Непрестанная молитва и благодарение за все непосредственно влияют на наше келейное правило. То есть монах может исполнять правило лишь в том случае, если он привык молиться непрестанно. И наоборот, непрестанную молитву может иметь лишь тот, кто исполняет свое правило. Если монах отдаст предпочтение непрестанной молитве и не станет исполнять правило, пропадет и то и другое. Это очень важно, мы должны об этом помнить. Попробуй не исполнять правило в течение двух дней — и ты увидишь, что в эти дни тебе ни разу не придет в голову сказать: «Слава Тебе, Боже». Это закон.

Вставая утром, посещайте больных, которые у вас есть. (2)

В древние времена подвижники имели обыкновение вставать около полуночи и совершать ночную службу. Затем утром, когда уже наступал рассвет, они служили Божественную литургию. И сейчас еще во многих монастырях Святой Горы утренняя служба, в особенности литургия, совершается не иначе, как на рассвете. В последней молитве на утрене священник благодарит Бога за то, что Он ниспослал нам солнечный свет. Ночная служба соединена у нас с утреней и Божественной литургией.

Как только встанете, говорит святой Антоний, первое, что вы должны сделать, — посетить больных. Больной человек, поскольку он находится в особом состоянии, легче склоняется ко греху, к искушению, огорчению, помыслам. Его естество более немощно, поэтому он ищет утешения, поддержки. Если же его навещают утром, он ободряется и по-другому встречает день. Однако святой отец, говоря: «Посещайте больных, которые у вас есть», не имеет в виду, что надо искать больных, но подразумевает тех, которые находятся рядом. Значит, он ограничивает правило определенными рамками, чтобы не наложить неудобоносимого бремени.

Святой Антоний адресует это правило не больным, чтобы они ждали, что рано поутру их будут навещать, но здоровым. Больному нужно помнить, что болезнь, которую ему даровал Бог, — это исключительная возможность усовершенствовать себя. Недуг заменяет собой молитву, если мы не в силах ее совершать, заменяет собой богослужение, если мы не можем в нем участвовать, заменяет собой подвиги веры, духовной борьбы, заменяет пост, если нам приходится его ослаблять. Когда мы больны, тогда этим нашим малым приношением, заменяющим дары добродетелей, мы погашаем все наши долги пред Богом.

Однако сатана все ставит с ног на голову и вызывает в нас уныние из-за болезни. Это неправильно. Для нас, желающих стать совершенными, бремя болезни, которое возлагает Бог, взвешивается с величайшей тщательностью. Невозможно нам стать совершенными без болезни, в особенности если она неожиданная, непредвиденная, унижающая нас перед другими тем, что мы в них нуждаемся и не можем жить самостоятельно.

Итак, когда мы болеем, будем знать, что это наш подвиг, средство перейти на небо и что нам необходимо пребывать в терпении, заставлять себя молчать и, насколько возможно, обходиться без помощи других. Будем уподобляться Господу и святым, которые не искали ни утешения, ни облегчения своей болезни. Кроме того, будем настоящими подвижниками в посте. Не станем по ничтожному поводу просить ослабления поста или необычной пищи, какой мы никогда в монастыре не ели. Нам нужно быть очень осторожными, чтобы вместо освящения не упасть в пропасть и не остаться без венца.

«Больных, которые у вас есть». Если мы прочтем житие преподобного Антония, то убедимся, что под словом «больные» он имеет в виду больных не только телесно, но и, прежде всего, душевно и духовно, таких, которые боятся подвига, страшась потерять здоровье. Духовная болезнь — это страсти, грехи, помыслы, фантазии… Кем владеют помыслы, у того душа не в порядке, он поражен душевными недугами. А тот, кто грешит на деле, заболевает и телесно. Поэтому больные — это обычно такие члены братства, которые требуют наибольшего сочувствия, страдают ли они какой-нибудь тяжкой болезнью, такой как рак, или терпят зубную боль. Больной имеет нужду в особой заботе, и мы не можем жить, отгородившись от него, потому что Бог дает нам один и тот же удел, одно и то же наследство.

Братство не может быть прочным, если в нем замечается безразличие, жестокосердие по отношению к больному. Потому что болен не тот или другой — в действительности больны все мы. Сегодня наша болезнь может не проявляться, но она проявится завтра или послезавтра, когда мы окажемся в затруднительном положении. Итак, все мы больны и имеем нужду во враче, как сказал Сам Господь. Поэтому прочитанное нами наставление: «Вставая утром, посещайте больных, которые у вас есть», — является древнейшим, прекраснейшим монашеским преданием, которое ценили и великие отцы.

Однако посещение больных не может совершаться без ведома и благословения игумена или особо назначенного лица — например, того, кто отвечает за больницу, потому что больной может утомляться или терпеть вред от наших многочисленных посещений. Единство монастыря, сохранение единого тела братства имеет большое значение. Все мы нуждаемся друг в друге, но при этом мы должны удерживать себя в рамках, а не становиться хуже. Если мы приучаем брата чувствовать потребность в наших посещениях, то низвергаем его в пропасть, а не помогаем поправиться.

Затем, для того чтобы дать каждому залог молитвенной жизни и здоровья, святой Антоний переходит к третьему правилу.

Поститесь каждый день до девятого часа, за исключением субботы и воскресенья. (3)

Церковь рассматривает пост как первоначальное условие телесного и душевного здоровья человека. Пост, а также телесное утруждение, утомление, голод, жажда — все это способствует здоровью организма. Человек, который обильно питается, несомненно, полон недугов. Даже если сейчас они неявны, то обнаружатся через некоторое время. Невозможно тому, кто много ест, быть здоровым. Поэтому отцы Церкви придают особое значение голоду и точному времени принятия пищи. Если вы ознакомитесь со взглядами современных диетологов, то увидите, что врачи говорят то же самое: никогда не ешь досыта, никогда не ешь в неустановленное время. Что изначально было принято Церковью, к тому же самому приходит и человеческая мудрость.

«До девятого часа». В девятый час человек чувствует, что происходящие в организме окислительные процессы истощили его и ему нужно подкрепить свои силы. Обычай вкушать пищу в девятом часу уходит корнями в Ветхий Завет, который содержит в себе образ Церкви. У этого обычая есть прообразы и в самом раю. Традиции поста сложились не сразу. Постепенно церковные правила, начиная с правил апостольских, узаконили для него определенные дни. Некоторые указания о посте существовали с апостольских времен, но это не означает, что правила изначально были установлены в том виде, в каком они существуют сейчас. С течением времени установили пост в среду и пятницу (а для монахов и в понедельник), пост Великой Четыредесятницы и пост Успенский, подобные по строгости посту среды и пятницы, а также несколько менее строгие посты — Петров и Рождественский.

У первых христиан было внутреннее расположение к ежедневному посту. Святитель Афанасий Великий, например, говорит, что дева должна поститься каждый день, но в пищу она может добавлять немного масла. Здесь, в настоящем правиле святого Антония, нашел свое отражение этот первоначальный обычай, но представлен он уже в свете церковных правил, которые тогда начинали оформляться. Антоний Великий предписывает вкушать пищу два раза в день по субботам и воскресеньям. Позднее вкушение пищи два раза в день было установлено также для вторника и четверга, что соблюдается до сих пор.

Почему святой Антоний предписывает разрешать пост в девятый час? Промежуток времени с утра до девятого часа включает в себя полунощницу, утреню с первым часом (который всегда был соединен с утреней), третий и шестой час. В это время мы ожидаем Господа, затем просим о ниспослании света, чаем пришествия Святого Духа и вспоминаем распятие Христа. Чреда этих богослужений не позволяет нам есть, потому что вкушение пищи полагает конец ожиданию, оно означает, что Христос уже пришел и я Его принял. Следовательно, поститься — значит ожидать Христа. Разрешение поста в девятый час напоминает нам о Великой Четыредесятнице. Те дни Четыредесятницы, когда соблюдается строгий пост, — это ожидание Христа. В эти дни не совершается литургия. И только в субботу и воскресенье, когда пост ослабляется в знак того, что пришел Христос, у нас бывает литургия.

В девятый час мы вспоминаем смерть и погребение Господа, ожидая Его воскресения. В это время Церковь дозволяет нам дать отдых телу, чтобы мы смогли пройти до конца этот последний этап ожидания.

Ожидание Господа — это первая причина, которая заставляет нас соблюдать пост до девятого часа. Вторая причина заключается в следующем. Когда кто-нибудь ест с самого утра, у него потом появляется склонность есть постоянно. В книге Екклезиаста говорится о тех, кто правит народами и городами: горе городу, когда князья его едят рано. В Ветхом Завете уже делаются намеки на пост до девятого часа, который окончательно установился и стал очевидной для всех заповедью в Новом Завете. Апостолы восприняли пост до девятого часа от евреев и передали его нам.

Если князья начинают есть рано, то потом они постоянно будут думать о еде. А кто только и думает, как бы ему поесть, тот, во-первых, занят заботой о самом себе; во-вторых, он отягощает свою плоть, его ум становится неспособным вникать в проблемы народа, и князь не может быть справедливым, благоразумным и мудрым. Он груб, жесток, немилостив, он уязвляет ближнего. Он ест и ест до девятого часа и тогда наедается уже до пресыщения, продолжая затем есть до ночи. В том, насколько полезно воздерживаться от еды до определенного часа, могли убедиться на опыте все, кто испытал, что такое пост.

Итак, предписание Церкви вкушать пищу в девятый час, в вечернее время, — предписание очень мудрое.

В некоторых монастырях вместо девятого часа трапезу устраивают в первой половине дня, чтобы создать равные условия для немощных и крепких и чтобы вечером, когда все рано разойдутся по кельям, ни у кого не был отягощен желудок. Трапезу с девятого часа по византийскому времени переносят на девять часов утра по времени, принятому в миру. Такая трапеза почти что приравнивается к обеду, и она становится единственной трапезой, потому что вечером почти все от пищи воздерживаются. Можно соблюдать и такой распорядок, но при этом мы должны приучиться, но крайней мере, не есть вне трапезы.

Когда же приблизится девятый час, отлучись к себе в келью и прежде вкушения пищи соверши молитву, а после того, как поешь, помолись снова и сразу займись чтением.

Прежде чем приступить к еде, монах должен сначала пойти к себе в келью помолиться. Должен оставить свою работу, помолиться немного и затем совершать вечерню — это делается для того, чтобы

которая мало-помалу убивает человека. Ропот во время работы подобен змее, которая нас жалит. Он парализует душу.

Не будем забывать слова святителя Василия Великого: «Ропотники не должны оставаться в монастыре: надо изгонять их после того, как два, три или, самое большее, четыре раза они будут замечены в том, что тайно ропщут и порицают монастырские порядки».

Никого не укоряй ни за какой недостаток, ни по какой причине. (23)

Это очень мудрый совет, он показывает, с какой нежностью относился преподобный Антоний Великий к братьям: никогда никого не обижай, не порицай, не огорчай из-за какого-либо его недостатка. Каждый из нас считает, что он лучше всех, и может представить подробный перечень недостатков и отрицательных черт, которые он видит в своих ближних. Чтобы оправдать самих себя, мы ссылаемся на слабости других: я пришел сюда, чтобы достичь святости, но мне этого сделать не дают: этот такой, а этот сякой. В особенности так происходит в том случае, когда недостаток брата задевает меня лично. А он не может меня не задеть, потому что раздражительный брат будет раздражаться в том числе и на меня, ленивый и мне скажет «нет», гордый и со мной будет вести себя дерзко, — и тогда я начну порицать братьев.

Порок осуждения, к сожалению, всегда существовал среди людей и будет существовать. Но преподобный Антоний, говоря: «Никого не укоряй за недостаток ни по какой причине», хотел бы, чтобы этого не допускалось в монастыре. Если, тем не менее, какие-то монахи не исправлялись, то их удаляли из монастыря, потому что в противном случае они продолжали бы глумиться над обителью и сделались бы искушением для братьев. Об этом говорит и святитель Василий Великий в своих правилах.

Хочу я, например, что-то сделать и прошу помощи у брата. Он отказывает самым ужасным, по моему мнению, образом, и тогда я иду к другому брату и рассказываю ему о происшедшем, потом ко второму, к третьему… Теперь об этом случае знает весь монастырь, между тем как я истолковал отказ брата под влиянием своего сердечного расположения, своего эгоизма, а не соответственно намерению брата. Ведь я не знаю, насколько он был утомлен и какое испытывал затруднение. Таким образом, я становлюсь извратителем правды, обманщиком в монастыре. И я буду отвечать за свое поведение.

Брат же свободен от всякой ответственности, потому что он, вероятно, был уставшим, расстроенным и не мог со мной разговаривать. Может быть, у него есть затруднения в отношениях со мной лично, или такой у него характер, и он разговаривает так со всеми. Я не могу знать причин его отказа. Он может остаться неповинным, а я тут же впадаю в грех. Но даже если в тот момент брат был виновен, то Бог его оправдает, а я понесу всю тяжесть ответственности и за себя, и за него.

Кто-то, например, очень медлителен — не говори ему: «Давай быстрее, пошевеливайся!» Другой немного неуклюж или несообразителен — никогда не давай ему повода задуматься о его недостатке, потому что этим ты нанесешь удар ему в сердце, выбьешь почву у него из-под ног. Ему, конечно, нужно избавиться от своих недостатков, но тебе ни в коем случае не дозволяется ему об этом напоминать.

Приведем еще несколько примеров. Игумен посылает тебя встретить посетителей, и у тебя в разговоре с ними срывается что-то с языка. Потом один брат говорит тебе: «Как ты мог такое сказать? Впрочем, ты всегда такой». Лучше проглотить язык, чем сказать своему брату нечто подобное. Никогда не будем обижать или огорчать человека, никогда не будем заставлять его почувствовать себя ущербным, приниженным, почувствовать себя хуже других, иначе мы убьем его душу. Этот человек получит травму и не сможет преуспеть в жизни.

Ты назначаешь кого-то петь на клиросе, он поет не на тот глас, и ты делаешь замечание: «Опять ты неправильно спел тропарь». Каждый раз, когда он будет приходить петь, он будет вспоминать об этом и думать: «Как бы мне не ошибиться». И конечно, будет ошибаться. Кто в этом виноват? Тот, кто сделал замечание.

Никогда не будем акцентировать внимание ближнего на какой-либо его немощи, проблеме. Никогда не будем напоминать ему о его пороке, грехе. Будем прибегать только к похвале, но похвале благородной, а не глупой. Ведь человек никогда не исправляется от упрека, равно как и от замечания. Надо быть настоящим святым, чтобы найти в себе силы исправиться после твоего упрека, указания или замечания. Но если бы он был таким святым, он не имел бы того недостатка, из-за которого тебе понадобилось сделать ему замечание. А раз все-таки он этот недостаток имеет, то единственное, что нужно, — это твое крайнее уважение, чтобы он смог когда-нибудь смириться и исправиться, видя твое мирное расположение, кротость, смирение, любовь, долготерпение, добросердечность, снисходительность, мягкость… Только тот, кто имеет эти добродетели, может исправить другого человека.

Итак, не будем упрекать ближнего и напоминать ему о его недостатке! Мы не должны нарушать это требование, если хотим вести себя достойно, благородно и проявлять хотя бы элементарное братолюбие. Необходима крайняя деликатность. Преподобный Антоний Великий — человек пустыни и гор (многие годы он прожил в гробнице, а потом в развалинах военной крепости), но как он внимателен к человеку! Если мы невнимательны к тому, кто рядом с нами, если мы не чутки и не благородны, то мы никогда не станем чадами Божиими. Введи нас Бог даже на небо — мы и там не сможем ни с кем ужиться.

Ни по какой причине не исследуй, виноват ближний или не виноват, потому что ты совершишь ошибку: о его недостатке ты будешь судить соответственно своим личным понятиям, а не соответственно истинному расположению сердца ближнего. Кроме того, ты должен интересоваться не ближним, а своей душой.

В тринадцатом правиле преподобный Антоний призывал нас молиться ночью, прежде чем идти в церковь. Значит, наша молитва может приносить плод, даже если мы не будем каждый день перед правилом читать духовные книги?

Конечно, может, но не всегда. Человек переменчив: на него влияет его здоровье, климат, люди, собственное душевное состояние. Никогда он не бывает один и тот же. Однако пусть нас не интересует, сможем ли мы всякий раз вкусить плод молитвы. Будем совершать правило в отведенное для этого время, а остальное как Бог даст. Изменение нашего духовного состояния — это дело Бога, а не нас самих. Бог желает, чтобы мы пребывали в молитве два, три, четыре, пять часов и наслаждались этим. Какой плод это нам принесет, зависит от Бога. Мы дадим ответ не за то дело, которое совершается Богом, а за свое собственное. При этом необходимо следить за тем, чтобы не быть чрезмерно утомленными, не быть пресыщенными, не говорить много в течение дня, не вступать в конфликты с людьми, потому что все это совершенно разоряет правило. Также не следует ничем огорчаться, потому что огорчение всегда свидетельствует о присутствии рядом с нами демона и является его внушением. Когда с нами все в порядке, остальное довершает Бог.

Кроме того, когда нам трудно молиться, не будем осыпать себя упреками, потому что это нездоровая реакция, она указывает на ущемленное самолюбие, а не на сознание своей греховности. Брать на себя ответственность вполне естественно. Однако обычно мы осыпаем себя упреками в том случае, когда не хотим менять свое поведение. Хочу я, например, завтра причаститься, но вижу, что я опять не в порядке, что опять был невнимателен. Тогда я начинаю говорить, что сам во всем виноват. Это означает, что и завтра я буду таким же, и послезавтра. Конечно, не кто-то другой, а мы сами во всем виноваты, но обрушиваться на себя с упреками — это не решение проблемы.

Когда посещаешь какого-либо брата, не задерживайся долго в его келии. (24)

Настоящее правило относится к подвижникам, живущим в келиях, — келиотам. Есть разные свидетельства того, что они время от времени посещали друг друга. Обычно младший обращался с вопросами к старшему (отсюда известный вопрос «Отечника»: скажи мне, как спастись), или же они приходили на откровение помыслов, чтобы рассказать о трудностях и проблемах, которые их занимали. Поэтому вполне естественно, что Церковь не запрещала монахам общение, связанное с потребностью услышать утешительное или назидательное слово. Впрочем, они не задерживались друг у друга надолго. Получали желаемое утешение и уходили. Они знали по опыту, что, когда разговор выходит за пределы дозволенного, мы впадаем в грех: пренебрежительно говорим о братьях или высказываем недовольство игуменом. И таким образом мы теряем ангельское достоинство монашества.

Если бы мы были внимательны, когда приходим к кому-нибудь в келью, встречаемся с кем-нибудь, если бы мы находились там лишь до тех пор, пока наше общение остается прекрасным, радостным и приятным, если бы мы ощущали, что перед нами Бог, и говорили то, что могли бы сказать пред Богом, то не было бы никакой нужды в правилах относительно осуждения и многословия.

Конечно, это правило предназначено для келиотов. Однако оно могло бы иметь силу и для нас, насельников общежительного монастыря, если бы мы были людьми принципиальными, если бы уважали достоинство ближних и не желали согрешать при общении с братьями. То, что говорит преподобный Антоний, очень мудро. Стоило бы руководствоваться этим в монашеской жизни, то есть всегда стоять с благоговением пред невидимо присутствующим Богом и при разговоре с кем-либо замечать, есть ли у нас причина продолжить беседу или пора ее прекратить.

Хотелось бы, чтобы в монастырях были люди, способные сказать: «Позвольте мне сейчас уйти, потому что меня ждут» — и пойти к себе в келью, для встречи со Христом. Тогда незачем было бы принимать профилактические меры против разговоров. Но обычно при разговорах нет никого, кто помог бы другим опомниться. Даже брат, который осознает, что надо быть внимательным к словам, теряет душевную теплоту, силу и, увлекаемый другими, ниспадает до уровня обыкновенного человека.

Итак, когда мы разговариваем, будем продолжать разговор лишь до тех пор, пока уста всех остаются по-истине преисполненными благодати, пока радуется Бог, Который нас слышит.

Всячески остерегайся разговаривать в церкви. (25)

Если кто-то придет в храм и заговорит с тобой, а ты ему ответишь, то он поймет, что тебе утомительно находиться в церкви, отчего ты весьма охотно заводишь разговор. Таким образом падет стена, которая оберегает божественные пределы, и всякий будет постоянно иметь к тебе доступ.

О монахе, который разговаривает в церкви, мы, впрочем, и не можем сказать, что он участвует в богослужении и ощущает то, что здесь присутствуют все святые, ангелы, Христос, Пресвятая Богородица. Мы должны отдавать себе в этом отчет. Пожалуй, только игумену мы можем сказать о чем-то серьезном, что нас волнует в момент службы.

Обычно это преступление (даже не просто грех) совершается без всякого стыда. Никто нисколько не затрудняется измыслить причины, заставляющие его заговорить, и непременно якобы ради монастырской пользы. Однако тот, кто уважает себя, чтит Бога и не желает превращать церковь из церковного собрания в место обыденного человеческого общения, должен вести себя так, чтобы ближний научился его уважать.

Итак, когда мы приходим в келью другого брата, тогда можем сказать что-то кратко, но в церкви нельзя говорить совсем. Мы видим теперь, что устав святого Антония Великого состоит из правил, связанных между собой естественным образом.

Не сиди в монастырских экседрах. (26)

Монастырская экседра — это прилегающее к зданию сооружение, или беседка, или скамейки под открытым небом. Все это мы устраиваем для того, чтобы нам было где побеседовать. Но обычно туда ходят те, кого беспокоят помыслы, кто предается лени, у кого есть огорчения, жалобы. Ходят для того, чтобы повстречать кого-нибудь еще и завязать разговор, а это до добра не доводит. Надо уважать себя и не ходить туда, чтобы не впасть в грех.

Чаще всего экседры находились на пересечении монастырских дорожек, или у воды, или в каком-то месте за оградой монастыря, которое нельзя было миновать или в котором человек оказывался у всех на виду. Так вот, когда ты проходишь через такое место, потому что не можешь пройти другим путем, скажи два-три слова и уходи, а иначе, если присядешь, ты согрешишь.

Конечно, другое дело — время, отведенное для общения. В этом случае никто не возбраняет нам ходить в экседры. Правило всегда предохраняет нас от крайностей. Поговорить можно, но в меру, в определенное время и на определенные темы. Однако вообще, там, где собирается много людей, всегда есть опасность потерять все то, что ты приобрел в молитве. Кроме того, при разговорах ты должен помнить еще об одном правиле.

Не клянись совсем, о каком бы предмете ни шла речь, истинном или сомнительном. (27)

Разговаривая друг с другом, разные люди обычно высказывают противоположные мнения. Где нет противоположности мнений, желаний, там нечего и обсуждать. А где собираются люди с сердцами ущемленными, эгоистичными, болезненными, люди, которые ощущают потребность в том, чтобы другие их понимали, там возникают разговоры. Таким собеседникам непременно надо настоять на своем мнении, и потому их разговор оканчивается ссорами, пререканиями. Тогда они и доходят до разного рода клятв, сами того не замечая. Именно об этом говорит святой Антоний: «Не клянись совсем, о каком бы предмете ни шла речь, истинном или сомнительном».

Не приходи в ту церковь, где бывает много людей. (28)

В древности вся пустыня была усеяна небольшими домиками — монашескими хижинами. Да и в городах, и в селах было очень много монахов, живших в маленьких монастырях, в маленьких хижинах. Иногда монахи выходили из монастырей, чтобы купить что-то или побывать у себя на родине. Все они вступали в общение с мирянами. Стоило этим монахам немного ослабить внимание к себе, как у них появлялось желание с кем-нибудь поговорить, и тогда они шли в многолюдную церковь, с хорошим пением, — словом, делали то, что противоречит монашеским обычаям.

То же самое мы видим и сейчас. Когда монахи выходят из своего монастыря, если только у них действительно есть для этого богоугодная причина, они начинают ходить по церквям. Преподобный Антоний увещает их не ходить в многолюдную церковь, потому что они согрешат. Более того, нехорошо, чтобы люди видели монаха среди мирян. Девство — это царица неба, нечто неземное. Всякий в глубине души чувствует, что монаху не место среди мирян, на мирском празднестве. Следовательно, для монаха недопустимо ходить даже и в мирскую церковь.

Когда братья нашего монастыря оказываются в миру, то ходят или в монастырскую церковь, или в какое-то спокойное место либо совершают богослужение прямо там, где они обычно останавливаются. В приходскую церковь они не ходят. Лучше всего, чтобы монах никогда не оказывался вне обители в воскресенье или в праздник.

Теперь вы понимаете, какое страшное падение для монастыря, если в нем допускают, чтобы на богослужении в монастырском храме монахи или монахини терялись в толпе мирян. Я не говорю, что мирян вообще не должно быть. Всегда в монастырях бывали миряне. Никогда не прекращался поток посетителей, паломников. Более того, иногда оказывали гостеприимство людям больным, нищим, увечным, но при этом не терялась монастырская атмосфера, царил монастырский дух, а не мирской. За этим всегда следили.

С этой трудностью сталкиваемся и мы — вся Святая Гора. Наша церковь по временам, например на Рождество, Пасху и в некоторые другие праздники, становится местом стечения народа. Это большая духовная проблема. Но что мы можем сделать? Не знаю. Сейчас речь не об этом. Как бы то ни было, появление монаха в местах стечения народа святые отцы считали зрелищем отвратительным и не допускали этого даже под предлогом участия в богослужении. Видите, как высоко ставит монаха церковное предание? Во Святое Святых!

Умершего не погребай в церкви. (29)

В те времена многие люди строили храмы. Каждый монах мог построить храмы. Миряне тоже создавали много собственных храмов: это считалось великим благословением. Этот обычай существует до сих пор. Как мирянам, так и монахам всегда хотелось погребать близких людей в церкви, чтобы оказать им честь. Это традиция очень древняя, но ее невозможно продолжать в сложившемся монастырском братстве или в скиту. Тогда все захотели бы быть погребенными в церкви — и она сделалась бы кладбищем.

Не ходи по званым обедам и ужинам. (30)

Званый обед или ужин предполагает собеседование. Не бывает званого обеда без собеседования. Но монах должен молчать, а не разговаривать.

Каждый день учись добрым нравам у старейших среди братии. (31)

Когда видишь перед собой старейших монахов, то есть старцев, которые отличаются духовным разумом и образом мыслей, пребывают в молчании и обладают духовным опытом, наблюдай за ними и учись у них добрым нравам. Такие монахи не заводят разговоры с легкостью, с ними нелегко сблизиться.

Святой Антоний обращается к самым молодым братьям и советует им изучить добрые нравы старейших: узнать о добродетели и жизни мудрых старцев или духовных матерей. Пусть они, говорит он, будут для тебя образцом, воплощенным идеалом, живым Евангелием, узнаваемым и читаемым письмом, потому что они, предающиеся молчанию и безмолвию, — настоящие монахи.

Не берись ни за какое дело, каково бы оно ни было, без совета духовного отца монастыря. (32)

Ничего не делай без ведома своего игумена. Для нас, монахов, это просто, потому что мы знаем, что не должны ничего делать, не взяв благословения. И тем не менее, когда мы намереваемся сделать что-то плохое, когда хотим что-то у кого-то попросить, тогда мы об этом забываем. Нет, говорит святой, не берись ни за какое дело без благословения: ты не должен ни увеличивать число молитв, ни изменять назначенное тебе правило или режим питания, ни продлевать бдение, ни читать книгу дольше, чем положено, ни заводить новую дружбу, ни разговаривать с другими, ни писать, ни интересоваться чем-либо, ни менять свои нравственные принципы. Например, читаешь ты житие преподобного Пахомия Великого, что-то производит на тебя впечатление, и ты говоришь: «Буду и я так делать». Нет. Если ты что-то делаешь без благословения, то считай, что этого не существует, пред Богом это вовсе не доброе дело. Скорее, это отречение от добра, претворение в жизнь зла.

В особенности необходимо брать благословение в тех случаях, когда мы хотим кому-то что-то сказать;

Поэтому я не буду садиться, подражая тем братьям, у которых нет душевного мира. Наоборот, своим стоянием в церкви я должен напоминать другим, что мы — ангелы и молимся вместе, подобно ангелам. Когда все святые и ангелы со страхом и трепетом стоят у престола, невообразимо, чтобы мы сидели. Конечно, в монастыре мы проявляем долготерпение, доброту и снисхождение, чтобы не обидеть другого человека. Хочет он сидеть? Пусть сидит. Хочет разговаривать? Мы не выгоняем его из храма. Хочет есть с маслом? Мы даем ему масло. Мы не станем каждый день напоминать ему, что он грешит, потому что тогда он еще больше будет сопротивляться. В целом мы снисходительны. Но сам ты должен знать: если ты садишься на службе только потому, что так делают другие, ты грешишь перед Богом, хотя бы делал это по неведению, подражая другим. Само собой разумеется, что грешить, расслабляться, забывать о своих духовных обязанностях ты не должен, и святой Антоний даже не говорит об этом. Он учит тебя иметь ревность и желание все исполнять со свободой, однако при этом не превозноситься, не делать ничего напоказ.

В более широком смысле, духовные обязанности — это общение монахов между собой, главным образом на послушании. Когда мы охотно высказываем свои мысли, но при этом не хотим соглашаться с ближними, то так обнаруживается наше превозношение. Если монах на послушании и в любой другой обстановке отстаивает свое мнение, будь оно даже правильным, — он превозносится, задирает нос. Человек, душевно и духовно уравновешенный, никогда не настаивает на своем мнении. Он умеет выразить его таким образом, что никто даже не принимает это за его мнение. Например, во время обсуждения он незаметно вставляет в общую речь свой правильный совет, и если ближний поймет это — хорошо, а если не поймет — ничего страшного.

Значит, на послушаниях и при обсуждениях, составляющих нашу церковную и общественную жизнь, мы не должны превозноситься. Здесь нам больше всего нужно следить за собой, и в случаях, когда другие не делают того, что хотим мы, не признают нашего правильного мнения, мы не должны обижаться, расстраиваться, принимать всё близко к сердцу. Например, на моих глазах происходит что-то, действительно не делающее чести монастырю, но братья желают, чтобы все было именно так. В таком случае я должен уступить, потому что это мои братья, а не односельчане или люди из одного со мной города, и раз братья хотят делать именно так, то поступим по их желанию. Самое большее, что мы можем сделать, — это сказать о своих сомнениях игумену, а игумен, если захочет, пусть предотвратит зло. Когда мы высказываем свое мнение или страдаем оттого, что допускается какая-то ошибка, то в этом и проявляется наше превозношение. И в таком случае наша работа на послушании, или поклоны в церкви, или преклонение головы не возводят нас к небу. Во всем этом мы уподобляемся фарисею, хвалившемуся в храме, а мы постоянно находимся в храме, потому что для нас это не только определенное здание, но и весь монастырь.

Не прогоняй того, кто ищет веры во Христа. (40)

Это правило раскрывает перед нами дух святого Антония Великого. В его время было много язычников, много иудеев, которые желали узнать о вере Христовой. Их не отвергали. Но никто не устраивал миссионерских походов ради спасения неверных. Им просто говорили благое слово веры и предоставляли Богу это слово взрастить. Такие начинания, предвестники сегодняшней миссионерской деятельности, имели место и в братстве святого Пахомия, и сам он был проповедником веры.

Однако в этом правиле преподобный Антоний говорит прежде всего о собратьях-монахах из других обителей, которые приходили в его монастырь для того, чтобы укрепиться в вере и своих убеждениях, получить поддержку в трудностях, потому что то была эпоха, когда ереси представляли опасность и для монахов, и для монастырей. Многие монахи уходили из своих монашеских общин и становились раскольниками или еретиками: несторианами, монофизитами,

оригенистами. Оригенизм был грозой монастырей, он их опустошал. И до сего дня есть монахи, последующие учению Оригена, несмотря на то что оригенизм был осужден многими церковными Соборами. Итак, святой Антоний призывал не прогонять монаха, ищущего истинной веры. Он советовал не отказывать и язычникам, которые приходили в монастырь и хотели принять веру Христову.

Но существует ли такая проблема в наше время? Конечно, да. У наших братьев могут быть сомнения в вере, выражающиеся в глубоких сердечных переживаниях и внутренних бранях. И поэтому им нужна наша любовь, наше снисхождение, они хотят увидеть нашу живую веру. Вера во Христа выражается главным образом в исполнении заповедей Божиих. Нам необходимо быть ревностными и особенно в посте и неленостном стоянии в церкви, потому что из этого видно наше трезвение и бодрствование на молитве. Для того чтобы человек укреплялся в вере, он должен ясно ощущать, что монастырь бодрствует. Напротив, прояви мы наималейшее нерадение в исполнении заповедей Божиих — и человек потеряет всякую веру, немедленно падёт. Этот живой пример веры необходим сегодня особенно мирским людям, поэтому не будем прогонять того, кто ищет веры Христовой.

Поистине, в наше время и на Востоке, и на Западе вера хранится в монастырях. Человек устал от слов и предписаний. Его могут тронуть, поразить и даровать ему Бога только плоды живого опыта, которые он видит в душах других людей, потому что сам такого опыта не имеет. На Западе, например, в монастырях может быть очень мало монахов, но тем не менее миряне во множестве приходят туда и там обретают веру. В России, Сербии и во всех посткоммунистических странах люди также находят веру в монастырях, из монастырей восходит солнце.

В миру нет признаков Божия присутствия: нигде не увидишь, чтобы люди постились, открыто проявляли свою любовь к Богу. Заходишь в школу и не встречаешь там ни одного ученика, который бы смело говорил, что верит в Бога. Люди хотя и верят, но не исповедуют своей веры в обществе. В газетах пишут статьи против Церкви, и никто не выступает в ее защиту. Люди грешат, устраивают карнавалы, и никто не возражает. Мы свыкаемся с этим, и совесть людей постоянно сожигается, потому что нет исповедания веры. Исповедовать веру очень важно, поэтому Христос говорил: Кто исповедает Меня пред человеками, того исповедаю и Я пред ангелами.

Значит, те, кто посещает монастыри, ищут веру Христову. Монастырь должен им ее дать, но дать как результат личной духовной жизни монахов, а не формально по обязанности. Когда люди приходят в монастырь и говорят, что они хотят здесь отдохнуть, это значит, что они приходят, желая почувствовать, что сегодня еще есть вера. Христос сказал: Когда придет Сын Человеческий, найдет ли Он веру в мире? То же самое произносит и сердце каждого человека, приближающегося к монастырю. Однако какое же разочарование он почувствует, если увидит, что хотя монах радостный (что тоже важно), ласковый, мирный, полный любви, но не может сказать разумного слова, не претерпевает мученичества в подвиге, молитве, бдении, то есть он такой же, как все. Ведь и в миру человек может найти любовь. Если он придет к кому-то в гости, то его встретят приветливо, накроют на стол. Приходя в монастырь, человек хочет найти нечто другое: в наших глазах, в наших устах, в нашем поведении он ищет признаков духовного мученичества, мученичества совести. Он желает увидеть, что мы отличаемся от людей в миру, что мы живем во Христе и потому у нас аскетичный вид, наша речь серьезна, улыбка сдержанна, мы ведем себя скромно, садимся, встаем и любые другие движения делаем благообразно. Сегодня люди жаждут веры Христовой.

Следовательно, это правило преподобного Антония относится и к нам. Когда монастырь всеми способами пытается отгородиться от мира, когда мы, якобы желая пребывать в безмолвии и бдении, считаем, что общение с людьми причиняет нам вред или что мы не должны нести людям веру Христову, тогда мы вступаем в противоречие с исконными монашескими правилами. В особенности очевидным станет это противоречие, если мы вспомним, что древние монастыри в отличие от наших находились в пустынях, но это не мешало им радушно принимать всех приходящих и нести людям свет веры Христовой. Церковь как Тело Христово, устраивая свою жизнь, не может не учитывать нужд всей церковной полноты. Миряне и монахи — это одно Тело, Тело Христово. Поэтому не будем негодовать на людей и ждать с нетерпением, когда же они уйдут. Наоборот, будем повторять слова Господа, которые Он произнес, когда эллины пришли на Него посмотреть: Ныне прославился Сын Человеческий.

Человек, приходящий в монастырь, даже если он невоспитанный или ведет себя неприлично, на самом деле хочет видеть Иисуса, хочет найти веру Христову в людях, возрожденных во Христе, но он не знает, как выразить свое желание.

Мы упомянули об оригенизме. Как получилось, что Ориген допустил серьезные догматические ошибки, хотя он был ученейшим человеком и все делал из добрых побуждений, из любви к Церкви?

Ему недоставало смирения. Он хотел возвещать истину. Тогда как раб Божий не хочет говорить об истине, он хочет в смирении этой истиной жить. Все, кто разглагольствуют об истине, о своих богословских мнениях, все, кто стремятся быть во всем исправными, на самом деле совершают ошибки и однажды услышат от Господа: Не знаю вас, отойдите от Меня все делатели неправды. Ориген первым создал богословскую систему и задумал выразить словами не что-то свое, а веру Святой Церкви. Но святые отцы и монахи не проповедовали веру, а жили ею, и тем самым свидетельствовали о вере. Ориген в конечном счете принес в Церковь смерть, хотя был умнейшим человеком, великим мистиком. Святые отцы составляли антологии из его сочинений, не называя имени Оригена.

Не открывай всем свои мысли, но только тем, кто может спасти твою душу. (41)

Человек по немощи или незнанию считает нужным высказать свои мысли, идеи, мнения первому встречному. Приходит, например, в монастырь новый послушник, видит какого-то брата, принимает его за ангела и начинает открывать ему свои мысли. Потом повторяет то же самое второму, третьему брату. Спустя какое-то время он вдруг понимает, что уже все знают, о чем он говорил. Тут он спускается с облаков,

«Мое желание совершенства происходит не от тщеславия».

Желание совершенства бывает соединено с тщеславием у тех людей, которые избегают труда и которых занимает лишь размышление о том, что Бог даст им, а что — другим людям, причем они ропщут на Бога, почему это Он другим дает, а им нет. Тщеславный человек смотрит на результаты, а смиренный — на труд.

Стремление к совершенству — это не искание тщетной славы и не одна лишь надежда достичь желаемого в будущем. Совершенство не запретная зона, куда стремишься и не можешь попасть. Оно ощутимо переживается на опыте, но при этом остается предметом священным и божественным. Совершенство, духовная жизнь — это Сам Бог.

Все, о чем говорит преподобный Антоний, подтверждается и личным опытом каждого из нас, и Священным Писанием. Святой обращается к нам просто: «Ты сам, — говорит он, — не избегай трудов, и Бог даст тебе покой. Твои труды завершатся как раз в нужный момент: Бог перестанет врачевать тебя горькими лекарствами, когда увидит, что это уже не нужно».

Сейчас идет Великий пост — время радостных подвигов, десятина, взимаемая с целого года, напоминание о небесном жительстве. Пост приближает нас к Богу, достаточно нам приступить к нему и проходить его со смирением и напряжением сил. Тогда воскресение наступит само собой. Даже не осознавая этого, мы совоскреснем со Христом. Пусть же Великий пост проведет границу между нашей старой жизнью и новой, которая может начаться теперь в обновлении и свете Божием.

Руины за городом становятся местом, куда все извергают зловонные нечистоты, так и душа нерадивого и немощного, который посвятил себя монашескому образу жизни, становится вместилищем всех страстей и нечистот. (69)

В древности в городах были уполномоченные лица, так называемые телеархи, которые следили за чистотой в городе. А вне городских стен никакого наблюдения за порядком не велось, поэтому в заброшенные места сваливали мусор, нечистоты.

Приведенное правило говорит о внутренней брани человека, и особенно монаха, который «посвятил себя монашескому образу жизни». Под словами «монашеский образ жизни (δίαιτα)» имеется в виду не только постничество, но и весь уклад, распорядок монашеской жизни. Хочешь, говорит святой, посвятить себя монашескому жительству? Прежде чем пойти на это, хорошенько подумай. После пострига ты не будешь иметь права быть нерадивым и немощным, иначе станешь вместилищем зловонных страстей.

Употребляя прилагательные «нерадивый и немощный», преподобный Антоний, очевидно, хочет указать нам причину, по которой мы уклоняемся от трудов и скорбей, не желаем страдать, но хотим только наслаждаться Богом.

На самом деле «нерадивый» и «немощный» — это одно и то же, можно было бы сказать «немощный, живущий нерадиво». Однако святой Антоний внимателен и к мелочам, он говорит именно «нерадивый и немощный». Немощный — это человек, у которого нет сил и решимости вести духовную жизнь, работать, молиться или читать Священное Писание и святых отцов. Он сидит и мечтает, вместо того чтобы взяться за работу и довести ее до конца. У него больная душа, он может взять себя в руки, но не хочет. Бог не обрекает на погибель тех, кто болен телесно, душевно или духовно. У каждого есть возможность преуспеть в жизни, и если человек сам себя подбодрит, он выздоровеет. Как бы ни был человек развращен грехом, он может оказаться в жизни победителем, если Бог ниспошлет ему Свое благословение, а человек напряжет силы, данные ему Богом через Божественное в дуновение.

Впрочем, именно немощный, слабосильный человек — тот, который сегодня мерзнет, завтра жалуется на боль в пояснице, послезавтра на потерю аппетита, после послезавтра ищет, с кем бы поговорить по душам, — ставит перед собой высокие задачи. Например, хотя он до сих пор совсем не молился, он вдруг решает молиться четыре часа подряд. Но с непривычки ему тяжело, его клонит в сон, и он в тот же день бросает молитву, делая вывод: «Видно, Бог меня создал не для молитвы».

Итак, нерадивый и немощный человек несчастен. Хочешь ему что-нибудь сказать или что-то с ним обсудить и не знаешь, в каком настроении его застанешь, что он тебе ответит. Это человек, который от всего унывает. Он идет прогуляться и устает. Идет работать и вспоминает, что не помолился, бросает работу и идет молиться. Его жизнь превращается в порочный круг.

Нерадивого и немощного никогда не увидишь духовно радостным, деятельным, готовым к брани: препоясанным поясом и обутым в сандалии, держащим в руке посох, чтобы можно было немедленно отправиться в путь или на сражение. Ему советуешь не лгать, он отвечает, что забывает об этом. Говоришь ему не оскорблять ближнего, не спорить с ним — отвечает: «В таких ситуациях я не могу сдержаться». Это болезнь, порча природы, ее переход в противоестественное состояние, хотя мы считаем подобное состояние естественным.

Побуждаешь такого человека радоваться — он не радуется; просишь быть энергичным — он не может. Словом, о чем бы ты его ни попросил, ты понимаешь, что ничего не выйдет. Конечно, старцу не трудно повторять одно и то же, но человек все более ожесточается. Поэтому апостол говорит: После первого и второго вразумления отвращайся. Когда ты продолжаешь наставлять его, человек этого не принимает, его сердце становится глухим, покрывается густой тьмой,

преисполняется болезнями. Советуешь ему помолиться, он отвечает, что не может. Ему хочется воздеть руки и сразу же, как святые, получить от Бога все дары.

Таких нерадивых и немощных людей много как в миру, так и в монастырях. Например, нам поручают какую-то работу, а мы тут же начинаем возражать, что она трудная. На самом деле нам просто не хочется ее исполнять, наш ум работает наперекор воле Божией. Конечно, я не имею в виду, что мы не должны внимательно изучать порученное дело, стараясь исполнить его как можно лучше, но я хочу сказать, что нужно правильно относиться к работе, так, чтобы она давала нам силы, а не наводила уныние, помогала приносить благие плоды, а не оставаться бесплодными.

Нерадивый и немощный человек обуревается нечистыми помыслами, грехами, страстями, его мучают тревоги, он постоянно страдает. У него болит голова, ноги, глаза, все с ним ссорятся, и он обижается, что никто не уделяет ему внимания, никто ему не доверяет. Таков удел нерадивого. Если он изберет путь монашества, то станет «вместилищем всех страстей и нечистот». Вы скажете: «Может, ему лучше вступить в брак?» В браке ему будет гораздо хуже. В монастыре, по крайней мере, царит любовь, жизнь не лишена разнообразия, братья разумно распределены по разным послушаниям, здесь можно найти понимание, а мир беспощаден.

Например, ты работаешь портнихой или учительницей. Что ты можешь сделать, если ты духовно немощный человек? Только уйти с работы. Но тогда твои дети останутся голодными, муж будет возмущаться и доказывать, что вы равноправны и работать должен не только он, но и ты. На тебя нападет уныние, ты ощутишь упадок сил, начнешь чахнуть. После ухода с работы ты почувствуешь себя бесполезной и ни на что не годной, станешь на все обижаться; что бы тебе ни сказали, будешь думать, что намекают на тебя. Гнои ум и сердце нигде не будут находить покоя. Наконец ты начнешь хандрить. Потом пристрастишься к еде, потолстеешь, станешь неповоротливой, потеряешь веру и надежду на жизнь, приблизишься к смерти.

Мужчине в подобной ситуации бывает еще хуже. Или он сменит работу, или на том месте, где он работает, начнутся проблемы: сослуживцы напишут на него жалобу, он со всеми поссорится и будет считать, что все сговорились, чтобы выкинуть его с работы. Расплачиваться за это придется его жене и бедным детям, которые каждый день будут видеть подавленное настроение отца и слезы матери. Затем он пристрастится к спиртному, или к сигаретам, или к кабакам. Из кабаков он будет возвращаться домой поздно ночью и падать в кровать, а его жена будет рыдать, что у нее нет мужа. Со временем он начнет болеть, потому что болезни телесные следуют за душевными, придут в неистовство страсти и обострятся духовные недуги. Человек превратится в развалину, и демон, завладев им, будет отравлять его своим ядом.

Следовательно, в своем правиле святой Антоний хочет сказать не о том, что нерадивый и немощный человек не может стать монахом, но о том, что сначала он должен жестоко побороться в своей жизни за то, чтобы перестать быть несчастным, перестать хныкать, расстраиваться, уставать. Что значит «я устал»? Если ты не будешь уставать в этой жизни, не будешь проливать пот, если у тебя не будут отниматься руки, ноги и болеть поясница, то никто не станет тебя любить, тебе доверять, считать тебя своим собратом ни в духовном смысле, ни в смысле дружеского общения. Всё вокруг будет против тебя, и в конце концов ты вступишь в конфликт с Богом.

Итак, смысл правила в том, что сначала нужно преодолеть все, о чем было сказано выше, а потом вступать в монашество. В противном случае после пострига ты будешь становиться все хуже и хуже.

Когда монах не имеет истинного покаяния, страсти и нечистые движения в нем укрепляются и потом действуют постоянно. И если он спасется, то спасется как бы из огня, потому что находится в спасительной пристани, в доме любви и милости Божией, в ласковой и нежной семье. Здесь все будут помогать ему удержаться на плаву, чтобы когда-нибудь, хотя бы перед смертью, он произнес: «Господи Иисусе Христе, спаси меня от страха перед смертью и дьяволом, потому что я промотал годы своей жизни, лета моя яко паутина».

Если мы чувствуем, что мы нерадивы и немощны, то нам необходимо сойти с привычного пути. Как ради того, чтобы похудеть, люди бегают по многу километров, делают упражнения, сидят на диете, так ради исправления надо постараться и нам. Если бы врач нам сказал, что нам нужно за шесть месяцев сбросить тридцать килограммов, иначе мы умрем, то мы каждый день думали бы только о похудении. Давайте же всеми силами постараемся исправиться.

Последнее прочитанное нами правило может, пожалуй, навести уныние, поэтому в следующем правиле святой подает нам надежду, открывает небольшое оконце в небо.

Старайся непрестанно со слезами произносить молитвы, чтобы Бог умилосердился над тобой и освободил тебя от ветхого человека. (70)

Итак, у тебя появляется уверенность, что в монастыре ты спасаешься, тогда как в миру не смог бы ни плакать, ни молиться.

Где ты нашел бы время? Кто тебя подбодрил бы? Кто напомнил бы тебе о молитве?

Жизненные неурядицы? Неудачи? Страдания? Тяжелое состояние общества? Неверие людей? Нравственные вызовы современного мира?

«Старайся непрестанно со слезами произносить молитвы».

Почему святой говорит об этом? Потому что если ты не способен в течение долгого времени заниматься умной молитвой, то ты устаешь, отчаиваешься, все бросаешь, тебе приходят на ум разные помыслы, и ты хочешь или что-то написать, или высказаться, или пожаловаться, то есть как-то заявить о себе (а тому, кто хочет молиться, нужно забыть о себе и помнить только о Боге). В таком жалком состоянии человеку хочется плакать. Но святой говорит: «Вместо того чтобы оплакивать свое положение, причитать и жаловаться, плачь, произнося при этом молитвы». Тогда, в момент твоего краткого воздыхания к Богу, Бог найдет способ тебе помочь — пусть даже это произойдет уже в конце твоей жизни.

Далее святой Антоний, подводя итог предыдущим правилам, продолжает:

В нашей практике ночное богослужение перенесено на утро. Мы не разделяем службу на утреннюю и ночную. Для нас этот ночной труд заменило келейное правило, которое приносит большее преуспеяние и имеет большее значение. Но поскольку следить за индивидуальным правилом каждого брата очень сложно, древние отцы предпочитали установить какое-нибудь общее делание, чтобы у всех была возможность ночью молиться.

Богослужебная практика общежитий святого Августина отличается простотой, но наряду с этой простотой в ней есть и разнообразие и четкая размеренность, что помогает удерживать душу в духовном бодрствовании и напряжении и не позволяет ей расслабиться и впасть в равнодушие. Согласно святому Августину, богослужение важно не столько потому, что мы, молящиеся, пребываем вместе телом и духом, сколько потому, что мы обращаемся к Богу общими для всех словами. Для Восточной Церкви, напротив, значение имеют не столько одни и те же слова — хотя и это на деле необходимо, — сколько наше внешнее единство, то, что мы все собрались в одном месте.

Второе после богослужения место, где наша душа встречается с Богом и соединяется с Ним — это наш труд.

Мы должны работать с утра до шестого часа. От шестого часа до девятого мы должны читать. (3)

Кроме молитвы, этого главного столпа нашей жизни, святой говорит о чтении и труде. Он четко определяет временные рамки чтения и работы, чтобы монах мог вести свою повседневную духовную жизнь беспрепятственно и не был вынужден всеми способами изыскивать время для духовных занятий. На чтение отводится время от шестого часа до девятого. Три часа чтения приносят огромную пользу. Монахи читали Священное Писание, уже имевшиеся тогда аскетические творения, а также писания отцов апостольского времени.

Работа продолжается «с утра до шестого часа». «Утро» здесь означает «очень раннее время», по завершении утренней службы. Такому уставу следуют и современные подвижники. Если утренняя служба заканчивалась летом в двенадцать часов, а зимой в час по византийскому времени, то у монахов было по крайней мере четыре-пять часов для работы. Такой режим естественен для человека и соответствует преданиям отцов. Но на Западе, из-за устремленности западного человека к внешней жизни, работа в монастырях впоследствии стала продолжаться до вечерни, которая совершалась с наступлением ночи, как мы увидим далее в этом же правиле.

Труд закладывает основание любви к Богу, а с помощью чтения мы познаём, с одной стороны, человека и его жизнь, с другой — Бога и Его действия, благодаря чему мы и любим Его сильнее. В действительности невозможно избрать что-то одно: только труд, только молитву или только чтение. Мы должны прилежать всем этим занятиям, чтобы стать способными почувствовать Бога.

Затем святой упоминает об одной подробности, для того чтобы объединить людей и не допустить конфликтов, ведущих к особножительству.

В девятый час мы должны возвращать книги и после трапезы до вечерни работать или в саду, или там, где понадобится.

Подобные предписания существуют во всех монастырских уставах. Они предусматривают время для чтения, для возвращения книг, определяют, каким образом нужно их возвращать, назначают епитимии тем, кто возвращает книги позже срока, порванными или запачканными. Если человек задержал у себя книгу, это свидетельствует о том, что он нерадив, не уважает ближнего и уж тем более все братство, которое ему эту книгу доверило. В монастырях не дозволялась частная собственность, все было общим. Святой определяет время, когда следует возвращать книги, — с одной стороны, для того, чтобы не нарушалось благочиние обители, с другой — чтобы библиотекарь успел расставить книги по местам.

После трапезы до вечерни святой Августин заповедует снова трудиться в саду или в другом месте, потому что после еды едва ли кто может молиться или читать. Эта практика сохраняется и сегодня как на Западе, так и в греческих монастырях, что проявляется в проведении малых и больших панкиний. Для этой работы святой также устанавливает временные рамки, чтобы никто не работал дольше положенного. Если монах работает дольше, то его духовная жизнь превращается в руины, и он чувствует душевный разлад.

После этого пункта устава святой Августин переходит к важному вопросу частной собственности.

Никто пусть не требует себе что-либо, настаивая на том, что это его собственное: ни одежду, ни иное что, поскольку мы избрали апостольскую жизнь. (4)

В уставе всего одиннадцать пунктов. Тем не менее святой чувствует необходимость посвятить теме частной собственности отдельный пункт среди этих весьма немногих. Почему? Потому что наше отношение к частной собственности показывает, апостолы ли мы или никчемные люди, которые бродят по дворам и коридорам монастыря. Монах — это апостол. Следовательно, как апостол, он обязан исполнять заповедь Господа, преподанную Им Своим ученикам в то время, как Он посылал их проповедовать Царство Божие: Ничего не берите на дорогу: ни посоха, ни сумы, ни хлеба, ни серебра, и не имейте по две одежды. Апостолу позволено владеть только одеждой, которую он носит, шествуя своим апостольским путем. Поэтому в монастырях у монахов не было ничего. А приобретение даже самого малого имущества, заключалось ли оно в деньгах или в вещах, приводило к утрате внутреннего единства с братией, отлучению от причастия, уходу из монастыря. Равно и получить подарок, и самому что-либо подарить считалось уничижением монашеской жизни и отпадением от апостольского звания.

В монастырях святого Пахомия и святителя Василия Великого каждый монах брал одну одежду из тех, которые хранились в особо отведенном месте. Одежда изготовлялась из шерсти или подобного ей материала, и все носили примерно одно и то же. Конечно, монахам дозволялось носить более теплые или более легкие одежды, но не разрешалось требовать, чтобы они подходили по размеру. Желание одеваться со вкусом, свойственное нашей эпохе, естественным образом проистекает из духа нашего времени, но одновременно оно становится и причиной греха. Ведь если мы выбираем себе одежду или подгоняем ее точно по мерке, чтобы она сидела красиво, это обнаруживает в нас чувственность, а не Божественный образ мыслей, в таком случае от нас отдает тлением. Человек пользуется одеждой, чтобы защититься от холода и прикрыть члены тела, в этом ее назначение, как учит апостол Павел и вообще Церковь. Склонность выбирать одежду и обувь означает растление нашего монашеского духа и совести, и это прискорбно, ведь таким образом растлевается наше существо. Легкость, с которой мы требуем или отдаем вещи, тоже не соответствует монашескому жительству.

Настоящее правило показывает красоту общежития, возглавляемого святым Августином, стремление святого научить монахов не заботиться о материальном и мыслить духовно. Монах, у которого есть что-то свое, за исключением книг, которыми он пользуется постоянно, перестает быть монахом. Поскольку эти книги нужны ему всегда, ему позволяется их иметь, но они не его собственность, а монастырская. Книга или любой другой предмет, присвоенный монахом, приносит радость лукавому демону и лишает монаха дерзновения пред Богом.

В нашем монастыре я часто захожу в кельи монахов, днем или ночью, чтобы посмотреть, бодрствуют они или спят. Я это делаю не для контроля, но для того, чтобы насладиться видом своего чада, которое, как я уверен, молится или читает. Иной раз, если дверь не хлопнет и братья меня не заметят (у нас двери и окна — все старое и производит шум), я вижу, как иные склоняются, чтобы сделать поклон, иные поднимаются с пола после поклона, иные, чтобы не заснуть, читают стоя, положив книгу на маленький аналой или на стол. Признаюсь вам, что все это меня глубоко трогает. Зимой некоторые не растапливают печку, а закутываются в одеяло, чтобы не замерзнуть, и ставят рядом с собой настольную лампу. Прекрасны эти картины, особенно когда монахи молятся. Те, кто не могут исполнять большое правило и долго читать, по благословению игумена занимаются рукоделием. Это вполне отвечает преданию, и монахи могут делать это по мере необходимости. В древности отцыпустынники проводили и ночное время за рукоделием, тем самым храня себя от рассеянности, и молитва их восходила к Богу, а глаза источали слезы.

интересоваться. Личность человека настолько разделена, что он одно говорит, другое слышит, а третье у него на сердце: смотришь на него и не знаешь, о чем он думает. Но мы напряжем свое внимание, так чтобы произносимое устами входило в сердце, наполняя его умилением. Поем мы, например: «Господи, воззвах к Тебе…» — пусть же и сердце взывает: «Слава Тебе, Боже!» — прославляя Господа. Все зависит от воли человека, его устремления. Проверьте себя, когда пойдете в церковь. В вашем сердце должно быть то, что произносят уста или слышит ухо. Часто ли вы об этом вспоминаете? Нечасто. Посмотрите на животных: они понимают, что значит для них пастбище. А мы, когда идем в церковь, думаем ли о том, что должны быть непосредственными участниками богослужения?

Пойте только то, о чем прочли, что это должно петь, а чего не написано петь, того не пойте. (2.4)

Здесь мы видим прообраз богослужебного Типикона. Блаженный Августин жил в те времена, когда священные тексты, даже текст литургии, еще до конца не сформировались. Каждый епископ и священник мог совершать свою собственную анафору, произносить свои собственные прошения на ектении. Существовали разнообразные литургии и последования. Каждый выбирал то, что хотел. «Нет, — говорит святой, — так не будет порядка, но начнут вкрадываться еретические мнения, появятся расколы. Если вы хотите сохранить единство монастыря, полюбите устав. Это не значит, что вы должны стать формалистами: буква убивает человека. Будьте людьми духа. Однако храните устав, потому что это фундамент монастырской жизни».

В основе своей церковный устав всегда был единым. Но при этом уставы каждого отдельного братства имели и по сей день имеют свои отличительные особенности, показывающие, что у каждой общины свое дыхание и история, тот или иной интеллектуальный, духовный и социальный уровень монахов. В каждой монашеской общине, как правило, собираются люди сходного душевного склада, подобные друг другу психологически. По лицу монаха можно понять, из какого он монастыря. А лицо и вообще внешность человека непосредственно связаны с душой. Облик монаха и его душевное устроение неким образом создают представление у окружающих не только о нем самом, но и о характере братства и об уставе его монастыря. Пусть же никто из братии не дерзает менять этот устав, иначе братство поколеблется. Видите, сколько усилий нужно приложить для создания настоящей монашеской атмосферы?

Поскольку речь зашла о богослужебном уставе, скажем еще несколько слов. В конце Божественной литургии, при чтении благодарственных молитв по святом причащении, должны, конечно же, присутствовать те, кто причастились, но могут оставаться и те, кто не причащался. Подлинно духовному человеку невозможно, придя в церковь, не верить, не чувствовать, что он причащается Христу — как через молитву, которую он творит, так и через участие в том, что читается, поется и совершается. Невидимый Святой Дух Своим присутствием наполняет все. Возможно ли, чтобы Он не наполнил и нас? Следовательно, все мы «прияхом Духа Небесного» и все «видехом свет истинный», так что и тому, кто не причащался, хорошо было бы возблагодарить Господа, остаться послушать молитвы. Причастившийся же тем более не должен уходить, кроме случаев, когда есть особая причина и особое благословение.

Святой Августин сказал нам о богослужении и теперь приступает к рассмотрению очень важных сторон монашеской жизни — поста и воздержания, в которых выражается несение креста. Монах не распоряжается ничем, он может лишь избрать смерть, взять свой крест во имя Христово. Это единственное, что Бог оставляет на волю человека.

Покоряйте плоть постом и воздержанием в пище и питии, насколько позволяет ваше здоровье. Кто не может поститься, не должен хотя бы есть вне трапезы, кроме случаев болезни. (3.1)

Блаженный Августин, как свидетельствуют его устав и правила, был одного духа со всеми отцами Восточной Церкви, устроителями монастырей. Говоря о посте, святой обращается к общему преданию Церкви, но в то же время он имеет в виду свой личный жизненный опыт. Он противостоял плоти всем своим существом, прибегая ко всем средствам воздержания. Призыв «покоряйте плоть» вполне естественно звучит из уст святого, в жизни которого было столько бурь и борений. Для обращения к Богу ему нужно было поистине укротить плоть. И как только он осознал такую необходимость, ему это удалось, благодаря посту и воздержанию в пище и питии.

Под постом блаженный Августин подразумевает посты, установленные Церковью. Но для монаха недостаточно одних установленных постов, он должен всегда подвизаться в воздержании от пищи и пития, насколько позволяет ему здоровье. Так, с одной стороны, есть правила Церкви, оберегающие единство Тела Христова, а с другой — индивидуальность каждого человека, делающая его неповторимым. Различия между людьми столь велики, сколь велико расстояние между вершиной горы и дном моря. Особенностям характеров, здоровья, условий жизни нет числа. Поэтому, соблюдая общеустановленные посты, каждый из нас сверх того должен найти свою меру воздержания. Эту меру всякий христианин определяет соответственно своему здоровью, а монах руководствуется еще и мнением игумена.

Итак, соблюдения канонического поста недостаточно. Это всего лишь некое мерило, вспышка света, искра, освещающая для нас опыт и дух Церкви, показывающая нам, что чем более преуспевает христианин, тем более желает воздерживаться и жить подобно ангелам; чем больше стяжевает Духа Святого, тем больше хочет жить по правилам духовной жизни.

У слова «воздержание» нет множественного числа, воздержание одно. Однако в зависимости от рассуждения игумена и усердия подвижника, вполне понимающего, что он делает, воздержание может возрастать, становиться все более строгим. Воздержание без понимания его смысла всегда губительно, человек тогда находится в опасности уподобиться демону. А смысл воздержания таков: я выражаю свой плач и боль о том, что я все еще не просто грешник, но грешник нераскаянный, и прошу у Бога покаяния как дара. Если без Бога я не могу ни пожелать, ни сделать чего-либо, то тем более — жить духовной жизнью. Я не могу обманом присвоить себе Духа Святого и заявить, что сейчас я каюсь.

Покаяние — это дар Божий, но его исходной точкой является наша воля. «Покайтесь» означает: сокрушите самих себя, свою плоть, дух, душу, чтобы привлечь Божественную благодать. Только если будет сокрушена индивидуальность человека — не уникальность творения Божия, но противодействующая Богу воля, — только тогда можно прийти к покаянию. Я все время усиливаю свое воздержание и умножаю слезы, чтобы показать Богу, насколько я черств и нераскаян. А если я этого не делаю, тогда мой голос не поднимается выше потолка моей комнаты, тогда я ничего не достигаю. Нечестивый, стоит ему только понять, что он грешник, может тотчас получить помощь от Бога, и его молитва взойдет на небо. Но молитва благочестивого, который еще не осознал ужасающую черствость своего сердца и свою исключительную нераскаянность, не поднимется выше земли. Даже если все святые прострут руки к небу, они не смогут вознести на небеса молитву этого человека, не смогут ему помочь.

Мерило воздержания — рассуждение, принимающее в расчет здоровье человека. Даже такой строгий подвижник, как отец Ефрем Катунакский, когда видел, что послушник не в силах исполнять работу, советовал ему подкреплять себя пищей. Он не предлагал такому брату поститься или делать поклоны. И причина этого очевидна. Когда работа как служение ближним перестает занимать должное место в нашей жизни, тогда в душу входит чувство обособленности, лишающее нас ощущения Божия присутствия. Служение очень важно, без него я не могу быть членом общежития. Моя деятельность на каком-либо поприще должна быть видной для всех, чтобы братья могли на меня рассчитывать и были готовы целовать мне руки за успешные труды. Следовательно, если я могу успешно, с полной отдачей трудиться на послушании и при этом упражняться в подвиге молчания, значит, избранная мной мера поста и воздержания мне подходит.

Наше стремление подчинить себе плоть не означает, что она наш враг. Плоть принадлежит нам, она часть нас самих, однако она не должна господствовать над нашей волей. Наоборот, плоть должна подчиняться воле, так чтобы мы могли приказывать своему духу и душе что хотим. Надо только учитывать свои физические возможности. Кто-то может питаться один раз в день, другому нужно есть дважды. Неспособность строго подвизаться не означает, что нельзя подвизаться вовсе. Таким образом, подчинение плоти заключается в том, что мы подчиняем плоть нашей воле, делаем ее орудием Святого Духа.

Мера воздержания зависит также от места, времени, среды, климата, от состояния, в котором мы находимся. Каждый святой отец определял для своей паствы, как ей питаться. Святитель Афанасий Великий жил в довольно жарком климате и потому советовал христианам употреблять немного масла, что было необходимо в условиях той местности. В другой местности не требуется даже масла. Недопустимо, однако, желая воздерживаться, одновременно употреблять напитки, которые дают телу крепость. Кроме того, мы не должны руководствоваться своим эгоизмом. Чем более человек пренебрегает покаянием, чем в более бедственном состоянии себя видит, тем более великие принимает решения, тем строже начинает воздерживаться и поститься всякий раз, когда хочет изменить свою жизнь. В подвиге он никогда не руководствуется рассуждением. Не желающий каяться хочет всегда поститься или бдеть целую ночь. Ему надо сразу все. Поэтому блаженный Августин и настаивает на том, чтобы мерилом для тебя было хотя бы твое здоровье. Воздерживайся в такой степени, чтобы ты мог участвовать в жизни братства, исполнять свое послушание и правило.

Но не будем забывать, что слово «плоть» означает и плотское мудрование, образ мыслей душевного человека. Воздержание и пост ослабляют мятежные порывы человеческой души, и тогда человек может подчиняться воле Святого Духа. Возникающие у нас помыслы, например несогласие с каким-то решением монастыря, желание, чтобы о нас заботились, давали хорошую пищу и одежду, — все это исходит прежде всего от плоти. То же можно сказать и о гордости. Однако та гордость, при которой человек высокомерен или склонен всех поучать — уже не плотская, а бесовская. Если, например, я не могу попросить у брата прощения и жду, когда он сам скажет мне: «Прости», то у меня бесовский образ мыслей, потому что я не только не смиряюсь, но откровенно и добровольно противодействую Святому Духу: ни во что не ставлю законы, данные Христом Церкви, заповедь новую. В сущности, я не признаю того, что мир есть пространство Церкви, а мы — члены ее Тела.

«Кто не может поститься, не должен хотя бы есть вне трапезы, кроме случаев болезни». Хотя ты не можешь, говорит святой, поститься, ты должен есть только ту пищу, которую подают на трапезе. Желание иной пищи ведет человека к своеволию и своенравию. Впрочем, игумен может разрешить готовить на трапезу одно блюдо для больных, другое — для постящихся и третье — для всех остальных.

Если ты болен, можешь есть и вне трапезы. Конечно, больной — это не тот, кто просто чувствует слабость или легкую боль в желудке. Речь идет о том, кто прикован к постели или о том, кто не переносит какой-то пищи. Например, у брата аллергия на яйца, и, если он съест на общей трапезе яйцо, то может умереть. Такому нужно есть что-то другое, отдельно от прочих братьев. Иначе говоря, игумен, который лично общается с монахом и хорошо его знает, может оказывать ему снисхождение. В женском монастыре это определяет главным образом игумения. От игумении зависит все происходящее в обители, именно она — движущая сила, ось монашеской общины.

Конечно, большинство болезней происходят от потери душевного мира, бывают следствием уныния, многословия, осуждения, гордости, упрямого своеволия, навязчивых желаний. Но поскольку монах не сразу понимает, что причина болезни — в его душе, то мы соглашаемся с его убеждением в том, что он болен. Мы даем ему еду, какую он хочет, до тех пор пока его дух не воспрянет и брат не посмотрит на себя трезво; а тогда через пять минут исчезнут и слабость и болезнь.

Некоторые утверждают, что и пост может привести к болезни, но это неверно. Падший человек по самой своей природе, истерзанной страданиями, мучается, отчего болезнь и поражает все члены его тела. Бессилие поднять свой крест, противление, изнеженность, пристрастие к еде — вот что вызывает болезнь, а не пост. Церковный пост сообразован с физиологией человека и никогда не делает его больным, не вредит желудку; те, кто утверждают обратное, ищут отговорки.

Во время трапезы слушайте положенное чтение, не прерывая его и не возражая. (3.2)

На святогорской трапезе, проходящей по определенному чину, никто не прерывает чтеца и не оспаривает читаемое. Помысел, однако, может оспаривать. Впрочем, греческий менталитет таков, что у нас даже и этого не бывает, так как обычно ум где-то витает и после трапезы мы не помним ни единой фразы из прочитанного. Во всяком случае, здесь блаженный Августин показывает нам еще один способ смирить себя: не позволять себе вмешиваться в чтение и высказывать свои личные мнения. Ты только слушай, говорит он, и соглашайся с читаемым. Останови на время работу своей мысли, чтобы помехи не искажали голос святого отца, творения которого читают.

Пусть не только уста получают пищу, но и уши жаждут слова Божия.

Замечательное наставление. Как известно, трапеза считается частью богослужебной жизни. Богослужение — это наше совместное пред стояние пред Богом, и трапеза не может быть отделена от этого предстояния.

Если немощнымпривыкшим в прежней жизни к иным условиям, предлагается особая пища, это не должно возмущать остальных или казаться несправедливым тем, кто приучен к суровому образу жизни и потому более крепок. (3.3)

Настоящее правило вновь дает повод удивляться рассудительности святого, его человечности и любви к своим чадам. Блаженный Августин заботится о питании каждого брата, учитывая его характер и предыдущую жизнь. Монах, конечно же, пытается справиться со своим прошлым, старается преодолеть его, не думать о себе, чтобы переступить порог вечности, при этом игумен, как отец, и монастырь, как братство, принимают монаха таким, каков он есть. Только тогда возможна настоящая общежительная жизнь. А иначе киновии превратится в казарму, и уже будет трудно постичь богочеловеческую природу нашей жизни.

Кто-то, например, жил в Афинах, учился в колледже, ел десерты и пирожные — такой не может питаться так же, как деревенский парень. Одно дело — пастух, и другое — изнеженный юноша из богатой семьи, который и на перине-το с трудом засыпал. Монастырь с самого начала должен его понять. К слову сказать, особенно заботились в монастырях о ктиторах. В уставах были предписания о том, где им жить и как питаться.

Итак, среди поступающих в монастырь бывают люди немощные — не по состоянию здоровья, но по той причине, что на свое несчастье родились в богатых семьях и пришли в монашество от беспечальной жизни. Такие находятся в состоянии худшем, чем больной или даже, если хотите, мертвец. Лучше тебе быть мертвецом, чем баловнем, не способным к подвигу воздержания и поста. Привычки прежней жизни затрудняют духовное возрастание. Поэтому никто из вас, говорит блаженный Августин, пусть не видит несправедливости в том, что этому дитятке, пришедшему из мира, предлагают отдельную пищу. Он и рыбуто привык есть без костей, одно филе. Не игнорируйте его, как будто у него нет плоти, нервов, сердца, прошлого. Этот человек — ваш брат. Как вы позаботились бы о больном члене вашего тела, так позаботьтесь и о нем, потому что он нуждается в этом больше других. Вы, более крепкие, благодарите Бога за силу, которую Он вам даровал. Подвизайтесь изо всех сил и оставьте брата пить молоко и сливки. А вы, немощные, не забывайте о том благодеянии, какое вам оказывает монастырь: как он вас терпит, окружает заботой, поддерживает, словно больных детей, до тех пор пока вы не встанете на ноги.

Сильные пусть не считают немощных счастливее себя, поскольку те получают особую еду, но лучше пусть радуются своему крепкому здоровью, которого не имеют их братья.

Дети, продолжает блаженный Августин, не смотрите на вещи сквозь призму обычной человеческой логики. Поймите, подлинные счастливцы — это вы: те, кто может есть что угодно, кому монастырь может давать любые поручения, не боясь и не думая, с какой стороны к вам подойти. Считайте для себя большим благом и вашим подлинным приношением обители то, что монастырь может вам сказать: ступай туда, сбегай подними вон ту тяжесть, живо сделай эту работу, доешь эти остатки. Тогда как другой — проблема и для монастыря и для самого себя: с ним надо быть осторожным в разговоре, как бы он не огорчился, не обиделся, как бы не подумал, что его не любят; на трапезе не смей подать ему подгоревшее или пережаренное, все должно быть отборным. Не желай и ты доставлять хлопоты. Лучше постарайся сам восполнять немощь твоего брата.

Можно порадоваться подлинной справедливости святого, который взирает на одну цель, на общий венец. Он желает помочь братству, так чтобы ни немощные, ни здоровые не потерпели вреда, но все спаслись. Немощный, если ему не помочь, и крепкий, если не дать ему повод смириться, не войдут в рай. Если тот, кто немощен по своему душевному складу, не найдет у тебя доброго к себе отношения, то он навсегда останется ни к чему не годным и не способным. Но если ты поведешь себя с ним правильно и его воспитаешь, то придет час, когда и он принесет что-то Богу. Крепкому же нужно потерпеть голод и разные испытания, иначе все богатство и дары, какими наделил его Бог, все его душевное здравие и равновесие утратятся.

Когда тем, которые прежде жили в роскоши, в монастыре дают больше еды и одежды, когда у них более мягкая постель и теплое одеяло, чем у прочих монахов, более крепких и, следовательно, более счастливых, эти крепкие должны задуматься над тем, какую жизнь оставили те братья, ради того чтобы вести одинаковый с ними образ жизни, пусть даже они еще и не достигли неприхотливости крепких. (3.4)

Блаженный Августин возвращается к своей мысли о том, что изнеженный человек немощен, а потому он от всего устает, на все раздражается, всех подозревает, будто они на него наговаривают. Посели такого в царские палаты — все равно он будет несчастным; посади его в оранжерею — он и там зачахнет; выпусти его на морские просторы — он подумает, что его держат взаперти. Итак, вы, сильные, не желайте следовать примеру того, кто страдает от плохой наследственности. Воспользуйтесь своей силой, послужите Христу, общему Телу. Станьте последними, чтобы и немощные, когда вы их взвалите себе на спину, могли вместе с вами оказаться там, куда восходите вы. Вспомните, что эти братья никогда не держали в руках никакого инструмента, в то время как вы брались за плуг и пахали землю. Живите, стремясь к равенству пред Богом, а не перед людьми.

Вы не должны желать того, что дается кому-либо вовсе не для того, чтобы его почтить, а просто по снисхождению. Если не поостережетесь этого, тогда весь порядок извратится, так что в монастыре богатые будут прилагать усилия к тому, чтобы подвизаться по силам, а бедняки станут изнеженными.

Рассудительность блаженного Августина не перестает нас удивлять. Он утверждает, что равное отношение ко всем братьям — это высшая несправедливость. Например, если в монастыре есть братья из других стран, то с ними мы будем вести себя иначе, чем со своими соотечественниками-греками. Брату-иностранцу очень трудно поверить, что мы можем воспринимать его как своего земляка. Когда игумен даст монаху оплеуху, тот порадуется: вот как сильно любит его игумен! Но если игумен поступит так с братом из другой страны, тот подумает, что настоятель хочет выгнать его из монастыря.

Другой пример: если в детстве с тобой плохо обращался отец или в старшем возрасте — начальник, то сейчас игумен не может ничего тебе строго сказать, потому что ты испугаешься. Но если ты жил, окруженный любовью, и родители заботились о твоем воспитании, то независимо от того, как обходится с тобой игумен, ты мгновенно обретаешь душевное равновесие. Следовательно, причина различного подхода к братьям заключена не в разной мере уважения к ним, а в простом снисхождении.

Приведем еще один пример. Два монаха спрашивают игумена, можно ли им сходить на пристань. Одному игумен это запрещает, другому разрешает. Если первый подумает, что ему отказали, потому что его не любят, он ошибется. На самом деле игумен еще не разочаровался в нем и верит, что в этот час брат может пойти в келью, где будет беседовать с Богом, прольет слезы и в сердце переживет небесные восхождения. От второго же монаха игумен уже ничего не ожидает, или пока еще не может потребовать от него пойти в келью, зная, что брат вместо этого остановится где-нибудь поболтать, и потому позволяет ему сходить на море порыбачить. А третьему он откажет, потому что знает его немощь и пристрастие к рыбалке. Разрешением он не исправил бы брата, но, напротив, подогрел бы его страсть.

Итак, монастырь — это подлинные объятия, где все устроено как подобает. Различный подход к братьям — это икономия, для того чтобы каждый научился сам нести свой крест ради Господа. Если мы пренебрежем такой икономией, то весь порядок извратится: крепкие душой и телом станут ни на что не годными, потому что не захотят нести подвига, как того требует игумен, а немощные — бывшие богачи или вообще слабовольные по характеру — будут подвизаться, хотя они не привыкли к суровой жизни.

Святой прекрасно знает, сколь сильно люди различаются между собой, поэтому уделяет этой теме так много внимания.

Подобным образом и с больными, которым необходимо особое питание, чтобы они не заболели еще больше от обычной пищи, нужно после их выздоровления относиться как к здоровым, чтобы они скорее восстановили свои силы. Это касается всех братьев, даже тех, которые происходят из низших общественных слоев. (3.5)

Нельзя оказывать снисхождение постоянно. Снисхождение — это терпение, которое Бог проявляет к нам в данный момент. Бог ожидает человека, вместо того чтобы человек ожидал Бога. Господь ждет, когда же тот выйдет из младенческого возраста и достигнет такого состояния, что сможет показать свою любовь к Нему.

Значит, монаху необходимо бороться и преодолевать свою ранимость, становиться выше жизненных проблем и слабого здоровья, чтобы пришел благословенный час, когда он будет закален больше прочих братьев. Тогда игумен сможет не ублажать его изнеженное и ранимое сердце, а обращаться с ним строго, чтобы доставить брату душевную пользу. Игумен уважает послушника, но послушник, если хочет почитать Бога, должен быть готов к духовной брани. Хочешь иметь мир с Богом и со своей душой? Приготовься к брани. Невозможно желать постоянного к себе снисхождения. Современные люди, даже если они не из числа военных или высокопоставленных лиц, не способны жить естественной жизнью, а потому не могут вести и жизнь духовную. Жизнь нынешнего человека — это жизнь вопреки природе. Трудно сказать ему, что ты на самом деле думаешь, трудно вести себя с ним как требуется. Малейший пустяк его травмирует. Посмотрим на себя — и мы увидим, как сильно мы уязвляемся и огорчаемся, когда ближний говорит с нами без обиняков. Мы не учитываем характер ближнего. Если я скажу комуто: «Уйди отсюда», он не подумает, что таков уж у меня характер. Нет, он замкнется в себе, начнет переживать и говорить: «С другим он так себя не ведет, потому что тот лучше меня». Пытаясь объяснить поведение другого человека, мы тотчас отыскиваем причину его поступков в себе, а потому и терпим неудачу в общении с ним.

Взор человека, испытывающего трудности в общении с ближними, не устремлен на Христа, на Тело Христово. Сам он, конечно же, верит в то, что любит Христа и готов даже кровь за Него пролить. Но попробуй я его не выслушай, не дай того, что он у меня попросил, — он этого не вынесет. Обычно мы

может дойти до того, что будет считать себя неподверженным соблазну и непорочным, ему будет казаться, что он может смотреть даже на обнаженную женщину и при этом оставаться бесстрастным или что он может предаваться мечтаниям без всяких последствий. Все это говорит о том, что духовное зрение такого человека крайне притупилось. Поэтому святой Августин и советует хранить сокровенную стыдливость.

Внутренний, сокровенный стыд теряется, как только появляется опасное ощущение сопричастности друг другу. Это означает, что два человека испытывают влечение друг к другу и не могут остановиться, пока не станут одним целым. Влечение полов всегда ведет к полному соединению двух людей, что уничтожает в монахе саму суть его монашеского призвания — быть одному. Сближение между мужчиной и женщиной может остановиться только по достижении окончательного соединения. Если только речь не идет о людях, которые внутренне услаждаются грехом и на этом останавливаются, потому что испытывают то же чувство, какое имели бы при супружеской жизни.

Следовательно, слова «храните сокровенную стыдливость» означают, что ты не можешь свободно и запросто общаться с женщиной. Беги от нее подальше, если не хочешь превратиться в падшего ангела. Конечно, пред Богом нет мужеского пола, ни женского, но это означает не равенство полов, а их упразднение — пред Богом ты предстоишь не как мужчина или женщина.

Если вы замечаете у кого-либо из ваших братьев бесстыдный взгляд, о котором я говорю, вразумляйте брата сразу, чтобы в нем не развился порок, и позаботьтесь, чтобы он немедленно исправился. (4.7)

Если, наставляет святой Августин, вы заметите в своей среде кого-то, чей взгляд выдает скрывающегося в нем змея, то не оставляйте это без внимания. Твой брат, с того момента как устремил на кого-то свой взор, уже не остановится, но полетит в пропасть. Так предупреди же его об опасности! Когда вы останетесь вдвоем, вразуми его как можно более мягко, чтобы он немедленно исправился. Говоря об исправлении, святой Августин имеет в виду, что брат, после того как бросил взгляд на кого-то или предался мечтанию, уже, несомненно, получил рану или находится в опасности падения. И падение это подстерегает его не за монастырскими воротами, а прямо здесь, в монастыре. Поэтому святой говорит о возможности повлиять на брата, хотя это очень трудно. Пока он еще не зашел слишком далеко, есть надежда на его исправление.

Слова святого о том, что очень легко осквернить свою совесть, позволяя себе разные уступки, касаются, как вы понимаете, отношений не только между мужчиной и женщиной, но и между лицами одного пола. Этот вопрос всегда был актуален для монастырей — все основатели уделяли ему внимание. Преподобный Феодор Студит часто говорит об отношениях между двумя братьями. Этот мрачный и страшный змей близок к нам так же, как близок был змей к Еве, слышавшей его голос и видевшей его красоту. Никто не может сказать, что далек от опасности. Итак, это правило касается и отношений монахов с противоположным полом, и всякой связи, которая приводит к сближению и свободному обращению между людьми одного пола.

Кроме того, вообще любое пожелание, мнение или хотение может стать для монаха «женой» — даже если это пожелание относится к какой-либо святой вещи, например, к иконе, которую ему не терпится повесить в келье. Он поклоняется этой иконе и не осознаёт, что каждый день поклоняется не ей, не Христу или святому. Он поклоняется блуднице, то есть собственному желанию — и, в сущности, поклоняется идолу.

Мы видим здесь трезвость взглядов святого Августина, а также его желание сохранить духовную чистоту монаха. Он призывает вразумить брата, если мы видим, что тот в опасности. Вразумить не значит вмешаться в жизнь ближнего. Во взаимоотношениях монахов это исключено. Не указывает это слово и на право предъявить какие-то требования к брату, или выступить в роли наставника, или взять его под опеку. Нельзя нападать на него, вызывая его негодование, иначе он может воспротивиться. Нужно просто постараться призвать его, чтобы он заставил свой ум действовать правильно, дал ему верное направление. Вразумить человека — значит помочь ему правильно, более трезво мыслить о жизни, помочь избежать пропасти падения, которая зияет перед ним, особенно если брат — иностранец.

Вообще, образумить человека — дело непростое. Обычно тот, кто вразумляет, не понимает, что другой в это время мучается. И конечно, сам он, скорее всего, никогда не потерпел бы, чтобы его поучали. Никто не может выслушивать вразумления и при этом не противиться.

Если обнаружится, что брат повторяет то же прегрешение после предостережения, то увидевший это должен сообщить о нем как о раненном в брани. Вначале пусть известит одного или двух братьев, чтобы вина согрешившего была доказана «словом двух или трех свидетелей» и он был наказан с подобающей строгостью. (4.8)

Опасность, проистекающая из любого нашего пожелания, настолько велика, что святой Августин принимает радикальные меры для того, чтобы ее предотвратить, и делает это не столько ради нарушителя, сколько ради братства. Святой желает сохранить единство в монастыре и предупреждает каждого монаха, чтобы он сам не стал виновником своего отлучения от братства. В данном случае братство рискует заразиться нечистотой греха, поэтому мы не можем играть с огнем и шутить «предметами нешуточными». И таких предметов множество, например пустословие, празднословие, осуждение, — причем все это заразно. Даже свет от ангела не распространяется так быстро, как скверна каждой из этих страстей. Поэтому святой Августин определяет дисциплинарную процедуру, которая начинается с того, что игумену открыто сообщают о проступке.

Эта процедура требует свидетелей, потому что очень легко превратно истолковать поступок брата, полагаясь на собственное суждение. Подумаем и о том, что падший брат ранен и его надо спасать. Если мы этого не сделаем, то его рана превратится в гангрену, и он заразит все братство. Но о падении брата кроме нас и нашего старца не должен знать ни один человек. Мы не должны рассказывать другим о том, что кто-то согрешил. Нельзя предавать брата, разве что дело дойдет до его удаления, то есть отсечения загнившего члена, — в этом случае он будет наказан «с подобающей строгостью», по словам правила.

Снисхождения здесь быть не может. Только отлучение монаха вначале от участия в богослужении, а затем и от братства может спасти от беды братию, а возможно, и самого нарушителя. В подобных случаях апостол Павел советовал предать нарушителя ради его спасения в руки сатаны. Если у человека есть какое-то желание, мнение или он ведет себя фамильярно и допускает свободу в обращении, то сам он спастись не может. Он непременно попадет во власть демона, и тот наведет на него неприятности, болезни, подвергнет безжалостной тирании, даже внушит ему мысль об убийстве, поскольку сатана сам — человекоубийца, и тогда человек поймет, до чего дошел, и станет искать возвращения к Богу.

Не считайте себя недоброжелателями, когда объявляете о подобных делах. Напротив, вы будете виновны, если, промолчав, оставите братьев погибать, тогда как могли бы их исправить, сообщив об их проступках.

Будьте осторожны, потому что, когда вы собираетесь открыть игумену, а затем и братству прегрешение брата, враг выжидает момент, чтобы внушить вам помыслы о том, что вы недоброжелательны к согрешившему. Однако, напротив, если вы не расскажете о согрешении брата, то окажетесь его врагом и к тому же виновными в одинаковом с ним согрешении. Таким образом вы станете убийцами этой души и всего братства, подвергая его большой опасности.

Например, ты видишь, как два брата разговаривают после повечерия или отбоя, и размышляешь, нужно ли об этом рассказать. «Кажется, они ведут духовную беседу», — думаешь ты. Однако ты забыл, что законопреступник не может делать благое, а благонамеренный не может преступать закон. Если у братьев верный духовный настрой, они не станут нарушать правил. Не существует такого монастырского устава, который разрешал бы монахам разговаривать после повечерия или отбоя, и поэтому, вне всякого сомнения, в их сердце гнездится змей и они уже стоят на пути беззакония. Древний лукавый змей может прятаться в траве прекрасных слов, духовного общения или любви, но при этом он знает, как накинуть нам петлю на шею и удушить. И если тебе кажется, что, промолчав, ты проявишь любовь, то — я говорю тебе правду — ты убийца. Никогда беззаконие не совершается с благим намерением или, по крайней мере, не приносит благих плодов. Если ты промедлишь и сегодня это скроешь, то завтра, возможно, будет уже поздно. Сейчас эти двое назидают друг друга, завтра будут обниматься, а потом грешить явно или скрытно, в мыслях. Затем и братство начнет расслабляться и тянуться к миру.

Если бы твой брат имел на теле рану, которую хотел бы скрыть, боясь предстоящего лечения, разве не было бы жестокостью промолчать и не было бы милосердием открыть о том? Тем более нужно открыть бесстыдный поступок, чтобы не дать ране в сердце брата превратиться в неизлечимую гангрену.

Если ты видишь, что у брата пожелтели глаза, но он не понимает, что болен желтухой, разве ты не расскажешь о его болезни? Неужели ты думаешь, что замалчивание — это любовь? Или может, ты полагаешь, что сказать об этом будет проявлением ненависти и злобы? Ты вправе сделать только одно — объявить о проступке брата, чтобы спасти его. Святой Августин прямо говорит нам, что мы становимся виновны в том случае, если видим что-то предосудительное и не рассказываем об этом игумену. Так зло развивается и становится преткновением для всего братства. С этого времени духовные основания монастыря начнут расшатываться и увлекать обитель в бездну зла и ада.

Итак, в подобных ситуациях нам нужно быть очень щепетильными и сознавать, что если мы сразу не обращаемся непосредственно к игумену, то становимся убийцами душ братьев и роем могилу всему братству.

Если виновный осознаёт свои дела, но, несмотря на вразумления, не заботится о своем исправлении, вы должны известить об этом игумена, прежде чем расскажете братьям. (4.9)

После того как ты однажды вразумил нарушителя, ты уже не можешь продолжать это делать, потому что он, отказываясь слушаться, встает на путь сопротивления, то есть приближается к пропасти. Прибегни теперь к духовному оружию, к прямому, важнейшему и естественному средству — обратись к игумену, расскажи ему обо всем. Никто другой не должен ничего знать, пока не узнает игумен и не велит выяснить, что произошло.

Если он лжет, нужно представить свидетельства братьев, изобличающие его во лжи, так чтобы его обвинял не один свидетель, но двое или трое, которые могли бы перед всеми доказать его вину. Когда вина брата будет доказана, он должен быть наказан по рассуждению игумена или священника, имеющего власть над братьями, ради его исправления.

Игумен в монастыре был, разумеется, авторитетным лицом, но весьма часто духовные дела поступали в ведение священника или чередного иеромонаха. Происходило это в том случае, если игумен не имел достаточной власти, или его не было вовсе, или он не являлся духовником братьев. Но наказание брату назначал игумен.

Если брат отказывается понести положенное наказание, изгоните его из братства, хотя бы он и не хотел уходить. Это не жестокость, но милосердие, ибо не подобает, чтобы его гибельный и заразительный пример стал причиной отпадения многих братьев.

Если брат не хочет исправляться, мы налагаем на него наказание. Если он отказывается его понести, то не может больше оставаться в монастыре. Отвергая епитимию, брат показывает, что внутри него живет эгоизм, индивидуализм, что он перестал быть нормальным членом братства, поэтому он непременно должен уйти. Не мы отлучаем его от братства. Он сам от него отделился. Как он мог быть таким малодушным, чтобы не принять епитимию, тем более при всех?

У кого-то может возникнуть вопрос, распространяются ли эти правила исключительно на нравственные прегрешения или нет? Поэтому святой Августин продолжает:

Сказанное о пристальном взгляде следует тщательно и в точности применять и к прочим прегрешениям, чтобы их открыть, доказать или назначить за них наказание. К людям нужно проявлять любовь, а к страстям — ненависть. (4.10)

Я проявляю любовь к ближнему, когда открываю его грех игумену. При этом я ненавижу страсть, а не брата и хочу, чтобы она была изгнана из него самого и из братства. Трезвенность духа и совести должна проявляться даже в самых незначительных вопросах духовной жизни, ведь под гору путь легкий, а вверх всегда тяжелый.

Если кто-то развратился до такой степени, что тайно получает письма или небольшие подарки от какой-либо женщины, то, если он признается в этом добровольно, нужно простить его и помолиться о нем. Но если его поймают с поличным и его вина будет доказана, тогда, по решению священника или игумена, он должен быть строго наказан. (4.11)

Тайный обмен письмами или подарками — это доказательство самой высокой степени нравственной и духовной развращенности, не требующее иных свидетельств. Подарок или письмо обнаруживают привязанность сердца, поэтому в монастырях не позволяется обмениваться подарками, вести переписку, за исключением редких случаев, по крайнему снисхождению и с ведома игумена. Это очень серьезный вопрос, хотя мы можем не придавать ему значения. Даже с родителями монаху не подобает поддерживать переписку. Желание переписываться с родителями — это признак непонимания сути монашества. Разве только сам игумен велит мне написать родным, а не я вынуждаю его дать на это разрешение. Не может же игумен играть в монастыре роль тюремного надзирателя…

Возможно ли, чтобы письмо не стало для нас узами, которые связывают нас с человеком и, таким образом, не допускают нас всецело устремиться к Богу? Что же мы тогда не женились? Если сегодня я пишу письмо, завтра с пристрастием молюсь о ком-то, оказавшемся в трудном положении, то неужели мой ум больше устремлен к Богу, чем у женатого человека? Семейные люди, терпящие трудности брачной жизни и хорошо понимающие слова апостола: Будут иметь скорби, — они-то как раз обращаются к Богу с большим усердием, чем монах, который думает, будто может войти в Царство Небесное, палец о палец не ударив. Конечно, существует снисхождение, и оно распространяется на всех, даже на самого последнего из монахов. Но сколько можно к нам снисходить? На снисхождении далеко не уедешь. Велосипед на небо не довезет.

Того, кто тайком принял подарок или письмо, мы простим и помолимся о нем, при условии что он сам признает свою ошибку, потому что ни прощение, ни молитва, ни люди, ни Сам Бог не могут помочь развращенному человеку, который не признаётся в своем преступлении. В таком случае на брата должно быть немедленно наложено строжайшее наказание ради предупреждения страшных последствий и эпидемии в монастыре.

Я полагаю, что мы должны быть особенно благодарны Богу, если не сталкиваемся с проблемами нравственного характера, мы должны благодарить Его за это благодеяние коленопреклоненно. Люди настолько истерзаны грехом и погружены в муку вожделений, что, когда слушаешь их исповедь, то вспоминаешь слова Священного Писания: Потому что они плоть. Страшно, когда человек, сотворенный по образу и подобию Божию, оказывается одной лишь плотью, сотрясаемой блудными устремлениями и искушениями. У того, кто не знает христианской антропологии, может даже возникнуть недоумение: «Да где же дело Божие и преуспеяние Церкви?» Конечно, окружающая действительность обескураживает, но рассудительный человек не придет в отчаяние, потому что даже то бесславие, до которого дошло человечество, доказывает силу Божию: Бог, как грозный воин, в самый неожиданный момент отвоевывает плоть человека и возводит ее на небеса. Несметное число людей спаслось покаянием.

В связи с этим мы должны, во-первых, правильно судить об опасности плотских грехов — нельзя думать, что если ты чист сердцем, то и все таковы, — и, во-вторых, понимать, что мир лежит во зле. Об этом не следует забывать даже тогда, когда мы находимся рядом с монахами, священниками, епископами, с самыми, казалось бы, неиспорченными людьми. Порок захлестывает мир. Прилежит мне злое, оно в моем естестве.

Наконец, не будем забывать и о том, что в Библии слово «плоть» означает не просто тело, но всего человека с плотским образом мыслей и искаженной психикой. К наслаждению устремляется не столько тело, сколько душа. Увы нам, если мы не становимся вождями своего духа, непрерывно восходящими к Богу и получающими божественные наслаждения и блаженства. Будем благоразумны, сделаем все, чтобы никогда не вести себя самоуверенно, дерзко, никогда не сближаться с кем-либо, ибо близость кроет в себе лукавство. Не будем также думать по-фрейдовски, будто все в жизни определяет только плоть и ее греховные влечения. Всякий грех имеет свою причину. Не существует нравственности или безнравственности самой по себе, но за каждым нашим проступком стоит наше «эго», которое выступает пред Богом как иной бог и заявляет о своих правах. Есть тысячи разных путей стать развратниками, падшими людьми, вожделевающими чего угодно, только не Святого Духа.

Будем радоваться и благодарить Бога, сохраняя при этом благоразумие. В особенности не будем судить других. Осуждение калечит нашу собственную плоть. Яма, которую я рою ближнему, становится моей могилой, и камень, который я бросаю в другого, возвращается и попадает в мою голову. Не будем судить брата ни за его взгляд, ни за его невнимательность, ни за какой другой более серьезный грех против нравственности. Ведь если мы его судим, осуждаем за какой-то проступок, то такой же проступок и еще множество других совершим и сами по попущению Божию. Судящий других претендует на место Бога, он падает прародительским грехом, ввергнувшим нас в самое страшное зло, в которое мы каждый день погружаемся и в котором тонем.

Наконец, предмет нашего разговора должен стать причиной для чувства доброй гордости — не из-за собственной чистоты, но из-за спасительности нашей Церкви. Господь силен спасти погибшее. Что значат слова: Пришел спасти погибшее? Это значит, что нет человека, который не может спастись; лишь бы он сам этого хотел. Беда в том, что он этого не желает. Но мы с вами должны быть радостными и мирными, потому что любой человек может завтра стать жителем Царства Небесного. Низко пала человеческая природа, но Богу легко восставить ее, стоит только человеку пролить одну слезу или произнести в час смертный или на кресте: Боже! Будь милостив ко мне, грешнику! Не будем этого забывать.

Церковь — это наша мать, и ее не могут запятнать наши грехи. Однако мы должны понимать: согрешая похотением другого человека (пусть всего лишь в сердце), мы грешим не только против собственного тела, но против Церкви и Христа, потому что другой человек для нас — это Христос и Церковь. Малейший наш грех относится к Небесному Отцу. Тебе Одному я согрешил и лукавое пред Тобою сотворил, — говорит Давид. Не думайте, что есть грех, который не был бы оскорблением невидимо присутствующего повсюду Бога. Ему мы воздаем славу и против Него же возмущаемся. Как часто из-за нас хулится Дух Святой!

Может быть такое, что в наше братство вступят люди, которые, как говорит Псалмопевец, в миру вращались в собрании развратителей, и мы должны быть благоразумными и мудрыми и, храня к ним любовь, вместе с тем хранить как зеницу ока наши монашеские принципы, ради того чтобы не впасть в страшные искушения. Если завтра к нам придут такие люди, то подумаем о том, что и ради них родился и распялся Христос. Небо больше радуется об одном грешнике кающемся, чем о тысяче праведных. Вся праведность наша как одежда нечистой женщины. Церковь использует самую неприятную и отталкивающую кар-

получить облегчение. Ведь сама по себе болезнь, телесная или душевная, пусть даже возникшая вследствие наших грехов, — это знак того, что Бог любит нас, следит за каждым нашим шагом и желает спасти, лишь бы причиной болезни не были мы сами. Игумен часто понимает, что болезнь для какого-то его духовного чада — это залог спасения, и если тот от нее избавится, то несомненно погибнет.

Существуют болезни, которые, скажем так, гарантируют, что человек в ад не пойдет, — столь огромное воспитательное, преображающее влияние они оказывают на душу. И поэтому мы не должны видеть во враче некое орудие для избавления от всего, что нам не нравится и нас тяготит. Справедливо сказано: Терпение пусть имеет совершенное действие. Наше терпение должно стать совершенным. Если я терпеливо переношу душевную или телесную боль, то тем самым признаю, что Бог праведен.

В баню или в какое-то другое место пусть братья ходят по двое или по трое. Выходящий из монастыря не должен сам избирать себе спутников, но пусть идет с теми братьями, которых укажет ему игумен. (5.7)

Если ты идешь мыться в баню, говорит святой (а в те времена мылись и в общественных банях), или еще зачем-то выходишь из монастыря, то должен идти вместе с одним или двумя братьями. Но смотри, не выбирай себе спутников сам и не диктуй игумену, с кем тебя послать. Брат, которого ты выберешь по своему желанию, может оказаться хуже самого дьявола, потому что ты идешь мыться в бане, а значит, находишься в опасности потерять правильный настрой души. Ты можешь перестать себя уважать и вместе с братом впасть в фамильярность, бесстыдство, шутовство. Вообще, куда бы ты ни отправился, везде тебя подстерегает такая опасность, и поэтому иди с тем, кого тебе укажет игумен. Спутник, которого ты сам себе выберешь, может привести тебя к душевному разорению: между вами возникнет неподобающая душевная близость, какую не могут иметь между собой люди, близкие Богу. Тот, кто близок Богу, должен быть чужд мирского духа.

Например, какой-то брат хочет поехать в Метеоры. Он приходит попросить на это благословения, но мысленно уже решил, с кем он поедет. И когда я, как игумен, предлагаю ему кого-то другого, он его отвергает. Но ведь мы одно тело, как же можно отвергать брата? Тем самым он удаляется от братства, от Бога, наносит рану телу братства. Если монахи будут так поступать, то братство начнет разлагаться, потом распадаться, и в конечном счете его ожидает смерть. Своим поведением такой брат показывает, что едет не святыням поклониться, а получить удовольствие.

Желание выбрать себе спутника говорит также о слабоволии человека. Брат оказался рабом, невольником другого человека. Если бы он был свободен, то мог бы поехать с кем угодно, но он страдает смертельной болезнью рабства. А раб не достигнет неба. Если человек делает различие между братьями, то он должен знать, что он нездоров, что он связан по рукам и ногам. Те люди, которые не могут разговаривать, или путешествовать, или спать в одной комнате с любым человеком, — это обойденные судьбой неудачники. Они не желают идти по пути Господню, их жизнь приземленная, ложная, они вступили на путь зависимости и не собираются оставлять его. Чтобы взойти на небо, нужно быть свободным.

Забота о больных, о выздоравливающих и о тех, кто чувствует какое-то недомогание без горячки, возлагается на одного из братьев. (5.8)

В этом правиле святой Августин разделяет больных на три категории: собственно больных, выздоравливающих и недомогающих. Под собственно больным подразумевается человек, который страдает (внутренними или внешними болезнями) и нуждается в особом уходе. Болезнь — это особенно сложный период в жизни человека. Если монастырь позаботится о больном в эти трудные для него дни, то человек снова окажется полезным для всего братства. Если же не позаботится, то он может сильно повредиться, иногда непоправимо. Больной очень легко поддается мирскому духу и другим влияниям, оставляющим от его духовной жизни одни руины.

Впрочем, и сам больной должен проявить большое мужество, потому что во время болезни становится очевидным, действительно ли он любит Бога, избрал ли он Царство Небесное или предпочел путь удовлетворения своих страстей и телесный покой. Обычно больной ворчлив, требователен, чувствует себя несчастным. Что бы ты ему ни дал, он недоволен. У него появляются странные предпочтения в еде, как это бывает у женщины в положении. Он просит дать ему то, чего он раньше не любил, или то, что невозможно найти в монастыре. У больного нет здравого смысла, и ему невозможно объяснить, что его просьба неразумная, немонашеская. После сорока-пятидесяти лет, проведенных в монастыре, он может попросить даже мяса.

Нам со своей стороны нужно проявить тактичность, чуткость и сочувствие, но с крайним благоразумием и рассудительностью: тот, кто заботится о больном, не должен сам становиться для него искусителем. Пусть больничный брат услуживает больному с рассуждением, обо всем советуясь с игуменом. Пусть следит за собой, чтобы его любовь к больному была серьезной, искренней, без нежностей и сентиментальностей, а тем более без ласканий. Отношения между ними должны быть настолько достойными, чтобы поистине Христос был посреди них. В противном случае больной станет в десять раз хуже прежнего, и недуг окажется для его души смертоносным.

Общение с больным требует терпения. И поэтому заботу о нем, как говорит святой Августин, нужно поручить человеку снисходительному, терпеливому, смиренному, умеющему слушать, потому что, как мы сказали, у больного нет благоразумия. Ему нельзя сказать: «То, что ты хочешь, невозможно» или: «Поешь, это очень вкусно, все, кто пробовал, пальчики облизывали». Ни один больной не согласится признать, что ведет себя неподобающе и отрекается от монашеского достоинства. Нужно, чтобы болезнь прошла, и тогда, если человек смирится, он это признает. Но очень часто мы оправдываем свое поведение, перекладывая всю вину на других.

Далее святой Августин называет вторую категорию больных — выздоравливающие. Им нужно иное питание, иной режим дня, и даже заботиться о них нужно по-другому, чем о только что заболевших, потому что у них и запросы иные: они спешат скорей встать на ноги, а это заставляет опасаться, что они перестанут слушаться.

Наконец святой упоминает о тех людях, которые недомогают. Недомогание проявляется в том, что меня клонит ко сну, мне хочется полежать, я чувствую изнеможение и не могу стоять, потому что у меня все болит: голова, кости, поясница. Мне хочется поесть сметанки, попить молочка, мне хочется съесть яйцо, но только чтобы оно было не слишком жидким, с запахом, и не слишком крутым, тяжелым для желудка. Подобные состояния — это проявления душевного недуга, вызванные духовными причинами. Этим состояниям обычно подвержены те люди, которые проповедуют, но сами ничего не делают. В результате они теряют время, а потом чувствуют потребность совершить что-то великое, чтобы восполнить потерянное. Однако это невозможно, так как надо начинать все сначала. Но начинать с начала им не хочется, и потому они принимают грандиозные решения. Например, если они спали до сих пор по десять часов, то сейчас, вместо того чтобы постепенно сокращать время сна до восьми, семи, шести часов, они хотят подражать другим братьям и сразу переходят от десяти часов сна к двум. Они начинают совершать долгие бдения и в конце концов не выдерживают и надрываются.

Кроме того, недомогание обычно испытывают те люди, которые живут расслабленно или требовательны к другим и не могут наладить отношений с ближними. К каким бы врачам ты их ни повел, что бы ты для них ни сделал, хотя бы соловьиные язычки им подал, — никакого результата не будет. Они лишь несколько смягчатся: убедятся, что в монастыре их любят, делают для них все возможное. Но измениться нужно им самим. Они должны решиться стать простыми смертными и впредь подниматься по лестнице постепенно, ступенька за ступенькой, для того чтобы когда-нибудь взойти на высоту чад Божиих, которые трезвятся и бодрствуют.

Люди, страдающие от таких недомоганий, считают себя больными. Значит, и смотреть на них нужно как на больных. Если ты скажешь кому-нибудь из них, что он здоров, он накинется на тебя как лев. А если у него и не хватит на это духу, то все равно однажды настанет такой день, когда он все бросит и уйдет из монастыря. Именно поэтому нужно относиться к недомогающим со всей любовью и нежностью — так, как мы относимся к больным. Пусть у них нет температуры, но иногда для них бывают смертельны и десятые доли градуса.

Заботу о больных всех этих категорий нужно поручить, как сказано в правиле, «одному из братьев». Святой Августин возлагает всю заботу о них на одного брата, потому что, во-первых, его братство было небольшим, а во-вторых, как правило, очень трудно найти для такого дела подходящего человека. Больные обыкновенно отталкивают того, кто за ними ухаживает. Служитель, в данном случае больничный брат, приносит себя в жертву, но не может угодить им. В конце концов он устает и начинает им резко отвечать, жаловаться и добиваться перемены послушания. Уход за больными — это самое трудное послушание.

Брат просит со склада все, что считает нужным для каждого больного.

Ухаживающий за больными должен иметь возможность обращаться непосредственно к игумену, для того чтобы с его разрешения получать все необходимые для своего послушания вещи. И этому есть причина. Он не может предугадать, что попросят больные, особенно больные второго рода, то есть выздоравливающие, которые считают себя уже здоровыми и не хотят соблюдать режим. Но стоит им нарушить режим, как они снова заболевают, и тогда бороться за их выздоровление становится труднее, чем лечить только что заболевших.

О больных нужно заботиться с особенной любовью, они в этом нуждаются. Лишь бы в это дело не вмешивались все подряд, иначе всякий будет высказывать свое мнение. Люди обычно говорят сами не зная что. И чем больше они склонны к разговорам, тем больше открывают свою пустоту. Поэтому брат, ухаживающий за больными, должен быть человеком мудрым, терпеливым и прежде всего молчаливым, так чтобы не создавать трудностей.

Те, кому поручено заботиться о келарской, рухольной и библиотеке, должны служить братьям без ропота. (5.9)

В братстве святого Августина на разных складах хранили продукты и одежду и, кроме того, была библиотека. На Святой Горе, как вы знаете, одеждой для братьев ведает игумен или его заместитель.

Братья, отвечающие за все эти склады, должны быть скромными и молчаливыми, а значит, не склонными к ропоту. Бывает, что человек, пока он жил в миру, был абсолютно неприхотливым: ему и на хлеб едва хватало денег, только бы голод утолить. Но, поступив в монастырь, он получает все, что ни попросит. И чем больше к нему проявляют любви, тем более взыскательным и требовательным он становится. Чем больше он получает, тем больше ему хочется. Но любить Бога и жить духовной жизнью может только тот, кто приучен к лишениям и довольствуется тем, что у него есть. Человек, без промедления получающий все необходимое, становится необыкновенно жестоким и к Богу, и к людям.

Из этого не следует, будто монастырь не должен заботиться о нуждах своих насельников. Монастырь — это отеческие объятия и материнское лоно. Но монах сам должен помнить, что чем больше он требует, тем больше теряет: любовь Божия отступает от него. Если он добивается своего с настойчивостью или просит из зависти, то теряет место среди святых и опускается ниже самых приземленных людей. В миру люди живут, испытывая скорби, борьбу, скудость и болезни. Монах же в монастыре, где все дышит любовью, умудряется навредить самому себе, злоупотребляя заботой братии.

Стремясь обеспечить себя всем необходимым, человек редко вспоминает о том, чего хочет от него Дух Святой. Если бы он об этом помнил, то просил бы в тысячу раз меньше обычного. Он пришел бы в рухольную и сказал: «Может быть, осталась какая-нибудь заплатанная ряска или башмаки, которые никому не подошли?» Но вместо этого он хочет получить именно то, что вожделенно для его сердца. Тогда одежда или обувь становятся предметом его нежной любви, его «женой», которую он мог бы иметь в миру. Виданное ли дело, чтобы монах, избравший Христа единственной любовью своей жизни и обещавший искать только Царства Небесного, беспокоился о том, что ему не дали вещь, которую он просит? Если же к требовательности добавится еще и зависть, то человек может на многие годы лишиться дерзновения в молитве, потерять всякую возможность преуспеяния и совершенствования.

Итак, келарь, рухольный и библиотекарь пусть будут осмотрительными и знают, что люди подвержены всевозможным страстям. Служащие должны смотреть в оба и держать ухо востро, выслушивать братьев без ропота и выдавать просимое после совета с игуменом. Если же они будут поступать неосмотрительно и относиться к братьям слишком требовательно, то те станут их порицать и в монастыре начнутся раздоры.

Книги пусть братья получают каждый день в установленное время. Тому, кто попросит их не вовремя, выдавать их не следует. (5.10)

Предположим, садовник задержался сегодня на огороде. После вечерни он подходит к библиотекарю, просит выдать книги, и тот ему дает их. Если в следующий раз библиотекарь откажется выдать ему книги в неположенное время, садовник его отругает. Почему? Потому, что ему был показан обходной путь. Итак, единственный подобающий путь — это путь законный, то есть выдача в установленное время. Если же ты потакаешь нерадению ближнего, выдавая вещи не вовремя, если ставишь лицо выше закона, выше общины, ты готовишь себе завтрашнюю «головную боль». Пока ты будешь нести послушание библиотекаря, этот брат будет тебя мучить, и всегда виноватым будешь ты. Исправить его ты уже не сможешь. И поэтому всякому, кто приходит в неположенное время, очень мягко и с любовью говори: «Брат, давай возьмем на это благословение у игумена». С этим брат не согласится, он знает, что поступает неправильно. Он тебя просит, надеясь, что ты подумаешь, будто один раз нарушить правило ничего не значит. Но один раз превратится в два раза, в три, и спустя некоторое время ты сделаешь из этого монаха демона.

Если братьям нужна одежда или обувь, то ответственные за вещи должны выдавать их без промедления. (5.11)

Одежду и обувь братьям нужно выдавать в установленный срок. Монах, ответственный за рухольную, пусть не медлит с выдачей, оправдываясь тем, что был слишком занят или не смог переговорить с игуменом. Он должен найти возможность выдать вещь в установленный срок. Конечно, этот срок назначает монастырь, а не настырный брат, который хочет, чтобы с его просьбой было по пословице: «Сказано — сделано». Тому, кто требует что-то срочно ему выдать, мы этого не даем. Брат-рухольный согрешает, если выдает такому просимое. Этим он делает брата духовно немощным. Но и затягивать с выдачей нельзя.

Не спорьте. Прекращайте спор как можно быстрее, чтобы гнев не превратился в ненависть, сучок — в бревно и человек не оказался преступником, потому что, как написано: «Всякий, ненавидящий брата своего, есть человекоубийца», (6.1)

Если один всегда служит, а другой принимает услуги, то первый устает, а второй, как правило, становится требовательным, отчего, естественно, возникают споры. Если такое случится, говорит святой Августин, постарайтесь сразу примириться, потому что спор приведет вас к гневу, гнев превратится в ненависть, а ненависть, по слову Господа, равнозначна убийству. Противоречие или отказ — это смертоносная стрела. Кто отказывает ближнему, тот его не любит. Любящий брата отвечает «да» и находит при этом способ поступить правильно. Даже если я скажу «нет» из любви, то окажусь преступником. Ближнего я должен принимать без оговорок, только так я само-умаляюсь и делаюсь подобным Господу.

Итак, спеши уступить первым. В противном случае между тобой и братом возникнет разделение, вы обидитесь друг на друга, станете врагами и, может быть,

Никакие близкие отношения не должны увлекать тебя в мир, но вся твоя любовь должна принадлежать братству. Смотри на монастырь как на рай. Будь твердо уверен в том, что твои духовные братья — родственники тебе в вечности. (6)

Оставляя мир, всякий человек расстается с любимыми людьми. Обычно мы близко общаемся лишь с некоторыми и не ко всем испытываем расположение и интерес. Из всех родственников я, может быть, жалею только сестру, оставшуюся незамужней, или младшего брата-инвалида, или мать, которую бьет отец. Я могу скорбеть о подруге, которая не познала Христа, а я не успел обратить ее к вере. Могу также чувствовать себя обязанным некоторым людям, с которыми тесно общался в миру.

Но все это нужно выбросить из головы, потому что даже одно воспоминание о мире, о всех тех, кого ты оставил, равносильно бегству в мир, выходу за крепкие монастырские стены. Духовные связи и дружба, которые были у тебя в миру, миссионерские и церковные интересы несовместимы с монашеским жительством, это сор для инока. Все, что засоряет монашеское сознание, ты должен выбросить в мусорное ведро. А кроме того, не вступай в тесное общение и с посетителями монастыря. Пусть для тебя не существует ничего, кроме братства. Пусть любовь связывает тебя только с братством — больше ни с кем.

Когда в монастыре сближаются двое, это прелюбодеяние. Если монах чувствует, что другой для него — опора, поддержка, то он тем самым оставляет Бога, отрекается от монашеского звания, разрывает соглашение, которое заключил со Христом. Когда в монастыре меня интересует какой-то определенный человек, и я о нем думаю, забочусь, тогда я отвергаю веру в Бога — лучше было десять раз жениться и развестись. Да, я могу пожертвовать собой ради кого-то, могу пролить ради него свою кровь, но только если этого требует монастырь. Например, заболел какой-то брат и у меня возникает помысел: «Интересно, хорошо ли его кормят?» Тотчас я иду к нему и спрашиваю об этом. Это не какой-то мелкий проступок, но страшный грех. Я подбросил в сердце брата горящих угольев, чтобы в нем вспыхнул пожар, чтобы из него излилась лава, которая разрушит мир в братстве. Я посеял в сердце брата помыслы, что о нем плохо заботятся, тогда как другому дали подходящую для него еду. То, что сделал змей в раю, совратив человеческий род с пути, ведущего к Богу, теперь делаю и я. Проявляя о ком-то особенную заботу, я, сам того не понимая, постепенно расслабляю душу этого человека и отвращаю его от любви ко Христу — так что и Бог тоже отвращается от него, и человек уже не может преуспевать в духовной жизни. Предположим, в миру, до ухода в монастырь, я был привязан к какому-то человеку. Позднее я узнаю, что этот человек грешит, и принимаюсь писать ему письма, чтобы его спасти. Но своим неразумным поведением я только принесу ему вред: Бог покинет его, как Он покинул жителей Гадаринской страны. Для меня должно существовать только братство, воля братства, смирение перед братством.

«Смотри на монастырь как на рай». Святой говорит так потому, что знает: если по немощи ты сближаешься с кем-нибудь одним в монастыре, то в один прекрасный день можешь подвергнуться искушению уйти из монастыря. Также и тот, кто жалуется, что его не любят, не понимают, не слушают, уйдет из монастыря, чтобы найти себе избавление, покой и признание. Как ты не сомневаешься в том, что солнце восходит и заходит, так будь уверен и в том, что в этом случае ты уйдешь из монастыря. Но куда бы ты ни пошел, что бы ты ни делал, везде найдешь ад. Рай только там, где ты живешь, а правилом жизни пусть будет для тебя исполнять желания ближних. Речь святого Макария не допускает иных толкований.

«Будь твердо уверен в том, что твои духовные братья — родственники тебе в вечности». Братья твоего монастыря — вот твои родственники в вечности. Не должно быть никаких забот, мыслей или попечений о людях вне монастыря, а также о каком-то конкретном человеке в монастыре, но только о всем братстве.

Видите, что все монашеские правила говорят об одном и том же? Хотя у всех них, конечно, свой язык, свой слог, свой замысел. Теперь приведем в качестве иллюстрации к обсуждаемому правилу несколько примеров.

Тебе меняют послушание, соответственно меняется твой руководитель, и от этого ты огорчаешься. Или сменяют твоего помощника, или старшего по послушанию, и снова ты огорчаешься. О чем это говорит? Ты привязался к человеку! Зачем тогда было целый год подвизаться? К чему твоя боль, подвиги? Где твои успехи? Все пропало даром, потому что никто не увенчивается, если незаконно будет подвизаться. А ты преступил главное условие духовной жизни в общежитии, забыл, какую свободу дарует нам Церковь!

Другой пример. Кто-то до ухода в монастырь подавал много милостыни. Придя в монастырь, он узнаёт, что милостыня — дело братства, игумена, а для рядового монаха она считается величайшей гордостью. Если этот новоначальный не откажется от своего мирского представления о милостыне, то он начнет считать себя жестоким человеком. Душа его будет лишена радости, потому что он сохранил мирское сознание, привязанность к своим мирским обычаям. У нас много таких мирских привычек, и нередко наше представление о монашестве формируется под их влиянием. Но так мы возвращаемся в мир. Поэтому Христос говорит: Если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего и матери…

Если его приношение будет принято, с этого момента послушник перестает распоряжаться не только вещами, которые принес, но и самим собой.

Приношение может быть и не принято. Нельзя, например, прийти в монастырь и принести какие-то деньги, но при этом в миру оставить гораздо больше долгов, сначала нужно расплатиться с долгами, а потом уже поступать в обитель. Никто не обязывает человека делать пожертвование, а вот приходить с долгами сюда нельзя. Тот, кто задолжал деньги, или не решил вопрос с военной службой, или связал себя какими-то другими обязательствами, несвободен. Связанный чем-либо человек не может стать монахом. Можно ли счесть свободным раба? Монашеский чин — свободный чин, и его члены — самые свободные люди. Монах должен быть свободным во Христе и одновременно не связанным людскими законами.

Чтобы приступить к монашеской жизни, необходимо посмотреть, не препятствуют ли тебе в этом как святоотеческие правила, так и действующие государственные законы.

Послушник, кроме того, не должен заявлять: «Отче, у меня много денег, я их вам дам, но мне хочется, чтобы они были потрачены на благо Церкви». Если же он так скажет, игумен ему ответит: «Мне не нужны твои миллионы, мне нужно твое сердце. Отдай мне, сын, твое сердце, — говорится в Священном Писании. Ты мне диктуешь, как потратить твои деньги? Это означает, что ты считаешь их своими. Ты стоишь перед святым престолом, а мирского мудрования не оставляешь. Как же я доверю тебе честную монашескую рясу, хитон Христов, символ христианского любомудрия? Или останься дома и женись, или отдай деньги родителям или бедным и приходи сюда нищим».

Приведем еще один пример. Труд ник говорит игумену: «В один из моих приездов в монастырь такой-то брат сказал мне, что у него проблемы с очками и что ему подходят мои. У меня двое очков, можно отдать ему одни?» Ответ должен быть таким: «Можно, но так же, как ты до сих пор приезжал к нам и уезжал домой, ты и впредь останешься гостем. Мы с радостью будем тебя принимать, мы тебя любим, монастырские врата для тебя всегда открыты, но монахом стать ты не можешь. Ты хочешь поступить в монастырь, а сам до сих пор не понял, что значит нестяжание, ты имеешь свои желания и хочешь распоряжаться своими вещами». Однако, когда игумен сам спросит новопришедшего, есть ли у него пожелания по поводу своего имущества, брат должен высказать свои мысли, и игумен рассудит, свободно ли сердце брата или нет.

Также, если раньше он подавал милостыню нищим или, придя в монастырь, принес что-либо братьям, нельзя, чтобы он распоряжался этим.

Какое тонкое понимание монашества! Какое глубокое восприятие! Только так можно стать монахом. Положим, пришедший послушник передает игумену свое имущество, но при этом просит оставить у себя некоторую сумму, потому что дал обет купить золотой крест Тиносской иконе Божией Матери и хочет поклониться могиле приснопамятного старца Филофея Зервакоса.

Ответ игумена должен быть таким: «Дорогой мой, иди исполни все свои обеты, потому что сейчас ты связан, или найди какого-нибудь духовника, который освободит тебя от них, и только после этого приходи в монастырь». Когда ты посвящаешь себя Христу, то уже не можешь мыслить и действовать по-мирски. Если ты, будучи мирянином, хотел принести дар Божией Матери или подавал милостыню нищим, это хорошо и похвально. Но теперь, когда ты пришел в монастырь, ты уже не можешь об этом думать. Это для тебя скверна, грех, внушение демона. В монастыре не должно быть мирского представления о милостыне. Здесь милостыня духовная, здесь ты раздаешь свою любовь, приносишь в жертву свою волю, свое сердце, свое время, свои права, свое мнение. Вот что значит милостыня в монастыре. Так что сначала пойди исполни все свои обязательства, а потом приходи в монастырь.

«Если принес что-либо братьям». Послушник, приезжая в монастырь погостить, мог сблизиться с какимито братьями. Теперь он решает остаться в монастыре и привозит им подарки. Например, он увидел, что у братьев в иконописной мастерской нет хороших кистей, и пообещал привезти им английские кисти. Он привозит их с собой и дарит им. В этом случае игумен должен сказать ему, чтобы он отправлялся домой и приезжал снова через год, потому что пока еще он живет мирским духом. Послушник должен быть совершенно свободен внутренне, должен понять, что подарки, по слову Священного Писания, ослепляют глаза и потому дарить их монахам непозволительно. Конечно, в первую очередь, согрешил принявший подарок: он не отказался от него, не запретил послушнику словами «отойди от меня», чтобы тот осознал свой грех и духовно повзрослел. Тем не менее послушника пока не следует принимать в монастырь.

Кроме того, подарки приводят к появлению особых, личных отношений между братьями. Но лучше тебе стать бесноватым, чем завести в монастыре близкую дружбу с каким-либо братом. Или дари подарки всем, или никому. Ты не имеешь права лишать брата его духовного девства, а особая дружба растлевает его. В монастыре мы живем не как индивидуумы, но как единое тело, тело Христово. Монастырь — это священное собрание Святой Церкви. Нельзя пренебрегать основами, на которых зиждется монастырь. И если монахи дали тебе для этого повод, приняв твой подарок, то это вдвойне плохо. Они погубят тебя, если дозволят тебе и дальше жить так.

Итак, мы принимаем пожертвование, только когда оно кристально чисто. Мы можем принять приношение послушника, если он не имеет никаких притязаний на него и совершенно о нем не заботится.

Если через три дня он захочет уйти из-за каких-то разногласий… (25)

Приходит человек в монастырь, чтобы стать монахом. На следующий день он говорит игумену: «Я думал, что братья святые, но один из них сказал мне неправду, другой ответил мне грубо, третий на моих глазах сорвал с дерева яблоко, — выходит, он чревоугодник. И это монастырь?» Одним словом, послушник не может принять житейской прозы. Такого лучше отправить из монастыря, если только речь не идет о каком-то совсем бесхитростном создании, которое недавно увидело свет и думает, что кругом одни ангелы и нигде не может быть ошибок. Но если бы все было так прекрасно и мы все были такими хорошими, то со стороны Бога было бы жестокостью оставлять нас в этой жизни. Он забрал бы нас в рай, чтобы мы жили вместе с архангелами, ангелами и святыми небесной Церкви. То, что Он все еще держит нас в этой жизни, означает, что мы несовершенны, грешны, подвержены страстям и немощам, не достигли назначенной нам меры.

Если послушник это понимает, но все равно хочет уйти, мы не только позволим, но и посоветуем ему поступить так. Он не сможет жить в монастыре, потому что не способен понять, что самый большой гордец и грешник — это он сам. И если он называет себя грешником, то этим еще более доказывает, что он эгоист.

Если он уйдет, отдадим ли мы ему принесенное им в монастырь? Мы-το отдадим. Но каково мнение святого Макария и как на это смотрит Церковь?

…пусть совершенно ничего с собой не забирает, кроме одной одежды, в которой пришел.

Святой Макарий говорит об одной одежде, потому что в то время обычно носили одну одежду, хитон. Гиматий считался роскошью, люди жили очень бедно.

Ты пришел в монастырь, чтобы отдать себя и все тебе принадлежащее Богу. У тебя, как человека, есть сердце, чувства, страсти. Христос дает тебе свободу, ни к чему не принуждает. Он не насилует ничьей свободы. Поэтому и я не стану тебя удерживать, если ты захочешь уйти, но поддержу твое решение. Конечно, я сделаю все возможное, чтобы помочь тебе найти кров и покой где-то в другом месте. Но у вещей, которые ты с собой принес, нет ни сердца, ни ума, ни свободы воли. Они мертвы, бездушны. Ты отдал их Богу, зачем же теперь осквернять их зловонием греха? Уходи, взяв с собой одну только одежду.

Если послушник неожиданно умрет, никто из его наследников не должен обращаться к судье.

Если послушник, имея чистые намерения, по Божию попущению, долготерпению или снисхождению умрет у «райских врат», до пострига, монастырь не откажется от него. Даже если родители заберут его тело и погребут у себя на местном кладбище, дух его упокоится в монастыре. Богу, испытующему сердца и утробы, ведомо его благорасположение. Но если он придет из каких-то своих интересов, из самолюбия, то душой пребудет вне монастыря: его мятущаяся, радующаяся животной радостью, движимая чуждыми инстинктами душа и в загробной жизни останется такой. Если же послушник придет действительно ради монастыря, то в три дня стяжет рай.

Многим монахам, не отрекшимся после пострига от своего мнения, привычек, своих знакомых, от защиты своих прав, лучше было бы умереть в первый же день, или пусть во второй, или в пятый после поступления в обитель и получить мученический венец, чем жить в монастырском раю и грешить.

Как же быть, если родители или родственники послушника после его смерти потребуют от монастыря вернуть им его имущество? Монастырь не станет спорить, потому что никогда не заводит ссор. Более того, мы поступим по-евангельски и вернем родителям послушника больше принесенной суммы, исполняя слово Спасителя: Кто захочет взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду. Поступив так, монастырь и от претензий избавится, и евангельские законы соблюдет. Другое дело, что деньги, отданные послушником монастырю, вообще-то не могут быть востребованы назад, если отданы Христу и монастырь несет за них ответственность перед Богом. Конечно, адвокат, судья может этого не понимать или даже не верить в Бога. Но игумен, монастырь это сознают. Родственники и адвокат считают, что имущество берет себе игумен, руководство монастыря, монастырь. На самом же деле наследник — Христос, а монастырю имущество переходит как законному представителю Христа.

Если родственник захочет судиться, мы прочтем ему устав, и тогда он уйдет совершенно посрамленный.

По Божественному закону монастырь имеет права на имущество монахов, поэтому преподобный Макарий говорит, что монастырь может не возвращать родственникам умершего монаха его собственность. Монастырь имеет на это право, потому что представляет в своем лице Христа. Итак, продолжает святой, мы прочтем устав родственникам брата, и если они люди верующие, то поймут, что права наследства отныне принадлежат Христу, и со стыдом попросят прощения. Если же они неверующие и не стыдятся требовать назад имущество, это уже их грех. Таким образом, и монастырь, вернув им имущество, останется беспорочным, и родственники будут знать, что похитили Божию собственность.

Если монах понимает, что наследовать его имущество должен монастырь, но не позаботится о том, чтобы законно передать монастырю на это право, то он ответит за это перед небесным судом. Из-за его беспечности его же родители могут впасть в смертный грех как похитители Божия имущества. Но и монах, не знавший об этом, не освобождается от ответственности. Кроме того, если человек придет в монастырь и только спустя долгое время сообщит родителям, что его имущество навечно принадлежит монастырю, то его родителям будет нелегко это принять, и они станут протестовать, потому что находятся во власти мирских представлений. А если бы он предупредил их сразу, то родители со временем смирились бы или, по крайней мере, сами отвечали бы за свое упорство. Но теперь отвечать перед Богом как за грехи родителей, так и за собственные грехи будет монах. Это немаловажное преступление, простит ли его Бог? Не будем успокаивать себя тем, что игумен добр и во всем к нам снисходит.

Сопротивление слову истины не останется без возмездия свыше, разве только будет омыто реками слез. Но много ли людей с такой чуткой совестью, чтобы понять свой грех и пролить потоки слез? Не так-то это просто. Посеяв в сентябре, октябре, ноябре, можно ждать плодов в июне, но посеяв в марте, плодов в июне не жди. Всему свое время. Когда время упущено, трудно что-либо исправить.

Если кто-то захочет уйти из монастыря по причине каких-либо разногласий, пусть ничего с собой не забирает, кроме одной убогой одежды, и удаляется из братства как неверный. (28)

Это правило напоминает нам евангельское учение о браке, которое запрещает развод. Господь гнушается разделением. Единство — это таинство Святой Троицы и Церкви. Развод недопустим ни по какой причине, хотя при чтении Евангелия и создается впечатление, что он разрешен в случае прелюбодеяния. На самом деле евангельские слова означают, что прелюбодеяние разрушает брак. Это не разрешение на развод — как можно разлучать то, что Бог сочетал? — но свидетельство того, что сочетания во Христе больше нет.

То же выражают слова правила «пусть удаляется как неверный». Если кто-то хочет уйти из монастыря из-за того, что переутомляется на послушании, или из-за того, что летом страдает от жары, то он может уйти. Но он уйдет как неверный. Пусть знает, что он разорвал свой брачный договор со Христом и Церковью. Конечно, монах, покидающий монастырь, никогда прежде не думал, что может уйти. Если бы он знал, что когда-нибудь уйдет, то не пришел бы сюда. Но со временем у него появляются проблемы: одолевают помыслы, беспокойство о разных предметах,

расшатывается здоровье, психика. Возникают большие или малые претензии, причем и со стороны человека, и со стороны монастыря. Но все это не значит, что можно уйти из монастыря. И разумеется, никто никогда не понимает, что же в действительности заставило его уйти. Всякий человек, покидающий монастырь или расторгающий брак, делает это не по той причине, которую сам называет. Это всего лишь предлог, прикрытие какой-то более глубокой причины, которую он знает или, по крайней мере, ощущает на уровне подсознания, но не может признаться в этом ни другим, ни самому себе по гордости и самовлюбленности.

Итак, если он все-таки уйдет, пусть ничего с собой не берет, кроме одной жалкой одежды.

Отметим еще, что в монастыре ремеслом заниматься должны только те братья, которые внушают доверие и выполняют свою работу ради блага и нужд монастыря. (30)

Под словом «ремесло» здесь подразумевается и управление монастырем, и все прочие послушания. Если в других уставах говорится отдельно об управлении и отдельно об обычных послушаниях, то здесь все это входит в одно понятие «ремесло».

Никто не должен претендовать на должность благочинного, пономаря или на какую угодно другую или же считать, что его следует хиротонисать в иеромонахи. Игумен сам рассудит, какое послушание можно доверить тому или иному брату. Он будет судить не по тому, плохой ли брат или хороший, святой он или грешный, много ли или мало лет он живет в монастыре. Если человек святой и непрестанно молится, это еще не значит, что его можно назначить старшим. Игумен будет назначать брату то или иное послушание, судя по его способностям, по тому, можно ли ему доверять. При назначении послушаний смотрят не на лица, но на способности человека, на нужды и интересы монастыря. Именно поэтому в большинстве монастырей на Востоке послушания были постоянными. В других монастырях — также ради пользы обители — послушания в течение года часто менялись, например раз в неделю. Способы организации послушаний разные, а цель одна — польза монастыря, удобство для братства.

Итак, назначаемое послушание нельзя считать показателем духовности или добродетели монаха. Другое дело, что нередко преуспевший монах оказывается способным нести особое служение, но мы сейчас говорим не о том. Послушание монах получает не за свои добродетели. Еще апостолы встретились с этой проблемой, когда им нужно было избрать семь дьяконов. Решение они возложили на Бога: для избрания бросили жребий.

Для того чтобы определить, способен ли тот или иной монах к какому-то послушанию, игумен должен быть духовно рассудительным. А если игумен человек простой и представителем монастыря в киноте назначит неспособного к этому монаха, что делать?

В подобных вопросах нужно всегда доверяться игумену, потому что какой-то авторитет должен существовать. Все эти «а если…» не закончатся до Второго пришествия. Никто не застрахован от ошибок. Поэтому мы полагаемся больше на Бога, Который всегда с нами, хотя и невидим.

Выбор, сделанный игуменом, несомненно, зависит от его мудрости, преуспеяния, взглядов, опыта, от того, как его воспитали в детстве, какая у него наследственность, как он живет и молится. В любом случае, почти нет таких настоятелей, которые не учитывали бы способности человека, не обсуждали с ним предстоящее назначение, не советовались с другими людьми. Или мы опираемся на авторитет игумена, поскольку через него говорит невидимый Бог, или на свое личное мнение. Иными словами, либо я, игумен, должен принимать решение, либо ты. Но если я могу сделать ошибку, то ведь и ты можешь ошибиться. Поэтому никогда не доверяй себе, даже если ты свят и достоин всякого уважения. Лучше пусть другой судит о тебе, чем ты сам, хотя бы он был хуже и ниже тебя и руководствовался своими побуждениями и принципами. В этом — основа послушания: пусть не я, но мой ближний выскажет свое мнение, скажет «да» или «нет».

Можно сказать, что правила святого Макария похожи на емкие изречения. Он прекрасно знает, что телесное и душевное состояние человека зависит от его повседневной жизни, и потому дает свои правила, чтобы помочь монаху стать быстрокрылым ангелом.

не вечно. Послушание же должно быть до крови, как говорит апостол Павел. Если послушания нет, значит, мы не отдаем игумену своего ума и сердца.

Наконец, истинная молитва и истинные отношения с игуменом возможны только в том случае, если послушник во всем согласен с ним. Без согласия с игуменом, даже если ты ему подчиняешься, дело не пойдет. Если есть открытость и послушание, но нет между нами согласия, мы с тобой должны побеседовать и решить, оставаться тебе в обители или уйти. Ведь если у тебя нет полного согласия со мной, значит, ты остаешься при своем: у тебя есть мнение, понимание, желания, помыслы, и потому между нами нет глубинного общения. Какое-то звено разомкнулось, и мы не можем соединиться. Тогда мы или должны расстаться, но не беззаконно, не по твоей воле, а по церковным правилам, или ты должен прийти к согласию со мной.

Последнее иногда мучительно, но стоит того, если мы хотим стать мучениками Христовыми, войти в сонм святых мучеников, даже великомучеников, потому что, по предсказаниям древних преподобных, в последние времена самые незначительные поступки будут иметь цену большую, чем подвиги святых прежних времен. Если они становились мучениками совести, то мы станем великомучениками. Однако для этого мало просто подчиняться игумену: подчиняется и муж жене, и жена мужу, и солдат, и служащий, и преподаватель, и дворник, и муравьи, и бездушная тварь. Нам же нужно быть единомысленными с игуменом, даже если нам это будет стоить пролития крови. В таком случае я стану самым настоящим великомучеником. Иначе напрасны все наши предыдущие рассуждения о святых, молитве, благоговении, духовном подъеме, слезах, потому что все можно истолковать по-разному; как правило, мы толкуем эти состояния, движимые собственной чувственностью, а не суждением игумена. Игумен превыше всех этих состояний, потому что сами по себе, без него, они ничего не дают. Как миряне, даже если их соберется миллион, не могут совершить литургию без священника, так и мы без игумена бессильны. Все то, о чем мы с вами беседовали, становится невозможным, если наша связь с игуменом ущербна. В нашем доме тогда нет ни жильца, ни управителя, и в конце концов он останется заброшенным, пустым.

Здесь стоит рассказать об одном эпизоде из жития преподобного Саввы Освященного. Святой этот был весьма деятельным человеком: он принимал участие во всех догматических и канонических прениях и при этом имел опытное знание монашеской жизни, первохристианский монашеский дух. Будучи уже старцем, он с несколькими монахами отправился к императору Юстиниану, чтобы попросить у него помощи в деле спасения Церкви. Юстиниан принял его с почтением, потому что много о нем слышал. Он созвал своих советников, чтобы обсудить возникшую в Церкви проблему и решить ее, как о том его просил святой старец.

И вот когда Юстиниан проявил такую заинтересованность и начал вникать в дело, монахи увидели, что их игумен встает, чтобы уйти. Они поняли, что наступило время совершить службу третьего часа. Существовал обычай вычитывать часы в положенное для них время, даже при работе на поле или в каком-то другом месте. Святой Савва рассудил, что если на поле, несмотря на изнурительный труд, нужно совершать часы в свое время, то тем более это необходимо во дворце. Со стороны это выглядело невежливо, поэтому монах, стоявший ближе всего к нему, хотел остановить его: «Отче, что ты делаешь? Царь ратует за наше дело». А преподобный Савва отвечал ему: «Чадо, они делают свое дело, а мы будем делать свое». То есть Юстиниан созвал своих сановников и делает то, что подобает ему как императору, чтобы помочь Церкви, а мы должны делать свое дело, совершать последование часа.

Мы приходим в монастырь, чтобы делать «свое дело». Все мы — бриллианты, собранные в оправу вокруг главного бриллианта (который может быть и с изъяном), — игумена. Один камень может сверкать сильнее, другой слабее, но все мы предстоим перед Богом. Когда одни светильники горят сильнее, а другие слабее или вовсе угасли, то в комнате, освещаемой огнем, угасшие светильники могут быть зажжены от горящих.

Если мы хотим дарить радость игумену, если хотим знать, что Бог с нами, — давайте делать свое дело. Отдадим все свое внимание Богу, сущему внутри нас. Не будем следить за тем, что делает ближний. Тот, кто присматривается: «А что же делает ближний?» непременно падет, не только монах, но и любой человек, будь он даже святой. Всякий, кто смотрит за тем, что делают другие, падет, потеряет Бога. И напротив, как только мы предстанем перед Богом должным образом, не опуская нашей собственной литургии — ночного правила, тотчас все устроится, наладится, потому что жителем нашей души, кельи, монастыря будет Сам Бог, Он наполнит Собой нашу жизнь, сон и бодрствование.

Как быть, когда игумена не станет с нами?

Человек, живущий в миру, может выбрать себе любого другого старца. Порой до его выбора могут пройти годы, что, впрочем, не означает, что все это время он будет жить без руководства. Он будет, как и прежде, пока был жив его старец, жить мирно, безмятежно, вести духовную жизнь.

Насельнику монастыря в этом смысле проще. Конечно и у нас, как у людей, живущих во плоти, могут быть свои слабости и затруднения: мы можем внутренне не соглашаться принять нового игумена. Что тогда делать? Выбрать себе руководителем кого-то другого? Но тогда разрушается общежитие или же я сам от него отделяюсь. Лучше умереть, чем отделиться от общежития. Человеческая природа несовершенна, и как раз один из ее недостатков — такое преткновение. Итак, когда внутри нас буря и мы не находим покоя, мы должны руководствоваться не сердцем, а умом, потому что ум — правитель. Ум носит Бога и сам носим Им. Человек может молиться умом, и в этой молитве участвует все существо: душа, тело, сердце, утроба и легкие. Таким образом, когда игумена не станет, будем просто держаться ночного правила, к которому мы привыкли при прежнем игумене, и примем в свою жизнь нового игумена.

Если пред Богом мы будем жить по совести, не пасуя перед трудностями и не уступая своим желаниям, тогда Бог склонит наше сердце принять игумена и просветит его самого. Если же ни то, ни другое невозможно, то Бог найдет способ все устроить: или уйдет игумен, или ты сам уйдешь из жизни, или Бог даст тебе другого игумена. Бог сохранит тебя, это в Его силах. Но с твоей стороны необходимо принять нового игумена в свое сердце. Ты должен делать для этого все возможное, и прежде всего продолжать жить сокровенной жизнью, то есть исполнять свое бдение ночью. Если ты будешь прилежать умной молитве, бдению, чтению Писания, тогда новый игумен естественно войдет в твое сердце. Как входит в нас Христос, Которого мы не видим и не слышим? Церковь уверяет нас в том, что Он входит в нас, об этом говорит нам Он Сам, Дух Святой и все святые. Если может войти и входит Сам Христос, «невместимый везде», разве Он не может и игумена ввести внутрь нашего сердца? Что связало многих послушников с их игуменами, как они приняли настоятеля в свое сердце, несмотря на то что прежде у них был другой духовник, открывший им Христа? Совершали они для этого какой-либо подвиг, прилагали усилие? Бог естественным образом устроил так, что они стали близки друг другу. И самое удивительное, что люди разных национальностей, иностранцы, покоряются совершенно иному для себя миру, с иной историей, жизнью, традициями.

Значение здесь имеет не игумен сам по себе, Бог идет дальше. Всякий раз, когда Он хочет встретиться с человеком, Он что-то или кого-то избирает. Как молния выбирает определенное дерево и ударяет в него, так и Христос выбирает именно этого святого, этого человека, именно этого грешника, эту скамью, эту крышку ковчега завета, этот жертвенник, это Евангелие, эту, а не другую ночь, не ту, про которую думал я, — Он выбирает все это и смотрит, где Ему воссесть. Тот, Кто покоится на ангельских крыльях, для Кого небо престол, а земля подножие, сегодня делает Своим престолом, Своей обителью и подножием одного, другого, третьего человека.