим» окажется в виду земли?

Дик Сэнд надеялся на это, он говорил себе, что ураган, бушующий уже много дней подряд, в конце концов утихнет. Появление острова Пасхи юноша считал счастливым предзнаменованием: ведь теперь он точно знал, в каком месте океана находится «Пилигрим». Это вернуло ему веру в самого себя и надежду на благополучный исход путешествия.

Да, словно по милости провидения, путники заметили средь беспредельного простора океана одинокий остров, малую точку, и это сразу подняло в них бодрость. Корабль их все еще был игрушкой ветра, но по крайней мере они плыли теперь не вслепую.

Прочно построенный и хорошо оснащенный «Пилигрим» мало пострадал от неистовых натисков бури. Он лишился только марселя и стакселя, но этот ущерб нетрудно будет возместить. Ни одна капля воды не просочилась внутрь судна сквозь тщательно законопаченные швы корпуса и палубы. Помпы были в полной исправности.

В этом отношении опасность не грозила «Пилигриму».

Но ураган все еще продолжал бушевать, и казалось — ничто не могло умерить ярость стихий. Молодой капитан в какой-то мере вооружил свое судно для борьбы с ними, но не в его силах было заставить ветер утихнуть, волны — успокоиться, небо — проясниться… На борту своего корабля он был первым после бога, а за бортом — один лишь бог повелевал ветрами и волнами.

И однако адежда, наполнившая сердце Дика, как будто начала отчасти оправдыватьсяться.

На другой день, 27 марта, ртутный столбик барометра поднялся, правда, всего на несколько делений. Увеличение атмосферного давления было незначительным, но, обещало быть стойким. Буря, очевидно, шла на убыль, и хотя волнение на море было очень велико, ветер начал Опадать и поворачивать к западу.

Дик понимал, что еще рано думать о том, чтобы ставить паруса. Ветер сорвал бы даже самый малый клочок парусины. Все же молодой капитан надеялся, что не позже как через двадцать четыре часа можно будет поставить хотя бы один из стакселей.

И верно: ночью ветер заметно ослабел, да и качка уже не так свирепо встряхивала корабль, а ведь накануне она грозила разнести его на куски.

Утром на палубу начали выходить пассажиры. Они уже не опасались, что внезапно набежавшая волна смоет их за борт.

Миссис Уэлдон первая покинула каюту, где она по требованию Дика просидела взаперти все время, пока длилась буря. Она подошла к Дику.

Сверхчеловеческая сила воли этого юноши помогла ему преодолеть неслыханные трудности. Он стоял похудевший, побледневший, обветренный. Тяжелее всего в его возрасте были, может быть, бессонные ночи. Казалось, силы отважного юноши должны были ослабеть. Но нет, его мужественная натура устояла перед всеми испытаниями. Быть может, перенесенные лишения когда-нибудь и скажутся на нем. Но сейчас не время было сдаваться, говорил себе! Дик. И миссис Уэлдон видела, что он так же полон энергии, как и раньше. К тому же у смелого юноши появилась теперь уверенность в своих действиях — ее насильно не внушишь, а сколько она прибавляет силы!

— Дорогой мой мальчик, мой дорогой капитан! — сказала миссис Уэлдон, протягивая ему руку.

— Ах, миссис Уэлдон, — улыбаясь, ответил Дик, — вы не слушаетесь своего капитана. Ну зачем вы вышли на палубу? Я ведь просил вас…

— Да, я ослушалась тебя, — призналась миссис Уэлдон, — но что-то подсказало мне, что буря проходит.

— В самом деле, погода улучшается, миссис Уэлдон, — ответил юноша. — Вы не ошиблись. Со вчерашнего дня столбик ртути в барометре не понизился. Ветер утихает, и мне кажется, что самое тяжелое уже позади.

— Дай бог, дорогой мой, дай бог! Но сколько ты выстрадал, бедный мальчик! Знаешь, ты вел себя как…

— Я только выполнил свой долг, миссис Уэлдон.

— Теперь тебе необходимо отдохнуть.

— Отдохнуть? — возразил юноша. — Я нисколько не нуждаюсь в отдыхе, миссис Уэлдон. Я чувствую себя великолепно и надеюсь продержаться до конца. Вы назначили меня капитаном «Пилигрима», и я сохраню это звание до тех пор, пока все пассажиры моего корабля не окажутся в безопасности!

— Дик, — сказала миссис Уэлдон, — ни я, ни мой муж никогда не забудем того, что ты сделал!

— Ну что вы… миссис Уэлдон! — пробормотал Дик. — Господь бог нам помог.

— Милый мой мальчик, я повторяю, ты вел себя как настоящий мужчина. Ты проявил себя умелым и достойным командиром судна. И в недалеком будущем, как только ты закончишь свое образование, ты станешь капитаном судна, принадлежащего торговому дому Джемса Уэлдона. Я уверена, что мой муж скажет то же самое.

— Я… я… — начал Дик, и глаза его наполнились слезами.

— Дик, — продолжала миссис Уэлдон, — ты был нашим приемным сыном, а теперь ты поистине родной мой сын. Ты спас свою мать и своего маленького брата Джека! Дорогой мой, дай я тебя поцелую за мужа и за себя!

Миссис Уэлдон не могла сдержать свое волнение. Сердце этой мужественной женщины было переполнено, и слезы выступили у нее на глазах, когда она обнимала юношу. Что сказать о чувствах, которые испытывал Дик? Он рад был бы отдать жизнь за своих благодетелей, больше чем жизнь, и ради них он заранее принимал все испытания, которые готовит ему будущее.

После этого разговора Дик почувствовал себя сильнее. Он не сомневался, что сумеет привести судно в безопасный порт и спасти пассажиров. Только бы утих ветер, хотя бы настолько, чтобы можно было поставить паруса!

Двадцать девятого марта ветер стал слабее. Дик решил поставить фок и марсель, чтоб увеличить скорость хода своего судна и вести его по определенному направлению.

— Друзья мои, — сказал он матросам, поднявшись на палубу на заре этого дня. — Идите сюда. Мне нужна ваша помощь.

— Мы готовы, капитан Сэнд, — ответил за всех старик Том.

— Конечно, готовы! — добавил Геркулес. — В бурю нам нечего было делать, и я начал уже покрываться ржавчиной.

— А ты дул бы в паруса своим большим ртом, — сказал маленький Джек.

— Я уверен, ты можешь дуть так же сильно, как ветер.

— Вот замечательная мысль, Джек! — рассмеялся Дик Сэнд. — Как только наступит штиль, мы попросим Геркулеса надувать наши паруса.

— Прикажите только, капитан Сэнд, — ответил великан, надувая щеки, как Борей.

— Начнем с того, друзья мои, — сказал Дик, — что поставим новый марсель на смену изодранному бурей. Работа нелегкая, но ее нужно сделать.

— Сделаем! — ответил Актеон.

— А мне можно вам помогать? — спросил маленький Джек, всегда готовый трудиться вместе с матросами.

— Разумеется, Джек, — ответил Дик Сэнд. — Ты станешь за штурвал с нашим другом Батом и будешь помогать ему править.

Конечно, маленький Джек с гордостью принял свою новую должность помощника рулевого.

— А теперь, — продолжал Дик Сэнд, — за дело! Только помните, друзья: не рисковать собой без нужды!

Негры энергично взялись за дело под руководством молодого капитана. Надо было скатанный парус поднять на мачту и там привязать его к рею. Дело нелегкое. Но Дик Сэнд так умело распоряжался работой, а матросы повиновались ему с таким усердием и готовностью, что по истечении часа парус был привязан, рей поднят и на марселе взяты два рифа.

Несмотря на сильный ветер, команда без особого труде подняла паруса, убранные перед бурей, и к десяти часам утра «Пилигрим» уже бежал под фоком, марселем и одним из кливеров.

Дик Сэнд из осторожности решил не ставить остальных парусов. Те, что были подняты, обеспечивали суточный пробег в двести с лишним миль, а этой скорости было достаточно, чтобы меньше чем в десять дней достигнуть американского континента.

Дик с удовлетворением подумал, что теперь «Пилигрим» перестал всецело зависеть от капризов ветра и волн. Он бежал с достаточной скоростью и в нужном направлении. Радость Дика должны понять все, кто хоть немного знает морское дело.

Молодой капитан вернулся к штурвалу и, поблагодарив маленького помощника рулевого, стал на свой пост.

На следующий день по небу все так же быстро неслись тучи, но между ними уже возникали широкие просветы, и лучи солнца пробивались сквозь них, золотя поверхность океана. Временами «Пилигрим» попадал в полосу солнечного света. Какое счастье — этот животворящий свет! Иногда набегавшие облака затемняли его, но ветер отгонял их к востоку, и солнце снова показывалось во всем своем блеске. Погода явно улучшалась.

На судне открыли все люки, чтобы проветрить помещения. Свежий, напоенный солью воздух ворвался в трюм, в кубрик, в кают-компанию. Мокрые паруса разложили для просушки на рострах[63]. На палубе началась генеральная уборка. Дик Сэнд не мог допустить, чтобы его корабль пришел в порт грязным и неубранным. Достаточно было несколько часов ежедневной работы, чтобы, не переутомляя экипаж, привести судно в надлежащий вид.

Теперь на корабле уже не могли бросать лаг, Дик измерял скорость хода судна только по следу, оставляемому на поверхности океана. Способ этот был неточен, и все же Дик Сэнд не сомневался, что судно окажется в виду земли не позже как через неделю. Он сумел убедить в этом и миссис Уэлдон, показав ей на карте то место, где, по его предположениям, находился «Пилигрим».

— Хорошо, Дик, — сказала миссис Уэлдон. — Теперь скажи мне, к какому пункту побережья мы подойдем?

— Вот сюда, миссис Уэлдон, — ответил Дик, указывая на длинную полосу берега, тянущуюся от Перу до Чили. — Точнее указать я не могу. Глядите, вот остров Пасхи, который мы оставили на западе. Ветер не менял направления все последние дни, и, следовательно, мы должны увидеть землю вот здесь, на востоке. Вдоль этого побережья разбросано немало портов, но сказать с уверенностью, какой порт окажется ближе других, когда «Пилигрим» подойдет к земле, я сейчас не могу.

— Да это и неважно, Дик… Лишь бы добраться до какого-нибудь порта!

— Разумеется, миссис Уэлдон. Куда бы мы ни пришли, вы отовсюду сможете вернуться в Сан-Франциско. «Тихоокеанская мореходная компания» превосходно обслуживает это побережье. Ее пароходы заходят во все главные порты, а из них легко уж попасть в Калифорнию.

— Разве ты не собираешься привести «Пилигрим» обратно в Сан-Франциско? — спросила миссис Уэлдон.

— Ну конечно! Но только после того, как вы пересядете на какой-нибудь пассажирский пароход, миссис Уэлдон. Если нам удастся заполучить офицера и команду, мы отправимся в Вальпараисо, чтобы сдать груз ворвани, — несомненно, так поступил бы капитан Халл. Оттуда мы пойдем в Сан-Франциско. Но для вас это было бы лишней задержкой, и как мне ни грустно расставаться с вами…

— Хорошо, Дик, — прервала его миссис Уэлдон. — Об этом мы еще поговорим. Скажи мне — раньше ты как будто боялся приблизиться к незнакомому берегу?…

— Я и сейчас боюсь, — признался юноша. — Но я надеюсь встретить в тех водах какое-нибудь судно. Меня, по правде сказать, очень удивляет, что этого еще не случилось… О, если бы показалось хоть какое-нибудь судно! Мы бы связались с ним, узнали точно, где находится «Пилигрим», и тогда можно было бы без опаски причалить к берегу.

— Разве в этих местах нет лоцманов, которые проводят суда в гавани? — спросила миссис Уэлдон.

— Наверно, есть, — ответил Дик Сэнд, — Но они плавают у самого берега. Поэтому мы должны стараться подойти как можно ближе к земле.

— А если мы не встретим лоцмана? — спросила миссис Уэлдон. Она настойчиво допрашивала молодого капитана, чтобы выяснить, подготовился ли он ко всяким случайностям.

— В этом случае, миссис Уэлдон… если погода будет хорошая и ветер умеренный, я направлю судно вдоль берега и буду плыть до тех пор, пока не найду какого-нибудь безопасного места для высадки. Если же ветер снова посвежеет…

— Что тогда, Дик?

— Видите ли, если ветер прибьет «Пилигрим» к земле…

— То?… — спросила миссис Уэлдон.

— То я буду вынужден выбросить корабль на берег, — ответил юноша, и лицо его на мгновенье омрачилось. — Но это в самом крайнем случае. Я надеюсь, что нам не придется прибегнуть к этому последнему средству. Вы но тревожьтесь напрасно, миссис Уэлдон: погода, по-видимому, улучшается. Не может быть, чтобы мы не встретили ни одного судна или лоцманского катера. Будем надеяться, что «Пилигрим» идет прямо к земле и скоро мы ее увидим.

Выбросить судно на берег! На такую последнюю крайность даже самые смелые моряки не решаются без трепета. Неудивительно, что Дик Сэнд также не хотел думать о ней, пока у него еще была надежда на иной исход.

В следующие дни погода была неустойчивой, и это очень тревожило молодого капитана. Ветер дул с неослабевающей силой, и падение ртутного столбики в барометре предвещало новый натиск урагана.

Дик Сэнд начал опасаться, что снова придется, убрав все паруса, бежать от бури. А ведь так важно было сохранить хотя бы один парус, и он решил не спускать марселя, пока не явится опасность, что его снесет ветер.

Чтобы укрепить мачты, он распорядился вытянуть ванты и фордуны. Это была необходимая предосторожность: положение «Пилигрима» стало бы чрезвычайно тяжелым, если бы он лишился своего рангоута[64].

За последние дни барометр два раза делал скачок кверху — это заставляло опасаться резкой перемены в направлении ветра. Что делать, если ветер будет дуть с востока, прямо в лоб кораблю? Лавировать? Но если обстоятельства принудят его лавировать — какая задержка, какой риск снова быть отброшенным в открытое море!

К счастью, его опасения не оправдались. В продолжение нескольких дней ветер метался по румбам, перескакивая с севера на юг, но в конце концов снова задул с запада. Ветер был очень свежий и расшатывал рангоут.

Наступило 5 апреля. Уже прошло больше двух месяцев с тех пор, как «Пилигрим» покинул Новую Зеландию. В течение первых двадцати дней то штили, то встречные ветры препятствовали продвижению судна. Затем подул попутный ветер, и «Пилигрим» быстро стал приближаться к земле. Особенно велика была скорость хода во время урагана: Дик Сэнд считал, что судно проходило в среднем не менее двухсот миль в сутки. Почему же в таком случае оно до сих пор не достигло берега? Это было совершенно необъяснимо!

Один из матросов непрерывно высматривал сушу с высоты бом-брам-рея. Часто Дик Сэнд сам поднимался на мачту. Он подолгу смотрел в подзорную трубу, не мелькнет ли среди облаков темный контур какой-нибудь горы: цепь Анд, как известно, изобилует высокими вершинами, и с большого расстояния их нужно было искать на горизонте в поднебесье.

Много раз Том и его товарищи ошибались, принимая за сушу какое-нибудь отдаленное облако необычной формы. Случалось, что они упорно утверждали, будто действительно обнаружили землю, и признавали свою ошибку только тогда, когда очертания мнимой земли расплывались и она терялась бесследно среди других облаков.

Но 6 апреля сомнениям не осталось места.

Было восемь часов утра. Дик Сэнд только что взобрался на рей. Первые лучи солнца разогнали туман, и линия горизонта виднелась достаточно отчетливо.

Из уст Дика Сэнда вырвался, наконец, долгожданный возглас.

— Земля! Перед нами земля!

При этих словах все выбежали на палубу: маленький Джек, любопытный, как все дети; миссис Уэлдон, надеявшаяся, что возникшая вдали суша положит конец всем ее страданиям; Том и его товарищи, которым не терпелось ступить на свою землю; даже кузен Бенедикт, который мечтал обогатить свою коллекцию новыми насекомыми.

Один лишь Негоро не вышел на палубу.

Землю видели теперь все: одним острое зрение действительно позволяло различить ее, а другие так стосковались по земле, что принимали ее появление на веру.

Но юноша был опытным моряком, привыкшим всматриваться в морские дали. Он не мог ошибиться. И действительно, через час всем стало ясно, что на этот раз надежда их не обманула.

На востоке, на расстоянии около четырех миль, виднелся контур довольно низкого берега — таким по крайней мере он казался. Нависшие облака не позволяли разглядеть горную цепь Анд, которая тянется невдалеке от морского берега.

«Пилигрим» направлялся прямо к берегу, полоса его ширилась и приближалась с каждой минутой.

Через два часа судно было уже в трех милях от суши. Береговая линия замыкалась на северо-востоке довольно высоким мысом, у основания которого виднелось нечто вроде открытого рейда. На юго-востоке земля вдавалась в океан узкой и низменной косой.

У берега поднималась гряда невысоких утесов, на которых вырисовывались в небе деревья. Судя по характеру местности, эти утесы являлись только предгорьями высокой цепи Анд.

Ни человеческого жилья, ни порта, ни устья реки, где корабль мог бы найти безопасное убежище!

Ветер гнал «Пилигрим» прямо к земле. Уменьшенная парусность и сильный прижимной ветер не давали Дику возможности изменить курс и отойти в открытое море.

Впереди вырисовывалась длинная полоса прибрежных рифов. Над ними бурлило и пенилось море. Прибой, несомненно, был чудовищный. Видно было, как волны взлетают до середины высоты утесов.

Молодой капитан постоял некоторое время на носу, пристально всматриваясь в берег. Затем, не промолвив ни слова, он возвратился на корму и стал за штурвал.

Ветер все крепчал. Скоро шхуна оказалась всего лишь в одной миле от берега.

Тогда Дик Сэнд мог разглядеть маленькую бухту. Он решил направить в нее корабль. Но вход в бухту преграждал барьер подводных скал, между которыми пройти кораблю было очень трудно. Буруны указывали на малую глубину воды над всей полосой рифов.

В эту минуту Динго, бегавший взад и вперед по палубе, бросился на нос и, уставившись на землю, протяжно и жалобно завыл. Казалось, собака узнала этот берег и его вид разбудил в ней какие-то горестные воспоминания.

Услышав этот вой, Негоро вышел из своей каюты и, хотя имел все основания опасаться соседства собаки, встал на баке, прислонившись к борту. Но Динго продолжал жалобно выть, глядя на берег и, к счастью для судового кока, не обращая на него никакого внимания.

Негоро смотрел на свирепые буруны без тени страха. Наблюдавшей за ним миссис Уэлдон показалось, однако, что в лицо ему бросилась краска и черты его исказились.

Быть может, Негоро знал этот берег, к которому ветер нес «Пилигрим»?

Дик Сэнд в это время передал штурвал старому Тому и пошел на нос, чтобы в последний раз посмотреть на постепенно открывавшийся вход в бухту. Через несколько минут он твердым голосом сказал:

— Миссис Уэлдон, у меня нет никакой надежды найти безопасное убежище для «Пилигрима». Не позже как через полчаса корабль, несмотря на все мои усилия, будет на рифах… Придется выброситься на берег. Мне не удалось привести «Пилигрим» в порт. Чтобы спасти вас, я должен погубить корабль. Иного выхода нет… и колебаться тут не приходится.

— Ты сделал все, что от тебя зависело, Дик? — спросила миссис Уэлдон.

— Все! — коротко ответил юноша.

И тотчас же он занялся приготовлениями к предстоящему опасному маневру.

Прежде всего он заставил миссис Уэлдон, Джека, кузена Бенедикта и Нан надеть спасательные пояса. Негры-матросы и сам Дик были искусными пловцами, но и они приняли меры на случай, если их толчком сбросит в море.

Геркулесу поручили помогать миссис Уэлдон. Молодой капитан взял на себя заботу о Джеке. Кузен Бенедикт, очень спокойный, вышел на палубу: на ремне через плечо у него висела металлическая коробка с насекомыми. Дик поручил его Бату и Актеону. Что касается Негоро, то поразительное его хладнокровие говорило о том, что он не нуждается ни в чьей помощи.

На всякий случай Дик Сэнд велел поднять на палубу десяток бочек с ворванью.

Если вылить китовый жир на поверхность воды, когда «Пилигрим» будет проходить сквозь буруны, это на миг успокоит волнение и облегчит кораблю проход через рифы. Дик решил не пренебрегать ничем, лишь бы спасти жизнь экипажа и пассажиров.

Покончив со всеми приготовлениями, юноша вернулся на корму и стал к штурвалу.

«Пилигрим» был теперь всего в двух кабельтовых от берега, иными словами-почти у самых рифов. Правый борт его уже купался в белой пене прибоя. Молодой капитан ждал, что с секунды на секунду киль судна наткнется на какую-нибудь подводную скалу.

Вдруг по цвету воды Дик догадался, что перед ним проход между рифами. Необходимо было смело войти и него, чтобы выброситься на мель как можно ближе к берегу.

Молодой капитан не колебался ни одной минуты. Он круто повернул штурвал и направил корабль в узкий извилистый проход.

В этом месте море бушевало особенно яростно. Волны стали заливать палубу.

Матросы стояли на носу возле бочек с жиром, ожидая приказа капитана.

— Лей ворвань! — крикнул Дик, — Живей!

Под слоем жира, который потоками лился на волны, море успокоилось, словно по волшебству, с тем чтобы через минуту забушевать с удвоенной яростью.

Итак, после перехода, длившегося не менее семидесяти четырех дней, после упорной борьбы со штилями, противными ветрами и ураганом «Пилигрим» кончил тем, что выбросился на берег.

И все же миссис Уэлдон и ее спутники возблагодарили провидение, почувствовав себя бесконечно счастливыми, когда очутились на суше. Ведь они были на материке, а не на каком-нибудь злосчастном острове Полинезии, куда буря могла бы их забросить. В каком бы месте Южной Америки они ни высадились, все равно они без особого труда возвратятся на родину.

Но «Пилигрим» погиб безвозвратно: за несколько часов прибой разбросает во все стороны обломки его остова. Нечего и думать о спасении груза.

Если Дику Сэнду и не удалось сберечь корабль и доставить его владельцу, все же он вправе был годиться тем, что целыми и невридимыми доставил на берег всех находившихся на борту, и среди них жену и сына Джемса Уэлдона.

В какой же части южноамериканского побережья потерпел крушение «Пилигрим»? На побережье Перу, как предполагал Дик Сэнд? Вполне возможно: ведь после того как корабль миновал остров Пасхи, экваториальные течения и ветры гнали его к северо-востоку. При этих условиях он, разумеется, мог с сорок третьего градуса южной широты, попасть на пятнадцатый градус.

Необходимо было как можно скорее установить, где именно потерпел крушение «Пилигрим». На побережье Перу много портов, городков и селений, и если предположение Дика Сэнда окажется правильным, легко будет добраться до какого-нибудь населенного пункта.

Крутой, но не слишком высокий берег у места крушения казался пустынным… Узкая песчаная полоса была усеяна черными обломками скал. Кое-где в скалах зияли широкие трещины, кое-где по более отлогим местам можно было взобраться на гребень утеса.

В четверти мили к северу скалы расступались, давая выход маленькой речке, которую с моря не было видно. Над речкой склонились многочисленные ризофоры — разновидность магового дерева, имеющая существенные отличия от своих индийских родичей.

Густой зеленый лес, начинавшийся у самого обрыва, тянулся вдаль, до линии гор, возвышавшихся на горизонте. Будь кузен Бенедикт ботаником, он пришел бы в восторг от бесконечного разнообразия древесных пород — тут росли высокие баобабы, которым раньше приписывали невероятное долголетие, а кору их сравнивали с египетским сиенитом, тут росли веерники, белые сосны, тамаринды, перечники и сотни других растений, не встречающихся в северной части Нового Света и непривычных для американцев.

Но любопытным обстоятельством было то, что среди этих древесных пород не встречалось ни единого представителя многочисленного семейства пальм, которое насчитывает более тысячи видов и распространено почти по всему земному шару.

Над берегом реяли стаи крикливых птичек — главным образом ласточек с иссиня-черным оперением и светло-каштановыми головками. Кое-где взлетали и куропатки — серые птицы со стройным телом и голой шейкой.

Миссис Уэлдон и Дик Сэнд заметили, что птицы не очень боятся людей. Они позволяли приближаться к себе, не проявляя страха. Неужели они никогда не видели человека и не научились остерегаться его? Неужели тишину этого пустынного берега никогда еще не нарушали ружейные выстрелы?

У берега меж камней прогуливались неуклюжие птицы, принадлежащие к роду малых пеликанов. Они набивали мелкой рыбешкой кожистый мешок, который висит у них под нижней створкой клюва.

Над обломками «Пилигрима» уже кружились чайки, прилетевшие с океана.

Птицы, видимо, были единственными живыми существами, посещавшими эту часть побережья. Разумеется, здесь водилось также немало насекомых, представлявших интерес для кузена Бенедикта.

Однако ни у птиц, ни у насекомых не спросишь, что это за берег. Сообщить его название мог только какой-нибудь местный житель. А жителей-то как раз и не было. По крайней мере ни один из них не показывался.

Ни дома, ни хижины, ни шалаша. Ни один дымок не поднимался в воздух ни на севере — по ту сторону речки, ни на юге, ни в густом лесу, уходившем в глубь континента. Ничто не указывало, что этот берег когда-либо посещал человек.

Дика Сэнда это очень удивляло.

— Где же мы? Куда мы попали? Неужели не найдется человек, который мог бы нам это сказать?

Но такого человека не было: если бы какой-нибудь туземец находился вблизи, Динго поднял бы тревогу. Между тем собака бегала взад и вперед по песчаному берегу, обнюхивая землю и опустив хвост. Она глухо ворчала. Ее поведение казалось странным, но ясно было, что Динго не чуял ни человека, ни животного.

— Дик, посмотри-ка на Динго! — сказала миссис Уэлдон.

— Как странно! — промолвил юноша. — Можно подумать, что собака разыскивает чей-то след.

— Действительно странно, — прошептала миссис Уэлдон.

Затем, спохватившись, она добавила:

— Что делает Негоро?

— То же, что и Динго, — ответил Сэнд, — рыскает взад и вперед по берегу. Впрочем, здесь он волен поступать как ему угодно. Я уже не вправе отдавать ему приказания. Его служба кончилась после крушения «Пилигрима».

Негоро осматривал песчаную косу, речку и прибрежные скалы с видом человека, попавшего в знакомые, а забытые места. Бывал ли он здесь? Вероятно, он отказался бы ответить, если бы ему задали такой вопрос. Одна ко не стоило обращать внимания на этого необщительного португальца. Дик Сэнд следил за ним, пока Негоро шагал по направлению к речке, но как только он скрыла за прибрежными утесами, юноша перестал им интересоваться.

Динго злобно залаял, увидев Негоро, но тотчас же перестал.

Пора было подумать о том, что предпринять. Сначала. надо было найти какой-нибудь приют, чтобы отдохнуть и поесть. После этого можно будет держать совет и наметить план дальнейших действий.

Легче всего разрешился вопрос о пропитании. Кроме плодов и дичи, которыми изобиловала эта земля, потерпевшие крушение могли воспользоваться тем, что было в кладовых корабля. Прибой выбросил на обмелевшие с наступлением отлива рифы много разных предметов с погибшего судна. Том и его товарищи собрали несколько бочек с сухарями, коробки консервов, ящики с сушеным мясом. Вода не успела еще их испортить. Маленький отряд с избытком был обеспечен пищей на все время, какое понадобится, чтобы добраться до ближайшего селения! Запасы провизии были переправлены в сухое место в берегу, куда не мог достигнуть прилив.

В пресной воде также не было недостатка. Дик Сэнд попросил Геркулеса принести немного воды из речки. Силач негр принес на плече полный бочонок. Хотя во врем прилива море и заходило в устье речки, вода в ней в час отлива была пресная и вполне годная для питья.

Об огне не приходилось беспокоиться: если бы понадобилось развести костер, кругом было сколько угодно топлива — сучьев и высохших корней мангифер. Старик Том рьяный курильщик, захватил с собой герметически закрывавшуюся жестяную коробку с трутом. В любой момент он мог высечь искру при помощи огнива и кремня, подобранного на берегу моря.

Оставалось только отыскать убежище, где маленький отряд мог бы отдохнуть и переночевать перед выступлением в поход.

«Гостиницу» нашел маленький Джек. Бегая у подножия скал, мальчик случайно обнаружил просторную, гладко отполированную пещеру — один из тех гротов, какие море вымывает в скалах, когда волны прибоя налетают на них во время бури.

Мальчик радостно закричал и позвал мать полюбоваться своей находкой.

— Молодец, Джек! — сказала миссис Уэлдон. — Если бы мы были Робинзонами и принуждены были поселиться на этом берегу, мы непременно назвали бы грот твоим именем.

Пещера была небольшая: десять — двенадцать футов в глубину и столько же в ширину, но Джеку она казалась огромной. Потерпевшие крушение могли удобно в ней разместиться. Миссис Уэлдон и Нан с удовольствием отметили, что пещера совершенно сухая. Луна была в первой четверти, — следовательно, не приходилось опасаться особенно сильных приливов, которые могли дойти до подножия скал и до пещеры.

Итак, все необходимое для отдыха было налицо.

Через десять минут пассажиры «Пилигрима» уже лежали в гроте на подстилке из сухих водорослей. Даже Негоро пожелал присоединиться к ним и получить свою долю завтрака. Очевидно, он не решился пуститься в одиночку странствовать по глухому лесу, через который пробивалась извилистая речка.

Было около часа пополудни. Завтрак состоял из сухарей и сушеного мяса. Запивали его свежей водой с несколькими каплями рома — Бат среди продуктов нашел бочонок рома.

Негоро завтракал со всеми, но не вмешивался в общую беседу, в которой обсуждался план дальнейших действий. Однако, не подавая вида, он внимательно прислушивался к разговору и, без сомнения, делал из него какие-то выводы.

Динго, получивший свою долю пищи, караулил у входа в пещеру. С таким стражем можно было спокойно отдыхать. Ни одно живое существо не могло появиться на песчаном берегу без того, чтобы верный пес не поднял тревоги.

Миссис Уэлдон, посадив к себе на колени сонного Джека, заговорила первая.

— Дик, друг мой, — сказала она, — все мы благодарны тебе за преданность, которую ты проявил в эти трудные дни. Но освободить тебя от твоих обязанностей мы еще не можем. Ты должен быть нашим проводником на суше, как был нашим капитаном на море. Все мы доверяем тебе. Говори же: что нужно предпринять?

Миссис Уэлдон, Нан, старик Том и остальные негры не спускали глаз с Дика Сэнда. Даже Негоро пристально смотрел на него. Очевидно, португальца чрезвычайно интересовало, что же ответит юноша.

Дик Сэнд несколько минут размышлял. Потом он сказал:

— Прежде всего, миссис Уэлдон, нужно выяснить, где мы находимся. Я думаю, что наш корабль потерпел крушение у берегов Перу. Ветер и течения должны были унести его примерно к этим широтам. Быть может, мы находимся в одной из южных, наименее населенных провинций Перу, которые граничат с пампой. Я бы сказал даже, что это весьма вероятно: ведь берег кажется совсем безлюдным. Если мое предположение правильно, нам, к несчастью, придется довольно долго идти до ближайшего поселения.

— Что же ты хочешь делать? — спросила миссис Уэлдон.

— Я считаю, что мы не должны покидать грот до тех пор, пока не выясним точно, где мы находимся. Завтра после отдыха двое из нас пойдут на разведку. Они постараются, не очень удаляясь от лагеря, разыскать туземцев выяснив у них все, что нас интересует, они вернутся назад. Не может быть, чтобы в радиусе десяти — двенадцати миль не нашлось людей.

— Неужели мы расстанемся? — воскликнула миссис Уэлдон.

— Это необходимо, — ответил юноша. — Если же не удастся ничего разузнать, если против ожидания окажется, что местность совершенно пустынна, что ж… тогда мы придумаем что-нибудь другое!

— А кто пойдет на разведку? — спросила миссис Уэлдон после минутного раздумья.

— Это мы сейчас решим, — ответил Дик Сэнд. Во всяком случае, вы, миссис Уэлдон, Джек, мистер Бенедикт и Нан не должны уходить из грота. Бат, Геркулес, Актеон и Остин могут остаться с вами, а Том и я отправимся на разведку. Вероятно, и Негоро предпочтет остаться здесь, — добавил юноша, глядя на судового кока.

— Вероятно, — уклончиво ответил тот.

— Мы заберем с собой Динго, — продолжал Дик, — он может сослужить нам хорошую службу.

Услышав свое имя, Динго показался у входа в грот и коротко залаял, словно выражая этим свое согласие.

Миссис Уэлдон задумалась. Разлука, даже самая непродолжительная, очень смущала ее. Весть о крушении «Пилигрима», возможно, уже облетела соседние туземные племена, появлявшиеся на этом берегу, в южной или северной его части; в любой час могли нагрянуть местные жители с намерением поживиться кое-чем с погибшего корабля, — стоило ли дробить силы отряда, если нужно будет отразить нападение.

Это замечание миссис Уэлдон следовало серьезно обсудить.

Однако у Дика Сэнда нашлись веские доводы против него. Индейцев нельзя сравнивать с африканскими или полинезийскими дикарями, говорил юноша, и нет оснований предполагать, что они способны совершить разбойничий набег. А пускаться в странствия по этой незнакомой местности, даже не представляя себе, в какой части Южной Америки она расположена и на каком расстоянии находится ближайшее поселение, — это значило бы напрасно расходовать силы. Слов нет, неприятно расставаться, но все же это лучше, нежели всем отрядом вслепую пускаться в поход через чащу девственного леса.

— И наконец, — закончил Дик свою речь, — я не допускаю и мысли, что мы расстанемся надолго. Если в продолжение двух дней Том и я не найдем какого-нибудь селения или туземца, мы вернемся в грот. Но этого быть не может! Я убежден, что мы не пройдем и двадцати миль в глубь страны, как уже определим ее географическое положение. Быть может, я ошибся в счислении, — в конце концов ведь я не делал астрономических наблюдений. Что, если мы находимся в других широтах?

— Да… ты, конечно, прав, мой мальчик, — грустно ответила миссис Уэлдон.

— А как вы относитесь к моему плану, господин Бенедикт? — спросил Дик Сэнд.

— Я? — переспросил энтомолог.

— Да. Каково ваше мнение?

— У меня нет своего мнения на этот счет, — ответа кузен Бенедикт, — я согласен со всем, что мне предложат и готов делать все, что мне прикажут. Если вы решите остаться здесь на день-другой, я буду очень доволен: я воспользуюсь этим, чтобы изучить побережье… с точки зрения энтомолога, конечно.

— Итак, поступай, как знаешь, Дик, — сказала миссис Уэлдон. — Отправляйся на разведку с Томом, а мы будем дожидаться вас здесь.

— Решено! — сказал кузен Бенедикт самым спокойным тоном. — А я пойду знакомиться с местными насекомыми.

— Только, пожалуйста, не заходите далеко, господ Бенедикт, — сказал Дик Сэнд, — очень просим вас об этом.

— Не беспокойся, мой милый.

— А главное — не натравите на нас москитов! — добавил Том.

Через несколько минут, перекинув через плечо свою драгоценную жестяную коробку, энтомолог ушел.

Негоро вышел из грота почти одновременно с ним. Казалось, этот человек считал совершенно естественным всегда заботиться только о самом себе. Но в то время как кузен Бенедикт карабкался вверх по откосу, чтобы выбраться на опушку леса, Негоро не спеша направился к устью речки и зашагал вверх по ее течению.

Миссис Уэлдон, положив заснувшего ребенка на колени к Нан, вышла на песчаный берег. Дик Сэнд и негры последовали за нею.

Нужно было, пользуясь отливом, добраться до разбитого судна, где оставалось еще немало вещей, которые могли пригодиться маленькому отряду.

Рифы, у которых разбился «Пилигрим», были теперь обнажены. Посреди разных обломков высился остов корабля. Раньше море почти целиком закрывало его, и Дик Сэнд очень удивился тому, что судно было сейчас обнажено. Он знал, что на американском побережье Тихо океана не бывает сильных приливов и отливов. Юноша объяснил это странное явление сильным ветром, который дул к берегу.

Миссис Уэлдон и ее спутники испытывали тягостное чувство при виде своего корабля. На его борту они провели столько дней, пережили столько страданий! Больно сжималось сердце при взгляде на бедный, искалеченный корабль, без парусов и без мачт, лежавший на боку, как существо, лишенное жизни.

И, однако, необходимо было побывать на корабле раньше, чем океан довершит его разрушение.

Дик Сэнд и пятеро негров легко поднялись на палубу, цепляясь за снасти, которые свисали с бортов. Том, Геркулес, Бат и Остин занялись переноской хранившихся на камбузе съестных припасов и напитков, а Дик Сэнд отправился в главную кладовую. К счастью, вода не проникла в эту часть судна, корма его и после крушения выступала над водой.

Юноша нашел здесь четыре вполне исправных великолепных карабина оружейного завода Пурдей и K° и около сотни патронов, тщательно уложенных в патронташи. Маленький отряд был теперь вооружен и мог оказать сопротивление индейцам, если бы они вздумали напасть на него.

Дик Сэнд не позабыл захватить и карманный фонарик. К несчастью, географические карты, хранившиеся в каюте на носу, оказались попорченными водой, и пользоваться ими было невозможно.

Дик Сэнд взял также из арсенала «Пилигрима» шесть штук больших ножей, служащих для разделки китовых туш, — ножи должны были дополнить вооружение его спутников. Заодно он захватил еще одно безобидное оружие — игрушечное ружьецо, принадлежавшее маленькому Джеку.

Остальное имущество, находившееся на корабле, либо погибло при крушении, либо было приведено водой в негодность. Впрочем, не было нужды перегружать отряд поклажей, если переход до ближайшего населенного места должен был продлиться всего несколько дней. Продовольствия и оружия было больше чем достаточно.

В последнюю минуту Дик Сэнд вспомнил, что миссис Уэлдон посоветовала забрать с корабля деньги. Он нашел всего лишь пятьсот долларов, между тем как одна миссис Уэлдон везла с собой гораздо большую сумму. Куда же они девались?

Только Негоро мог опередить Дика Сэнда в этих поисках. Один он мог взять деньги миссис Уэлдон и сбережения капитана Халла. Никого другого нельзя было заподозрить в этой краже. И все же Дик Сэнд вначале колебался. Что он знал об этом человеке? Только то, что Негоро был замкнутым и нелюдимым, что чужое горе вызывало у него злую усмешку. Но значило ли это, что он был преступником? Дик не знал, что подумать. Но кого другого можно было заподозрить в похищении денег? Кого-нибудь из негров? Но это были честные люди, да к тому же они ни на секунду не отходили от миссис Уэлдон и Дика, а Негоро долго бродил по берегу. Нет, Негоро, и только Негоро, совершил кражу!

Дик Сэнд решил допросить Негоро, как только тот вернется, и в случае необходимости даже обыскать его. Этот вопрос он должен был выяснить до конца.

Солнце склонялось к закату. В эту пору года оно еще не перешло экватор, неся вешнее тепло и свет Северному полушарию, но день этот уже приближался. Солнце опускалось почти перпендикулярно к той линии, где небо соединяется с морем. Сумерки были короткими и очень скоро сменились полной темнотой. Это подтвердило предположение Дика Сэнда, что судно потерпело крушение где-то между тропиком Козерога и экватором.

Все вернулись в грот, где они должны были расположиться и отдохнуть несколько часов.

— Ночь будет бурной! — заметил старый Том, указывая на черные тучи, скопившиеся на горизонте.

— Да, — подтвердил Дик, — ветер, видно, разыграете не на шутку. Но что нам теперь до этого! Бедный корабль наш погиб, и бури уже не могут причинить нам вреда!

— Да поможет нам бог! — промолвила миссис Уэлдои.

Было решено, что всю ночь, которая обещала быть очень темной, негры по очереди станут сторожить у входа в грот. Кроме того, можно было смело рассчитывать на чутье Динго.

Возвратившись в грот, заметили, что кузена Бенедикта все еще нет.

Геркулес позвал его во всю силу своих богатырских легких, и тотчас же энтомолог спустился с крутого откоса рискуя сломать себе шею.

Кузен Бенедикт был взбешен. Он не нашел в лесу ни одного нового насекомого, ни одного, достойного занять место в его коллекции. Сороконожек, сколопендр и других многоногих было сколько угодно, даже слишком много, но кроме них — ничего! А ведь известно, что кузену Бенедикту не было никакого дела до многоногих!

— Стоило ли проехать пять, а может быть, и все шест тысяч миль, — жаловался он, — попасть в сильнейшую бурю, потерпеть крушение, чтобы не найти ни одного из тех американских шестиногих, которые являются украшением всякого энтомологического музея?! Нет, нет, решительно игра не стоила свеч!

В заключение кузен Бенедикт заявил, что он и часа не останется на этом презренном берегу, и потребовал, чтобы все тотчас же пустились в путь.

Миссис Уэлдон успокоила этого большого ребенка. Она уверила его, что завтра он будет счастливее в своих поисках. Затем все вошли в грот, чтобы поспать до восхода солнца.

Тут Том заметил, что Негоро еще не вернулся, хотя уже наступила ночь.

— Где он пропадает? — спросила миссис Уэлдон.

— Нам до этого дела нет, — сказал Бат.

— Напротив, — возразила миссис Уэлдон, — я предпочла бы, чтобы этот человек все время был у нас на глазах.

— Вы правы, миссис Уэлдон, — сказал Дик Сэнд, — но если он добровольно покинул нас, я не представляю себе, как можно заставить его вернуться. Кто знает, нет ли у Негоро причин навсегда скрыться от нас.

И, отведя миссис Уэлдон в сторону, Дик поделился с ней своими подозрениями. Миссис Уэлдон нисколько не была удивлена рассказом Дика. Она также подозревала бывшего судового кока и не сходилась с Диком лишь в одном: как держать себя с Негоро.

— Если Негоро вернется, — заметила она, — это значит, что он припрятал украденные деньги в надежном месте. Так как мы не можем поймать его с поличным, по-моему, лучше всего сделать вид, что мы не заметили покражи, и умолчать о наших подозрениях.

Миссис Уэлдон была права, и Дик согласился с ее мнением.

Между тем Геркулес несколько раз окликнул Негоро. Тот не отвечал: либо он зашел слишком далеко и не мог расслышать призывов, либо не хотел вернуться.

Негры нисколько не сожалели о том, что избавились от португальца. Но, как правильно сказала миссис Уэлдон, Негоро был, пожалуй, менее опасен вблизи, чем вдали.

Как, однако, объяснить, что судовой кок осмелился в одиночку пуститься в путешествие по этой незнакомой местности?

Не заблудился ли он? Может быть, он искал и не нашел в кромешной тьме дорогу в грот?

Миссис Уэлдон и Дик Сэнд не знали, что и подумать. Но как бы то ни было, обитатели грота не имели правам, лишать себя столь необходимого отдыха из-за Негоро.

Вдруг Динго, бегавший по песчаному берегу, залился отчаянным лаем.

— Почему лает Динго? — спросила миссис Уэлдон.

— Сейчас узнаю, — ответил Дик Сэнд. — Может быть, Негоро возвращается?

Тотчас же Дик, Геркулес, Остин и Бат вышли из грота и направились к речке. Но они никого не увидели на берегу. Динго больше не лаял.

Дик Сэнд и его спутники вернулись в грот и постарались как можно лучше устроиться там на ночлег. Негры, распределили между собой дежурство, и все путники легли спать.

Не могла заснуть лишь одна миссис Уэлдон. Ей почему-то казалось, что этот долгожданный берег не оправдал — надежд, которые она возлагала на него, — не принес ни безопасности для ее близких, ни покоя для нее самой.

Наутро 7 апреля Остин, который нес караул в предрассветные часы, увидел, как Динго сердитым лаем бросился к речке. Тотчас же из грота выбежали миссис Уэлдон, Дик Сэнд и негры.

Несомненно, что-то случилось.

— Динго учуял человека или какое-то животное, — сказал юноша.

— Во всяком случае, не Негоро, — заметил Том, — на него Динго лает с особенной злостью.

— Но куда же девался Негоро? — спросила миссис Уэлдон, бросив искоса на Дика взгляд, значение которого понял только он один. — И если это не Негоро, то кто бы это мог быть?

— Сейчас узнаем, миссис Уэлдон, — ответил Дик. И, обращаясь к Бату, Остину и Геркулесу, он добавил: — Возьмите ружья и ножи, друзья мои, и идите за мной.

По примеру Дика Сэнда каждый негр заткнул за пояс нож и взял ружье. Затем все четверо зарядила ружья и быстро двинулись к берегу речки.

Миссис Уэлдон, Том и Актеон остались у входа в грот, где под присмотром старой Нан спал маленький Джек.

Солнце только что взошло. Скалы, поднимавшиеся на востоке, еще скрывали его, и песчаное прибрежье было в тени. Но на западе до самого горизонта море уже сверкало под первыми солнечными лучами.

Дик Сэнд и его спутники быстро шли по берегу к устью речки.

Там они увидели Динго. Собака неподвижно стояла на месте, словно делала стойку, и лаяла не переставая. Ясно было, что она увидела или учуяла кого-то постороннего.

Старый Том был прав: Динго лаял не на Негоро, своего давнишнего врага. Какой-то человек спустился по откосу крутого берега. Очутившись на пляже, он медленно зашагал вперед, стараясь голосом и жестами успокоить Динго. Видно было, что он побаивается сердитого пса.

— Это не Негоро! — сказал Геркулес. — Мы ничего не потеряем от такой замены, — заметил Бат.

— Вероятно, это туземец, — сказал юноша. — Его приход избавит нас от неприятной необходимости разлучаться друг с другом. Наконец-то мы узнаем, где мы находимся!

И все четверо, закинув ружья за спину, быстро зашагали навстречу незнакомцу.

Незнакомец, увидев их, явно был весьма удивлен. Он как будто не ожидал встретить людей в этой части побережья. Вероятно, он еще не заметил обломков «Пилигрима», иначе появление на берегу моря жертв крушения показалось бы ему совершенно естественным. Кстати сказать, ночью прибой разломал на части корпус корабля, и теперь в море плавали только обломки его.

Заметив, что идущие навстречу люди вооружены, незнакомец остановился и даже сделал шаг назад. Ружье висело у него за спиной; он быстро взял его в руки и вскинул к плечу. Его опасения были понятны.

Но Дик Сэнд сделал приветственный жест. Незнакомец, несомненно, понял, что у пришельцев намерения мирные, и после некоторого колебания подошел к ним.

Дик Сэнд мог теперь рассмотреть его.

Это был рослый мужчина, лет сорока на вид, с седеющими волосами и бородой, с живыми, быстрыми глазами и загорелый почти до черноты. Такой загар бывает у кочевников, вечно странствующих на вольном воздухе по лесам и равнинам. Незнакомец носил широкополую шляпу, куртку из дубленой кожи, похожую на камзол, и штаны; к высоким — до колен — кожаным сапогам были прикреплены большие шпоры, звеневшие при каждом шаге.

Дик Сэнд с первого взгляда понял — и так оно и оказалось, — что перед ним не коренной житель пампы. Это был скорее иностранец, сомнительный авантюрист, каких немало в отдаленных и полудиких краях. Судя о его манере держаться, словно навытяжку, и по рыжеватой бороде, он, вероятно, был по происхождению англосакс. Во вся ком случае, он не был ни индейцем, ни испанцем.

Догадка перешла в уверенность, когда в ответ на английское приветствие Дика Сэнда незнакомец ответил на том же языке без какого бы то ни было акцента:

— Добро пожаловать, юный друг!

И, подойдя поближе, он крепко пожал руку Дика Сэнд.

Неграм, спутникам Дика, незнакомец только кивнул не сказав им ни слова.

— Вы англичанин? — спросил он у Дика.

— Американец, — ответил юноша.

— Южанин?

— Нет, северянин.

Этот ответ как будто обрадовал незнакомца. Он еще раз чисто по-американски, размашисто потряс руку Дику Сэнду.

— Могу ли я спросить вас, мой юный друг, каким разом вы очутились на этом берегу?

Но прежде чем Дик Сэнд успел ответить на вопрос, знакомец сорвал с головы шляпу и низко поклонился.

Миссис Уэлдон, неслышно ступая по песку, подошел и остановилась перед ним.

Она сама ответила на вопрос незнакомца.

— Сударь, — сказала она, — мы потерпели крушение. Наш корабль вчера разбился о прибрежные рифы!

На лице незнакомца отразилось чувство жалости. Повернувшись лицом к океану, он искал взглядом следа крушения.

— От нашего корабля ничего не осталось, — сказа Дик. — Прибой разбил его в щепы этой ночью.

— И прежде всего мы хотим знать, — добавила миссис Уэлдон, — где мы находимся.

— На южноамериканском побережье, — ответил незнакомец. Казалось, вопрос миссис Уэлдон очень удивил его. — Неужели вы этого не знаете?

— Да, сударь, — ответил Дик Сэнд. — Мы сомневались в этом, потому что в бурю корабль мог отклониться в сторону от курса, а я не имел возможности определить его место. Но я прошу вас точнее указать, где мы. На побережье Перу, не правда ли?

— Нет, нет, юный друг мой! Немного южнее. Вы потерпели крушение у берегов Боливии[65].

— Ах! — воскликнул Дик Сэнд.

— Точнее — вы находитесь в южной части Боливии, почти на границе Чили.

— Как называется этот мыс? — спросил Дик Сэнд, указывая на север.

— К сожалению, не знаю, — ответил незнакомец. — Я хорошо знаком с центральными областями страны, где мне часто приходилось бывать, но на этот берег я попал впервые.

Дик Сэнд задумался над тем, что услышал от незнакомца. В общем, он был не очень удивлен. Не зная силы течений, он легко мог ошибиться в счислении. Но ошибка эта оказалась не столь значительной. Дик, основываясь на том, что он заметил остров Пасхи, предполагал, что «Пилигрим» потерпел крушение где-то между двадцать седьмой и тридцатой параллелью южной широты. Оказалось — на двадцать пятой параллели. Судно проделало длинный путь, и такая незначительная ошибка в счислении была вполне вероятной.

У Дика не было ни малейших оснований сомневаться в правдивости слов незнакомца. Узнав, что «Пилигрим» потерпел крушение в Нижней Боливии, Дик уже не удивлялся пустынности берега.

— Сударь, — сказал он незнакомцу, — судя по вашему ответу, я должен предположить, что мы находимся на довольно большом расстоянии от Лимы?

— О, Лима далеко… Лима там! — Незнакомец махнул рукой, указав на север.

Миссис Уэлдон, которую исчезновение Негоро заставило насторожиться, с величайшим вниманием следила за этим человеком. Но ни в его поведении, ни в его ответах она не заметила ничего подозрительного.

— Сударь, — начала она, — извините, если мой вопрос покажется вам нескромным. Ведь вы не уроженец Боливии?

— Я такой же американец, как и вы, миссис…

— Незнакомец умолк, ожидая, что ему подскажут имя.

— Миссис Уэлдон, — сказал Дик.

— Моя фамилия Гаррис, — продолжал незнакомец. Я родился в Южной Каролине. Но вот уже двадцать лет как я покинул свою родину и живу в пампе Боливии. Мне очень приятно встретить соотечественников!

— Вы постоянно живете в этой части Боливии, мистер Гаррис? — спросила миссис Уэлдон.

— Нет, миссис Уэлдон, я живу на юге, на чилийской границе. Но в настоящее время я еду на северо-восток, в Атакаму.

— Значит, мы находимся недалеко от Атакамской пустыни? — спросил Дик Сэнд.

— Совершенно верно, мой юный друг. Эта пустыня начинается за горным хребтом, который виден на горизонте.

— Пустыня Атакама! — повторил Дик Сэнд.

— Да, мой юный друг, — подтвердил Гаррис. — Атакамская пустыня, пожалуй, самая любопытная и наименее исследованная часть Южной Америки. Эта своеобразная местность резко отличается от всей остальной страны.

— Неужели вы рискуете в одиночку путешествовать по пустыне? — спросила миссис Уэлдон.

— О, я уже не раз совершал такие переходы! — ответил Гаррис. — В двухстах милях отсюда расположена крупная ферма — гациенда Сан-Феличе. Она принадлежит моему брату. Я часто бываю у него по своим торговым делам и сейчас направляюсь к нему. Если вы пожелаете отправиться со мной — могу поручиться, что вас встретит там самый сердечный прием. Оттуда уже легко добраться до города Атакамы: мой брат с величайшей радостью предоставит вам средства передвижения.

Это любезное предложение, сделанное как будто от чистого сердца, говорило в пользу американца. Гаррис, ожидая ответа, снова обратился к миссис Уэлдон:

— Эти негры — ваши невольники? Он указал на Тома и его товарищей.

— В Соединенных Штатах нет больше рабов, — живо возразила миссис Уэлдон. — Северные штаты давно уничтожили рабство, и южанам пришлось последовать примеру северян.

— Ах да, верно, — сказал Гаррис. — Я и позабыл, война тысяча восемьсот шестьдесят второго года разрешила этот важный вопрос. Прошу извинения у этих господ, — добавил Гаррис с оттенком иронии в голосе; так говорили с неграми американцы из южных штатов. — Но видя, что эти джентльмены служат у вас, я подумал…

— Они не служили и не служат у меня, сударь, — прервала его миссис Уэлдон.

— Мы почли бы за честь служить вам, миссис Уэлдон, — сказал старый Том, — Но — пусть это будет известно мистеру Гаррису — мы никому не принадлежим! Правда, я был рабом. Когда мне было шесть лет, меня захватили в Африке работорговцы и продали в Америку. Но мой сын Бат родился, когда я уже был свободным человеком, да и все мои спутники — дети свободных людей.

— С чем вас и поздравляю, — ответил Гаррис тоном, в котором миссис Уэлдон почудилась насмешка. — Впрочем, на земле Боливии нет рабов. Следовательно, вам нечего бояться, и вы можете путешествовать здесь с такой же безопасностью, как и по штатам Новой Англии[66].

В эту минуту из грота вышел маленький Джек в сопровождении Нан. Мальчик протирал глазки.

Увидев мать, он бегом бросился к ней. Миссис Уэлдон нежно поцеловала сына.

— Какой славный мальчуган! — сказал американец, подходя к Джеку.

— Это мой сын, — ответила миссис Уэлдон.

— О миссис Уэлдон! Вы, верно, страдали вдвойне во время этих тяжких испытаний: за себя и за сына!

— Теперь это все в прошлом, мистер Гаррис. Благодарение богу, Джек цел и невредим, как и все мы.

— Разрешите поцеловать это прелестное дитя? — спросил Гаррис.

— Охотно, сударь.

Но, очевидно, мистер Гаррис не понравился маленькому Джеку — он только теснее прижался к матери.

— Вот как! — сказал Гаррис. — Ты не хочешь поцеловать меня, крошка? Значит, я кажусь тебе страшным?

— Извините его, сударь, — поспешила сказать миссис Уэлдон. — Джек очень застенчивый ребенок.

— Ну хорошо, позже мы с тобой познакомимся поближе, — ответил Гаррис.

— Когда мы придем в гациенду, там для тебя найдется славный пони, который поможет нам подружиться.

Но и упоминание о «славном пони» не смягчило маленького Джека.

Миссис Уэлдон поспешила переменить тему разговора — она боялась, что неприветливость Джека заденет человека, который так любезно предложил ей свои услуги.

Дик Сэнд раздумывал о приглашении Гарриса идти ним на гациенду Сан-Феличе. Оно пришлось очень кстати, но переход в двести миль то по лесам, то по голой равнине должен был очень утомить миссис Уэлдон и Джека: ведь никаких средств передвижения было.

Дик поделился своими сомнениями с Гаррисом и с интересом ждал его ответа.

— Действительно, это длинный переход, — сказал Гаррис. — Но в лесу, в сотне шагов от берега, меня ждет лошадь. Я охотно предоставлю ее в распоряжение миссис Уэлдон и ее сына. Мужчины пойдут пешком, но смею вас уверить, что и пеший переход не представит ни каких трудностей и не будет слишком утомителен. Кстати, когда я говорил о двухстах милях, я имел в виду путь вдоль извилистого берега: этим путем я только что прошел сам. Но если мы пойдем напрямик, через лес, дорога сократится по меньшей мере на восемьдесят миль. Делая в день до десяти миль, мы незаметно доберемся до гациенды.

Миссис Уэлдон поблагодарила американца.

— Если действительно хотите доказать свою благодарность, примите приглашение, которое я вам сделал — ответил Гаррис. — Мне, правда, еще ни разу не приходилось бывать в этом лесу, но я не сомневаюсь, что без труда найду дорогу: я ведь привык странствовать по лесам. Вот с продовольствием дело обстоит хуже. Я захватил собой в дорогу ровно столько провизии, сколько нужно мне одному, чтобы добраться до Сан-Феличе.

— Мистер Гаррис, — сказала миссис Уэлдон, — у нас к счастью, провизии больше чем достаточно, и мы охотно поделимся с вами.

— Вот и отлично, миссис Уэлдон! — воскликнул Гаррис. — Все устраивается как нельзя лучше, и, мне кажется, нам остается только двинуться в путь.

Гаррис пошел было к лесу, чтобы привести оставленную там лошадь, но Дик Сэнд остановил его новым и вопросом.

Юноше не улыбалась перспектива отойти от берега моря и углубиться в девственный лес, тянущийся на сотни миль. Дик Сэнд был истым моряком, и ему не хотелось покидать побережья.

— Мистер Гаррис, — сказал он, — меня смущает этот переход в сто двадцать миль по Атакамской пустыне. Не лучше ли нам идти вдоль берега? На север или на юг — мне все равно, лишь бы добраться до ближайшего приморского города.

Гаррис слегка нахмурил брови.

— Юный друг мой, — сказал он, — как ни плохо я знаю это побережье, мне известно, что ближайший приморский город отстоит от нас в трехстах или четырехстах милях…

— К северу — это верно, — прервал его Дик, — но к югу?…

— А к югу, — возразил американец, — нужно будет спуститься до самого Чили. Следовательно, переход будет не короче. Кроме того, на вашем месте я постарался бы не приближаться к пампе Аргентинской республики. Сам я, к великому сожалению, не могу сопровождать вас туда…

— Разве корабли, следующие из Чили в Перу, не проходят в виду этого берега? — спросила миссис Уэлдон.

— Нет, — ответил Гаррис. — Курс их проложен в открытом море. Вероятно, вы не встретили ни одного судна?

— Вы правы, — сказала миссис Уэлдон. — Итак, Дик, есть ли у тебя еще какие-нибудь вопросы к мистеру Гаррису?

— Только один, миссис Уэлдон, — ответил юноша, которому очень не хотелось соглашаться. — Я хотел бы узнать у мистера Гарриса, в каком порту мы найдем судно, которое доставит нас в Сан-Франциско.

— Право, мой юный друг, я затрудняюсь ответить на этот вопрос, — сказал американец. — Я знаю только, что из гациенды Сан-Феличе мы найдем способ доставить вас в город Атакаму, а оттуда…

— Мистер Гаррис, — прервала его миссис Уэлдон, — не думайте, пожалуйста, что Дику не по душе ваше приглашение!

— Нет, миссис Уэлдон, нет! — воскликнул, юноша. — Я с благодарностью готов принять предложение мистера Гарриса. Единственно, о чем я сожалею, это о том, что «Пилигрим» не потерпел крушения несколькими градусами севернее или южнее. Тогда бы мы были вблизи порта, нам легче было бы вернуться на родину и не пришлось бы злоупотреблять любезностью мистера Гарриса.

— Помилуйте, я очень рад, — сказал Гаррис. — Ведь я вам уже говорил, что здесь редко удается встретить соотечественников. Для меня истинное удовольствие оказать вам эту услугу.

— Мы принимаем ваше предложение, мистер Гаррис, — ответила миссис Уэлдон. — Но все же я не хочу лишать вас лошади. Я хороший ходок…

— А я еще лучший, — с поклоном сказал Гаррис. — Я привык странствовать по пампе, и если наш отряд задержится в пути, то, смею думать, это произойдет не по моей вине. Нет, миссис Уэлдон, на лошади поедете вы и ваш маленький Джек. Впрочем, нет ничего невозможного в том, что дорогой мы встретим кого-либо из служащих гациенды. И если они будут ехать верхом, то охотно уступят нам своих лошадей.

Дик Сэнд видел, что, выдвигая новые возражения против предложения Гарриса, он только огорчит миссис Уэл дон.

— Мистер Гаррис, — сказал он, — когда мы выступаем?

— Сегодня же, мой юный друг! — ответил Гаррис. Дождливый период начинается здесь в апреле, и надо постараться до его наступления прибыть в гациенду Сан-Феличе. Дорога через лес — кратчайшая и, пожалуй, самая безопасная. Кочевники-индейцы редко забираются в лес: они предпочитают грабить на побережье.

— Том и вы, друзья мои, — сказал Дик, обращаясь к неграм, — нам остается сейчас же заняться приготовлением к походу. Отберем из запаса провизии то, что всего легче нести, и все упакуем в тюки; поклажу мы распределим между собой.

— Мистер Дик, — сказал Геркулес, — если хотите, я один понесу весь груз.

— Нет, мой славный Геркулес, — ответил юноша, лучше поделить ношу между всеми.

— Вы, видно, силач, Геркулес, — сказал мистер Гаррис, оглядывая с головы до ног негра, словно тот был выставлен для продажи. — На африканских невольничьих рынках за вас дали бы немало.

— Не больше, чем я стою, — смеясь, ответил Геркулес. — Только покупателям пришлось бы здорово побегать, чтобы поймать меня.

Условившись обо всем, принялись за дело, чтобы ускорить выступление в поход. Сборы были непродолжительны, ведь путь от побережья до гапиенды Сан-Феличе должен был отнять не больше десяти дней.

— Мистер Гаррис, прежде чем мы воспользуемся вашим гостеприимством, мы хотели бы видеть вас у себя в гостях, — сказала миссис Уэлдон. — Надеюсь, вы не откажетесь позавтракать с нами?

— С удовольствием, миссис Уэлдон, с удовольствием, — весело ответил Гаррис.

— Через несколько минут завтрак будет готов.

— Отлично, миссис Уэлдон. Я использую это время, чтобы сходить за лошадью. Она-то уже позавтракала.

— Разрешите сопровождать вас? — спросил Дик Сэнд американца.

— Если хотите, мой юный друг, — ответил Гаррис, — пойдемте, я покажу вам нижнее течение этой реки.

И они ушли вдвоем.

Тем временем миссис Уэлдон послала Геркулеса на поиски энтомолога. Кузену Бенедикту было мало дела до того, что творилось вокруг. Он бродил по опушке леса в поисках редкостных насекомых, но ничего не нашел.

Геркулесу пришлось чуть не насильно привести его. Миссис Уэлдон сообщила кузену Бенедикту, что решено отправиться пешком через лес в глубь страны и что поход будет продолжаться дней десять.

Кузен Бенедикт ответил, что он готов отправиться в любую минуту. Он согласен пройти пешком через всю Америку из конца в конец, если только ему разрешат дорогой коллекционировать насекомых.

Затем миссис Уэлдон с помощью Нан приготовила вкусный и плотный завтрак. Он был отнюдь не лишним перед дальней дорогой.

Тем временем Гаррис и Дик прошли берегом к устью реки и поднялись на несколько сот шагов вверх по ее течению. Там они увидели привязанную к дереву лошадь, которая веселым ржанием приветствовала своего хозяина.

Это была прекрасная лошадь неизвестной Дику Сэнду породы. Но для опытного человека достаточно было кинуть взгляд на тонкую шею, маленькую голову, длинный круп, покатые плечи, почти горбоносую морду, чтобы узнать отличительные признаки арабской породы.

— Вы видите, мой юный друг, — сказал Гаррис, — какое это сильное животное. Вполне можно рассчитывать, что оно не подведет в дороге.

Гаррис отвязал лошадь, взял ее под уздцы и, шагая впереди Дика, пошел к гроту. Юноша следовал за ним, пристально всматриваясь, оглядывая лес и оба берега реки. Но он не заметил ничего подозрительного.

Уже подходя к гроту, он задал американцу вопрос, которого тот никак не мог ожидать.

— Мистер Гаррис, — спросил он, — не встретили ли вы этой ночью португальца по имени Негоро?

— Негоро? — переспросил Гаррис тоном человека, непонимающего, чего от него хотят. — Кто такой этот Негоро?

— Судовой кок «Пилигрима», — ответил Дик Сэнд. — Он куда-то исчез.

— Утонул? — спросил Гаррис.

— Нет, нет, — ответил юноша. — Вчера вечером он еще был с нами, а ночью ушел. Вероятно, он поднялся вверх по течению реки. Я потому и спрашиваю вас, что вы пришли с той стороны. Вы не встретили его?

— Я не встретил никого, — сказал американец. — Если ваш кок один забрался в лесную чащу, он рискует заблудиться… Впрочем, быть может, мы нагоним его дорогой.

— Да, может быть… — пробормотал юноша.

— Когда Дик Сэнд и Гаррис подошли к гроту, завтрак был уже готов. Как и вчерашний ужин, он состоял из всяких консервов и сухарей. Гаррис накинулся на еду с волчьим аппетитом.

— Я вижу, — сказал он, — что мы не умрем с голоду, дорогой. Но что будет с этим несчастным португальцем, о котором мне рассказал наш юный друг?

— А! — прервала его миссис Уэлдон. — Дик Сэнд уже сказал вам, что Негоро исчез? — Да, миссис Уэлдон, — ответил юноша. — Я хотел узнать, не встретил ли Негоро мистер Гаррис.

— Нет, не встретил, — сказал американец. — Не стоит думать об этом дезертире, лучше займемся нашими делами. Мы можем выступить в поход, миссис Уэлдон, когда вы пожелаете.

Каждый взял предназначенный ему тюк. Миссис Уэлдон при помощи Геркулеса уселась в седло. Маленький Джек, с игрушечным ружьем за плечами, сел впереди нее, даже не думая поблагодарить человека, который предоставил в его распоряжение такого великолепного коня.

Джек немедленно заявил матери, что он сам будет править лошадью «чужого господина».

Ему дали держать повод, и Джек сразу почувствовал себя признанным начальником отряда.

Не без некоторой тревоги, хотя для нее не былоо никаких оснований, Дик Сэнд пройдя шагов триста вверх по берегу реки, углубился в густой лес, по запутанным узким тропинкам которого ему и его спуутникам предстояло пробирраться долгтх десять дней.

Напротив, миссис Уэлдон — женщина и мать, которую неизвестные опасности должны были пугать вдвойне, — была совершенно спокойна. Она знала, что ни люди, ни звери, встречающиеся в области пампы, не опасны, — в этом заключалась первая причина ее спокойствия. Во-вторых, она верила, что с таким надежным проводником, каким ей казался Гаррис, нет риска заблудиться в лесу.

Впереди маленького отряда шли Дик Сэнд и Гаррис — один с длинноствольным ружьем, другой с карабином. За ними следовали Ват и Остин, также вооруженные карабинами и ножами.

Путешественников и охотников, ночующих в тропическом лесу под открытым небом, обычно будит весьма неприятный концерт. В нем слышится и клохтанье, и хрюканье, и карканье, и лай, и визг, и насмешливое бормотанье, дополняющее эти разнообразные звуки.

Так приветствуют пробуждение дня обезьяны. В тропическом лесу можно встретить маленьких «марикину», «сагуина» с пестрой мордой, серого «моно», кожей которого индейцы прикрывают казенную часть своих ружей, «сагу», которых можно узнать по двум длинным пучкам шерсти, и много других представителей многочисленного семейства четвероруких.

Пожалуй, самыми любопытными из них являются ревуны, обезьяны с настоящей физиономией Вельзевула и длинным цепким хвостом, помогающим им держаться на деревьях.

Как только восходит солнце, самый старый из стаи затягивает мрачным голосом монотонную песню. Это баритон труппы. Молодые тенора подхватывают вслед за ним утреннюю симфонию. Индейцы говорят тогда, что ревуны «читают свои молитвы». Но в тот день обезьяны, по-видимому, не желали читать молитвы, так как их не было слышно, а между тем голоса их разносятся далеко, — такой сильный звук получается от быстрого колебания особой костной перепонки, которая образуется у ревунов от утолщения подъязычной кости.

Однако по какой-то неизвестной причине в то утро ни ревуны, ни другие обезьяны, обитавшие в огромном лесу, не дали своего обычного утреннего представления.

Такое поведение обезьян весьма огорчило бы индейцев-кочевников. Не потому, что они любят этот вид хорового пения, но они охотятся на обезьян и делают это потому, что ценят главным образом их мясо, действительно очень вкусное, особенно в копченом виде.

Дик Сэнд и его спутники не имели никакого понятия о привычках ревунов, иначе молчание обезьян привлекло бы их внимание. Путешественники проснулись один за другим. Ночь прошла спокойно, и несколько часов отдыха восстановили их силы.

Маленький Джек раскрыл глазки одним из первых. Увидев Геркулеса, он спросил, не съел ли тот ночью волка. Но оказалось, что ни один волк не появлялся вблизи привала, и Геркулес пожаловался Джеку на терзающий его голод.

Остальные путешественники тоже проголодались, и Нан стала готовить завтрак.

Меню было такое же, как и накануне за ужином. Но свежий утренний воздух возбудил у всех аппетит, и путники не были особенно привередливы. Все понимали, что нужно набраться сил для утомительного дневного перехода, и потому воздали честь завтраку. Даже кузен Бенедикт сообразил, — быть может, впервые в жизни, — что еда не бесполезный и не безразличный для жизни процесс. Однако он заявил во всеуслышание, что «приехал в эту страну отнюдь не для того, чтобы прогуливаться, засунув руки в карманы». И если Геркулес, продолжал он, осмелится и впредь мешать ему охотиться на светящихся мух и других насекомых, то Геркулесу это не пройдет даром!

Угроза, казалось, не произвела на великана большого впечатления. Но миссис Уэлдон отвела Геркулеса в сторону и посоветовала ему разрешить порезвиться этому большому ребенку, не выпуская, однако, его из виду.

— Не надо, — сказала она, — лишать кузена Бенедикта невинных удовольствий, столь естественных в его возрасте.

В семь часов утра маленький отряд тронулся в путь, направляясь на восток. Установленный накануне походный порядок сохранялся и теперь.

Все так же дорога шла через лес. Жаркий климат и обилие влаги способствовали неистощимому плодородие. почвы. Казалось, на этом обширном плоскогорье, расположенном на границе с тропиками, растительный мир южных стран представал во всей своей мощи. В летние месяцы солнечные лучи падали тут почти отвесно, в почвенакапливались огромные запасы тепла, а подпочва всегда! оставалась влажной. И как великолепны были эти леса, сменявшие один другой, или, вернее, этот бесконечный лес.

Дик Сэнд не мог не заметить странного противоречия: по словам Гарриса, путники находились в области пампы. Меж тем пампа на языке индейцев «кишна» означает «равнина». И Дик думал, что если память не изменяет ему, пампа — это обширные безводные и безлесные степи, где не встретишь камня, огромные ровные пространства, покрывающиеся в период дождей чертополохом. В жаркое время этот чертополох, разрастаясь, превращается в настоящий кустарник и образует непроходимые заросли. Есть в пампе и карликовые деревья и голые кусты колючек — и все это придает местности мрачный, унылый вид.

Но то, что Дик Сэнд видел вокруг с тех пор, как маленький отряд под водительством американца двинулся в путь, расставшись с побережьем, нисколько не походил на пампу. Непроходимый лес простирался во все стороны до самого горизонта. Нет, не такой представлял себе юноша пампу. Но, может быть, прав был Гаррис, когда говорил, что Атакамское плоскогорье — очень своеобразная область. Что знал о нем Дик? Только то, что Атакама — одна из обширнейших пустынь Южной Америки, что они тянется от берегов Тихого океана до подножия Анд.

В этот день Дик Сэнд задал американцу несколько вопросов по этому поводу и сказал, что его очень удивляет странный вид пампы. Но Гаррис рассеял сомнения юноши. Он сообщил ему множество сведений об этой части Боливии, обнаружив при этом отличное знание страны.

— Вы правы, мой юный друг, — сказал он Дику Сэнду, — настоящая пампа действительно соответствует тому описанию, какое вы вычитали в своих книгах. Это бесплодная равнина, путешествие по которой сопряжено с большими трудностями. Пампа несколько напоминает наши североамериканские саванны, с той лишь разницей, что саванны чаще бывают заболоченными. Да, именно такой вид имеет пампа Рио-Колорадо, льяносы Ориноко и Венесуэлы. Но здесь мы находимся в местности, вид которой даже меня приводит в изумление. Правда, я впервые иду тут кратчайшей дорогой и пересекаю Атакамское плоскогорье — обычно я избирал кружной путь. Но, хотя мне не приходилось бывать здесь раньше, я слышал, что Атакама совершенно не похожа на пампу. Между Западными Андами и средней, самой высокой частью Анд вы настоящей пампы и не увидите — чтобы в нее попасть, надо перевалить через хребет: она занимает восточную, равнинную часть материка, простирающуюся до самого Атлантического океана.

— Разве нам придется перевалить через Анды? — живо спросил Дик Сэнд.

— Нет, юный друг мой, нет, — улыбаясь, ответил американец. — Ведь я сказал: «нужно перевалить», я не сказал: «мы перевалим через горы». Не беспокойтесь, нам не придется выходить за пределы этого плоскогорья, а на нем самые высокие вершины не превышают полутора тысяч футов. При тех средствах передвижения, какими мы располагаем, было бы чистейшим безумием предпринимать поход через Анды. Я бы ни за что этого не допустил!

— Много проще было бы идти берегом, — сказал Дик Сэнд.

— О да, во сто раз проще, — согласился Гаррис. — Но ведь гациенда Сан-Феличе расположена по эту сторону Анд. Таким образом, в течение всего путешествия нам не представится серьезных препятствий.

— А вы не боитесь заблудиться в лесу? — спросил Дик Сэнд. — Ведь вы впервые путешествуете здесь.

— Нет, мой юный друг, не боюсь, — ответил Гаррис. — Я отлично знаю, что этот лес подобен безбрежному морю или, скорее, морскому дну, где даже моряк не смог бы определить своего положения. Но ведь я привык странствовать по лесам и умею находить в них дорогу. Я руководствуюсь при этом расположением ветвей на некоторых деревьях, направлением, в котором растут их листья, рельефом и составом почвы, а также множеством мелочей, которых вы не замечаете. Будьте покойны, я приведу вас и ваших спутников прямо в нужное нам место.

Обо всем этом Гаррис говорил очень уверенно.

Дик Сэнд и американец шли рядом впереди отряда дорогой они часто обсуждали подобные вопросы, и никто не вмешивался в их разговор. Если у юноши и оставались кое-какие сомнения, которые американцу не удавалось рассеять, то он предпочитал хранить их пока про себя.

Дни восьмого, девятого, десятого, одиннадцатого и двенадцатого апреля миновали без всяких происшествий. В среднем отряд проходил восемь-девять миль за двенадцать часов. Остальное время уходило на остановки для еды и на ночной отдых. Путники чувствовали некоторую усталость, но, в общем, состояние здоровья у всех было удовлетворительное.

Маленькому Джеку уже наскучило это однообразное странствование по лесу. Кроме того, взрослые не сдержали своих обещаний. Резиновые деревья и птицы-мухи — все это без конца откладывалось. Говорили, что покажут ему самых красивых попугаев на свете, — ведь они должны были водиться в этом лесу. Но где же они? Где зеленые попугаи, родиной которых были эти леса? Где расцвеченные во все цвета радуги араконги с голыми щеками и длинным хвостом, араконги, которые никогда не ступают лапками по земле; где камендеи, обитающие преимущественно в тропиках; где мелкие пестрые попугайчики с пушистым ошейником из перьев, — где все эти болтливые птицы, которые, по мнению индейцев, до сих пор говорят на языке давно вымерших племен?

Из всех попугаев Джеку показали только пепельно-серых жако с красным хвостом. Их было много под деревьями. Но этих жако мальчик видел и раньше. Их доставляют во все части света. На обоих континентах они прожужжали всем уши своей несносной болтовней, и из всего семейства попугаев они легче всех приучаются говорить.

Нужно сказать, что если Джек был недоволен, то у кузена Бенедикта тоже не было оснований радоваться. Правда, ему не мешали теперь рыскать по лесу. Но до сих пор ему все еще не удавалось разыскать ни одного насекомого, достойного занять место в его коллекции. Даже светящиеся жуки, которых тут должно было быть великое множество, словно составили заговор — ни один из них не появлялся вблизи отряда. Природа, казалось, издевалась над несчастным энтомологом, и неудивительно, что кузен Бенедикт все время был в отвратительном настроении. В течение следующих четырех дней отряд продолжал двигаться на северо-восток в тех же условиях. К 16 апреля путники прошли не менее ста миль от берегов океана. Если Гаррис не заблудился, гациенда Сан-Феличе, как он утверждал, была не более как в двадцати милях от того места, где в этот день остановились на ночлег. Следовательно, самое позднее через сорок восемь часов путешественники будут, наконец, под ее гостеприимным кровом и отдохнут, наконец, от своих трудов!

Несмотря на то, что плоскогорье Атакама, в средней его части, было пройдено почти из конца в конец, на протяжении всего этого длинного пути отряду не повстречался ни один туземец.

Дик Сэнд жалел, что «Пилигрим» не потерпел крушения в каком-нибудь другом месте. Случись катастрофа южнее или севернее, миссис Уэлдон и ее спутники давно добрались бы уже до какой-нибудь плантации, поселка или города.

Но если эта область казалась покинутой людьми, то за последние дни маленькому отряду все чаще стали попадаться животные. По вечерам издалека доносился протяжный, жалобный вой каких-то зверей. Гаррис говорил, что это воет ленивец — крупный зверь-тихоход, весьма распространенный в этих лесных краях.

Шестнадцатого апреля в полдень, когда отряд расположился отдыхать, в воздухе прозвучал какой-то резкий свист. Миссис Уэлдон свист этот показался очень странным и встревожил ее.

— Что это такое? — спросила она, быстро поднявшись с земли.

— Змея! — вскричал Дик Сэнд.

И, схватив ружье, юноша заслонил собой миссис Уэлдон. В самом деле, какое-нибудь пресмыкающееся могло заползти в густую траву, окружающую место привала. Это мог быть «сукуру» — разновидность удава — гигантская змея, достигающая иногда сорока футов в длину.

Но Гаррис успокоил миссис Уэлдон. Он предложил Дику Сэнду и неграм, устремившимся было к юноше на помощь, сесть на свои места.

Американец сказал, что это не удав; удавы не свистят; звук этот издают совсем нестрашные четвероногие — их очень много в здешних краях!

— Успокойтесь, — добавил он, — и не пугайте безобидных животных.

— Но что это за животные? — спросил Дик Сэнд, не упускавший случая разузнать у американца побольше подробностей об этой стране. Американец же рассказывал охотно, не заставляя себя просить.

— Это антилопы, мой юный друг, — ответил американец.

— О! Антилопы? Я хочу посмотреть на них! — воскликнул Джек.

— Это очень трудно, мой мальчик, — сказал Гаррис, — очень трудно.

— Может быть, все-таки мне удастся приблизиться к этим свистящим антилопам? — спросил Дик Сэнд.

— Вы не успеете сделать и трех шагов, — возразил американец, покачав головой, — как все стадо ударится в бегство. Не советую вам напрасно тратить силы.

Но у Дика Сэнда были основания настаивать на своем. Не выпуская ружья из рук, он скользнул в траву. В ту же секунду несколько грациозных антилоп с маленькими и острыми рожками вихрем пронеслись мимо привала. Их ярко-рыжая шерсть огненным пятном мелькнула на темном фоне деревьев.

— Вот видите, я предупреждал вас! — сказал Гаррис, когда юноша вернулся на свое место.

Антилопы исчезли с такой быстротой, что Дик Сэнд не успел разглядеть их. В тот же день на глаза отряду попалось еще одно стадо каких-то животных. На этот раз ничто не мешало Дику смотреть на них, правда, с большого расстояния. Появление их вызвало довольно странный спор между Гаррисом и его спутниками. Около четырех часов пополудни маленький отряд ненадолго остановился на лесной полянке. Вдруг среди чащи, не больше чем в ста шагах, показалось стадо каких-то крупных животных. Они сразу же бросились прочь и умчались с молниеносной быстротой.

Несмотря на многократные предупреждения американца, Дик Сэнд вскинул ружье к плечу и выстрелил. Однако в тот момент, когда прозвучал выстрел, Гаррис толкнул ствол, и хотя Дик был метким стрелком, но на этот раз пуля не попала в цель.

— Не надо стрелять! Не надо стрелять! — проворчал Гаррис.

— Это были жирафы! — воскликнул Дик Сэнд, пропуская мимо ушей замечание американца.

— Жирафы! — воскликнул маленький Джек, приподнимаясь в седле. — Покажите мне жирафов!

— Жирафы? — переспросиламиссис Уэлдон. — Ты ошибаешься, дорогой Дик. Жирафы не водятся в Америке.

— Ну конечно, в этой стране не может быть жирафов! — сказал Гаррис с недовольным видом.

— В таком случае, что же это за животное? — спросил Дик Сэнд.

— Не знаю, что и подумать, — ответил Гаррис. — Не обманулись ли вы, мой юный друг? Может быть, это были страусы?

— Страусы? — в один голос повторили миссис Уэлдон и Дик.

Они удивленно переглянулись.

— Да, да, обыкновенные страусы, — настаивал Гаррис.

— Но ведь страусы-птицы, — сказал Дик, — и следовательно, они двуногие…

— Вот именно, — подхватил Гаррис, — мне как раз и бросилось в глаза — эти животные, которые умчались с такой быстротой, были двуногие.

— Двуногие? — повторил юноша.

— А мне показалось, что это были четвероногие, — сказала миссис Уэлдон.

— И мне тоже, — заметил старый Том.

— И нам, и нам! — воскликнули Бат, Актеон и Остин.

— Четвероногие страусы! — расхохотался Гаррис. — Вот забавная игра природы!

— Поэтому-то мы и подумали, что это жирафы, а не страусы, — возразил Дик Сэнд.

— Нет, мой юный друг, нет! — решительно заявил Гаррис. — Вы плохо разглядели их. Это объясняется быстротой, с какой страусы убежали. И опытным охотникам иной раз случается ошибаться в таких случаях.

Объяснения американца были весьма правдоподобны. На далеком расстоянии крупного страуса нетрудно принять за жирафа. У того и другого очень длинная шея и голова запрокинута назад. Страус похож на жирафа, у которого, можно сказать, отрубили задние ноги. При быстром беге, когда они лишь промелькнут перед глазами, их можно перепутать. Главное же доказательство ошибки миссис Уэлдон и ее спутников было то, что жирафы не водятся в Америке.

— Если не ошибаюсь, то ведь и страусы тоже не водятся в Америке, — заметил Дик.

— Ошибаетесь, мой юный друг, — возразил Гаррис, — в Южной Америке водится одна разновидность страуса нанду. Его-то мы и видели.

Гаррис сказал правду.

Нанду — постоянный житель южноамериканских равнин. Это крупная птица, ростом около двух метров, с прямым клювом; оперение ее пушистое, крылья имеют синеватый оттенок. Ноги у нанду трехпалые, чем она существенно отличается от двухпалых африканских страусов пальцы снабжены когтями. Мясо молодых нанду очень вкусно.

Гаррис, хорошо знавший повадки этих птиц, поделился с Диком своими сведениями, кстати сказать, вполне точными. Миссис Уэлдон и ее спутникам пришлось признать, что они ошиблись.

— Возможно, что мы встретим еще стадо страусов, — продолжал Гаррис. — Постарайтесь получше рассмотреть их, чтобы впредь не ошибаться и не принимать птиц за четвероногих. А главное, мой юный друг, не забывайте моих советов и не стреляйте без крайней нужды, како бы животное вы ни встретили. Нам нет нужды охотиться ради пропитания, и потому, я повторяю, не следует ружейными выстрелами оповещать всех о нашем пребывании в этом лесу.

Дик Сэнд ничего не ответил. Он глубоко задумался: сомнение снова зародилось в его уме…

На следующий день, 17 апреля, отряд с утра тронулся в путь. Гаррис утверждал, что не позже как через двадцать четыре часа путники будут уже под кровом гаценды Сан-Феличе.

— Там, миссис Уэлдон, — говорил он, — вам окажут сердечный прием, окружат заботами. Несколько дней отдыха восстановят ваши силы. Быть может, вы не найдете там той роскоши, к какой вы привыкли в Сан-Франциско, но все же вы убедитесь, что наши гациенды, даже в глухих уголках страны, не лишены комфорта. Мы вовсе уж не такие дикари.

— Мистер Гаррис, — ответила миссис Уэлдон, — мы бесконечно признательны вам за все, что вы для нас сделали. К сожалению, эта признательность — все, чем та можем вас отблагодарить, но, верьте, она исходит от чистого сердца! Да, пора было бы уже нам прибыть на место!…

— Вы очень устали, миссис Уэлдон?

— Не обо мне речь! — ответила миссис Уэлдон. — Но мой мальчик день ото дня хиреет. Каждый день в определенный час его лихорадит.

— Хотя климат этого плоскогорья считается здоровым, — сказал Гаррис, — но я слышал, что в марте и в апреле люди иногда заболевают здесь перемежающейся лихорадкой.

— К счастью, предусмотрительная природа поместила противоядие рядом с ядом, — заметил Дик Сэнд.

— Что вы хотите этим сказать, мой юный друг? — с недоумением спросил Гаррис.

— Разве здесь не растут хинные деревья? — ответил Дик.

— Ах да, — сказал Гаррис, — вы совершенно правы. Здесь родина хинных деревьев, кора их обладает драгоценными целебными свойствами, как противолихорадочное средство.

— Меня, по правде сказать, удивляет, что мы до сих пор не встретили ни одного хинного дерева, — добавил Дик Сэнд.

— Дело в том, мой юный друг, — сказал Гаррис, — что хинные деревья не так-то легко распознать. Это высокие деревья с крупными листьями и розовыми пахучими цветами. Но растут они обычно не группами, а поодиночке, затерянные среди других деревьев. Индейцы, занимающиеся сбором хинной коры[68], узнают их только по вечнозеленой листве.

— Если вы заметите такое дерево, укажите мне его, мистер Гаррис, — попросила миссис Уэлдон.

— Разумеется, миссис Уэлдон, но в гациенде Сан-Феличе вы найдете запас сернокислого хинина — это средство еще лучше прекращает лихорадку, чем простая кора хинного дерева.

Последний день путешествия прошел без всяких приключений. Наступил вечер, и, по обыкновению, отряд остановился на ночлег. Все время погода стояла сухая и ясная; но сейчас, видимо, собирался дождь. Теплые испарения поднялись от земли и окутали лес непроницаемым туманом.

В этом не было ничего неожиданного, так как близилось начало дождливого периода. К счастью для маленького отряда, гациенда, гостеприимно предложенное убежище, была уже совсем недалеко. Оставалось потерпеть только несколько часов.

По приблизительным расчетам Гарриса, в которых он исходил из количества времени, проведенного в пути, отряд находился не дальше как в шести милях от гациенды. Тем не менее на ночь были приняты все обычные меры предосторожности: Том и его товарищи должны были поочередно нести караул. Дик Сэнд настаивал на этом со всей решительностью. Больше чем когда-либо юноша хотел соблюдать осторожность. Страшное подозрение сверлило его ум, но, пока оно не перешло в уверенность, Дик ни с кем не хотел об этом говорить.

Привал устроили в роще, у подножия гигантского дерева. Устав от долгого перехода, миссис Уэлдон и ее спутники скоро уснули, но вдруг их разбудил громкий крик.

— Кто кричит? — спросил Дик Сэнд, первым вскочивший на ноги.

— Это я… Это я крикнул! — ответил кузен Бенедикт.

— Что с вами?

— Меня кто-то укусил…

— Змея? — с ужасом спросила миссис Уэлдон.

— Нет, нет, не змея, а какое-то насекомое, — ответил кузен Бенедикт. — Подождите, вот оно, я его поймал.

— Так раздавите же его и не мешайте нам спать! — раздраженно сказал Гаррис.

— Раздавить насекомое? — вскричалкузен Бенедикт. — Как бы не так! Нет, я должен его рассмотреть!

— Какой-нибудь москит, — сказал Гаррис, пожимая плечами.

— Нет, — возразил кузен Бенедикт, — это муха… и весьма любопытная муха.

Дик Сэнд зажег свой ручной фонарик и подошел к кузену Бенедикту.

— Бог мой, что я вижу! — вскричал энтомолог. — Наконец-то я вознагражден за все невзгоды и разочарования! Ура! Я сделал великое открытие!

Кузен Бенедикт захлебывался от счастья. Он глядел на пойманную муху взглядом триумфатора. Казалось, он готов был ее расцеловать.

— Но что это такое? — спросила миссис Уэлдон.

— Двукрылое насекомое, кузина, и какое замечательное!…

Кузен Бенедикт показал всем бурую муху, размером меньше пчелы, с длинным хоботком и желтыми полосками на брюшке.

— Она не ядовитая? — спросила миссис Уэлдон.

— Нет, кузина, человеку она не страшна. Но для животных, для антилоп, буйволов, даже для слонов это страшный враг! Ах, какая прелестная, восхитительная мушка!…

— Да скажите же нам, наконец, что это за муха? — воскликнул Дик Сэнд.

— Эта муха, — ответил энтомолог, — эта милая мушка, которую я держу в руке, называется цеце[69]. Этой мухой до сих пор по праву гордился только один континент! Ни один ученый не находил еще цеце в Америке.

Дик Сэнд не решился спросить кузена Бенедикта, в какой же части света до сих пор встречалась эта проклятая муха.

Все путешественники снова погрузились в сон, прерванный этим происшествием, но Дик Сэнд до самого утра не сомкнул глаз, несмотря на сильную усталость.

Пора бы уже прибыть на место! Миссис Уэлдон изнемогала от усталости. Она не могла больше продолжать путешествие. Жалко было смотреть и на ее маленького сына. Личико Джека пылало во время приступов лихорадки и было белее мела, когда приступы кончались. Мать страшно тревожилась и, не доверяя ухода за ним даже старой Нан, не спускала теперь ребенка с рук.

Да, давно пора было прибыть на место! Если верить американцу, то в этот день 18 апреля маленький отряд к вечеру вступит за ограду гациенды Сан-Феличе.

Двенадцать дней странствований по тропическому лесу, двенадцать ночей, проведенных под открытым небом, — этого было достаточно, чтобы подорвать силы даже такой энергичной женщины, как миссис Уэлдон. А тут еще болезнь маленького Джека, лишенного необходимого ухода, отсутствие лекарства. Всякая мать на ее месте пришла бы в отчаяние.

Дик Сэнд, Нан, Том и его сотоварищи лучше переносили трудности и усталость. Запасы продовольствия, правда, подходили к концу, но до сих пор отряд не испытывал ни в чем нужды. Поэтому состояние их здоровья было удовлетворительно.

Что касается Гарриса, то казалось, этот человек был создан для долгих путешествий по непроходимым дебрям и усталость не имела над ним власти.

Однако Дик заметил, что по мере приближения к гациенде Гаррис становился озабоченным и не таким разговорчивым, как раньше. Казалось, должно бы быть наоборот. Так по крайней мере думал юноша — он день ото дня все меньше доверял американцу. Одного не мог понять Дик: с какой целью стал бы их обманывать Гаррис? На этот вопрос юноша не находил ответа. Но он очень бдительно присматривал за своим проводником.

Очевидно, тот чувствовал, что Дик в чем-то подозревает его. Эта подозрительность «юного друга», быть можете была одной из причин угрюмой озабоченности американца.

Отряд двинулся в путь. Лес поредел. Непроходимые чащи сменились небольшими рощами, между которыми лежали широкие поляны. Было ли это преддверием настоящей пампы, о которой говорил Гаррис?

Первые часы похода не дали Дику новых поводов для беспокойства. Но два обстоятельства поразили его. Сами по себе они не имели особого значения, но в тех условиях в каких находились путешественники, нельзя было пренебрегать даже мелочами.

Дик Сэнд обратил внимание на странное поведение Динго. Все эти дни собака бежала, опустив нос к земле, обнюхивая траву и кусты, как будто шла по следу. Она либо угрюмо молчала, либо оглашала воздух жалобным воем, в котором слышались не то боль, не то сожаление. Но в этот день лай собаки вдруг стал звонким, сердитым, временами даже яростным. Динго лаял теперь так же как на палубе «Пилигрима», когда там появлялся Негоро.

Смутное подозрение мелькнуло в уме Дика Сэнда. Оно перешло в уверенность, когда старик Том сказал ему:

— Вот странно, мистер Дик! Динго не обнюхивает больше травы, как все эти дни. Видите, он держит нос по ветру, шерсть на нем взъерошена, он сильно возбужден. Можно подумать, что он учуял…

— Негоро, не правда ли? — подхватил Дик. Юноша охватил за руку старого негра и сделал ему знак говорить тише.

— Да, Негоро, мистер Дик. Мне кажется, он идет вслед за нами…

— Я и сам так думаю, Том. Вероятно, сейчас он совсем близко от нас.

— Но зачем он это делает? — спросил Том.

— Быть может, Негоро не знает местности, — ответил Дик Сэнд. — Тогда вполне понятно, что он следует за нами по пятам. Либо…

— Либо что? — взволнованно спросил Том, глядя на Дика.

— Либо, напротив, он слишком хорошо знает местность, и тогда…

— Но как Негоро может знать эту страну? Ведь он никогда не бывал здесь!

— Никогда не бывал здесь?… — прошептал Дик. — Не знаю. Но одно совершенно бесспорно; Динго ведет себя так, как будто этот человек, которого он ненавидит, находится где-то рядом.

Он прервал свою речь и позвал собаку. Динго нехотя приблизился.

— Ату! — сказал Дик. — Негоро, Негоро, Динго! Ату его!

Собака яростно залаяла. Имя судового кока произвело на нее обычное впечатление, и она бросилась вперед, словно Негоро притаился за ближним кустарником.

Гаррис издали видел эту сцену. Он подошел к юноше.

— Что вы сказали Динго? — спросил он сквозь зубы.

— О, ничего особенного, — ответил шутливо старик Том. — Мы спрашивали у Динго, нет ли каких известий об одном нашем спутнике по кораблю, который куда-то запропастился.

— Ага, — сказал американец, — это тот португалец, судовой кок, о котором вы мне рассказывали?

— Да, — ответил Том. — Если судить по неистовому лаю Динго, этот человек должен быть где-то неподалеку.

— Как он мог добраться сюда? — спросил Гаррис. — Вы, кажется, говорили, что он никогда не бывал в Боливии?

— Если только он не скрыл этого от нас, — ответив Том.

— К чему бы он стал скрывать? — заметил Гаррис. — Впрочем, можно обыскать кустарник. Что, если бедняга нуждается в помощи? Что, если он попал в беду?…

— Нет, в этом нет нужды, — сказал Дик Сэнд. — Если Негоро сумел добраться сюда один, он может и выбрать отсюда без нашей помощи!

— Как хотите, — ответил Гаррис.

— Замолчи, Динго! — крикнул Дик Сэнд, чтобы прекратить неприятный разговор.

Второе наблюдение, которое сделал юноша, относилось к лошади американца.

По ее поведению незаметно было, что конюшня где-то близко. Лошадь не втягивала ноздрями воздуха, не ускоряла шага, не ржала — словом, ничем не проявляла нетерпения, свойственного лошадям, когда в конце долгого путешествия они чуют приближение отдыха. Лошадь Гарриса, которая много раз бывала в гациенде, шла по тропинке так равнодушно, как будто эта гациенда находилась еще за сотни миль.

«Нет, если судить по лошади, не видно еще конца нашему странствию!» — думал юноша.

Накануне Гаррис утверждал, что маленький отряд находится всего в шести милях от гациенды; к пяти часам пополудни из этих шести миль, несомненно, уже было пройдено не меньше четырех. Однако лошадь все еще не учуяла конюшни, да и ничто вокруг не выдавало близости такой большой плантации, как гациенда Сан-Феличе.

Даже миссис Уэлдон, всецело поглощенная заботами о своем ребенке, удивлялась тому, что местность по-прежнему кажется пустынной и необитаемой. Ни одного туземца, ни одного слуги из гациенды, которая была так близко! Не заблудился ли Гаррис? Миссис Уэлдон отогнала эту мысль: новая задержка грозила гибелью ее маленькому Джеку…

Гаррис, как и прежде, шел впереди отряда. Но он всматривался в темные глубины леса, поворачивал голову то вправо, то влево с таким видом, словно он не очень был уверен в себе и в дороге, по которой шел.

Миссис Уэлдон закрыла глаза, чтобы не видеть этого. За равниной, шириной в милю, снова показался лес, но не такой густой, как на западе; маленький отряд снова вступил под сень высоких деревьев.

В шесть часов вечера путники подошли к зарослям кустарников, сквозь которые, видимо недавно, прошло стадо каких-то крупных животных.

Дик Сэнд внимательно осмотрелся кругом.

На высоте, намного превышающей человеческий рост, ветви были обломаны. Трава на земле была примята, и местами на влажной почве виднелись следы больших ступней; такие следы не могли принадлежать ни ягуарам, ни кугуарам. Чьи же это ноги оставили такие следы? Может быть, тут проходил ленивец? И почему ветки обломаны так высоко?

Только слонам впору было проложить такую просеку в кустарнике и выбить такие огромные следы во влажной почве. Однако же слоны не водятся в Америке. Эти огромные животные не уроженцы Нового Света, и их никогда не пытались акклиматизировать там. Значит, догадку о том, что следы принадлежат слонам, нужно было отбросить как совершенно невероятную.

Дик Сэнд ни с кем не поделился мыслями, которые возникли у него при виде этих загадочных следов. Он даже не стал расспрашивать американца. Да и чего мог он ждать от человека, который пытался выдать жирафов за страусов? Гаррис придумал бы какое-нибудь фантастическое объяснение, но положение отряда от этого нисколько не изменилось бы.

Во всяком случае, Дик составил себе определенное мнение о Гаррисе. Он чувствовал, что это предатель. Дик дожидался только случая, чтобы сорвать с него маску, и все говорило юноше, что этот случай не заставит себя долго ждать.

Но какая тайная цель могла быть у Гарриса? Какую участь готовил он доверившимся ему людям?

Дик Сэнд продолжал считать себя ответственным за судьбу своих спутников. Больше чем когда бы то ни было на нем лежала забота о спасении всех, кого — крушение «Пилигрима» выбросило на этот берег. Только он один мог спасти своих товарищей по несчастью: эту молодую мать, ее маленького сына, негров, кузена Бенедикта. Но если юноша мог попытаться что-то сделать как моряк, будучи на борту корабля, то что мог он предпринять перед лицом опасностей, которые предвидел, но не в силах был предотвратить?

Дик Сэнд не хотел закрывать глаза перед ужасной истиной, которая с каждым часом становилась все более ясной и неоспоримой. Пятнадцатилетнему капитану «Пилигрима» в минуту грозной опасности снова приходилось взять на себя трудную миссию командира и руководителя. Но Дик не желал раньше времени тревожить бедную мать Джека, — до тех пор пока не настанет пора действовать. И он ничего не сказал даже тогда, когда внезапно увидел впереди, на берегу довольно широкой речки, преградившей им дорогу, огромных животных, которые быстро двигались под прибрежными деревьями.

«Гиппопотамы! Гиппопотамы!» — хотелось ему крикнуть.

Но он промолчал. Дик шел в сотне шагов впереди отряда, и, кроме него, никто не заметил этих приземистых коротконогих и толстокожих животных бурого цвета. У них была большая голова и широкая пасть, обнажавшая огромные, более фута длиною, клыки.

Гиппопотамы в Америке?!

До вечера отряд шел вперед, но с большим трудом. Даже самые выносливые начинали отставать. Пора было бы прибыть на место! Или же следовало остановиться на ночлег.

Всецело поглощенная заботами о маленьком Джеке миссис Уэлдон, быть может, не замечала, как она утомлена, но силы ее были на исходе. Остальные участники похода находились не в лучшем состоянии. И только один Дик не поддавался усталости: он черпал энергию и стойкость в сознании своего долга.

Около четырех часов пополудни старик Том нашел какой-то предмет, лежавший в траве. Это оказался нож странной формы с широким кривым лезвием и толстой рукояткой из куска слоновой кости, украшенной довольно грубой резьбой.

Том поднял нож и отнес его Дику Сэнду. Рассмотрев внимательно находку, юноша передал ее американцу.

— Видимо, туземцы недалеко, — сказал он.

— Действительно, — ответил Гаррис. — Однако…

— Однако? — повторил Дик Сэнд, глядя прямо в глаза Гаррису.

— Мы должны были бы уже подходить к гациенде, — нерешительно сказал Гаррис, — но я не узнаю местности…

— Вы заблудились? — живо спросил Дик.

— Заблудился? Нет. Гациенда должна быть не дальше как в трех милях. Чтобы сократить дорогу, я пошел напрямик, через лес… Кажется, я ошибся…

— Возможно, — сказал Дик Сэнд.

— Я думаю, лучше мне одному пойти вперед на разведку, — сказал Гаррис.

— Нет, мистер Гаррис, — решительно заявил Дик, — вам не следует разлучаться!

— Как хотите, — ответил американец. — Но имейте в виду, что ночью мне не найти дороги.

— Ну что ж! — воскликнул Дик. — Мы остановимся на ночлег. Миссис Уэлдон не откажется провести еще одну ночь под открытым небом, а завтра с наступлением дня мы снова тронемся в путь. Последние две-три мили можно будет пройти в час.

— Согласен, — сказал Гаррис.

В эту минуту Динго отчаянно залаял.

— Назад, Динго, назад! — крикнул Дик Сэнд. — Ты отлично знаешь, что там никого нет: ведь мы в пустыне!

Итак, решено было в последний раз заночевать в лесу, Миссис Уэлдон не произнесла ни слова, предоставляя своим спутникам самим решить, где устраивать привал. Маленький Джек, уснувший после приступа лихорадки, лежал у нее на руках.

Стали искать место, где бы расположиться на ночлег.

Дик выбрал для этого несколько больших деревьев, росших вместе. Старый Том направился было к ним, но внезапно остановился и вскрикнул:

— Смотрите! Смотрите!

— Что там такое, Том? — спросил Дик спокойным тоном человека, готового ко всяким неожиданностям.

— Там, там… — бормотал Том, — кровавые пятна… а на земле отрубленные руки…

Дик Сэнд бросился к дереву, на которое указывал Том. Затем, возвратившись назад, он сказал:

— Молчи, Том! Не говори никому!…

На земле действительно валялись отрубленные человеческие руки. Рядом с ними лежали обрывки цепей и сломанные колодки.

К счастью, миссис Уэлдон не видела этой страшной картины.

Гаррис стоял в стороне. Если бы кто-нибудь взглянул на него в эту минуту, то был бы поражен переменой, которая произошла в американце: его лицо дышало теперь неумолимой жестокостью.

Динго подбежал к окровавленным останкам и злобно зарычал.

Юноше стоило большого труда отогнать собаку. Между тем старик Том замер в неподвижности, как будто его ноги вросли в землю. Не в силах оторвать глаз от колодок и цепей, он судорожно стискивал руки и бормотал несвязные слова.

— Я уже видел… видел… когда был маленьким… цепи, я видел… колодки…

Смутные воспоминания раннего детства теснились в его голове. Он хотел вспомнить… Он готов был заговорить.

— Замолчи, Том! — сказал Дик Сэнд. — Молчи ради миссис Уэлдон! Ради всех нас, молчи!…

И юноша поспешил отвести в сторону старика негра.

Привал перенесли в другое место и все устроили для ночлега.

Старая Нан подала ужин, но никто к нему не притронулся: усталость превозмогла голод. Все чувствовали какое-то неопределенное беспокойство, близкое к страху.

Сумерки быстро сгущались, и вскоре наступила темная ночь. Небо затянули черные, грозовые тучи. На западе, далеко на горизонте, в просветах между деревьями мелькали зарницы. Ветер утих, и ни один листок не шевелил на деревьях. Дневной шум сменился глубокой тишиной. Можно было подумать, что плотный, насыщенный электричеством воздух потерял звукопроводность.

Дик Сэнд, Остин и Бат караулили все вместе. Они напрягали зрение и слух, чтобы не пропустить какого-нибудь подозрительного шороха, увидеть малейший проблеск света. Но ничто не нарушало покоя.

Том, хотя и свободный от караула, не спал. Опустив голову, он сидел неподвижно, погруженный в воспоминания. Казалось, старый негр не мог оправиться от какого-то неожиданного удара.

Миссис Уэлдон укачивала своего ребенка, и все ее думы были только о нем.

Один лишь кузен Бенедикт спокойно спал, ибо не испытывал тревоги, томившей его спутников, и не предчувствовал ничего дурного.

Вдруг около одиннадцати часов вечера вдали раздал долгий и грозный рев и тотчас же вслед за ним пронзительный вой.

Том вскочил и протянул руку в направлении густой чащи, находившейся не больше чем в миле от привала.

Дик Сэнд схватил его за руку, но не мог помешать Тому крикнуть:

— Лев! Лев!

Старик негр узнал рыканье льва, которое ему приходилось слышать в детстве!

— Лев! — повторил он.

Дик Сэнд не в силах был больше сдерживать гнев. Он выхватил нож и бросился к тому месту, где расположился на ночь Гаррис.

Гарриса уже не было, вместе с ним исчезла и его лошадь. Истина молнией озарила Дика Сэнда…

Отряд находился не там, где он думал.

«Пилигрим» потерпел крушение не у берегов Южной Америки. Дик определил в море положение не острова Пасхи, а какого-то другого острова, находившегося на западе от того континента, на котором они очутились, совершенно так же, как остров Пасхи расположен к западу от Америки.

Компас давал неверные показания, он был испорчен. Корабль, увлекаемый бурей, уклонился далеко в сторону от правильного курса. «Пилигрим» обогнул мыс Горн и из Тихого океана попал в Атлантический! Ошибочными были вычисления скорости хода «Пилигрима». Буря удвоила эту скорость.

Вот почему ни на побережье, ни в лесу путешественники не встретили ни каучуковых, ни хинных деревьев! Они растут в Южной Америке, но то место, куда судьба забросила путников, не было ни Атакамской равниной, ни боливийской пампой.

Нет сомнения — Дик видел жирафов, а не страусов. Дорогу в кустарнике протоптали слоны. У ручья Дик потревожил гиппопотамов. Муха, пойманная кузеном Бенедиктом, была страшной мухой цеце, от укусов которой гибнут вьючные животные в караванах.

И, наконец, сейчас рычал в темноте лев!

А колодки, цепи, нож странной формы — то были орудия работорговцев. Отрубленные руки — то были руки черных пленников.

Португалец Негоро и американец Гаррис, очевидно, сообщники!

Догадки Дика Сэнда превратились в уверенность, и страшные слова вырвались, наконец, из уст его:

— Африка! Экваториальная Африка! Страна работорговцев и рабов.

Работорговля! Все знают, что значит это страшное слово, которому не должно быть места в человеческом языке.

Позорная торговля людьми долгое время с большой выгодой для себя производилась европейскими странами владевшими колониями за океаном. Прошло уже много лет после запрещения работорговли. Однако она все еще ведется, и притом в крупных размерах, — главным образом в Центральной Африке. В XIX веке некоторые государства, именующие себя христианскими, еще не поставили свою подпись под актом о запрещении работорговли.

Многие полагают, что купля-продажа живых людей безвозвратно канула в прошлое, что больше ее не существует. Это заблуждение, и читателям необходимо это знать чтобы глубже понять вторую часть нашего повествования. Пусть все знают, что в Африке ведется охота на человека, грозящая обезлюдить весь материк. Пусть все узнают, какие варварские набеги делаются по сие время для того чтобы поставлять даровую рабочую силу — невольников в некоторые колонии, как полыхают огнем разграбленные деревни, сколько льется крови при таких набегах и кто извлекает из них прибыль.

Начало торговли невольниками-неграми было положено в XV веке, и вот при каких обстоятельствах она возникла. Изгнанные из Испании мусульмане обосновались по другую сторону пролива[70] — на африканском побережье. Португальцы, которые в то время захватили это побережье, ожесточенно преследовали их. Некоторая часть беглецов была захвачена преследователями и доставлена в Португалию. Пленников обратили в рабов. Это были первые африканские рабы в Западной Европе с начала нашей эры.

Но пленные мусульмане в большинстве своем принадлежали к состоятельным семействам. Родственники пытались выкупить узников и предлагали много золота. Португальцы отказывались от самого богатого выкупа. Куда девать иностранное золото? Рабочая сила для нарождающихся колоний куда нужнее. Короче говоря, Португалии требуются рабы, а не золото.

Не получив возможности выкупить пленных родственников, богатые мусульмане предложили обменять их на большое количество африканских негров, которых было очень легко добыть. Португальцы приняли столь выгодное предложение. Так было положено начало торговле рабами в Европе.

В конце XVI века эта гнусная торговля получила широкое распространение, она не противоречила варварским нравам той эпохи. Все государства покровительствовали работорговле, видя в ней верное средство быстрой колонизации своих отдаленных владений в Новом Свете.

Черные рабы могли жить и работать в таких местах, где европейцы, не привычные к тропическому климату, гибли бы тысячами. Поэтому специально построенные суда регулярно стали поставлять в американские колонии большие партии рабов-негров. Международная торговля людьми разрасталась, и вскоре на африканском побережье появились крупные агентства. «Товар» недорого стоил на своей родине и давал огромную прибыль.

Но как бы ни были нужны, со всех точек зрения, основанные заморские колонии, это не могло оправдать бесчеловечной торговли. Многие великодушные люди подняли свой голос, протестуя против купли-продажи людей. Во имя гуманности требовали они от европейских правительств закона об отмене рабства негров.

В 1751 году во главе аболиционистского движения стали квакеры. Это произошло в той самой Северной Америке, где сто лет спустя вспыхнула война за отделение Юга от Севера, одним из поводов к которой служил вопрос об освобождении негров. Четыре северных штата — Виргиния, Коннектикут, Массачусетс, Пенсильвания — провозгласили отмену рабства и дали свободу черным невольникам, доставка которых на территорию этих штатов стоила им больших денег.

Но компания, начатая квакерами, не ограничивалась пределами нескольких северных штатов Нового Света. И по другую сторону Атлантического океана (особенно во Франции и Англии) усилились нападки на защитников рабства и привлечение сторонников правого дела.

«Да погибнут скорее колонии, чем принцип!» — таков был благородный лозунг, прозвучавший по всему Старому Свету, и он приобрел действенную силу в Европе, вопреки крупным политическим и экономическим интересам, связанным с этим вопросом. Толчок был дан.

В 1807 году Англия запретила торговлю рабами в своих колониях, и Франция последовала ее примеру в 1814 году. Две могущественные нации заключили договор о запрещении работорговли, который был подтвержден Наполеоном во время Ста дней[71].

Однако это была чисто теоретическая декларация. Невольничьи корабли по-прежнему бороздили моря и выгружали в колониальных портах свой груз «черного дерева».

Нужны были более практические меры, чтобы положить конец этому злу. Соединенные Штаты в 1820 году, Англия в 1824 году приравняли работорговлю к пиратству и объявили, что с работорговцами будут поступать как с пиратами. Это означало, что пойманным с поличным работорговцам угрожает немедленная казнь. Франция вскоре примкнула к этому договору. Но южные американские штаты, испанские и португальские колонии не присоединились к акту об отмене рабства негров. С большой выгодой для себя они продолжали торговать черными невольниками, несмотря на то что право досмотра кораблей получило международное признание. Впрочем, этот досмотр обычно ограничивался проверкой документов подозрительных судов.

Однако закон об отмене рабства негров не имел обратной силы. Закон запрещал приобретать новых рабов, но старым невольникам он не возвратил свободы.

Англия первая подала пример. 14 мая 1833 года была издана декларация об освобождении всех негров в британских колониях, и в августе 1838 года шестьсот семьдесят тысяч черных невольников получили свободу.

Десятью годами позже, в 1848 году, французская республика освободила рабов в своих колониях — всего двести шестьдесят тысяч негров.

В 1859 году война, вспыхнувшая между федералистами и конфедералистами Соединенных Штатов, закончила дело уничтожением рабства негров, и во всей Северной Америке черные невольники получили свободу.

Итак, три великие державы завершили это гуманное дело. Ныне работорговля производится лишь в испанских и португальских колониях и на Востоке для удовлетворения хозяйственных потребностей в турецких и арабских владениях. Хотя Бразилия не освободила своих прежних невольников, однако она не допускает появления новых, и дети негров рождаются в ней свободными людьми.

Но во Внутренней Африке не прекращаются кровопролитные войны. Туземные царьки продолжают охотиться на людей, и в результате этих междоусобий целые племена попадают в рабство.

Невольничьи караваны следуют по двум направлениям: первый путь лежит на запад, к португальской колонии — Анголе, второй — на восток, к Мозамбику. Только небольшая часть несчастных невольников добирается живой до этих конечных пунктов следования караванов. Отсюда уцелевших отправляют кого на остров Кубу, кого на Мадагаскар, кого в арабские или турецкие провинции в Азии, в Мекку или в Маскат.

Английские и французские сторожевые суда не могут помешать этой торговле: при огромной протяженности береговой линии трудно установить бдительный надзор.

Возникает вопрос: так ли уж велик размах этого гнусного экспорта?

Да, очень велик. По самым осторожным подсчетам не менее восьмидесяти тысяч рабов приводят на побережье, и это, видимо, только десятая часть туземцев, уцелевших после избиения.

Там, где происходила эта омерзительная бойня, остаются лишь вытоптанные поля, дымящиеся развалины опустевших селений. Там реки несут по течению трупы и дикие звери завладевают всей местностью.

Ливингстон, идя по следам этих кровавых набегов, не узнавал провинций, в которых он побывал несколькими месяцами раньше. Его свидетельство подтверждают все остальные путешественники — Грант, Спик, Бертон, Камерон, Стенли, — посетившие лесистое плоскогорье Центральной Африки — главную арену кровавых войн туземных царьков. То же зрелище безлюдья, опустошения и разгрома являют собой некогда цветущие селения в районе Больших озер, во всей обширной области, поставляющей «черный товар» на занзибарский рынок, в Борну, и в Феццане, и южнее — вдоль берегов Ньяссы и Замбези, и западнее — в районе верховий Заира, который пересек отважный Стенли. Неужели работорговля в Африке прекратится лишь тогда, когда будет уничтожена вся черная раса. Неужто африканским неграм уготована та же судьба, какая постигла австралийских туземцев.

Но рынки испанских и португальских колоний закроются когда-нибудь, их больше не будет — цивилизованные народы не могут дольше допускать работорговлю!

Да, конечно, и ныне, в 1878 году, мы должны увидеть как освободят всех рабов, которыми еще владеют люди в христианских государствах. Тем не менее еще долгие годы мусульманские страны будут, вероятно, продолжать этот торг, который сокращает население африканского континента. В эти страны теперь и направляется наибольшая часть вывозимых из Африки невольников; число туземцев, оторванных от родины и отправленных на восточное побережье, превосходит ежегодно сорок тысяч. Задолго до египетской экспедиции негры Сеннаара тысячами продавались неграм Дарфура, и наоборот. Даже генерал Бонапарт закупил немало негров, из которых он набрал солдат и составил из них отряды наподобие мамелюков. Прошло уже четыре пятых XIX века, а работорговля в Африке не уменьшилась. Даже наоборот.

И действительно, исламизм благосклонно относится к работорговле. Ведь нужно было, чтобы черный раб заменил в мусульманских странах прежнего белого невольника. И работорговцы любого происхождения занимаются этой отвратительной торговлей в широком масштабе. Они доставляют таким образом добавочное население угасающим расам, которые обречены на вымирание, так как не трудятся и поэтому не возрождаются. Эти рабы, как во времена Бонапарта, часто становятся солдатами. У некоторых народов верховья Нила они составляют половину войск африканских царьков. При этих условиях их участь немногим хуже участи свободных людей. Но если раб не становится солдатом, он превращается в ходячую монету, даже в Египте и в Борну офицерам и чиновникам платят этой монетой. Гийом Лежан рассказывает об этом как свидетель-очевидец.

Таково состояние работорговли в настоящее время.

Нельзя замалчивать постыдное снисхождение к торговле людьми, какое проявляют многие представители европейских держав в Африке. Ведь это неоспоримый факт: в то время как патрульные суда крейсируют вдоль африканских берегов Атлантического и Индийского океанов, внутри страны, на глазах у европейских чиновников, широко развернулся торг людьми. Здесь идут один за другим караваны захваченных невольников, в определенные сроки происходят массовые избиения, во время которых убивают десять негров, чтобы одного обратить в рабство.

Так обстоят дела в Африке и по сей день.

Теперь будет понятно, почему Дик Сэнд с таким ужасом воскликнул:

— Африка! Экваториальная Африка! Страна работорговцев и рабов!

И он не ошибся.

Это действительно была Африка, где неисчислимые опасности грозили ему самому и всем его спутникам.

Но в какую часть африканского континента необъяснимая роковая случайность забросила их? Несомненно в западную, и это отягощало положение. Скорее всего «Пилигрим» потерпел крушение именно у побережья Анголы, куда приходят караваны работорговцев из внутренних областей Экваториальной Африки.

Действительно, это было побережье Анголы, тот край, который несколько лет спустя ценой неимоверных усилий пересекли Камерон на юге и Стенли на севере. Из этой обширной территории, состоящей из трех провинций — Бенгелы, Конго и Анголы, — в то время была исследована только прибрежная полоса — она тянется от Нурсы на юге до Заира на севере. Два важнейших населенных пункта на этом побережье служат портами. Это — Бенгела и Сан-Паоло-де-Луанда, столица колонии, принадлежащей Португалии.

Внутренние области Экваториальной Африки в то время почти не были исследованы. Лишь немногие путешественники отваживались углубляться в эти места. Сырые и жаркие края, где свирепствует лихорадка, где живут дикари, из которых иные до сих пор являются людоедами, непрестанные войны между племенами — вот что представляет собой Ангола, одна из самых опасных областей Экваториальной Африки. Подозрительное отношение работорговцев ко всякому чужаку, пытающемуся проникнуть в тайну их бесчестной торговли, еще больше усложняет задачу путешественников, предпринявших поход в Анголу.

Тюккей в 1816 году поднялся вверх по течению Конго, за водопады Иеллала. Но ему удалось пройти не более двухсот миль. В такой небольшой экспедиции невозможно было сколько-нибудь серьезно изучить страну, однако она стоила жизни большей части ее участников.

Тридцать семь лет спустя доктор Ливингстон прошел от мыса Доброй Надежды до верховья Замбези. Отсюда в ноябре 1853 года со смелостью, которая осталась непревзойденной, он пересек Африку с юга на северо-запад, переправился через Куанго — один из притоков Конго — и 31 мая 1854 года прибыл в Сан-Паоло-де-Луанда. Ливингстон проложил первую тропинку в неизведанных дебрях обширной португальской колонии.

Восемнадцать лет спустя двое отважных исследователей пересекли Африку с востока на запад. Преодолев неслыханные трудности, оба вышли на побережье Ангола: один — в южной, другой — в северной его части.

Первым этот переход совершил лейтенант английского флота Верней-Ловетт Камерон. В 1872 году возникли предположения, что экспедиция американца Стенли, высланная на поиски Ливингстона в область Больших озер терпит бедствие. Лейтенант Камерон вызвался отправиться по следам Стенли. Предложение было принято. Камерон выступил в поход из Занзибара; его сопровождали доктор Диллон, лейтенант Сесиль Мерфи и Роберт Моффа, племянник Ливингстона. Перейдя Угого, они встретили печальный караван: верные слуги несли тело Ливингстона к восточному берегу. Камерон все же продолжал свое путешествие к западу, поставив себе целью во что бы то ни стало пересечь материк от океана к океану. Через Унияниембе, Угунду он дошел до Кагуэле, где нашел дневники Ливингстона.

Камерон переплыл озеро Танганьику, одолел горы Бамбаре, переправился через Луалабу, но не мог спуститься вниз по течению этой реки. Затем он посетил области, опустошенные недавними войнами, обезлюдевшие после набегов работорговцев: Килембу, Уруа, верховье Ломане Улуду, Ловале, прошел через Кванзу и девственные леса в которые Гаррис завел Дика Сэнда и его спутников. Энергичный лейтенант Камерон увидел, наконец, волны Атлантического океана. Это путешествие от Занзибара до Сан-Фелиппе в Бенгеле длилось три года и четыре месяца и стоило жизни двум спутникам Камерона — доктору Диллону и Роберту Моффа.

На этом пути открытий американец Генри Стенли вскоре сменил англичанина Камерона. Известно, что этот неустрашимый корреспондент газеты «Нью-Йорк геральд», отправившийся на поиски Ливингстона, нашел его 30 октября 1871 года у Уджиджи, на берегу озера Танганьика.

Путешествие, удачно совершенное во имя человеколюбия, Стенли решил продолжить в интересах географической науки и подробно исследовать берега Луалабы, с которыми в первое путешествие ознакомился лишь мельком. Камерон еще странствовал в дебрях Центральной Африки, когда Стенли в ноябре 1874 года выступил из Багамойо на восточном побережье. Через год и девять месяцев, 24 августа 1876 года, он покинул опустошенный эпидемией оспы Уджиджи и после семидесятичетырехдневного перехода достиг Ньянгве, большого невольничьего рынка, где уже до него побывали Ливингстон и Камерон. В Ньянгве Стенли был свидетелем ужаснейшего кровавого набега отрядов занзибарского султана на области Марунгу и Маниуема.

Отсюда Стенли предпринял исследование берегов Луалабы и прошел до самого ее устья. В его экспедицию входили сто сорок носильщиков, нанятых в Ньянгве, и девятнадцать лодок. С первых же шагов отряд Стенли должен был сражаться с людоедами из Угусу. Лодки пришлось тащить на руках, чтобы обойти непроходимые пороги реки. У экватора, в том месте, где Луалаба изгибается к се-веро-северо-востоку, пятьдесят четыре лодки, в которых было несколько сот туземцев, напали на маленькую флотилию Стенли; ему удалось обратить их в бегство.

Затем отважный исследователь поднялся до второго градуса северной широты и установил, что Луалаба не что иное, как верховье Заира, или Конго, и, следуя по ее течению, можно выйти к берегу океана. Этот путь Стенли и выбрал. Дорогой ему почти каждый день приходилось отбивать нападения прибрежных племен. 3 июня 1877 года во время перехода через пороги Массаса погиб один из его спутников Фрэнсис Покок. 18 июня лодка Стенли, подхваченная потоком, понеслась прямо к водопаду Мбело, и только каким-то чудом он спасся от смерти.

Наконец 6 августа Генри Стенли прибыл в селение Ни-Санда, находившееся в четырех днях пути от берега океана. Через два дня он был в Банца-Мбуко. Здесь его ждали припасы, посланные навстречу экспедиции двумя торговцами из Эмбомы; в этом маленьком прибрежном городке Стенли, наконец, разрешил себе отдохнуть. Трудности и лишения перехода через весь африканский материк, отнявшего у Стенли два года и десять месяцев жизни, преждевременно состарили этого еще молодого человека (ему было тридцать пять лет). Зато течение реки Луалабы было исследовано им до Атлантического океана. Было установлено, что наряду с Нилом, главной северной артерией Африки, и Замбези, главной восточной ее артерией, на западе африканского континента течет третья в мире по величине река, длиною в две тысячи девятьсот миль. Река эта, носящая в разных частях своего течения названия — Луалаба, Заир и Конго, — соединяет область Больших озер с Атлантическим океаном.

Экспедиции Стенли и Камерона прошли вдоль северной и южной границ Анголы. Сама же область в 1873 году, то есть в то время, когда «Пилигрим» потерпел крушение, была еще почти не исследована. Об Анголе знали только то, что она представляет собой главный невольничий рынок на западе Африки и что центрами работорговля в ней являются Бихе, Касонго и Казонде.

И в эти- то гибельные места, затерянные в сотне миль от океанского побережья, Гаррис завлек Дика Сэнда и его спутников: женщину, измученную горем и усталостью, умирающего ребенка и пятерых негров, обреченных стать добычей алчных работорговцев.

Да, это была Африка, а не Южная Америка, где ни туземцы, ни звери, ни климат ничем не угрожали путникам, где между хребтом Анд и океанским побережьем протянулась благодатная полоса земли, где разбросано множество поселений, в которых миссионеры гостеприимно предоставляют приют каждому путешественнику. Как далеко были Перу и Боливия, куда буря, наверное, принесла бы «Пилигрим», если б злодейская рука не изменила его курс, и где потерпевшие крушение нашли бы столько возможностей возвратиться на родину.

Но они очутились в Африке, в страшной Анголе, да еще в самой глухой ее части, куда не заглядывали даже португальские колониальные власти. Они попали в дикий край, где под свист бича надсмотрщиков тянулись караваны рабов.

Что знал Дик об этой стране, куда забросила его измена? Очень немногое. Он читал сообщения миссионеров XVI и XVII веков, читал о путешествиях португальских купцов, которые ездили из Сан-Паоло-де-Луанда по Занру. Наконец, он был знаком с отчетом доктора Ливингстона о его поездке 1853 года. Этих немногих сведений было достаточно, чтобы человеку, менее мужественному, чем Дик, внушить ужас.

Действительно, положение было страшное.

На следующее утро после того, как Дик Сэнд и его спутники расположились на последнюю ночевку в лесу, два человека встретились в трех милях от места ночлега, как это было заранее условлено между ними. руководимого Диком Сэндом. Свидание это было заранее условлено между ними.

Эти два человека были Гаррис и Негоро. В дальнейшем читатель узнает, как встретились на побережье Анголы прибывший из Новой Зеландии португалец и американец, которому по делам работорговли часто приходилось объезжать эту область Западной Африки.

Гаррис и Негоро уселись у корней огромной смоковницы, на берегу быстрого ручья, струившего свои воды между зарослями папируса.

Они только что встретились и теперь рассказывали Друг другу о случившемся за последнее время.

— Итак, Гаррис, — сказал Негоро, — тебе не удается завлечь еще дальше в глубь Анголы отряд «капитана» Сэнда — ведь так они называют этого пятнадцатилетнего мальчишку.

— Нет, приятель, дальше затащить их не могу, — ответил Гаррис. — Хорошо еще, что мне удалось заманить их на сотню миль от побережья! Последние дни «мой юный друг» Дик Сэнд не спускал с меня глаз. Его подозрения сменились уверенностью. Честное слово…

— Еще сотня миль, Гаррис, и эти люди наверняка попали бы в наши руки. Впрочем, и так мы постараемся не упустить их.

Гаррис пожал плечами.

— Куда они денутся? — сказал он. — Понимаешь, Негоро, я вовремя унес ноги! Я читал во взгляде «моего юного друга» горячее желание послать мне полный заряд свинца прямо в грудь, а надо тебе сказать, я совершенно не перевариваю сливовых косточек, которые отпускают в оружейных лавках по двенадцать штук на фунт.

— Понятно! — сказал Негоро. — У меня самого счеты с этим юнцом.

— Что ж, у тебя теперь есть возможность уплатить ему по всем счетам сполна и даже с процентами! В первые дни похода мне нетрудно было выдавать Анголу за Атакамскую пустыню — я ведь был там однажды. Но потом малыш Джек стал требовать «резиновых деревьев» и птичку-муху; его мамаше понадобилось хинное дерево, а. верзиле кузену — светящиеся жуки. Честное слово, я истощил всю свою изобретательность! После того как я сумел, правда с великим трудом, уверить их, что перед ними не жирафы, а страусы, я уж не знал, что и придумать. Да и «мой юный друг», как я заметил, больше не верил моим объяснениям, особенно после того как мы напали, на следы слонов. А тут еще откуда ни возьмись гиппопотамы! Понимаешь, Негоро, гиппопотамы и слоны! В Америке они так же неуместны, как честные люди в бенгелской каторжной тюрьме. Затем старого негра угораздило найти под деревом цепи и колодки, сброшенные, очевидно, каким-то бежавшим невольником. И наконец, где-то невдалеке зарычал лев. Согласись сам, не мог же я их уверить, что это мурлычет домашняя кошка! Мне оставалось только вскочить в седло и ускакать.

— Понимаю, — ответил Негоро. — И все же я предпочел бы, чтобы они забрались еще хоть на сотню миль в глубь страны.

— Я сделал все, что мог, милейший, — возразил Гаррис. — Кстати сказать, хорошо, что ты шел в почтительном отдалении от нас. Они как будто догадывались о твоем присутствии. И знаешь, там была одна собачка- Динго… Она как будто не особенно расположена к тебе. Что ты ей сделал? — Пока еще ничего, — ответил Негоро, — но в скором времени обязательно всажу ей пулю в башку.

— Такой же гостинец и ты получил бы от Дика Сэнда, если б он заметил тебя на расстоянии выстрела. Я должен признаться, «мой юный друг» — замечательный стрелок. И в своем роде он молодчина.

— Каким бы молодцом он ни был, Гаррис, он дорого заплатит за свою дерзость, — ответил Негоро; лицо его выражало неумолимую жестокость.

— Хорошо, — прошептал Гаррис, — видно, ты, мой дорогой, остался таким же, каким я тебя знал. Путешествия не испортили тебя!

После минутного молчания американец снова заговорил.

— Кстати, Негоро, — сказал он, — когда мы с тобой так неожиданно встретились недалеко от места крушения корабля, у устья Лонги, ты успел только попросить меня завести этих милых людей как можно дальше в глубь воображаемой Боливии. Но ты ни словом не обмолвился о том, что делал последние два года. А два года в нашей бурной жизни — долгий срок, приятель. С тех пор как старый Альвец послал тебя из Кассана во главе невольничьего каравана, о тебе не было никаких вестей. Признаться откровенно, я думал, что у тебя были неприятности с английскими патрульными судами и что в результате тебя вздернули на рее.

— Чуть-чуть не кончилось этим, Гаррис.

— Ничего, не беспокойся, Негоро. Виселицы тебе все равно не миновать.

— Спасибо!

— Что поделаешь, — ответил Гаррис с философским равнодушием. — Это неизбежный риск в нашем деле. Раз уж занимаешься работорговлей на африканском побережье, не рассчитывай на мирную и безболезненную кончину. Значит, тебя поймали?

— Да.

— Англичане?

— Нет. Португальцы.

— До или после сдачи груза?

— После, — ответил Негоро после некоторого колебания. — Португальцы теперь делают вид, что они против работорговли, после того как очень недурно на ней нажились. На меня донесли, следили за мной, поймали меня…

— И приговорили?

— К пожизненному заключению на каторге в Сан-Паоло-де-Луанда.

— Тысяча чертей! — воскликнул Гаррис. — Каторга! Совершенно неподходящее место для таких людей, как мы с тобой. Мы ведь привыкли к жизни на вольном воздухе! Пожалуй, я предпочел бы виселицу.

— Повешенный бежать не может, тогда как с каторги…

— Тебе удалось бежать?

— Да, Гаррис. Ровно через пятнадцать дней, после того как меня привезли на каторгу, мне удалось спрятаться в трюме английского корабля, отправлявшегося в Окленд, в Новую Зеландию. Бочка с водой и ящик с консервами, между которыми я забился, снабжали меня едой и питьем в продолжение всего перехода. Я ужасно страдал в темном, душном трюме. Но нечего было и думать выйти на палубу, пока судно находилось в открытом море: я знал, что стоило мне высунуть нос из трюма, как меня тотчас же водворят обратно и пытка будет продолжаться, с той лишь разницей, что она перестанет быть добровольной. Кроме того, по прибытии в Окленд меня сдадут английским властям, а те закуют меня в кандалы, отправят обратно в Сан-Паоло-де-Луанда или, чего доброго, вздернут, как ты выражаешься. По всем этим соображениям я предпочел путешествовать инкогнито.

— И без билета, — со смехом воскликнул Гаррис. — Фи, приятель, и тебе не стыдно? Ехать «зайцем», да к тому еще на готовых харчах.

— Да, — вздохнул Негоро, — но тридцать дней провести взаперти в тесном трюме…

— Ну все это уже позади, Негоро! Итак, ты поехал в Новую Зеландию, в страну маори? Но ты ведь там не остался. Как же ты ехал обратно? Опять в трюме?

— Нет, Гаррис. Сам понимаешь, там у меня была только одна мысль: вернуться в Анголу и снова взяться за свою прибыльную торговлю.

— Да, — заметил Гаррис, — мы свое ремесло любим… по привычке.

— Однако я полтора года…

Негоро вдруг прервал рассказ. Схватив Гарриса за руку, он стал напряженно вслушиваться.

— Гаррис, — сказал шепотом, — мне послышался какой-то шорох в зарослях папируса!

— Посмотрим, что там такое, — прошептал Гаррис, хватая ружье и готовясь стрелять.

Они поднялись, настороженно озираясь и прислушиваясь.

— Ничего нет, это тебе почудилось, — сказал Гаррис. — Просто ручеек вздулся после дождей и журчит сильнее, чем обычно. За эти два года ты, приятель, отвык от лесных шумов. Но это не беда, скоро ты опять привыкнешь. Ну, рассказывай дальше о своих приключениях. А затем мы потолкуем о будущем.

Негоро и Гаррис снова сели у подножия смоковницы, и португалец продолжал прерванный рассказ:

— Полтора года я прозябал в Окленде. Когда корабль прибыл, я сумел незаметно выбраться из трюма и выйти на берег. Но карманы у меня были пусты, хоть выверни, — ни единого доллара. Чтобы не умереть с голоду, мне пришлось браться за всякую работу…

— Да что ты, Негоро! Неужели ты работал, словно какой-нибудь честный человек?

— Работал, Гаррис.

— Бедняга.

— И все это время я искал способ выбраться из этого проклятого места. А случай все не представлялся. Наконец в Оклендский порт пришло китобойное судно «Пилигрим».

— То самое, что разбилось у берегов Анголы?

— То самое. Миссис Уэлдон с сыном и кузеном Венедиктом вздумали отправиться на нем в качестве пассажиров. Мне нетрудно было получить службу на корабле: ведь я бывший моряк, служил вторым помощником капитана на невольничьем корабле. Я пошел к капитану «Пилигрима», но матросы ему были не нужны. К счастью для меня, судовой кок только что сбежал. Плох тот моряк, который не умеет стряпать. Я отрекомендовался опытным ноком. За неимением лучшего капитан Халл нанял меня. Спустя несколько дней «Пилигрим» отчалил от берегов Новой Зеландии…

— Но, — прервал его Гаррис, — насколько я понял из слов «моего юного друга», «Пилигрим» вовсе не намеревался плыть к берегам Африки. Каким же образом судно попало сюда?

— Дик Сэнд, вероятно, до сих пор этого не понимает, — ответил Негоро, — и вряд ли вообще когда-либо поймет. Но тебе, Гаррис, я охотно объясню, как это произошло, а ты, если хочешь, можешь повторить мой рассказ своему «юному другу».

— Как же, не премину! — с хохотом сказал Гаррис. — Рассказывай, приятель, рассказывай!

— «Пилигрим», — начал Негоро, — направлялся к Вальпараисо. Нанимаясь на судно, я думал только добраться до Чили. Ведь Чили на полпути между Новой Зеландией и Анголой, и я приблизился бы на несколько тысяч миль к западному побережью Африки. Но в пути обстоятельства изменились. Через три недели после выхода из Окленда капитан Халл и все матросы погибли во время охоты на кита. На борту «Пилигрима» осталось только два моряка: молодой матрос Дик Сэнд и судовой кок Негоро.

— И ты вступил в должность капитана судна? — спросил Гаррис.

— Сначала у меня мелькнула такая мысль. Но я видел, что мне не доверяют. На корабле было пятеро негров, все пятеро — силачи, и притом свободные люди. При этих, условиях мне все равно не удалось бы стать хозяином на борту. По зрелом размышлении я решил остаться на «Пилигриме» тем, кем был, то есть судовым коком.

— Значит, это чистая случайность, что корабль прибило к берегам Африки?

— Нет, Гаррис, — возразил Негоро, — случайной была только наша с тобой встреча: твои торговые дела привели тебя как раз в то место побережья, где потерпел крушение: «Пилигрим». Перемена же курса судна и его появление у берегов Анголы — дело моих рук! Твой «юный друг» — сущий младенец в мореходстве: он умел определять место своего корабля в открытом море только при посредстве: лага и компаса. И вот в один прекрасный день лаг пошел ко дну. А в другую не менее прекрасную ночь я подложил под нактоуз железный брусок и тем отклонил стрелку компаса. «Пилигрим», подхваченный сильной бурей, сбился с курса… Дик Сэнд не мог понять, почему так затянулся наш переход. Впрочем, на его месте стал бы в тупик самый опытный моряк. Мальчик и не подозревал, что мы обогнули мыс Горн, но я, Гаррис, я видел его в тумане. Вскоре после этого я убрал железный брусок, и стрелка компаса приняла нормальное положение. Судно, гонимое сильнейшим ураганом, стремглав понеслось на северо-восток и разбилось у африканского берега, как раз в тех местах, куда я хотел попасть.

— И как раз в это время, — подхватил Гаррис, — случай привел меня на этот берег, — словно нарочно, чтобы встретить тебя и послужить проводником твоим симпатичным спутникам. Они были уверены в том, что находятся в Америке, и мне легко было выдать Анголу за Нижнюю Боливию… Между ними и в самом деле есть некоторое сходство.

— Да, они действительно приняли Анголу за Боливию. Так же как твой «юный друг», Дик Сэнд, принял за остров Пасхи остров Тристан-да-Кунья.

— Подобную ошибку сделал бы и всякий другой на его месте, Негоро.

— Знаю, Гаррис. Я воспользовался этой ошибкой Дика Сэнда. И благодаря этому миссис Уэлдон и ее спутники ночуют под открытым небом в сотне миль от берега, в Экваториальной Африке, куда я и хотел их завести.

— Но теперь-то они знают, где находятся.

— Какое это имеет сейчас значение?! — воскликнул Негоро.

— Что ты собираешься сделать с ними? — спросил Гаррис.

— Что сделаю, то и сделаю, — ответил Негоро. — Расскажи-ка мне сначала, как поживает наш хозяин Альвец. Ведь я не видел старика больше двух лет.

— О, старый пройдоха чувствует себя как нельзя лучше! — ответил Гаррис. — Он очень обрадуется тебе.

— Он по-прежнему живет в Бихе? — спросил Негоро.

— Нет, приятель, вот уж год, как он перевел свою «контору» в Казонде.

— И дела хорошо идут?

— О да, тысяча чертей! — воскликнул Гаррис. — Дела идут хорошо, хотя с каждым днем торговать невольниками становится все труднее, особенно на этом побережье. Португальские власти с одной стороны, английские сторожевые суда — с другой всячески препятствуют вывозу рабов. Только в одном месте, на юге Анголы, в окрестностях Моссамедеса, можно более или менее спокойно грузить черный товар. Поэтому теперь все бараки до отказа набиты невольниками, мы ожидаем корабли, которые переправят их в испанские колонии. Об отправке груза через Бенгелу и Сан-Паоло-де-Луанда говорить не приходится, губернатор и чиновники не хотят и слышать об этом. Старый Альвец подумывает о том, чтобы переселиться во внутренние области Африки. Он намерен снарядить караван в сторону Ньянгве и Танганьики, где можно выгодно обменять дешевые ткани на слоновую кость и рабов. Пока неплохо идет торговля с Верхним Египтом и Мозамбиком — он снабжает невольниками Мадагаскар. Но я боюсь, что придет время, когда работорговлей нельзя будет заниматься. Англичане с каждым днем укрепляются во Внутренней Африке. Миссионеры залезают все глубже и ополчаются против нас. Ливингстон — разрази его гром — закончил исследование области озер и теперь направится, говорят, в Анголу. Да еще говорят, что какой-то лейтенант Камерон намерен пересечь весь материк с востока на запад. Опасаются также, как бы не вознамерился проделать то же самое и американец Стенли. Все эти исследователи могут сильно повредить нам, Негоро, и если бы мы хорошенько понимали свои интересы, ни один из этих незваных гостей не вернулся бы в Европу и не стал бы рассказывать о том, что он имел дерзость увидеть в Африке.

Услышь кто-нибудь беседу этих негодяев, он мог бы подумать, что тут разговаривают два почтенных коммерсанта, сетуя на заминку в торговых делах, вызванную кризисом. Кому пришло бы в голову, что речь у них идет не о мешках кофе, не о бочках сахара, а о живых людях. Торговцы невольниками уже не отличают справедливого от несправедливого, у них нет ни чести, ни совести, нравственное чувство совершенно отсутствует, а если оно и было у них когда-нибудь, то давно они растеряли его участвуя в страшных зверствах работорговли.

Гаррис был прав в своих опасениях, так как цивилизация постепенно проникает в дикие области по следам тех отважных путешественников, имена которых неразрывно связаны с открытиями в Экваториальной Африке, Такие герои, как Дэвид Ливингстон прежде всего, а за ним Грант, Сник, Бертон, Камерон, Стенли, оставят по себе неизгладимую память как благодетели человечества.

Из разговора с Негоро Гаррис узнал, как тот жил последние два года, и с удовольствием отметил, что бывший агент работорговца Адьвеца, бежавший из каторжной тюрьмы в Луанде, нисколько не изменился, ибо по-прежнему был способен на любое преступление. Гаррис не знал только, что именно задумал его сообщник в отношении потерпевших крушение на «Пилигриме». Он спросил Негоро:

— А теперь скажи, как ты собираешься разделаться со своими бывшими спутниками?

Негоро ответил, не задумываясь. Видно было, что план давно созрел в его голове:

— Одних продам в рабство, а других… Португалец не докончил фразу, но угрожающее выражение его лица говорило яснее слов.

— Кого ты собираешься продать? — спросил Гаррие.

— Негров, которые сопровождают миссис Уэлдон, — ответил Негоро. — За старика Тома, пожалуй, не много выручишь, но остальные четверо — крепкие молодцы, и на рынке в Казонде за них дадут хорошую цену.

— Правильно, Негоро! — сказал Гаррис. — Четверо эдоровяков негров, привычных к работе, не похожи на этих животных, которых доставляют из Внутренней Африки! Само собой разумеется, что их можно продать с большой выгодой. Негр, родившийся в Америке, — редкий товар на рынках Анголы. Но, — продолжал он, — ты забыл сказать мне, не было ли на «Пилигриме» наличных денег?

— Пустяки! Мне удалось прикарманить всего несколько сот долларов. К счастью, у меня есть кое-какие виды на будущее…

— Какие, дружище? — с любопытством спросил Гаррис.

— Разные, — отрезал Негоро.

Казалось, он сожалел о том, что сболтнул лишнее.

— Остается, значит, прибрать к рукам этот ценный товар? — заметил Гаррис.

— Разве это так трудно? — спросил Негоро.

— Нет, дружище. В десяти милях отсюда на берегу Кванзы стоит лагерем невольничий караван, который ведет араб Ибн-Хамис. Он ждет только моего возвращения, чтобы пуститься в путь в Казонде. Караван идет в сопровождении отряда туземных солдат, достаточно многочисленного, чтобы захватить в плен Дика Сэнда и его спутников. Если «моему юному другу» придет мысль направиться к реке Кванзе…

— А если ему не придет такая мысль? — перебил Гарриса Негоро.

— Наверноепридет! — ответил Гаррис. — Мальчик умен, но не подозревает об опасности, которая подстерегает его там. Дик Сэнд, конечно, не захочет возвращаться к берегу той дорогой, по какой мы шли. Он понимает, что неминуемо заблудится в лесу. Поэтому он будет стремиться дойти до какой-нибудь реки, впадающей в океан, и попробует спуститься вниз по течению на плоту. Другого спасения для его отряда нет. Я знаю мальчика, он именно так и поступит.

— Да… пожалуй, — сказал Негоро после недолгого раздумья.

— Ну какие там «пожалуй» — непременно так сделает! — воскликнул Гаррис. — Я так уверен в этом, словно «мой юный друг» сам мне назначил свидание на берегу Кванзы.

— Значит, нам следует немедленно пуститься в путь, — сказал Негоро. — Я тоже знаю Дика Сэнда. Он не потеряет напрасно ни одного часа, а мы должны опередить его.

— Что ж, в путь так в путь!

Гаррис и Негоро уже собрались уходить, как вдруг опять услышали тот же подозрительный шорох в зарослях папируса, который и раньше обеспокоил португальца.

Негоро замер на месте, схватив Гарриса за руку. Вдруг донесся приглушенный лай, и из зарослей выбежала большая собака. Шерсть ее была взъерошена, пасть широко раскрыта. Она готова была броситься на людей.

— Динго! — вскричал Гаррис.

— О, на этот раз он не уйдет от меня! — ответил Негоро.

И в ту секунду, когда собака бросилась на него, португалец вырвал у Гарриса ружье, вскинул его к плечу и выстрелил.

Раздался жалобный вой, и Динго исчез в густом кустарнике, окаймлявшем речку. Негоро поспешно спустился к самой воде.

Капельки крови запятнали несколько стеблей папируса, и кровавая полоса протянулась по прибрежной гальке.

— Наконец-то мне удалось рассчитаться с этим проклятым псом! — воскликнул Негоро. Гаррис молча наблюдал эту сцену.

— Как видно, Негоро, — сказал он, — собака давно точила на тебя зубы.

— Точила, Гаррис. Ну теперь она от меня отстанет.

— А почему она так ненавидит тебя, приятель?

— У нас с ней старые счеты, — уклончиво сказал Негоро.

— Старые счеты? Какие же? — переспросил Гаррис. Негоро не ответил. Гаррис решил, что португалец скрыл от него какие-то прошлые свои похождения, но не стал о них допытываться.

Через несколько минут сообщники уже шли вниз потечению ручья, направляясь через лес к Кванзе.

«Африка, а не Америка! Эти слова, говорившие о несомненной и грозной очевидности, все время звучали в ушах Дика Сэнда.

Внновь и вновь возвращаясь ксобытиям последних недель, юноша тщетно искал ответы на вопросы: каким образом «Пилигрим» очутился у этих опасных берегов? Как случилось, что он обогнул мыс Горн и перешел из одного океана в другой? Только теперь Дик мог отдать себе отчет, почему несмотря на быстрый ход корабля, так долго не показывалась земля: пройденное «Пилигримом» расстояние было вдвое больше того перехода, какой он должен был совершить, чтоб достичь берегов Америки.

— Африка!… Африка!… — повторял Дик Сэнд.

Эпизод за эпизодом он восстанавливал в памяти все обстоятельства загадочного плавания. Дик вспомнил, как разбился запасной компас, как пропал лаг из-за оборвавшейся веревки. И вдруг его осенила догадка: компас был намеренно испорчен!…

«На корабле, — думал он, — остался только один компас. Мне не с чем было сверить его показания. Однажды ночью меня разбудил крик старого Тома… Я застал на корме Негоро… Он оступился и упал на нактоуз… Не повредил ли он компас при падении?»

Словно луч света сверкнул в уме Дика Сэнда. Он ощупью подходил к разгадке тайны. Дик начинал понимать, насколько подозрительным было поведение Негоро. Он чувствовал руку Негоро в целом ряде несчастных «случайностей», которые сперва погубили «Пилигрим», а теперь угрожали гибелью и всем его пассажирам.

Но кто он, этот негодяй! Он утверждал, что никогда не был моряком, — правда ли это? Только опытный моряк мог задумать и осуществить гнусный план, который привел судно к берегам Африки.

Во всяком случае, если в прошлом и оставались невыясненными некоторые обстоятельства, то в настоящем все было ясно. Юноша хорошо знал, что находится в Экваториальной Африке и, вероятно, в самой опасной ее части — в Анголе, в сотне миль от морского берега… Для него стало несомненным, что Гаррис оказался предателем. И вполне естественной, логичной была мысль, что американец и португалец с давних пор знакомы друг с другом; случай свел их на этом побережье, и они совместно составили заговор против пассажиров «Пилигрима»…

Непонятным было только одно: что задумали эти негодяи? Можно было предположить, что Негоро не прочь захватить в плен Тома и его товарищей, чтобы продать их в рабство в этой стране работорговли. Понятно было, что португалец хочет отомстить ему, Дику Сэнду, за старые «обиды», хотя юный капитан обращался с ним как он того заслуживал. Но миссис Уэлдон, но Джек? Что намеревается сделать этот негодяй с матерью и ее маленьким сыном?

Если бы Дику Сэнду удалось подслушать беседу Гарриса с Негоро, он знал бы, какие опасности угрожают миссис Уэлдон, пятерым неграм и ему самому.

Положение было ужасным, но юноша не потерял мужества. Он был капитаном на море, он останется капитаном и на суше. Его долгом было — спасти миссис Уэлдон, маленького Джека и остальных людей, чью судьбу небо вверило ему. Он только приступил к выполнению своей задачи. И он ее выполнит.

В продолжение двух или трех бессонных часов Дик Сэнд размышлял, взвешивая и перебирая в уме все то хорошее и дурное — увы, последнего было больше! — что сулило будущее. Затем он поднялся на ноги, полный спокойствия и твердой решимости.

Первые лучи солнца уже осветили верхушки деревьев; все спали, креме Дика и старого Тома.

Молодой капитан подошел к негру.

— Том, — тихо сказал он, — вы слышали рычание льва, вы видели цепи и колодки работорговцев. Значит, вы знаете что мы находимся в Африке?

— Да, капитан, знаю.

— Так вот, Том, ни слова об этом ни миссис Уэлдон, ни вашим товарищам! Никто, кроме нас, не должен ничего знать. Мы не станем пугать никого.

— Да… правильно, мистер Дик… — ответил Том.

— Том, — продолжал юноша, — мы должны удвоить бдительность. Мы во вражеской стране. Страшная страна и страшные враги!… Нашим спутникам мы скажем, что Гаррис изменил нам, — этого достаточно, чтобы они были настороже. Пусть они думают, что нам угрожает нападение туземцев.

— Вы можете, мистер Дик, всецело положиться на моих товарищей! Они люди отважные и преданы вам.

— Знаю. И знаю, что я могу положиться на ваш здравый смысл и опытность, Том. Ведь вы не откажетесь помочь мне?

— Всегда и во всем, капитан.

Дик объяснил Тому свои намерения, и старик одобрил их. К счастью, измена Гарриса обнаружилась раньше, чем он успел осуществить свой план, поэтому Дику Сэнду его спутникам не угрожала непосредственная опасность. Неожиданная находка колодок и цепей, брошенных бежавшими невольниками, а затем рычание льва выдали нечестную игру американца. Гаррис понял, что он разоблачен, и убежал прежде, чем маленький отряд, который он вел, дошел до того места, где на него должны были напасть. Поведение Динго свидетельствовало о том, что Негоро все последние дни шел по пятам за своими бывшими спутниками. Очевидно, он уже успел встретиться с Гаррисом, и сейчас они вместе разрабатывают план дальнейших действий. Дик полагал, что нападут на их отряд лишь через несколько часов, и решил воспользоваться этим сроком.

План его заключался в том, чтобы как можно скорее вернуться на побережье — у юноши были все основания думать, что это побережье Анголы, — двинуться по нему на север или на юг и дойти до ближайшей португальской фактории, где его спутники окажутся в безопасности и будут ждать возможности вернуться на родину.

Но каким путем идти к берегу? Возвращаться назад по уже пройденной дороге? Дик Сэнд не считал это целесообразным. Гаррис не ошибался, когда утверждал, что юноша предпочтет избрать более короткий путь.

Действительно, было бы по меньшей мере неосмотрительно возвращаться старой дорогой через лес — они пришли бы всего-навсего на то же место, откуда отправились. Да и Негоро со своими сообщниками пошел бы прямо за ними. Единственный способ уйти, не оставляя следов, это спуститься по реке. Кроме того, тогда можно было бы меньше опасаться нападения хищных зверей, которые до сих пор, по счастью, не подходили к ним близко. На реке не так страшна была бы и встреча с дикарями. На прочном плоту, хорошо вооруженные, Дик Сэнд и его спутники могли бы с успехом защищаться.

Такой способ передвижения был бы удобен для миссис Уэлдон и маленького Джека — ведь их обоих так измучила дорога, а лошади Гарриса теперь не было. Конечно, если б решили двигаться лесом, то для миссис Уэлдон и больного ребенка сплели бы из ветвей носилки и носильщики нашлись бы. Но тогда два негра из пяти были бы заняты этой работой, а Дик Сэнд предпочитал, чтобы у всех его товарищей руки были свободны на случай внезапного нападения.

Да и спускаясь на плоту по течению реки, юноша чувствовал бы себя в своей стихии!

Оставалось узнать, есть ли поблизости полноводная река. Дик Сэнд предполагал, что река найдется, и вот почему он так думал.

Река, впадавшая в Атлантический океан в том самом месте, где произошло крушение «Пилигрима», не могла течь издалека. С севера и с востока горизонт замыкала довольно близкая горная цепь, которую вполне можно было принять за Анды. Следовательно, река или текла с этих высот, или русло ее загибалось к югу, — в обоих случаях она была где-то недалеко. Возможно, что, не доходя до этой большой реки (она имела право называться большой, ибо прямо впадала в океан), встретится какой-нибудь из ее притоков и маленький отряд сможет проехать по нему на плоту. Словом, невдалеке, несомненно, был какой-нибудь водный путь. И Дик Сэнд вспомнил, как действительно на протяжении последних миль перехода изменился характер местности: склоны гор стали пологими, а земля влажной. Во многих местах в траве змеились ручейки, что указывало на изобилие подпочвенные вод. В последний день пути отряд шел вдоль подмытого берега одного из таких ручейков — воды его окрасились в красный цвет от окиси железа. Нетрудно было снова его разыскать. Конечно, спуститься на плоту по этому узкому и порожистому ручью было бы невозможно. Но, следуя по его берегу, отряд, несомненно, дошел бы до более полноводной реки, в которую он впадает.

И, посоветовавшись со стариком Томом, Дик принял этот простой план.

С наступлением утра путники проснулись один за другим. Миссис Уэлдон передала на руки Нан еще спящего маленького Джека. В промежутках между приступами лихорадки ребенок был такой бледный, что на него больно было смотреть.

Миссис Уэлдон подошла к Дику Сэнду.

— Дик, — сказала она, поглядев вокруг, — где Гаррис? Я его не вижу.

Юноша не хотел разуверять своих спутников, что они находятся на земле Боливии. Но измену американца он не собирался скрывать. Поэтому он, не колеблясь, сказал:

— Гарриса нет здесь больше.

— Он поехал вперед? — спросила миссис Уэлдон.

— Он бежал, миссис Уэлдон, — ответил Дик Сэнд. — Гаррис оказался предателем. Он действовал заодно с Негоро, и они сговорились завлечь нас сюда.

— С какой целью? — взволнованно спросила миссис Уэлдон.

— Не знаю, — ответил Дик Сэнд. — Но я знаю, что нам нужно немедленно вернуться к берегу океана.

— Этот человек… предатель? — проговорила миссис Уэлдон. — Я предчувствовала это! И ты думаешь, Дик, что у него сговор с Негоро?

— Вероятно, миссис Уэлдон. Негоро шел все время по нашим следам. Очевидно, случай свел этих двух мошенников и…

— И я надеюсь, что они не расстанутся до тех пор, пока не попадутся мне под руку, — вмешался в разговор Геркулес. — Я стукну их друг о дружку — да так, что у них головы разобьются! — добавил гигант, размахивая огромными кулачищами.

— Но что делать с Джеком? — вскричала вдруг миссис Уэлдон. — Мне так хотелось скорее попасть в гациенду Сан-Феличе! Ведь мальчику нужен уход!…

— Джек поправится, когда мы выйдем к берегу, там воздух здоровее, — сказал старик Том.

— Дик, — снова заговорила миссис Уэлдон, — уверен ли ты, что Гаррис изменил нам?

— Да, миссис Уэлдон, — коротко ответил юноша, желавший избежать объяснений по этому поводу.

И, пристально глядя на старого негра, он добавил:

— Этой ночью Том и я открыли его измену. Если бы он не ускакал на своей лошади, я убил бы его!

— Значит, эта гациенда… эта ферма…

— Здесь нет ни гациенды, ни фермы, ни деревни, ни поселка, — ответил Дик Сэнд. — Миссис Уэлдон, я повторяю, нам нужно немедленно вернуться на берег океана.

— Той же дорогой, Дик?

— Нет, миссис Уэлдон. Мы спустимся вниз по реке на плоту. Течение доставит нас к морю. Это безопасный и неутомительный путь. Надо пройти еще несколько миль пешком, и я не сомневаюсь, что…

— О, я полна сил, Дик! — воскликнула миссис Уэлдон, стараясь придать себе бодрый вид. — Я могу идти. Я понесу своего сына…

— А мы-то на что, миссис Уэлдон? — возразил Бат. — Мы понесем вас обоих!

— Да, да, — подхватил Остин. — Возьмем две жерди, переплетем их ветками, сделаем подстилку из листьев…

— Благодарю вас, друзья мои, — ответила миссис Уэлдон, — но я предпочитаю идти пешком… И я пойду! В дорогу!

— В дорогу! — повторил Дик Сэнд.

— Дайте мне Джека, — сказал Геркулес, — Я устаю, когда мне нечего нести.

И великан так бережно взял спящего ребенка на руки, что тот даже не проснулся.

Оружие было приведено в боевую готовность. Остатки провизии сложили в один тюк. Актеон легко взбросил этот тюк себе на спину; таким образом, у его товарищей руки оказались свободны.

Кузен Бенедикт первым был готов к походу, его длинные стальные ноги не знали усталости. Заметил ли он, что Гаррис исчез? Было бы опрометчиво утверждать это. Кузену Бенедикту и вообще-то не было никакого дела до Гарриса, а сейчас тем более, так как его постигло самое страшное из несчастий, какие только могут обрушиться на энтомолога. Бедняга потерял очки и увеличительное стекло!

Ученый не знал, что Бат нашел оба драгоценных прибора в высокой траве, на месте привала, но по совету Дика Сэнда спрятал их. Таким образом, можно было надеяться, что большой ребенок будет вести себя смирно в дороге, так как он не видел, как говорится, дальше своего носа. Ему указали место между Актеоном и Остином и строго-настрого велели не отходить от них. Бедный кузен Бенедикт не пробовал даже возражать, он покорно поплелся за своими спутниками, как слепой за поводырем.

Маленький отряд не прошел и пятидесяти шагов, как, вдруг старик Том остановился.

— А Динго? — воскликнул он.

— Верно! Динго нет, — отозвался Геркулес. И он громко позвал собаку. Раз, другой, третий… Ответом ему было молчание.

Дик Сэнд жалел о пропаже собаки, которая всегда могла поднять тревогу в случае неожиданной опасности.

— Не побежал ли Динго следом за Гаррисом? — спросил Том.

— За Гаррисом? Нет… — ответил Дик Сэнд. — Но он мог напасть на след Негоро. Он чуял, что португалец идет за нами.

— Этот проклятый повар убьет ее, как только увидит, — воскликнул Геркулес.

— Если только Динго раньше не загрызет его самого! — возразил Бат.

— Может быть, — сказал Дик Сэнд. — Но мы не можем задерживаться из-за собаки. Если Динго жив, он так умен, что сумеет разыскать нас. Вперед, друзья!

Стояла сильная жара. С самой зари горизонт был затянут тучами. Парило — чувствовалось, что надвигается гроза. Похоже было на то, что без раскатов грома день не обойдется. К счастью, в лесу, хотя он и поредел, еще было сравнительно прохладно. То здесь, то там среди зарослей открывались обширные поляны, покрытые жесткой и высокой травой. Во многих местах на земле валялись огромные окаменевшие стволы — признак почвы каменноугольной формации, что часто встречается на африканском материке. На зеленом ковре лесных лужаек пестрели розовые ветки и яркие краски цветов — желтый и синий имбирь, светлые лобелии, багряные орхидеи; над цветами реяли тучи насекомых, перенося из чашечки в чашечку оплодотворяющую пыльцу.

Кругом уже не было непроницаемой чащи, но породы деревьев поражали разнообразием. Здесь росли масличные пальмы, из которых добывают ценное масло, весьма ценимое в Африке, кусты хлопчатника, образующие живую изгородь высотой футов в десять. Из их волокнистых стеблей вырабатывают хлопок с длинными шелковистыми нитями, почти такой же, как хлопок Фернамбука. Из стволов копала, сквозь дырки, проточенные хоботками насекомых, сочилась ароматная смола, стекая на землю, где она застывала на потребу туземцам. Росли тут и лимонные деревья, и дикие гранаты, и двадцать других древесных пород — все свидетельствовало о поразительном плодородии этого плоскогорья Центральной Африки. Кое-где в воздухе разливался приятный тонкий аромат ванили, и нельзя было обнаружить, от какого деревца он исходит.

Все эти деревья и кусты ласкали взгляд свежей зеленью, несмотря на то что стояло засушливое время года и только редкие грозовые ливни орошали плодородную почву.

Пора лихорадок была в самом разгаре, но, как заметил Ливингстон, больной может избавиться от — лихорадки, покинув место, где заразился ею. Дик Сэнд знал это указание великого путешественника и надеялся, что оно подтвердится на маленьком Джеке. Когда обычный час приступа миновал, а мальчик продолжал спокойно спать на руках у Геркулеса, Дик поделился своими надеждами с миссис Уэлдон.

Отряд поспешно и осторожно двигался вперед. Местами земля хранила свежие следы проходивших в лесу людей или зверей. И там, где в кустарниках ветки были раздвинуты, поломаны, удавалось идти быстрее. Но чаще путникам приходилось прокладывать себе дорогу, преодолевая бесчисленные препятствия. Тогда, к великому огорчению Дика, маленький отряд подвигался вперед убийственно медленно. Перевитые лианами деревья стояли как мачты корабля со спутанным такелажем. Ветви некоторых, кустов походили на кривые дамасские клинки, с той лишь разницей, что лезвия этих клинков были утыканы шипами. Змеевидные лианы длиной в пятьдесят — шестьдесят футов стлались по земле, и горе путнику, неосторожно наступившему на них: острые, как иглы, колючки больно вонзались в ногу. Бат, Остин, Актеон топором прокладывали дорогу сквозь заросли. Лианы росли везде, обвивали деревья от самой земли до верхушек и свешивались с них длинными гирляндами.

Животные и птицы, населяющие эту часть Анголы, были не менее своеобразны, чем ее растительный мир. Множество птиц порхало под зелеными сводами леса. Но нетрудно догадаться, что люди, стремившиеся как можно скорее и незаметнее проскользнуть по лесу, не пытались подстрелить их. Были тут большие стаи цесарок, рябчики, к которым трудно приблизиться, и те птицы, которых в Северной Америке называют «вип-пурвил» — эти три, слога точно воспроизводят их крик. Дик Сэнд и Том могли бы подумать, что находятся в какой-нибудь области Нового Света. Но, увы, они знали, где оказались. По счастью, дикие звери, столь опасные в Африке, не появлялись вблизи маленького отряда.

Путники опять видели жирафов, которых Гаррис, конечно, постарался бы выдать за страусов (на этот раз безуспешно); но эти быстрые животные моментально исчезли, испуганные появлением каравана в их безлюдных лесах; несколько раз в течение дня на горизонте поднималось к небу густое облако пыли — это стада буйволов бежали с шумом, похожим на грохот нагруженных тяжелой кладью телег.

Дик Сэнд вел свой отряд вдоль берега ручья, стремясь достичь какой-нибудь полноводной реки. Ему хотелось поскорее спуститься со своими спутниками по быстрому течению вод, бегущих к побережью. Он рассчитывал, что опасности и усталость при этом будут не столь велики.

К полудню отряд прошел три мили без единой неприятной встречи. О Гаррисе и Негоро не было ни слуху ни духу. Динго также не появлялся.

Отряд остановился в густой бамбуковой роще, чтобы отдохнуть и поесть. За завтраком не слышно было разговоров. Миссис Уэлдон снова взяла на руки сына. Она не сводила с него глаз. Есть она не могла.

— Вам непременно нужно поесть, миссис Уэлдон, — сказал Дик Сэнд.

— Что с вами будет, если вы потеряете силы? Надо есть! Мы скоро снова двинемся в путь, найдем реку и тогда уж без всякого труда поплывем к океану.

Миссис Уэлдон смотрела Дику прямо в глаза, когда он говорил это. Во взоре юноши светились несокрушимая воля и мужество. Глядя на него, глядя на пятерых негров, таких преданных и стойких людей, миссис Уэлдон почувствовала, что она не имеет права отчаиваться. Да и почему бы ей терять надежду? Ведь она думала, что находится на гостеприимной земле. Измена Гарриса не пугала миссис Уэлдон, так как она не представляла себе тяжелых последствий этого предательства.

Дик Сэнд, догадываясь о мыслях этой женщины, должен был делать над собой усилие, чтобы выдержать ее взгляд, не отведя своих глаз в сторону.

В этот миг маленький Джек проснулся и обвил ручонками шею матери. Глаза у него были ясные. Лихорадка не возвращалась.

— Тебе лучше, дорогой? — спросила миссис Уэлдон, прижимая больного сына к сердцу.

— Да, мама, — ответил Джек. — Только пить хочется. Мать могла дать мальчику только холодной воды.

— Где мой друг Дик? — спросил он, с удовольствием выпив несколько глотков.

— Я здесь, Джек, — ответил Дик Сэнд, взяв ребенка за руку.

— А мой друг Геркулес?

— Здесь Геркулес, — ответил гигант, улыбаясь Джеку своей доброй улыбкой.

— А лошадка? — продолжал он допрос.

— Лошадки-то и нет, мистер Джек! Убежала! Теперь я буду твоей лошадкой. Разве ты не хочешь, чтобы я тебя катал?

— Хочу, — ответил ребенок. — Но как же я буду править? У тебя ведь нет уздечки.

— Это не беда, я возьму в рот узду, — сказал Геркулес, широко раскрывая рот, — а ты можешь дергать за поводья, сколько тебе угодно.

— Нет, я буду тянуть потихоньку.

— Напрасно! У меня рот крепкий.

— А где же ферма мистера Гарриса? — спросил мальчик.

— Скоро мы будем там, Джек, — ответила миссис Уэлдон. — Да, скоро, скоро…

— Не пора ли в путь? — спросил Дик Сэнд, чтобы прекратить этот разговор.

— Да, Дик, пора! — ответила миссис Уэлдон.

После недолгих сборов отряд тронулся в путь, сохраняя свой прежний походный строй. Чтобы не отдаляться от берегов ручейка, пришлось углубиться в лесную чащу. Когда-то здесь были проложены тропинки, но теперь они по выражению туземцев, «умерли», то есть заросли колючками, кустарником и лианами. Около мили отряд пробирался сквозь непролазную их чащу и потратил на это три часа. Негры работали без отдыха, прокладывая дорогу. Передав маленького Джека на руки старой Нан, Геркулес также принялся за это дело, да еще как! Он шумно вдыхал воздух, взмахивал топором, и в чаще возникала просека, словно выжженная огнем.

К счастью, вскоре миновала надобность в этой утомительной работе: в лесу открылся широкий проход; наискось пересекая заросли, он вел к ручью и следовал вдоль берега. То была слоновая тропа; вероятно, сотни слонов имели обыкновение спускаться к водопою по этой части леса. Большие впадины, вдавленные ногами огромных животных, испещряли землю, размякшую во время дождей, на рыхлом, сыром ее слое легко отпечатывались их широкие следы. Вскоре оказалось, что тропой этой пользовались не только слоны. Не раз проходили их дорогой и люди, брели не по своей воле, а как скот, который безжалостные погонщики ударами бичей гонят на бойню. Во многих местах на земле виднелись кости и целые человеческие скелеты, обглоданные дикими зверями. На некоторых еще держались, кандалы.

В Центральной Африке немало есть длинных дорог, словно вехами отмеченных человеческими останками. Невольничьи караваны совершают иногда переходы во много сотен миль. Несчастные рабы тысячами умирают в пути под кнутами свирепых надсмотрщиков, гибнут от неимоверной усталости и лишений, от болезней. А сколько человек убивают сами надсмотрщики, когда караван начинает испытывать нехватку в съестных припасах! Да, да! Если рабов нечем кормить, их расстреливают из ружей, закалывают ножами, рубят саблями. Такие кровавые расправы совсем не редкость.

Итак, слоновая тропа была дорогой невольничьих караванов. На протяжении мили Дику Сэнду и его спутникам то и дело попадались человеческие кости. Приближение людей вспугивало больших козодоев. Птицы тяжело взлетали и кружили в воздухе.

Миссис Уэлдон смотрела вокруг, но, казалось, ничего не видела. Дик Сэнд дрожал при мысли, что она начнет расспрашивать его: юноша надеялся привести отряд на берег океана, не признаваясь своим спутникам в том, что изменник Гаррис завлек их в Экваториальную Африку. К счастью, миссис Уэлдон не отдавала себе отчета в том, что происходило вокруг. Она снова взяла на руки сына, и спящий ребенок поглотил все ее внимание. Нан шла рядом с нею, и ни старая негритянка, ни ее хозяйка не задали Дику тех вопросов, которых он так боялся.

Старик Том шел, опустив глаза к земле. Он слишком хорошо знал, почему тропа усеяна человеческими костями.

Товарищи Тома озирались по сторонам с изумленным видом. Им казалось, что они идут по бесконечному кладбищу, где землетрясение разворотило могилы. Но и они ни о чем не спрашивали.

Между тем берега ручья раздались вширь, а русло заметно углубилось. Поток катился уже не так стремительно. Можно было надеяться, что либо сам ручей скоро станет судоходным, либо он приведет путников к какой-нибудь большой реке, несущей свои воды в Атлантический океан.

Юноша твердо решил, невзирая ни на какие трудности, следовать вдоль ручья. Поэтому он без колебания покинул тропу, когда она отошла в сторону от берега.

Маленькому отряду снова пришлось пробираться сквозь нерасторжимые сплетения лиан и кустарника.

Чуть не каждый шаг нужно было отвоевывать топором. Но все же заросли не были похожи на лесную чащу, примыкавшую к океанскому побережью: деревья здесь росли реже. Над высокими травами временами поднимался бамбук. О присутствии здесь отряда путников можно было судить лишь по колыхавшимся верхушкам стеблей, да иногда из них выглядывала голова Геркулеса.

Около трех часов дня путники, наконец, выбрались из лесу. Облик местности резко изменился. Впереди растилалась бескрайняя равнина, вероятно вся затоплявшаяся разливами рек во время периода дождей. Болотистая почва густо поросла мхами, кое-где над их зеленым ковром покачивались грациозные папоротники. Иногда земля поднималась крутым бугром, и на склонах его выступали пласты темного гематита, там должны были быть богатые залежи какой-нибудь руды.

Дик Сэнд вовремя вспомнил, что в книгах Ливингстона упоминаются такие болотистые равнины. Отважный исследователь несколько раз попадал в предательские топи, где с оглядкой нужно делать каждый шаг, чтобы не увязнуть в трясине.

— Внимание, друзья! — сказал Дик, становясь во главе отряда, — Пробуйте ногой землю, прежде чем сделать шаг!

— Как странно! — заметил Том. — Земля как будто размокла от дождей, а между тем все последние дни дождя не было.

— Не было, а скоро, наверно, польет. Надвигается гроза, — ответил Бат.

— Значит, надо торопиться, — сказал Дик Сэнд, — и пройти это болото прежде, чем разразится гроза. Геркулес, возьмите Джека на руки! Бат и Остин, держитесь около миссис Уэлдон, поддерживайте ее, если понадобится. А вы, мистер Бенедикт… Позвольте, что вы делаете, мистер Бенедикт?

— Я проваливаюсь, — просто ответил кузен Бенедикт.

Он погрузился в болото с такой быстротой, словно под его ногами внезапно раскрылся трап. Бедняга попал в трясину и до пояса провалился в топкую грязь. Ему протянули руку, и он выбрался на поверхность, покрытый тиной но очень довольный тем, что не повредил свою драгоценную жестяную коробку энтомолога. Актеон пошел рядом с незадачливым ученым и получил задание оберегать его от нового падения.

Кузен Бенедикт неудачно выбрал яму, в которую провалился. Когда его вытащили, из жидкой грязи поднялось множество пузырьков газа, распространявшего зловонный, удушливый запах. Ливингстону не раз случалось проваливаться по грудь в болото. Он говорил, что эта пористая черная земля, из которой при каждом шаге брызжут струйки воды, похожа на гигантскую губку. Эти топи весьма опасны для путников.

Дику Сэнду и его спутникам пришлось около полумили шагать по такой губчатой почве. В одном месте миссис Уэлдон по колени увязла в тине. Тогда Геркулес, Бат и Актеон, желая избавить ее от новых, еще более неприятных неожиданностей, сделали из бамбука носилки и уговорили миссис Уэлдон сесть на них. На руки ей дали маленького Джека и поспешили как можно скорее пройти это страшное болото.

Идти было трудно. Актеону пришлось все время поддерживать кузена Бенедикта. Том вел старую Нан — без его помощи она непременно увязла бы в болоте. Остальные негры несли носилки. Дик Сэнд шел впереди отряда, выбирая дорогу. Это оказалось нелегким делом. Всего лучше было идти по закраинам болота, покрытым густой и жесткой травой. Но и здесь точка опоры часто оказывалась шаткой, и нога проваливалась в топь до колена.

Наконец к пяти часам пополудни трясина осталась позади. Путники ступили на глинистую землю; но под тонким слоем твердого грунта чувствовалась болотистая подпочва. Видно, равнина была расположена ниже уровня соседних рек, и воды их просачивались в пористую землю.

Жара стояла палящая. Было бы невозможно перенести ее, если бы между землей и жгучими лучами солнца не протянулась завеса темных грозовых туч. В отдалении уже сверкала молния и глухо рокотал гром. С минуты на минуту могла разразиться страшная африканская гроза. Сильнейший ливень, порывы ураганного ветра, которые валят самые крепкие деревья, беспрерывное сверкание молнии — такова картина этой грозы. Дик Сэнд знал это и, естественно, очень тревожился. Отряд не мог провести ночь под открытым небом: равнине грозило затопление. Но Дик не видел впереди ни одного бугра, где можно было бы найти пристанище от наводнения.

Нельзя было вырыть себе убежище и в земле — в двух футах от ее поверхности оказалась бы вода.

Как отыскать убежище в этой пустынной и голой котловине, где нет ни одного дерева, ни одного куста?

На севере виднелась гряда невысоких холмов, замыкавших собой котловину. Там, на фоне светлой полосы, отделявшей линию горизонта от темного навеса туч, отчетливо вырисовывались силуэты нескольких деревьев.

Дик Сэнд не знал, найдется ли на этих холмах убежище от грозы. Но по крайней мере путникам там не угрожало наводнение.

— Вперед, друзья мои, вперед! — повторял юноша. — Еще какие-нибудь три мили, и мы выберемся из опасной впадины.

— Живей, вперед! — крикнул Геркулес.

Этот славный человек рад был бы посадить себе на плечи всех своих товарищей и вынести их из лощины.

Слова Дика Сэнда подбодрили путников, и, невзирая на усталость, они зашагали вперед даже быстрее, чем в начале пути.

Отряд был еще в двух милях от цели, когда разразилась гроза. К счастью, дождь начался не сразу после того, как первые вспышки молнии сверкнули в насыщенных электричеством тучах. Солнце еще не скрылось за горизонтом, но кругом стало совсем темно. Темный купол грозовых туч медленно спускался; казалось — вот-вот он рухнет на землю и все затопит ливень. Красные и синие зигзаги молний бороздили небосвод в тысяче мест, опутывая равнину сетью огней.

Каждую секунду путников могла поразить молния. На голой равнине, где не было ни одного деревца, группа людей рисковала притянуть электрические разряды.

Джек, которого разбудило грохотанье грома, уткнулся личиком в грудь Геркулеса. Бедный мальчик боялся грозы, но, не желая огорчать мать, старался скрыть свой страх. Геркулес шел широким шагом и утешал ребенка как умел.

— Не бойся, малыш, не бойся, — повторял он. — Если гром приблизится к нам, я сломаю его пополам одной рукой. Я ведь сильнее грома!

И мальчик успокаивался, чувствуя, как силен его защитник.

С минуты на минуту должен был начаться дождь, и тогда из низко нависших туч на землю прольются потоки воды. Что станется с миссис Уэлдон и маленьким Джеком, если до начала ливня не найдется хоть какое-нибудь убежище?…

Дик Сэнд подошел к Тому.

— Что делать? — спросил он.

— Идти вперед, — ответил старик. — Дождь превратит эту котловину в непроходимую топь. Здесь оставаться нельзя.

— Разумеется, Том, разумеется, но надо найти хоть какой-нибудь приют. Хоть бы хижина какая попалась!…

Дик Сэнд вдруг умолк.

Ослепительно яркая молния осветила всю равнину от края до края.

— Что это там виднеется в четверти мили отсюда? — воскликнул Дик.

— И мне показалось там что-то… — ответил старик Том, закивав головой.

— Лагерь? Не правда ли?

— Да, как будто лагерь… Но лагерь туземцев. При новой вспышке молнии удалось лучше рассмотреть этот лагерь. На равнине симметричными рядами расположилось около сотни палаток конической формы и высотою от двенадцати до пятнадцати футов. Но людей в лагере не было видно. Где же они? Если обитатели лагеря спрятались от грозы в палатки, маленькому отряду следовало бы как можно скорее бежать подальше, невзирая ни на какую бурю. Если же лагерь был покинут людьми, он мог послужить убежищем для путников. «Я выясню это!» — сказал себе Дик Сэнд. Обратившись к старому Тому, он приказал:

— Не двигайтесь с места! Я пойду на разведку.

— Позвольте кому-нибудь сопровождать вас, мистер Дик, — попросил старый Том.

— Нет, Том, я пойду один. Я незаметно подкрадусь к лагерю. Ждите меня!

Маленький отряд, во главе которого шли Дик Сэнд и Том, остановился. Юноша исчез в темноте, казавшейся непроницаемой в промежутках между вспышками молний.

На землю упали первые крупные капли дождя.

— Куда ушел Дик? — спросила миссис Уэлдон, подходя к старому негру.

— Мы увидели какой-то лагерь, миссис Уэлдон, — ответил Том. — Лагерь, а может быть, деревню. Наш капитан решил пойти на разведку, прежде чем вести нас туда.

Миссис Уэлдон удовлетворилась этим ответом.

Через несколько минут Дик Сэнд вернулся.

— Идите за мной! — радостно воскликнул он.

— В лагере никого нет? — спросил Том.

— Это не лагерь, — ответил юноша, — и не деревня. Это просто муравейники.

— Муравейники? — вскричал кузен Бенедикт, сразу оживившись.

— Да, мистер Бенедикт, но муравейники вышиной по меньшей мере в двенадцать футов. Мы попробуем укрыться в них.

— Но в таком случае это, должно быть, постройки тропических термитов, — сказал кузен Бенедикт. — Эти насекомые-строители умеют воздвигать монументальные сооружения, которые сделали бы честь любому архитектору.

— Термиты это или нет, но придется выселить их, мистер Бенедикт, и занять их место.

— Они сожрут нас! И будут правы.

— В дорогу! В дорогу!… — скомандовал Дик.

— Да погодите же! — прибавил кузен Бенедикт. — Я думал, что такие муравейники встречаются только в Африке.

— В дорогу! — сердито крикнул Дик Сэнд; он боялся что миссис Уэлдон обратит внимание на последние слова энтомолога.

Все поспешно последовали за Диком Сэндом. Поднялся бешеный ветер. Крупные капли дождя забарабанили по земле. Буря разыгрывалась не на шутку.

Вскоре путники добрались до ближайшего термитника. Им предстояло либо примириться с соседством грозных термитов, либо изгнать их из жилья.

В нижней части этого конуса, сооруженного из особой красноватой глины, было оставлено узкое отверстие, которое Геркулес в несколько минут расширил ножом до таких размеров, что в него мог пролезть даже такой крупный человек, как он.

К крайнему удивлению кузена Бенедикта, ни один из многих тысяч термитов, которые должны были занимать муравейник, не показывался. Неужто этот конус покинут владельцами?

Когда Геркулес кончил свою работу, Дик Сэнд и его спутники поочередно проскользнули внутрь постройки, и Геркулес вполз последним. В ту же минуту дождь полил с такой силой, словно хотел погасить молнии.

Но теперь уже нечего было бояться неистовства стихий. Счастливый случай привел путников в убежище более надежное, чем палатка, чем даже хижина туземца.

Лейтенант Камерон, восхищаясь тем, что маленькие насекомые умеют строить такие огромные сооружения, говорил, что искусство термитов заслуживает большего удивления, чем искусство древних египтян, воздвигнувших пирамиды.

— Чтобы сравниться с термитами, — говорил он, — людям нужно было бы построить по меньшей мере гору Эверест, одну из высочайших вершин Гималаев.

Через несколько минут гроза разбушевалась с яростью, неведомой в умеренном климате. Для Дик Сэнда и его спутников было большой удачей, что они нашли это убежище.

Дождь не падал отдельными каплями, а лил струями. Временами потоки воды низвергались на землю сплошной стеной, как Ниагара. Словно в небесах перевернулся кверху дном необъятный бассейн и вся вода сразу хлынула на землю. Такой ливень мгновенно превращает равнины в озера, а ручейки-в бурные потоки; реки выходят из берегов и затопляют огромные пространства. В отличие от зон умеренного пояса, где сила грозы обратно пропорциональна ее продолжительности, в Африке сильнейшие грозы часто длятся по нескольку дней. Как может скопиться в тучах столько электричества? Откуда берется столько водяных паров? Трудно понять это, однако ж бывает именно так — мы как будто переносимся в поразительную, дилювиальную эпоху.

К счастью, толстые своды термитника оказались непроницаемыми для ливня, в этом отношении они не уступали даже прочным хаткам бобров. Обрушься на них целый водопад, и то ни одна капля воды не проникла бы внутрь конуса.

Как только путешественники заняли термитник, они первым долгом ознакомились с его устройством. При свете фонарика они увидели, что постройка представляет собой конус внутри вышиной в двенадцать футов и диаметром у основания в одиннадцать футов. Толщина стен достигала одного фута, и по ним лепились в несколько этажей камеры, отделенные друг от друга промежутками.

Может показаться невероятным, что полчища ничтожных насекомых строят такие монументальные сооружения, тем не менее это неоспоримо: поселения термитов существуют и довольно часто встречаются во внутренних областях Африки. Голландский путешественник прошлого века Смитмен поместился с четырьмя своими спутниками на верхушке одного из таких конусов. Ливингстон видел в Лундэ несколько термитников из красной глины высотой в пятнадцать и двадцать футов. В Ньянгве лейтенант Камерон не раз принимал издали скопище таких муравейников за военный лагерь; он обнаружил исполинские термитники, целые здания, достигавшие сорока и пятидесяти футов высоты. То были огромные округлые конусообразные сооружения, какие возводят в Южной Африке, а по бокам у них высились узкие пристройки вроде колоколен собора. Какие же термиты умеют строить такие удивительные здания?

— Воинственные термиты, — не колеблясь, ответил кузен Бенедикт, как только ознакомился с материалом, из которого был выстроен муравейник.

Стены, как мы уже говорили, были построены из красноватой глины. Если бы они были слеплены из серой или черной земли, то постройку их следовало бы приписать «термитам кусающимся» («termes mordah»), или «термитам ужасным» («termes atroh»). Как видите, у этих насекомых малоуспокоительные названия, и они могли нравиться только такому страстному энтомологу, как кузен Бенедикт.

В пустой центральной части конуса, которую сначала занял маленький отряд, не хватило бы места для всех, но в камерах, расположенных ярусами, свободно могли уместиться люди среднего роста. Вообразите ряд открытых ящиков, в глубине этих ящиков миллионы ячеек, которые прежде были заняты термитами, и вы легко представите себе внутреннее устройство муравейника. Ящики располагались ярусами, один над другим, как койки в пароходной каюте. На верхних койках разместились миссис Уэлдон, маленький Джек, Нан и кузен Бенедикт. Пониже устроились Остин, Бат и Актеон. Дик Сэнд, Том и Геркулес остались в самой нижней части конуса.

— Друзья мои, — сказал юноша двум неграм, — вода начинает заливать пол. Надо сделать насыпь из глины. Откалывайте глину с нижней части стен. Но только осторожнее, не завалите входа — тогда прекратится доступ воздуха и мы задохнемся.

— Мы ведь проведем здесь только одну ночь, — ответил старый Том.

— Ну так что же? Нужно воспользоваться случаем и отдохнуть хорошенько. Ведь за десять дней мы в первый раз ночуем под крышей.

— Десять дней! — повторил Том.

— Кроме того, — продолжал Дик Сэнд, — возможно, что мы задержимся здесь на день-другой; термитник как будто представляет надежное убежище. А я тем временем пойду посмотрю, далеко ли река, которую мы ищем. Я думаю даже, что нам лучше не покидать наше пристанище, пока мы не построим плот. Нам тут не страшна гроза. Итак, за работу! Сделаем насыпь и утрамбуем пол.

Приказание Дика Сэнда тотчас же было выполнено. Геркулес обрушил топором нижний ярус камер и навалил глину на пол термитника, подняв таким образом пол почти на целый фут над болотистой почвой, на которой стоял конус. Дик Сэнд следил за тем, чтобы входное отверстие, через которое поступал воздух, осталось открытым.

Путешественники могли только радоваться, что термиты покинули свое жилище. Ведь если бы в постройке осталась хотя бы часть многотысячного ее населения, люди уже не в силах были бы занять ее.

Давно ли термитник оставлен хозяевами или эти прожорливые насекомые только что покинули его? Задаться таким вопросом было далеко нелишне.

Кузена Бенедикта чрезвычайно удивило то, что термиты покинули свой дом, и вскоре он убедился, что это произошло недавно. Спустившись на пол, он. вооружился фонарем и стал осматривать самые потаенные закоулки конуса. Ему удалось обнаружить «главный склад» термитов, то есть место, где эти трудолюбивые насекомые хранят свои продовольственные запасы.

Этот склад помещался в нижнем ярусе, близ «королевской» ячейки, которую разрушил топор Геркулеса, так же как и ячейки, предназначенные для личинок. Кузен Бенедикт нашел здесь несколько капель еще не успевшей затвердеть камеди — значит, термиты совсем недавно доставили ее на склад.

— Нет, нет! — воскликнул ученый, словно возражая какому-то оппоненту. — Нет, эту постройку хозяева покинули совсем недавно.

— Кто же спорит с вами, господин Бенедикт? — сказал Дик Сэнд. — Когда бы термиты ни покинули свое жилище — год тому назад или сегодня, — для нас важно лишь одно: нам его уступили.

— Нет, подожди, — возразил кузен Бенедикт, — очень важно узнать, почему термиты ушли отсюда. Ведь вчера, а может быть, и сегодня утром, эти хитроумные сетчатокрылые еще жили здесь: видите, даже камедь не успела затвердеть…

— Но какое нам до этого дело, господин Бенедикт? спросил Дик Сэнд.

— Только инстинкт мог заставить термитов покинуть свое жилище. Посмотрите: в ячейках не осталось ни одного насекомого! Больше того, они заботливо унесли все личинки до последней. Так вот, я повторяю: все это произошло не без причины — предусмотрительные насекомые чувствовали приближение грозной опасности.

— Быть может, они предвидели, что мы вторгнемся в их жилище? — смеясь, сказал Геркулес.

— Вот как? — воскликнул кузен Бенедикт, которого задела за живое шутка славного негра. — Неужели вы считаете себя сильнее этих храбрых насекомых? Несколько тысяч термитов быстро превратили бы вас в обглоданный скелет, если бы нашли ваш труп на своем пути.

— Велика хитрость — обглодать мертвеца! — ответил Геркулес, не желавший сдаваться. — А живого Геркулеса им не съесть! Я легко раздавлю сотню тысяч термитов!…

— Вы раздавите сто тысяч, двести тысяч, пятьсот тысяч, миллион, — живо возразил кузен Бенедикт, — но не миллиард! А миллиард термитов съест вас, живого или мертвого, обгложет до последней косточки!

Во время этого спора, который на первый взгляд мог показаться праздным, Дик Сэнд задумался. Замечание кузена Бенедикта произвело на него большое впечатление Он не сомневался, что ученый, отлично знающий повадки насекомых, не ошибся в своих предположениях. Если инстинкт побудил термитов покинуть их городок, — значит, пребывание в нем действительно грозило какой-то опасностью.

Но так как нечего было и думать уйти из этого убежища в минуту, когда гроза бушевала с небывалой яростью, Дик Сэнд не стал ломать голову над тем, что казалось совершенно необъяснимым, и только заметил:

— Вы сказали, что термиты оставили в муравейнике свои запасы продовольствия, господин Бенедикт? Это напоминает мне, что свой-то провиант мы принесли с собой. Предлагаю поужинать. Завтра, когда гроза пройдет, мы решим, что делать дальше.

Тотчас занялись приготовлением ужина. Как ни велика была усталость путешественников, она не ослабила их аппетита. Консервам, которых должно было хватить еще на два дня, был оказан отличный прием. Сухари еще не успели отсыреть, и в продолжение нескольких минут только и слышно было, как они хрустят на крепких зубах Дика Сэнда и его товарищей. А мощные челюсти Геркулеса работали как настоящие жернова мельницы.

Но миссис Уэлдон едва притронулась к еде, и то лишь потому, что Дик просил ее об этом. Дику показалось, что мужественная женщина чем-то глубоко озабочена и более печальна, чем во все предшествующие дни. А между тем маленький Джек чувствовал себя лучше. Приступы лихорадки больше не повторялись, и теперь он спокойно спал на глазах у матери в ячейке термитника, где ему устроили мягкую постель из одежды. Дик Сэнд не знал, чему приписать уныние миссис Уэлдон.

И без слов ясно, что кузен Бенедикт воздал должное ужину. Не следует, однако, думать, что ученого занимало качество или количество кушаний, которые он поглощал. Нисколько! Он был просто рад случаю во время ужина прочитать спутникам лекцию о термитах. Ах, если бы в покинутой постройке остался хоть один термит, один-единственный!…

— Эти изумительные насекомые, — начал ученый-энтомолог свою речь, мало заботясь о том, слушают ли его товарищи, — принадлежат к сетчатокрылым: сяжки у них длиннее головы, челюсти сильно развиты, нижние крылья по большей части одинаковой длины с верхними. В состав этого интереснейшего отряда входят пять групп: скорпионовые мухи, муравьиные львы, золотоглазки, веснянки и термиты. Не может быть никаких сомнений в том, что насекомые, жилище которых мы — быть может, совершенно напрасно — заняли, принадлежат к последней из перечисленных групп.

Дик Сэнд с этой минуты начал внимательно слушать лекцию кузена Бенедикта.

Уж не догадался ли энтомолог после находки поселения термитов, что путешественники находятся в Африке? Это было вполне возможно, хотя ученый вряд ли представлял себе, какая роковая случайность забросила его вместо одного материка на другой. Поэтому Дик с большой тревогой слушал его лекцию.

А кузен Бенедикт, оседлав любимого конька, понесся во всю прыть.

— Для термитов, — сказал он, — характерны лапки с четырьмя суставами и замечательно сильные роговидные челюсти. Есть порода мантисп, порода рафиди, порода термитов, известных под названием белых муравьев, к ним относятся термит «роковой», термит с желтым щитком, термит, убегающий от света, термит кусающий, разрушитель…

— А какие термиты построили этот конус? — спросил Дик Сэнд.

— Конечно, тот вид, который известен науке под названием «воинственных термитов», — ответил кузен Бенедикт таким тоном, словно говорил о македонянах или о каком-нибудь другом античном племени, славившемся воинской доблестью. — Да-с, воинственные термиты разного размера! Разница между Геркулесом и карликом была бы меньше, чем между самым большим и самым маленьким из этих насекомых. Есть между ними «рабочие» — термиты длиною в пять миллиметров и «солдаты» — длиною в десять миллиметров, самцы и самки длиною в двадцать миллиметров, встречается и чрезвычайно любопытная порода термитов — «сирафу», длиною в полдюйма, у них челюсти как клещи, а голова больше тела, как у акул! Это акулы среди насекомых, и при схватке между сирафу и акулой я не держал бы пари за акулу!

— Где обычно водятся воинственные термиты? — спросил Дик.

— В Африке, — ответил кузен Бенедикт, — в Центральной Африке и в южных ее областях. Ведь Африка — прославленная страна муравьев. Стоит прочитать, что писал о муравьях Ливингстон в последних своих заметках, доставленных Стенли.

Доктору Ливингстону посчастливилось несравненно больше, чем нам с вами: ему довелось быть свидетелем великого сражения между двумя армиями муравьев — черных и красных. Красные муравьи, которых называют «драйвере», а туземцы именуют «сирафу», победили. Побежденные черные муравьи, «чунгу», после мужественного сопротивления вынуждены были покинуть поле битвы. Но они отступили в полном порядке, захватив с собою личинки. Ливингстон утверждает, что никогда ни люди, ни животные не проявляют такого воинственного пыла. Перед сирафу отступает даже самый храбрый человек, ибо своими сильными челюстями эти термиты мгновенно вырывают у врага куски живого тела. Сирафу боятся и бегут от них даже львы и слоны. Ничто не может остановить натиск армии сирафу — ни деревья, на которые они легко взбираются до самой верхушки, ни ручьи, — они переходят через них по своеобразным висячим мостам, образованным их сцепившимися телами. А как многочисленны полчища термитов! Другой исследователь Африки, дю Шеллю, в течение двенадцати часов наблюдал прохождение одной нескончаемой колонны термитов. Впрочем, что удивительного в том, что они шествуют мириадами? Эти насекомые поразительно плодовиты, самка воинственного термита может снести в день до шестидесяти тысяч яичек! Туземцы употребляют в пищу этих сетчатокрылых. Подумайте, друзья мои, что может быть вкуснее печеных термитов!

— А вы едали их, мистер Бенедикт? — спросил Геркулес.

— Пока нет. Но я буду их есть!

— Где?

— Здесь!

— Но ведь мы не в Африке! — поспешно сказал Том.

— Нет… Нет… — ответил кузен Бенедикт. — А между тем до сих пор ученые встречали воинственных термитов и их поселения только на Африканском континенте. Ах уж эти путешественники! Они не умеют смотреть. Впрочем, тем приятнее. Я уже обнаружил муху цеце в Америке! Моя слава еще больше возрастет оттого, что я первый нашел на американском континенте и воинственных термитов. Какой материал для сенсационной статьи! Что там статья — для толстого тома с вкладными листами таблиц и цветных рисунков! Весь ученый мир Европы будет потрясен.

Ясно, что кузен Бенедикт и не подозревал горькой правды. Бедняга ученый и его спутники, исключая Дика Сэнда и старого Тома, как и следовало ожидать, все еще верили, что они в Америке.

Должны были произойти другие, несравненно более важные события, чтобы вывести их из заблуждения.

Было уже девять часов вечера, когда кузен Бенедикт кончил свою речь. Заметил ли он, что большинство слушателей, лежавших в глиняных ячейках, заснуло под его энтомологические рассуждения? Вряд ли. Но кузену Бенедикту и не нужны были слушатели. Он говорил для себя. Дик Сэнд не задавал ему больше вопросов и лежал неподвижно, хотя и не спал. Геркулес боролся со сном дольше других, но вскоре усталость сомкнула ему глаза, он уснул и уже ничего не слышал.

Кузен Бенедикт еще некоторое время разглагольствовал. Но, наконец, его самого начала одолевать дремота, и он забрался в ячейку верхнего яруса, которую облюбовал для себя.

В термитнике воцарилась тишина, а за глиняными его стенами все также бушевала буря, грохотал гром и сверкали молнии. Ничто, казалось, не указывало на то, что гроза близится к концу.

Фонарь погасили. Внутри конуса все погрузилось в темноту. Усталые путники крепко спали. Одному лишь Дику Сэнду, несмотря на крайнее утомление, было не до сна. Заботы не давали ему покоя. Он все думал о своих спутниках, о том, как их спасти. С крушением «Пилигрима» жестокие их испытания не кончились. Иные, самые ужасные страдания ждут их, если они попадут в руки туземцев.

Но как избежать этой опасности, самой страшной из всех, угрожавших маленькому отряду на пути к берегу океана? Несомненно, Гаррис и Негоро со злым умыслом завели путешественников в дебри Анголы. Но что задумал негодяй португалец? К кому и за что питал такую черную ненависть? Юноша убеждал себя, что Негоро ненавидит только его одного. Еще и еще раз он перебирал в памяти все события, которыми ознаменовалось плавание «Пилигрима»: встречу с потерпевшим крушение судном, спасение негров, охоту на кита, гибель капитана Халла и всех матросов… Дик Сэнд вспомнил, как он, пятнадцатилетний юноша, должен был принять командование судном, на котором вскоре из-за преступных махинаций Негоро не оказалось ни компаса, ни лага; вспомнилось ему, как в споре с Негоро он своей властью, властью капитана, принудил его подчиниться, пригрозив мерзавцу заковать его в кандалы или всадить ему пулю в лоб. Ах, почему он не сделал этого? Если бы он тогда же покончил с Негоро и выбросил его труп за борт, не было бы этих ужасных катастроф…

Картины пережитых бедствий сменяли одна другую.

Он вспомнил крушение «Пилигрима». Вспомнил, как появился предатель Гаррисон и как мнимая Боливия постепенно и с полной очевидностью превратилась в Анголу, страшную Анголу, с ее убийственными лихорадками, дикими зверями и людьми, которые были опаснее зверей! Удастся ли маленькому отряду избежать столкновения с теми и другими на пути к океану? Удастся ли ему, Дику, осуществить свой план — добраться до морского берега на плоту по реке, которую он надеялся найти? Будет ли этот способ передвижением менее утомительным и более безопасным, чем пеший поход?

Дик гнал от себя сомнения. Он знал, что ни Джек, ни миссис Уэлдон не выдержат нового перехода в сто миль по этой негостеприимной стране среди непрестанных опасностей.

«Какое счастье, — думал он, — что миссис Уэлдон и остальные не подозревают, как опасно наше положение! Только старик Том и я знаем, что Негоро завел корабль к берегам Африки, а его сообщник Гаррис заманил нас в глубь Анголы!»

Чье- то дыхание коснулось лба Дика Сэнда. Нежная рука оперлась на его плечо. Взволнованный голос, прервав его тяжелые мысли, прошептал ему на ухо:

— Я все знаю, мой бедный Дик! Но господь может спасти нас. Да будет воля его!

Дик Сэнд не смог выговорить ни слова в ответ на это неожиданное признание. Но миссис Уэлдон и не ждала ответа. Она вернулась на свое место рядом с маленьким Джеком; юноша не посмел удержать ее.

Итак, миссис Уэлдон все знала. По-видимому, события последних дней посеяли в ее уме сомнения, и одного слова «Африка», произнесенного кузеном Бенедиктом, было достаточно, чтобы эти сомнения превратились в уверенность.

«Миссис Уэлдон все знает! — говорил себе Дик Сэнд. — Что ж, пожалуй, это к лучшему. Она не теряет бодрости духа — значит, мне и подавно нельзя впадать в отчаяние!»

Теперь Дик с нетерпением ждал рассвета. Как только забрезжит заря, он отправится на разведку в окрестности поселка термитов и разыщет реку, которая доставит маленький отряд к берегам Атлантического океана. У Дика было предчувствие, что такая река протекает где-нибудь неподалеку. Теперь всего важнее было избежать встречи с туземцами — Гаррис и Негоро, может быть, уже направили их по следам путешественников.

До рассвета было еще далеко. Ни один луч света не проникал внутрь конуса. Раскаты грома, глухо доносившиеся сквозь толстые стены, свидетельствовали о том, что гроза все еще не утихает. Прислушавшись, Дик различил шум непрекращающегося ливня. Но тяжелые капли падали не на твердую землю, а в воду. Дик сделал из этого вывод, что вся равнина затоплена.

Было около одиннадцати часов вечера. Дик Сэнд почувствовал, что какое-то оцепенение, предвестник крепкого сна, овладевает им. Что ж, можно хоть отдохнуть немного. Но тут у него мелькнула мысль, что наваленная на полу глина, намекнув, может закрыть вход, преградить доступ свежему воздуху, и десять человек, разместившиеся в конусе, рискуют задохнуться от избытка углекислоты.

Дик Сэнд соскользнул на пол, глина, сбитая с первого этажа ячеек, повысила его уровень. Эта глиняная площадка была совершенно сухая; отверстие было все открыто, воздух свободно проникал внутрь конуса, а вместе с ним и отблески сверкавших молний, и оглушительные раскаты грома, и плеск проливного дождя.

Все было в порядке. Казалось, никакая опасность непосредственно не угрожает людям, заменившим в термитнике колонию сетчатокрылых. Дик Сэнд решил дать себе несколько часов отдыха, чувствуя, что силы оставляют его. Но из осторожности он лег у входа на насыпь. Здесь он первым мог поднять тревогу, если бы что-нибудь случилось. Здесь его разбудят первые лучи зари, и он тотчас же отправится на разведку.

Положив ружье рядом с собой, Дик лег, прислонившись головой к стене, и заснул.

Он не мог бы сказать, долго ли длился его сон, Разбудило его прикосновение чего-то холодного. Он вскочил на ноги. К ужасу своему, он увидел, что вода заливает термитник. Вода прибывала с такой быстротой, что в несколько секунд уровень ее поднялся до нижних ячеек, где спали Том и Геркулес.

Дик Сэнд разбудил их и рассказал о новой опасности.

Том зажег фонарь и посветил вокруг.

Достигнув уровня приблизительно в пять футов, вода перестала прибывать.

— Что случилось, Дик? — спросила миссис Уэлдон.

— Пустяки, — ответил юноша. — Нижняя часть конуса затоплена. Должно быть, вследствие ливня река вышла из берегов и разлилась по равнине.

— Отлично! — воскликнул Геркулес. — Это значит, что река действительно близко.

— Да, — сказал Дик Сэнд, — и по течению этой реки мы спустимся к побережью. Не беспокойтесь, миссис Уэлдон, вода не поднимается выше, и верхние ярусы останутся сухими.

Миссис Уэлдон не ответила. Что касается кузена Бенедикта, то он спал как настоящий термит.

Пятеро негров молча глядели на воду, отражавшую свет фонаря, ждали распоряжений Дика Сэнда, который измерял высоту наводнения.

Юноша приказал положить оружие и провизию в ячейку верхнего яруса, чтобы их не подмочило.

— Вода проникла через входное отверстие? — спросил Том.

— Да, — ответил Дик Сэнд, — и теперь она не пропускает снаружи воздух.

— Давайте сделаем новое отверстие в стене, выше уровня воды, — предложил старый негр.

— Пожалуй… Нет, Том. Если у нас здесь уровень воды только пять футов, это не значит, что снаружи она не поднялась выше… Вероятно, там уровень достигает семи-восьми футов, а возможно, и больше.

— Вы так думаете, мистер Дик?

— Я думаю, Том, что вода, проникнув в конус, сжала заключавшийся в нем воздух, и теперь этот сжатый воздух не дает ей подняться выше. Но если мы прорубим отверстие в стене, воздух вырвется наружу, давление упадет, и уровень воды снаружи и внутри конуса сравняется. Если же уровень воды снаружи стоит выше, чем здесь, то вода будет подниматься до тех пор, пока ее снова не остановит сжатие воздуха. В этом конусе мы — как рабочие в водолазном колоколе.

— Что же нам делать? — спросил Том.

— Сначала хорошенько обдумать, а потом уж действовать, — ответил Дик Сэнд. — Неосторожность может стоить нам жизни.

Это замечание было совершенно верным. Дик был прав также, когда сравнивал затопленный разливом термитник с водолазным колоколом. Но в водолазном колоколе воздух беспрестанно обновляется при посредстве специальных насосов. Водолазы свободно дышат и не испытывают других неудобств, кроме тех, какие связаны с длительным пребыванием в камере, где воздух находится под большим давлением. В конусе же к этим неудобствам присоединилось то, что вода заняла около трети объема помещения, а воздух мог обновиться только в том случае, если будет пробито в стене отверстие, сообщающееся с атмосферой. Но пробивать такое отверстие — это значило подвергнуться риску, о котором говорил Дик Сэнд, и, быть может только ухудшить положение.

Пока что уровень воды внутри конуса оставался неизменным. Повыситься он мог только в двух случаях: во-первых, если в стене будет пробита дыра и окажется, что снаружи вода стоит выше, чем внутри конуса, во-вторых если уровень половодья поднимется еще выше. В обоих случаях вода оставит внутри термитника только небольшое пространство, в котором отравленный выдыхаемой углекислотой воздух будет сжат еще больше.

Дику пришла в голову мысль, что разлив может сорвать с места конус, что было бы крайне опасно для всех находящихся в нем. «Нет, — решил он, — этого не может быть: постройки у термитов чрезвычайно прочные, не хуже, чем у бобров».

Итак больше всего следовало опасаться, что гроза затянется надолго и, следовательно, усилится наводнение. Если уровень половодья на равнине достигнет тридцати футов, то есть поднимется на восемнадцать футов над верхушкой конуса, воздух внутри него будет находиться под давлением почти в одну атмосферу.

А между тем у Дика Сэнда были основания опасаться, что наводнение усилится. Ведь подъем воды зависел не только от этого невероятного ливня, — возможно, что какая-нибудь из протекавших поблизости рек вышла из берегов и затопила эту котловину. В таком случае следует допустить предположение, что конус весь целиком находится под водой и из него уже нельзя выбраться, даже пробив верхушку, что сделать не очень трудно.

Дик Сэнд, крайне встревоженный, спрашивал себя, как поступить: ждать или, выяснив, как обстоит дело, скорее найти выход из положения?

Было три часа утра. В конусе все молча прислушивались к отзвукам грозы, глухо доносившимся снаружи. Непрестанный гул и треск свидетельствовали о том, что борьба стихий не кончилась.

Старик Том обратил внимание на то, что уровень воды продолжает понемногу подниматься.

— Да, я тоже это заметил, — сказал Дик Сэнд. — Воздух не может вырваться отсюда, а вода все-таки поднимается. Значит, и снаружи вода прибывает и просачивается сюда.

— К счастью, подъем чуть заметный, — сказал Том.

— Но неизвестно, когда он прекратится, — ответил Дик Сэнд.

— Капитан Дик, — сказал Бат, — если хотите, я попробую выбраться из термитника. Я нырну и попробую вылезти через отверстие…

— Лучше я сам попытаюсь это сделать, — ответил Дик.

— Нет, нет! — горячо возразил Том. — Пусть лучше мой сын попытается. Вы вполне можете положиться на его ловкость. А если ему не удастся вернуться… Ваше присутствие здесь необходимо. — И шепотом старик добавил: — Не забывайте о миссис Уэлдон и маленьком Джеке!…

— Хорошо, — сказал Дик. — Ступайте, Бат. Если конус затоплен, и не думайте возвращаться. Мы тогда постараемся выбраться тем же путем, что и вы. Но захватите с собой топор и, если верхушка термитника выступает над водой, рубите ее. Мы услышим стук, это послужит нам сигналом, мы начнем ломать кровлю изнутри. Понятно?

— Понятно, — ответил Бат.

— Ну, иди, сынок, — сказал Том, пожимая ему руку. Бат сделал глубокий вдох и, набрав запас воздуха в легкие, нырнул.

Глубина воды в конусе превышала пять футов. Перед Батом стояла нелегкая задача: найти под водой выходное отверстие, пролезть сквозь него и подняться на поверхность. Все это нужно было проделать за несколько секунд.

Прошло полминуты. Дик решил, что негр уже выбрался наружу, как вдруг из воды показалась голова Бата.

— Ну что? — спросил Дик Сэнд.

— Отверстие завалило глиной, — ответил Бат, переведя дыхание.

— Отверстие завалено! — повторил Том.

— Да, — сказал Бат. — Очевидно, вода размыла глину. Я ощупал рукой стены — отверстия больше нет.

Дик Сэнд покачал головой. Маленький отряд был герметически закупорен в этом конусе. Да еще весьма возможно, что термитник затоплен разливом.

— Если старого отверстия нет, нужно сделать новое, — сказал Геркулес.

— Погодите! — воскликнул Дик, удерживая Геркулеса, который взял топор и собрался уже нырнуть.

Юноша крепко задумался и после долгого молчания сказал:

— Нет, мы сделаем другое. Ведь вопрос заключается вот в чем: покрывает ли вода термитник или нет? Просверлив скважину в верхушке конуса, мы получим ответ на этот вопрос. Но если конус затоплен, воздух моментально вырвется наружу, вода заполнит все пространство и мы погибнем. Тут нужна осторожность…

— Но и мешкать нельзя, — заметил старый Том.

В самом деле, вода в конусе продолжала понемногу подниматься. Уровень ее достиг шести футов. Миссис Уэлдон, Джек, кузен Бенедикт и Нан укрылись в верхнем ярусе ячеек, до которого вода еще не дошла; все остальные путники были уже по пояс в воде.

Надо было поскорее испробовать предложенный Диком способ. Юноша решил просверлить скважину в стене на расстоянии одного фута от поверхности воды, то есть в семи футах от пола. Если в отверстие ворвется наружный воздух, значит, конус выступает над водой. Напротив, если окажется, что отверстие просверлено ниже уровня разлива, вода в конусе начнет подниматься. Тогда, быстро заткнув скважину, нужно будет сверлить новую, футом выше, и так далее. Если окажется, что и отверстие в верхушке конуса не сообщается с воздухом, значит, вода на равнине стоит выше пятнадцати футов и все поселение термитов затоплено. А в этом случае Дику Сэнду и его спутникам грозила самая ужасная и мучительная гибель — медленная смерть от удушья.

Дик Сэнд знал все это, но хладнокровие ни на мгновение не покидало его. Он заранее учел все возможные последствия принятого им решения. Но бездействовать дальше было опасно: и без того воздух внутри конуса был уже настолько испорчен, что путешественникам стало трудно дышать, а свободное пространство все уменьшалось.

Лучший инструмент, который Дик Сэнд мог выбрать, чтобы просверлить отверстие в стене, был ружейный шомпол с винтовой нарезкой на конце; при быстром вращении он вгрызался в глину как бурав, диаметр отверстия получался очень незначительный, но воздух мог проникнуть и через такую узкую дырочку.

Геркулес, подняв фонарь, светил Дику Сэнду. В запасе было еще несколько свечей, и сверлильщик мог не бояться, что он окажется в темноте.

Через минуту просверлили стену насквозь. Тотчас же послышался глухой шум, похожий на звук, с каким пузырьки воздуха пробиваются сквозь толщу жидкости. Воздух вырывался из конуса, а вода быстро прибывала и остановилась на уровне проделанного отверстия. Значит, его просверлили слишком низко, и оно вышло наружу под водой…

— Придется повторить! — хладнокровно сказал Дик Сэнд и поспешно заткнул отверстие комком глины.

Подъем воды прекратился, но уровень ее успел повыситься примерно на восемь дюймов. Это значило, что на столько же уменьшился объем, занятый воздухом. Дыхание становилось затрудненным, так как кислорода в воздухе осталось мало. Пламя в фонаре стало красным и постепенно тускнело.

Дик Сэнд принялся сверлить второе отверстие, на фут выше первого. Если и эта попытка окончится неудачей, вода внутри конуса поднимется еще выше… Но надо было рискнуть!

В то время как Дик Сэнд буравил стену в новом месте, послышался голос кузена Бенедикта:

— Так вот оно что! Теперь все понятно!

Геркулес направил луч света на кузена Бенедикта. Лицо энтомолога выражало глубокое удовлетворение.

— Да, да… Понятно, почему эти умные насекомые покинули свое жилище! — говорил кузен Бенедикт. — Они предчувствовали наводнение! О, это инстинкт, это инстинкт, друзья мои! Термиты хитрее нас! Гораздо хитрее!

И, высказав таким образом свое отношение к событиям, кузен Бенедикт умолк.

В это мгновение Дик Сэнд, просверлив скважину в стене, потянул к себе шомпол. Снова послышалось то же бульканье. Вода поднялась еще на один фут. Значит, это отверстие оказалось ниже уровня разлива!

Положение было поистине ужасным. Миссис Уэлдон к ногам которой уже подступила вода, взяла на руки сына. Все задыхались в тесном пространстве, у всех шумело в ушах и учащенно билось сердце, фонарь почти не давал света.

— Неужели весь конус находится под водой? — прошептал Дик Сэнд.

Чтобы выяснить это, нужно было просверлить третью скважину — в самой верхушке конуса. Удушье, смерть — вот что грозило путешественникам, если последняя попытка окажется такой же бесплодной, как две предыдущие. Остаток воздуха вырвется наружу, и вода заполнит весь конус.

— Миссис Уэлдон, — сказал Дик, — вы знаете, в каком мы положении. Если мы будем медлить, мы задохнемся. Если и последняя попытка кончится неудачей, вода нас затопит. Спастись мы можем только в том случае, если верхушка конуса выступает из воды. Я предлагаю рискнуть… Согласны ли вы?

— Я согласна, Дик, — просто ответила миссис Уэлдон.

В эту минуту огонь в фонаре погас от недостатка кислорода. Наступил полнейший мрак. Миссис Уэлдон, Джек и кузен Бенедикт, сидевшие в верхнем ярусе ячеек, в испуге прижались друг к другу.

Геркулес уцепился за одну из боковых перегородок. Только голова его выступала из воды. Дик Сэнд взобрался к нему на плечи и стал сверлить шомполом отверстие в самой верхушке конуса. Здесь пласт глины был толще и тверже. Шомпол с трудом уходил вглубь. Дик продолжал сверлить с лихорадочной быстротой. Он был охвачен ужасной тревогой, ибо сквозь узкую скважину через несколько мгновений в конус ворвется либо свежий воздух, а с ним жизнь, либо вода, а с ней смерть!

Вдруг послышался пронзительный свист. Сжатый воздух с силой вырвался наружу… Но сквозь отверстие блеснул свет. Вода внутри конуса поднялась еще на восемь дюймов и остановилась на этом уровне. Очевидно, между уровнями воды снаружи и внутри термитника установилось равновесие.

Итак, верхушка конуса поднималась над водой. Путешественники были спасены!

В термитнике раздалось неистовое «ура», и в хоре голосов громовыми раскатами звучал мощный бас Геркулеса.

Тотчас же были пущены в ход ножи и топор. Пролом в верхушке конуса быстро расширялся, пропуская свежий воздух и первые лучи восходящего солнца. Все надеялись, что, как только с конуса собьют верхушку, легко будет вскарабкаться на стену и тогда решить, как добраться до ближайшей высоты, недосягаемой для наводнения.

Дик первым высунул голову наружу. Из груди его вырвался крик. И тут же раздался свист, хорошо знакомый путешественникам по Африке, — свист летящей стрелы.

Дик Сэнд скользнул вниз, но он успел разглядеть в ста шагах от поселения термитов лагерь туземцев.

Близ конуса, по затопленной равнине, плавали длинные пироги. В пирогах сидели туземные воины. С одной из этих лодок и пустили целую тучу стрел, когда юноша выглянул из конуса.

В двух словах Дик Сэнд рассказал все это своим товарищам. Схватив ружья, Дик, Геркулес, Актеон и Бат выбрались из отверстия и стали стрелять по этой лодке.

Пули их настигли нескольких туземцев. Дикие вопли и беспорядочная стрельба из ружей были ответом на залп наших путников. Но что могли сделать Дик Сэнд и его товарищи, горсточка храбрецов, против сотни воинов, окруживших их со всех сторон?

После наводнения, превратившего в озеро котловину, где находилось поселение термитов, вид местности изменился до неузнаваемости. Лишь конусообразные верхушки двух десятков термитников поднимались над поверхностью воды в этом своеобразном пруду.

Ливень вызвал стремительный подъем уровня воды во всех притоках Кванзы, и ночью река вышла из берегов.

Кванза, одна из крупнейших рек Анголы, впадает в Атлантический океан в ста милях от места крушения «Пилигрима».

Эту реку пришлось пересечь лейтенанту Камерону несколько лет спустя, прежде чем достичь Бенгелы. Кванзе самой природой предназначено стать внутренним водным путем в этой части португальской колонии. Пароходы уже поднимаются по ее нижнему течению, и не пройдет и десяти лет, как они поплывут к ее верховью. Дик Сэнд поступил вполне правильно, когда искал на севере судоходную реку. Ручеек, вдоль которого он вел свой отряд, впадал непосредственно в Кванзу. Если бы не внезапное нападение туземцев, которого Дик Сэнд не мог предвидеть, он нашел бы реку в расстоянии одной мили от поселка термитов. Маленький отряд погрузился бы на плот, который нетрудно было соорудить, и благополучно добрался бы до португальских поселений в низовьях Кванзы.

Туда часто заходят пароходы, и там путешественники были бы в полной безопасности.

Но судьба распорядилась иначе.

Замеченный Диком лагерь туземцев был разбит на холме по соседству с термитником, оказавшимся роковой западней для путешественников. На вершине холма росла огромная смоковница. Под ее раскидистыми ветвями свободно могло бы уместиться пятьсот человек. Кто не видел этих африканских деревьев-гигантов, тот не может себе представить, насколько они велики. Ветви их образуют густую чащу, в которой можно затеряться. Широкий пейзаж дополняли баньяньг — деревья, у которых семена не обрастают мякотью.

Под сенью смоковницы расположился, как в укромном убежище, целый невольничий караван, тот самый, о котором Гаррис говорил Негоро. Агенты работорговца Аль-веца гнали невольников в Казонде, на главный рынок черного товара. Оттуда этих несчастных, вырванных из родных селений, отправляли в бараки на западное побережье или в Ньянгве, в область Больших озер. В Ньянгве образовывались новые караваны, следовавшие на север — в Верхний Египет или на восток — в фактории Занзибара.

В лагере Дик Сэнд и его спутники тотчас превратились в рабов. Со стариком Томом, его сыном, с Остином, с Актеоном и с бедняжкой Нан, хотя они и не были африканцами, стали обращаться так же, как с туземными невольниками. Новых пленников обезоружили, несмотря на отчаянное их сопротивление, разбили на пары и каждой паре надели на шею длинную, в шесть футов, колодку с раструбами на концах в форме римской цифры V. Раструбы рогатины, плотно охватывавшие шею, замыкались железной скобой. Ужасные ошейники вынуждали невольников идти гуськом, не уклоняясь ни на шаг ни вправо, ни влево. Помимо этой рогатины, несчастных сковывали еще попарно тяжелой цепью, опоясывавшей им бедра. У невольников оставались свободными руки — но только для ношения тяжестей и ноги — только для ходьбы, а не для побега… И в таком положении они должны были брести под палящим солнцем целые сотни миль, подстегиваемые кнутом надсмотрщика — хавильдара. Дик и его товарищи, обессиленные только что выдержанной борьбой, больше не оказывали сопротивления. Отчего им не удалось убежать, как Геркулесу? Но, при всей могучей силе беглеца, что ждало его в этой ужасной стране? На что он мог надеяться, когда против него были и голод, и дикие звери, и туземцы? Быть может, скоро он будет завидовать своим товарищам, попавшим в неволю! А между тем пленники не могли рассчитывать ни на какое снисхождение со стороны начальников каравана. Эти последние — арабы и португальцы — говорили между собой на каком-то своем языке, а с невольниками объяснялись только угрожающими жестами и окриками.

Дик Сэнд был белым, и работорговцы не решались обращаться с ним как с остальными. Его обезоружили, ноцепей не надели и не соединили рогатиной ни с кем из невольников. Зато к нему приставили специального надсмотрщика, который не спускал с него глаз. Дик Сэнд озирался по сторонам, ожидая, что сейчас покажутся Негоро или Гаррис, по они не появлялись. И все же Дик ни на минуту не сомневался, что эти двое негодяев причастны к нападению на его отряд.

Ему пришла в голову мысль, что миссис Уэлдон, Джека и кузена Бенедикта отделили от остальных пленнике по распоряжению американца или португальца. Не видя в лагере ни того, ни другого, Дик подумал, что оба сообщника сопровождают свои жертвы. Куда же они отвели миссис Уэлдон? Как собираются поступить с ней? Мучительная тревога за миссис Уэлдон и ее близких не давала Дику покоя и заставляла забывать о собственных бедах.

Караван, расположившийся на отдых под гигантской смоковницей, насчитывал в своем составе не менее восьмисот человек, среди них около пятисот невольников обоего пола, двести солдат-туземцев и около сотни носильщиков, надсмотрщиков и агентов работорговца.

Надсмотрщики были набраны из арабов и португальцев. Трудно представить себе, как жестоко эти люди обращались с невольниками. Они избивали их по всякому поводу, а тех, кто заболевал, кто терял силы, не видержав истязаний, приканчивали ударом ножа или пулей, ибо их уже нельзя было продать. Невольников держалили в повиновении зверской жестокостью. В результате такого обращения редкий караван доходил до конца хотя бы с половиной живого «груза». Остальные устилали своими костями караванные пути из внутренних областей Африки к берегу океана; лишь немногим удавалось в дороге бежать.

Легко представить себе нравственный облик европейцев (по большей части португальцев), сопровождавших невольничьи караваны в качестве агентов работорговца. Это были подонки общества, выброшенные из своей страны, преступники, беглые каторжники, бывшие владельцы невольничьих кораблей, ускользнувшие от виселицы. Таким человеческим отребьем были и Негоро и Гаррис. Они служили у одного из крупнейших работорговцев Центральной Африки Хозе-Антонио Альвеца, — хорошо известного всем мелким торговцам «черным товаром»; лейтенант Камерон сообщил о нем любопытные сведения.

Для конвоя невольников работорговцы вербовали солдат большею частью среди туземцев. Но охота на людей не являлась монополией работорговцев. Негритянские царьки тоже устраивали кровавые набеги на своих соседей и с той же целью; побежденных-мужчин, женщин и детей — победители продавали работорговцам за несколько ярдов коленкора, за порох, за ружья, за розовые или красные бусы, а в голодные годы, говорит Ливингстон, даже за горсть маиса.

Отряд солдат, сопровождавший караван Альвеца, являл собой типичный образец наемного африканского войска. Это было сборище полуголых чернокожих бандитов, вооруженных кремневыми ружьями, у которых длинный ствол был окован медными кольцами. С такой охраной агентам работорговца было нелегко справиться. Эта банда всегда очень неохотно подчинялась приказам. Она сама назначала часы выступления в поход и остановки для отдыха. Несговорчивых агентов охрана быстро вынуждала к уступкам угрозой покинуть караван.

Тяжелую кладь каравана несли на плечах сами невольники — мужчины и женщины, но работорговцы все же нанимали некоторое количество носильщиков — «пагазисов». Им доверяли тюки с особенно ценным товаром, главным образом со слоновой костью. Иной раз попадались огромные слоновые бивни весом до ста шестидесяти фунтов, и для переноски каждого из них требовалось по два носильщика. Из прибрежных факторий слоновую кость отправляли на рынки в Хартум, Занзибар и Наталь. Труд носильщиков оплачивался по прибытии к месту назначения несколькими метрами хлопчатобумажной ткани, называемой «мерикани», пригоршней каури[72], порохом, ниткой бус, а иногда — невольником, если у работорговца не было других ценностей или если он не рассчитывал много выручить за этого невольника.

В числе пятисот невольников каравана Альвеца было очень мало пожилых людей. Обычно во время набега на развалинах горящего селения беспощадно убивали всех пленников старше сорока лет: рынок предъявлял спрос только на молодых здоровых невольников, невольниц и на детей. Не больше десятой части побежденных оставалось в живых после таких кровавых побоищ. Этим объясняется, почему так страшно обезлюдела Экваториальная Африка, где обширные области обращены в пустыню.

Какое страшное зрелище представляло собой это человеческое стадо! Полуголые невольники, едва прикрытые лоскутом «мбузу» — жесткой ткани из древесной коры, женщины все в язвах от ударов бича, измученные, истощенные дети с окровавленными ногами, — матери старались нести их на руках, несмотря на свою тяжелую ношу, — скованные люди с колодками на шее, которые были еще мучительнее каторжных кандалов.

Эти несчастные, еле живые люди с неслышным голосом, эти «скелеты из черного дерева», как сказал о них Ливингстон, могли бы разжалобить своим обликом даже дикого зверя. Но надсмотрщиков-арабов это зрелище нисколько не трогало, а надсмотрщики-португальцы, по словам Камерона, были еще более жестоки, чем арабы[73].

За пленниками был установлен строжайший надзор как во время похода, так и на стоянках. Дик Сэнд понял, что нечего думать о побеге. Но как же тогда найти мисис Узлдон. Никаких сомнений не могло быть: Негоро участвовал в захвате матери и сына. Какую цель преследовал португалец, разлучая потерпевших крушение и на «Пилигриме», Дик Сэнд не знал еще. Но ведь Негоро был способен на любое преступление, и сердце юноши обливалось кровью при мысли об опасностях, угрожающих миссис Уэлдон.

«Ах! — повторял он. — Подумать только, что я мог пристрелить и того и другого негодяя и не сделал этого!»

Снова и снова юношу осаждали мучительные мысли. От каких страшных несчастий избавила бы людей заслуженная казнь Гарриса и Негоро. От каких тяжких горестей избавила бы она по крайней мере тех, с кем эти торговцы человеческим мясом обращаются как с рабами. Миссис Уэлдон и маленький Джек совершенно беспомощны и одиноки. Кузен Бенедикт — для них не опора. Хорошо, если он сумеет позаботиться хоть о самом себе. Наверное, всех троих уже отправили в какой-нибудь глухой угол Анголы. Но кто понесет в дороге больного мальчика?

«Мать, — говорил себе Дик, — мать! Она возьмет Джека на руки и будет нести его до полного изнеможения, пока не упадет на дороге… Она сделает то же, что делают несчастные рабыни… И как эти рабыни, она умрет в пути… Ах, дал бы мне господь только очутиться лицом к лицу с этими палачами…»

Но Дик сам был пленником. Он был одной из голов этого стада, которое надсмотрщики гнали в глубь Африки. Он не знал даже, ведут ли Негоро и Гаррис сами ту партию невольников, в которую включили их жертвы. Теперь уже нет Динго, некому отыскать след Негоро и поднять тревогу при его приближении. Только один Геркулес мог прийти на помощь несчастной миссис Уэлдон. Да разве можно надеяться на чудо?

И все же Дик, как утопающий за соломинку, цеплялся за эту надежду. Дик считал, что он хорошо знает Геркулеса и может не сомневаться, что, оставшись на свободе, Геркулес сделает все доступное силам человеческим для спасения товарищей и особенно миссис Уэлдон. Геркулес, наверное, идет вслед за пленницей и уже нашел способ дать ей знать, что помощь близка. А может быть, Геркулес задался целью сначала освободить его, Дика Сэнда, чтобы затем уже вдвоем идти на выручку миссис Уэлдон?

Дик живо представлял себе, как ночью Геркулес пробирается в лагерь невольничьего каравана. Он обманул бдительность стражи: такой же черный, как остальные рабы, незаметно вмешался в их толпу. Вот он подползает к Дику, освобождает его и увлекает за собой в лес… Вот они оба на свободе!… Чего только не сделают они для освобождения миссис Уэлдон!…

Река дает им возможность спуститься к побережью, и Дик Сэнд, лучше зная теперь все трудности, стоящие на пути к спасению, успешнее осуществит свои планы, которые расстроило нападение туземцев.

Так юноша переходил от отчаяния к надежде. Он не поддавался унынию, его энергичная натура не хотела покоряться несчастной доле. Дик Сэнд готов был воспользоваться малейшей возможностью, чтобы начать борьбу.

Прежде всего следовало узнать, куда направлялся невольничий караван. Возможно, что конечным пунктом! маршрута была одна из факторий Анголы, до которой оставалось всего несколько дневных переходов. Но если караван шел во внутренние области Экваториальной Африки, то впереди лежали еще сотни и сотни миль пути. Главный невольничий рынок находился в Ньянгве, в области Больших озер, по которой путешествовал тогда Ливингстон. Ньянгве лежит на меридиане, который делит Африку на две почти равные части. Но от лагеря на берегу Кванзы до Ньянгве было очень далеко, — путь должен был длиться много месяцев.

Неудивительно, что Дика так заботил вопрос, куда направляется караван: ведь из Ньянгве не стоило даже пытаться бежать. Если бы миссис Уэлдон, Дику, Геркулесу и прочим неграм посчастливилось вырваться из плена, они все равно погибли бы в долгом пути где-нибудь между областью Больших озер и берегом океана.

Но скоро Дик Сэнд успокоился: очевидно, партия должна была скоро прибыть на место. Не понимая языка, на котором говорили между собой начальники каравана, — то была смесь арабского языка с каким-то из африканских наречий, — он все же заметил, что они часто называют один из местных невольничьих рынков. Речь шла о Казонде, и Дик знал, что это место-центр работорговли в Анголе. В Казонде, думал Дик, решится участь всех пленников, они попадут там в руки местного царька или же в руки работорговца. И он не ошибся.

Дик Сэнд, прилежно изучавший географию, знал, что расстояние от Сан-Паоло-де-Луанда до Казонде не превышает четырехсот миль. Следовательно, лагерь на Кванзе отстоял от этого невольничьего рынка не больше как в двухстах пятидесяти милях. Дик высчитал это приблизительно, основываясь на переходе, совершенном его маленьким отрядом под водительством Гарриса. В обычных условиях такой путь можно пройти за десять — двенадцать дней. Но так как караван уже был обессилен пройденной дальней дорогой, то Дик считал, что потребуется не менее трех недель на переход от Кванзы до Казонде.

Дику очень хотелось поделиться своими догадками со старым Томом и его товарищами. Для них было бы некоторым утешением узнать, что караван не загонят в дебри Экваториальной Африки, в те страшные края, откуда нет никакой надежды выбраться. Но как передать эту приятную весть? Достаточно было бы бросить мимоходом несколько слов. Удастся ли это сделать?

Четверо пленных негров находились на правом фланге лагеря. Они были скованы попарно: Актеон с Остином, Том с Батом — отец и сын случайно оказались вместе. К пленникам были приставлены специальный надсмотрщик и стража — человек десять солдат.

Дик, свободный от оков, решил подойти поближе к своим товарищам, которые сидели на земле не дальше чем в пятидесяти шагах от него. Он стал осторожно приближаться к ним.

Вероятно, старый Том угадал намерение Дика — он что-то шепнул своим товарищам, и те, прекратив разговор, стали внимательно следить за Диком. Они не могли двинуться с места, но ничто не мешало им смотреть и слушать.

Вскоре Дик незаметно прошел половину расстояния. Он мог уже крикнуть Тому название города, куда направляется караван, и сколько приблизительно может продлиться дорога. Но ему хотелось поговорить с товарищами и условиться, как держать себя во время этого путешествия. Поэтому он продолжал с равнодушным видом двигаться вперед. Сердце его бешено стучало — только несколько шагов отделяло его теперь от цели… Но вдруг надсмотрщик, словно разгадав его замысел, с воплем бросился ему наперерез. Солдаты, которых всполошил крик надсмотрщика, тотчас же подбежали и грубо оттолкнули Дика. Вслед за тем Тома и его спутников погнали в противоположный конец лагеря.

Вне себя от гнева Дик Сэнд бросился на надсмотрщика. Он пытался выхватить у него из рук ружье и, когда это не удалось, оторвал ствол от ложа. Но солдаты гурьбой напали на него и отняли обломок ружья. Разъяренные, они растерзали бы юношу на части, если бы не вмешался один из начальников каравана — высокий араб с очень злым лицом. Это был тот самый Ибн-Хамис, о котором Гаррис говорил с Негоро.

Араб произнес несколько слов — Дик, конечно, не понял их значения, — и солдаты, послушно оставив свою жертву, отошли в сторону.

Пленникам, очевидно, запрещали общаться друг с другом. Но, с другой стороны, страже, несомненно, было строго приказано сохранить Дику жизнь. Кто мог отдать такие приказания, кроме Гарриса или Негоро?

Это было утром 19 апреля. Раздался хриплый звук рога и вслед за ним грохот барабанов. Отдых кончился. Лагерь снимался с места. Через мгновение все — начальники, солдаты, носильщики и невольники-были уже на ногах. Невольники разобрали тюки с поклажей и выстроились в колонну, впереди которой встал надсмотрщик с развернутым пестрым знаменем.

Дан был сигнал к выступлению.

Послышалась негромкая песня. Но пели не победители, а побежденные. И в песне этой звучала наивная вера угнетенных и угроза палачам-угнетателям:

«Вы гоните меня в рабство — сила на вашей стороне. И я скоро умру. Но мертвый я избавлюсь от ярма, и тогда я приду и убью вас!»

Хотя вчерашняя гроза прошла, небо все еще хмурилось. В Экваториальной Африке в апреле начинается второй период дождливого сезона, так называемая «мазика». В это время дожди льют чаще всего по ночам — в продолжение двух а иногда и трех недель. Для невольничьего каравана это было новым и тяжким испытанием.

Ранним пасмурным утром караван покинул место привала и, отойдя от берега Кванзы, направился прямо на восток.

Пятьдесят солдат шагали впереди, по сотне с обеих сторон колонны, а остальные конвоиры составляли арьергард. При таких условиях было бы трудно бежать, даже если бы люди и не были скованы. Ряды невольников сметались. Женщины, дети, мужчины, подростки шли вперемежку, а надсмотрщики бичами подгоняли их. Были там несчастные матери, которые кормили на ходу грудного младенца, а на свободной руке несли второго ребенка. Иные женщины волочили за собой по жесткой колючей траве голых и босых детей.

Начальник каравана, тот самый араб Ибн-Хамис, который накануне вмешался в столкновение Дика с надсмотрщиком, зорко следил за своим стадом: он прохаживался вдоль колонны, то пропуская ее вперед, то вновь становясь во главе ее. Ибн-Хамиса и его помощников мало занимали страдания пленников, но они не могли не считаться со «своими» людьми: все время то солдаты вымогали увеличения пайка, то носильщики требовали более частых остановок. На этой почве возникали споры и грубая перебранка. Надсмотрщики вымещали свою злобу на несчастных невольниках. Всю дорогу не смолкал ропот солдат и носильщиков, угрозы и брань хавильдаров, крики истязуемых невольников. Шагавшие в последних рядах ступали по земле, орошенной кровью рабов, идущих впереди…

Дику так и не удалось переговорить со своими товарищами, потому что их вели под усиленным конвоем в первых рядах каравана. Они шли гуськом, пара за парой, отделенные друг от друга рогатинами, не позволяющими шевельнуть головой. Бичи надсмотрщиков полосовали их спины так же часто, как спины и всех остальных несчастных.

Бат в паре с отцом шел впереди, осторожно ступая, чтобы не тряхнуть рогатиной и не причинить боли Тому. Время от времени, когда хавильдар не мог слышать его, он шепотом старался ободрить старика. Когда он замечал, что Том устал, он старался замедлить шаг. Бедный малый даже не мог повернуться назад и посмотреть на отца. У Тома было хоть то утешение, что он видел сына, но старику приходилось горько расплачиваться за эту радость: сколько раз слезы катились из его глаз, когда бич надсмотрщика оставлял кровавые полосы на спине Бата, и эти удары были для отца больнее, чем если бы плеть обрушивалась на него самого.

Актеон и Остин, скованные друг с другом, следовали за ними в нескольких шагах и подвергались таким же истязаниям. Как завидовали они Геркулесу! Какие бы опасности ни угрожали ему в этих диких местах, он был свободен и мог бороться за свою жизнь!

В первые же минуты плена старый Том поведал своим товарищам горькую правду. С глубоким изумлением узнали Бат, Остин и Актеон, что они находятся в Африке, что их привело сюда и завлекло в глубь страны вероломство предателей Негоро и Гарриса и что им нечего расчитывать ни на какое снисхождение со стороны людей, к которым они попали в плен.

Со старухой Нан обращались не лучше, чем с остальными пленными. Она шагала в середине каравана, в группе невольниц. Ее сковали цепью с молодой матерью, у которой было двое детей — грудной младенец и мальчик трех лет, едва научившийся ходить. Нан взяла на свое попечение этого мальчика. Мать не посмела даже поблагодарить ее и только подняла на Нан глаза, в которых блестели слезы. Ребенок не поспевал за взрослыми, и длинный переход наверняка убил бы его. Нан взяла его на руки, чтобы избавить его от усталости и беспощадного бича надсмотрщика. Это была тяжелая ноша для старухи и она боялась, что сил ее хватит ненадолго.

Нан несла маленького негритенка и думала о Джеке. Она представляла себе мальчика на руках у матери. Каково-то ей, бедняжке!… Джек похудел за время болезни, но все же слабенькой миссис Уэлдон, наверно, трудно нести его. Где она теперь? Что с ней? Свидится ли с ней когда-нибудь ее старая нянька?

Дика Сэнда вели в самом хвосте. Со своего места он не мог видеть ни Тома, ни его спутников, ни старой Нан — голова длинной колонны была видна ему, лишь когда проходили через какую-нибудь равнину. Дик шагал, погрузившись в грустные думы, и только окрики надсмотрщиков отрывали его от этих мыслей. Он не думал ни о самом себе, ни о предстоящих трудностях пути, ни о пытках, которые, быть может, уготовил для него Негоро. Его всецело поглощала забота о миссис Уэлдон. Дик не отрывал глаз от земли: он пристально вглядывался в каждую помятую травинку, в каждую сломанную веточку — он искал какой-нибудь след, говоривший о том, что здесь проходила миссис Уэлдон. Дик знал, что другого пути от Кванзы до Казонде нет. Значит, если миссис Уэлдон также отправили в Казонде — а это предположение было весьма вероятным, — она неминуемо должна была пройти здесь. Юноша дорого бы дал за какое-нибудь указание на ее судьбу.

Таково было телесное и душевное состояние Дика Сэнда и его товарищей. Как ни велика была их тревога за собственную участь, как ни велики были их страдания, они не могли без содрогания глядеть на мучения окружавшей их толпы изнуренных рабов, не могли не испытывать возмущения при виде зверской жестокости надсмотрщиков, но, увы, они не в силах были хоть чем-нибудь помочь невольникам и оказать сопротивление их палачам.

Двадцать шестого мая караван прибыл в Казонде. Только половина всего количества захваченных невольников. Остальные погибли в дороге. Однако работорговцы все же рассчитывали на значительный барыш: спрос на рабов не убывал, и цены на невольничьих рынках Африки стояли высокие.

Ангола в то время вела крупную торговлю неграми. Однако португальские власти в Сан-Паоло-де-Луанда и Бенгеле были бессильны, так как караваны с невольниками стали направлять через внутренние, недоступные и дикие области материка.

Бараки на побережье были до отказа набиты черными пленниками. Немногие невольничьи корабли, которым удавалось благополучно проскочить мимо патрульных судов, стерегущих африканское побережье, не могли забрать весь груз «черного товара», предназначенный к вывозу в Америку, в колониальные владения Испании.

Казонде, расположенный в трехстах милях от устья Кванзы, считался одним из крупнейших «лакони» — невольничьих рынков Анголы. Купля-продажа людей производилась обычно на «читоке» — главной площади города. Здесь была «выставка товара», и отсюда же трогались в путь караваны, следующие к Большим озерам.

Как все города Центральной Африки, Казонде разделялся на две части. В торговой части помещались жилые дома туземных, арабских и португальских купцов, а также бараки для их невольников; вторую часть составляла резиденция туземного царька. Обычно это был свирепый коронованный пьяница, правящий при помощи устрашения и существующий главным образом за счет щедрых приношений работорговцев.

Весь торговый квартал Казонде принадлежал в то время Хозе-Антонио Альвецу — тому самому работорговцу Альвецу, о котором шла речь у Негоро с Гаррисом, они были только его приказчиками.

В Казонде помещалась главная контора Альвеца, а отделения ее были открыты в Бихе, Касанге и Бенгеле. Через несколько лет после упоминаемых здесь событий Камерон побывал в бенгельском отделении конторы Альвеца и описал его.

По обеим сторонам главной улицы торгового квартала Казонде тянулись «тембе»-одноэтажные глинобитные домики с плоскими крышами; квадратные их дворики служили загонами для скота. В конце главной улицы находилась большая площадь — читока, окруженная невольничьими бараками. Высоко над домами поднимались пышные кроны великолепных смоковниц; вдоль улиц росли высокие пальмы, похожие на поставленные торчком метелки. На улицах в отбросах копошились стервятники, занятые санитарным обслуживанием городка. Таков был торговый квартал.

Невдалеке от города протекает Лухи — еще не исследованная речка, являющаяся, вероятно, одним из притоков Конго, хотя бы вторичным.

Прилегающая к торговому кварталу «резиденция» царька представляла собой скопище жалких лачуг, раскинувшихся почти на квадратную милю. Некоторые хижины были обнесены тростниковыми изгородями, другие — густо обсажены кустарником, а иные обходились и вовсе без ограды. Между плантациями маниоки, за частоколом, окруженным живой изгородью из папируса, стояло на отдельном поле десятка три лачуг для невольников царька, несколько хижин для его жен и королевский «тембе», чуть повыше и просторнее других. Вот и все. Муани-Лунга, царьку Казонде, было лет под пятьдесят. Владения его, уже достаточно разоренные его предшественниками, под его управлением пришли в окончательный упадок. У него было сейчас лишь около четырех тысяч солдат, тогда как у португальцев-работорговцев число наемников достигало двадцати тысяч. Царек не имел возможности, как в добрые старые времена, приносить жертву богам по двадцать пять — тридцать рабов ежедневно. Разврат и злоупотребление спиртными напиткам превратили этого еще нестарого человека в дряхлую развалину, в злобного, выжившего из ума маньяка. Ради каприза он увечил и калечил своих рабов, военачальников и министров: он отрезал одному нос или уши, другому ногу, а третьему руку. Подданные с нетерпением ожидали его смерти, и весть о ней была бы принята с радостью.

Только одному человеку во всем Казонде смерть Муани-Лунга причинила бы ущерб — Хозе-Антонио Альвецу. Работорговец отлично ладил со спившимся владыкой и, пользуясь дружбой с ним, хозяйничал во всей области. После смерти короля престол должен был перейти к его первой жене, королеве Муане. Альвец опасался, что ее не признают и что соседний царек, один из властителей Оукусу, воспользуется смутой и захватит владения Муани-Лунга. Этот царек был моложе, энергичнее и уже завладел несколькими деревнями, подвластными правителю Казонде; к тому же он вел дела с конкурентом Альвеца, крупным работорговцем Типо-Типо, чистокровным арабом, — вскоре Камерону пришлось встретиться с ним в Ньянгве.

Пока что истинным властителем этого края был Хозе-Аптонио Альвец, ибо он всецело подчинил себе одуревшего негритянского царька, потакая его страстям, ловко пользуясь его пороками.

Хозе- Антонио Альвец, человек уже пожилой, не принадлежал к «мсунгу», то есть к белой расе, португальским у него было только имя, принятое им, конечно, из коммерческих соображений. Альвец был негром по имени Кенделе. Он родился в Дондо, на берегу Кванзы, начал свою карьеру агентом у работорговца. Теперь этот старый негодяй, называвший себя честнейшим человеком на свете, стал одним из крупнейших торговцев черными невольниками. В 1874 году Камерон встретил в Килембо, столице Кассона, этого самого Альвеца и вместе с его караваном прошел всю дорогу до Бихе — то есть семьсот с лишним миль.

По прибытии в Казонде партию рабов привели на главную площадь.

Было 26 мая. Таким образом, расчеты Дика Сэнда оправдались. Путешествие продолжалось тридцать восемь дней со времени выхода из лагеря, расположенного на берегах Кванзы. Пять недель самых ужасных мучений, какие только может выдержать человек! Был полдень, когда вошли в Казонде. Забили барабаны, загудел рог, затрещали ружейные выстрелы: солдаты, сопровождавшие караван, стреляли в воздух, и слуги Хозе-Антонио Альвеца восторженно отвечали им. Все эти бандиты обрадовались встрече с приятелями после четырехмесячной разлуки. Наконец-то они могут отдохнуть и вознаградить себя за потерянное время развратом и пьянством.

До Казонде дошло только двести пятьдесят невольников. Полумертвых от усталости, еле волочивших ноги пленников прогнали, как стадо, по улицам города и заперли в бараках, которые американский фермер признал бы негодными даже для хлева. В бараках в ожидании ярмарки уже сидело тысячи полторы рабов. Ярмарка должна была открыться через день на главной площади.

С прибытием новой партии в бараках стало еще теснее. Тяжелые колодки с невольников сняли, но от цепей не освободили.

Носильщики остановились на площади и сложили на землю свой ценный груз — слоновую кость, предназначенную для продажи в Казонде. Когда им выдадут плату — несколько ярдов коленкора или другой ткани чуть подороже, — они отправятся искать караван, нуждающийся в их услугах.

Итак, старый Том и его спутники избавились от колодок, которые мучили их в продолжение пяти недель. Бат, наконец, мог обнять своего отца. Товарищи по несчастью обменялись рукопожатиями. Перемолвившись несколькими словами, они замолчали. Да и о чем им было говорить. Жаловаться, сетовать на судьбу? Бата, Актеона, Остина — сильных молодых людей, привычных к тяжелому физическому труду, — усталость не могла сломить. Но старый Том совершенно выбился из сил. Если бы караван задер жался в пути еще день-другой, труп Тома бросили, бы на съедение хищным зверям, как труп бедной Нан.

Всех четверых втолкнули в тесный сарайчик и дверь тотчас же заперли снаружи на замок. Подкрепившись скудной пищей, пленники стали ждать прихода работорговца. Они наивно надеялись, что Альвец освободит их узнав, что они американские граждане.

Дика Сэнда оставили на площади под надзором приставленного к нему хавильдара.

Наконец- то он в Казонде! Он не сомневался, что миссие Уэлдон, маленький Джек и кузен Бенедикт давно уже находятся здесь. Он высматривал их на всех улицах, по которым проходил караван, оглядел все тембе и всю читоку, почти пустую в тот час.

Но миссис Уэлдон нигде не было.

«Неужели ее не привели в Казонде? — спрашивал себя Ддк. — Где же она в таком случае? Нет, Геркулес не мог ошибиться! Неизвестно, какие планы у Гарриса и Негоро, но я уверен, что они доставили ее сюда. Однако и их тоже что-то не видно…»

Жгучая тревога охватила Дика Сэнда. Миссис Уэлдон могли держать взаперти — этим объяснялось то, что Дику не удалось увидеть ее. Но где Гаррис, где Негоро? Они, особенно португалец, не стали бы медлить и откладывать свидание с юным капитаном, который теперь был всецело в их власти. Нет, они тотчас же пришли бы, чтобы насладиться своим торжеством, чтобы поиздеваться над Диком, помучить его, чтобы отомстить ему наконец. Почему же их не видно? Неужели их нет в Казонде? Но в таком случае, значит, и миссис Уэлдон находится не в Казонде, а в каком-нибудь другом пункте Центральной Африки? Если б с появлением Гарриса и португальца Дику Сэнду грозила пытка, и то он с нетерпением ждал бы их. Ведь если они в городе, то, значит, и миссис Уэлдон и маленький Джек находятся здесь.

Динго не появлялся с тех самых пор, как принес Дику записку Геркулеса. Таким образом, юноша не мог отослать с ним заготовленный ответ. А в этом ответе Дик поручал Геркулесу следовать за миссис Уэлдон, не терять ее из виду и по возможности сообщать ей обо всем, что происходит. Динго уже однажды пробрался в лагерь, почему бы Геркулесу не послать его вторично? Но, быть может, верный пес погиб, исполняя это поручение? Или миссис Уэлдон повезли дальше, по какой-нибудь фактории в глубине лесистого плоскогорья, и Геркулес, как это сделал бы и сам Дик, вместе с Динго идет по ее следам?

Мысли эти неотступно преследовали юношу.

Как поступить, если выяснится, что ни миссис Уэлдон, ни ее похитителей нет в городе? Дик настолько сжился с надеждой, быть может обманчивой, встретить в Казонде миссис Уэлдон, что теперь, не видя ее нигде, был потрясен, пережил минуты отчаяния, с которым не мог совладать.

«К чему жить, — думал, — если не можешь помочь людям, которых любишь? Нет, лучше умереть, чем влачить такое жалкое существование!»

Но, думая так, Дик ошибался в себе. Под ударами тяжких испытаний мальчик стал взрослым. У таких мужествственных людей, как Дик, отчаяние — лишь временная дань слабости натуры человеческой.

Вдруг по пустынной площади разнеслись звуки фанфар и громкие крики. Дик Сэнд, уныло сидевший на пыльной земле, мгновенно вскочил на ноги. Всякое новое происшествие могло навести его на след тех, кого он искал. Уныния как не бывало, Дик снова был готов к борьбе.

— Альвец! Альвец! — кричали солдаты и туземцы, толпой валившие на площадь.

Наконец- то появится человек, от которого зависела судьба стольких несчастных людей. Быть может, Гаррис и Негоро сопровождают его. Пятнадцатилетний капитан стоял, выпрямившись во весь рост и широко раскрыв глаза; ноздри его раздувались; он ждал: если эти двое предателей появятся перед ним — он твердо и прямо глянет им в лицо. Капитан «Пилигрима» не дрогнет перед бывшим судовым коком!

В конце главной улицы показались носилки-китанда с заплатанным пологом из дешевой выцветшей ткани, обшитой ощипанной бахромой. Из носилок вылез старый негр.

Это был работорговец Хозе-Антонио Альвец. Несколько слуг подбежали к нему с низкими поклонами.

Вслед за Альвецем из носилок вылез его друг метис Коимбра, сын правителя Бихе. По словам лейтенанта Камерона, этот друг Альвеца был самым отъявленным негодяем во всей области. Это был лупоглазый детина с желтым одутловатым лицом, с нечесаной гривой жестких курчавых волос. Что-то в нем было нечистое и отталкивающее. В рваной рубашке, в сплетенной из травы юбке, в обтрепанной соломенной шляпе он был похож на уродливую старую ведьму. Коимбра был наперсником и доверенным лицом Альвеца, организатором набегов на мирные селения и достойным вождем шайки разбойников, обслуживавшей работорговца.

Что касается Альвеца, то он в своей одежде, похожей на карнавальный турецкий наряд, был, пожалуй, не так отвратителен, как его наперсник, но ни в коем случае не мог внушить высокого представления о владельцах факторий, ведущих оптовую работорговлю.

К большому разочарованию Дика Сэнда, Гарриса и Негоро не оказалось в свите Альвеца. Неужели нужно было оставить надежду встретиться с ними в Казонде.

Между тем начальник каравана Ибн-Хамис обменялся рукопожатиями с Альвецем и Коимброй. Те горячо поздравили его с успешным завершением похода. Правда, при вести о гибели половины каравана невольников Альвец поморщился. Но, в общем, дело было не так уж плохо: вместе с тем «черным товаром», который содержался в бараках, у работорговца оставалось достаточно невольников, чтобы удовлетворить спрос внутреннего рынка. И Альвец даже повеселел, подсчитав в уме, какое количество слоновой кости он сможет получить в обмен на рабов, сколько может выторговать меди, которую вывозят в Центральную Африку в форме «ханн», похожих на андреевский крест.

Работорговец поблагодарил надсмотрщиков и приказал тотчас же расплатиться с носильщиками.

Хозе- Антонио Альвец и Коимбра говорили на порту-гальско-африканском жаргоне, который вряд ли был бы понятен уроженцу Лиссабона и уж, разумеется, был совсем непонятен Дику Сэнду. Но он догадывался, что «почтенные негоцианты» говорят о нем и его спутниках, которых предательством обратили в невольников и пригнали сюда с караваном. Догадка его превратилась в уверенность, когда по знаку Ибн-Хамиса один из хавильдаров направился к сараю, где были заперты Том, Остин, Бат и Актеон.

Всех четырех подвели к Альвецу.

Дик Сэнд незаметно подошел поближе. Он не хотел упустить малейшей подробности этой сцены.

Лицо Хозе-Антонио озарилось довольной улыбкой, когда он увидел великолепное сложение и могучие мускулы молодых негров. Несколько дней отдыха и обильная пища должны восстановить их силы. На Тома он взглянул лишь мельком: преклонный возраст лишал старого негра всякой ценности. Но за трех остальных можно было взять хорошую цену.

Собрав в памяти те несколько английских слов, которым он научился у американца Гарриса, старик Альвец, гримасничая, иронически поздравил своих новых невольников с благополучным прибытием.

Том сделал шаг к Альвецу и, указывая на своих товарищей и на самого себя, сказал:

— Мы свободные люди… граждане Соединенных Штатов!

Очевидно, Альвец понял его. Он скривил лицо в веселую улыбку и, кивнув головой, ответил:

— Да… да… Американцы!… Добро пожаловать!… С приездом!

— С приездом, — повторил за ним Коимбра.

С этими словами он подошел к Остину и, словно барышник, покупающий на ярмарке лошадь, начал ощупывать ему грудь, плечи, бицепсы. Но в тот момент, когда он попытался раскрыть Остину рот, чтобы удостовериться, целы ли у него зубы, сеньор Коимбра получил такой здоровенный удар кулаком, какого до него, вероятно, не получал ни один сын властителя.

Наперсник Альвеца отлетел на десять шагов. Несколько солдат бросились к Остину, и он дорого заплатил бы за свою дерзость, если бы Альвец не остановил солдат. Работорговец от души расхохотался, увидев, что его дорогой друг Коимбра лишился двух из уцелевших у него шести зубов. Альвец отличался веселым нравом, и эта сцена очень его позабавила. Кроме того, он не хотел, чтобы солдаты попортили ценный товар.

Он успокоил разъяренного Коимбру. С трудом поднявшись на ноги, тот вернулся на свое место возле работорговца и погрозил кулаком отважному Остину.

В это время хавильдары подтолкнули Дика Сэнда к Альвецу. Работорговец, очевидно, знал, кто этот юноша, как он попал в Анголу и каким образом очутился пленником в караване Ибн-Хамиса. Он посмотрел на него довольно злобно и пробормотал по-английски:

— Ага, маленький янки!

— Да, янки! — ответил Дик Сэнд. — Что вы собираетесь делать со мной и моими спутниками?

— Янки, янки! Маленький янки, — повторил Альвец. Он не понял или не хотел понять вопроса, который юноша задал ему. Дик повторил свой вопрос. Видя, что работорговец не собирается отвечать, он обратился к Коимбре, в котором он, несмотря на его ужасный вид, угадал европейца. Но Коимбра только угрожающе замахнулся кулаком и обратил в сторону свою опухшую от алкоголя рожу.

Тем временем Альвец оживленно беседовал с Ибн-Ха мисом. Видимо, они говорили о чем-то, что имело непосредственное отношение к Дику и его друзьям. «Кто знает, — подумал юноша, — какие планы у Альвеца? Удастся ли нам еще свидеться и обменяться хоть несколькими словами!»

— Друэья мои, — сказал он вполголоса, как будто разговаривая сам с собой, — слушайте меня. Геркулес прислал мне с Динго записку. Наш товарищ шел следом за караваном. Гаррис и Негоро увезли миссис Уэлдон, Джека и господина Бенедикта. Куда? Не знаю. Но, может быть, они в Казонде. Терпите и мужайтесь, а главное, будьте готовы воспользоваться малейшим случаем к побегу! Да смилостивится над нами бог!

— А Нан? — спросил старый Том.

— Нан умерла!

— Первая жертва…

— И последняя, — ответил Дик Сэнд. — Мы сумеем… В это мгновение тяжелая рука легла на плечо юноши, и хорошо знакомый голос вкрадчиво произнес:

— Ага, если не ошибаюсь, это вы, мой юный друг? Как я рад видеть вас!

Дик Сэнд живо обернулся. Перед ним стоял Гаррис.

— Где миссис Уэлдон? — вскричал Дик, наступая на американца.

— Увы, — ответил Гаррис с деланным огорчением, — несчастная мать! Могла ли она пережить…

— Умерла? — крикнул Дик. — А сын ее?

— Бедный мальчик, — ответил Гаррис тем же тоном, — он не перенес этих тяжких испытаний…

Те, кого Дик любил, умерли… Можно представить себе, что испытал в эту минуту юноша. В порыве неудержимого гнева, охваченный жаждой мщения, он бросился на Гарриса, выхватил у него из-за пояса нож и всадил ему в сердце по самую рукоятку.

— Проклятие! — вскричал Гаррис, падая на землю. Это было его последнее слово. Когда к нему подбежали, он был уже мертв.

Движение Дика Сэнда был так стремителен, что никто из окружающих не успел вмешаться. Но тотчас же несколько туземцев набросились на юношу и зарубили бы его, если бы не появился Негоро.

По знаку португальца туземцы отпустили Дика. Затем они подняли с земли и уснесли труп Гарриса. Альвец и Коимбра требовали немедленной казни Дика Сэнда, но Негоро тихо сказал им, что они ничего не потеряют, если подождут немного. Хавильдарам было приказано увести юношу и беречь его как зеницу ока.

Дик Сэнд не видел Негоро с тех пор, как маленький отряд покинул побережье. Он знал, что этот негодяй — единственный виновник крушения «Пилигрима». Казалось бы, юный капитан должен был ненавидеть Негоро еще больше, чем его сообщника. Но после того как Дик нанес удар американцу, он не удостоил Негоро ни единым словом.

Гаррис сказал, что миссис Уэлдон и ее сын погибли. Теперь ничто больше не интересовало Дика. Ему стала безразличной даже собственная участь. Хавильдары потащили его. Куда? Дику было все равно…

Юношу крепко связали и посадили в тесный сарай без окон. Это был карцер, куда Альвец запирал рабов, приговоренных к смертной казни за бунт или другие проступки. Здесь Дик был отгорожен глухими стенами от всего мира. Он и не сожалел об этом. Он отомстил за смерть тех, кого любил, и теперь казнь не страшила его. Какая бы участь его ни ожидала, он был готов ко всему.

Легко догадаться, почему Негоро помешал туземцам расправиться с Диком: он хотел перед казнью подвергнуть юношу жестоким пыткам, на которые так изобретательны дикари. Пятнадцатилетний капитан был во власти судового кока. Теперь не хватало только Геркулеса, чтобы месть Негоро была полной.

Через два дня, 28 мая, открылась ярмарка — «лакони», на которую съехались работорговцы из всех факторий Внутренней Африки и множество туземцев из соседних с Анголой областей. Лакони — не только невольничий торг, это вместе с тем и богатейший рынок всех продуктов плодородной африканской земли, с которыми стекались туда люди, производившие их.

С самого раннего утра на обширной читоке царило неописуемое оживление. Четыре-пять тысяч человек толпились на площади, не считая рабов Хозе-Антонио Альвеца, среди которых были и Том с товарищами. На этих несчастных именно потому, что они чужестранцы, спрос, несомненно, должен был быть особенно велик.

Альвец был самой важной персоной на ярмарке. Он ходил по площади со своим другом Коимброй, предлагая работорговцам из внутренних областей партии невольников. Среди покупателей было много туземцев, были метисы из Уджиджи — торгового города, расположенного у озера Танганьика, и несколько арабских купцов, больших мастеров в области работорговли.

Там было много туземцев, детей, мужчин и женщин, необычайно ревностных торговок, которые по своим торгашеским талантам превзошли бы и торговок белой расы. Ни один рынок большого европейского города, даже в день ежегодной ярмарки, не шумит и не волнуется так, как этот африканский базар, нигде не совершается столько сделок. У цивилизованных народов стремление продать, пожалуй, преобладает над желанием купить. У африканских дикарей и предложение и спрос одинаково возбуждают страсти. Для туземцев лакони — большой праздник, и ради этого торжества они самым парадным образом разукрасились (слово «нарядились» тут было бы неуместным). Главное украшение местных щеголей и щеголих составляли их прически. Иные мужчины заплели косы и уложили их на макушке высоким шиньоном; другие поделили волосы на несколько тоненьких косичек, свисавших наперед, как крысиные хвостики, а на макушку водрузили пышный султан из красных перьев; третьи соорудили из волос изогнутые рога и, обильно умастив их жиром, обмазали для прочности красной глиной, словно суриком, растертым на масле, которым смазывают машины, — и все эти прически из собственных и фальшивых волос были украшены множеством железных и костяных шпилек и палочек; некоторые франты, не довольствуясь этими украшениями, унизали свои курчавые волосы разноцветными стеклянными бусинками — «софи» и в середину сложного пестрого узора воткнули нож для татуировки с резной костяной рукояткой.

Прически женщин состояли из бесчисленных хохолков, кудряшек, жгутиков, образующих запутанный и сложный рельефный рисунок, или из свисавших на лицо длинных прядей, круто завивавшихся штопором. Только несколько молодых и более миловидных женщин ограничились тем, что просто зачесали волосы назад, предоставив им ниспадать на спину, как у англичанок, или подстригли челку на лбу по французской моде. И почти все женщины обильно смазывали свою шевелюру жирной глиной и блестящей красной «нкола» — смолистым соком сандалового дерева, так что издали казалось, будто головы туземных франтих покрыты черепицей.

Не следует, однако, думать, что парадный наряд туземцев ограничивался только роскошной прической. К чему человеку уши, если в них нельзя продевать палочек, вырезанных из драгоценных древесных пород, медных колец с ажурной резьбой, плетеных цепочек из маисовой соломы или, наконец, тыквенных бутылочек, заменяющих табакерки? Не беда, что мочки ушей вытягиваются от этого груза и почти достигают плеч.

Африканские полуголые дикари не знают, что такое карманы, поэтому носят в ушах мелкие обиходные предметы — ножи, трубки, все то, что цивилизованные люди носят в карманах.

Что касается шеи, запястий рук, икр и лодыжек, то, с точки зрения дикарей, эти части тела самой природой предназначены для ношения медных или бронзовых обручей, роговых браслетов, украшенных блестящими пуговицами, ожерелий из красных бус, называемых «саме-саме», или «талака», которые были тогда в большой моде у африканцев. И с этими блестящими драгоценностями, в изобилии выставленными на всеобщее обозрение, местные богачи походили на ходячую разукрашенную раку для мощей.

Кроме того, если природа наделила людей зубами, то разве не для того, чтобы они вырывали себе два-три передних зуба или же подтачивали их, загибали их наподобие острых крючков, как у гремучих змей? А если природа дала им ногти на пальцах, то разве не для того, что-, бы отращивать их так, что становится почти невозможным действовать рукой?

Точно так же и кожа, черная или коричневая, прикрывающая человеческое тело, тоже, конечно, существует для того, чтобы ее украшали «теммбо» — татуировкой, изображающей деревья, птиц, месяц, полную луну, или разрисовывали теми волнистыми линиями, в которых Ливингстон нашел некое сходство с рисунками древних египтян. Татуировка запечатлевалась навсегда при помощи голубоватой краски, которую вводили в надрезы на теле, и узор, украшавший отцов, в точности воспроизводили на телах детей — по нему сразу можно было узнать, к какому роду-племени принадлежит человек. Что же делать, если вы не можете нарисовать его на дверцах кареты ввиду ее отсутствия!

Такое важное место занимают украшения в моде африканцев. Что же касается самой одежды, то у мужчин она состоит просто из передника из кожи антилопы, спускающегося от бедер до колен, или из пестрой юбки, сплетенной из травы. Одежда женщины также состояла только из зеленой юбки, расшитой разноцветными шелками, бисером или ракушками и стянутой поясом из бус. Некоторые женщины вместо юбки носили передник из «ламбы» — весьма ценимой в Занзибаре ткани, сплетенной из трав и окрашенной в синий, черный и желтый цвета.

Но роскошные уборы были доступны только богатым туземцам. Прочие — носильщики и невольники — были одеты куда скромнее, — иначе говоря, ходили почти голые.

Переноской тяжестей здесь преимущественно были заняты женщины. Они стекались на ярмарку с огромными корзинами за спиной, придерживая их ремнем, охватывавшим лоб; выбрав место на площади, они выгружали свой товар и, поставив пустые корзины набок, садились в них на корточки.

Все продукты этой изумительно плодородной земли были в изобилии представлены на ярмарке. Здесь продавался рис, который приносит урожай сам-сто; маис, дающий три жатвы в восемь месяцев и двести зерен на каждое посеянное зерно; кунжут, перец из области Уруа, более острый, чем знаменитый кайенский; маниока, сорго, мускатные орехи, пальмовое масло. На большую площадь согнали сотни коз, свиней, овец, и тонкорунных и курдючной породы, очевидно завезенных из татарских степей, сюда нанесли множество живой и битой птицы, рыбы. Разнообразные, очень ровно вылепленные гончарные изделия привлекали глаз своей яркой раскраской. По площади сновали мальчишки, визгливыми голосами выкрикивавшие названия всяких соблазнительных напитков. Они продавали банановое вино, крепкую настойку — «помбе», «малофу» — сладкое пиво, изготовленное из бананов, и прозрачную хмельную медовую воду.

Но главными товарами на рынке в Казонде были слоновая кость и ткани, тысячи кип всевозможных тканей: «мерикани» — небеленый миткаль производства Салемских фабрик в Массачусетсе, «каники» — голубая хлопчатобумажная ткань шириной в тридцать четыре дюйма, «сохари» — плотная материя в синюю и белую клетку с красной каймой, оттененной голубыми полосками, и, наконец, дорогостоящая «диули» — зеленый, красный и желтый суратский шелк, — отрез его в три ярда стоит не меньше семи долларов, а если он заткан золотом — доходит до восьмидесяти долларов.

Слоновую кость в Казонде доставляли из всех факторий Центральной Африки, и отсюда она уже расходилась в Хартум, Занзибар и в Наталь; многие купцы занимались только этой отраслью африканской торговли.

Трудно себе представить, сколько слонов нужно убить, чтобы добыть те пятьсот тысяч килограммов слоновой кости, которые ежегодно требуют европейские и, в частности, английские рынки. Только для удовлетворения нужд одной английской промышленности ежегодно нужно убивать сорок тысяч слонов[76].

С одного только западного берега Африки вывозят сто сорок тонн этого ценного товара. Средний вес пары слоновых бивней — двадцать восемь фунтов, а в 1874 году цена на них доходила до полутора тысяч франков, но бывают экземпляры, весящие сто шестьдесят и более фунтов. И как раз на рынке в Казонде знатоки могли бы найти великолепную слоновую кость — плотную и полупрозрачную, легко поддающуюся обработке, и, когда с бивня снимали тонкий верхний слой темноватого оттенка, обнажалась белая сердцевина, не желтеющая с течением времени, не в пример слоновой кости, поступающей из других мест. Как же рассчитывались между собой покупатели и продавцы при совершении сделок? Какими денежными единицами они пользовались? Как известно, для работорговцев единственным мерилом ценности были невольники. У туземцев деньгами считались стеклянные бусы, фабрикующиеся в Венеции: молочно-белые бусы — «качоколо», черные — «бубулу» и розовые «сикундерече». Обычная мера этих бус — «фразилах» — весит семьдесят фунтов. Ожерелье из десяти рядов бисера, или «хете», дважды обвивавшее шею, называлось «фундо». Фундо — это целый капитал. Ливингстон, Камерон и Стенли, отправляясь в экспедиции в глубь Африки, всегда брали с собой большой запас этой «монеты». Наряду со стеклянными разноцветными бусами на африканских рынках имеют хождение «писэ» — занзибарская монета в четыре сантима, и «виунга» — ракушки, встречающиеся на восточном побережье. Для племен, у которых сохранилось людоедство, известную ценность представляют также человеческие зубы, и на ярмарке можно было видеть ожерелья из человеческих зубов на шее у какого-нибудь туземца, который, надо полагать, сам же и съел бывших обладателей этих зубов. Но в последние годы такой вид денег начинает выходить из употребления.

Таков был вид читоки в ярмарочный день. К полудню общее возбуждение возросло необычайно и шум стал оглушительным. Словами не передать ярости продавцов, которым не удавалось всучить свой товар покупателям, и гнева покупателей, с которых продавцы запрашивали слишком дорого. То и дело в этой возбужденной, вопящей толпе возникали драки, и никто не унимал дерущихся — стражи было слишком мало.

Вскоре после полудня Альвец приказал привести на площадь невольников, назначенных для продажи. Толпа сразу увеличилась почти на две тысячи человек. Многие из этих несчастных провели в бараках по нескольку месяцев. Длительный отдых и удовлетворительная пища вернули благообразный вид этой партии «товара» и повысили его рыночную ценность. Другое дело вновь прибывшие: у них был очень изнуренный и болезненный вид. Если бы Альвец продержал и эту партию месяц-другой в бараках, он, несомненно, продал бы ее по более высокой цене. Но спрос на невольников был так велик, что работорговец рассчитывал продать их как они есть.

Это было большим несчастьем для Тома и трех его спутников. Хавильдары тоже погнали их в стадо, которое заполнило читоку.

Все четверо по-прежнему были скованы цепями, но взгляды их красноречивее слов говорили, какая ярость и возмущение владеют ими.

— Мистера Дика здесь нет! — сказал Бат, обведя глазами обширную площадь.

— Понятно, — ответил Актеон. — Они не смеют продать его в рабство.

— Но они могут убить его, и убьют непременно! — сказал Том. — А мы можем только надеяться на то, что нас купит всех вместе какой-нибудь работорговец. Хоть бы не разлучаться!

— Ох, как страшно подумать, отец, что ты будешь далеко от меня… Ты… старик… станешь рабом… — рыдая, воскликнул Бат.

— Нет, — ответил Том. — Нет, они не разлучат нас, и, быть может, нам удастся…

— Если бы еще Геркулес был с нами! — сказал Актеон.

Но великан не подавал о себе вестей. С тех пор как он прислал Дику записку, о нем не было ни слуху ни духу. Стоило ли завидовать Геркулесу? О да! Даже в том случае, если он погиб! Ведь он умер как свободный человек, защищая свою жизнь. Ведь он не знал тяжких цепей неволи.

Между тем торг открылся. Агенты Альвеца проводили — по площади группы невольников — мужчин, женщин, детей; им не было дела до того, не разлучают ли они мужа с женой, отца с сыном или мать с дочерью. Для этих людей невольники были домашним скотом, не больше… Тома и его товарищей водили от покупателя к покупателю. Агент, шедший впереди, выкрикивал цену, назначенную Альвецем за всю группу. Купцы — арабы или метисы из центральных областей — подходили и внимательно осматривали «товар». Они с удивлением замечали, что молодые товарищи Тома не похожи на негров, пригнанных с берегов Замбези или Луалабы: черты, отличительные для африканских негров, изменились у них в Америке со второго поколения, а по развитию и физической силе они стояли гораздо выше. Поэтому цена им была больше, перекупщики ощупывали их мускулы, оглядывали их со всех сторон, смотрели им в рот, точь-в-точь как барышники, покупающие на ярмарке лошадей. Они швыряли на дорогу палку и приказывали бежать за ней, чтобы проверить таким образом, может ли невольник быстро бегать.

Так осматривали и проверяли всех невольников. Никто не был освобожден от этих унизительных испытаний. Не следует думать, что несчастные были равнодушны к, такому обращению. Нет, все они испытывали чувство стыда и обиды за поруганное человеческое достоинство, и только дети еще не понимали, какому унижению их подвергают. Невольников при этом и осыпали ругательствами и били. Уже успевший напиться Коимбра и агенты Альвеца крайне жестоко обращались с рабами, а у новых хозяев, которые купят их за слоновую кость, коленкор или бусы, их ждала, быть может, еще более горькая жизнь. Разлучая мужа с женой, мать с ребенком, работорговцы не позволяли им даже попрощаться. Они виделись в последний раз на ярмарочной площади и расставались навсегда.

В интересах этой особой отрасли коммерции рабов разного пола направляют по различным направлениям. Обыкновенно купцы, торгующие невольниками-мужчинами, не покупают женщин. Дело в том, что спрос на невольниц предъявляет главным образом мусульманский Восток, где распространено многоженство. Поэтому женщин направляют на север Африки и обменивают их там на слоновую кость. Невольники же мужчины используются на тяжелых работах в испанских колониях или поступают на продажу в Маскате и на Мадагаскаре. Поэтому мужчин отправляют на запад или восток, в прибрежные фактории. Прощание мужей с женами сопровождается душераздирающими сценами, потому что расстаются они навеки и знают, что умрут, не свидевшись больше друг с другом.

Том и его спутники должны были подвергнуться общей участи. Но, по правде сказать, это их не страшило. Для них даже было бы лучше, если бы их вывезли в одну из рабовладельческих колоний. Там по крайней мере у них явилась бы некоторая надежда восстановить свои права. Если же, наоборот, их вздумали бы оставить в какой-нибудь области Центральной Африки, им нечего было и мечтать о возвращении себе свободы.

Случилось так, как они хотели. У них даже было почти неожиданное утешение — их продали в одни руки. На эту «партию» из четырех негров нашлось много охотников. Работорговцы из Уджиджи спорили из-за них. Хозе-Антонио Альвец потирал от удовольствия руки. Цена на «американцев» поднималась. Покупатели чуть не дрались из-за рабов, каких еще не видывали на рынке в Казонде. Альвец, конечно, не рассказывал, где он добыл их, а Том и его товарищи не могли протестовать.

В конце концов они достались богатому арабскому купцу. Новый хозяин намеревался через несколько дней отправить их к озеру Танганьика, где главным образом проходят караваны невольников, и оттуда переправить в занзибарские фактории.

Дойдут ли они живыми до места назначения? Ведь им предстояло пройти полторы тысячи миль по самым нездоровым и опасным областям Центральной Африки, где шли к тому же непрестанные войны между вождями различных племен.

Хватит ли на это сил у старого Тома? Или он не выдержит мучений и умрет дорогой, как несчастная Нан?…

Но все- таки четверо друзей не были разлучены! От этого сознания даже цепь, сковывавшая их, как будто становилась легче.

Новый хозяин — араб — велел отвести купленных невольников в отдельный барак. Он заботился о сохранности «товара», который сулил немалый барыш на занзибарском рынке.

Тома, Бата, Остина и Актеона тотчас же увели с площади. Поэтому они не увидели и не узнали, каким неожиданным происшествием закончилась ярмарка в Казонде.

Около четырех часов пополудни в конце главной улицы послышался грохот барабанов, звон цимбал и других африканских музыкальных инструментов. Возбуждение толпы в это время достигло предела. Долгие часы споров, драк и криков не приглушали звонких голосов и не утомили неистовых торговцев. Еще не все невольники были проданы. Покупатели перебивали друг у друга партии рабов с таким пылом, перед которым меркнет даже азарт лондонских биржевых маклеров в день крупной игры на повышение.

Но при звуках этого внезапно начавшегося нестройного концерта все сделки были отложены, и крикуны могли перевести дыхание.

Его величество Муани-Лунга, король Казонде, почтил ярмарку своим посещением. Его сопровождала довольно многочисленная свита из жен, «чиновников», солдат и рабов. Альвец и прочие негроторговцы поспешили ему навстречу. Они не скупились на почтительные приветствия, зная, что коронованный пьянчуга весьма чувствителен к лести.

Старый паланкин, в котором принесли Муани-Лунга остановился посреди площади, и царек, поддерживаемый десятком услужливых рук, ступил на землю.

Муани-Лунга было пятьдесят лет, но по виду ему можно было дать все восемьдесят, и походил он на дряхлую, облезлую гориллу. На голове у него красовалось некое подобие тиары, отделанной когтями леопарда, покрашенными киноварью, и пучками белой шерсти. Это была корона властителей Казонде. Две вышитые жемчугом юбки из кожи антилопы «куду», более заскорузлые, чем фартук кузнеца, опоясывали бедра короля. Его грудь была разукрашена сложным узором татуировки, свидетельствовавшим о древности королевского рода; если верить этим указаниям, родословная королевского дома Муани-Лунга терялась во тьме веков. На лодыжках, на запястьях, на обоих предплечьях короля звенели медные браслеты с инкрустацией из стеклянных бус, а обут он был в сапоги выездного лакея с желтыми отворотами, — их поднес ему в дар Альвец лет двадцать тому назад. В левой руке король держал палку с круглым серебряным набалдашником, а в правой — хлопушку от мух, с рукояткой, унизанной жемчугом. Парадный наряд короля довершался вздымавшимся над его головой старым зонтом, испещренным разноцветными заплатами, как штаны Арлекина, лупой, висевшей на шее, и очками, украшавшими нос, — предметами, о которых сокрушался кузен Бенедикт, — их обнаружили в кармане Бата, и Альвец преподнес их его величеству Муани-Лунга.

На следующий день, 29 мая, город Казонде имел необычный вид. Перепуганные туземцы не смели выйти на улицу. Никогда не видали они, чтобы король божественного происхождения погиб вместе со своим министром такой страшной смертью. Кое-кому из них, особенно старикам, случалось еще поджаривать на костре простых смертных. Они помнили, что такие пиршества всегда требовали сложных приготовлений, так как человеческое мясо очень трудно зажарить. А тут король и его министр сгорели, как лучинки! В этом было что-то непостижимое.

Хозе-Антонио Альвец также притаился в своем доме. Он боялся, как бы на него не взвалили ответственность за происшедшее. Негоро объяснил ему причину смерти короля и посоветовал держаться настороже. Плохи будут дела Альвеца, если смерть короля отнесут на его счет: тогда не выкрутиться ему без изрядных убытков.

Но Негоро пришла в голову блестящая мысль По его совету был пущен слух, что необыкновенная смерть повелителя Казонде- знак особой милости к нему великого Маниту, что это честь, которой боги удостаивают только немногих избранных. Суеверные туземцы легко попались на эту нехитрую удочку. Огонь, пожравший тела короля и министра, был объявлен священным. Оставалось только почтить Муани-Лунга похоронами, достойными человека, возведенного в ранг божества.

Эти похороны и своеобразные обряды, связанные с ними у африканских племен, давали Негоро возможность свести счеты с Диком Сэндом.

Если бы не свидетельство многих исследователей Ценральной Африки и, в частности, Камерона, никто не поверил бы, сколько проливается крови на похоронах негритянских царьков вроде Муани-Лунга.

Королева Муана должна была унаследовать королевский престол. Она спешила закрепить свои права на трон и тотчас же отдала приказание приступить к подготовке похорон. Тем самым она провозгласила свои верховные права, опередив таким образом других претендентов, и в первую очередь короля Оукусу, стремившегося стать властителем Казонде. Как правительница государства, Муана избегала жестокой участи, уготованной прочим супругам покойного короля. Наконец она избавлялась от младших жен, немало досаждавших ей — первой по времени и старшей по возрасту супруге. Это особенно пришлось по вкусу свирепой мегере. Она велела поэтому объявить народу при звуках рога и марембы, что завтра вечером тело покойного короля будет предано погребению с соблюдением всех установленных обрядов.

Приказ новой королевы не вызвал возражений ни со стороны двора, ни со стороны народа. Альвецу и другим работорговцам нечего было бояться восшествия на престол королевы Муаны. Они не сомневались, что лестью и подарками подчинят ее своему влиянию. Итак, вопрос о престолонаследии разрешился быстро и мирно. Смущение царило только в гареме покойного короля, и не без причин.

Подготовка к похоронам началась в тот же день. В конце главной улицы Казонде протекал полноводный и стремительный ручей, приток Куанго. На дне его Муана приказала вырыть могилу. Для этого следовало на время отвести в сторону течение ручья. Туземцы принялись возводить плотину, преграждавшую путь ручью и направлявшую его на равнину Казонде. Под конец погребальной церемонии эту плотину должны были разрушить, чтобы вода могла вернуться в прежнее русло.

Негоро решил включить Дика Сэнда в число людей, которые будут принесены в жертву богам на могиле короля. Португалец был свидетелем того удара ножом, которым разгневанный юноша встретил известие о смерти миссис Уэлдон и Джека. Будь Дик на свободе, жалкий трус Негоро побоялся бы к нему подойти, чтобы не подвергнуться участи своего сообщника, но беспомощный, связанный по рукам и ногам пленник был не опасен, и Негоро решился навестить его.

Португалец был из тех отъявленных негодяев, которым недостаточно причинять мучения, им надо еще поиздеваться над своей жертвой. Он хотел насладиться зрелищем страданий Дика Сэнда.

Днем он отправился в сарай, где юношу зорко стерегли хавильдары. Он лежал на полу, связанный по рукам и ногам. В последние сутки ему совсем не давали пищи. Ослабевший от пережитых страданий, измученный болью оттого, что веревки впивались ему в тело, Дик Сэнд думал о смерти — пусть казнь будет жестокой, но она по крайней мере положит конец всем его мученьям.

Но при виде Негоро он встрепенулся. Он попытался разорвать путы, чтобы кинуться на изменника и задушить его. Однако даже Геркулес не мог бы справиться с такими крепкими веревками. Дик понял, что борьба не кончена, но характер ее меняется. Он спокойно посмотрел Негоро прямо в глаза. Он решил не удостаивать португальца ответом, что бы тот ни говорил.

— Я счел долгом, — так начал Негоро, — в последний раз навестить моего юного капитана и выразить ему соболезнование по поводу того, что он лишен возможности командовать здесь, как командовал на борту «Пилигрима».

Дик ничего не ответил, и тогда Негоро продолжил:

— Как, капитан, неужели вы не узнаете своего бывшего кока? А я так спешил к вам за распоряжениями! Что прикажете приготовить на завтрак?

Тут Негоро с размаху ткнул ногой распростертого на земле юношу.

— Кстати, у меня еще один вопрос к вам, капитан. Не можете ли вы, наконец, объяснить, каким образом, собравшись пристать к берегам Южной Америки, вы прибыли в Анголу?

Дик Сэнд и без того знал, что догадка его была правильной и что изменник португалец намеренно испортил компас на «Пилигриме». Насмешливый вопрос Негоро был прямым признанием.

Дик ничего не ответил. Это презрительное молчание начало раздражать бывшего кока.

— Признайтесь, капитан, — продолжал Негоро, — для вас было большим счастьем, что на борту «Пилигрима» оказался моряк, настоящий, опытный моряк. Страшно подумать, куда бы вы завезли нас, если бы не его вмешав тельство. Погиб бы корабль, наткнувшись на какие-ниудь скалы, погибли бы и мы с ним! Но благодаря этому моряку пассажиры попали на гостеприимную землю, в общество людей, дружески к ним расположенных, и вы, наконец, очутились в надежном убежище. Видите, молодой человек, как вы были глубоко не правы, относясь с пренебрежением к этому моряку!

Негоро говорил внешне спокойно, но это спокойствие стоило ему огромных усилий. Кончив речь, он склонился над Диком Сэндом и заглянул ему в глаза. Зверская гримаса перекосила лицо португальца. Казалось, он хочет укусить Дика. Долго сдерживаемая ярость, наконец, прорвалась.

— Каждому своя очередь! — вскричал он в порыве бешеной злобы, рассвирепев от непоколебимого спокойствия жертвы. — Сегодня капитан — я! Я хозяин! Твоя жизнь, моряк-неудачник, в моих руках!

— Этим ты меня не испугаешь, — холодно сказал Дик Сэнд. — Но помни, на небе есть бог, он карает за всякое преступление, и час возмездия недалек.

— Ну, если бог думает о людях, пора ему позаботиться о тебе.

— Я готов предстать перед всевышним. Смерти я не боюсь, — не повышая голоса, ответил Дик Сэнд.

— Это мы еще увидим, — зарычал Негоро. — Уж не надеешься ли ты на чью-нибудь помощь? Это в Казонде-то, где Альвец и я всесильны? Безумец! Быть может, ты думаешь, что твои спутники — Том и другие негры — все еще здесь? Ошибаешься! Они давно проданы и бредут уже по дороге к Занзибару… Им не до тебя, они заняты одной мыслью: как бы уберечь собственную шкуру.

— У бога тысячи способов вершить свой суд. Он может воспользоваться и самым малым орудием. Помни, Геркулес на свободе, — заметил Дик.

— Геркулес? — повторил Негоро, топнув ногой. — Его давно растерзали львы и пантеры, и я жалею только о том, что дикие звери отняли у меня возможность отомстить ему.

— Если Геркулес и умер, — ответил ему Дик Сэпд, — то Динго еще жив. А такой собаки, как Динго, более чем достаточно, чтобы справиться с таким человеком, как ты. Я вижу тебя насквозь, Негоро: ты трус! Динго еще найдет тебя, и день встречи с ним будет твоим последним днем.

— Негодяй! — взревел взбешенный португалец. — Негодяй! Я собственноручно застрелил твоего Динго! Динго так же мертв, как миссис Уэлдон и ее сын. И так же, как этот проклятый пес, умрут все, кто был на «Пилигриме»!…

— И ты в том числе, — ответил Дик. — Только ты умрешь раньше.

Спокойный голос юноши и его смелый взгляд окончательно вывели Негоро из себя. Не помня себя от ярости, португалец готов был от слов перейти к делу и своими руками задушить беззащитного пленника. Он уже набросился на Дика, принялся трясти его и вцепился было ему пальцами в горло… но сдержал себя. Убить Дика сейчас — значило избавить его от долгих пыток, которые ему готовились. Негоро выпрямился и, приказав хавильдару, бесстрастно стоявшему в карауле, хорошенько стеречь пленника, быстро вышел из барака.

Эта сцена не только не привела Дика в уныние, но, напротив, вернула ему крепость духа и мужество, способное все вынести. Дик Сэнд вдруг почувствовал прилив сил. Он заметил, что может свободнее шевелить руками и ногами, чем до прихода Негоро. Возможно, что Негоро сам ослабил путы, когда яростно встряхивал его. Юноша подумал, что теперь, может быть, ему удастся без особого труда высвободить руки. Это было бы некоторым облегчением, и только. Ни на что другое Дик не мог рассчитывать в этой наглухо запертой темнице, где постоянно дежурил стражник, не спускавший с него глаз. Но в жизни бывают такие минуты, когда даже самое небольшое улучшение положения кажется неоценимым счастьем.

Разумеется, у Дика не было надежды на освобождение. Спасение могло прийти к нему только извне. Но кто захочет оказать ему помощь? Никто! Да и стоит ли жить теперь? Он вспомнил всех тех, кто уже опередил его на пути к смерти, и хотел теперь лишь одного: поскорее последовать за ними. Негоро подтвердил слова Гарриса: миссис Уэлдон и Джека уже нет в живых. Вероятно, и Геркулес, которого на каждом шагу подстерегали смертельные опасности, также погиб. Том и его спутники проданы в рабство. Они уже далеко, они навсегда потеряны для Дика.

Надеяться на какой-нибудь счастливый случай было бы чистым безумием. Дик Сэнд решил встретить смерть с твердостью, смерть, которая прекратит его страдания не может быть более ужасной, чем его жизнь теперь. И юноша готовился умереть, моля бога только о мужестве, только о том, чтоб, не слабея, выдержать пытки до конца. Но мысль о боге — хорошая, благородная мысль. Не напрасно возносятся душой к всемогущему, и, когда Дик Сэнд уже приготовился расстаться с жизнью, в самой глубине сердца у него забрезжил луч надежды, слабый проблеск, который дуновением свыше, вопреки жестокой очевидности, может превратиться в ослепительный свет.

Часы текли. Приближалась ночь. Лучи дневного света, пробивавшегося сквозь щели в соломенной кровле, постепенно угасли. Успокоилась и площадь — в тот день там вообще было тихо по сравнению с неистовым гамом, стоявшим на ней вчера. Тени в тесной камере Дика сгустились, и наступил полный мрак. Город Казонде затих.

Дик Сэнд заснул и проспал около двух часов. Пробудился он отдохнувшим и бодрым. Ему удалось высвободить из веревок одну руку, опухоли на ней опали, и он с огромным наслаждением вытягивал, сгибал и разгибал ее.

Очевидно, уже перевалило за полночь. Хавильдар спал тяжелым сном: вечером он опорожнил до последней капли бутылку водки, и даже во сне его судорожно сжатые пальцы цепко обхватывали ее горлышко.

Дику Сэнду пришла в голову мысль завладеть оружием своего тюремщика: оно могло пригодиться в случае побега. Но в это время ему послышалось какое-то шуршание за дверью сарая, у самой земли. Опираясь на свободную руку, Дик ухитрился подползти к двери, не разбудив хавильдара.

Дик не ошибся. Что-то действительно шуршало за стеной, — казалось, кто-то роет землю под дверью. Но кто? Человек или животное?

— Ах, если бы это был Геркулес! — прошептал юноша.

Он посмотрел на хавильдара. Тот лежал совершенно неподвижно: мертвецкий сон сковал его. Дик приложил губы к щели над порогом и чуть слышно позвал: «Геркулес!» В ответ раздалось жалобное, глухое тявканье.

«Это Динго! — подумал юноша. — Умный пес разыскал меня даже в тюрьме! Не принес ли он новой записки от Геркулеса? Но если Динго жив, значит, Негоро солгал! Значит, и…»

В это мгновение под дверь просунулась лапа. Дик схватил ее и тотчас же узнал лапу Динго. Но если верный пес принес записку, она должна быть привязана к ошейнику. Как быть? Можно ли настолько расширить дыру под дверью, чтобы Динго просунул в нее голову? Во всяком случае, надо попробовать.

Но едва только Дик Сэнд начал рыть землю ногтями, как на площади залаяли собаки: городские псы услышали чужака. Динго бросился прочь. Раздалось несколько выстрелов, Хавильдар зашевелился во сне. Дик Сэнд, оставив мысль о побеге, пробрался обратно в свой угол. Через несколько часов, показавшихся юноше бесконечно долгими, он увидел, что занимается рассвет. Наступил день — последний день его жизни!

В продолжение всего этого дня множество туземцев под руководством первого министра королевы Муаны ревностно работали над сооружением плотины. Надо было закончить ее к назначенному сроку, не то нерадивым работникам грозило увечье: новая повелительница собиралась во всем следовать примеру покойного своего супруга.

Когда воды ручья были отведены в стороны, посреди обнажившегося русла вырыли большую яму — пятьдесят футов в длину, десять в ширину и столько же в глубину.

Перед вечером эту яму начали заполнять женщинами, рабынями Муани-Лунга. Обычно этих несчастных просто закапывают живьем в могилу, но в честь чудесной кончины Муани-Лунга решено было изменить церемониал и утопить их рядом с телом покойного короля.

Обычай требовал, чтобы покойников хоронили в их лучшях одеждах. Но на этот раз, поскольку от Муани-Лунга осталось лишь несколько обуглившихся костей, пришлось поступить по-иному. Из ивовых прутьев было сплетено чучело, похожее на Муани-Лунга, даже, пожалуй, красивее. В него положили все, что осталось от Муани-Лунга; затем его обрядили в парадный королевский наряд, стоивший, как известно, совсем недорого. Не были забыты также и очки кузена Бенедикта. В этом маскараде было нечто смешное и в то же время жуткое.

Обряд торжественного погребения полагалось совершить ночью, при свете факелов. По приказу королевы все население Казонде должно было присутствовать при похоронах.

Вечером длинная процессия потянулась от читоки к месту погребения. На главной улице по пути следования кортежа не прекращались ни на миг обрядовые пляски, крики, завывания колдунов, грохот музыкальных инструментов и залпы из старых мушкетов, взятых с оружейного склада.

Хозе- Антонио Альвец, Коимбра, Негоро, арабы-работорговцы и их хавильдары участвовали в этой процессии. Королева Муана запретила приезжим покидать ярмарку до похорон, и все торговцы покорно остались в Казонде. Они понимали, что было бы неосторожно ослушаться приказа женщины, которая еще учится ремеслу повелительницы.

Прах Муани-Лунга несли в последних рядах процессии. Китанду с чучелом короля окружали жены второго ранга. Некоторые из них должны были проводить своего супруга и повелителя на тот свет. Королева Муана. в парадном одеянии шла за китандой-катафалком. Ночь наступила прежде, чем процессия достигла берега ручья, но красноватое пламя множества смоляных факелов рассеивало темноту и бросало дрожащие блики на похоронное шествие.

При этом свете ясно видна была яма, вырытая в осушенном русле ручья. Она была заполнена теперь черными телами; прикованные цепями к вбитым в землю кольям эти люди были еще живы. Они шевелились. Пятьдесят молодых невольниц ждали здесь смерти. Одни безмолвно покорились своей участи, другие тихо стонали и плакали.

Королева выбрала среди толпы принарядившихся жен тех, что должны были разделить участь рабынь.

Одну из этих жертв, носившую титул второй жены, заставили стать на колени и опереться руками о землю: она должна была служить креслом мертвому королю, как служила ему живому. Другую заставили поддерживать чучело, третью швырнули на дно ямы — под ноги ему.

Прямо перед чучелом, на противоположном конце ямы, стоял вбитый в землю столб, выкрашенный в красный цвет. К столбу привязали веревками белого человека, обреченного на смерть вместе с прочими жертвами кровавых похорон.

То был Дик Сэнд. На обнаженном до пояса теле юноши были следы пытки, которой его подвергли по приказу Негоро. Дик спокойно ждал смерти, зная, что на земле ему больше не на что надеяться.

Однако минута, назначенная для разрушения плотины, еще не настала.

По знаку королевы Муаны палач Казонде перерезал горло одной из жен — той, что лежала у ног короля. Это послужило сигналом к началу чудовищной бойни. Пятьдесят рабынь были безжалостно зарезаны, и кровь потоками хлынула на дно ямы. Крики жертв потонули в яростных воплях толпы, и тщетно было бы искать в ней чувства жалости или отвращения к этим убийствам.

Наконец королева Муана снова подала знак, и несколько туземцев начали пробивать сток в плотине. С утонченной жестокостью плотину не разрушили сразу, а пустили воду в старое русло тонкой струей. Смерть медленная вместо смерти быстрой.

Вода залила сначала тела рабынь, распростертых на дне ямы. Те из них, которые были еще живы, отчаянно извивались, захлебываясь. Дик Сэнд, когда вода дошла ему до колен, сделал последнее отчаянное усилие: он попытался разорвать веревки, привязывавшие его к столбу.

Вода поднималась. Головы рабынь одна за другой исчезали в потоке, заполнявшем свое старое русло.

Через несколько минут уже не осталось никаких следов того, что на дне ручья вырыта могила, где десятки человеческих жизней были принесены в жертву во славу короля Казонде.

Перо отказалось бы описывать такие сцены, если бы стремление к правде не обязывало меня воспроизвести их во всей их отвратительной реальности. В этой мрачной стране человек еще на такой низкой ступени развития! Нельзя больше игнорировать это.

Гаррис и Негоро лгали, утверждая, что миссис Уэлдон и маленький Джек умерли. Мать с сыном и кузен Бенедикт, живые и невредимые, находились в Казонде.

После того как термитник был взят приступом, их под конвоем туземных солдат отправили с берегов Кванзы в Казонде. Гаррис и Негоро возглавляли этот отряд.

Миссис Уэлдон и маленькому Джеку предоставили крытые носилки — китанду, как их здесь называют. Почему вдруг Негоро проявил такую заботливость? Миссис Уэлдон не находила ответа на этот вопрос. Путь от Кванзы до Казонде был пройден быстро и не утомил пленников. Кузен Бенедикт, на которого, видимо, нисколько не влияли тяжелые испытания, оказался отличным ходоком. Так как никто не мешал ему рыскать по сторонам, он не жаловался на свою судьбу.

Маленький отряд прибыл в Казонде на неделю раньше каравана Ибн-Хамиса. Миссис Уэлдон с сыном и кузена Бенедикта поселили в фактории Альвеца.

Джек чувствовал себя гораздо лучше. С тех пор как отряд покинул болотистые места, где мальчик заболел лихорадкой, приступы не возобновлялись, он понемногу поправлялся и теперь был почти совсем здоров. Ни мать, ни сын не перенесли бы трудностей пешего перехода с невольничьим караваном. Но, путешествуя в китанде, оба чувствовали себя отлично, по крайней мере физически. Надо отметить, что в пути по отношению к ним была проявлена даже некоторая предупредительность.

Миссис Уэлдон ничего не удалось узнать о своих спутниках. Она видела, как Геркулес выпрыгнул из лодки и убежал в лес, но не знала, что с ним произошло дальше. Она тешила себя надеждой, что в отсутствие Гарриса и Негоро, которые не пощадили бы Дика Сэнда, дикари не посмеют плохо обращаться с белым человеком. Но она понимала, что дела Тома, Нан, Бата, Актеона и Остина плохи: они негры, и их никто не пощадит. Им, несчастным не следовало и приближаться к африканской земле, а предательства Негоро привели их именно сюда.

Не имея никакой связи с внешним миром, миссис Уэлдон не знала даже о прибытии в Казонде каравана Ибн-Хамиса.

Шум и оживление в день открытия ярмарки докатились до фактории, но ничего не объяснили миссис Уэлдон. Она не знала ни того, что Том и его товарищи куплены работорговцем из Уджиджи, ни того, что скоро их уведут из Казонде. Она не слышала ни о гибели Гарриса, ни о смерти короля Муани-Лунга, ни о его торжественных похоронах, где Дику назначена была роль одной из жертв. Несчастная одинокая женщина была всецело во власти работорговцев и Негоро; она не могла даже искать избавления в смерти, потому что с ней был ее сын.

Миссис Уэлдон ничего не знала об ожидавшей ее судьбе. За все время путешествия Гаррис и Негоро не перемолвились с ней ни единым словом. В Казонде они не являлись к ней, а самой миссис Уэлдон было запрещено покидать ограду владения богача работорговца.

Стоит ли говорить, что большой ребенок — кузен Бенедикт — ничем не мог помочь миссис Уэлдон. Это само собой разумеется.

Когда достопочтенный ученый узнал, что он находится в Африке, а не в Южной Америке, как он думал, он даже не спросил, каким образом это могло случиться. Он испытал только глубокое разочарование. В самом деле, он гордился тем, что первым среди ученых нашел в Америке муху цеце и воинственных термитов, и вдруг оказалось, что это самые обыкновенные африканские насекомые, которых до него находили и описывали многие натуралисты. Итак, рухнули его надежды прославить свое имя этим открытием. Кого могло удивить, что ученый-энтомолог привез из Африки коллекцию африканских насекомых?…

Но когда досада улеглась, кузен Бенедикт сказал себе, что эта «земля фараонов» — так он называл Африку — является неисчерпаемой сокровищницей для энтомолога и что он не только ничего не потерял, а даже выиграл, попав сюда, а не в «землю инков»[77].

— Подумать только, — повторял он себе, и не только себе, но и миссис Уэлдон, которая не слушала его, — подумать только, что здесь родина жужелиц-мантикор, этих жесткокрылых жуков с длинными волосатыми лапками, с заостренными, сросшимися надкрыльями и с огромными челюстями! И, конечно, самая замечательная жужелица — бугорчатая мантикора. Это родина жужелиц-краснотелов, гвинейских и габонских жуков-голиафов, ножки которых снабжены шипами; родина пятнистых пчел-антидий, откладывающих свои яйца в пустые раковины улиток; родина священных скарабеев, которых древние египтяне почитали наравне с богами. Здесь родина бабочки-сфинкса, иначе говоря — бабочки «мертвая голова», которая сейчас распространилась по всей Европе, родина «биготовой мухи», укуса которой так боятся сенегальцы. Слов нет, здесь можно сделать изумительные открытия, и я их сделаю, если только эти славные люди позволят мне заняться поисками!

Нетрудно догадаться, кто были эти «славные люди»! Но кузен Бенедикт не имел оснований жаловаться на них. Негоро и Гаррис предоставляли ученому-энтомологу некоторую свободу, тогда как Дик Сэнд во время перехода от океанского побережья до Кванзы строго-настрого запрещал ему всякие экскурсии. Наивный ученый был весьма растроган такой снисходительностью.

Итак, кузен Бенедикт был бы счастливейшим энтомологом на свете, если б не одно грустное обстоятельство: жестяная коробка для коллекций по-прежнему висела у него на боку, но очки уже больше не украшали его переносицу, а лупа не красовалась на его груди. Слыханное ли дело — ученый-энтомолог без очков и без лупы! И, однако, кузену Бенедикту не суждено было вступить снова во владение этими оптическими приборами: их похоронили на дне ручья вместе с чучелом короля Муани-Лунга. Несчастному ученому приходилось теперь подносить к самым глазам пойманное насекомое, чтобы различить особенности его строения. Это служило источником постоянных огорчений для кузена Бенедикта. Он готов был уплатить любую сумму за пару очков, но, к несчастью, этот товар ни за какие деньги нельзя было купить в Казонде.

Кузену Бенедикту предоставили право бродить по всей фактории Хозе-Антонио Альвеца, так как знали, что он и не помышляет о побеге. Впрочем, фактория была обнесена со всех сторон высоким частоколом, перелезть через который ученый все равно бы не мог. Участок, огороженный частоколом, имел в окружности почти целую милю. На этой обширной территории росли деревья, кусты, протекало несколько ручейков, стояли бараки, шалаши, хижины — словом, это было самое подходящее место для поисков всяких редкостных насекомых, которые могли если не обогатить, то сделать счастливым кузена Бенедикта… И кузен Бенедикт целиком отдался поискам. Он так старательно изучал пойманных шестиногих невооруженным глазом, что чуть вконец не испортил свое зрение. Коллекция его значительно пополнилась, и, кроме того, он успел набросать в общих чертах план фундаментального труда об африканских насекомых. Если бы ему удалось еще найти какого-нибудь нового жука и связать с находкой свое имя, кузен Бенедикт был бы счастливейшим человеком па свете.

Маленькому Джеку также разрешали свободно гулять по всей фактории, и если площадь ее кузен Бенедикт считал достаточно большой для своих энтомологических изысканий, то уж ребенку она казалась огромной. Но Джека не прельщали игры, увлекающие детей его возраста. Он почти не отходил от матери. Миссис Уэлдон сама не любила оставлять его одного: она боялась, что с ее сыном случится какое-нибудь несчастье.

Джек часто говорил об отце, о котором сильно соскучился в долгой разлуке, просил вернуться к папе поскорее; спрашивал мать о старой Нан, о своем друге Геркулесе, о Бате, Актеоне, Остине. Он жаловался, что даже Динго покинул его. Но особенно часто он вспоминал своего приятеля Дика Сэнда. Впечатлительную детскую душу умиляли счастливые воспоминания, он жил только ими. На все расспросы сына миссис Уэлдон отвечала тем, что прижимала его к груди и осыпала поцелуями. Ей стоило нечеловеческих усилий не плакать при мальчике. Ни во время переезда от Кванзы до Казонде, ни в фактории Альвеца миссис Уэлдон не имела оснований жаловаться на дурное обращение; по всем признакам работорговцы и не собирались изменить свое отношение к ней. В фактории жили только те невольники, которые обслуживали самого работорговца. Все прочие представляли собой «товар» и жили в бараках на площади, откуда их и забирали покупатели. Здесь же, во владении Альвеца, помещались лишь склады. Они ломились от запасов различных тканей и слоновой кости; ткани Альвец менял на невольников во внутренних областях Африки, а слоновую кость продавал на главные рынки континента для вывоза в Европу.

Итак, в фактории жило немного людей. Миссис Уэлдон отвели отдельную хижину, кузену Бенедикту — также. Ели они за одним столом. Кормили их сытно: мясом, овощами, маниокой, сорго и фруктами.

К услугам миссис Уэлдон была особо приставлена невольница — Халима; эта дикарка привязалась к ней и, как умела, проявляла свою преданность, несомненно искреннюю. С другими слугами Альвеца пленникам совсем не приходилось сталкиваться.

Самого работорговца, занимавшего главное здание фактории, миссис Уэлдон видела лишь изредка. Негоро жил где-то в другом месте, и его она не встретила ни разу с приезда в Казонде. Отсутствие Негоро, совершенно необъяснимое, сначала удивляло, а потом начало даже беспокоить миссис Уэлдон.

«Чего он добивается? — спрашивала она себя. — Чего выжидает? Зачем он привез нас в Казонде?»

Так в тревожном ожидании прошли восемь дней, которые предшествовали прибытию в Казонде каравана Ибн-Хамиса, — два дня до похорон Муани-Лунга и шесть дней после них.

Несмотря на собственные горести и заботы, миссис Уэлдон часто думала о том, что испытывает ее муж. Джемс Уэлдон, несомненно, был в отчаянии. Вероятно, ему и в голову не приходило, что его жена приняла роковое решение совершить плавание на борту «Пилигрима». Он думал, что она приедет с одним из океанских пароходов. Эти пароходы прибывали в порт Сан-Франциско регулярно в положенные сроки, но ни миссис Уэлдон, ни Джека, ни кузена Бенедикта на них не было.

Пора уже было вернуться в Сан-Франциско и «Пилигриму». Не получая никаких сведений от капитана Халла, Джемс Уэлдон, должно быть, занес этот корабль в список пропавших без вести.

Но какой страшный удар постигнет его в тот день, когда придет сообщение оклендских корреспондентов, что миссис Уэлдон выехала из Новой Зеландии на борту «Пилигрима». Как поступит мистер Уэлдон? Он, конечно, не примирится с мыслью, что его жена и сын пропали без вести. Но где он станет их искать? Ясное дело, на тихоокеанских островах и, быть может, на побережье Южной Америки. Где угодно, но только не в этих гибельных краях. Никогда ему не придет в голову мысль, что жена и сын его попали в Африку!

Так рассуждала миссис Уэлдон. Что могла она предпринять? Бежать? Но как? За каждым ее движением следили. И даже при удачном побеге ей пришлось бы предпринять путешествие более чем в двести миль и, пробираясь к побережью, идти наугад по девственному лесу, среди множества смертельных опасностей.

И все же миссис Уэлдон готова была пойти па этот риск, если не представится никакой другой возможности вернуть себе свободу. Но, прежде чем принять решение, она хотела узнать, каковы намерения Негоро.

Настал день, когда она узнала, наконец, планы этого человека.

Шестого июня, через три дня после погребения короля Муани-Лунга, Негоро впервые пришел в факторию. Он направился прямо к хижине, в которой поселили его пленницу.

Миссис Уэлдон была одна. Кузен Бенедикт совершал очередную научную прогулку. Маленький Джек играл внутри ограды фактории под присмотром Халимы.

Негоро толкнул дверь, вошел и сказал без всяких предисловий:

— Миссис Уэлдон, Том и его спутники проданы работорговцу из Уджиджи.

— Храни их бог! — сказала миссис Уэлдон, вытирая слезу.

— Нан умерла в дороге, Дик Сэнд погиб…

— Нан умерла! И Дик! — вскричала миссис Уэлдон.

— Да, — ответил Негоро. — Справедливость требовала, чтобы ваш пятнадцатилетний капитан заплатил своей жизнью за убийство Гарриса. Вы одиноки в Казонде, миссис Уэлдон, совершенно одиноки и находитесь всецело во власти бывшего кока с «Пилигрима». Понимаете?

К несчастью, Негоро говорил правду. Том, его сын Бат, Актеон и Остин накануне покинули Казонде с караваном работорговца из Уджиджи. Ее товарищи по несчастью не имели утешения повидаться с ней, они не знали, что она находится в Казонде, в фактории Альвеца. Впрочем, им все равно не разрешили бы проститься с ней. В этот час они уже брели по направлению к области Больших озер. Перед ними лежал путь, длина которого измерялась сотнями миль; немногим людям удалось пройти по этой дороге; еще меньшему числу людей посчастливилось благополучно вернуться.

— Что вам нужно от меня? — прошептала миссис Уэлдон, пристально глядя на Негоро.

— Миссис Уэлдон, — отрывисто заговорил португалец, — я мог бы отомстить вам за все унижения, какие я вынес на «Пилигриме». Но я готов довольствоваться смертью Дика Сэнда! Сейчас я снова становлюсь купцом, и вот какие у меня виды на вас…

Миссис Уэлдон молча смотрела на него.

— Вы, — продолжал Негоро, — ваш сын и этот дурень, который гоняется за мухами, представляете собой известную коммерческую ценность. И эту ценность я могу выгодно реализовать. Короче говоря, я намерен вас продать!

— Я — свободный человек! — твердо ответила миссис Уэлдон.

— Если я захочу, вы станете рабыней!

— Кто посмеет купить белую женщину?

— Есть человек, который заплатит за вас столько, сколько я запрошу.

Миссис Уэлдон на мгновение поникла головой. Она знала, что в этой ужасной стране все возможно.

— Вы меня поняли? — спросил Негоро.

— Кто этот человек? — задала вопрос миссис Уэлдон.

— Вы спрашиваете, кто захочет купить вас? — издевательски ухмыляясь, спросил португалец.

— Да, как его зовут? — настаивала миссис Уэлдон.

— Этого человека зовут… Джемс Уэлдон. Это ваш муж!

— Мой муж! — воскликнула миссис Уэлдон, не смея верить своим ушам.

— Он самый, миссис Уэлдон. Ваш муж! Ему-то я и собираюсь не то чтобы вернуть, а продать жену и сына и в качестве бесплатного приложения, — блаженного кузена!

Миссис Уэлдон задала себе вопрос — нет ли какой ловушки в словах Негоро. Но нет, очевидно, он говорил то что думал. Такому отъявленному негодяю, для которог пожива важнее всего, можно поверить, если речь идет о выгодной для него сделке. А эта сделка действительно сулила ему немалую прибыль.

— Когда же вы думаете совершить эту сделку? — спросила миссис Уэлдон.

— Как можно скорее.

— Где?

— Здесь. Мистер Уэлдон не побоится приехать в Казонде, чтобы выручить из беды жену и сына?

— Разумеется. Но кто его известит об этом?

— Я сам. Я отправлюсь в Сан-Франциско, чтобы повидаться с вашим мужем. Денег на дорогу у меня хват.

— Тех денег, что вы украли на «Пилигриме»?

— Тех самых… и еще других, — нагло ответил Негоро. — Имейте в виду, что я хочу не только быстро, но и дорого продать вас. Я полагаю, что ваш муж не пожалеет ста тысяч долларов?…

— Не пожалеет, если они у него есть, — холодно ответила миссис Уэлдон. — Вы скажете мужу, что меня держат в плену в Центральной Африке?

— Конечно.

— Но он не поверит вам, если вы не представите доказательства. По одному вашему слову он не бросится очертя голову в Казонде.

— Он приедет сюда, если я доставлю ему написанное вами письмо, где вы изложите положение дел и отрекомендуете меня своим верным слугой, счастливо спасшимся от дикарей.

— Никогда я не напишу такого письма! — решительно сказала миссис Уэлдон.

— Вы отказываетесь? — угрожающе спросил Негоро.

— Наотрез!

Миссис Уэлдон представила себе, с какими опасностями сопряжена поездка в Центральную Африку, подумала о том, что нельзя доверять обещаниям португальца, который, получив выкуп, легко мог задержать мистера Уэлдона в Казонде, и все эти соображения побудили ее без раздумья отклонить предложение Негоро. Но бедняжка забыла, что она не одна, что с ней ее ребенок…

— И все-таки вы напишете это письмо! — заявил Негоро.

— Нет! — твердо ответила миссис Уэлдон.

— Берегитесь! — вскричал португалец. — Вы здесь не одна! Ваш сын в моей власти, как и вы сами! Я сумею заставить вас…

Миссис Уэлдон хотела было сказать, что никакие угрозы не сломят ее решимости, но сердце ее бешено колотилось, она не могла выговорить ни слова.

— Миссис Уэлдон, — закончил Негоро, — обдумайте хорошенько мое предложение. Через неделю я получу от вас письмо к Джемсу Уэлдону, а не то вы горько раскаетесь в своем упорстве!

С этими словами португалец быстро вышел из дому, не дав воли своему гневу. Но видно было, что он ни перед чем не остановится, чтобы заставить миссис Уэлдон повиноваться.

Когда миссис Уэлдон осталась одна, первая ее мысль была о том, что Негоро придет за ответом не раньше чем через неделю. За этот срок надо что-то предпринять. Нельзя полагаться на совесть Негоро. Речь шла о его выгоде.

Та «коммерческая ценность», какую представляла миссис Уэлдон для своего тюремщика, очевидно, должна была уберечь ее от всяких новых опасностей, по крайней мере на протяжении ближайших дней. А за это время, быть может, ей удастся придумать такой план, при котором возвращение ее в Сан-Франциско не требовало бы приезда мистера Уэлдона в Казонде. Она не сомневалась, что, получив ее письмо, Джемс Уэлдон тотчас же помчится в Африку, проникнет в самые страшные ее края, невзирая на опасность этого путешествия. Но кто поручится, что ему разрешат беспрепятственно выехать из Казонде с женой, ребенком и кузеном Бенедиктом, когда сто тысяч долларов уже будут в руках у Негоро? Достаточно ведь простого каприза королевы Муаны, чтобы всех их здесь задержали! Не лучше ли было бы, если бы передача пленников и уплата выкупа произошли где-нибудь на океанском побережье? Это избавило бы мистера Уэлдона от необходимости предпринимать опасную поездку во внутренние области Африки и дало бы им возможность действительно вырваться из рук этих негодяев, после того как ее муж внесет выкуп.

Вот о чем раздумывала миссис Уэлдон. Вот почему она отказалась принять предложение Негоро. Она понимала, что Негоро дал ей неделю на размышление только потому, что ему самому нужно было время, чтобы подготовиться к поездке.

— Неужели он действительно намерен разлучить меня с сыном? — прошептала миссис Уэлдон.

В этот миг Джек вбежал в хижину. Мать схватила его на руки и прижала к груди так крепко, словно Негоро уже стоял рядом, готовясь отнять у нее ребенка.

— Мама, ты чем-то огорчена? — спросил мальчик.

— Нет, сынок, нет! — ответила миссис Уэлдон. — думала о папе. Тебе хочется повидать его?

— Да, мама, очень хочется! Он приедет сюда?

— Нет… нет! Он не должен приезжать!

— Значит, мы поедем к нему?

— Да, Джек!

— И Дик тоже? И Геркулес? И старый Том?

— Да… да… — ответила миссис Уэлдон и опустила голову, чтобы скрыть слезы.

— Папа письмо прислал? — спросил Джек.

— Нет, дорогой.

— Значит, ты сама напишешь ему?

— Да… может быть, — ответила мать.

Джек, сам того не зная, коснулся больного места. Чтобы прекратить эти расспросы, миссис Уэлдон осыпала ребенка поцелуями.

К различным причинам, по которым миссис Уэлдон отказывалась дать Негоро письмо, прибавилось еще одно немаловажное соображение. Совершенно неожиданно у нее возникла надежда вернуть себе свободу без вмешательства мужа и вопреки воле Негоро. Это был лишь проблеск надежды, слабый луч, но все же он забрезжил в ее душе. Случайно она услышала несколько фраз из разговора Альвеца с его гостем, и у нее зародилась мысль, что, возможно, близится помощь, которую как будто посылает само провидение.

Как- то раз Альвец и один торговец-метис из Уджиджи беседовали в саду, неподалеку от домика, где жила миссис Уэлдон. Темой их разговора, как и следовало ожидать, была работорговля. Они говорили о своем деле и о своих довольно печальных видах на будущее — их беспокоили стремления англичан прекратить торговлю невольниками не только за пределами Африки, для чего они пустили в ход свои крейсеры, но и внутри континента — с помощью миссионеров и путешественников.

Хозе- Антонио Альвец полагал, что научные исследования и географические открытия отважных путешественников по Внутренней Африке могут сильно повредить свободе коммерческих операций работорговцев. Его собеседник всецело согласился с этим мнением и добавил, что всех ученых путешественников и попов следовало бы встречать ружейным огнем.

Нередко их действительно так и встречали. Но, к великому огорчению почтенных торговцев, тотчас же после убийства одного любопытного путешественника приезжало несколько других, не менее любопытных, А потом, возвратившись на родину, эти люди распускали сильно преувеличенные, как говорил Альвец, слухи об ужасах работорговли и вредили этому и без того достаточно опороченному делу.

Метис сочувственно поддакивал ему и в свою очередь заметил, что особенно не повезло рынкам в Ньянгве, Уджиджи, Занзибаре и во всей области Больших озер: там побывали один за другим Спик, Грант, Ливингстон, Стенли и многие другие. Целое нашествие! Скоро вся Англия и вся Америка переселятся во внутренние области Африки.

Альвец посочувствовал собрату и сказал, что Западная Африка в этом отношении счастливее: до сих пор проклятые ищейки сюда почти не заглядывали. Однако эпидемия путешествий начинает захватывать и Западную Африку. Казонде пока еще вне опасности, но Кассанго и Бихе, где у Альвеца тоже были свои фактории, уже находятся под угрозой. Помнится даже, что Гаррис говорил Негоро о некоем лейтенанте Камероне, у которого хватило бы наглости пересечь всю Африку от одного берега до другого, — ступив на африканскую землю в Занзибаре, выйти через Анголу.

Опасения работорговцев были вполне обоснованы. Известно, что несколькими годами позже описываемых нами событий Камерон на юге и Стенли на севере действительно проникли в неисследованные области Западной Африки и, описав затем все ужасы торговли людьми, разоблачили неслыханную жестокость работорговцев, продажность европейских чиновников, покровительствовавших этому гнусному промыслу, и возложили ответственность за все это на виновников такого положения вещей.

Имена Стенли и Камерона пока еще не были известны ни Альвецу, ни метису из Уджиджи. Зато они хорошо знали имя доктора Ливингстона. То, что они сказали о Ливингстоне, глубоко взволновало миссис Уэлдон и. укерепило ее решимость не сдаваться на требования Негоро; Ливингстон, вероятно, в ближайшие дни прибудет в Казонде со своим эскортом!

Этот путешественник был очень влиятельным лицом в Африке, власти Анголы принуждены были ему содействовать. Зная это, миссис Уэлдон надеялась, что заступничество Ливингстона вернет свободу ей самой и ее близким, наперекор Негоро и Альвецу. Может быть, в близком будущем пленники вернутся на родину и Джемсу Уэлдону не придется для этого рисковать жизнью в путешествии, результат которого мог быть очень печальным.

Но правда ли, что доктор Ливингстон скоро посетит эту часть континента? Да, это весьма вероятно, ибо, следуя по этому пути, он закончил бы исследование Центральной Африки.

Известно, какова была героическая жизнь Ливингстона.

Дэвид Ливингстон родился 13 марта 1813 года в семье мелкого торговца чаем, в которой он был вторым из шестерых детей. Родиной его была деревня Блэнтайр, в графстве Лэнарк, в Англии. Получив богословское и медицинское образование, Ливингстон после недолгой работы в Лондонском миссионерском обществе прибыл в 1840 году в Кейптаун с намерением присоединиться к миссионеру Моффату в Южной Африке.

Из Кейптауна будущий путешественник отправился в землю бечуанов. Он был первым белым, исследовавшим эту область. Возвратившись в Куруман, он женился на дочери Моффата, женщине, которая оказалась достойной его, и в 1843 году основал миссию в долине Маботса.

Через четыре года Ливингстон переселился в Колобенг, область бечуанов, в двухстах двадцати пяти милях к северу от Курумана.

Еще через два года, в 1849 году, Ливингстон покинул Колобенг вместе с женой, тремя детьми и двумя друзьями — Осуэллом и Мерреем; первого августа того же года он открыл озеро Нгами и вернулся в Колобенг, спустившись вниз по течению реки Цуги.

Во время этого путешествия враждебность дикарей помешала Ливингстону исследовать страну за озером Нгами. Вторая попытка пробраться в этот край оказалась столь же неудачной. Зато третья увенчалась успехом. Предприняв затем новое путешествие на север, в котором участвовали вся его семья и его друг Осуэлл, Ливингстон, следуя по течению Хобе, притока Замбези, добрался до земель племени макололов. Дорога была невероятно трудной. Недостаток пищи и воды чуть не стоил жизни детям Ливингстона. Но все же в конце июня 1851 года река Замбези была открыта.

Затем Ливингстон вернулся в Кейптаун, чтобы отправить на родину, в Англию, свою семью. Отважный исследователь намеревался предпринять новое опасное путешествие в глубь страны и не хотел подвергать риску жизнь своих близких.

Маршрут этого путешествия пересекал Африку наискось с юга па запад, от Кейптауна до Сан-Паоло-де-Луанда.

Ливингстон выступил в путь 3 июня 1852 года в сопровождении нескольких туземцев. От Курумана он направился к западу, вдоль пустыни Калахари. 31 декабря он вошел в Литубарубу. Землю бечуанов он нашел совершенно разоренной бурами — потомками голландских колонистов, которые владели Каплендом до того, как его захватили англичане.

Из Литубарубы Ливингстон вышел 15 января 1853 года. Он проник в центр области бамангуатов и 23 мая добрался до Линьянти, где молодой вождь племени макололов, Секелету, принял его с большим почетом.

Здесь Ливингстона надолго задержала опасная лихорадка. Однако, несмотря на болезнь, путешественник изучал быт и нравы этой страны и впервые установил, какие страшные опустошения производит в Африке работорговля.

Месяцем позже он уже спускался вниз по течению Хобе, до впадения ее в Замбези, побывал в Нальеле, Катонге, Либонте и добрался, наконец, до места слияния Замбези с Либой. Здесь он задумал экспедицию вверх по течению этой реки до западных владений Португалии и после девятинедельной отлучки вернулся в Линьянти, чтобы как следует подготовить все необходимое для этой экспедиции.

Одиннадцатого ноября 1853 года Ливингстон выступил из Линьянти во главе отряда из двадцати семи макололов и 27 декабря достиг устья Либы. Затем он поднялся вверх по течению реки, в земли племени балунда, — до того места, где в Либу впадает текущая с востока Макондо.

Ливингстон был первым белым человеком, проникшим в эту область.

Четырнадцатого января 1854 года Ливингстон вступил в Шинте, резиденцию самого могущественного из царьков племени балунда. Несмотря на хороший прием, оказанный ему здесь, неутомимый путешественник через несколько дней переправился на противоположный берег Либы и 26 января оказался во владениях короля Катеме. Здесь его тоже встретили гостеприимно, а 20 феврля отряд Ливингстона уже стоял лагерем на берегу озера Дилоло.

Тут началась полоса неудач. Местность становилась труднопроходимой, туземцы были настроены враждебно, собственный отряд взбунтовался. Над головой путешественника нависла угроза смерти. Менее энергичный человек не устоял бы перед этими трудностями. Но доктора Ливингстона они не сломили, и 4 апреля он добрался до берегов Кванго — полноводной реки, которая образует восточную границу португальских владений и на севере впадает в Заир.

Через шесть дней Ливингстон вступил в Кассангу, где его видел Альвец. 31 мая он прибыл в Сан-Паоло-де-Луанда. Так закончилось это длившееся два года путешествие, во время которого Африка впервые была пересечена наискось, с юга на запад.

Двадцать четвертого сентября того же года Дэвид Ливингстон вышел из Сан-Паоло-де-Луанда. Он следовал вдоль правого берега Кванзы — той самой Кванзы, которая оказалась гибельной для Дика Сэнда и его спутников, — дошел до места слияния этой реки с Ломбе. По пути он столкнулся со многими невольничьими караванами и вторично посетил Кассангу. Отсюда он вышел 20 февраля, переправился через Кванго и в Кававе достиг берегов Замбези. 8 июля он снова был на берегу озера Дилоло, затем снова увидел Шинте, спустился вниз по течению Замбези и возвратился в Линьянти, откуда вновь выступил в путь 3 ноября 1855 года.

Эта часть путешествия должна была завершить первый в истории переход Центральной Африки с западного до восточного ее берега.

Открыв знаменитый водопад Виктория — «Грохочущий дым», Дэвид Ливингстон покинул берега Замбези и направился на северо-восток. Вот беглый перечень главнейших этапов этого маршрута: переход через область племени батока, где люди до одури вдыхали пары гашиша, посещение могущественного местного царька Семалембуэ, переправа через Кафуэ, снова Замбези, визит к королю Мбурума, осмотр развалин старинного португальского города Зумбо, 17 января 1856 года встреча с царьком Мпенде, в то время воевавшим с португальцами, наконец 2 марта прибытие в Тете, на берегу Замбези. Двадцать второго апреля Ливингстон покинул это поселение, некогда славившееся своим богатством, спустился к дельте Замбези и прибыл в Келимане 20 мая, через четыре года после выхода из Кейптауна.

Двенадцатого июля он отплыл на корабле к острову Маврикия и 22 декабря после шестнадцатилетнего отсутствия вернулся в Англию.

Здесь знаменитого путешественника ждала торжественная встреча, премия Парижского географического общества, большая медаль Лондонского географического общества. Всякий другой на его месте решил бы, что заслужил право на отдых, но Ливингстон думал иначе. 1 марта 1858 года он снова отправился в Африку и в мае высадился на мозамбикском берегу. Он намеревался приступить к исследованию бассейна Замбези. В эту поездку Ливингстона сопровождал его брат Чарльз, капитан Бединдфилд, Торнтон, Бейнс, доктора Кирк и Меллер.

Не всем суждено было вернуться на родину. Маленький пароходик «Ма-Роберт» повез исследователей вверх по течению великой реки. В Тете они прибыли 8 сентября. Первые годы работы новой экспедиции ознаменовались следующими событиями: в январе 1859 года — разведка нижнего течения Замбези и ее левого притока Шире; в апреле того же года — поход к озеру Ширва; исследование области Манганья, 10 сентября открытие озера Ньяса; 9 августа 1860 года новый поход к водопаду Виктория; 31 января 1861 года — прибытие епископа Макензи и его спутников к устью Замбези; в марте 1861 года — исследование Рувумы на пароходе «Пионер»; в сентябре 1861 года — возвращение на озеро Ньяса и пребывание там до конца октября; 30 января 1862 года — прибытие второго парохода, «Леди Ньяса», на котором приехала миссис Ливингстон. К тому времени епископ Макензи и один из миссионеров уже погибли, не выдержав тропического климата, а 27 апреля миссис Ливингстон скончалась на руках мужа.

В мае того же года Ливингстон попытался вторично исследовать Рувуму; в конце ноября он вернулся к Замбези и поднялся вверх по течению Шире. В апреле 1863 года умер его спутник Торнтон. Ливингстон отослал в Европу своего брата Чарльза и доктора Кирка, которые были совершенно истощены болезнями, и сам 10 ноября в третий раз посетил озеро Ньяса, чтобы довести до конца свою работу по гидрографическому описанию этого озера. Спустя три месяца он вернулся к устью Замбези, откуда направился в Занзибар, и 20 июля 1864 года, после пятилетнего отсутствия, прибыл в Лондон. Там он напечатал свой труд, озаглавленный «Исследование Замбези и ее притоков».

Двадцать восьмого января 1866 года Ливингстоп снова высадился в Занзибаре. Он начинал новое путешествие, четвертое по счету.

В Занзибаре Ливингстону довелось воочию убедиться, какое огромное зло причиняет стране торговля рабами. 8 августа он прибыл в Мокалаозе, на берегу Ньясы; его сопровождал на этот раз маленький эскорт, состоявший только из нескольких сипаев[78] и негров. Через шесть недель большая часть эскорта бежала от него и, возвратившись в Занзибар, распространила там ложный слух о смерти Ливингстона.

Но отважный путешественник и тут не отступил: он решил, несмотря ни на что, продолжать исследование пространства, лежащего между озерами Ньяса и Танганьика. 10 декабря вместе с несколькими проводниками-туземцами Ливингстон переправился через реку Лоангава и 2 апреля 1867 года дошел до озера Льеммба. Тут он заболел, и целый месяц жизнь его висела на волоске. Но, не успев еще оправиться от болезни, 30 августа он добирается до озера Мверу, исследуя его северный берег, и 21 ноября приходит в город Казембе. Здесь он отдыхает сорок дней и за это время успевает дважды побывать на озере Мверу.

Из Казембе Ливингстон двинулся на север с намерением побывать в крупном населенном пункте Уджиджи, на берегу Танганьики. Однако от разливов дорога стала непроходимой. Проводники покинули Ливингстона, и он вынужден был вернуться в Казембе. Отсюда он спешно направился на юг, и 6 июня, через шесть недель, он уже достиг большого озера Бангвеоло. Здесь он провел два месяца. 10 августа он возобновил попытку пробраться па север, к Танганьике.

Какое это было мучительное путешествие! В январе 1869 года героический путешественник настолько ослабел, что не мог идти, и его несли на руках. В феврале, наконец, он увидел Танганьику. В Уджиджи он застал посылку, отправленную ему из Калькутты Восточным обществом.

У Ливингстона была теперь только одна мысль — подняться к северу от Танганьики и разыскать истоки Нила. 21 сентября он уже был в Бамбаре, в Маниуеме, области людоедов, и дошел до реки Луалабы, которая, как догадывался Камерон и как впоследствии установил Стенли, представляет собою верховье Заира, или Конго. В Мамогеле болезнь снова свалила Ливингстона с ног на восемьдесят дней. К этому времени у него осталось только трое слуг. Наконец, 21 июля 1871 года он отправился в обратный путь, к Танганьике. 23 октября он добрался до Уджиджи. Болезнь и лишения превратили его в настоящий скелет.

В продолжение долгого времени от Ливингстона не поступало никаких известий. В Европе его, вероятно, считали умершим, и он больше не надеялся, что оттуда ему окажут помощь.

Через одиннадцать дней после возвращения Ливингстона в Уджиджи в четверти мили от озера раздались ружейные выстрелы. Ливингстон вышел из своего шалаша. К нему подошел какой-то белый.

— Вы доктор Ливингстон, не правда ли? — спросил пришелец.

— Да, — ответил путешественник и, радушно улыбаясь, приподнял фуражку.

Они обменялись крепким рукопожатием.

— Слава богу! Наконец-то я нашел вас.

— Я счастлив, что задержался тут, что мы встретились, — ответил Ливингстон.

Вновь прибывший был американец Стенли. Он служил репортером в газете «Нью-Йорк геральд», и мистер Беннет послал его в Африку на поиски Дэвида Ливингстона.

Стенли без колебаний, без громких фраз, совсем просто, как и подобает героям, принял на себя это поручение. В октябре 1870 года он сел в Бомбее на корабль, до ехал до Занзибара и отправился дальше почти по такому же маршруту, как Спик и Бертон; перенеся в пути бесчисленные лишения, не раз попадая в такое положение, когда жизни его грозила опасность, он прибыл, наконец в Уджиджи.

Ливингстон и Стенли подружились и вместе предприняли еще одну экспедицию на лодках, к северным берегам Танганьики, добрались до мыса Магалы и после тщательного исследования пришли к выводу, что один из притоков Луалабы служит водостоком для озера Танганьика. (Через несколько лет Камерон и сам Стенли сумели убедиться в правильности этого предположения.) 12 декабря Ливингстон и его спутник вернулись в Уджиджи.

Стенли решил возвратиться на родину. 27 декабря, после восьмидневного плавания, он и Ливингстон прибыли в Уримба. 23 февраля они были уже в Куихаре.

Двенадцатого марта настал день прощания.

— Вы совершили то, на что решились бы немногие, и все сделали гораздо лучше, чем многие испытанные путешественники, — сказал Ливингстон Стенли. — Я вам бесконечно признателен. Да будет над вами и вашими начинаниями благословение господне.

— Надеюсь еще увидеть вас здравым и невредимым на родине, — ответил Стенли, крепко пожимая ему руку.

И быстро вырвавшись из его объятий, отвернулся, чтобы скрыть слезы.

— Прощайте, доктор, дорогой друг, — сказал он глухим голосом.

— Прощайте, — тихо ответил Ливингстон.

Стенли уехал и 12 июля 1872 года высадился в Марселе, во Франции.

Ливингстон продолжал свои исследования. Отдохнув в Куихаре пять месяцев, 25 августа он отправился к южному берегу Танганьики. На этот раз путешественника сопровождали трое его черных слуг — Сузи, Шума и Амода, двое других слуг, пятьдесят шесть туземцев, оставленных ему Стенли, и Джекоб Кэнрайт.

Через месяц после выступления караван прибыл в Мура. Всю дорогу бушевали грозы, вызванные страшной засухой. Затем начались дожди. Вьючных животных кусали мухи цеце, и они гибли. Туземное население держало себя враждебно. Все же 24 января 1873 года экспедиция Ливингстона пришла в Читункуэ, 27 апреля, обогнув с востока озеро Бангвеоло, путешественник направился к деревне Читамбо.

Здесь несколько работорговцев видели Ливингстона. Они сообщали об этом Альвецу и его достойному сотоварищу из Уджиджи. Были все основания предполагать, что Ливингстон, кончив исследования южного берега Танганьики, двинется на запад, в еще не исследованные им места. Оттуда он направится в Анголу, в мрачный край негроторговли, дойдет до Казонде — маршрут этот казался вполне естественным, и миссис Уэлдон вправе была рассчитывать на скорый приход великого путешественника, ибо уже больше двух месяцев, как он должен был быть на южном берегу Бангвеоло.

Но 13 июня, накануне дня, когда Негоро должен был явиться за письмом, сулившим ему сто тысяч долларов, в Казонде пришла весть, доставившая большую радость Альвецу и прочим работорговцам.

Первого мая 1873 года, на заре, доктор Давид Ливингстон скончался!

К несчастью, весть эта была правдивой. Маленький караван Ливингстона 29 апреля добрался до деревни Читамбо, расположенной на южном берегу Бангвеоло. Ливингстона принесли на носилках. 30 апреля ночью под влиянием сильной боли он застонал и чуть слышно произнес: «Боже мой! Боже мой!» — и снова впал в забытье.

Через час он очнулся, позвал своего слугу Сузи, попросил принести лекарства и затем прошептал слабым голосом:

— Хорошо! Теперь можешь идти!

Около четырех часов утра Сузи и пять человек из эскорта вошли в шалаш путешественника.

Давид Ливингстон стоял на коленях около своей койки, уронив голову на руки, и, казалось, молился.

Сузи осторожно прикоснулся пальцем к его щеке: щека была холодная.

Давид Ливингстон был мертв…

Верные слуги понесли останки путешественника морскому берегу. Долог и труден был их путь, но через девять месяцев они доставили тело в Занзибар.

Двенадцатого апреля 1874 года Ливингстон был похоронен в Вестминстерском аббатстве среди других великих людей Англии, которых она чтит и отводит их праху место в старинной усыпальнице королей.

Утопающий хватается за соломинку. Как бы слабо ни мерцал луч надежды, приговоренному к смерти он кажется ослепительно ярким.

Так было и с миссис Уэлдон. Нетрудно представить себе ее горе, когда она узнала из уст самого Альвеца, что доктор Ливингстон скончался в маленькой негритянской деревне на берегу Бангвеоло. Она почувствовала себя вдруг такой одинокой и несчастной. Ниточка, связывавшая ее с цивилизованным миром, вдруг оборвалась. Спасительная соломинка ускользнула из ее рук, луч надежды угасал у нее на глазах. Тома и его товарищей угнали из Казонде к Большим озерам. О Геркулесе по-прежиему не было никаких известий. Миссис Уэлдон видела, что никто не придет к ней на помощь… Оставалось только принять предложение Негоро, внеся в него поправки, которые обеспечили бы благополучный исход дела.

Четырнадцатого июня, в назначенный день, Негоро явился в хижину к миссис Уэлдон.

Португалец, по своему обыкновению, вел себя как деловой человек. Он прежде всего заявил, что не уступит ни одного гроша из назначенной суммы выкупа. Впрочем, и миссис Уэлдон проявила немалую деловитость, ответив ему следующими словами:

— Если вы хотите, чтобы сделка состоялась, не предъявляйте неприемлемых требований. Я согласна на выкуп, который вы требуете, но ставлю условием, чтобы мой муж не приезжал в эту страну. Я ни за что на свете не соглашусь на это. Вы же знаете, что здесь делают с белыми.

После некоторого колебания Негоро принял условия миссис Уэлдон. Вот к чему они сводились: Джемс Уэлдон не должен предпринимать рискованного путешествия в Казонде. Он приедет в Моссамедес — маленький порт на южном берегу Анголы, часто посещаемый кораблями работорговцев. Негоро хорошо знал этот порт. Он привезет туда мистера Уэлдона. Туда же, в Моссамедес, агенты Альвеца доставят к условленному сроку миссис Уэлдон, Джека и кузена Бенедикта. Мистер Уэлдон внесет выкуп, пленники получат свободу, а Негоро, который перед мистером Джемсом Уэлдоном будет играть роль честного друга, исчезнет, как только прибудет корабль.

Этот пункт соглашения, которого добилась миссис Уэлдон, был очень важен. Таким образом она избавляла своего мужа от опасного путешествия в Казонде, от риска быть задержанным там после того, как он внесет выкуп, и от опасностей обратного пути.

Расстояние в шестьсот миль, отделяющее Казонде от Моссамедеса, не пугало миссис Уэлдон. Если этот переход будет совершен в таких же условиях, как ее путешествие от Кванзы до Казонде, то он будет не так уж труден. К тому же Альвец, получавший свою долю выкупа, был заинтересован в том, чтобы пленников доставили на место здравыми и невредимыми.

Уговорившись обо всем с Негоро, миссис Уэлдон написала мужу письмо. Негоро должен был выдать себя за преданного ей слугу, которому посчастливилось бежать из плена. Получив письмо, Джеме Уэлдон, конечно, не колеблясь, последует за Негоро в Моссамедес.

Негоро взял письмо и на следующий день, сопровождаемый эскортом из двадцати негров, двинулся на север. Почему он избрал это направление? Намеревался ли он устроиться пассажиром на каком-либо из кораблей, которые заходили в устье Конго? Или он выбрал этот маршрут, чтобы миновать португальские фактории и каторжные тюрьмы, где он бывал не раз невольным гостем. Весьма вероятно. По крайней мере, именно такое объяснение он дал Альвецу.

Теперь миссис Уэлдон оставалось только запастись терпением и, постаравшись наладить свою жизнь в Казонде возможно более сносно, ждать возвращения Негоро. Отсутствие его должно было при самых благоприятных обстоятельствах продлиться три-четыре месяца — это срок, который требовался на поездку в Сан-Франциско и обратно.

Миссис Уэлдон не собиралась покидать факторию Альвеца. Здесь она сама, ее ребенок и кузен Бенедикт был в относительной безопасности. Заботливость и предупредительность Халимы смягчали суровость заточения. Вряд ли работорговец согласился бы выпустить пленников из своей фактории. Помня о большом барыше, который сулил ему выкуп, он распорядился установить за ними строгий надзор. Альвец придавал этому делу такое больше значение, что даже отказался от поездки в Бихе и Касангу, где у него были фактории. Вместо него во главе новой экспедиции, отправленной для набегов на мирные селения, стал Коимбра. Жалеть об отсутствии этого пьяницы конечно, не приходилось.

Негоро перед своим отъездом оставил Альвецу подробнейшие наставления насчет миссис Уэлдон. Он советовал бдительно следить за ней, так как неизвестно, что стало с Геркулесом. Если великан негр не погиб в опасных дебрях, он, несомненно, постарается вырвать пленников из рук Альвеца.

Работорговец превосходно понял, что нужно делать, чтобы не потерять многотысячный заработок. Он заявил, что будет присматривать за миссис Уэлдон как за собственной кассой.

Дни в заключении тянулись однообразно и скучно. Жизнь в фактории ничем не отличалась от жизни негритянского города. Альвец строго придерживался в своем доме обычаев коренных жителей Казонде. Женщины в фактории выполняли те же работы, что их сестры в городе, угождая своим мужьям или хозяевам. Они толкли в деревянных ступах рис, чтобы вышелушить зерна; веяли и просеивали маис, растирая его между двумя камнями, приготовляли крупу, из которой туземцы варят похлебку под названием «мтиелле»; собирали урожай сорго, род крупного проса, — о том, что оно созрело, только что торжественно оповестили население, — извлекали благовонное масло из косточек «мпафу» — плодов, похожих на оливки; из эссенций их вырабатывают духи, любимые туземцами; пряли хлопок при помощи веретена длиною в полтора фута, прядильщицы быстро вращали его, ссучивая и вытягивая нитку из хлопковых волокон; выделывали колотушками материю из древесной коры, выкапывали съедобные корни, возделывали землю и выращивали растения, идущие в пищу: маниоку, из которой делают муку — «касаву», бобы, которые растут на деревьях высотою в двадцать футов в стручках, называемые «мозитзано», длиною в пятнадцать дюймов; арахис, из которого выжимают масло, употребляющееся в пищу; многолетний светло-голубой горох, известный под названием «чилобе», цветы его придают некоторую остроту пресному вкусу каши из сорго; сахарный тростник, сок которого дает сладкий сироп, лук, гуяву, кунжут, огурцы, зерна которых жарят, как каштаны; приготовляли хмельные напитки: «малофу» из бананов, «помбе» и всякие настойки; ухаживали за домашними животными — за коровами, которые позволяют себя доить только в присутствии теленка или при чучеле теленка, за малопородистыми, иногда горбатыми, телками с короткими рогами, за козами, которые в этой стране, где козье мясо служит продуктом питания, стали важным предметом обмена и, можно сказать, являются ходячей монетой, так же как и рабы; наконец, заботились о домашней птице, о свиньях, овцах, быках и т. д. Этот длинный перечень показывает, какие тяжелые работы возлагаются на слабый пол в диких областях Африканского континента.

А в это время мужчины курили табак или гашиш, охотились на слонов или на буйволов, нанимались к работорговцам для облав на негров. Сбор маиса или охота на рабов, как всякий сбор урожая и всякая охота, производятся в определенный сезон. Из всех этих разнообразных занятий миссис Уэлдон знала в фактории Альвеца только те, которые выпадали на долю женщин.

Гуляя по фактории Альвеца, она иногда останавливалась возле работавших туземок и следила за однообразными движениями их рук. Негритянки встречали ее далеко не приветливыми гримасами. Они ненавидели белых и, хотя знали, что миссис Уэлдон пленница, нисколько не сочувствовали ей. Только Халима представляла исключение. Миссис Уэлдон запомнила несколько слов из туземного наречия и скоро научилась кое-как объясняться с юной невольницей.

Маленький Джек обычно прогуливался с матерью по фактории. В саду было немало любопытного, на высоких баобабах виднелись сделанные из прутьев растрепанные гнезда важных марабу. На ветвях сидели маленькие птички с пурпурно-красными грудками и рыжевато-бурыми спинками — это были амарантовые ткачи, славящиеся своим искусством вить гнезда. По траве скакали вприпрыжку, подбирая осыпавшиеся семена, и ловили насекомых птички-«вдовушки»; голосистые «калао» оглашали воздух веселыми трелями; пронзительно кричали светло-серые, с красными хвостами попугаи, которых туземцы в Манеме называют «роус» и дают это имя вождям племен. Насекомоядные «друго», похожие на коноплянок, но только с красным клювом, перепархивали с ветки на ветку. Множество бабочек вилось над кустами, особенно по соседству с ручейками, протекавшими по фактории. Но бабочки — это была область кузена Бенедикта. Джеку они быстро прискучили. Мальчику хотелось хоть одним глазком заглянуть за ограду фактории. Он все чаще думал о своем веселом и неистощимо изобретательном друге Дике Сэнде. Как они лазали вместе на мачты «Пилигрима»! О, если бы Дик был здесь, Джек полез бы с ним на макушку самого высокого баобаба!

Кузен Бенедикт — тот чувствовал себя отлично повсюду, конечно, если вокруг него было достаточно насекомых. Ему посчастливилось найти в фактории крошечную пчелку, которая делает свои ячейки в стволах деревьев, и паразитарную осу, которая кладет яйца в чужие ячейки, как кукушка подкидывает свои яйца в гнезда других птиц.

Ученый изучал этих насекомых в той мере, в какой это возможно было без очков и увеличительного стекла.

В фактории, особенно вблизи ручейков, не было недостатка в москитах. Однажды они сильно искусали беднягу ученого. Когда миссис Уэлдон стала упрекать кузена Бенедикта за то, что он позволил зловредным насекомым так изуродовать себя, ученый, до крови расчесывая себе кожу, ответил:

— Что поделаешь, кузина Уэлдон, таков их инстинкт. Нельзя на них за это сердиться!

В один прекрасный день — 17 июня — кузен Бенедикт чуть было не стал самым счастливым человеком среди всех энтомологов. Это происшествие, которое имело самые неожиданные последствия, заслуживает обстоятельного рассказа.

Было около одиннадцати часов утра. Нестерпимая жара загнала в хижины обитателей фактории. На улицах Казонде не видно было ни одного прохожего.

Миссис Уэлдон дремала, сидя возле маленького Джека, который крепко спал.

Даже на кузена Бенедикта этот тропический зной подействовал расслабляюще, и он вынужден был отказаться от очередной энтомологической прогулки. Скажем прямо, сделал он это с крайней неохотой, потому что под палящими лучами полуденного солнца в воздухе реяло бесчисленное множество насекомых. Все же он побрел в лачугу и прилег на постель. Но вдруг сквозь дремоту до слуха ученого коснулось какое-то жужжание, невыносимо раздражающий звук, который насекомое производит взмахами своих крылышек, — иные насекомые могут производить пятнадцать-шестнадцать тысяч взмахов крылышками в секунду.

— Насекомое! Шестиногое! — вскричал кузен Бенедикт.

Сна как не бывало. Кузен Бенедикт из горизонтального положения немедленно перешел в вертикальное.

Без сомнения, жужжание издавало какое-то крупное насекомое.

Кузен Бенедикт страдал близорукостью, но слух у него был необычайно тонкий и изощренный: ученый мог определить насекомое по характеру его жужжания. Однако жужжание этого насекомого было незнакомо кузену Бенедикту, а по силе его казалось, что оно исходит от какого-то гигантского жука.

«Что это за шестиногое?» — спрашивал себя энтомолог.

И он отчаянно таращил близорукие глаза, стараясь обнаружить источник шума. Инстинкт энтомолога подсказывал кузену Бенедикту, что насекомое, по милости провидения залетевшее к нему в дом, не какой-нибудь заурядный жук, а шестиногое необыкновенное.

Кузен Бенедикт замер в неподвижности и весь обратился в слух. Солнечный луч скупо проник в полумрак, царивший в лачуге, и тогда ученый заметил большую черную точку, кружившуюся в воздухе. Но насекомое легло в почтительном отдалении от ученого, и бедняга ник ве мог его рассмотреть. Кузен Бенедикт затаил дыхание. Если бы неизвестный гость укусил его, он даже не шелохнулся бы, из опасения, что неосторожное движение обратит насекомое в бегство.

Когда в этот день, 17 июня, миссис Уэлдон очень встревожилась, когда кузен Бенедикт не явился к обеду. Куда девался этот большой ребенок? Миссис Уэлдон не допускала и мысли, что он бежал из фактории. Ему не перелезть через высокий частокол. Кроме того, она хорошо знала характер своего кузена: он наотрез отказался бы от свободы, если бы при бегстве ему надо было бросить на произвол судьбы коллекцию насекомых, хранящуюся в жестяной коробке. Но коробка со всеми находками, сделанными ученым в Африке, лежала в полной неприкосновенности. Кузен Бенедикт не мог добровольно расстаться со своими энтомологическими сокровищами — такое предположение было просто невероятным.

И тем не менее кузена Бенедикта не было в фактории Хозе-Антонио Альвеца!

Весь день миссис Уэлдон искала его по всем закоулкам. Маленький Джек и Халима помогали ей. Но все поиски были тщетными.

Миссис Уэлдон пришла к печальному выводу: должно быть, кузена Бенедикта увели из фактории по приказу работорговца. Почему Альвец поступил так? Что он сделал с кузеном Бенедиктом? Может быть, он посадил его в один из бараков на читоке? Это было совершенно необъяснимо: ведь по условию, заключенному с Негоро, кузен Бенедикт был одним из пленников, которых Альвец должен был доставить в Моссамедес и передать Джемсу Уэлдону за выкуп в сто тысяч долларов.

Если бы миссис Уэлдон знала, как разгневался Альвец, когда ему сообщили, что кузен Бенедикт исчез, она поняла бы, что работорговец непричастен к этому исчезновению. Но если кузен Бенедикт бежал по собственной воле, почему он не открыл ей своего замысла?

Расследование, предпринятое Альвецем и его слугами, вскоре обнаружило существование кротовой норы, соединявшей двор фактории с соседним лесом. Работорговец не сомневался, что «охотник за мухами» бежал именно через этот узкий проход. Легко представить себе, какое бешенство охватило Альвеца при мысли, что бегство кузена Бенедикта будет поставлено ему в счет и, значит, уменьшит долю его барыша.

«Этот полоумный сам по себе ломаного гроша не стоит, а мне придется дорого заплатить за него! Попадись он только мне в руки!» — думал Альвец.

Но, несмотря на самые тщательные поиски и внутри фактории и в лесу, никаких следов беглеца не удалось обнаружить. Миссис Уэлдон пришлось примириться с исчезновением кузена, а Альвецу оставалось только горевать о потерянном выкупе. Кузен Бенедикт, безусловно, не мог действовать по сговору с кем-нибудь из живущих вне фактории; поэтому оставалось предположить, что он случайно обнаружил кротовый ход и бежал, даже не подумав о своих спутниках, словно их и не существовало на свете.

Миссис Уэлдон вынуждена была признать, что, вероятно, это так и случилось. Но ей и в голову не пришло сердиться на бедного энтомолога, совершенно неспособного отвечать за свои поступки.

«Несчастный! Что с ним станется?» — спрашивала она себя.

Проход под изгородью уничтожили, конечно, в тот же день и за оставшимися пленниками установили еще более строгий надзор.

Жизнь миссис Уэлдон и ее сына стала с тех пор еще скучнее и однообразнее.

Дождливый период, «мазика», как его называют здесь окончился еще в конце апреля, но 19 июня снова пошли дожди. Небо было затянуто тучами, и непрерывные ливни затопляли всю область Казонде. Такие явления редко наблюдаются в Центральной Африке в это время года.

Для миссис Уэлдон дожди были только досадной неприятностью — они мешали ее ежедневным прогулкам по фактории. А для туземного населения они представляли настоящее бедствие. Посевы в низменных местах, уже созревшие и ожидавшие жатвы, оказались затопленными разливом рек. Населению, внезапно лишившемуся урожая, угрожал голод, погибли все его труды. Королева Муана и ее министры растерялись, не зная, как предотвратить нависшую катастрофу.

Решили призвать па помощь колдунов. Но не тех колдунов, чье искусство не шло дальше лечения болезней заговорами, заклинаниями, ворожбою. Размеры бедствия были так велики, что только самые искусные мганнги — колдуны, умеющие вызывать и прогонять дожди, — могли помочь горю.

Но и мганнги не помогли. Напрасными оказались заунывное пение и заклинания, попусту звенели погремушки и колокольчики, бессильны были самые испытанные амулеты и, в частности, рог с тремя маленькими разветвлениями на конце, наполненный грязью и кусочками коры. Не подействовали ни обрядовые пляски, ни плевки в лица самых важных придворных, ни навозные шарики, которыми швыряли в них… Злых духов, собирающих облака в тучи, никак не удавалось прогнать.

Положение день ото дня становилось все более угрожающим. Королева Муана велела призвать прославленного кудесника из Северной Анголы. О могуществе этого мганнги рассказывали чудеса, и вера в него была тем сильнее, что он никогда не бывал в Казонде. Это был первоклассный колдун и к тому же прославленный заклинатель «мазики».

Двадцать пятого нюня поутру великий мганнга торжественно вступил в Казонде. Переливчатый звон колокольчиков, которыми он был увешан, возвестил о его приходе. Он прошел прямо на читоку, и тотчас же толпа туземцев окружила его тесным кольцом. Небо в этот день было не так густо обложено тучами, ветер как будто собирался переменить направление, и эти благоприятные предзнаменования, совпадавшие с приходом мганнги, располагали к нему все сердца.

Внешность нового мганнги и гордая его осанка произвели на толпу зрителей внушительное впечатление. Это был чистокровный негр, ростом не менее шести футов, широкоплечий и, видимо, очень сильный.

Обычно колдуны соединяются по три, по четыре или по пять и появляются в деревнях только в сопровождении многочисленных помощников и почитателей. Этот мганнга пришел один. Грудь его была испещрена полосками из белой глины. От талии ниспадала складками широкая юбка из травяной ткани, юбка со шлейфом, не хуже, чем у современных модниц. На шее у колдуна висело ожерелье из птичьих черепов, на голове высился кожаный колпак, украшенный перьями и бусами. Вокруг бедер обвивался кожаный пояс, и к нему подвешены были сотни бубенчиков и колокольчиков. При каждом движении мганнги они издавали звон громче, чем сбруя испанского мула. Таково было облачение этого великолепного представителя африканских кудесников.

Все необходимые принадлежности его искусства — ракушки, амулеты, резные деревянные идолы и фетиши и, наконец, катышки помета, — неизменно применяющиеся в Центральной Африке при всех колдовских обрядах и прорицаниях, были уложены в пузатую корзинку.

Скоро толпа подметила еще одну особенность нового мганнги: он был нем. Но немота могла только увеличить почтение, которое дикари уже начали питать к великану кудеснику. Он издавал какие-то странные, лишенные всякого значения звуки, похожие на мычание. Но это только должно было способствовать успеху его колдовства.

Мганнга начал с того, что обошел кругом всю читоку, исполняя какой-то торжественный танец. Бубенчики на его поясе при этом бешено звенели. Толпа следовала за ним, подражая каждому его движению, как стая обезьян следует за своим вожаком. Вдруг мганнга свернул с читоки на главную улицу Казонде и направился к королевским покоям.

Королева Муана, предупрежденная о приближении нового кудесника, поспешила выйти к нему навстречу в сопровождении всех своих придворных.

Мганнга склонился перед ней до самой земли и затем выпрямился во весь рост, расправив свои широкие плечи. Он протянул руки к небу, по которому быстро бежали рваные тучи. Кудесник указал на них королеве и оживленной пантомимой изобразил, как они плывут на запад, потом, описав круг, возвращаются в Казонде с востока. Этого круговращения туч ничто не в силах прекратить.

И вдруг, к глубокому изумлению зрителей — горожан и придворных, колдун схватил за руку грозную властительницу Казонде. Несколько придворных хотели помешать такому грубому нарушению этикета, но силач мганнга поднял за загривок первого осмелившегося приблизиться к нему и отшвырнул его в сторону шагов на пятнадцать.

Королеве этот поступок колдуна как будто даже понравился. Она скорчила гримасу — это должно было означать любезную улыбку. Но колдун, не обращая внимания на этот знак королевской благосклонности, потащил Муану за собой. Толпа устремилась вслед за ними.

Колдун быстро шагал прямо к фактории Альвеца. Скоро он дошел до ворот ограды. Они были заперты. Мганнга без видимого усилия толкнул ворота плечом, и, сорвавшись с петель, они упали. Восхищенная королева вошла вместе с ним во двор фактории. Работорговец, его солдаты и невольники хотели наброситься на дерзкого пришельца, взламывающего ворота, вместо того чтобы дождаться, пока их откроют. Но, увидев, что колдуна сопровождает королева и что она не возмущена его действиями, они замерли в почтительной позе.

Альвец не прочь был бы спросить у королевы, чему он обязан честью ее посещения, но колдун не дал ему говорить. Он оттеснил толпу в сторону и, став посреди образовавшегося свободного пространства, с еще большим оживлением, чем прежде, повторил свою пантомиму. Он грозил кулаками облакам, заклинал их. Затем, сделав вид, что с трудом удерживает тучи на месте, он надувал щеки и изо всей силы дул в небо, словно надеясь одним своим дыханием рассеять скопление водяных паров. Затем он поднимал руки, весь вытягивался вверх и, казалось, доставая головой до туч, отбрасывал их в разные стороны.

Слова эти произнес Геркулес, неузнаваемый в облачении колдуна; обращался он не к кому иному, как к Дику Сэнду. Юноша лежал в лодке. Он был еще очень слаб и только с помощью кузена Бенедикта мог приподняться навстречу вновь прибывшим. Динго сидел у ног ученого.

Миссис Уэлдон, придя в сознание, чуть слышно сказала:

— Это ты, Дик? Ты?…

Юноша попытался встать, но миссис Уэлдон поспешила заключить его в свои объятия. Маленький Джек тоже обнял и стал целовать Дика Сэнда.

— Мои друг Дик, мой милый Дик! — повторял мальчик. Затем, повернувшись к Геркулесу, он добавил: — А я и не узнал тебя!

— Хороший был маскарад! — смеясь, сказал Геркулес. И он принялся стирать с груди белый узор.

— Фу, какой ты некрасивый! — сказал маленький Джек.

— Что ж тут удивительного? Я изображал черта, а черт, как известно, некрасив.

— Геркулес! Друг мой! — воскликнула миссис Уэлдон, протягивая руку смелому негру.

— Он спас и меня, — сказал Дик Сэнд. — Но только не хочет, чтобы об этом говорили.

— Спас, спас… Рано еще говорить о спасении! — ответил Геркулес. — Да если бы не явился господин Бенедикт и не сказал мне, где вы находитесь, миссис Уэлдон, мы вообще ничего не могли бы сделать.

Геркулес напал на ученого, когда тот, увлекшись преследованием своей драгоценной мантикоры, углубился в лес, отдалившись от фактории на две мили. Не будь этого, Дик и Геркулес так и не узнали бы, где работорговец скрывает миссис Уэлдон, и Геркулесу не пришла бы в голову мысль пробраться в Казонде под видом колдуна.

Пирога плыла по течению. Геркулес рассказал миссис Уэлдон все, что произошло со времени его бегства из лагеря на Кванзе: как он незаметно следовал за китандой, в которой несли миссис Уэлдон и ее сына; как он нашел раненого Динго и они вместе добрались до окрестностей Казонде; как он послал Дику записку с Динго, сообщив в ней, что сталось с миссис Уэлдон; как после неожиданного появления кузена Бенедикта он тщетно пытался проникнуть в факторию, которую охраняли очень строго; как, наконец, он нашел способ вырвать пленников из рук ужасного Хозе-Антонио Альвеца.

Случилось это так. Геркулес, по обыкновению, бродил по лесу, следя за всем, что делается в фактории, готовый воспользоваться любым случаем, чтобы проникнуть за ее ограду, и вдруг мимо него прошел мганнга — тот самый северный колдун, которого так нетерпеливо ожидали в Казонде. Напасть на мганнгу, снять с него одежды и украшения, облачиться в них самому, привязать ограбленного к дереву лианами так, что сам черт не мог бы распутать узлы, — все это заняло не так уж много времени. Затем он раскрасил себе тело, беря за образец привязанного мганнгу. Оставалось только разыграть роль заклинателя дождей, что и удалось блестяще благодаря поразительной доверчивости дикарей.

Миссис Уэлдон обратила внимание на то, что Геркулес не упомянул в своем рассказе о Дике Сэнде.

— А ты, Дик? — спросила она.

— Я, миссис Уэлдон? — ответил юноша. — Я ничего не могу рассказать вам. Последняя моя мысль была о вас, о Джеке!… Я напрасно пытался порвать лианы, которыми был привязан к столбу… Вода уже захлестнула меня, поднялась выше головы… Я потерял сознание… Когда я пришел в себя, то оказался в укромном уголке в зарослях папируса, а Геркулес заботливо ухаживал за мной…

— Еще бы! Я теперь лекарь, знахарь, колдун, волшебник и предсказатель!

— Геркулес, — сказала миссис Уэлдон, — вы должны рассказать, как вы спасли Дика.

— Разве это я его спас? — возразил великан. — Разве не мог поток, хлынувший в старое русло, опрокинуть столб и унести с собой Дика? Мне оставалось только выловить из воды нашего капитана. Впрочем, разве уж так трудно было в темноте соскользнуть в могилу и, спрятавшись среди убитых, подождать, когда спустят плотину? Разве трудно было подплыть к столбу, поднатужиться и выдернуть столб вместе с привязанным к нему капитаном? Нет, это было вовсе не трудно. Кто угодно мог бы это сделать. Вот хотя бы господин Бенедикт… или Динго! В самом деле, уж не Динго ли и сделал это?

Услышав свое имя, Динго весело залаял.

Джек, обняв ручонками большую голову пса и ласково его похлопывая, заговорил с ним:

— Динго, это ты спас нашего друга Дика? И тут же покачал голову собаки справа налево и слева направо.

— Динго говорит «нет», — сказал Джек. — Ты видишь, Геркулес, это не он! Скажи, Динго, а не Геркулес ли спас капитана Дика?

И мальчик заставил собаку несколько раз кивнуть головой.

— Динго говорит «да»! Он говорит «да»! — воскликнул Джек. — Вот видишь, значит, это ты?

— Ай, ай, Динго, — ответил Геркулес, лаская собаку, — как тебе не стыдно! Ведь ты обещал не выдавать меня!

Да, действительно Геркулес, рискуя собственной жизнью, спас Дика Сэнда! Но из скромности он долго не хотел признаться в этом. Впрочем, сам он не видел ничего героического в своем поведении и утверждал, что каждый на его месте поступил бы точно так же.

Конечно, вслед за этим разговор зашел о несчастных товарищах Геркулеса — о Томе, его сыне Бате, об Актеоне и Остине. Несчастных гнали теперь в область Больших озер. Геркулес видел их в рядах невольничьего каравана. Он некоторое время шел следом за караваном, но установить связь с товарищами ему не удалось. Угнали бедняг. Плохи их дела!

И по лицу Геркулеса, только что сиявшему добродушной улыбкой, потекли крупные слезы. Великан и не пытался скрыть их.

— Не плачьте, друг мой, — сказала миссис Уэлдон. — Я верю, бог милостив, и когда-нибудь мы еще свидимся с ними.

В нескольких словах миссис Уэлдон рассказала Дику Сэнду обо всем, что произошло в фактории Альвеца.

— Быть может, — заметила она в заключение, — нам безопаснее было бы оставаться в Казонде.

— Значит, я оказал вам медвежью услугу! — воскликнул Геркулес.

— Нет, Геркулес, нет! — возразил Дик Сэнд. — Эти негодяи, несомненно, постараются заманить мистера Уэлдона в ловушку. Мы должны бежать все вместе и немедленно, чтобы прибыть на побережье раньше, чем Негоро вернется в Моссамедес. Там португальские власти возьмут нас под свое покровительство, и когда Альвец явится за своей сотней тысяч долларов…

— Он получит сто тысяч ударов палкой по голове, старый негодяй! — вскричал Геркулес. — И я никому не уступлю удовольствия заплатить ему сполна по этому счету!

О возвращении миссис Уэлдон в Казонде, конечно, не могло быть и речи. Следовательно, нужно было непременно опередить Негоро. Дик Сэнд решил приложить все усилия, чтобы добиться этого.

Наконец- то молодому капитану удалось привести в исполнение давно задуманный план: спуститься по течению реки к океанскому побережью.

Река текла на север. Можно было предположить, что она впадает в Конго. В этом случае вместо Сан-Паоло-де Луанда Дик Сэнд и его спутники очутятся в устье Конго.

Такая перспектива нисколько не смущала их, так как в колониях Нижней Гвинеи они, несомненно, могли рассчитывать на такую же помощь, как и в Сан-Паоло-де-Луанда.

Дик рассчитывал совершить это путешествие на плавучем, заросшем травой островке[79], которые во множестве плывут по течению африканских рек. Однако Геркулесу во время его скитаний посчастливилось наткнуться на пирогу. Случай сослужил хорошую службу. Ничего лучшего и желать было нельзя. Найденная Геркулесом пирога не похожа была на обычный узкий челнок, на каких туземцы разъезжают по рекам. Это была вместительная лодка тридцати футов в длину и четырех в ширину; эти лодки рассчитаны на несколько гребцов, и как быстро они несутся под ударами весел на просторе больших озер. Миссис Уэлдон и ее спутники удобно разместились в пироге. Быстрое течение легко несло ее вниз по реке, и достаточно было одного кормового весла, чтобы ею управлять.

Вначале Дик решил плыть только по ночам, чтобы не попасться на глаза туземцам. Но если ехать только двенадцать часов из двадцати четырех, продолжительность путешествия возрастет вдвое. Тогда Дику пришла на ум счастливая мысль: замаскировать пирогу навесом из травы. Этот навес опирался на длинные шесты, выступавшие впереди носа и позади кормы. Трава, свисая до самой воды, скрывала даже кормовое весло. Замаскированная пирога казалась обыкновенным плавучим островком. Она могла плыть и днем, не привлекая ничьего внимания. Навес над пирогой обманывал даже птиц — красноклювых чаек, «архингов» с черным оперением, белых и серых зимородков, — они садились на него, чтобы поклевать зернышек.

Зеленый навес не только маскировал пирогу, но и защищал пассажиров от палящего солнца. Такое плавание не было очень утомительным, но оно все же было опасным.

Путь до океана предстоял долгий, и на всем. его протяжении нужно было добывать пропитание для пяти человек. Надо было охотиться на берегах реки, так как одна рыбная ловля не могла прокормить беглецов. А между тем Дик Сэнд располагал только одним ружьем, которое унес с собой во время бегства Геркулес, и очень небольшим запасом зарядов; каждый патрон был на счету. Но Дик не хотел тратить зря ни одного выстрела. Быть может, укрываясь в лодке под навесом и высунув дуло ружья, удастся стрелять более метко, как охотнику, притаившемуся в засаде.

Пирога плыла по течению со скоростью не менее двух миль в час. Дик Сэнд полагал, что за сутки она пройдет около пятидесяти миль. Но быстрое течение требовало от рулевого неустанной бдительности, чтобы огибать препятствия: подводные камни, мели и стволы деревьев. К тому же такая стремительность течения наводила на мысль, что впереди могли оказаться пороги и водопады, весьма часто встречающиеся на африканских реках.

Дик Сэнд, которому радость свидания вернула силы, принял на себя командование и занял место на носу пироги. Сквозь щели в травяном навесе он следил за фарватером реки и успевал давать указания Геркулесу, управлявшему кормовым веслом.

Миссис Уэлдон лежала на подстилке из сухих листьев посреди пироги. Кузен Бенедикт, хмурый и недовольный сидел у борта, скрестив на груди руки. Временами он машинально подносил руку к переносице, чтобы поднять на лоб очки… которых у него не было. Он с грустью вспоминал драгоценную коллекцию и энтомологические заметки, оставшиеся в Казонде. Разве поймут дикари, какое сокровище досталось им! Когда взгляд его случайно останавливался на Геркулесе, ученый недовольно морщился, ибо до сих пор не мог простить великану, что тот осмелился помешать ему преследовать мантикору.

Маленький Джек понимал, что шуметь нельзя, но так как никто не запрещал ему двигаться, он, подражая своему другу Динго, ползал на четвереньках по всей пироге.

В продолжение двух первых дней плавания путешественники питались теми запасами, какие Геркулес собрал перед отъездом. Дик Сэнд только по ночам останавливал пирогу, чтобы дать себе несколько часов отдыха. Но он не высаживался на берег: Дик не хотел рисковать без нужды и твердо решил выходить на сушу лишь в тех случаях, когда необходимо будет пополнить запас провизии.

Пока что плавание по течению неизвестной реки не ознаменовалось никакими происшествиями. Ширина реки в среднем не превышала ста пятидесяти футов. По течению двигалось несколько плавучих островков, но, так как плыли они с той же скоростью, что и пирога, можно было не опасаться столкновений, если только их не остановит какая-нибудь преграда.

Берега казались безлюдными; эта часть территории Казонде, очевидно, была мало населена. Пирога плыла среди двух рядов зарослей, где, блистая яркими красками, теснились ласточник, шпажник, лилии, ломонос, бальзаминовые и зонтичные растения, алоэ, древовидные папоротника, благоухающие кустарники — несравненная по красоте кайма. Иногда опушка леса подступала к самой реке. Вода омывала копаловые деревья, акации с жесткой листвой, «железные деревья» — баугинии, у которых ствол с северной, наветренной стороны, словно мехом, оброс лишайниками; смоковницы, которые, как манговые деревья, поднимались на воздушных корнях, похожих на сваи, и много других великолепных деревьев склонялось над рекой. Деревья-исполины, вздымающиеся вверх на сто футов, переплетаясь ветвями, покрывали реку сводом, непроницаемым для солнечных лучей. Кое-где лианы перекидывали с берега на берег свои стебли, образуя висячие мосты. Двадцать седьмого июня путешественники увидели, как по такому мостику переправлялась стая обезьян. Животные, сцепившись хвостами, образовали живую цепь на случай, если мост не выдержит их тяжести. Зрелище это привело в восторг маленького Джека.

Обезьяны принадлежали к породе маленьких шимпанзе, которых в Центральной Африке называют «соко», и отличались довольно противной мордой: низкий лоб, светло-желтые щеки, высоко поставленные уши. Они живут стаями по десятку, лают как собаки и внушают страх туземцам, потому что, случается, похищают детей, царапают и кусают их. Проходя по мостику из лиан, они и не подозревали, что под кучей трав, гонимой течением, находится маленький мальчик, из которого они сделали бы для себя забаву. Значит, маскировка, придуманная Диком Сэндом, была хорошо сделана, если даже эти зоркие животные были введены в заблуждение.

В тот же день под вечер пирога внезапно остановилась.

— Что случилось? — спросил Геркулес, бессменно стоявший у рулевого весла.

— Запруда, — ответил Дик Сэнд. — Но запруда естественная.

— Разрушим ее, Дик? — спросил Геркулес.

— Да, Геркулес. Придется действовать топором. Запруда, очевидно, крепкая — на нее наткнулось несколько плавучих островков, и она устояла.

— Что ж, за дело, капитан! — сказал Геркулес, переходя на нос пироги.

— Запруду образовала трава «тикатика», гибкие стебли которой и длинные глинцевитые листья, переплетаясь, спрессовываются в плотную массу, похожую на войлок. По такому сплетению трав можно переправиться через реку, как по мосту, если не бояться увязнуть по колено в этом травяном настиле. Поразительной красоты лотосы цвели на поверхности этой запруды.

Уже стемнело, и Геркулес без риска мог выбраться из лодки. Ловко орудуя топором, он менее чем за два час перерубил посередине сплетение трав. Запруда распалась, течение медленно отнесло к берегам обе ее части, и пирога снова поплыла вниз по реке.

Следует ли об этом говорить? Большой ребенок, кузен Бенедикт сначала надеялся, что Геркулесу не удастся одолеть преграду и лодка застрянет. Плавание по реке казалось ученому нестерпимо скучным. Он с сожалением вспоминал факторию Альвеца, свою хижину и драгоценную жестяную коробку с коллекциями. Он был так несчастен, что всем стало жалко его. В самом деле, ни одного насекомого! Ни единого!

Какова же была радость кузена Бенедикта, когда Геркулес, которого он считал своим «учеником», принес ему какое-то безобразное насекомое, найденное в запруде на стебле «тикатика». Странное дело: Геркулес, казалось был чем-то смущен, передавая свой подарок ученому.

Кузен Бенедикт осторожно зажал насекомое между большим и указательным пальцами и поднес его к самым глазам, с тоской вспомнив о лупе и очках, — как бы они ему пригодились сейчас!

Вдруг ученый взволнованно крикнул:

— Геркулес! Геркулес! Ты заслужил полное прощение. Кузина Уэлдон! Дик! Это единственное в своем роде насекомое и к тому же, несомненно, африканское! Уж этого-то никто не посмеет отрицать.

— Значит, это действительно ценная находка? — спросила миссис Уэлдон.

— Вы сомневаетесь в этом?! — вскричал кузен Бенедикт. — Насекомое, которое нельзя отнести ни к жестокрылым, ни к сетчатокрылым, ни к перепончатокрылым. Насекомое, которое не принадлежит ни к одному из десяти известных науке отрядов… Пожалуй, можно было бы отнести его к группе паукообразных!… Насекомое, очень похожее на паука! Насекомое, которое было бы пауком, если бы у него было восемь лапок, и которое все-таки остается насекомым, так как у него только шесть лапок. Ах, друзья мои, мог ли я ждать такого счастья?! Несомненно, мое имя войдет в науку! Это насекомое мое будет названо «Hexapodes Benedictus»[80].

Радость ученого была так велика, что, оседлав своего любимого конька, он совершенно забыл о всех перенесенных и еще предстоящих испытаниях. Миссис Уэлдон и Дик от души поздравили его с находкой.

Между тем пирога продолжала плыть по темной реке. Ночную тишину нарушали только возня гиппопотамов и шуршание крокодилов, ползавших по берегу.

Над верхушками деревьев взошла полная луна. Мягкий свет ее проник сквозь щели в навесе и озарил внутренность пироги.

Вдруг на правом берегу послышался какой-то глухой шум, как будто в темноте заработало одновременно несколько насосов. Это большое стадо слонов, досыта наевшись за день волокнистых стеблей растений, перед сном пришло на водопой. Хоботы их поднимались и опускались с равномерностью механизма. Казалось, громадные животные намерены были осушить всю реку.

Следующие восемь дней пирога продолжала спускаться по течению. Ничего примечательного за эти дни не произошло. На протяжении многих миль река протекала среди великолепных лесов. Затем леса кончились, и вдоль обоих берегов потянулись нескончаемые, уходящие к самому горизонту заросли кустарника.

Тут тоже не встречалось никаких следов ттуземцев — Дик Сэнд, разумеется, нисколько не был этим огорчен. Зато кругом было великое множество животных. По берегам проносились зебры, из зарослей выходили лоси и очень грациозные антилопы «камы». Вечером эти мирные животные исчезали, уступая место леопардам и львам, оглашавшим воздух грозным рычаньем и ревом. Однако беглецы до сих пор не имели столкновений ни с речными, ни с лесными хищниками.

Каждый день, чаще всего в послеобеденные часы, Дик направлял пирогу к тому или другому берегу, причаливал и высаживался на землю.

Маленькому отряду приходилось возобновлять запась продовольствия. В этих диких местах нельзя было рассчитывать ни на фрукты, ни на маниоку, ни на сорго, ни на маис, которые составляют главную пищу туземцев Вернее, все это росло здесь, но в диком виде, и было не пригодно для еды. Дик Сэнд вынужден был охотиться, хотя звуки выстрелов могли привлечь внимание туземцев.

Путешественники добывали огонь, вращая с большой скоростью деревянную палочку в углублении, сделанном в сухой ветви смоковницы. Этот способ они заимствовали у дикарей; говорят, однако, что таким же способом добывают огонь и некоторые гориллы. На костре жарили мясо антилопы или лося, заготовляя пищу впрок, сразу на несколько дней.

Четвертого июля Дику удалось одним выстрелом уложить на месте каму, которая дала им изрядный запас мяса. Это было животное длиною в пять футов, с большими загнутыми назад рогами, с рыжеватой шерстью, усеянной блестящими пятнышками, и белым брюхом. Мясо его все беглецы признали превосходным.

Из-за ежедневных остановок для ночного отдыха и охоты пирога к восьмому июля прошла в общей сложисти лишь около ста миль. Однако проехать в Центральной Африке сто миль — дело немалое. Дик уже начинал задумываться, куда заведет их эта река, казавшаяся бесконечно длинной. До сих пор она вобрала в себя лишь несколько мелких притоков, и незаметно было, чтобы она сколько-нибудь расширилась. Сначала река текла прямо на север, но теперь она повернула на северо-запад.

Река тоже доставляла путникам свою долю пищи. Вместо удочек они забрасывали длинную лиану, а вместо крючка привязывали на конце лианы колючку. Так они ловили санджику — мелкую рыбешку, очень нежную на вкус, которая долго сохраняется в копченом виде, довольно вкусных черных «узаков», «монндесов», с крупной головой и жесткой щетиной вместо зубов, маленьких «дагала», любящих проточную воду и принадлежащих к породе сельдей, — они напоминают уклеек, которые ловятся в Темзе.

Девятого июля днем мужество Дика Сэнда подверглось новому испытанию. Юноша был один на берегу. Он подстерегал каму, рога которой виднелись над зарослью кустарника. Как только он выстрелил, откуда ни возьмись, в тридцати шагах от него, выскочил другой и очень страшный охотник. Он явился за своей добычей и, видимо, не собирался ее уступать.

Это был огромный лев, по меньшей мере пяти футов ростом, из той породы, которую туземцы называют «карамо», — они совсем не похожи на так называемых «ньясских львов», лишенных гривы. Одним прыжком лев очутился возле камы, подстреленной Диком Сэндом. С жалобным криком бедное животное судорожно забилось под когтистыми лапами грозного хищника.

Ружье Дика Сэнда было разряжено. Прежде чем юноша успел заложить новый заряд, лев заметил его.

У Дика хватило самообладания остановиться на месте, не делая ни малейшего движения. Он вспомнил, что в такие моменты полная неподвижность бывает иногда спасительна. Он не пытался ни бежать, ни перезарядить ружье.

Налитые кровью кошачьи глаза льва неотступно следили за ним. Хищник, казалось, не знал, какую добычу предпочесть: ту ли, что билась под его лапой, или ту, что стояла неподвижно. Если бы кама не извивалась под когтями льва, Дику Сэнду пришел бы конец.

Так прошли долгие две минуты. Лев смотрел на Дика Сэнда, а Дик Сэнд смотрел на льва, даже не моргая.

Наконец лев сделал выбор. Мощным движением он схватил в пасть еще живую, трепещущую каму и унес ее, как собака уносит зайца; Дик видел, как бил по кустам его жесткий хвост, как лев исчез в густой чаще леса.

Из осторожности Дик стоял неподвижно еще несколько секунд, потом вернулся к своим спутникам; он ничего не сказал им об опасности, от которой он спасся благодаря своему хладнокровию. Если бы беглецы не плыли по быстрой реке, а пробирались по равнинам и лесам, где водятся такие хищники, то, быть может, ни одного из потерпевших крушение на «Пилигриме» уже не было бы в живых.

Нигде не было видно людей. Края эти казались необитаемыми. Но не всегда они были такими. В иных местах, где берега были отлогими, попадались следы деревень. Опытные путешественники, не раз посещавшие эту область Африки, как Давид Ливингстон, безошибочно угадали бы это. Бросив взгляд на высокие живые изгороди, сохранившиеся дольше соломенных хижин, на одиноко растущую за оградой священную смоковницу, он сразу признал бы, что здесь было когда-то селение. По обычаю многих африканских племен, после смерти вождя жители покидают свою деревню и переселяются на новое место.

Возможно также, что здесь, как и в других областях Центральной Африки, жили племена, которые не строят домов, но селятся в ямах, вырытых в земле. Эти дикари стоят на самой низкой ступени развития человечества, они выходят из своих жилищ только по ночам, как хищники из берлог, и так же, как с хищниками, встреча с ними очень опасна.

Дик Сэнд не сомневался, что жители этих мест людоеды. Раза три-четыре ему попадались на лесных полянах в золе угасшего костра обгоревшие кости человеческого скелета — объедки ужасного пиршества. Случай мог привести этих людоедов на берег реки как раз в то время, когда Дик Сэнд там охотился. Поэтому он высаживался на сушу как можно реже и всякий раз брал с Геркулеса слово, что при малейшей тревоге, не дожидаясь его возвращения, он тотчас же отчалит от берега. Геркулес давал требуемое обещание, но все время, что Дик Сэнд находился на берегу, очень тревожился, и ему стоило больших усилий скрывать свое беспокойство от миссис Уэлдон.

Вечером 10 июля Дику Сэнду и Геркулесу пришлось пережить несколько тяжелых минут. На правом берегу реки вдали показался ряд свайных построек. Река расширялась там, образуя небольшую бухту. В этой бухте виднелись сваи помоста, на котором стояло около тридцати хижин. Течение несло пирогу прямо на сваи, и лодка должна была проплыть между ними. Уклониться в сторону не было возможности, так как у левого берега реки нельзя было пробраться — там из воды торчали камни.

Деревня была обитаемой. Над тихой рекой разносилось пение, подобное волчьему вою. В нескольких хижинах светились огоньки. Если бы оказалось, как это часто бывает, что дикари протянули сети между сваями, то положение путешественников стало бы критическим: пирога запуталась бы в сетях, а пока бы ее высвобождали, вся деревня поднялась бы на ноги.

Понизив голос до шепота, Дик Сэнд, стоя на носу, подавал команду, лавируя так, чтобы лодка не наткнулась на эти осклизлые столбы. Ночь была светлая. Это облегчало управление пирогой, но и заметить ее было легче в такую ночь… Настала страшная минута. На помосте, над самой водой, сидели два туземца. Увлекаемая течением, пирога должна была пройти как раз под ними, и нельзя было свернуть в сторону — проход был очень узкий. Туземцы не могли не заметить лодку. Что, если они поднимут тревогу и разбудят все селение?

Всего какая-нибудь сотня футов отделяла пирогу от свай, и вдруг туземцы всполошились и заговорили громко. Один из них вскочил и указал другому на спускающийся по течению «плавучий островок», который грозил изодрать в клочья только что поставленные ими сети из лиан.

Геркулес мощным ударом весла направил лодку к левому берегу. По счастью, скорость течения пока еще не увеличилась, так как русло реки почти до самого водопада сохраняло тот же пологий уклон. Лишь у самого водопада дно круто обрывалось, и усиливавшееся течение чувствовалось только в трехстах — четырехстах футах от него.

На левом берегу темнел густой, девственный лес. Ни один луч света не проникал сквозь сплошную завесу его листвы. Дик Сэнд с ужасом смотрел на эту землю, где жили людоеды; теперь путешественникам предстояло идти пешком вдоль берега, так как нечего было и думать перетащить пирогу волоком, в обход водопада. Это было не по силам маленькому отряду.

Какой жестокий удар для измученных людей, которые надеялись не сегодня завтра прибыть в португальские поселения, расположенные в устье реки!

Пирога уже подходила к левому берегу. По мере того как она приближалась к земле, Динго проявлял все большее беспокойство.

Дик Сэнд — он был всегда настороже, ведь опасности грозили со всех сторон, — не спускал глаз с собаки и спрашивал себя: не скрываются ли в чаще леса дикари или хищные звери? Но вскоре он понял, что не это беспокоит Динго.

— Смотрите, Динго как будто плачет! — воскликнул маленький Джек.

И он обвил ручонками шею умного пса.

Но Динго вырвался из объятий мальчика и прыгнул в воду. Прежде чем пирога коснулась берега, он уже успел скрыться в высокой траве.

Дик Сэнд и миссис Уэлдон переглянулись, не зная, что подумать. Через несколько секунд пирога мягко врезалась носом в зеленую толщу водорослей. Вспугнутые приближением людей, с резким криком взлетели в воздух несколько зимородков и снежно-белых цапель. Геркулес крепко привязал пирогу к стволу склонившейся над водой мангиферы, и все путешественники вышли на берег.

В лесу не было тропинок, и, однако, примятая во многих местах трава свидетельствовала о том, что здесь недавно прошли люди или были звери.

Дик Сэнд с заряженным ружьем и Геркулес с топором пошли впереди отряда. Не прошли они и десяти шагов, как натолкнулись на Динго. Умная собака, опустив нос к земле, с отрывистым лаем бежала по какому-то следу. Что-то непонятное толкнуло ее к берегу и теперь вело в глубь леса. Это было всем ясно.

— Внимание! — сказал Дик Сэнд. — Миссис Уэлдон, возьмите Джека за руку! Господин Бенедикт, не отставайте, пожалуйста! Геркулес, будь наготове!

Динго часто оборачивался и отрывисто лаял, точно просил людей поторопиться. Вскоре он остановился у старой смоковницы.

Под смоковницей ютилась ветхая, покосившаяся набок лачуга. Динго жалобно завыл.

— Эй, кто здесь? — крикнул Дик Сэнд.

Он вошел внутрь хижины.

Миссис Уэлдон и остальные последовали за ним.

На земляном полу были разбросаны побелевшие кости.

— Здесь умер человек! — сказала миссис Уэлдон.

— И Динго знал этого человека! — подхватил Дик Сэнд. — Наверное, это был его хозяин! Глядите, глядите!

Дик Сэнд указал пальцем на ствол смоковницы, заменявший четвертую стену лачуги.

Кора на ней была счищена, и на дереве виднелись две большие полустершиеся красные буквы.

Динго уперся лапами в дерево и как будто указывал на эти буквы путешественникам.

— «С» и «В»! — воскликнул Дик Сэнд. — Две буквы, которые Динго узнает среди всех букв алфавита. Те самые буквы, какие выгравированы на его ошейнике!

Юноша вдруг умолк. Нагнувшись к земле, он поднял лежавшую в углу небольшую, всю позеленевшую медну коробку.

Когда он открыл коробку, из нее выпал клочок бумаги. Дик Сэнд прочел следующее:

«Здесь… в 120 милях от берега океана… 3 декабря 1871 года… меня смертельно ранил и ограбил мой проводник Негоро… Динго!… ко мне…

С. Вернон»

Через два дня, 20 июля, миссис Уэлдон и ее спутники встретили караван, направлявшийся в Эмбому, в устье Конго. Это были не работорговцы, а честные португальские купцы, которые везли в Европу слоновую кость. Беглецам был оказан превосходный прием, и последний участок пути не доставил им особых тягот.

Встреча с этим караваном поистине была милостью небес. Дик Сэнд напрасно надеялся спуститься на плоту к устью реки. Следуя от Нгамы до Иеллалы, Стенли насчитал на этой реке семьдесят два водопада. Никакая лодка не могла бы здесь проскользнуть. В устье Конго неустрашимому путешественнику четыре года спустя пришлось выдержать последний из тридцати двух боев, которые он вел с туземцами. А ниже он попал в водопад Мбело и только чудом спасся от смерти.

Одиннадцатого августа миссис Уэлдон, Джек, Дик Сэнд, Геркулес и кузен Бенедикт прибыли в Эмбому, где их ожидала самая сердечная встреча. Здесь они застали американский пароход, отправлявшийся к Панамском перешейку. Миссис Уэлдон и ее спутники сели на этот пароход и благополучно прибыли в Америку.

Телеграмма, отправленная в тот же день в Сан-Франциско, уведомила Джемса Уэлдона о неожиданном возвращении на родину его жены и ребенка, следы которых он тщетно разыскивал повсюду, где, по его предположениям мог быть выброшен на берег «Пилигрим».

Наконец 25 августа путешественники приехали по железной дороге в главный город Калифорнии. О, если бы Том и его товарищи были с ними!…

Что сказать о дальнейшей судьбе Дика Сэнда и Геркулеса? Первый стал сыном, второй — другом семейства Уэлдон. Джемс Уэлдон сознавал, что он всем обязан юноше-капитану и отважному негру Геркулесу. Хорошо, что Негоро не успел побывать в Сан-Франциско. Разумеется мистер Уэлдон не пожалел бы всего своего состояния, что бы выкупить из плена жену и сына. Он помчался бы к берегам Африки, но кто знает, каким опасностям он подвергся бы там, жертвой какого коварства стал, вернулся ли бы он оттуда целым и невредимым?…

Скажем несколько слов о кузене Бенедикте. В день приезда в Сан-Франциско, наспех пожав руку Джемсу Уэлдону, он заперся в своем кабинете. Кузену Бенедикту не терпелось приняться за писание гигантского труда о «шестиноге Бенедикта» — «Нехароdes Веnеdictus», — труда, который должен был совершить переворот в энтомологической науке.

В своем кабинете, загроможденном коллекциями насекомых, он первым делом разыскал очки и лупу… Но какой вопль отчаяния вырвался из груди ученого, когда он, вооружившись этими оптическими приборами, впервые хорошенько рассмотрел единственного представителя африканских насекомых, вывезенного им из путешествия!

«Шестиног Бенедикта» оказался совсем не шестиногим! Это был обыкновенный паук! И если у него было шесть ног вместо восьми, то это означало только, что двух передних ног у него недоставало. А недоставало их потому, что Геркулес неосторожно оборвал их, когда ловил паука. Таким образом, мнимый «Нехароdes Веnеdictus» не представлял никакой ценности с научной точки зрения. Это был обыкновенный паучок, каких много, да к тому — еще инвалид! А заметить это раньше помешала энтомологу его близорукость. Кузен Бенедикт не перенес такого удара; он серьезно заболел, но, к счастью, его удалось вылечить.

Через три года маленькому Джеку исполнилось восемь лет. Он уже начал учиться, и Дик Сэнд помогал ему готовить уроки, урывая время от собственных занятий. Тотчас же по возвращении в Сан-Франциско Дик Сэнд принялся за учение с рвением человека, которого терзают угрызения совести: он не мог себе простить, что по недостатку знаний не мог как следует справиться со своими обязанностями на корабле.

«Да, — говорил он себе, — если бы на борту «Пилигрима» я знал все то, что должен знать настоящий моряк, скольких несчастий можно было бы избежать!»

Так говорил Дик Сэнд. И в восемнадцать лет он с отличием окончил гидрографические курсы и, получив диплом, готовился вступить в командование одним из кораблей Джемса Уэлдона.

Вот чего достиг благодаря своему поведению, своему труду маленький сирота, подобранный на краю песчаной косы Сэнди-Хук. Несмотря на свою молодость, он пользовался всеобщим уважением, можно даже сказать, почетом; но по скромности своей он и не подозревал этого. Ему и в голову не приходило, что решительность, мужество, твердость, проявленные им во всех испытаниях, сделали из него своего рода героя, хотя он и не прославился блестящими подвигами.

И все же одна горькая мысль преследовала его.

В редкие минуты досуга, которые ему оставляли занятия, он всегда думал о старом Томе, Бате, Актеоне и Остине. Он считал себя ответственным за их несчастья. Миссис Уэлдон также не могла без грусти вспоминать о бедственном положении своих бывших спутников. Джемс Уэлдон, Дик Сэнд и Геркулес готовы были перевернуть небо и землю, чтобы разыскать их. Наконец, благодаря широким связям Джемса Уэлдона в коммерческом мире удалось разыскать их следы: Том и его спутники нашлись на Мадагаскаре, где, кстати сказать, рабство в скором времени было уничтожено. Дик Сэнд хотел отдать свои небольшие сбережения, чтобы выкупить их, но Джемс Уэлдон и слышать не хотел об этом. Один из его агентов совершил эту сделку, и 15 ноября 1877 года четыре негра постучались в двери дома Джемса Уэлдона. То были Том, Бат, Остин и Актеон. Этих славных людей, избавившихся от стольких опасностей, едва не задушили в дружеских объятиях.

И тем, кого «Пилигрим» забросил на гибельный берег Африки, недоставало только бедной Нан. Но старую служанку нельзя было вернуть к жизни, так же как и Динго. И, конечно, это чудо, что только они двое погибли при таких жестоких испытаниях.

Само собой разумеется, что в день приезда четырех негров в доме калифорнийского купца Джемса Уэлдона был пир, и лучший тост, встреченный всеобщим одобрением, провозгласила миссис Уэлдон в честь Дика Сэнда, «пятнадцатилетнего капитана».

уединение прославляет работу (лат.)

на рисунке все белые клетки вырезаны

так, в 1753 г. Рихман был убит шаровой молнией, хотя и находился на некотором расстоянии от громоотвода (прим авт.)

больше трёх миллионов франков (прим авт.)

по античным сказаниям, эти утёсы были раздвинуты Геркулесом, который тем самым соединил Средиземное море с океаном; отсюда древнее название Гибралтара — «Геркулесовы столбы»

около ста двадцати пяти миллионов франков (прим авт.)

«Анте» по-латыни означает «перед», «до»

где хорошо, там и отчизна (лат.)

площадь в средневековом Париже, где происходили сборища нищих; «Двор Чудес» описан в романе Виктора Гюго «Собор Парижской богоматери»

несколько английских джентльменов, любителей комфорта, основали убежище «Каса Инглеза», расположенное на высоте трёх тысяч метров над уровнем моря (прим авт.)

в то время здесь должны были начаться работы по устройству в «Каса Инглеза» обсерватории; работы эти предприняли итальянские власти вместе с муниципалитетом Катании (прим авт.)

Семь братьев (лат.)

внутри и вне стен (лат.)

14

Настоящие киты дают охотникам ворвань (китовый жир) — ценное промышленное сырье — и китовый ус. Китовый ус — роговые пластины — употребляется для изготовления разных изделий. Полосатики дают только ворвань, пластины китового уса у них развиты слабо.

15