Сергей Тимофеев, гитарист, певец:

«„Ракурс“ – это самая первая группа Цоя, до этого он ни в каких группах не играл. Это реставрационное училище, которое заканчивал, в том числе, и Кирилл Миллер. Цоя в это время выгнали из училища Серова, он поступил сюда на резчика по дереву. Я учился на альфрейно-живописной росписи. Так как я с восьмого класса занимался музыкой, то и пытался собрать группу. В колхозе мы и собрались. Стало ясно, что Цой играет на гитаре, на бас-гитаре – Сафошкин, на барабанах – Толик Кондратюк, плюс разные сессионные приходящие музыканты. Репетировали, выступали на конкурсах по ДК. Записей нет, так как тогда немыслимо трудно было записаться. Пели мои и Цоевские песни. В то время в колхозе как раз он сочинил „Алюминиевые огурцы“, „Любит Вася диско, диско и сосиски“, „Я бездельник“. Тогда Цой прикалывался по песням типа „Люблю я макароны“ (перепевка итальянской песни по-русски), „Черная суббота“ группы „Мифы“ Геннадия Барихновского… Могу процитировать строчки припева, которые он написал для моей песни, которые никто не слышал, – тут проявилась вся его гениальность:

Антон Галин, друг юности Виктора Цоя:

«Цой только-только начал на своей гитарке бренькать, что-то он там побренькивал… Он как раз пошел учиться в какую-то путягу, если я не ошибаюсь… Да, из „Серовки“ он отвалил и пошел… Резчиком по дереву. Все хвастался мне… Все время, помню, ходил с ножичком, что-то ковырял, объяснял, что-то резал нам. Что-то говорил там такое… Он тогда все время хохотал, удивлялся: вот, говорит, я там музыку играю, у него там какая-то другая группа была, о-о, так всем нравится, смешно».[2]

Андрей Панов, создатель и лидер панк-группы «Автоматические удовлетворители»:

«С великой наколки Майка поехали мы в Москву. К Троицкому. Майк до этого уже был там с Гробощенковым и еще с кем-то. Якобы как панк. И мы зимой семьдесят девятого, по-моему, поехали туда большой толпой давать концерты. Там Витя еще спел свою не очень удачную вещь „Вася любит диско, диско и сосиски“. Ну тогда все очень сильно были против диско. Хорошая музыка, как мне сейчас кажется. А мы там проканали с переделанной вещью Макаревича „И первыми отправились ко дну“. Ну а Москва – город маленький, сразу все узнали, схватились за это: новые люди, новая музыка! И мы дали еще концерт в чьей-то квартире, а потом в каком-то мелком клубе. В общем, когда вернулись, оказалось, что и до Питера разговоры дошли».[3]

Алексей Рыбин, участник первого состава группы «Кино»:

«Музыкальная активность, которую развил Свин, естественно, не могла остаться незамеченной на сером фоне русской музыки начала восьмидесятых. Перестройку общественного сознания начал в 1980 году известный московский музыкальный критик Артем Троицкий… Кроме рок-н-ролла, его очень интересовала новая музыка, в частности панк. Он, конечно, вышел на Свина. Переговоры закончились тем, что Свину и компании было сделано приглашение в Москву на предмет исполнения перед публикой своих произведений… На подготовку этих грандиозных гастролей ушло недели примерно две. Было выпито умопомрачительное количество сухого вина, написана целая куча новых песен и записана магнитофонная лента под названием „На Москву!“ – хотел бы я знать, где она сейчас, – вещь была очень достойная. Когда запись была закончена и выбраны дни для поездки – суббота и воскресенье, поскольку все работали, а прогуливать боялись или не хотели, – стали думать и гадать, кто же поедет и кто на чем будет играть. Однозначно были „АУ“ – Свин, Кук и Постер, остальных вроде бы и не звали, но поехать хотелось многим, и Свин сказал, что все трудности с ночлегом и прочим он решит с Троицким сам и кто хочет ехать, может смело составить ему компанию. „Он звал „АУ“ – а может, у меня в „АУ“ сейчас десять человек играют – принимай, дорогой!“ – обосновал Свин свое решение…»[4]

Алексей Рыбин:

«Первая песня Цоя была такая:

И что-то дальше в этом роде. Очень слабая песня. Да и вообще – и не песня, считай… Потом еще „Идиот“ был: „Я ненормальный человек и ненормально все вокруг…“ – вот эта вот вещь… Потом из этой песни сделан „Бездельник номер № 2“».[5]

Антон Галин:

«Все эти поездки со Свиньей в Москву несколько раз… Это все называется, я вот нашел слово в Интернете недавно, как у Гребенщикова, – квартирники все эти… Все это было по квартирам, десять человек каких-нибудь эстетов придет, посидит, похохочет и уйдет. Примерно в то время все и познакомились с Липницким, Троицким… с московской такой же тусовкой. „Звуки Му“ – они же, в общем-то, так же начинали все, по каким-то квартирам играли… То есть среда формировалась примерно в одно время среди этих людей…»[6]

Алексей Рыбин:

«Был именно зимний концерт в большой компании и с кучей народу. У Рошаля. На квартире. Устраивал Артем. Да. Это был именно зимний концерт в большом составе: Свин, Цой, Валинский, я, Пиночет, Дюша, Панкер, Кук и Постер. Играли на квартире у Рошаля, а на следующий день выступали в каком-то подростковом клубе. Устраивал это все тоже Артем, а ночевали мы у его знакомой, которая работала в каком-то театре…»[7]

Антон Галин:

«Я помню, я как-то к Цою пришел и помог ему с парой строчек… Он говорит: „Вот, помоги мне, пожалуйста, есть такая песня „Мои друзья всегда идут по жизни маршем, и остановки только у пивных ларьков“. Вот мы сидели с ним там, придумывали рифмы, это я как-то вот так помню… Но потом что-то разрулили и все. Ну и потом он стал уже ездить-ездить… А я уже поступил в театральный институт, мне вообще уже стало не до этого. Да, мне не очень было интересно все это, честно говоря, я и сейчас не очень. Я помню, еще тогда, когда встречались какие-то общие знакомые, то хохотали, что Цой популярен и кому-то нужен. Все говорили: „Во, Цой, ха-ха-ха“. Потому что никто не мог понять, кому это все надо, зачем и к чему».[8]

Михаил Дубов, музыкант группы «Автоматические удовлетворители»:

«Кстати, у меня на хате происходила премьера первой цоевской песни „Мои друзья всегда идут по жизни маршем“ в 1981 году… Это еще было даже до „Гарина и гиперболоидов“… Ко мне тогда завалилась вся тусовка во главе с Андрюхой, Витей, Артемом и т. д., предки откровенно о…ли…[9] Один панк по кличке Ленин взял пионерский барабан, который у меня в углу лежал, и вот получился такой квартирник. Комната десять квадратных метров, можете себе представить, стоит письменный стол, диван, шкаф какой-то. Малюсенькая совсем комната, не в „хрущевке“, а в „брежневке“ даже. И там собралось человек пятнадцать, пара моих одноклассниц была, пили сухое вино, пиво. И вот тогда Цой исполнил песню „Мои друзья всегда идут по жизни маршем“. Потом я как-то приезжал к нему пару раз домой, мы обменивались записями. Он тогда жил у парка Победы. Мы же, собственно, все из одного Московского района, тогда еще города Ленинграда. Цой мне запомнился как спокойный человек, немного даже, можно сказать, вялый, такой весь в себе. Добрый он был, всегда откликался, когда что-то нужно было. Тогда все друг другу по домашним телефонам звонили, если что-то надо, никаких мобильных не было же. И он очень смешной был, мы же как бы панковская тусовка были: все с короткими стрижками, с булавками. А Витя носил тогда длинные волосы и говорил, что он хиппанк. С хиппи и панками вместе, в одном флаконе. Над чем мы очень сильно смеялись…»[10]

Андрей Панов:

«Как-то Цой раз приходит, играет новую песню – она есть в первом альбоме: „Мои друзья всегда идут по жизни маршем“. Это его если не вторая, то третья песня вообще. А ее довольно тяжело сделать, настолько все музыкально накручено. Помню, он говорил: мне, мол, нравится, что мы все у тебя встаем и с похмелья идем к пивному ларьку, даже зубы не чистивши. Не знаю, в чем здесь романтика, но очень многие так говорят. Потом еще песню сочинил, потом еще. Хорошие вещи. Они нигде не записаны…»[11]

Игорь Гудков, друг детства Виктора Цоя:

«Первая песня, которую я услышал от Цоя, – „Когда-то ты был битником“, это было дома у Паши Крусанова, который снимал квартиру. И вот Цой там тогда ее сыграл. Она ужасно всем понравилась, и вот тогда выяснилось, что у Цоя есть еще песни».[12]

Евгений Титов, бас-гитарист «АУ»:

«„Мои друзья“ вообще про Свинью и его квартиру, когда Цой почти каждый день там тусовался в 1980–1981-м, и пивной ларек на проспекте Космонавтов еще недавно стоял на том же месте…[13]

Что касается концерта на дне рождения Тропилло, то 21 марта дирекция „Трюма“ вообще всех выгнала. И как раз из-за поведения Свиньи и его товарищей. С самого начала они шокировали всех приходящих тем, что при входе имитировали акт коллективной мастурбации. Дирекция хотела сразу вызвать ментов, а самого именинника – Тропилло – не было, он только после девяти вечера приехал, когда уже ничего не происходило и Свинья с компанией уже свалили оттуда. И тогда Тропилло, которому было обидно, что он пропустил все веселье, договорился с рестораном „Бриг“ на следующий день, и всех, кто был в „Трюме“, пригласил туда. И вот там уже как раз и был концерт. Мне Тропилло рассказывал сам со слов гостей, что, типа, куда ты нас пригласил, и что это за дебилы были, которые встречали нас с порога с дикими воплями? Но он сам этого не видел, и ему было обидно. Потому он раскошелился на второй день банкета, чтобы уж точно ничего не пропустить…»[14]

Всеволод Гаккель, рок-музыкант, виолончелист «Аквариума»:

«Тропилло решил отпраздновать свое тридцатилетие, это прошло в два этапа. Первый был в ресторане „Трюм“ на Крестовском острове, куда он привез маленький аппарат и пригласил своих дружков-музыкантов. Но концерт не получился, потому что соседи сверху вызвали ментов, нам пришлось отключить аппарат и молча напиться… Потом он договорился в ресторане гостиницы „Нева“ на улице Чайковского. Он гулял на широкую ногу и всех поил шампанским, а выступали „Автоматические удовлетворители“ и Цой. Так был заложен фундамент новой волны…»[15]

Андрей Тропилло, звукорежиссер:

«Я родился 21 марта 1951 года. 21 марта 1981 года в ЛДМ был большой концерт группы „Мифы“, грандиозное событие… Закончился этот концерт в полдесятого вечера. А у меня был друг, Саша Разумов, мы с ним родились в один день. Он работал барменом в гостинице „Астория“. И мы с ним договорились, что мы на пару снимем ресторан „Трюм“, только пока он там будет развлекать гостей, я подойду после концерта. Концерт задержался, и когда я пришел, было уже почти десять вечера. Неожиданно выяснилось, что играть можно только до десяти, потому что дом, в котором был ресторан, заселен какими-то старыми коммунистами, которые уже стали милицию вызывать. Но мы все равно начали немного играть. На мой день рождения пришел коллектив „АУ“, в котором на бас-гитаре играл Виктор Цой. Тогда они, правда, назывались еще не „АУ“, а группа „Х…й“. Вот именно так. Никакого „АУ“ еще не было. Это потом оно появилось… На ударных у них был сегодняшний директор Октябрьской железной дороги. Присутствовало очень много разных людей, Гребенщиков, Майк, Троицкий, и всякие иные.

Когда я пришел туда, мне мой приятель Разумов говорит: „Ты знаешь, что они делали?“ И рассказывает мне, что вот Свин, Цой, Швед и еще пара человек сели в круг и дрочили. А гости-то были не только мои, но и товарища-бармена, и они были шокированы просто. Не знаю уж, дрочили ли они по-настоящему. Просто посреди зала, чем ввели народ просто в состояние ступора. И гости стали меня стыдить, типа, ты что делаешь. В общем, мы решили просто перейти в другой зал. А у этого Саши был друг в ресторане „Бриг“, а „Бриг“ – это на улице Чайковского, недалеко от Большого дома. Там сейчас находится гостиница „Индиго“… Такая жирная… Так вот именно там потом и состоялся второй день концерта, на котором, кстати, Цой играл на ударных инструментах. Это был единственный раз, когда я видел его за ударными. Но это было. И пел он песню „И в окне моем не горит свет…“ Гребенщиков спел в таком некоем стиле китч, с завываниями песню „Москва златоглавая“. И после нее Троицкий сказал Гребенщикову, что вот-вот, мол, эта шпана сотрет тебя с лица земли».[16]

Андрей Панов:

«А потом нас пригласили в ресторан „Трюм“ на тридцатилетие Тропилло. „АУ“ все пришло, и с нами, естественно, Витя, поскольку мы все время вместе болтались. И как сейчас мне кажется, была тогда у Гробощенкова мысля „АУ“, ну, что ли, пригреть – все-таки новые люди, молва такая… А поскольку я вел себя там отвратительно, о чем очень жалею, и на всю катушку дурака валял, то он, видимо, поостерегся. Мы там поиграли, а потом Витя спел какие-то свои темы. У него к этому времени накопилось вещей пять. И Гробощенков, очевидно, понял: вот кого надо брать. И правильно, кстати, понял. И с тех пор Витя приходил ко мне все меньше и меньше, говорил, что все время у БГ находится. И потом, когда уже у него был первый концерт в рок-клубе, я к нему даже после не подошел, потому что Вите это уже было не надо и, я думаю, даже претило его понятию. Я это без обиды говорю. Просто он прошел этот период – и идиотства, и информационной накачки. У него уже был другой круг знакомых. Я сам прекрасно понимал обстановку, что я, в принципе, уже не нужен, там трамплин гораздо выше. Но это было потом. А вообще, пока Витя не стал большим человеком, он был, в общем-то, очень смешной парень».[17]

Владимир Рекшан, музыкант:

«Весной 1982 года, когда я пришел в рок-клуб на концерт, о будущих потрясениях и речи не шло. Зал Дома народного творчества предназначался для театральных постановок, и отличались клубные концерты отвратительным звуком. Половину концертов народ проводил в буфете, где продавались пиво, кофе и мелкая закуска. Я обычно приходил на Рубинштейна, чтобы встретить знакомых и поболтать, проявив таким образом причастность к определенной социальной группе. Постоянно появлялись новые люди, и, если ты планировал продолжать сценическую деятельность, следовало держать нос по ветру. Никого не встретив в буфете, я отправился в зал и сел в партере, услышал, как объявили дебютантов: „Группа „Кино“!“ Несколько человек в зале вяло захлопали в ладоши. На сцене появился сухопарый монгол в рубахе с жабо, сделал сердитое лицо и заголосил. Монгол оказался Цоем. Рядом с ним на тонких ножках дергался славянин, и оказался он Алексеем Рыбиным, Рыбой. Откуда-то из-под сцены периодически вылезал БГ с большим тактовым барабаном и исчезал обратно. „И что они этим хотели сказать?“ – несколько надменно подумал я, забыв, что и сам двенадцать лет назад выбегал на университетские подмостки босиком…»[18]

Илья Смирнов, организатор первых концертов «Кино»:

«Нужно помнить, что Цой пэтэушник. И что он начинал свою карьеру среди ленинградских панков, тоже вполне пэтэушных, которые назывались „звери“ и в свободное от хулиганства время как бы музицировали в манере Sex Pistols. Наследием этого периода стали песни в репертуаре „Кино“: „Мама – анархия“, „Звери“ и „Мои друзья“. Цоя уже с новым составом „Кино“ в рок-клуб сильно засасывало. Но ведь не засосало. Потому что рок-клубовская тусовка, где „каскадеры на панели играют в Запад“, не была единственной референтной группой. Параллельно существовало рок-движение со своей системой ценностей. На подпольных концертах не оценивали музыканта по покрою штанишек. Некий коллективный разум, всесоюзный худсовет, рассредоточенный по сотням квартир, красных уголков, домашних студий звукозаписи, ухитрялся распознавать в море наивной самодеятельности „искру электричества“ и потом поддерживать, чтобы талант не деградировал, а развивался, с ошибками, с конфликтами, с бытовыми неурядицами, но своим неповторимым путем…»[19]

Виктор Цой:

«Первый концерт в рок-клубе, в 81 году, мы играли в таком составе: я и Рыба, барабаны – звучала фонограмма электрической ударной установки, Миша Васильев (из „Аквариума“) играл бас, а Дюша (Андрей Романов, также „Аквариум“) – клавишные. Концерт прошел ровно, понравился и нам, и публике…»[20]

Алексей Филин, вице-президент клуба МИФИ:

«К сожалению, ничем, кроме воспоминаний, поделиться не могу. Ни записей, ни снимков концерта Цоя и Рыбина в МИФИ не сохранилось: их просто не делали. Это вообще был не целый концерт, а только второе отделение концерта. Дело было так. Мы организовали в Клубе РК МИФИ, в котором я был тогда вице-президентом, концерт „Аквариума“. Это был, если я не ошибаюсь, третий концерт Гребенщикова в нашем Клубе – полный электрический состав. Первое отделение отыграл „Аквариум“, а после перерыва „Аквариум“ на сцену не вышел, Боря подошел к микрофону и сказал что-то типа: „А теперь я хочу представить вам очень интересных ребят из Питера“, – после чего удалился, а на сцену поднялись Цой и Рыбин. Для меня и других организаторов это был полный сюрприз. Как и для зрителей. Это было, насколько я понимаю, первое выступление Цоя в Москве, на тот момент никто не слышал его имени, в зале поднялся недовольный гвалт: народ пришел на „Аквариум“, а не на какого-то неизвестного паренька с гитарой. Однако ропот прекратился после первых же аккордов. Цой заиграл „Электричку“, завел зал с пол-оборота. Это был второй сюрприз для меня: ни до, ни после я никогда не видел, чтобы неизвестный исполнитель неизвестной песней с пол-оборота завел зал…

Наверное, лучше всего тот концерт можно охарактеризовать выражением „бешеная энергетика“. Короче говоря, вторая половина концерта прошла, пожалуй, даже более удачно, чем первая.

Пообщаться с Витей мне тогда не удалось: на традиционных посиделках после концерта Витя был молчалив, на вопросы отвечал односложно и особого желания общаться не проявил, а там было много забавных любителей поболтать: сам БГ, Илья Смирнов, Тема Троицкий, Саша Липницкий и прочие.

Сам я от творчества Цоя никогда не фанател: мне все его песни казались простоватыми и в музыкальном, и в поэтическом плане. Поэтому, когда я организовывал Черноголовский рок-фестиваль в 1987-м (Первый всесоюзный рок-фестиваль), я Цоя вообще не пригласил… Меня, как я позже выяснил, Цой вообще не запомнил – при следующей встрече на концерте памяти Саши Башлачева в Лужниках нас знакомили снова, правда, тогда Витя уже заматерел и почувствовал себя звездой.

Больше я с Цоем не встречался и вряд ли смогу что-то добавить.

P. S. Мои воспоминания вполне могут слегка отличаться от реальности в деталях, все-таки 32 года прошло: тот концерт случился как раз ранней весной 1982-го… А вскоре после этого концерта (но не в связи с ним) Клуб разогнал КГБ, и я реально пообщался с нашими доблестными органами».

Из воспоминаний:

«Цой с Рыбой выступали в подвале общаги, пятый корпус, поселок Москворечье. Можно было спуститься в подвал из комнаты, в домашней одежде, перед этим пить, в подвале вроде не пили, своим опасно, хотя многочисленная модная публика приносила портвейн в авоськах, стильно. В подвале бывал перед этим и Майк, и Рыженко, и Боря, и Боря попел в Моспроекте. Кассету „Кино“ уже крутили. Стало удивительно, что Цой – двухметровый кореец, из песен представлялось другое.

Потом осень 1982-го, начало четвертого курса, пили много, общались с ненадежными личностями, много учились, группа престижная, но не для общажных, начальная стадия алкоголизма, безнадежность, биофизики из общаги распределялись изучать поля естественной радиации в тайгу под Сыктывкаром.

Цой пел:

Близкое. На концерте или после сказали, что это третий концерт за историю существования „Кино“ (до этого же еще были „Гиперболоиды“). Тогда Цой был свой, панковский условно, Цой одного-двух первых магнитоальбомов, Цой стадионный потом – совсем чужой…»[21]

Всеволод Гаккель:

«Я помню один из первых концертов группы „Кино“ в рок-клубе с Рыбой на костылях при участии Боба с чудовищной драм-машинкой. Это был кошмар, полный хаос, ничего не слышно. Впрочем, в этой дурости что-то было. Все так или иначе относились к этому как к игре, и никто не судил друг друга. Но я считаю, что, если бы эти двое ребят вышли бы просто с двумя гитарами, это было бы во сто крат лучше. Но в то время они находились „в лапах“ Боба…»[22]

Александр Липницкий, музыкант группы «Звуки Му»:

«Жаркие дни лета 1982 года. „Кино“ уже гремит: альбом „45“ успешно конкурирует в Москве с самим „Аквариумом“. 25 июля я устраиваю группе домашний концерт, пригласив московских художников и музыкантов. Хорошо накрытый стол стимулирует дуэт наших гитаристов, и песня „Лето“, на мой вкус, никогда не была так сильно спета, как в тот день».[23]

Илья Смирнов:

«К примеру, концерт в жэковском красном уголке… Маленький зал в полуподвале человек на 70 при конторе, которая сейчас называется „управляющая компания“, а тогда – „жилищно-эксплуатационная“, пенсионеры там собирались по праздникам, ну и такие, как мы. Иногда. Так вот. Поют Рыба и Цой и, по-моему, Петр Трощенков на ударных. Из заднего ряда вдруг раздаются джазовые рулады, явно издевательские по отношению к выступающим. Я говорю: „Кто привел сюда Пономареву и еще напоил?“ А это оказалась Олеся Троянская, героиня московского хиппизма, в окружении всей своей бригады. Исключительно безобидной. Один Миша Реалист чего стоил. Утюг на проволоке в качестве кистеня. Мы их убедили не мешать. Зато по окончании концерта они полезли на сцену: что это вы привезли за эстраду ленинградскую? Вот вам сейчас Олеся споет по-настоящему „Карломарксовый портрет“».[24]

Алексей Рыбин:

«Витька продолжал писать, и материала для второго альбома у нас уже было более чем достаточно. Теперь, когда мы разделили обязанности и всеми административными вопросами стал заниматься я один, мой товарищ начал наседать на меня и все чаще и чаще требовал, чтобы я поскорее подыскал студию для новой записи».[25]

Алексей Рыбин:

«К сожалению, эту запись мы так и не довели до конца: Витьке вдруг разонравилась эта студия, звук записанных барабанов, хотя, на мой взгляд, он был вполне достойным. Мы собрались в Малом драматическом еще раз, записали голос, и Витька, забрав ленту себе, сказал, что пока на этом остановимся. У него не было настроения писать дальше, это было заметно. Отношения наши продолжали оставаться превосходными, он сказал, что просто устал и ему нужно сосредоточиться, чтобы записать полноценный альбом. А пара песен из записи в Малом драматическом потом так никуда и не вошла».[26]

Валерий Кирилов, музыкант группы «Зоопарк»:

«Моя учеба шла по накатанным рельсам. Сокурсники оказались веселыми парнями, я завел массу интересных знакомств и озаботился изготовлением барабанов. Бабушка прислала мне из Литвы на покупку инструментов огромную сумму – 1500 рублей. Я купил подержанное пианино „Красный Октябрь“, а барабаны решил изготовить на заказ. Мастер, который их делал, жил за городом и был подвержен запоям; я же по простоте душевной имел неосторожность заплатить ему всю сумму заранее. И вот теперь мне приходилось еженедельно мотаться на электричке к нему в Рыбацкое, так как метро там еще не было. Наконец барабаны были готовы. Красивые, прозрачные (из оргстекла), они и звучали здорово. Кстати, именно на них я писал музыку с Рыбой и Цоем. Почитать о той записи можно в Лешкиной книге „Кино“ с самого начала“, а качество звука оценить на альбоме „Неизвестные песни Виктора Цоя“. Работы не было, и пришлось было мне собираться преподавать школьникам ксилофон и малый барабан, как тут произошло странное событие, которому я не придал тогда никакого значения. Мне позвонил незнакомец, назвался Рыбой и попросил записать с ним и его приятелем Витей несколько песен на внезапно подвернувшийся студии МДТ.

Кто это такие, я не имел ни малейшего представления, но мне было достаточно того, что они сказали гордо: „Мы играем биг-бит!“

Я согласился, и в назначенный час Леша с Витькой подъехали ко мне. Мы быстро спустили сложенную заранее установку вниз, затолкали ее в машину, с большим трудом влезли сами и покатили на улицу Рубинштейна, в театр. Уже в машине я уточнил некоторые детали и еще раз спросил:

– Так что играете-то?

– Биг-бит! – с заднего сиденья ответил придавленный бочкой Цой.

На студии я быстро расставил инструменты, и, пока инженер обвешивал их микрофонами, Цой наиграл мне приготовленные к записи песни. Я показал ему по несколько ритмических рисунков к каждой из них; он выбрал понравившиеся, разобрались с бреками, вступлениями и формами, а потом быстро записали болванки. Вернее, я не знаю, как назвать то, что мы записали. Рыба играл подобие первой гитары, Цой играл вторую, баса не было, а голос писался сразу – то есть все тогдашние законы звукозаписи были нарушены. Партия бас-гитары была наложена Шурой Храбуновым („Зоопарк“, первая гитара) много позже, почти десять лет спустя! А тогда мы взяли голым энтузиазмом и наглой молодостью. При записи „Последнего Героя“ я был совершенно заворожен ритмом этой песни, поэтому она получилась сразу же. Примечательна история моей барабанной партии песни „Весна“. Майк написал „Лето“, песня для Цоя, и позже, когда я уже играл в „Зоо“, Майк неизменно требовал, чтобы в „Лете“ на всех концертах мною игралась та самая партия из Цоевской „Весны“. Ложилось замечательно, поэтому я не возражал, хотя каждый раз в душе хихикал при ее исполнении.

В студии Витя работал быстро и уверенно – если он и волновался немного, так это внешне было не заметно, а в „Поисках сюжета“ некоторое волнение добавило остроты и небольшой оттенок нервозности. К сожалению, у меня не сохранилась вторая половина этой песни (ее случайно отгрызла кошка Киса), и на той записи она внезапно обрывается. Как и Витькина жизнь… Для них это была первая запись в профессиональной студии, и я рад тому, что был с ними тогда. По окончании смены мы втроем сидели в аппаратной и слушали материал. На магнитофоне мигала лампочка секундного метража, и Цой внимательно смотрел на нее… Пользуясь случаем, я попросил инженера сделать мне копию всей записи. Ту самую. В принципе, Леша Рыбин довольно точно описал эту запись в книге „Кино“ с самого начала“. Действительно: ну позвонили, ну приехали, ну записали… Вот только Рыба забыл написать о том, что, помимо оператора, за тем действом наблюдала фигуристка Марина Кожевникова, которая приехала в студию вместе с нами. После записи я остался на улице с Мариной и кучей тяжеленных барабанов. Посреди ночи, без всяких шансов поймать такси. Рыба с Цоем моментально куда-то испарились после выхода из студии…

Много лет спустя Майк мне рассказал куда. Они заявились к нему среди ночи хвастаться своей первой студийной записью и заставили бедного Майка ее внимательно прослушать.

„Помню, я сонный ее слушал, я сначала не хотел им совсем дверь открывать, но Наталья настояла. Спросил, кто барабанил, а они сказали, что Женя Иванов из „Пепла“ им присоветовал какого-то кренделя, я не помню, чтобы тебя до того раза слышал. Но похвалил, Кирилыч! Запись их похвалил!“

В то время Майк опекал Цоя, и тот отвечал ему благодарностью, многие это помнят…

Позже Майк познакомил Виктора с БГ, сдал, так сказать, с рук на руки.

Через несколько лет Майк, Цой, Буйнов и я стояли в служебном буфете „Лужников“ во время совместного концерта. Буйнов рассказал какую-то байку (он на это дело мастер), я же в ответ поведал ему о том, как „Зоо“ участвовал в совместном концерте с Глызиным (бывали в те времена такие чудеса), где выступал парень, загримированный под Буйнова, („Веселые Ребята“ тогда только разошлись), и я стоял в полном недоумении от увиденного глюка…

То был концерт, посвященный памяти Саши Башлачева. Нечто странное сквозило в воздухе в тот вечер. Казалось, что все насыщены энергией необъяснимой тоски и неопределенности. Я не помню, чтобы кто-нибудь общался друг с другом так, как это делали мы. Все ходили как вареные. Не могу сказать, что игралось на том концерте. Меня так вообще весь день преследовала мысль: „Кто следующий, кто?“ Я вглядывался в лица музыкантов, и этот вопрос то терялся в сознании, то отчетливо проступал, как тошнота с похмелья. В тот день я отчего-то так и не сказал Витьке, что запись сохранилась у меня…»[27]

Илья Смирнов:

«Случались и от своих неприятности. Один из первых их концертов еще с Рыбой на квартире у замечательного человека Попова, который на самом деле был студент Плехановского института Володя Левитин… Мы старались шифровать людей, особенно связанных с распространением билетов и с журналом. Я знал его настоящую фамилию, а многие искренне полагали, что он Попов, а, например, студент МИМО Саша Лукин, ныне большой специалист по Китаю, был Матвеев – „что тот евангелист, что этот“, как сказал бы Б. Брехт. Художнику Юре Непахареву даже звонили на завод, где он работал, и просили Хипова к телефону…

Так вот, на тот квартирный концерт заявились ленинградские делегаты всесоюзного съезда панков на Самотеке, Свинья и Нехороший, очень обиженные на Рыбу и Цоя за измену своему грязному делу, не простившие Цою предательского знакомства с Гребенщиковым, и, увидев неоромантические наряды, совсем озверели… И с хиппи тоже возникали проблемы».[28]

Алексей Рыбин:

«Тот зимний рок-клубовский концерт „Кино“ – „Аквариум“ оставил у меня самые приятные воспоминания, и у большей части моих друзей тоже. Единственным темным пятном была едкая рецензия в рукописном журнале „Рокси“: там говорилось, что то не так, это не так, у Рыбы, мол, ширинка на сцене расстегнулась и вообще, мол, концерт был поганый. Почему поганый, я из статьи так и не понял.[29] Мы играли первым номером – расширенный состав „Кино“: мы с Витькой, Каспарян, Макс и приглашенный в качестве сессионщика джазовый барабанщик Боря, мой старый знакомый. Марьяша в этот раз постаралась от души, и наш грим, я уж не говорю о костюмах, был просто шокирующим. Ансамбль звучал достаточно сыгранно, Витька играл на двенадцатиструнке, мы с Каспаряном дублировали соло, и звучало все, кажется, довольно мощно. В отличие от традиционных красивых поз ленинградских старых рокеров, мы ввели в концерт уже откровенно срежиссированное шоу – я иногда оставлял гитару и переключался на пластические ужасы – например, в фантастической песне „Ночной грабитель холодильников“ я изображал этого самого грабителя:

Марьяна Цой, супруга Виктора Цоя:

«Это был второй электрический концерт группы в ее жизни. Первый состоялся почти год назад и, как положено первому блину, вышел комом. Второй ком тоже вышел блином… Рядом стоял его приятель, который почему-то решил, что он бас-гитарист. С таким же успехом это могла сделать я или первый попавшийся водопроводчик. Я уже не помню, кто там был на барабанах, помню только, что весь состав на сцене Цою не помогал, а ужасно мешал, и, несмотря на все Витины страдания, ничего хорошего не получилось».[31]

Николай Мейнерт, журналист, рок-критик:

«Я был на зимнем концерте „Кино“ в рок-клубе в 1983 году. С моей точки зрения, это был абсолютно провальный концерт, и Цой очень переживал по этому поводу. Я помню, каким несчастным он выходил за дверь. Потому что у них вся эта программа разваливалась, она какая-то не цельная у них, эклектичная, не хватало ни представления, ни опоры, ничего из того, что могло бы произвести на зрителя впечатления, не было. После этого выступал „Аквариум“, который конечно же подавил их полностью.

Мнения после этого концерта были действительно разные, это уже сейчас вот репутация „Кино“ наложилась на впечатления постфактум. Потому что если посмотреть на это сейчас, то можно сказать: ерунда. Потому что „Кино“ стало – о-го-го. А тогда все было гораздо серьезнее. Поэтому это была действительно неудача, и я думаю, что эта неудача была внутренне логично объяснимой. У Цоя к тому времени был конфликт с Рыбиным и другие неурядицы…

Сам концерт, конечно, запомнился, я впервые тогда увидел „Кино“, приехал из Таллина, меня пригласил на этот концерт Рихо Бауман, я помню, что концерт перенесли, мне позвонил Ордановский, предупредил об этом… Конечно, приехали мы все на „Аквариум“, я помню, как „Кино“ начало этот концерт, но запомнилась мне только одна песня – „Ночной грабитель холодильников“. Единственная. Все остальное было вяло и невразумительно. И самое главное, я помню выходящего после концерта Цоя с гитарой в руках, мы к нему подошли, спрашиваем: ну как? А он так в сторону рукой: „А-а-а…“ То есть было очевидно, что он концертом недоволен. По крайней мере, такое впечатление создалось при взгляде со стороны. Поэтому лично я думаю, что считать этот концерт удачным, даже по мерках тех дней, можно только с очень большой натяжкой…»[32]

Андрей Воронов, фотограф в Ленинградском рок-клубе:

«Я регулярно присутствовал на концертах рок-клуба в начале 80-х, выполняя по просьбе моего друга, тогдашнего администратора клуба Татьяны Ивановой, обязанности фотографа. Выполнял с удовольствием. Кроме того, люблю музыку всю жизнь. Но этим мое участие и ограничивалось. Я редко участвовал в тусовках и редко общался с музыкантами вне концертов. Исключением был лишь один эпизод с „Россиянами“, с командой Жоры Ордановского.

Что касается концерта 19 февраля 1983 года, где я сделал несколько фото выступления „Кино“, я помню, что группа была представлена как дебютант после выступления „Аквариума“. И конечно, по сравнению с гигантами типа Гребенщикова, Курехина, Ляпина и прочих в тот раз они не произвели какого-то особого впечатления. Но только в тот раз…»[33]

Алексей Рыбин:

«Смотрю сейчас на эти Витькины фото раннего периода: бархатные красные штаны, идиотские сапоги и темно-красная рубаха, длинные волосы и вот эта совершенно дурацкая панк-рокерская поза – и понимаю, что потом из его творчества напрочь исчез, ушел юмор. Который был изначально. Без которого рок-музыка не может существовать, превращается в унылую громкую попсу. В попсе ведь нет юмора. Там все очень серьезно. А юмор в музыке – это не шутки-прибаутки. Это неожиданные сочетания нот, это текстовые „штучки“, это всякие неожиданности. Они и ушли…»[34]

Павел Краев, организатор квартирных концертов:

«Однажды, когда я жил на улице Композиторов в доме 5, с Олей Максутовой в качестве соседки по лестничной площадке, наш общий приятель Владик Шебашов пригласил к нам Майка. Мы уже вместе устраивали домашние концерты Цоя с Рыбой. Концерты прошли весьма успешно и для музыкантов, и для зрителей. И, вдохновленные первым успехом, мы с Олей решили продолжить эту домашнюю концертную деятельность.

Перед концертом Майка на дверь была повешена табличка „Закрытый вечер“. Присутствовали два брата-близнеца Тризно (по прозвищу Большие) с повязками дружинников на руках. Распоряжался всем Юраня – он собирал деньги со всех присутствующих, приговаривая: „Кто не платит два рубля, тот не слушает Майка“. С меня он тоже собрал два рубля, хотя я вроде как бы хозяин квартиры, но я не стал выпендриваться и скандалить. Концерт проходил в комнате у Оли, а перед концертом, в перерыве и конечно же после музыканты отдыхали – выпивали у меня на кухне. А Владик гордо водил Майка по нашим с Олей двум квартирам и, как экскурсовод какой, показывал ему и рассказывал: „Вот, мол, у них какая коммуна“. А Майк внимательно слушал и смотрел – ходил за ним с серьезным видом, как гость на вернисаже.

Так я впервые познакомился с Майком. Перед ним играла группа „Бормашина“, потом „Почта“ (Наиль Кадыров и ныне покойный Сергей Васильев). Они произвели на меня мало впечатления. После них играл Майк – он понравился мне сразу же, целиком и полностью. С Майком играл тот же Наиль, который впоследствии стал басистом „Зоопарка“.

В конце 1983 года состоялся замечательный концерт Майка с Цоем. На третьей гитаре играл Наиль. Табуреток не хватило, и Наиль сидел на перевернутом ведре. Присутствовали всякие именитые люди типа Коли Васина и Гены Зайцева. Был Шебашев и, по-моему, Птеродактиль. Да и вообще народу набилось немало. Ваня Сидоров записал концерт на магнитофон „Нота“.

Одним из самых ярких впечатлений от этого концерта был момент, когда Серж внес авоську с водкой во время выступления. С авоськой, из которой торчали горлышки водочных бутылок. Это было, конечно, прекрасно. Все зааплодировали: полная авоська с водкой. Конечно, все радостно восторгнулись и похлопали в ладоши. И тут Майк сказал: „Цой, это не нам аплодисменты. А водке“.

Квартира после концерта выглядела как после похода Мамая: белый линолеум приобретал противоположный окрас. Вокруг валялись окурки и пепел (стекол, правда, не было). Обилие пустых бутылок этот бардак несколько компенсировало: они с трудом, но сдавались. Надо сказать, что в половине случаев я доплачивал музыкантам из своих денег (они работали, как теперь говорится, „на гарантии“). Приходило много своих – знакомых и друзей, по большей части считавших, что им платить не надо. Я в сборе денег излишней строгости не проявлял, поэтому Майк с Цоем, войдя в положение, иногда делали скидку в пять-десять рублей. После этого знаменитого концерта Майк вместе с Цоем играли еще один раз – Майк, правда, был нетрезв и, кажется, ни в одной песне текст до конца не вспомнил. Наиль с ними тогда не играл, запись тоже не получилась. По отдельности Майк с Цоем играли у меня еще несколько концертов.

Это была с моей стороны, прежде всего, помощь музыкантам. Майк, кстати говоря, никогда не заказывал квартирников. А Цой и Башлачев – они просили. Они меня просили просто: „Сделай квартирник, надо денег“. У меня не получалось им заплатить столько, сколько им хотелось. 30 рублей обычно. Это моя гарантия была – 30 рублей. Конечно, не получалось. Но они очень хорошо скидывали. Я просил: „Ребята, у меня нет столько. Давайте на 50, например? Вам пополам по 25“. А помогавший им иногда Наиль Кадыров кроме портвейна не получал ничего. Он потом приходил ко мне и сдавал пустые бутылки…»[35]

Леонид Порохня, автор книг и статей о советском роке:

«В данном случае событие было вполне положительное, для Урала совершенно неординарное: на „квартирные гастроли“ ехали Майк и Цой. Про Цоя тогда мало кто знал, ждали просто Майка. При первом известии о будущих концертах в городе началось нервное шевеление, сопровождавшееся некоторой одурью любителей музыки и организаторов, одурь распространилась и на официальные структуры, достаточно сказать, что ни культурные, ни правоохранительные органы, уже изрядно набившие руку об „Трек“ и „УД“, в это дело даже и не сунулись. Очевидно, не верили, что такое вообще возможно.

Первым о концертах питерцев узнал, разумеется, Бегунов…

„Вывели меня на хату на Вторчермете“ (Бегунов). По-русски это значит, что Бегунов узнал адрес квартиры, находившейся в районе Вторчермет (полная свердловская задница), куда должен был приехать из аэропорта Майк. И с двумя друзьями по Архитектурному клубу туда отправился. Нашли дверь, постучались, открыл незнакомый дядька, коему они вместо „здрасьте“ заявили: „Есть информация, что Майк должен приехать к вам“. Дядька их глазами ощупал, дал команду: „Дуйте за бухлом“.

„Мы сгоняли, затарились, бухали, ждали. Переросло это в глобальную пьянку, все рейсы из Москвы прилетели – никакого Майка нет. И совершенно непонятно, откуда появились Майк, Вова Синий и какой-то полный урод неформального вида восточной национальности“ (Бегунов).

Майк вошел в дверь и сказал: „Ребята, портвешка нет?“ Ребята к тому времени давно на водке сидели, которая тоже стремительно кончалась, а деньги кончились давно. Но хозяин оказался непрост и с привычками Майка знаком – был портвейн в заначке! Закуски не было.

Сели пить по второму кругу, разговор начался интересный, только Бегунову на нервы действовал „неформальный восточной национальности“. Вопросы Вовка задавал Майку, а отвечал почему-то тот, второй. И вообще, в разговор лез… Бегунов был борзой, начал „греться“. „Я про себя думаю: „Что ты лезешь?“ Очень не любил я его в тот момент. И только потом до меня стало доходить, что это какое-то „Кино“… А запись я уже слышал. В общем, понял я: свой браток…“ (Бегунов). Так Цой счастливо избежал мордобоя в первый же день по приезде на Урал.

„Пришел я „вмертвень“ домой, счастливый до неприличия“ (Бегунов).

На следующий день был концерт. Бегунов заранее сообщил о нем Шахрину, тот прихватил Кукушкина с Решетниковым, но Бегунову об этих двоих сообщить забыл. „Поехали на концерт, – вспоминает Решетников, – встретились с Шахриным, тот говорит, что ему тут на остановке нужно еще с другом встретиться. Подождали, идет странный товарищ в полушубке драном, в каких-то танковых штанах, в ботинках чудовищных… И Шахрину говорит: „А это ты что за чмушников притащил?“ Меня зацепило, думаю: сейчас в глаз буду бить. Потом выяснилось, это и есть Бегунов. Так что на концерте Майка мы впервые и встретились все вместе“.

На концерте Майка они впервые встретились все вместе! Без драки.

Концерт был удивительный. Двое играли на акустических гитарах и пели, вот и все. Майк безостановочно жевал резинку, был благостен, видать, причастился с утра портвешком. Цой наоборот ужасно почему-то стеснялся, пел с закрытыми глазами, играл с закрытыми глазами и открывал, только когда поворачивался к Майку.

То был rock’n’roll. Абсолютный, стопроцентный, настоящий, который двое похмельных молодых людей извлекали из двух простеньких гитар и собственных глоток. То был момент откровения, вдруг стало очевидно, что рок-н-ролл делается просто и весело, на глазах у публики. Теперь, наверное, трудно понять, что за революция творилась в головах сидевших на концерте, но революция творилась натурально, священная музыка, существовавшая доселе исключительно на магнитофонной ленте, делалась прямо здесь, на глазах, на улице Восточной…

Объективности ради следует заметить, что и для прочей уральской музыкальной общественности концерт Майка и Цоя не прошел даром, но для „Чайфа“ он стал решающим – концерт заново объединил Шахрина и Бегунова.

„Я тогда в первый раз понял, что по-русски можно петь, и это будет полноценно. Когда слушал записи, это было круто, но себя рядом поставить было невозможно – другой уровень. Оказалось, можно, а у Вовки были песни… После этого концерта я прибежал к Шахрину с дурными глазами!“ (Бегунов).

„И после концерта я рванул к Бегунову…“ (Шахрин).

Куда бежать-то – на концерте вместе были!.. Забавный нюанс: они не помнят, что слушали Майка и Цоя, сидя на соседних стульях. И тем не менее на самом деле…

Прямой результат гастроли питерцев свелся к тому, что в ВИА „Песенка“ появился Бегунов, событие это для новорожденного „Чайфа“ стало во многом решающим. Это был шаг именно к группе, которой доселе не было».[36]

Михаил Уржаков, автор книги «Дом, который построил Майк»:

«Но вот часов около 11 вечера подъезжает тачка (мы с балкона смотрим) и из нее выходят два дрозда с зачехленными гитарами.

Поднимаются по лестнице, звонят в дверь и вваливаются в квартиру.

Входит Майк, я его уже по фотке узнал. А за ним какой-то мудень, ну точно не БГ. Какой-то высокий узбек.

Ну, все такие: оба-на!!! А где Боря? Крендели говорят: „В самый последний момент Боря решил не ехать по причине несварения желудка“. „Короче, приехал я“, – высокопарно сказал узбек. И все ему, обнимая, типа хорошо, нормально, сменим вывеску с БГ на Цоя.

Его, оказывается, Цой звали. А выступление у них было назначено в УПИ на четыре часа дня завтра, рабочего дня недели.

И вот тут-то Стерхов (тогда уже чувствовалась бизнес-жилка) говорит Майку, мол, давайте после этого у нас в общаге Архитектурного выступите. На что ему Майк так деликатно отвечает, что он сам-де концертами не занимается, а вот перед тобой стоит едва на ногах мой директор здесь, в вашем уральском регионе, с ним и говори.

Короче, Стерхов на пьяную голову умудрился с этим манагером договориться о концерте в общаге Прома за 100 рублей. Деньги по тем временам невъ…ые. Ну, если помните, стипа – 40. Билет на самолет в Москву – 8 рублей, комплексный обед – 40 копеек. Пиво – 18 копеек.

Это означало, что к завтрашнему дню нужно было собрать народ – 100 человек по рублю минимум, чтобы оплатить выступление. В Космосе тогда билеты стоили на самые крутые мероприятия со звездами советской эстрады – рупь двадцать.

Все это, естественно, происходило на маленькой площади кухонных квадратов, и люди не падали от долгого ожидания звезд и принятия алкоголических напитков только потому, что плотно упирались друг в друга плечами.

Я совсем позабыл сказать, что узбек Цой, выходя из автомобиля такси ГАЗ-24, в одной руке держал гитару, а в другой – замусоленный донельзя журнал „Иностранная литература“ (как сказал бы Бориска, этот жюрнал, таварищ дизайнир, наверна бил у вас в жеппе).

Так вот. Незамедлительно после входа в квартиру и приема пары-тройки штрафных Витя Цой стал навзрыд рассказывать, что „Иностранка“ опубликовала рассказики Джона Леннона и вы все сейчас не сходя с места должны их выслушать в моем исполнении.

Мы все, ну интеллектуалы же, немножечко прих…ли, так как этот номер вышел еще три месяца назад и уже неоднократно и обсуждался, и обсасывался, и никакого желания слушать Леннона в исполнении Цоя никто не испытывал. На что ему сразу же было поставлено на вид. Мол, хватит в своей котельной кочумать, дывай уже по библиотекам ходи и Кобо Абэ читай. Это ему все тот же активный знаток литературы Бегунов сказал. А я подтвердил и еще добавил, что такие вирши, которые были напечатаны в „Иностранке“, скорее всего, липовые, так как невозможно перевести с английского на русский и наоборот такие фразеологические обороты, каковые встречаются в этом тексте. Например, у Леннона там в этом русском переводе было: „Отрубасил себе Джек корягу-руку…“ Че-то типа этого.

Майк, услышав это в кухонном гомоне, тоже подтвердил эту истину, так как на тот момент, скорее всего, единственный из всех нас знал английский на уровне выше, чем институтский. По крайней мере, он сам про себя так думал. Когда работаешь ночным сторожем, по себе знаю, времени на изучение иностранных языков на-а-амного больше, чем когда не работаешь ночным сторожем.

В общем, Витя Цой обиделся на всех нас тогда, налил себе две трети портвейна, вышел из кухни и сел в угол дивана разговаривать с симпатичной и трезвой хозяйкой. Та от Стерхова, слава хоспидя, отвязалась.

Тем временем Юрка, окулачивая Майковского манагера по Уральскому Краснознаменному округу, не заметил, как в толпу ввинтилась будущая звезда рок-н-ролла этого же округа в лице Владимира Бегунова.

Тут надо отметить, что все любители андеграундного рок-н-ролла стояли, плотно держа в руках по стакану портвейна, а некоторые товарищи и беленькой. Бегунов, расталкивая всех, повлек за собой мореколыхание тел и пролитие спиртного на одежду, руки и пол, чем вызвал недобрый гул постояльцев.

Владимир подлез к Майку, который к тому времени набирался уже со скоростью геометрической прогрессии, и с налета давай заваливать его атомными вопросами почему-то про „Машину времени“. И тут Майк порвался как грелка. Давай орать, что Макар – говно, продал рок-н-ролл и подписал контракт с Росконцертом и ваще я, как музыкант, лучше всех и щас морду тебе, гнида (Бегунов), набью.

Обстановка явно накалялась, потому что если вдруг че, то Бегунов, как бывший мент, морду Майку начистил бы га-а-раздо быстрее. Но в этот самый момент прозвенел в прихожей нежданный звонок, и народ пошел смотреть, кто это еще пришел.

А пришел, друзья мои, ну вот хоть вырви мне тогда глаза в этот полуночный час, не кто иной, как Слава Бутусов.

Дверь так ему открыли, он заходит и – опаньки! – видит весь этот бардак. Куча пьяного народа, на дыму висит несколько топоров, и до кучи мы втроем стоим и кричим, типа, Слава, дескать, мол, все окей, заходи, портвейн еще есть. А Слава такое лицо сделал, как тот пионер из фильма про пионерский лагерь. „А че эт вы тут делаити, кино-то давно кончилось!“

А мы такие отвечаем, нет, Слава, кино только еще начинается. И ты, Слава, спас всех от кровопролития и, может, даже смертоубийства!

Слава попытался каким-то образом с парнями поговорить, дескать, типа того, что, дескать, мол, все окей и можно из этой пьяной тусни уйти ко мне домой, это, типа, недалеко отседа совсем.

Никто не пошел, естественно, так как манагер по Уральскому округу не пускал.

И интересно, как бы Слава оправдался, если бы кто-то поехал с ним, когда от Академической до Автовокзала совсем не ближний свет. Как мне сейчас кажется.

Че потом было, если честно, я плохо помню. До общаги я как-то добрался на Июльскую и утром совсем плохой был с этого портвейна с синей этикеткой. Утешало то, что в этот день случилась стипендия, неизменно освящавшаяся пивом. А потом, вечером, концерт в Промке.

Слава богу, я у Стерхова числюсь в организаторах, поэтому за вход платить не надо будет.

Концерт был классный. И очень странный одновременно. До выступления пошли со Стерховым в винник за вином. Блин, ничего не было, купили поэтому несметное количество „Сахры“. Оказалось зазря, так как музыканты уже почти не вязали.

Майк из УПИ приехал ну такой бухой, что даже не мог не то что петь и говорить, но просто руки на грифе держать. Майк раза четыре пьяно оправдывался, что этот концерт намного лучше звучит в электронном варианте, нежели в акустике. Спасал Цой, тот был потрезвей. Вместо каждой второй песни пел иногда и каждую третью и четвертую.

В какой-то момент Майк понял, что петь больше не может, и в качестве перерыва попросил задавать вопросы, если таковые есть. Начались вопросы про рокерскую жизнь в Питере, кто да как, да кто луччий. Майк тогда сосватал народу первый раз этого кренделя, как его, ну кто на гармошке рок-н-ролл играет. А! Дядя Федор, вот!

Кто-то из зала спросил: „Виктор, ты Дэвида Боуи любишь?“ Цой говорит: „Люблю, конечно!“ Все тут как захлопали в ладоши, как будто Витька миллион выиграл. Цой разулыбался такой, говорит: „Боуи ваще мой любимый музыкант“. Все опять давай хлопать. Ну полная чушенция, как сказал бы Ильдарка Зиганшин. А Майк вдруг очнулся от этого, как будто обиделся, и говорит, типа: „Я тоже Боуи люблю!“ И все опять давай хлопать.

Было весело.

И вот, в середине концерта из толпы слушателей (набрал же Юрка все-таки сотню человек или даже больше) закричал пьяным тоже голосом Вовка Слепцов: „Майк, мы ТЕБЯ любим!“

Майк остановил пение и пьяно закричал: „Слышу голос настоящего мужчины!“ Типа пошутил. Вот этого делать было не надо, так как Вовка завелся и давай орать: „Б…, п…к, у…й на… отсюда!“

Слепцова выводят под белые руки, концерт продолжается.

После этого Майк исполнил песню „Гопники“, чем окончательно настроил часть толпы против себя. Типа вы тут все гопники, а я один хороший такой, Майк-питерский.

Одним словом, концерт скомкали и начали расходиться. Майк с Цоем побрели за Стерховым в какую-то комнатушку, где мы уже начали заряжаться „Сахрой“. Стерхов влил стакан Цою, стакан Майку. И тут Майк совершил следующее действо, которое сейчас оценивалось бы нормально, так как люди по заграницам поездили все уже прилично, но тогда это просто повергло в шок.

Майк отлил в раковину полстакана „Сахры“ и разбавил другую половину водой из-под крана.

Начал пить в полном молчании. Немного после этого, конечно, поговорили еще, но беседа уже как таковая не клеилась.

Потом уралорегионский манагер забрал парней отсыпаться, а мы еще долго сидели, давились „Сахрой“.

У Славы, видимо, в этот день была военка, поэтому тема беседы вилась вокруг нее. Он высказал тогда поразительную мысль. Военная кафедра наверняка отравлена каким-то газом, потому что, как только ты переступаешь ее порог, моментально хочется спать. Ну просто моментально!

Все дружно закивали в знак согласия.

Помолчали.

На этом кино окончилось.

Стерхов сказал, что записал концерт на „Ноту“. Так что он до сих пор может, еще и витает где-то…

До кучи вот небольшая выдержка из моего романного труда под названием „Дом, который построил Майк“ об этом киноконцертном событии:

„Как-то во время разворачивания русского рока общагу Свердловского архитектурного института посетили никому тогда не известные в широкой среде Майк Науменко и Витя Цой. Стерхов и я (дурак околорокеровский, слабо отличающий King Crimson от Чика Кориа и Стивена Наймегена) просадили все наши только что полученные стипендии на покупку вина „Сахра“, по своим вкусовым качествам мало отличающегося от обычного „Агдама“, для организации вечера отдыха музыкантов после концерта. А оказалось – понапрасну, практически все пришлось выпить самим.

Особенно мы, конечно, не жалели, такое добро не пропадает. А Слава высказал тогда хорошее замечание о честности русского рока: „Что же это Майк все время только и поет о портвейне, а в жизни разбавляет его водопроводной водой. Какое-то странное у него состояние“.

Кстати, Виктор Цой, Майк Науменко и Юра Стерхов умерли.

А дело их будет жить в веках».[37]

Георгий Гурьянов, барабанщик «Кино»:

«Я был в зале на этом концерте. Туда было нелегко попасть. Там выступала сначала группа „Браво“, „Медицинский институт“. Потом выступал Вася Шумов, у которого драм-машинка все время расползалась, демо разъезжалось. Было очень забавно. Там какие-то были еще задумки, но все разъезжалось. Главное, Цой ничего не терял. Море было радости. Витя спел пару песен. Один. „Транквилизатор“ и еще не помню что. Георгия тогда не было. Разумеется, там я бы его заметил, я бы обратил внимание. Зато он играл на концерте в рок-клубе. Это было супер. В полосатых брюках…»[38]

Александр Титов, басист группы «Аквариум», играл в «Кино» в 1984–1985 годах:

«Помню, мы с только что взятым в группу Густавом (Георгием Гурьяновым) репетировали сет для участия в фестивале рок-клуба, который должен был состояться по весне. Было это все, кажется, зимой 84-го. Нам тогда казалось, что звучали мы в целом очень вдохновляюще. Это был тот момент, когда группа в первый раз зазвучала так, как она будет уже звучать до конца… Мы летали от счастья. И вот мы сходили в рок-клуб и подали заявку на участие в фестивале. Нам не поверили, что мы готовы выступать на таком важном мероприятии, и назначили прослушивание. В определенный день худсовет рок-клуба приехал к нам на точку и мы сыграли им наш сет, после чего они нам формально отказали в участии в фестивале рок-клуба 1984! Мол, недостаточно сильный исполнительский уровень… Спасибо Борьке (Гребенщикову), который вступился за нас, пошел в рок-клуб и устроил там скандал. После долгих переговоров нам все-таки разрешили выступить в виде эксперимента и под личную ответственность Наташи Веселовой…»[39]

Но оказалось, что просто пробиться на фестиваль было мало. Нужно отметить, что девиз фестиваля был связан с борьбой за мир, и каждой группе было предложено спеть по одной песне кого-нибудь из советских композиторов на эту тему. Цой решительно отказался петь песни «совковых сочинителей» и специально для выступления написал «Безъядерную зону». Здесь имел место прямой расчет: кто мог сказать, что Виктор Цой – не советский композитор? Когда жюри прослушало эту песню, все были поражены. Решено было открыть фестиваль этой песней в сольном исполнении Цоя, а само выступление группы «Кино» должно было закрыть фестиваль. И вот именно этой песней 18 мая 1984 года Цой на открытии II фестиваля Ленинградского рок-клуба и объявил свой мир безъядерной зоной. Песня «Безъядерная зона» была признана лучшей антивоенной композицией фестиваля. Ленинградская рок-публика была потрясена. С этого фестиваля и начался звездный путь Цоя.

Александр Титов:

«Мы сознавали, что нас может спасти только чудо, которое надо было сотворить. И нам это удалось, потому что концерт был очень мощный, кайфный.[41] Я помню лица людей. Звук был полное говно, как всегда. Я помню, что я был просто в истерике позитивной, потому что вдруг в какой-то момент почувствовал, насколько это важно и мощно. И необычно. На черно-белых фотографиях с того концерта видно, какие у нас у всех квадратные глаза, как нам это все круто было. Это был фурор. Концерт этот был взрывом! Мы были отмечены, как главное открытие 1984-го года. И далее понятно…»[42]

Наталья Веселова, куратор Ленинградского рок-клуба:

«Цой был достаточно закрытым человеком, и наше с ним общение было или по делу, или они с Каспаряном заходили на Рубинштейна (в период, когда занимались карате) просто поболтать, узнать новости. Никаких серьезных разговоров у меня с Витей никогда не было. Я ведь в то время была куратором рок-клуба, функционером, причем это не была моя основная работа, это была „партийная нагрузка“. Из-за того что познакомилась со многими музыкантами еще до кураторства через Артемия Троицкого и была близка по возрасту, отношения с большинством музыкантов были хорошими, приятельскими. Но я с большинством из них не дружила, я все-таки была в каком-то роде их „начальником“…»[43]

Владимир Пыхонин:

«Мой приятель Юрий Камышников как-то в 1984 году пригласил меня на концерт в Петергоф. Ремарка: мы тогда слушали Duran Duran, выглядели соответствующим образом.

В Петергофе таких как мы оказалось много. Юра сказал, что будет концерт: „Кино“, „Нокаут“ и „Странные игры“ (не помню вот точно про „Игры“). Я не знал, кто такие эти группы и тем более кто такой Цой. (Хотя, как потом выяснилось, мы учились с ним в одном училище… Хе-хе.)

Было лето. Мы присели на травку возле памятника, который был напротив клуба. Решили закурить, но не было зажигалки (символично). Видим, рядом с нами сидит казах. Мы спросили у него зажигалку и заодно уточнили, что за концерт в клубе? Он так и сказал: группа „Кино“ и т. д. Ну а дальше был шок! Первым играл „Нокаут“ (металл-жесткач), мы уже обломались и типа хотели уйти, но потом смотрим: какие-то цветные парни на сцену выходят и казах, тот самый. Ну а дальше был настоящий шок! Это было „Кино“! Это было так круто! Это была такая мощная энергетика! „Мама, я узнал свое утро!“ Короче, утром я проснулся новым человеком! Счастливым! „Кино“ – это великая группа!»[44]

Владимир Густов, музыкант группы «Теле У»:

«Я лично Цоя не знал… Но один раз мы с Ляпиным играли с “Кино” концерт. Первое отделение они, второе – мы (группа „Теле У“). Вот и все знакомство. Это было в каком-то ДК на Обуховской Обороне, под эгидой рок-клуба… Все, что я запомнил про тот день, это то, что нас с Ляпиным подвез после концерта консул США, и мы с ним всю дорогу стебались, что нас теперь КГБ под колпак возьмет. Где-то 1984 год был… Сам концерт особо не запомнился. „Кино“ тогда играло какой-то мрач, мне даже показалось, что на фашистскую тематику похоже. Они были в длинных плащах и действительно очень походили на офицеров СС…»[45]

Нина Барановская, заведующая репертуарным отделом Ленинградского рок-клуба:

«Однажды „Кино“ выступало на фестивале… и по социальной значимости, о которой тогда все любили говорить, выступление было отнюдь не слабым. Именно за это выступление партийные люди и назвали Цоя фашистом. Тогда рок-клуб курировала такая девица лет двадцати пяти, но уже с клеймом члена КПСС на лице. Работала она в Куйбышевском райкоме партии. После выступления „Кино“ она пришла и сказала: „Вы видели, как он стоит на сцене? Он же фашист!“ Дело было, конечно, не в том, как он стоял, а в том, что он пел…»[46]

Николай Кунцевич, отечественный шок-рок-актер:

«Позднее, то ли в 1984-м, то ли в 1985-м, будучи в городе Ленинграде, я увиделся с Борисом Гребенщиковым и он мне посоветовал прийти на концерт Ленинградского рок-клуба (концерты Ленинградского рок-клуба, который не имел своего помещения, проходили во многих местах, в частности в ДК им. Крупской), где я увижу выступление группы „Кино“. Честно говоря, это лучшее, что я когда-либо видел в то время. Бешеная энергетика, пластика, песни как на подбор: „Транквилизатор“, „Генерал“ и т. д…»[47]

Из воспоминаний поклонника «Кино»:

«Мне довелось быть на концерте Цоя в 1985 году в клубе ЛПИ. Там ему испуганные хозяева клуба не смогли дать исправную аппаратуру. Так Цой стал петь под 12-струнную гитару один. Народу набилось столько, что стоять приходилось на ручках кресел, для того чтобы его увидеть. А он пел часа два. После этого за одно только уважение к своим слушателям я перед Цоем ку – два раза!!!»[48]

Александр Флоренский, один из основателей творческой группы «Митьки»:

«Однажды Цой играл у меня… Концерт происходил вечером в апреле (точной даты не помнит никто) 1985 года в нашей с Олей мастерской в Кузнечном переулке, 19. Пили болгарское красное вино. Цой забыл дома медиатор и ловко вырезал новый из пластиковой пробки от портвейна, найденной в мусоре.

Присутствовали: Виктор Цой, Марьяна Цой (тогда заметно беременная), Александр Флоренский, Ольга Флоренская, Владимир Шинкарев, Дмитрий Шагин, Виктор Тихомиров, Игорь Чурилов (художники только что образовавшейся тогда группы „Митьки“), Елена Чурилова, Леша Шинкарев, Инга Новикова, Вася Антонов, Вадик Маркин. Это был далеко не единственный случай, когда Цой пел у меня в мастерской. Но этот концерт отличался от прочих: во-первых, он был запланирован аж недели за две, что для „Митьков“ 1985 года было крайне нехарактерно: во-вторых, он был записан! Запись производилась с помощью принесенного Игорем Чуриловым переносного кассетного магнитофона „Электроника-стерео“ (помню, я с уважением прочел надпись на магнитофоне: „Встроенный электретный микрофон“). Единственной нашедшейся кассетой МК-60 отечественного производства ограничилось время записи (Витька под конец разошелся и спел пару-тройку вещей, когда записывать было больше некуда). Где-то была фотка той самой кассеты МК-60 качественная, но ее непросто будет найти… Она у меня участвовала в дизайне диска. Замусоленная такая, с надписью фломастером: „ЦОЙ“. Она у меня без копии несколько лет крутилась, никто ж за особую ценность не считал это… А сегодня не представляю даже, где ее искать…

Уходя, гости по традиции оставляли автографы на стене в прихожей. Цой тоже взял фломастер и написал: „Лучше больше, чем меньше“.

До 1990 года я не считал записанную тогда кассету особой ценностью и употреблял ее по прямому назначению, слушая в мастерской на разных, порой недоброкачественных магнитофонах. В 1990 году сдублировал ее и слушал уже копию, и только 18 февраля 1997 года, встретив Марьяну, догадался предложить оригинал в ее распоряжение. Между прочим, выяснилось, что я сохранил для человечества две редкие песни – „Молодой пастушок“ и „Румба“. Все помнят, что Витя их пел, а вот записей не осталось. Кроме моей!

Дальше события развивались печально: московский человек, которому Марьяна отдала кассету на оцифровку, умер, и оригинальная кассета пропала. Через несколько лет умерла и Марьяна. К счастью, я не потерял копию.

В конце 2012 года поклонник творчества Виктора Цоя, Виталий Калгин, связался со мной, обрадовался, что запись сохранилась, и сказал, что он и Саша Цой заинтересованы в выходе такого диска. Ну что же, „лучше больше, чем меньше“!

Я даже написал заметку для вкладки в компакт-диск, который должен был появиться. Кроме этого, я делал дизайн для обложки самого диска – использовал там картинки, которые нарисовал в 1985 году для „будущих пластинок Цоя“, когда никто из нас, конечно, не верил, что такие пластинки могут быть когда-нибудь официально изданы… Надеюсь, что диск когда-нибудь появится».[49]

Александр Евтушенко, киевский рок-журналист, организатор концертов «Кино» в Киеве:

«Перед тем как пригласить к нам Цоя и Науменко, я ездил в Ленинград, побывал на концертах рок-клуба и отметил несколько команд, которые мне показались особенно интересными. Тогда же познакомился с Борисом Гребенщиковым. Меня поразила простота, с какой он общался со зрителями… Позже я посетил квартирник с его участием. Это был для меня очень хороший опыт. Гребенщиков тогда опекал Цоя и именно он предложил пригласить его в Киев. Сначала мы планировали провести два квартирника в Киеве: один с участием знаменитого в то время лидера группы „Зоопарк“ Майка Науменко, а другой с Виктором Цоем, но незадолго до начала выступления музыканты сами решили выступать вместе. Именно в квартире на Предславинской они пели и впервые играли вместе. Цой и Науменко приехали в Киев с двумя акустическими гитарами и толстыми общими тетрадями с текстами своих песен. Перед концертом все долго курили на балконе и попивали популярный в то время среди питерских рок-музыкантов портвейн. Собралось около двух десятков зрителей. Вход на квартирник был недешев – 20 рублей, а в то время на официальные концерты в залах можно было попасть всего за 5 рублей. На собранные деньги музыкантам выплатили гонорар и купили несколько ящиков вина, которые стояли прямо посреди зала. Цой всегда был очень концептуален: любил черный цвет, портвейн и папиросы „Беломор“ ленинградского производства. А Майк был чем-то похож на ковбоя: в джинсах и клетчатой рубашке. Перед началом выступления Науменко сказал, что в Киев приезжает в третий раз, но бывал здесь как турист. Мы рассчитывали, что концерт будет длиться два часа, но в самом разгаре в дверь настойчиво позвонили. По звонку мы сразу поняли, что это кто-то чужой, но ничего не оставалось, как открыть дверь. На пороге стоял участковый с двумя понятыми. Он назвал фамилии Цоя и Науменко (фраза „Всем оставаться на своих местах! Проверка паспортного режима. Цой и Науменко – на выход!“ записалась на пленку), и мы поняли, что на нас настучали. Мы до сих пор не знаем, кто это сделал, но в милиции были хорошо осведомлены, что в одной из киевских квартир выступят гости из Ленинградского рок-клуба…»[51]

Из воспоминаний зрителя:

«Было это вроде бы летом 85 года. Концерт проходил в клубе ЦБК (целлюлозо-бумажного комбината). Сейчас там гоп-тусовки проходят, типа драм-н-басс и т. п. На этом же концерте в тот же день выступал Цой. Вроде бы еще были „АУ“ со Свином. С аппаратом возникли какие-то проблемы, поэтому планировавшаяся электрическая программа не состоялась ни у кого. Выиграл, по словам очевидцев, только Цой».[52]

Юрий Наумов, гитарист, певец:

«Вообще совместно я с Цоем не играл – только с Майком и Кинчевым. Но вот в Таллине в 1985 году вместе выступали. Он выступал, его вполне тепло принимали. Насколько я помню, он спел „Это не любовь“. Во время исполнения чувствовалась ирония в подаче…»[53]

Марк Шлямович, журналист, музыкальный продюсер, организатор концертов «Кино» в Прибалтике:

«Я там был. Во-первых, Наумова тогда не было в природе. Юра приехал в Таллин случайно с подругой и каким-то похожим на волчонка маленьким адъютантом. И поселился на несколько недель у меня в общаге. Днем спал, ночью пел песни для меня и соседей. В Tselluloos была еще Терри – такая панкушка… Интересная. Полный андеграунд. Тогда входила в тусовку Кинчева. Они там все были весьма обаятельны. Помню: и Витя, и Костя по очереди вышли со своими двенадцатиструнными гитарами, красивая акустика была, но все вокруг…

Не стоит внимания это событие, поверьте, организация была на х…вейшем уровне… Все было организованно так, что я именно тогда решил, что я сам все организую, чтобы все увидели, что это замечательное искусство. И выполнил это. И до сих пор…»[54]

Андрей Кузнецов:

«Это был один из первых такого типа прорывов на таллинский берег. Выступали кроме Цоя Кинчев (по-моему, в одиночку), Терри (такая полубрутальная питерская дама под настоящим названием Людмила Колот, она такого названия очень не любила) и еще какие-то люди. Был 1985 год. Расположение – бывшая целлюлозная фабрика, то есть место темное, неухоженное, недавно покинутое работниками.

Что помню? Кинчев пинал мониторную колонку (зачем?), ваш покорный слуга записывал действо на магнитофон „Весна“ через микрофон (что круто), Цой пел „Транквилизатор“, „Восьмиклассницу“, и так далее по репертуару того времени, опять же, один просто под гитару. В отличие от других музыкальных своих компаньонов, звук у него по тем временам был нормальный – слова определялись. Харизма уже катила. Без электричества зал был на ушах. К слову, пьяных не было. По крайней мере, я был трезв. Короче, никакого шабаша не присутствовало, хотя и назвать сие обычным концертом язык не поворачивается. Все-таки в ту пору на моей памяти были спокойные выступления „Аквариума“ (в Таллинском политехническом институте), „Машины времени“ и т. д. (1976–1985). Пометка: в 1976 на концерте „Машины времени“ меня не было! Каюсь! Кто организовывал сам концерт, я не помню – возможно, Петр Целуйко или Марк Шлямович…

„Алиса“ просила за действо 600 рублей, а, к примеру Цой – 200. Но поскольку денег не было, а было это связано с тем, что приглашали одного Юрия Наумова, то выходила коллизия. Цой постоянно каждые 15 минут бегал и спрашивал у организатора 15 рублей…»[55]

Виктор Немтинов, фотограф:

«Я хорошо помню Цоя. У меня с памятью благополучно. Правда, с Виктором я встречался только во время съемок некоторых концертов и фильма „Рок“ и не был с ним знаком достаточно близко. С ним очень Виктор Тихомиров дружил. Он замечательный литератор, и, собственно, много фотографий было сделано мной в мастерской этого прекрасного художника…»[56]

Виктор Тихомиров, художник:

«Наша тесная митьковская мастерская считалась шикарным местом. Виктор Цой часто заходил к нам. Сидел часами, подбирал на гитаре мелодии, набрасывал на обрывках слова… Они, конечно, не сохранились. Мы не понимали тогда, кто такой Цой, какая его ждет слава. Он был просто хороший парень, добрый знакомый. У нас он встречался с друзьями, было дело, даже отмечал свой день рождения. Однажды так сидел-сидел, и я подумал: „Что зря время терять?“ Взял да и написал два портрета Виктора с натуры. А он в ответ набросал карандашом мой портрет…»[57]

Александр Титов:

«Как сейчас помню, позвонила Марьяша, и я сказал ей, что честнее всего для меня сейчас сказать, что я не смогу играть в „Кино“. Поставленный перед жестким выбором, я выбрал „Аквариум“. „Кино“ – это все же другое поколение, а те проблемы, которые я для себя ставил, у них немного по-другому решались. Хотя бы на уровне текста… Если поставить рядом две эти группы, то они одинаковы для меня по ценности, но имеет значение смысл текстов. Для меня ближе был текст Гребенщикова».[58]

Джоанна Стингрей, американская певица, актриса, музыкальный продюсер и общественный деятель:

«Я встретила Титова через Бориса и „Аквариум“. Поэтому я всегда идентифицировала его как члена „Аквариума“, а не члена „Кино“…»[59]

Юрий Каспарян, гитарист группы «Кино»:

«Я затрудняюсь назвать точную дату прихода Игоря. Помню, это было связано с фестивалем ЛРК. Перед ним он уже всю программу знал. Он появился тогда, когда мы записывали „Неизвестные песни“».[60]

Георгий Гурьянов:

«Подходит Титов и говорит: „Витя, ты знаешь, я буду играть в „Аквариуме“, а в „Кино“ не буду играть“. Витя покраснел и говорит: „Хорошо“, – повернулся так на 45 градусов, подошел к Игорю Тихомирову: „Игорь, поиграешь у нас в группе?“ Игорь: „Да, поиграю“».[61]

Юрий Каспарян:

«У нас был одолженный у „Аквариума“ бас-гитарист. И в какой-то момент возник конфликт интересов».[62]

Георгий Гурьянов:

«Короче говоря, перед Александром встал выбор: или „Кино“, или „Аквариум“. Да он никогда нашим не был. Он вернулся в группу „Аквариум“. И все. Его Гребенщиков дал, а потом забрал в тот момент, когда почувствовал, что пахнет паленым, что группа „Кино“ его обошла, стала круче. Титов совершенно не вписывался в „Кино“, и это видно даже по фотографиям. У меня часто спрашивают: а это кто такой? Он же совершенно из другой компании. Конечно, он не вписывался. Он старше, хотя мы общались и в гости приходили друг к другу, но… Пока мы работали вместе, Виктор его уважал и прислушивался к нему. А потом перестал уважать…»[63]

Юрий Каспарян:

«В альбоме „Это не любовь“ мне нравится, как звучит бас-гитара. Очень хорошо звучит. Мы ее писали две недели или три этот альбом, а потом приходит Саша Титов после вечеринок, после гастролей „Аквариума“ и за один день прописывает бас на всей пластинке. Это без вопросов, я поэтому и говорю, что Сашка просто супер… Просто он был не из нашей компании».[64]

Джоанна Стингрей:

«Тихомиров – тот является членом „Кино“. И Титов, и Тихомиров – оба насколько хорошо играют на бас-гитаре, и я думаю, они оба потрясающе основные игроки: оба имеют большой опыт ритма и сроков. Кроме того, они оба просто были естественным groove к их игре. Однако я думаю, что „Кино“ всегда было и будет, в основном, из трех оригинальных участников: Виктора, Юрия и Густава».[65]

Александр Титов:

«У меня был период, когда после гибели Витьки я стал думать, что вот тогда, в 1986 году, когда мы расстались, когда я ушел из группы, у меня был выбор. Я мог бы уйти из „Аквариума“ и играть в „Кино“. Выбрал „Аквариум“. „Аквариум“ был моего поколения, а Витька был на пять лет младше, и музыканты „Кино“ немножко младше меня. И в принципе, в общем-то, „Аквариум“ был больше моей тусовкой, хотя я все равно ассоциировал себя с группой „Кино“. И когда Витька погиб, я очень много думал: что бы было, если бы я тогда не ушел, если бы я выбрал по-другому.

Какие-то вещи могли бы сложиться по-другому. Мы ведь были не просто друзьями, а мы были близкими друзьями. Марьяна, покойная жена Витьки, – вообще моя подруга детства. Мы с шести лет вместе с ней на даче жили. И когда я стал играть с Витькой, это было не просто то, что он пригласил какого-то басиста. Мы одна семья, понимаете? Поэтому для меня этот выбор был ужасно болезненным, я знаю, он тоже болезненно это воспринял, когда понял, что я вынужден уйти. И не было ни одного из музыкантов этой группы, кто бы равнодушно к этому отнесся.

И мне жить с этими демонами, с энергиями этого разрыва всю жизнь предстоит. Так вот, я думаю: что, если бы я не ушел тогда? Я не пытаюсь придать себе большей значимости, но я думаю, что каждый человек, близкий, в определенном жизненном пространстве создает достаточное количество энергии, чтобы изменить ход событий, понимаете? Поэтому все могло бы быть иначе. Эффект бабочки».[66]

Николай Михайлов, президент Ленинградского рок-клуба:

«Однажды мы с Виктором приехали в город Куйбышев. Это было в апреле 1986 года, за две недели до Чернобыльской катастрофы. Пригласил нас Саша Астров. Мы приехали с очень такой любопытной миссией: я рассказывал о деятельности рок-клуба, а Виктор, будучи не очень разговорчивым человеком, пел в каком-то музыкальном кафе… Жили мы во Дворце молодежи. А началась эта поездка с того, что в местном Доме самодеятельности Виктору прямо по приезде заплатили 80 рублей. Он сказал: „Да-а, это, конечно, не деньги, но впервые мне платят, когда я даже еще не раскрыл гитару“. А завершилось все это в каком-то кафе, где был какой-то вечер какой-то комсомольской организации. Они очень нападали на Виктора за то, что он поет такие безыдейные песни. И мы, как могли, с Сашей Астровым защищали его. Виктор совершенно разозлился и на нас, и на них и спел песню „Я объявляю свой дом безъядерной зоной“. На что те самые комсомольцы начали говорить: „Вот может же человек, ведь понимает, что в этой жизни нужно, у него есть идейная позиция“. Но тут уже разозлились мы с Сашей. И начали говорить: „Неужели не понимаете, что безъядерная зона – не только зона, свободная от ядерного оружия, но и свободная от электростанций атомных…“ „Которые имеют обыкновение времени от времени взрываться“, – сказал Виктор… И две недели спустя случилась Чернобыльская катастрофа. Не знаю, как себя чувствовали комсомольцы, а я себя чувствовал не очень-то уютно после этой поездки».[67]

Александр Астров, рок-журналист, организатор рок-концертов в Куйбышеве:

Очень много тогда было непонятного и случайного… Я знал, чего я хотел, но у меня не было жестких преференций, да и не могло быть. Расчет был на то, что вдруг получится. Я довольно долго разговаривал с Гребенщиковым, и что-то там не складывалось. А потом Цой, когда мы уже договорились и ехали с ним в Самару, сказал, что Гребенщиков пожалел: эх, а я не знал, если бы знал – с тобой бы поехал… О коммерции никакой тогда никто не думал. Потому что если бы я, например, думал о коммерции, то я не стал бы привозить „Ночной проспект“ или „Центр“.

…Цой должен был выступить в „стекляшке“ райкомовской. Было два основных концерта. Сразу из аэропорта – в ДК 9 ГПЗ, там был концерт в таком полупустом зале. Но концерт нигде больше быть не мог. Потом мы у Рахилькина, который тогда работал сторожем в школе рядом с ДК, пили какую-то гадость. Потом он пошел в „стекляшку“ Промышленного райкома. Там был не концерт, а больше такой „трепологии“, за которую меня, кстати, уволили потом с работы. И это все было в пятницу. На следующий день был концерт в „Согласии“, в воскресенье мы выпивали и смотрели видео у Лукина дома, а в понедельник они уехали. Был еще „Гаудеамус“! Ночью того же дня, когда был концерт в 9 ГПЗ, мы поехали в „Гаудеамус“, где тогда репетировала „Седьмая ступень“…

Что могу еще сказать… Цой – он никогда не пел про себя, даже если песня от первого лица. Всегда подразумевались еще какие-то люди, которые делают то же самое и живут точно так же. Всегда подразумевалась какая-то тусовка, которая не обязательно должна быть антисоветской, достаточно было того, что она была несоветской, показывала: в этой структуре, несмотря на всю ее жесткость, в принципе, возможна другая жизнь. И не просто жизнь каких-то отдельных отморозков, а такая жизнь, когда люди живут вместе, что-то вместе делают. Даже „урод“ Кинчев как-то это уловил и начал орать, что „мы – вместе!“ Да, это был до какой-то степени перевод тех же Who, но он был востребован…»[68]

Алексей Баранов:

«В 1986 „Седьмая ступень“ записала свой первый „профессиональный“ магнитоальбом. Появились контакты с питерским рок-клубом – запись там очень хорошо приняли. Весной в Самару приехали Цой и Коля Михайлов, один из руководителей рок-клуба. Они привезли очень качественно записанные магнитоальбомы, которые потом быстро разошлись по Самаре. Цой отыграл на паре площадок в городе, а ночью они прибыли в закрытое на ремонт университетское кафе „Гаудеамус“, где и состоялось выступление „Седьмой ступени“ в узком кругу. Отыграли очень сильно. Все были просто в восторге. Потом Цой пел свои песни под гитару почти до утра. Никогда не забуду эту ночь… Цой пел за столом, но с полной отдачей, как на концерте. Было человек 30. Много общались. Питерцы рассказывали, как им удалось создать рок-клуб. Все это напоминало встречу подпольщиков. Рок-революция не за горами… Разошлись под утро. Жаль, фотографий нет».[69]

Александр Титов:

«Это был явно неудачный концерт. Цой запел совершенно другим голосом, в котором себя еще не почувствовал. Новый репертуар выглядел мутным и неразборчивым. Особенно меня поразила адская монотонность в аранжировках, которые казались тогда откровенно дубовыми. Возможно, во мне говорила ревность… И только значительно позднее я понял, что в этом повороте Цой был прав, точно рассчитав все надолго вперед».[70]

Георгий Гурьянов:

«Вообще там было все не то и все не так. Для этого концерта мы взяли клавишника, басиста. Все было нормально отрепетировано, договорено, и в момент концерта все вдруг стали совершенно другие партии играть, от балды. Витя не был готов к такому повороту. Публика еще немножко отмороженная была. В общем, не пошло. Там был еще такой забой – „Любовь – это не шутка“, в стиле Sex Pistols. Такое мощное рубилово, которое тоже никак не пошло. Все было не так. Сохранилась запись даже, свистящая такая. У нас у всех там были косяки – Каспарян, Тихомиров не то что-то играют… Крыша поехала. А я на общем фоне загнал все страшно быстро. Хай-энерджи получилось такое. В общем, это было неудачное выступление».[71]

Виктор Цой:

«Виноватыми считаю слушателей: они ничего не поняли. Хотелось спуститься со сцены и набить морду первым четырем рядам… Должно было быть так, как у Гребенщикова. Он поступил нечестно – просто спел старые вещи. Я тоже мог так поступить, но вышел с новой программой…»[72]

Игорь Черидник, музыкант, барабанщик, играл в группах «АукцЫон», «Поп-механика», «Игры» и др.:

«Я помню, что на лауреатском концерте в ЛДМ в 1986 году, после выступления группы „АукцЫон“ (в которой я тогда играл), выступала группа „Кино“ и народ стал активно уходить с концерта. Я был в зале и услышал ленивую, вялую и без огонька и драйва выступающую группу, да еще и Витя был не в духе и, может быть, плохо себя слышал, но пел мимо нот. Даже в тогдашнем самиздатовском журнале „Рокси“ („Рок с интересом“) была довольно разгромная статья на эту тему. Но я был на двух, максимум трех неудачных концертах, но примерно с десяток остальных, на которых я был, – были просто чумовыми!!! Был я и на сольном концерте Вити в том же ЛДМ, и народ там тоже „стоял на ушах“…»[73]

Нина Барановская:

«Помню, когда московская рок-лаборатория впервые устроила нечто вроде фестиваля, в качестве гостей пригласили и питерские команды, в том числе „Кино“ и „Алису“. После мрачноватых изысков москвичей выступление „Кино“ было как порыв свежего ветра. В антракте я подошла к Цою и сказала ему об этом. И он, несомненно, радуясь отличному своему выступлению, с азартом произнес: „Э, подождите, вот сейчас еще Костя выступит! Он им покажет!.. Куда Москве до нас!“…»[74]

Юрий Гаранин, художник:

«Вообще, я никогда не был поклонником группы „Кино“. И если бы не прямая связь творчества Цоя и БГ, вряд ли он бы попал в поле моего внимания. Но тем не менее много раз с Михаилом Науменко мы порывались ехать к Цою в котельную „Камчатка“. Но в самый последний момент падали без сил. Я, конечно, был с ним знаком. Но не накоротке. Короче, не выпивал. Однако горжусь своим фото, сделанным на фестивале „Движение в сторону весны“ в 1986 году в ДК МИИТ…»[75]

Борис Румшицкий, общественный деятель:

«То, что Боря, с которым мы постоянно квасили на пляже, был не просто мой тезка, а какой-то „тот самый Борис“, я понял нескоро…

Однажды мы сидели, он запел, а люди, проходившие по набережной, стали останавливаться, кто-то сказал: „О, смотрите-ка, кто-то под Гребенщикова работает!“ И тут до меня дошло, что это он сам и есть. Как-то очень быстро вся эта коктебельская тусовка попадала в нашу маленькую сторожку: оказывается, они уже в Москве передавали друг другу мой адрес: дескать, найдешь в Коктебеле лодочную станцию, там есть такой Боря, он тебе расскажет, где чего снять…

В Коктебеле 80-х найти кров было непросто, поэтому лодочная станция превратилась в перевалочный пункт и место, где можно было весело провести время. Майк Науменко („Зоопарк“), Петр Мамонов („Звуки Му“), Александр Титов („Аквариум“) – чуть ли не все ленинградские, челябинские и прочие музыканты, многие из которых теперь считаются „отцами“ рок-музыки, сиживали в маленькой сторожке.

Душой компании был Сергей Курехин – музыкант, композитор, отец „Поп-механики“. Смешным он мог делать все что угодно. Идет наша компания через мостик у речки, там лягушки квакают. Он тут же начинает ими дирижировать, подпевать, нас заставляет – и такой хор получается! Или возвращались в Коктебель мимо персикового сада, привезли во-от такой пакет, и Курехин на набережной продавал эти персики за… песню или рассказ, или за право измерить проходящим рядом девушкам длину ног…»[76]

Из воспоминаний:

«Я видел Цоя один раз: это было в 1986 примерно году. Обещано выступление „Звуков Му“, „Бригады С“ и тогда очень уже знаменитого „Кино“. Однако концерт откладывался из-за того, что один из московских музворотил, раздосадованный тем, что ведущие всего этого дела в восторженности как-то его оттерли на второй план, не выставил на сцену какую-то существеннейшую часть аппарата. Пока это тактичное напоминание о себе доходило до сознания ведущих, шло время. Атмосфера из-за страшной накуренности и всеобщей истерики делалась почти невыносимой. Поэтому я слонялся по залу без дела и случайно увидел Цоя. Он и другие музыканты „Кино“ сидели за столиком, не ввязываясь ни в какие разговоры. Цой, казалось, был очень раздражен происходящим. Он сидел абсолютно неподвижно, курил и пил воду. Смуглое лицо его было мрачно. На запястье блестел массивный желтый браслет. Он напоминал какого-то якутского идола. Конечно же именно он, неподвижно сидящий в центре этой неописуемой московской суеты, был достоин поклонения, как никто другой…»[77]

Андрей Яхимович, рок-музыкант, президент Рижского рок-клуба:

«Тогда, в то время мы вытаскивали всех из Питера в Ригу, всех, кого могли… И вот решили вытащить Цоя. По-моему, у него тогда как раз вышел новый альбом. У нас же все только „Начальника Камчатки“ слушали.

Честно говоря, когда произошел приезд, в Риге они не произвели впечатления, потому что их все больше знали по акустике, еще когда Цой играл с Рыбой… И так немножко странно восприняли то, что ребята были одеты как Depeche Mode, а пели про какие-то там „перемены“.

И я могу сказать, может быть такой смешной случай, в зале кто-то сказал даже: „А что это за Мао Цзэдун приехал?“

Реакция была именно такая. Но они нормально выступили, такие все в черном… Там с ними уже тогда играл Тихомиров из группы „Джунгли“, которую мы все как-то больше любили, потому что там профессиональнее все было. Кстати, это все как-то через Тихомирова все прошло, то есть через „Джунгли“. Мы пригласили, они приехали, выступили… К сожалению, материалов с концерта и не сохранилось у меня, разве что несколько фотографий с концерта. Цой там такой накрашенный, цветная картинка.

Ну, вот так вот было… Они приехали, выступили, но фурора не было. Но это был их первый приезд, еще до всяких „Асс“ и прочего, и я как-то не могу сказать… „Аквариум“ вот очень хорошо приняли, да. А „Кино“… ну не обсвистали, конечно. В Латвии вообще не принято обсвистывать же. Было неожиданно, по крайней мере для Риги, я точно помню, что все как-то привыкли к хипповым вариантам Цоя, его песенкам типа „Восьмиклассницы“, записи которых ходили по рукам, поэтому на концерте многих поразил этот новый Цой и буквально лозунги со сцены. Мао Цзэдун… „Перемен!“ Мы-то в этом отношении как-то более спокойно относились к этому.

Своей площадки, зала у рок-клуба в Риге тогда не было, что и хорошо. Мы договаривались с различными залами сами.

Зал Латгипрогорстроя, где выступало „Кино“, был такой приличный, мест на 400–500, что называется, институтский конференц-зал. Такие площадки были при всевозможных ДК, только без аппаратуры. Мы выставляли аппаратуру свою, а площадки были очень хорошо оборудованы под акустику и вообще, то есть они в принципе носили характер клуба. И вот это мероприятие не было, в общем-то, подпольным, наоборот все было довольно серьезно, да и заведение было весьма серьезное – это был научно-исследовательский институт практически в центре города.

Конечно, каких-то особенных, ярких воспоминаний о том концерте у меня нет. Просто позвонили, договорились о приезде. Тогда же все было так: позвонили, все по телефонным звонкам. Договорились, мол, давайте, вы приедете в Ригу. Перед этим „Джунгли“ приезжали, видимо, сказали там, в Питере, что все нормально, и ребята приехали.

До выхода „Ассы“ в Риге практически не было такой дикой популярности „Кино“ и Цоя. В Риге вообще тогда было сложно всем выступать, потому что мы всегда были как-то так оторваны от России в целом.

Жили „киношники“ в тот приезд по домам у местных в Болдерае, и я помню, что жаловались потом, естественно, на барабанщика „Кино“. Что-то он там тогда вытворил, как всегда… Он же все время что-то вытворял, например, мог опоздать на самолет или выкинуть какую-нибудь штуку интересную. Его тогда Густав все звали, прозвище такое было.

Наши ребята с ними сдружились там потом, попили с ними там… Я как-то меньше, потому что, честно говоря, я немножко не понимал этого всего, да и постарше был как-то. Поэтому рок такой я не воспринимал как-то так всерьез. Да и играли они плохо тогда. Хотя тогда все играли плохо, по большому счету. А многие совсем плохо.

Хотя я вот помню – „Звуки Му“ приехали, они очень так… рассмешили… И „Аквариум“ очень хорошо прошел. Там челюсть отвисла. Потому что у нас тут немножко другие традиции были, у нас тут как-то больше такое рок-н-ролльное, припанкованное, с ориентиром не на тексты, а на музыку больше. И поэтому Цой был так немножко… Как раньше говорили, „хэви давай“. А здесь что? Вышел такой парень в черном, в браслетах, и вдруг как запел какими-то лозунгами… „Перемен!“ И вот эта фраза всем очень запомнилась. А что это Цой стал как Мао Цзэдун? Но вообще все нормально было. Вход на концерт тогда стоил два рубля. Но билеты нам было запрещено продавать: эти концерты считались творческим обменом молодежи. Поэтому мы собирали деньги в форме членского взноса Рижского рок-клуба. Комсомольских деятелей на концерте было много. Они внешне мало отличались от простых членов рок-клуба, но я их сразу вычислял по качественной финской обуви или кроссовкам, которые были доступны не всем. Вели себя прилично. Через год Цой снялся в „Ассе“ и сразу стал героем всего советского пространства, нетитулованным народным артистом, чьи песни, нравятся они кому-то или нет, стали народными. Конечно, по линии Рижского рок-клуба его уже было не достать».[78]

Марк Шлямович:

«Уже многие годы, случайно увидев какие-нибудь фото, где я изображен с Витей Цоем или с „Кино“, меня забрасывали вопросами: „Откуда?“, „Ой, расскажи!“ Я всегда уходил от любых рассказов и воспоминаний, поскольку не считаю себя достойным паразитировать на этой теме.

Но так случилось, что ко мне обратились с настоятельной просьбой вспомнить „былые времена“, чтобы эти воспоминания использовать в книге о группе „Кино“. И я не смог отказать! Поэтому, не погружая читателя во все и вся, я попытаюсь описать некоторые события, свидетелем и участником которых мне пришлось быть…

Было бы логичным начать с того, как я познакомился с Виктором Цоем и всей питерской компанией того времени. Опущу достаточно романтичную и яркую историю о том, как, будучи студентом, я приехал на каникулы к своим гостеприимным родственникам из Зеленогорска и мой дорогой троюродный брат Сашка Кудряшов организовал знакомство с Питером: прогулки, концерты, знакомства с неформалами…

В питерской атмосфере я увяз сразу, погрузившись душой в уникальную романтику того уникального времени, в котором среди совковой серости пробивались бреши, обитали удивительные люди, чудесная музыка (и музыканты) и был повод для мечтаний…

Но некоторую цепь событий, что привели меня к „Кино“, я все же выстрою. А сделали это друзья, которые и открыли для меня Питер (с удовольствием назову их: Саша „Кримсон“ Кудряшов, Леша Фролов, Дима Алешин и Вовка Марков). Низкий им поклон, именно они познакомили меня с Сашей Куссулем (царствие ему небесное!), трепетным скрипачом „Аквариума“. Он, в свою очередь, познакомил меня с БГ, приведя в гости на знаменитую Борину квартиру на улице Софьи Перовской. Маленькую, без особых удобств, под самой крышей („а я сижу на крыше и я очень рад…“), где Борис проживал со своей тогдашней женой Людой и малюсеньким еще Глебушкой.

Эта группа, этот живой организм, словно волшебное невидимое растение развернула во мне цветы, пустив корни глубоко в мою душу. Я понял, что не могу жить вне этого рок-н-ролльного мира, что хочу быть не просто зрителем/свидетелем каких-то событий и процессов, а стать их соучастником. Но что я, не музыкант, могу? И решил помочь как журналист, то есть пробивать в совковые СМИ, которые напрочь отторгали любые материалы о рок-музыке, свои опусы, полные любви и позитива. Я считал, что пишу неплохие тексты, но это не пригодилось…

Из воспоминаний:

«Концерт проходил у меня на квартире в Ленинграде на улице Подводника Кузьмина, дом 1/2, осенью 1986 года, за день или за два до концерта в „Красном Октябре“. Играли Цой и Юра Каспарян, еще была Марина Смирнова, которая потом снималась в „Игле“, были какие-то немцы. Играли полтора часа, потом пили. Вход был 1 рубль и бутылка – кто что принесет. Фотограф на квартирнике был Виктор Морозов (он умер). После концерта, когда расходились, Цой продал несколько контрамарок на концерт по 50 копеек, у Юры было две, и он так отдал…»[86]

Дмитрий Защеринский:

«Первый концерт, на который я попал в моей жизни, был осенью. В петербургской осени есть время, период, когда достаточно рано темнеет (по сравнению с белыми ночами, когда не темнеет вообще), но еще достаточно тепло и комфортно, температура кружится вокруг 10 градусов. Концерт начинался в семь или восемь вечера. Место также было мне не известно. Это был ДК „Красный Октябрь“ на площади Добролюбова (города я тогда не знал, так как жил в Пушкине). Мы доехали до станции метро „Невский проспект“ и дальше ехали на троллейбусе несколько остановок, затем вышли и шли пешком, петляя по малознакомым узким улицам… Подошли к площади, на которой стоял Дом культуры. Уже на подходе стало понятно, что что-то изменилось: с нами, видимо, к той же цели шли другие молодые люди группами, парами и поодиночке, но все они отличались от обычных людей на улице, как строй солдат отличается от пешеходов… Все были веселыми, позитивными и необычно одетыми (потом это станет называться термином „неформально“). Одежда преобладала черных цветов и нетривиального дизайна разных стилей (учтите, что в моде того времени все было как на телевидении и в политической жизни). При подходе к ДК концентрация групп нарастала, а у самого входа в ДК творилось невообразимое: была толпа и давка на вход. С такой концентрацией людей можно было встретиться в те времена только в торговле, когда продавали какой-нибудь дефицит: бананы, сгущенку, гречневую кашу… Или в железнодорожных и авиакассах, где также не хватало билетов на юг и еще куда-нибудь. Мы отстояли давку, протолкались в двери в ДК (двустворчатой, но открытой только на одну створку – так, чтобы мог протиснуться только один человек). Позже я узнал, что это традиция. В дверях нас встретил кордон, состоявший из двух пожилых билетерш ДК, которые были насмерть перепуганы таким ажиотажным спросом на их помещение и видом прибывающих посетителей, каких-то администраторов зала, дружинников (была такая форма народной полиции), людей такого же вида, как и прибывающие, но с ответственными взглядами, относящимися к менеджменту концерта…

Мы вошли в фойе ДК, которое было заполнено такими же молодыми, энергичными, общающимися людьми, похожими, как на подбор, и главное, что бросалось в глаза, – живыми и органичными. Далее мы прошли в зал. Наши билеты были на 10 или 11 ряду прямо по центру, плотность людей в зале также была неестественной. Люди стояли и сидели на чем только можно (кроме самих кресел зала): на ступенях лестницы, амфитеатра, стояли у стен, стояли у сцены, перед первыми рядами… (Только потом я узнал, что на любой концерт того времени разными путями набивалось в 2–3 раза больше публики, чем сидячих мест в зале.) Но пока они все стояли вдоль стен либо сидели на ступенях. Среди этой публики (в основном молодой и разношерстно одетой) выделялась группа людей другого возраста – старше в среднем на 10–20 лет, классически одетых и сидевших прямо перед нашими местами. Время от времени к ним кто-то подходил или подбегал, что-то спрашивал, уточнял и уходил. Они были центром какого-то административного поклонения.

Как называется группа, на которую мы идем, и что она играет, я не знал (точнее, название мне приятель сказал, но оно для меня ничего не значило, просто слово, как слово банан, или морковь… Без ассоциаций…) Но атмосфера приближающегося действа на 180 градусов отличалась от атмосферы той жизни, в которой я жил и жило общество. Это завораживало. Начался концерт, при первом виде выходивших на сцену людей зал пришел в неистовство: крики, свист и выражение эмоций зашкаливали все виденное и слышанное ранее. Вышли солист, два гитариста и два ударника (что странно). С первыми аккордами зал стал подпевать, энергия свистков и шума приобрела направленный характер, каждую новую песню зал встречал овациями и овациями провожал, в зале творилось неистовство. Так начался первый концерт Ленинградского рок-клуба, на который я попал. На сцене была группа „Кино“.

Концерт продолжался, энергия зала пульсировала по нарастающей… Большая часть зала стояла, это было следствием того, что стояли люди перед сценой, они загораживали вид первым рядам, вставали те и так далее. Стояли в проходах. Группа играла все более любимые песни, темп и энергия которых нарастали. Группа стояла, как и зал, что придавало своеобразный визуальный дизайн. Дело в том, что „Кино“ выступало не только с двумя ударными установками (на второй, как выяснилось потом, играл Сергей Бугаев “Африка”), но и ударники стояли, это не встречалось больше ни у кого, однако придавало ритмам большую динамику, и „вертикальную архитектуру“.

Солист Виктор Цой пел без гитары, его движения были подчинены своеобразной пластике, одет он был также своеобразно: в черный комбинезон, перетянутый снаружи ремнем электросварщика, который имел два ряда застежек. В какой-то момент у соло-гитариста (Каспаряна) порвалась струна, и группа была вынуждена сделать перерыв. Музыканты ушли со сцены, в зале повисло безмолвие. Пауза продолжалась и затягивалась… Из-за кулис на сцену вышел солист, уже с гитарой. Его встретили овациями. Он немногословно сказал в микрофон, что порвалась струна и нужна пауза для ее замены, а пока он сыграет один. Он начал играть, зал стал подпевать каждое слово мелодичной песни. Так я в первый и единственный раз услышал исполнение песни, ставшей культовым произведением – „Алюминиевые огурцы“. Позже оказалось, что ни один концерт рок-клуба не был похож ни на какой другой, двух одинаковых не было, даже если группа давала концерты два дня подряд. Затем вышли музыканты, и концерт продолжился. В одном из ударников я узнал человека, несколько раз подходившего к нашим впереди сидящим соседям и говорившего, видимо, с самым главным человеком в возрасте из этой группы. Позже, через несколько лет, я узнал в этом человеке известного советского режиссера Сергея Соловьева, выпустившего фильм „Асса“, а в тот вечер так же, как и мы, первый раз пришедшего на концерт „Кино“ со своей творческой группой. Концерт закончился несколькими бисами, группа уходила, но ее вновь вызывали, весь зал стоял. Музыканты были мокрые от пота, такими же мокрыми были первые ряды стоящих и все, кто двигался в ритм. Овации и рукоплескания были неподдельными и живыми, сильно отличавшимися от оваций партийных съездов и пленумов, транслируемых в тот период по Центральному телевидению…»[87]

Марьяна Цой:

«Я совершенно от него этого не ожидала, стояла за кулисами (я обычно стою за кулисами, очень редко смотрю из зала, потому что у меня всегда ощущение, что что-то случится, а в зале столько народу, мне будет не выбраться). Джоанна попросила ее как-то представить. Цой взял микрофон – ну, думаю, сейчас скажет: „А вот Джоанна Стингрей“. А он вдруг взял и выдал, что, несмотря на недостижение соглашения между нашими странами в Рейкьявике (не знаю, как он это выговорил), мы хотим доказать, что мы хотим мира. Это была целая фраза, и это было невероятно!

Все просто замерли…»[88]

Джоанна Стингрей:

«Я была очень взволнована. Первоначально я должна была присоединиться к Борису и „Аквариуму“ на сцене рок-клуба, на концерте, но прямо перед концертом Коля Михайлов (директор рок-клуба) сказал Борису, что КГБ узнало, что я собираюсь петь, и что лучше не делать этого. Я не выходила на сцену, но подошел Цой и сказал: „Эй, Джо, мы даем концерт во Дворце молодежи, и я хочу, чтобы ты вышла и спела вместе с нами. Что они могут нам сделать? Мы покажем, как русские и американцы ладят, так что давайте просто сделаем это“.

Когда он вывел меня на сцену, я была так удивлена толпе зрителей, которые буквально сходили с ума… Это был один из самых захватывающих периодов в моей жизни».[89]

Валерий Девяткин:

«Я знать не знал, что устраивается какой-то фестиваль, не видел никаких афиш и уж тем более не имел представления ни о каком Цое и „Кино“… И вот когда я зашел в зальчик, где все это должно было происходить, там уже выступало несколько команд. Играл „Шанс“ из ДК шинников, „Аттракцион“ из ДК строителей. Потом на сцену вышли „ЧП“: Перминов, Федяков, Пух, Быков и Кремлев. Это было потрясно: их музыка отличалась от официального рока тем, что имела большую энергию протеста, пусть даже не совсем оформленного и не совсем осознанного. Вся молодежь ринулась к сцене, все засвистели, замахали руками…

Тем временем „ЧП“ отыграли, на сцену вышел ведущий и объявил, что вместо групп „АукцЫон“ и „Странные игры“ выступит Виктор Цой и группа „Кино“ – встречайте!

Когда они заиграли, я поначалу подумал, что „ЧП“ получше будет, но смотрю: публика кричит, машет руками пуще прежнего… Все „киношники“ были в черных робах, и на спинах у них было написано: „Кино“. Музыканты совершенно не двигались по сцене, только Цой тихонько пританцовывал. Исполняли, помнится, „Тем, кто ложится спать, спокойного сна“.

На следующий день все было то же самое. Вот только в „Кино“ я воткнулся гораздо серьезнее. И тексты и музыка у Цоя были гораздо круче, чем у „ЧП“…»[90]

Виктор Сологуб, рок-музыкант:

«Ничего толком не помню. Только завтрак в гостинице и обратную дорогу, когда пьяный Витя с верхней полки упал. Потом мы с Гурьяновым в Москве разругались зачем-то. Молодые были, глупые! Потом помирились. Последние пару лет перед его смертью встречались и даже пару раз джемовали у него дома с винилом и моими машинками. Играли, импровизировали».[91]

Михаил Коковихин:

«Это был знаменитый сейшен! Помню, кагэбэшники (типа Юрия Исупова) в черной „Волге“ отслеживали наплыв „диссидюг“ вроде Леши Безденежных. Виктор Цой – тоже в черном – незабываемо пел: „Перемен! Мы ждем перемен!“»[92]

Илья Смирнов:

«В кафе „Метелица“ на официальном комсомольском мероприятии Слава Задерий спел явную антисоветчину, власти спохватились и выключили электричество Цою».[93]

Сергей Борисов, фотограф:

«Я посещал много разных мест и выставок, таская с собой как фото-, так и видеокамеру. Я даже не в состоянии вспомнить сразу, где я тогда успел побывать. Но некоторые события помню отчетливо: например, выступление в „Валдае“, где была выставка и уже звучало слово „Асса“ – как заклинание или боевой клич. Тенденция у многих модных центровых мест была такова, чтобы впихнуть все самое новое и малоизвестное.

В „Метелице“ было запрещено снимать, и я был вынужден сдать сумку с камерой в гардероб. Там тоже был винегрет из Криса Кельми и Макаревича – это было уже не их время, но они об этом еще не знали – и были заявлены действительные герои этого времени: „Черный обелиск“ и „Кино“. Поэтому я, пользуясь советским организационным дебилизмом, вернулся в гардероб, взял сумку, вынул камеру в туалете и пошел снимать. Запрещали и обыскивали только на входе. Во время выступления „Кино“ администрация (с красными книжечками в кармане) после первой же песни попросила их покинуть сцену. Но Цой, не обращая на это внимания, запел „Электричку“. Менты отключили электричество, но они явно не понимали, с кем имеют дело: концерт продолжился в акустике. Зал стал скандировать вместе с Цоем: „Электричка везет меня туда, куда я не хочу“. Это произвело очень сильное впечатление. Менты вылезли на сцену и объявили, что концерт окончен по техническим причинам. Я не знаю точно, что подразумевалось под словом „Асса“, возможно, остальные тоже, но это что-то понеслось и стало сильно напрягать администрацию культурных мест».[94]

Георгий Гурьянов:

«Я помню прекрасно. Очень хорошо помню. Но поиграть там так и не удалось. Две-три песни и все».[95]

Юрий Каспарян:

«Этот концерт можно увидеть на YouTube. Мы смеялись, потому что это было уже то время, когда все стало можно, ну реально все это уже не преследовалось. Это, как Ахматова говорила про Пастернака вроде, „вон как нашего рыжего прижали, карьеру ему делают“.[96] Вот примерно так и у нас получилось. Такой героический угар. Я все понимаю, но просто реально уже все было можно, а тут какие-то запреты. В общем, у людей какие-то рефлексы сработали последние. Причем нам это и не нужно было в принципе. Обычный концерт был бы веселей. А тут получилось такое нечто с диссидентским налетом. А мы никогда не были диссидентами».[97]

Сергей Попов:

«Хорошо помню этот прекрасный концерт. Виктор уже был в этом ДК, но один. С Каспаряном было еще лучше, он отличный гитарист – умный, изобретательный, тонкий».[98]

Сергей Муравьев:

«Вот на акустике мы как-то не особо рубились, насколько я помню. Но я тогда „Кино“ услышал раз в третий всего. И трезвый был. Сухой закон, все по талонам…»[99]

Юрий Каспарян:

«У меня замечательно отпечатался в памяти концерт в городе Челябинск. У нас был концерт в городе Миасс, и потом нас отвезли в соседний город – Челябинск. А там решили прикрутить краник и устроили заседание партбюро или заседание обкома. И часа два или три они решали, что делать, жестко тормозили концерт. От этого возникли какие-то трения с народными массами. Произошел разгром зала. В результате они согласились, нам как всегда было все равно… Хотя, во всяком случае для меня, это было свежо. Как Виктор отнесся к этому? Ну как к этому можно отнестись? Ну траблы какие-то. В тот моментик он что-то высказывал такое, конечно. Такие моменты происходили потому, что не было организации гастрольной деятельности совершенно, практики не было…»[101]

Георгий Гурьянов:

«Ну в Челябинске, я помню, там сломали двери и стулья. Такое было дело… Обычное. Ко мне, бандерлоги… Зал разгромили совсем. Вынесли двери вместе с коробкой. Это было в университете, по-моему, в актовом зале, огромные такие дубовые двери…»[102]

Игорь Тихомиров:

«Были выломаны двери. Руководство этого университета было в шоке. Студенты разрушили просто актовый зал».[103]

Ирина Легкодух, актриса, писательница, киносценаристка:

«Это было, по-моему, в тот год, когда „Асса“ снималась. Витя жил в Ялте, в гостинице „Украина“, пошел снег, съемки остановили. И он сидит в гостишке без денег. Совершенно. И чахнет. Мы ему в Симферополе устроили творческую встречу. Чтоб деньги собрать. В музучилище (сейчас консерватория). Там сцена очень высокая и большая, для симфонических оркестров. Поэтому сделали так: для удобства и чтобы время сократить, я сидела в зале с микрофоном и читала записки, которые мне по рядам передавали, а Витя одиноко сидел на сцене, пел песни под гитару и отвечал на вопросы, которые я зачитывала. Называлось это „встреча со зрителями“, так как Цой за неделю просто никак не успевал подготовить полноценную программу и группы с ним не было. Меня поразило, что зал был битком набит, мы ведь даже толком рекламу не успели сделать, а на одного-единственного Цоя собрался огромный зал украинского театра. Виктор пел, отвечал на вопросы, я сидела в центре зала и фильтровала записки. Самый роскошный вопрос был такой: „Скажите, пожалуйста, что означает „у-у-у, транквилизатор“?“ Виктор, даже не задумываясь, ответил: „У-у-у – это бессмысленный набор звуков, а транквилизатор – это лекарство“.

Потом мы поехали к нам, и есть фотка – как раз, мне кажется, у меня дома, после этого концерта, потому что Витя в концертной рубашке и я с прической такой идиотской. Воспоминания от этого дня, конечно, светлые: мы же собрали за этот концерт почти 600 рублей, которые потом честно поделили. Я была тогда прямо очень популярная в Симферополе актриса, чем немилосердно и пользовалась, то есть какой угодно и где угодно могла концерт устроить, а Витя – восходящая рок-звезда из Питера. Мало того, на деньги эти мы устроили праздник жизни, а потом еще поехали в Ялту, где убедили все-таки Соловьева продолжать съемки „Ассы“, несмотря на снегопад. И правильно убедили – эта заснеженная Ялта создает всю странность и выразительность его фильма.

Возможно, среди каких-нибудь записей Цоя сохранилось такое шуточное произведение, издевательское, про мажоров. Это была такая тетрадь, от которой весь Коктебель угонялся. И мы в этот кодекс все вместе придумывали новые и новые параграфы. Витя носился с этой тетрадью, и, кажется, она у него и осталась. Он вроде бы потом такое произведение придумал – „Неоромантика“, или „Кодекс неоромантика“, или как-нибудь похоже. Что-то типа „…неоромантик не имеет права выходить из дому без спортивной сумки, из которой торчит теннисная ракетка „Вилсон“, неоромантик должен тонко разбираться как в марках женского, так и мужского нижнего белья и уметь на ощупь отличить фирму производителя…“ Мы этот трактат в Коктебеле придумывали, очень веселились. Витя записывал его, но не знаю, осталась ли эта запись. Есть еще и в Крыму, и в Москве несколько людей, которые тусили тогда с нами. Но я не знаю, были ли и сохранились ли у них еще какие-то фотки или материалы. Теоретически и у меня самой вроде бы где-то должны быть еще какие-то фотки Цоя или связанные с ним и записи какие-то рукописные или записочки там какие-нибудь. Но где они? Мы ведь тогда жили весело, не фотографировались так уж особо и архивов для истории не вели».[104]

Николай Кунцевич:

«В 1987 году Виктор приехал из Симферополя, где он давал сольный концерт в концертном зале музыкального училища, и мы увиделись в Ленинградском дворце молодежи летом на фестивале Ленинградского рок-клуба. Виктор передал мне привет от симферопольских ребят. О чем говорили с ним, я не помню, но отношение ко мне было доброжелательным. Впоследствии мы с ним виделись редко».[105]

Вадим Шестериков, фотограф:

«На этом концерте произошел такой случай: перед выходом на сцену Витя объяснял музыкантам задачу: „Первым выходит Гурьянов и начинает очень долго и монотонно бить по барабанам, затем подключается Игорь с басом, потом Юра, а под конец, когда всем уже надоест, выхожу я и мы начинаем „Транквилизатор“.

Из этого мало что получилось: Георгий уже на втором ударе развалил установку, и пришлось музыкантам выбегать на сцену, по новой устанавливать барабаны, а затем уже начинать песню. Но концерт все равно удался!»[106]

Максимилиан Ленц, он же Westbam, основатель и владелец Low Spirit:

«Мы познакомились с Курехиным в Риге в 1987 году, где я наблюдал работу диджеев с кассетными записями. Сергей как раз в то время выступал в Латвии с „Поп-механикой“ и предложил мне выступить в роли диджея на концерте на следующий день. Я согласился. Наш концерт был записан на магнитную ленту, которую буквально до дыр заслушивали самые разные люди в Берлине… Проект с Курехиным оказался популярным в Германии благодаря передаче на телеканале Neue Deutche Welle, а также благодаря миксам, сделанным с этой рижской кассеты».[107]

Сергей Бугаев, художник, музыкант, шоумен:

«Рано или поздно надо было наводить мосты между западной и нашей музыкальной культурами. Во время нашей первой с Курехиным поездки за границу мы познакомились с DJ Westbam. После этой встречи мы начали притягивать берлинских диджеев в Санкт-Петербург. Так здесь открывалось новое движение».[108]

Георгий Гурьянов:

«Я с детства любил британскую культуру, изучал английский язык и дружил с английскими студентами, учившимися в Ленинграде. Было начало 86-го года, и одна очаровательная англичанка подарила мне кассету Jack Trax. Я не говорю про Kraftwerk или про всю „новую романтику“ – OMD, Duran Duran, Dead Or Alive. Вы помните Spin Me Around? Все истоки моего увлечения электронной музыкой здесь. Виктор Цой тоже очень увлекался танцевальной музыкой: ритм для него был всем. Я с полной уверенностью могу назвать его человеком электронной культуры, который не имеет ничего общего с упырями, рок-н-рольщиками, бородачами и прочими уродами. Они до сих пор пытаются отстоять свое право на Виктора, но Витя был со мной.

Итак, 1987 год. „Популярная механика“ в полном составе вместе с группой „Кино“ едет в Ригу. Мы тогда близко дружили с Курехиным и играли решительно все. Нас было человек 7–8 и несколько шоуменов. Гаркуши, кажется, не было. Из придурков участвовали только Бугаев и Тимур Новиков. Мы ехали на фестиваль авангардной музыки, а параллельно в городе проходила большая выставка современного искусства. Тогда возникло первое прямое пересечение искусства и современной музыки на территории бывшего СССР. И там я впервые увидел Westbam. В качестве гостя на выставке он выступает с мастер-классом: показывает и объясняет, что такое „record art“. Демонстрирует он это, сводя на двух проигрывателях Technics песню Boim Um Chak Kraftwerk с Santa Esmeralda. Все свои действия он предельно наукообразно комментирует, ведь Westbam – семи пядей во лбу, у него чуть ли не два высших образования и он происходит из очень культурной семьи. Его мама – достаточно знаменитый художник, которую я очень уважаю как живописца. Процесс микширования нас рассмешил. Нам это показалось жутко несерьезным делом, и я помню, как смеялся Виктор. Westbam сводил диаметрально разных исполнителей.

После выступления Westbam мы немедленно знакомимся, гуляем по рижским кабакам и экспромтом даем совместный концерт.

Я был, мягко сказать, под впечатлением. Та кассета, гастроли в Риге – я обожал эйсид-хаус. В конце 80-х я уже мечтал и жил только этим. Саму технику микширования уже тогда активно применял Курехин в „Поп-механике“, но Сергей руководствовался абсолютно другой идеологией, принадлежал другой школе, другой эпохе. Чекасин, Курехин – они были джазистами, импровизаторами. Итак, мы знакомимся с Максимилианом, дружим и выступаем экспромтом все вместе: „Кино“, „Поп-механика“ и Westbam. Дядя Westbam, его приемный отец Уильям Родгар, создал электронную империю техно-музыки в Берлине. Конечно, он не смог бы сделать этого без гения Максимилиана Ленца. Компания Low Spirit – вообще полусемейное предприятие. Dr. Motte – вдохновитель и организатор берлинского Loveparade – из другой семьи.

Кстати. Все думали, что Westbam означает неправильно произнесенное словосочетание „западный автобан“ или „западная задница“, но это не так. Псевдоним, разумеется, двусоставный. Он означает „Вестфалия Бамбаата“. Вестфалия – земля в Западной Германии, где он родился, а Бамбаата – дань его уважения Африке Бамбаате».[109]

Виктор Цой:

«Я вообще против термина „рок“ и не занимаюсь этим. Просто играю музыку, которая мне нравится».[110]

Юрий Шумило, продюсер, актер, журналист:

«Перед съемкой „Кино“ был разогрев. Внутри рокерской тусовки была своя непростая жизнь, были черные и белые, кого-то там считали лабухом. Помню, что они долго препирались по поводу присутствия на сцене негра Вити – Димки Шумилова – и Сережки Рыженко. Помню, что публика ждала БГ, а БГ не было. Съемочный процесс происходит определенным образом. И пока не готовы все службы, съемку начинать нельзя. Собралась многотысячная толпа, которая ждала концерта Цоя и которой совершенно невозможно было объяснить, что не готов свет, или операторский кран, или еще что-нибудь. Ее это совершенно не волнует. Она ждет, когда все это начнется. Поскольку тогда подобные события были чрезвычайно редки, набилось немыслимое количество народа, причем народа не очень договороспособного.

У меня было сто человек дружинников, те же любера в клетчатых штанах, только с повязками, и тридцать человек ментов. Я исходил из того, что у нас 990 посадочных мест и тридцати ментов из местного отделения вполне достаточно. А на место одной жопы садилось три. Скамейки ломались. Я был не готов. Это был вообще первый такой хеппенинг в Москве. Опыта не было ни у кого. Блюша, Саша Блюмин, вытащил большой короб со спичками и начал их раздавать. Пока был разогрев, пока снимали какие-то второстепенные планы, люди развлекали себя, как могли. Я как-то растерял своих сто дружинников – они сняли повязки и слились с толпой. Кому-то дали по голове. Потом, уже в конце, я видел, как один из моих стоял у сцены и бил кого-то молотком, свирепствовал, как все.

В итоге пришли тысяч 12–13 зрителей – неуправляемая толпа. Я носился с микрофоном, пытался навести какой-то порядок, но от меня ничего не зависело. Более того, любой мог дернуть меня за ногу и меня затоптали бы и не нашли. Началось буйство. Жгли дымовухи, у одной женщины загорелись волосы. Я сначала потушил ее, а потом просто взял за кадык и вырубил того, кто ее поджег. Когда был снят номер Цоя для фильма, я понял, что мы уже окончательно вывалились из светового режима, подошел к Вите и говорю: „Все сняли, хорошо, уезжаем“. Он: „Нет, я обещал допеть“. Я говорю: „Вить, сейчас люди погибнут, ты видишь, что происходит?“ – „Я им обещал, я буду петь“. Я говорю: „А если я тебе въ…у сейчас?“ – „Ну въ…и“. Я понял, что он готов драться. Скорее всего, весь разговор был слышен в микрофон, потому что, когда я обернулся назад, я понял, что все эти тысячи человек меня ненавидят. И это было так страшно – вот эта чаша с неконтролируемой толпой, с этими огнями, с этими горящими глазами. В меня полетели коробки спичек, кто-то кинул туфли, я увидел этого человека с молотком… Состояние было близко к безумию. Я подошел, выдернул какой-то шнур, кто-то меня обхватил, оторвал от земли и уволок со сцены. Это был Павел Тимофеевич Лебешев. Пока мы разбирались, на сцене спели еще пару песен и все закончилось. Потом за кулисами появился какой-то главный московский пожарник. Оказывается, люди, уходя, перевернули пожарную машину, просто уронили ее на бок…

Я до сих пор счастлив, что тогда никто не погиб, не покалечился, хотя я не уверен, может, что и было. Я оставался на передовой один, директор картины Вовка Дудин как-то посидел в ложе дирекции и свалил. Как администратор на площадке, я должен был после съемочного дня заполнять рапортички. Я с перепугу написал, что все было нормально, но рассказал, как все было на самом деле своей подруге – диспетчеру в студии. А она на следующий день доложила главному диспетчеру, что была такая беда. И понеслось: „Почему не доложили, были безобразия…“ Помню, что тот главный пожарный чуть ли не до драки спорил с каким-то комсомольским деятелем за право меня расстрелять.

Цой сильно изменился после нашей картины. У него во время съемок образовались отношения с Наташей Разлоговой, девушкой из хорошей семьи, сестрой кинокритика Кирилла Разлогова. Наташа работала у нас помрежем, то есть бегала, меняла кадры, номера, вела всю документацию помрежа. С ее двумя иностранными языками это, конечно, не соответствовало ее уровню. У меня было такое впечатление, что она наш фильм рассматривала с прицелом на какие-то изменения в личной жизни. Когда появился Цой, она очень сильное влияние на него оказала. У него, безусловно, был какой-то нечеловеческий, животный магнетизм и специальный поэтический дар, но Наташа дала ему какую-то широту, он буквально видоизменился под ее влиянием. Она была отчасти его менеджером, и, видимо, не без ее участия он связался с Айзеншписом. Его карьера начала развиваться, он стал собирать стадионы, начался чес на его имидже, на его имени. Завистники в рокерских кругах тут же заговорили, что Цой продался. Вот и шубу купил себе волчью… Было такое. Но Наташа его реально разнообразила, расширила кругозор. Может быть, я придумываю, но в альбомах, которые выходили после „Ассы“, я слышу Наташу, какие-то ее нотки, настроение, состояние».[111]

Георгий Гурьянов:

«Концерт для фильма „Асса“ в Зеленом театре… Ужасно раздражало, что он был вроде как для массовки, и, когда эти уроды сняли свое убогое кино, они взяли и выключили звук. Когда снимали этот фильм мудацкий, перед нами целый час „Звуки Му“ били по мозгам: дорвались до аудитории, которой никогда не видели. И вот играют и играют, играют и играют… Потом выключили звук. Цой, помню, никак на это не отреагировал. А я вот очень злился. Очень хотелось ударить по камере тяжелым предметом. С тех пор я возненавидел процесс киносъемки. Но этот пузырь, конечно, поганый… Соловьев… Так всех нае…ть, прощу прощения… А перед людьми кто отвечает? Цой? Я там был и все видел гораздо лучше многих. Полная тупость и безынициативность».[112]

Юрий Каспарян:

«Я мало что помню про „Ассу“. Помню выступление в Зеленом театре. Выкрик из зала, когда Соловьев подошел к микрофону: „Чем больше пузо – тем дальше от станка“».[113]

Александр Пигарев, фотограф:

«Сегодня я фотограф с многолетним стажем, если что. А начинал как рок-фотограф. Снимал много кого в свое время. Витя у меня почему-то не получался на фото. То пленка засветится, то с фотоаппаратом что-то происходило. Но у меня есть один кадр с Цоем, с премьеры фильма „Асса“. И это мой лучший кадр».[114]

Марк Шлямович:

«Поздней весной 1987 года хорошие ребята во главе с Миндаугасом Черняускасом организовали чудный фестиваль на сцене вильнюсского Дворца спорта. Три дня, куча чудесных групп: „Чайф“, „АВИА“ с веселым еще Антоном Адасинским, „Калинов Мост“, „Вопли Видоплясова“ с удивительным Олегом Скрипкой, „Кино“, „Звуки Му“, „Бригада С“, „Не ждали“ из Таллина, „Алиса“ – всех не упомнить. Вместе с рокерами приехали и истинные поклонники отечественного рок-движения со всего Советского Союза, лучшие рок-журналисты. Всех очень доброжелательно встречали: улыбки и гостеприимство. Красивые литовские девушки, которые, по мнению Анатолия Гуницкого (он же Дрозд, он же Старый Рокер), явно происходили от русалок. Была прекрасная погода, всех аккредитованных персон после концертов каждый вечер на автобусах отвозили на, как бы сейчас сказали, афтепати, а тогда – веселую, классную дискотеку, где все резвились, как молодые тигрята.

Группа „Кино“ приехала с двумя женами: Витина Марьяна и жена Игоря Тихомирова, – а также с бонус-музыкантами: Крисановым на басу и Африкой на перкуссии. И тот и другой – ребята с большим апломбом, из тусовки Густава (Георгия Гурьянова), то есть нос кверху, общаемся только с равными… Остальные, как всегда, приветливые, очень приятные люди – я про Витю с Марьяной, Игоря Тихомирова с его женой, Юрия Каспаряна.

Разумеется, на правах выходца из Вильнюса я провел экскурсию моим друзьям по Старому городу. Наслышанные о том, что в Вильнюсе чуть ли не на каждом углу цивилизованные пивные бары, они попросили меня сводить в один из них.

Я-то знал, что и у нас „не фонтан“, дикие очереди и прочее, однако повел ребят к бару „Жемайчю“, расположенному в средневековом подвале. У входа, как всегда, была очередь из страждущих и группы „Бригада С“, которая, как вы помните, сама по себе весьма многочисленная.

Я рванул сквозь толпу, протиснулся к дежурному администратору. Не помню, что я ему сказал, но уже через 20 минут вся группа „Кино“ занимала отдельный столик в одной из келий подвала, а за соседним столиком присела вся „Бригада С“, которую я затащил вслед за „Кино“.

Заказав пиво, все уткнулись в меню. Всем показалось прекрасной идеей выбрать вареные свиные уши. Мне не удалось переубедить ребят в этом, и для себя я заказал порцию шашлыка. Вскоре принесли заказ. По мере дегустации ушей энтузиазм пропадал. Кто-то меня окликнул, я на несколько минут отвернулся. Пообщавшись, я повернулся к своей тарелке и увидел, как Витя тырит у меня несколько вкусных кусочков шашлыка, так как свиные уши ему и другим явно не понравились…

Еще мне запомнился очень веселый момент. Он даже где-то запечатлен на фотографии. Поскольку фестиваль длился три дня, а выступление „Кино“ было запланировано на последний день, все свободное время мы ходили по Дворцу спорта, знакомились с новыми людьми, дурачились, болтали о том о сем.

Юра Каспарян объявил, что он и группа снимается то ли в Сочи, то ли в Ялте в каком-то новом, по-видимому, сногсшибательном фильме. Сгорая от любопытства и белой зависти, я попросил его рассказать о фильме. Для этого мы почему-то уединились (Юра, Марьяна и я) в кабинке женского туалета Дворца спорта, и Юра вдохновенно поведал сюжет.

После выхода фильма я понял, что речь шла о фильме Сергея Соловьева „Асса“.

И еще был забавный случай. У нас всех на шее висели бейджики с аккредитацией. Виктор решил подурачиться. А тут рядом с нами появился прекрасный музыкант (царство ему небесное!) Гуннар Грапс из Таллина – лидер, фронтмен, вокалист и барабанщик, пожалуй, на тот момент лучшей хард-роковой группы СССР Magnetic Band.

Ничего не подозревающий Гуннар поздоровался со мной, и я тут же представил ему Виктора. Витя тут же сделал вид, что ничего не знает о Грапсе, стал ерничать, задавать глупые вопросы о группе, на что наивный Гуннар вежливо отвечал. У Вити был вид эдакой звезды, снизошедшей до простых землян. Однако, когда Грапс терпеливо и серьезно ответил на все вопросы, он решил узнать, с кем имеет дело, и, наклонившись к Витиному бейджику, громко, с эстонским акцентом, чуть заикаясь медленно прочел: „Ви-ктор. Ага, Виктор, Цо-ой, ага, какая группа? А-а-а. „Кино“, а, ну хорошо, „Кино“. То есть было видно, что прославленный эстонский рокер даже не слыхивал о Цое и его группе, и со стороны это выглядело так потешно, что я чуть не лопнул от смеха, особенно когда я увидел, как у Вити, убежденного, что все знают о „Кино“, по-детски растерянно округлились глаза.

Само выступление было хорошим, но не более. Что-то мучило Виктора внутри, плюс звук был не идеальным, поэтому на большей части концерта звучала гитарная „каша“. Для тех, кто любил „Кино“ и никогда его не видел, все вроде было хорошо, народ завелся, но я видел, что выступление было далеко не такое, каким могло бы быть. Но все равно всем понравилось, ребята на сцене выглядели эффектно, все в черном, единственный белый элемент – белая гитара Юрия Каспаряна. Спустя годы я встречал людей, которые были на этом первом и, увы, единственном выступлении группы „Кино“ в Вильнюсе, которое они вспоминают с восхищением. На следующий вечер после фестиваля „Кино“ и их компания уезжали домой в Питер. Я примчался провожать их на вокзал, на последние деньги купив им литовского творожного сыра на память о Литве. Я чуть не опоздал и ворвался в поезд за несколько минут до отправления. В купе, где сидели основные „киношники“ и их жены, я получил хорошую дозу искреннего позитива, а когда сунулся в купе, где сидели „крутые“ Крисанов, Африка и еще кто-то, то мне лишь холодно кивнули, окинув недоумевающими холодными взглядами…»[115]

Андрей Кузнецов:

«Цой, в общем-то, не злоупотреблял сильными напитками, но тут, в 87-м году на „Литуанике“, под воздействием моего друга Миши Литвинова принял лишнего. Мы вместе приняли несколько бутылок белого сухого. На следующий день пришлось давать Цою мыльный раствор, чтобы он проблевался, пришел в себя и смог адекватно выступить».[116]

Из газеты «Московский комсомолец»:

«„Кино“ расточало вокруг себя такую вселенскую усталость, что возникли мысли о финишной прямой для Виктора Цоя. Считаю „Кино“ одной из лучших советских рок-групп и надеюсь, что вильнюсская усталость – лишь случайный эпизод в их творческой биографии».[117]

Марьяна Цой:

«Это было обидно для Вити, который любил эти песни и даже строил по поводу них определенные планы… После того как его не поняли, он обиделся – не на кого-то конкретно, а на весь Питер».[118]

Юрий Каспарян:

«Я не помню зрительского разочарования на V фестивале рок-клуба. Я не помню, чтобы все сидели и молчали. У нас никогда не было провальных концертов. Может быть, просто не так громко кричали, как, например, хотелось бы Марьяне».[119]

Владимир Рекшан, основатель рок-группы «Санкт-Петербург»:

«„Санкт-Петербург“ играл в одном концерте с „Кино“ на фестивале рок-клуба в 1987 году в ЛДМ, на Петроградской стороне. Этот фестиваль представлял собой настоящую вакхическую вакханалию. Было предощущение скорой победы, сотни зрителей бродили вокруг ЛДМ счастливые и нетрезвые. Я мог бы тут наврать, и сказать, что после концерта мы беседовали с Витей за кулисами и я передавал ему тайны песенного мастерства, но такого не было. Помню только, что мы с ним оказались в каком-то пространстве с окнами до потолка. Сидели, положив ноги на стол, сильно хмельные. Цой стучал кулаком по столу, а я выл дурным голосом не помню какую песню».[120]

Роман Смирнов, режиссер театра «На Литейном», знакомый Виктора Цоя.:

«Очередной рок-фестиваль. Его ждали. Впервые это было более чем гласно. Во Дворце молодежи… И, пожалуй, единственное, что я запомнил из всего фестиваля, – это Витькина „Группа крови“. Он появился на сцене один. Один и начал. Потом вышла группа. Это были совсем другие песни. Совершенно другого Цоя. Раньше Витькиного героя отождествляли с ним самим, и это действительно было так. А теперь герой вырос. В нем появилось что-то пророческое. Казалось, это происходит помимо автора. Хотя, когда настоящее, всегда так кажется. Что-то невероятное было в составе „Кино“… Два барабанщика, две бас-гитары… В зале не бесновались по инерции. Слушали. Закончил он тоже один. „Легендой“. А после концерта я увидел его одного, сидящего в фойе с закинутыми на стол ногами. Он был выпивши. За его спиной висели плакаты с названиями выступающих групп, каждый мог поиграть в демократию и написать, что думает о той или иной группе. На афишах виднелось: „Кино“ – говно“. Рядом: „Из всех искусств важнейшим является искусство группы „Кино“».[121]

Андрей Хлобыстин, искусствовед:

«Я помню вот концерт в ЛДМ, после него „киношники“ вышли на какую-то застекленную террасу и играют в какую-то неведомую игру, подкидывая мячик ногами. Хаки-сак, кажется, называется… Вся молодежь на них, затаив дыхание, смотрит… Еще тогда была такая штука, типа перестроечная затея, стенгазета некая – и все-все приклеивали туда что-то, писали туда всякие пожелания. И я помню, там было написано: „Сравнится вряд ли кто с тобой, наш дорогой товарищ Цой“.

Я помню, что мы с Аллой ходили на этот концерт и были поражены его песней „Следи за собой“. У нас было с собой две бутылки вина, и, когда Цой шел между рядами в зале, мы вручили ему одну бутылку белого сухого. Мы были искренне восхищены им. Он принял, благодарно кивнул так довольно».[122]

Евгений Титов:

«На следующий день после нашего концерта („АУ“) на V фестивале ЛРК в ЛДМ я встретился с Цоем в фойе – он сидел на бетонном парапете у лестницы вниз, в гардероб, а я шел туда же в тубзик. Поздоровались, я сказал что-то типа: „Вот, б…, нам вчера со звуком насрали – сначала отрубили на 20 минут, а потом врубили, но сделали все ручки вверх до упора, так что один рев был на сцене – трудно было играть, ничего не понятно, и поэтому лажи много было“. – „А мне понравилось!“ – говорит. „Ага, спасибо!“ – говорю. А сам подумал: „Если ему это говно, что было, понравилось, то, если бы не проблемы со звуком, он бы вообще ох…л“. (Шутка)».[123]

Лариса Фирсова:

«Тогда слова „рок“ в Туле еще боялись, поэтому мы задумали провести фестиваль молодежной музыки. Концерт приурочили ко Дню молодежи. На фестиваль собрали местные творческие коллективы, но самой главной задачей для меня было – привезти в Тулу Цоя! Я позвонила в Ленинградский дом творчества, там мне дали телефон Марьяны Цой, которая занималась всеми административными делами. У группы были какие-то проблемы, поэтому мне предложили акустический вариант – Витя Цой и Юра Каспарян. Договорились на два выступления, каждое – по сто рублей. Для сравнения: за выступление „Зоопарка“ мы заплатили 700 рублей. Правда, и двести тогда найти было очень тяжело.

Я вышла на Советский райком комсомола и попросила деньги. Комсомольцы пообещали дать половину, а остальное оплатил ДК профсоюзов. Упросила „Тулауголь“ выделить номер в ведомственной гостинице на Первомайской.

Цой и Каспарян оказались очень простыми ребятами. Были скромно одеты в черные полукеды с белыми полосками, черные рубашки, черные штаны. Я попросила Витю посидеть в жюри фестиваля. Он сказал: „Не вопрос! Хоть и не люблю никого судить“. Кто помнит те времена, поймет меня. Денег ни на что не было. Я дала ребятам 10 рублей на чебуречную, а сама побежала домой готовить обед. Наварила молодой картошки, нажарила котлет, завернула кастрюльки в фольгу и принесла в ДК. Помню, ели с удовольствием. Да они вообще были очень неприхотливы! Виктор спокойный, уравновешенный, воспитанный. Каспарян чуть погорячее – фамилия обязывает, но тоже очень хороший парень. Марьяна все шумела, что „Коррозия металла“, выступающая перед „Кино“, навоняет на сцене дымом и Витя будет кашлять. А он успокаивал ее. Мол, бог с ними, пусть дымят. Еще помню, Витя и Марьяна часто бегали звонить в Ленинград: их сыну Саше было тогда полтора годика и они беспокоились, как он там. Что удивительно, ребят совершенно не интересовали деньги. Они больше интересовали Марьяну. Когда я отдала им первые сто рублей, она сразу же убрала их в кошелек и спросила, где тут у нас барахолка. Я рассказала, мол, в Мяснове. Марьяна рванула туда и у какой-то бабушки прикупила винтажные туфли 40-х годов. Так они ей понравились! А я переживала: ребята работают, а денежки Марьяна тратит…

Туляки приняли „Кино“ на ура! Это был глоток свежего воздуха. Народ просто ошалел от того факта, что Цой в Туле. Зрители смотрели на него, как на небожителя. Многие до конца не верили, что Витя приехал в наш город.

Во второй день, в воскресенье, мы гуляли по проспекту Ленина, сидели на фонтане напротив ДК профсоюзов, болтали. Я подарила Вите и Марьяне тульский самовар. Кто знает, может быть, из него до сих пор пьет чай их сын?

„Кино“ отыграли второй концерт, пора было расплачиваться. Я подхожу к лидеру райкома комсомола. Он мне: „С деньгами сложно…“ Я: „Да вы что? Мы же обещали. Давайте сто рублей, или я про вас в газету напишу“.

Самое интересное, что Витя и Юра вели себя очень спокойно. Я работала со многими артистами, и большинство из них начинает сразу истерить по поводу денег. Здесь же было ясно: отдадите вы нам 100 рублей – хорошо, не отдадите – не страшно. Видимо, я запугала комсомольцев, потому что за несколько часов до отхода поезда они все же привезли к гостинице оставшуюся часть гонорара. Помню, как мы с чемоданами ехали на троллейбусе № 8 на Московский вокзал. Троллейбус был переполнен, мы еле-еле втиснулись на заднюю площадку. Всю дорогу Витька рассказывал мне о сыне. Я попросила Марьяну прислать мне билеты для отчетности. Мы договорились, что когда-нибудь „Кино“ приедет к нам в Тулу в полном составе. Вскоре я получила от Марьяны письмо. В конверте лежали билеты и записка: „Привет! Как дела? У нас все хорошо! Привет сраным комсомольцам!“

Витю я уже больше никогда не видела. А с Юрой довелось встретиться, когда мы поехали с коллегами в Ленинград на экскурсию. Юра пригласил меня к себе домой. Мы пили кофе, слушали музыку, он рассказывал о своей невесте Джоанне Стингрей…

Я благодарна тому молодому человеку, что сделал на память фотографии. Я не предполагала, что буквально через год после фестиваля в Туле Цой станет мегазвездой и будет собирать стадионы. А после его смерти эти фотографии превратятся в раритет…»[124]

Анатолий Простаков, организатор концертов в Желтых Водах:

«Каждый художник оставляет после себя какое-то главное произведение. Для Рафаэля это „Сикстинская Мадонна“, для да Винчи это „Джоконда“…

В короткой жизни желтоводского фотографа Юрия Холмогорского есть потрясающий портрет Виктора Цоя, сделанный в 1987 году во время приезда молодого певца в Желтые Воды. Цоя не приглашали на фотосессии тогдашние фотопрофессионалы, а любительские черно-белые снимки, сделанные в великом множестве фанатами на концертах, были низкого качества. Цветное фото в то время даже во многих фотостудиях было, мягко говоря, плохое. Холмогорский сделал целый фотоальбом с Виктором. В этом альбоме тоже есть снимки среднего качества, то немного передержанные, то немного недоэкспонированные, то подсвеченные другим тоном, то не в фокусе… Но главная портретная фотография выполнена просто идеально. Даже сегодня нет ни малейшего желания ее обрабатывать фотошопом. Я недавно обнаружил, что именно фото Юрия Холмогорского, сделанное на фоне кирпичной стены обычной девятиэтажки, является наиболее тиражруемой фотографией Виктора Цоя».[125]

Юрий Каспарян:

«Концерт в Доме кино? Я помню, да, мы там играли… Запомнилось. Там столики были вдоль стен, со зрителями. Было очень интересно. Было бы здорово увидеть видео с этого концерта».[126]

Георгий Гурьянов:

«Я, конечно, помню этот концерт. Это было такое немножко панк-выступление. Мы пели „Время есть, а денег нет, и в гости некуда пойти“, а в зале стояли столики, и за ними сидели такие зажравшиеся насосы, осетры, у которых времени всегда в обрез, денег до фига и в гости есть куда пойти. Прямо эпатажный текст был, именно эта строчка. Еще припоминаю момент, по-моему, это как раз на этом концерте было. Вышел на сцену конферансье и объявляет: „Сейчас перед вами выступит барабанщик групп „Кино“ и „Популярная механика“. Я, значит, млею от восторга, думаю, что вроде не собирался выступать с речью. И тут выходит Мальчик Бананан и начинает как бы от моего имени говорить. Самозванец, не умеющий играть ни на одном из музыкальных инструментов… Я в шоке был просто».[127]

Урал Аманжолов:

«К русскому року меня приобщил журналист и музыковед Евгений Бычков. Слушая песни полузапрещенных тогда рок-групп, я чувствовал: вот то, что мы хотим сказать вслух, но не можем. Однажды вечером в ноябре 1987 года мне позвонил Евгений и сказал, что в Алма-Ату на съемки фильма „Игла“ приезжает Виктор Цой, лидер ленинградской группы „Кино“. Бычков поинтересовался, как мне идея организовать сольный концерт Виктора в Политехе. Я тогда был проректором Университета культуры при Политехническом институте, поэтому такая возможность у меня была. Мы решили провести концерт Цоя в главном актовом зале КазПТИ. Кроме технических проблем с аппаратурой и залом, неясно было, разрешат ли проводить концерт. Кто-то боялся, осторожничал. Кто-то говорил, что все будет нормально. Тогда Виктор Цой еще не был кумиром всей советской и тем более алма-атинской молодежи. За час до объявленного концерта пришли в основном студенты двух факультетов – АиСУ и ЭВТ. И хотя в зале было не больше 200 человек, возбужденная публика нервно шумела, не веря, что концерт состоится. Немного задержавшись, приехал Виктор вместе с кинорежиссером Рашидом Нугмановым и Евгением Бычковым. Я сильно переживал, как пройдет концерт, как будет реагировать аудитория, разрешит ли Виктор делать запись концерта. Виктор принес с собой акустическую гитару, сел на стул, посмотрел на наш кассетный магнитофон, но ничего не сказал и стал петь.

Удивительно: какую бы песню ни запел Виктор, все они были знакомы студентам, которые даже подпевали. Общение было очень живое. До сих пор помню, как весь зал пел „Я сажаю алюминиевые огурцы на брезентовом поле“… Это был первый концерт известного рок-музыканта из России в Алма-Ате. Затем мы с Евгением Бычковым пригласили группу „Нате!“ Но выговор я все же получил. И за „Нате!“, и за Цоя. Кто-то сигнализировал о концертах. Меня вызывали в партком, отчитывали…»[128]

Игорь Лелюх:

«В тот день мы пришли на концерт немного раньше, чтобы ничего не пропустить. Прошло полчаса с момента объявленного начала, а концерт все не начинался. Тогда мы с друзьями решили выйти покурить. Когда мы спускались по лестнице, навстречу нам прошла группа людей, среди которых был и Цой, но мы его не узнали, потому что тогда даже не знали, как он выглядит. Когда с улицы мы услышали аккорды „Алюминиевых огурцов“, то бросили сигареты и бегом помчались в зал. Я не верил своим глазам: на сцене весь в черном стоял Цой и исполнял песни под гитару. Он пел без остановки часа полтора, без всяких комментариев между песнями. Пел то, что считал нужным. Ни у кого в зале даже не возникало желания прервать его. На нас всех действовала энергетика Цоя. Мы были в некотором оцепенении. Так продолжалось до тех пор, пока он сам не заговорил с залом и не попросил нас быть более активными. Посыпались записки, вопросы. На наш вопрос „Какая у вас группа крови?“ Виктор ответил: „А что, в зале есть вампиры?“

С тех пор мне приходилось бывать на многих выступлениях, но этот концерт остается самым лучшим из тех, что я видел (и, наверное, увижу). Своего сына я назвал Виктором. Он родился накануне этого концерта. Сейчас он оканчивает школу, играет на гитаре и поет песни Виктора Цоя. Песни, которые, в отличие от нас, не стареют».[129]

Рашид Нугманов, режиссер, сценарист, продюсер:

«Ну нет, не все песни были знакомы слушателям. На этом концерте Виктор впервые исполнил на публике „Звезду по имени Солнце“, которую до этого пел нам только в нашей алма-атинской квартире. Публика действительно очень бурно реагировала, встречая аплодисментами и свистом каждую знакомую песню. Тут же зал притих, внимательно слушая. Вначале кто-то стал было прихлопывать, но и тот быстро замолк. А когда песня кончилась, зал разразился овацией.

„Следи за собой“, которую Виктор представил как „Новогоднее предупреждение“, также была незнакома публике, и ее также начали слушать очень тихо и внимательно, пока со второго куплета не начали смеяться, а в конце также разразились аплодисментами и одобрительным свистом. Стоит заметить, однако, что Виктор на этом концерте „Группу крови“ не исполнял, так что вопрос по поводу группы крови не касался песни».[130]

Архимед Искаков, сыгравший в фильме «Игла» персонажа по имени Архимед:

«В то время я работал учителем в школе. И вот, поскольку скрыть это было невозможно, ребята спросили у меня: „А вы правда снимаетесь в фильме с Виктором Цоем?“ Я говорю: „Правда“. – „А можно попросить его, чтобы он к нам пришел в школу?“ Я говорю: „Я не знаю, я спрошу Виктора, может быть, и придет“.

Я спросил у Виктора: „Ты же знаешь, что я в школе работаю?“ Он говорит: „Ну да“. – „Мои ребята очень хотели бы, чтобы ты подошел туда, это вообще реально или нет?“ Он говорит: „Конечно, запросто, только мы вот отсюда освобождаемся поздно, в девять часов вечера, если не поздно, то пожалуйста, я приду“. Я позвонил ребятам, сказал, что если не будет поздно, то после девяти мы придем.

После рабочего дня мы заехали ко мне домой, взяли гитару и приехали с этой гитарой в 56-ю школу. Там набился весь мой класс, и, когда вошел Виктор, я увидел в первый раз в жизни шоковое состояние моих школьников… Ни один из них не шевельнулся. Виктор пел два часа, пытался их раскачать, но не услышал от них даже слова „здравствуйте“. Они сидели в двух метрах от него, совершенно окаменев…

На следующий день я извинился перед Виктором, говорю: „Не знаю, что произошло с ними“. А когда я пришел в класс, ко мне подошли ребята и сказали: „Извините, мы не знаем, что с нами вчера произошло. Мы просто были в ступоре. Можно попросить Виктора, чтобы он пришел еще раз?“ Я говорю: “Я не знаю, спрошу…“ Подхожу к Виктору, говорю: „Вить, ребята очень извиняются, может, ты еще раз придешь?“ Он говорит: „Не вопрос, приду еще, так же вечером“.

В обыкновенный школьный класс набилось человек сто пятьдесят: школьники, их родители, друзья – и они до часу ночи слушали песни, расспрашивали Виктора о том, что их беспокоило.

Несколько лет назад на четвертом этаже 56-й школы на улице Фурманова (Джамбула) на двери класса была прибита памятная табличка, что в 1988 году в этом классе Виктор Цой давал два концерта».[131]

Рашид Нугманов:

«Концертов в те дни не было. Была в самом разгаре запись саундтрека к фильму „Игла“. Мы как раз работали на студии в „Мосфильме“, когда позвонили (кажется, Липницкий, но точно не помню кто) с просьбой приехать на концерт памяти Башлачева и похороны. Я попросил перезвонить через полчаса, и мы сели с Виктором советоваться. Смены уже были расписаны вперед, и Виктор сначала предложил съездитъ мне самому, поскольку я дружил с СашБашем, а они бы с „Кино“ продолжили запись и сведение музыки в Москве. Я позвонил Пете Мамонову узнать, едет ли он. Петя сказал, что горе надо переживать в одиночку, а не на сцене рок-клуба, но потом все-таки выяснилось, что едет. В конце концов решили съездить вдвоем с Виктором на один день, такой ответ и дали где-то через полчаса. В Питер отправились в одном вагоне с Петром, Артемом Троицким и еще кем-то из московской тусовки, а остальные музыканты группы „Кино“ и Андрей Сигле остались работать на „Мосфильме“. После концерта мы с Виктором вернулись в Москву, на похороны уже не могли остаться».[132]

Артем Липатов, журналист, музыкальный критик:

«Я стоял на Ленинградском вокзале у тамбура, было холодно, мы лезли в вагон, чтобы ехать в Питер, прощаться с Башлачевым. Цой стоял у соседнего вагона в лихой волчьей, что ли, шубе, а рядом с ним стоял Рыженко, и подойти к ним было невозможно, потому что понятно было, что у них не наше горе, а свое. Они были там, куда нам не попасть. Цой уже был звезда…»[133]

Александр Бурцев, режиссер:

«Когда Цой пришел на съемки, то вся молодежная часть съемочной группы была просто в полуобмороке. Увидеть живого Цоя, который уже тогда в легенду превратился, это… Но он, сколько я помню, в жизни не слишком отличался от сценического. Он такой же был, лаконичный. И глаза у него не были другие. Они было абсолютно открытые, и в быту он больше слушал, чем говорил. Ну, может, он с близкими друзьями болтал и по-другому себя вел, но, когда он в съемочную группу пришел, он лаконично себя вел. Полгруппы сидело под легким балабасом, это было нормальное состояние: все втихую притаскивали бухло, потому что одно дело дисциплинированные актеры, которые знают, что они идут на работу, другое дело, что половина не актеров, для которых съемки – это развлекуха, шоу определенное… И конечно, они вот все под легким балабасом и находились. И вот, значит, пришел Витя, ему кто-то там втихаря тоже стакан накатил, и все были такие нормальные, веселые. Но даже в этой нормальной разговорчивой среде настоящих „Митьков“ он был молчалив… А он пришел еще в такой шубе какой-то, невиданной по тем не очень богатым временам… С постоянным дефицитом модных тряпок это выглядело эффектно очень. Я уж не помню, какая она была, но я помню, что появление вот этой шубы произвело достаточно мощный эффект.

Ну и несмотря на это бурное вступление, он говорит: „Ну как, что?“ Я ему: „Ну то-то и то-то“. Он говорит: „Ну вот есть к моменту песня „Легенда“, я ее мало на концертах исполняю, ее можно под гитару спокойно…“ – „Ну давай…“ Цой спел с первого дубля. Да там все с первого дубля снималось, потому что не было пленки, и очень редко снималось что-то со второго… А тут что – профессионал пришел и выдал, спел. И мы его, слава богу, сняли. И ничего там – свет не погас, камера не встала, ничего не произошло…»[134]

Элла Аграновская:

«Стоял апрель 1988 года. В моем редакционном кабинете раздался звонок: вечером в Горхолле, по-русски звонко именовавшемся Дворец культуры и спорта им. В. И. Ленина, а по эстонски – просто Linnahall, будет выступать Виктор Цой.

Пауза. Видимо, мне надлежало заполнить ее восторгом. Но я к рок-музыке отношусь, скажем так, достаточно спокойно. Нет, конечно, знала, кто такой Виктор Цой, более того, истошных воплей на предмет того, что рок губителен для нашей молодежи, никогда не исторгала, но и армию фанатов на единицу своей персоны не стремилась пополнить. Впрочем, у Цоя их вполне достаточно без меня.

– Спасибо, скорее всего, не получится.

Звонившая, администратор малого зала, была моей личной знакомой, поэтому себе позволила.

– Ты в своем уме? Это же Цой! Виктор Цой! Отменяй все дела и приходи! Ты меня слышишь?

– Это Цой, Виктор Цой, я тебя слышу.

И тут беседа, если этот обмен маловразумительными междометиями можно назвать беседой, приняла неожиданный оборот.

– Приходи, пожалуйста, ты меня очень выручишь. И приводи всех, кто захочет. Дело в том, что идея устроить „рок-гостиную“ и пригласить Цоя – на моей совести. Но я вовсе не уверена, что наберется публика. Если зал будет пустой, начальство меня убьет.

Как уже отмечалось выше, я не была поклонницей рока, но все же руководила отделом культуры в газете „Молодежь Эстонии“, той самой Эстонии, где, в отличие от других республик, никогда не делали вид, что рок-музыки у нас нет, более того, регулярно устраивали рок-фестивали.

Пустой зал на концерте Цоя – более абсурдное предположение трудно было придумать. Оказалось, доля истины в этих словах проглядывала: во-первых, концерт по каким-то причинам широко не рекламировался, во-вторых, Цой приехал один. Точнее, с женой Марьяной, но без группы „Кино“. В малом зале был запланирован сольный концерт: Виктор Цой с гитарой.

Это резко меняло дело, поскольку, если совсем уж откровенно, громких звуков органически не выношу.

Если бы я сейчас решила начертать нечто вроде рецензии, на мониторе компьютера выскочили бы пылкие фразы про то, что это был незабываемый концерт: уникальный тембр голоса, лаконичная ритмика, отрывистые звуки негромкой гитары, угасающие в тишине. И все было бы сущей правдой, изрядно приправленной сиропом, что, безусловно, не про Цоя.

На протяжении всего концерта меня преследовали неконтролируемые ассоциации: мне 14 лет, я впервые слушаю песни Александра Вертинского. Кумир интеллигенции первой половины ХХ века, он давно вернулся из эмиграции, получил разрешение гастролировать, но только в провинции, к столичной сцене и к массовому слушателю допущен не был. Изданную в США пластинку, большую, намного толще, чем наши, моим родителям подарили друзья. Названия песен написаны по-русски, но латиницей. Щелчок, первые аккорды – и я на всю жизнь оказалась во власти этого странного, безголосого, поющего сердцем поэта.

Потом, в интервью, спросила Цоя про Вертинского. И услышала ответ, которого подсознательно ждала: „Вот Вертинскому мы верим. Как человеку, который чист душой…“ И на всю жизнь поверила Виктору Цою.

А пока, скрежеща зубами, пережидаю – нескончаемую череду фанатов с неуемным изъявлением восторгов, автографы на случайных бумажках, изнурительную процедуру под названием „можно с вами сфотографироваться?“ Кумир продвинутой молодежи второй половины ХХ века редкостно терпелив.

Господи, наконец-то!

„А может, поговорим завтра? Встретимся здесь же и поговорим“, – говорит просительно. „Давайте завтра вас сфотографируют для газеты, а поговорим сегодня. У меня ребенок болеет. Не знаю, как сложится завтрашний день“.

Цой вопросительно взглянул на Марьяну (они тоже были молодыми родителями) и, не дожидаясь ответного взгляда, соглашается: „А давайте!“

Мы присели в гримерке напротив друг друга. „Вы меня не помните?“ – спрашивает он неожиданно. Вопрос непонятен, что и выражаю недоуменным взглядом.

„А я к вам в редакцию приходил, с Курехиным…“ – „А-а-а… Ну да… Разумеется, помню“.

Помнила смутно. Курехин вошел, занял все пространство моего небольшого кабинета – и заискрился фейерверк остроумия. А ведь точно, с ним был приятный, скромный мальчик…

Сглаживая неловкость, быстро выпаливаю первый вопрос: „Скажите, Виктор, вам часто приходится выступать в такой тихой аудитории?“

На следующий день мне все же пришлось сопроводить фотографа Николая Шарубина на съемку, поскольку он категорически отказался проследовать в Горхолл в гордом одиночестве.

Вечером в большом зале ожидалась творческая встреча с известными кинематографистами. Шумная компания приезжих гостей заполнила служебное кафе Горхолла. За самым дальним столиком примостились Цой и Марьяна. Пробираясь к ним и близоруко щурясь, сначала не заметила Зиновия Гердта, с которым была знакома лет десять. Зиновий Ефимович помахал мне рукой. Я заметалась. Подлетела к Цою: „Извините, пожалуйста. Здесь Гердт, надо подойти… Вы ведь знаете Гердта?“ Цой серьезно кивнул: „Конечно, знаю. Ну не лично, но вообще знаю. Не волнуйтесь, мы подождем“. Шарубин остался с Марьяной и Виктором. Я помчалась здороваться с Гердтом…

Позировал Цой на пустой автомобильной парковке рядом с серым саркофагом Горхолла. Это не оговорка – именно позировал, послушно устремляя взгляд в объектив. На ветру развевались белый шарф, полы черного пальто. Мелькнула мысль: белый, черный, серый – как выразительно смотрелось бы в цвете, жаль, пленка черно-белая. Велика ли разница при таком богатстве палитры? Тот, кто сечет в фотографии, меня поймет.

Интервью вышло в газете через несколько дней. В подзаголовке было сказано: „С лидером ленинградской рок-группы „Кино“ Виктором Цоем по многочисленным просьбам читателей беседует наш корреспондент“. Фамилии корреспондента не было. По нынешним временам причина совершенно идиотская: за своей подписью мне надо было срочно опубликовать другой материал, а ставить фамилию автора дважды было не принято.

Конечно, можно было с этим интервью повременить, но фанаты достали звонками: „Когда про Цоя напечатаете?“ Надоело от них отбиваться. Изумленные столь неуместной анонимностью коллеги – ведь это же Цой, Виктор Цой! – крутили пальцем у виска.

Фотографию стащили из редакционного архива в день выхода газеты.

Игорь Борисов, музыкант:

«Я не очень долго музицировал в „Кино“, потому что был момент, когда Виктор решил, что он будет лучше двигаться без гитары – что, кстати, получалось очень хорошо, – но потом все-таки передумал. И какое-то время я исполнял именно те гитарные гармонические, ритмические партии, которые теоретически должен был играть Цой».[138]

Сергей Соловьев, кинорежиссер:

«На открытии арт-рок-парада должна была выступать группа „Кино“. Зал сидит, уже время начинать. Я бегаю, нервничаю, хватаюсь за сердце, пью какие-то таблетки. Прошел слух, что барабанщик „Кино“ что-то там сделал, его забрала милиция и все срывается. Я бегу за кулисы, нахожу там Цоя и говорю ему: „Витя, так нельзя, ведь все срывается!“ А Цой так спокойно курит и говорит мне: „Да вы не беспокойтесь, это же часть шоу. Сейчас публика разогреется и мы начнем“. Вот так и началось…»[139]

Игорь Борисов:

«Приглашение присоединиться к „Кино“ в очень коротком туре (кажется, пять или шесть концертов) в Москве, в рамках премьеры фильма „Асса“, поступило мне не лично от Виктора, хотя, думаю, это было его решение. Мне позвонил Юрий Каспарян. До этого у нас был опыт совместных выступлений в „Поп-механике“ Сергея Курехина. Алексей Вишня, Виктор Цой, Юрий Каспарян, Игорь Тихомиров, Григорий Сологуб, Виктор Сологуб, Георгий Гурьянов, Андрей Крисанов и я составляли „электрогитарную группу инструментов“ в мегапроекте Сергея. Это было по-настоящему весело – играть всем вместе „А олени лучше“, имея в качестве фронтмена Кола Бельды в соболиной шубе, или дружно унисонить романс „Две гитары“ с Борисом Штоколовым.

Виктора не было в городе, и некоторое время мы просто репетировали гитарные партии у Юрия Каспаряна дома, моя роль как гитариста сводилась к дублированию гитарных риффов, таким образом Юра добавлял все остальные партии – так было ближе к студийному звучанию песен. Потом последовала неделя репетиций в ДК пищевиков на улице Правды (сейчас улица Достоевского). В Москву мы выехали с большущей компанией друзей, и еще больше присоединилось к нам в Москве. Группа играла сет из известных песен, уже вышедших в альбомах, было несколько новых – „Следи за собой“, „Перемен!“ Сами же гастроли проходили в режиме „вечеринка – концерт – потом опять вечеринка“. Я помню, как-то раз после очень плотного обеда или ужина в ресторане мы играли песню „Транквилизатор“ раза в полтора медленнее, чем обычно. Она сама по себе довольно монотонная композиция, и мы, видно, размякшие после ужина, играли очень медленно. Я помню, что Цой так несколько удивленно обернулся на Георгия, и он – сейчас бы это назвали кнопкой pitch – каким-то образом… Как будто кто-то рукой стал пластинку быстрей-быстрей так подкручивать. И это все выглядело достаточно прикольно, такой эффект.… Причем это было одновременно, все так подтянулись! Это было действительно забавно. Я запомнил, во-первых, потому что мне понравилось, как это прозвучало, во-вторых, как-то было залихватски, без каких-либо особых обсуждений сделано, просто взгляд – оп! – и все.

Когда концерты завершились, часть группы вернулась в Питер. Потом, где-то через месяц, „Кино“ стало готовиться к концертам в Крыму, но я уже в них в качестве гитариста не присутствовал. Думаю, что Виктор все-таки органичнее себя чувствовал на сцене с гитарой в руках – и надобность во втором гитаристе отпала. Может, были другие причины – мы не говорили об этом, в конце концов, я не был, так сказать, „официальным“ членом группы. Не скрою, мне было приятно, когда в одном интервью, на вопрос „Зачем в группе появился второй гитарист Игорь Борисов?“ Виктор ответил: „Мы просто подружились“».[140]

Алексей Щербатых, поклонник группы «Кино»:

«Уже начал забывать, но, по-моему это был конец апреля 1988 года. Кто-то у нас в параллельном классе каким-то образом контачил с Ленинградским рок-клубом, и ему чудесным образом удалось договориться с администрацией школы и провести вот такие творческие вечера в нашей школе (№ 344 физико-математическая). После Цоя к нам через некоторое время приезжал Кинчев. В общем, фантастика. Цой вроде бы, как говорили, приехал только что со съемок „Иглы“. Он про это немного упомянул во время выступления. И он, по-моему, был в той же куртке и кроссовках, что и в фильме. Аудиозапись этого вечера, если поискать, тоже можно найти в недрах Интернета. Было почему-то очень весело, ответы на записки были самым интересным элементом вечера. Очень подкупало, что Виктор обращался к нам, еще школьникам, как к своим друзьям, и всем желающим оставил автографы…»[141]

Альберт Попов, музыкальный журналист:

«Шел 1988 год, второй год работы Воронежского городского рок-клуба. Наработали мы всего интересного и музыкального навалом: и рок-фестивалей, и встреч со звездами, и концертов… А тут новость, как летчик Громов среди ясного неба: в ДК „Электроника“ пройдут два сольных акустических концерта Виктора Цоя! Активисты стали хватать клубное руководство за грудки: „Почему не мы его привозим, а… кто? Давайте, тащите Витю в клуб, хотя бы на пресс-конференцию“.

Последнего героя ангажировал лучший врач Городского молодежного центра (нашей „крыши“) Лева Трахтенберг (ныне трудится в Земле обетованной). Ничего, Лева, будет и нам клево! И совет клуба принимает постановление: Цоя добыть любой ценой и отконвоировать в ДК ТЭЦ-1 (ВоГРЭС), где мы тогда обитали. Группу захвата возглавил достойный наследник Отто Скорцени – Саша Кочерга по прозвищу Ухват. В спецназ вошли и отборные бойцы левобережных окрестностей.

День первый, точнее, вечер. Все кусты вокруг ДК заняты музыкантами и тусовщиками, нервно курящими и поглаживающими драгоценные банки с разливным пивом. Время идет. Пиво нагревается. Цоя нет. Что за дела? Концерт давно должен был кончиться. Ждем дальше. Банки пустеют на треть. Условный сигнал не поступает. На улице почти темно. Звоним в гостиницу „Брно“, на Витин этаж. „Где же Цой?“ – спрашиваем. „Вы знаете, – смущенно отвечает этажерка (простите, консьержка), – его только что в номер… занесли“. Облом, однако!

Но рок-клубовцы, подобно Суворову, никогда не отступали. Принимается новое, более решительное решение. Тусовке говорится, чтобы была здесь как штык завтра примерно к часу-двум дня.

День второй, в районе полудня. Я и еще пара-тройка членов совета рок-клуба с утра засели на конспиративной квартире (была у нас такая, недалеко от клуба; в нее селили гостей-музыкантов). Туда-то и привезли бледного и отрешенного Цоя, посадили за стол:

– Витя, кушать хочешь? Сейчас мы тебе пельмешков сообразим.

– Вить, а Вить, что будешь пить? Пивка, водочки?

– Угу…

Вскоре уже задышали паром аппетитные пельмени, зазвякали рюмки и кружки. Цой понемногу отживел, лицо приобрело естественный корейский цвет. „Они посидели еще, потом еще…“ Все, пора за дело.

Клуб встретил нас переаншлагом (вход-то свободный). Забрались мы с Витей на сцену – и давай играть в пресс-конференцию. До сих пор так и не пойму, кто кого больше мучил: я его – вопросами или он меня – ответами. Цой вообще немногословным был, а тут еще „после вчерашнего“. Отвечал он в основном односложно, в лучшем случае выдавал пару-тройку предложений длиною с заячий хвост. Но все остались довольны „беседой“, кроме меня, конечно. Звезду проводили в клубную каморку, где в ход пошли чекушки (надо же горло после „прессухи“ промочить!) Потом наконец был открыт всенародный доступ к телу. На свет появились еще те и новые пивные банки. (Это же тогда счастьем для тусовщика было: „задринчать“ с Кинчевым или Цоем и всем о том трезвонить.) Бедный Витя не отказывал никому и то и дело закидывал голову с янтарной трехлитровкой. Во время одного из таких закидонов к нему незаметно подкрались коварные девчонки и под шумок отстригли у него сзади с правой стороны клок волос (рассказывали, что потом они разложили волосы Цоя по пустым спичечным коробкам и показывали навроде святых мощей).

Но хватит пить, давай петь! Подсуетился тогдашний активист рок-клуба, а теперь известный журналист Виктор Найхин, протянувший тезке гитару начинающей группы „Молотов коктейль“:

– Витя, вот гитару специально „под тебя“ настроили, спой, сделай милость.

Цой был приятно удивлен такой предусмотрительностью, присел на край сцены и исполнил абсолютно новую композицию (жаль, сейчас уже не помню какую). Отлично, но цигель-цигель, ай-лю-лю! До начала концерта меньше часа, и можно представить, что там творилось: артист пропал! Мобильники же тогда ни у кого не водились…

На прощание осоловевшего Витю по традиции сфоткали у клубной стены (обрез волос заметен на снимке). Коммандос Ухвата из-под земли достали три (!) таксомотора, и кортеж с Цоем рванул в сторону ДК „Электроника“. Следом и мы подтянулись. Билетов не было и в помине, охрана бдила неустанно. Как же проникнуть на заветное шоу? Мне, к счастью, помогло удостоверение корреспондента „Молодого коммунара“. А солист нашей группы „Декрет о мире“ Игорь Баранников (ныне ветеран чеченских войн, работает в автосервисе) решил сблефовать. Носил он большой значок с Цоем, да и внешность имел схожую. Охранник ему: „Стой, кто идет?“ – „Свои. Что, к родному брату на концерт не пускаете? Да я ему сейчас скажу…“ Придверный служитель уставился на знак, на Игорька: гм, похоже на правду. И пропустил афериста. С тех пор его в клубе так и звали Цоем.

Между тем Цой-оригинал завалился на диван в гримерке, подремал с полчасика и выдал на-гора полуторачасовой концерт, без болтовни и антракта. Вот так в былое время жили и работали настоящие рокеры!»[143]

Андрей Самойлов, музыкальный менеджер:

«1988 год. Я приглашаю в Тверь группу „Нате!“, я приглашаю группу „Игры“. Мы перештамповали 50-копеечные дискотечные билеты на 2.50. И на последнем концерте группы „Игры“ меня взяли обэхаэсэсники за одно место. Тогда мне вписали порядка шести тысяч долга, дали мне времени неделю. Мошенничество в особо крупных размерах. До 12 лет мне грозило. Представляете, в то время найти такие деньги просто было невозможно. Я понимал, что это или тюрьма, или как бы… Я позвонил Цою, говорю: „Витя, так и так, такая ситуация“. Я просто попросил приехать, спеть концерт, а деньги отдать мне. Он спросил: „Когда я должен приехать? Могу приехать завтра“. Я говорю: „Я не успею отпечатать афиши и продать билеты“. Он говорит: „Давай послезавтра“. Я побежал в типографию, отпечатал афиши, всю ночь мы их по городу клеили. Утром вышли в магазин, продали полторы тысячи билетов. Мы стояли вдвоем с парнем, продавали эти билеты… Народ выстроился. Потом пришли менты, сказали: „Все, больше билеты продавать нельзя, иначе потолок рухнет“. Вот так. Нам запретили продавать больше, потому что боялись, что концерт будет на втором этаже Дворца спорта. Цой приехал, за полтора часа спел акустику, отдал мне все деньги, я пришел с ними в ОБХСС и остался на свободе…»[144]

Сергей Паршиков:

«30 мая 1988 года на перроне тогда еще Калининского вокзала мы с нетерпением ожидали прибытия ленинградского дневного поезда. Был Андрей Самойлов, моя сестра Юля с букетом роз, несколько знакомых ребят и я. Из подошедшего поезда вывалилась достаточно большая толпа, но мы высматривали в ней лишь одного человека… И о чудо! Спокойно, не спеша, как обычно, весь в черном, с гитарой в кофре подходит он. Немного мрачноват, задумчив, но его лицо мгновенно изменилось после первых приветствий и подаренного Юлей букета. Человек просто заулыбался, смущенно повернул голову и по своему, чисто по-цоевски сказал: „Спасибо!“

Перед Цоем первыми выступили две группы – одна местная, одна московская, названий которых я совершенно не помню. Помню только, что верхнее фойе Дворца спорта было забито людьми и примерно тысячи полторы зрителей дружно скандировали: „Цоя! Цоя!“

И вот наконец с гитарой наперевес на сцену под нескончаемые аплодисменты и вопли восторга выбежал Виктор. И сразу же начал петь, а зал начал подпевать ему… Выступление было недолгим, около часа. Стояла совершенно не майская жара, Витя пел без перерыва, и когда он, под гром оваций, сошел со сцены, я увидел его мокрым с головы до ног. Я сделал Цою хитрое предложение поменяться с ним футболками (благо моя тоже была черной), но Цой вежливо отказался…

После концерта Сэм, распустивший слух, что Цой сейчас уезжает обратно в Питер, по секрету сообщил мне, что он забронировал для Виктора номер-полулюкс в гостинице „Волга“, куда он приглашает и меня пообщаться с Цоем, так сказать, в дружеской обстановке. Без особых приключений мы добрались до гостиницы, где нас ждал роскошный ужин, заказанный в номер Сэмом. Сидели мы тогда очень долго и оживленно беседовали. Речь шла и о прошедшем концерте, и о дальнейших планах Цоя, о Ленинградском рок-клубе. А на следующий день мы с Сэмом показывали Виктору Калинин…»[145]

Георгий Гурьянов:

«В то время Виктор часто ездил по стране с Каспаряном. Он ездил зарабатывать деньги. Квартирники все эти… КСП, песни под гитару… Ради бога. Я всегда ненавидел песни под гитару и вообще все это ПТУ. И моей главной задачей было вытащить Виктора из контекста самодеятельной песни. Это же как формат не существовало в принципе. Но они ездили, да… немного. Это совершенно не приветствовалось, я ничего об этом не знаю. Мне до сих пор это неприятно, я всегда выключаю, когда где-то это слышу».[146]

Ирина Легкодух, киносценаристка, актриса:

«Алушта. Отель „Алушта“. Группа „Кино“ в нее селится, только что из аэропорта. И тут вдруг выясняется, что номера, заранее оплаченные и забронированные, отсутствуют. Ну вот отсутствуют, и все. И бронь такая не находится. Ее еще утром проверяли, и было все в порядке. Представляете? Люди с чемоданами, с дороги, у них завтра и послезавтра два концерта. Причем это ведь не просто люди какие-то посторонние – это друзья, Витя Цой, Титов с женой, которые по моему приглашению приехали и под мое личное обещание, что будет все в порядке. Август. Крым. Все переполнено, найти никакие другие номера или жилье хорошее невозможно. Холл гостиницы, чемоданы грудой, инструменты, люди. Куда мне их девать? В общем, п…ц полный. Ситуацию спас именно Витя. Он очень убедительно сказал администраторше, что дает ей ровно пятнадцать минут. „После этого, – сказал он, – я уйду. Но придут мои фаны и разнесут вашу гостишку вдребезги“. Это был, конечно, полный блеф – никаких толп фанатов и популярности такой в то время у него еще не было. Но тетка перепугалась – чем черт не шутит? – куда-то позвонила, и бронь наша на номера волшебным образом почему-то нашлась. Наши крымские фестивали и концерты – они да, как оказалось, в корне, резко переменили ситуацию в стране и переменили отношение этих артистов к самим себе. Но, блин, как это происходило и чего это стоило… Лично мне хватило жизненного опыта – этого кошмара, и ответственности, и всех накладок за два крымских фестиваля – по самую крышу и на всю оставшуюся жизнь, чтоб далее шарахаться от этой деятельности как можно дальше. Крымские фестивали вывели рок из темного угла, все заговорили во весь голос. Это так. Так оказалось, так получилось. Нарочно. И я этим занималась в тот момент и придумала это, хоть я и не рок-человек и не шоумен, и я этим горжусь. Но говорить, что Цой, начиная с этого момента, кончился… По-моему, наоборот, в определенном смысле начался, причем не только Цой».[147]

Из воспоминаний поклонников «Кино»:

«Я был на этом концерте! Также на этом фестивале был Гарик Сукачев с „Бригадой С“, „Звуки Му“. Записывал на кассетник вживую… Попытаюсь поискать в старых кассетах, но навряд ли найду».

«Да, весело было. „Кино“ запомнилось разницей звука. Между тем, к которому мы привыкли в записанном виде, и живым звуком. В то время это был прорыв! Сукачев со своей непосредственностью. Тогда это казалось круто – снять носки, засунуть их в ширинку, набрать в рот воды и оросить зрителей… Старшее поколение с возмущением выбегало из зала, а молодежи нравилось. Запомнился Сергей Галанин, тогда еще в „Бригаде С“. Вот как-то так…»

«А еще там „Алиса“ выступала, с Константином Кинчевым. Была на их концерте, любимая группа на то время из русского рока… Многих, конечно, этот рок-фестиваль шокировал, молодежь пыталась танцевать под сценой, но милиция отгоняла весьма жестко – запрещено было такое „несоветское“ поведение».

«Рок-фестиваль помню отчетливо. Проходил в курзале несколько дней. Каждый вечер, если мне не изменяет память, был концерт и выступала определенная группа. Я попал на „Поп-механику“ и „Кино“. Про „Поп-механику“ я вообще ничего не слышал, а о „Кино“ имел легкое представление. „Механика“ меня особо тогда не впечатлила, запомнился вот тот жирный с гитарой и солист, который во время выступления в прямом смысле пытался изнасиловать рояль – то снизу, то сверху. Они были странными… Так и говорили, представляясь, что познакомились в дурдоме. А вот „Кино“ и Цой с тех пор всегда со мной. А песня „Пачка сигарет“ даже сейчас есть в сборнике на мобильном телефоне…»[148]

Сергей Пенкин, певец:

«Мне страшно тогда было, мандраж. Я же еще начинающим был, не знал, кто на концерт придет. Я говорю: „Не буду выступать“. А Витя в ответ: „Все будет хорошо!“»[149]

Георгий Гурьянов:

«Концерт в Евпатории, наверное, стал таким началом больших, стадионных выступлений. Помню, как Сергей Пенкин, с которым мы там познакомились, бегал по коридору и визгливо кричал: „Б…, где моя косметичка?“ Очень нас повеселил».[150]

Андрей Самойлов:

«Второй рок-фестиваль в Крыму, в Алуште, когда „Кино“ выступали вторыми, после Курехина, после „Поп-механики“. На Курехина ехали люди со всей страны – электричками ехали в Крым. Сложно было, потому что были панки, хиппи, металлисты, чистые рокеры. И вся эта компания, приехавшая в маленький город Алушту… Никто не мог взять на себя ответственность за безопасность. Цой вышел к фанатам и сказал: „Ребята, мы должны гарантировать безопасность, давайте с завтрашнего дня делаем перемирие“. И перемирие наступило. Не было ни одного эксцесса».[151]

Андрей Крисанов, художник, музыкант, приятель группы «Кино»:

«В Евпатории гостиница была прямо на стадионе где-то, и от зрительских скамеек до наших окон было рукой подать. И я помню, как к нам в окно гостиницы залезли какие-то люди и спросили: „Нет ли у вас вмазаться чем-нибудь? А то нам так плохо, ребята…“»[152]

Георгий Гурьянов:

«В Алуште, помню, мы пошли прогуляться по набережной. Кто-то нам сказал, что тут до моря сто метров. Мы пошли сдуру и наткнулись на толпу фанов, которые погнались за нами. Неприятное чувство такое было… Бежишь, а за тобой гонится сотня разъяренных людей, готовых разорвать тебя на кусочки. Это страшно было. Потом нас всегда возили на море куда-то в дикое место на автобусах, с охранниками».[153]

Борислав Протченко:

«Я, кстати, помню рок-фестиваль летом 1988-го в Алуште, в котором принимали участие Курехин, Цой, Мамонов, Кинчев, Сукачев, Вишня и другие. Периодически менты останавливали концерты и вырубали электричество. Так Цой, пребывающий уже в статусе суперзвезды, демонстративно уходил за кулисы пока не наведут порядок и не будет возможности продолжать концерт…»[154]

Юрий Бойко, фотограф:

«Давно это было. Тогда он еще не был богом, потому что был жив. Нормальный, в меру застенчивый. Под неусыпным оком Марьяны. Попили, попели. Обменялись номерами телефонов. Пару раз созванивались. Хотел в Одессу… А потом случилось то, что случилось… К сожалению, особых (необычных) подробностей и не было. Разговаривали, смотрели мои работы, пили чай. Давно было. Мелкие подробности стираются. А выдумывать – неохота. Одну фотографию я ему подарил…»[155]

Инга Королева:

«Я его видела на бульваре, возле гостиницы „Лондонская“, вместе со съемочной группой „Иглы“. И была на премьере „Иглы“ в ДК Политеха. Перед фильмом выступали Нугманов и Цой. Виктор говорил мало, но отвечал на вопросы из зала».[156]

Нонна Гришаева, актриса:

«Один раз в своей жизни я взяла автограф. Мне было лет четырнадцать. И к нам в Одессу с фильмом „Игла“ приехал мой любимый, ныне покойный, Витя Цой. Я сидела в ложе оперного театра и высмотрела Цоя в партере. Подошла к нему (меня просто колотило от волнения) и протянула трясущимися руками билетик. И Цой на нем расписался. Этот билетик много лет лежал у меня под стеклом на письменном столе. И теперь, когда у меня просят автограф, я всегда даю, потому что помню то свое волнение».[157]

Из интервью Виктора Цоя и Наталии Разлоговой тележурналисту Сергею Шолохову:

С. Шолохов: Сергей Соловьев рассказывал о том, что когда нужно было собрать людей на картину «Чужая Белая и Рябой», то специально арендовали солдат на случай, если не придет зритель, но когда ему потребовалось созвать массовку на концерт Цоя, Цой только развел руками: «Нет проблем, обеспечьте милицию». Так?

B. Цой: Я никогда не был настолько самоуверенным, поэтому ничего такого не говорил. Я думал, что людей, которым нравится наша группа, в Москве много, и надеялся, что, узнав о концерте, они придут. Я предложил устроить бесплатный концерт, чтобы во время концерта снять необходимый эпизод. Люди пришли. Ничего такого… «обеспечьте милицию»… я не делал, я ничего этого не знал.

Н. Разлогова: Соловьев сделал картину на базе рок-музыки не потому, что она ему нравится, а потому, что он чувствует, что за этим будущее, что это тот язык, который понимает основная масса зрителей.

C. Шолохов: Виктор, в фильме «Асса» после мелодраматического финала, когда красавица убивает своего любовника-мафиозо, который падает в ванну с розами, и жанр берет свое, вы поете песню протеста. Не кажется ли вам, что тут есть некая спекуляция… созданная, чтобы интеллектуалы нашли здесь какие-то свои радости?

В. Цой: А я не считаю эту песню песней протеста. И вообще я не очень понимаю, зачем она нужна этой картине. Она выглядит, на мой взгляд, вставным зубом… Ну это, скорее, дело режиссера. В конце концов, я не мог предположить, каков будет конечный результат. Отвечает за это только режиссер. Я рад, что в этом фильме мне удалось выглядеть максимально отдельно от всего остального.

Н. Разлогова: То, что песня оказалась в конце, вполне естественно, это должно было заставить зрителя досидеть до конца фильма. Ведь Виктор Цой в титрах идет четвертым, на уровне исполнителей главных ролей, и люди, конечно, ждут его появления. Если песню пустить в начале, вдруг они уйдут? А так они будут сидеть до конца… Этим обеспечивается касса.

Сергей Шолохов, журналист:

«Что касается интервью Цоя на теплоходе. У меня была идея прочитать этот теплоход как такой некий ковчег, типа все завершилось, и интересно, кто же попал на ковчег. Кто останется после того, как все будет снесено очередным наводнением. И с удивлением обнаружил, что все представители человеческой флоры и фауны там были отобраны. Там были инноваторы и консерваторы, радикалы, партийные боссы и православные гуру, лидеры перестройки во главе с Коротичем. На этом ковчеге были все. И это было мне очень интересно. А из мира контркультуры там оказался Цой. И я, естественно, его позиционировал как представителя огромного мира контркультуры, которого взяли, как лучшего. Все тогда как бы отправились в светлое будущее, а темное прошлое как бы осталось на берегу. Рашид Нугманов тогда не присутствовал, он на пляже находился, отдыхал, и не был на корабле.

На теплоходе я поговорил со всеми – и с Рязановым, и с Говорухиным, и Глазунов там был, Коротич. К тому времени я уже закончил университет, аспирантуру и был взрослый дяденька. И я уже работал на телевидении. Цоя я знал как лидера группы „Кино“ по рок-клубу и по его дружбе с Курехиным. Но еще больше он мне был интересен как представитель некой другой галактики, потому что все остальные были более-менее похожи друг на друга. Конечно, они отличались немножко – например, „Аквариум“ от „АукцЫона“, но Цой выпадал абсолютно из общего ряда тусовки. И, конечно, когда он засветился в фильме „Игла“ с грандиозным своим нежным и в то же время строгим обликом, который покорил абсолютно всех… Он был настоящий такой строгий юноша среди разболтанного рок-клуба, где у всех были всегда какие-то проказы. Там же кто под мухой был, кто под иными экзотическими напитками и веществами, а Цой всегда сохранял в себе присутствие потусторонних сил, не будучи посторонним. Чудесное сочетание этого мира, реальности и сказочности. Цой – это как замочная скважина в иной мир… Курехин использовал „Кино“ и Цоя в своих „Поп-механиках“, в рок-секции. Делались весьма интересные постановки. Потом Курехин и Цой разошлись, но этого я уже не застал, я видел их лишь в момент триумфа.

Насчет того, что в кадр во время моего разговора с Цоем попала Наташа Разлогова… Тогда все же снимали на одну камеру и потом не было возможности как-то вырезать лишнее. Снимали же общий план. Наташа была против, но я ничего не мог сделать. Был момент, когда Наташа поддержала не очень красноречивого Цоя и стала помогать ему формулировать мысли, и стало очевидно, что он разделяет ее точку зрения, и стали ясны мысли самого Цоя. Наташа просто озвучивала его мысли, а Цой солидарно кивал головой.

Олег Толмачев, один из организаторов концерта в ДК МАИ, а впоследствии гастрольный директор группы «Кино»:

«Нашу первую работу с Цоем 1–2 октября 1988 года мы делали в ДК МАИ. Это были обычные сборные концерты. Кстати, вообще наши первые с Айзеншписом после его выхода из тюрьмы, ну и мои первые в жизни – это у нас была репетиция перед фестивалем „Интершанс“.

Я тогда сказал Юрику: „Давай потренируемся, проведем где-нибудь концерты в Москве, мы же никогда не проводили“. Я вообще тогда не знал: как, что, чего. Он говорит: „Давай!“

И рождается такая идея. Поскольку мы уже начали вовсю готовиться к „Интершансу“, нам стали поступать разные звонки от разных групп, из Украины много было, „ВВ“ в том числе. И вот мы решили 1–2 октября 1988 года устроить концерты в ДК МАИ. На то время ДК МАИ был весьма известной площадкой, на ней выступали абсолютно все, это была очень раскрученная площадка. И вот, значит, мы едем в ДК МАИ. А директором там была тогда моя будущая жена Алла. И вот мы выходим к ней с таким предложением. У нас была договоренность уже с группами „Звуки Му“, „Ва-банкъ“, „Манго-манго“, „Коррозия Металла“, „ЭСТ“, и один день полностью занимали украинские группы: „ВВ“, „Коллежский асессор“ и прочие. Пустили рекламу в начале сентября, проходит недели две и вот звонит мне Алла и говорит: „Ваши билеты в ДК МАИ идут средне. Продано по ползала. Вам же это не надо?“ Конечно, говорю, не надо. „Украинцы хорошо идут, а вот 1–2 октября – слабо“. А что делать, говорю? „Свяжитесь с Цоем. Я вам дам телефон, он в Москве сейчас“. И она дает нам телефон. И вот Юрик звонит, договаривается о встрече на Маяковского, в саду Эрмитаж. Приезжает Цой с Наташей, в курточке своей, в джинсиках, в кроссовках. Все, договариваемся – 1000 рублей за 20 минут под гитару. Ударили по рукам – и все. Никто, естественно, тогда ничего не подписывал. Звоню Алле, говорю, мы договорились. Она: „Я могу в афиши дать?“ – „Да, можешь“. Она дает в афиши – после звонит и говорит: „Ну что, билетов нет. Но, Олег, у вас будут дополнительные расходы на наряд милиции…“

И что ты думаешь? Первый день выступлений, все оцеплено, какие-то толпы бегают у ДК МАИ, у меня карманы денег, а мне 24 года, и я еще деньги в „Динамо“ получаю, и тренера думают, что я буду бегать дальше. То ли Цой у нас последним играл, то ли в середине, но не первым точно. Аншлаг был полный.

Я помню, что первый Витин концерт в ДК МАИ лично для меня был связан с проблемами. Я их утрясал: фанаты грохнули витрины, стекла в ДК…

Потом у нас началась своя работа. Делали культурные встречи. Второй тур „Интершанса“. Более мощный.

А спустя год я уже забивал гастроли Цою… Первые концерты с „Кино“ были в Красноярске – 10 аншлагов во Дворце спорта. А после них я уже как директор работал дальше, можно сказать, до того августа…»[159]

Юрий Айзеншпис, продюсер:

«Наш дебютный концерт прошел при переполненном зале, и еще много желающих осталось горевать на улице. Успех и аншлаг! Прекрасный старт! Как сейчас помню, музыкант заработал полторы тысячи рублей. Исполнив последнюю композицию, Цой достаточно долго отсиживался в гримерной, надеясь, что толпа поклонников рассосется. Какое там! Выйти даже с заднего входа нам оказалось довольно затруднительно: поклонники облепили машину, на которой я собственноручно привез Цоя, и приходилось продвигаться с помощью секьюрити».[160]

Из воспоминаний поклонника «Кино»:

«Дом культуры Московского авиационного института. Виктор выходит на сцену. Один. В руках гитара. Синеватый свет прожекторов, в котором четко отражался его восточный профиль. Он стоял перед залом и смотрел на людей, приехавших из разных концов Москвы, чтобы услышать его. И вот – зал притих в ожидании… Первые аккорды – и люди вскакивают с мест, подпевают и машут шарфами и шапками. Закончилась первая, затем вторая песня. Третья, четвертая… Порвалась струна. Пятая, шестая песня – рвутся еще две струны. Зал стоял, подпевая ему. Десятки маленьких огоньков от зажигалок и спичек горели в разных концах зала. Последнюю песню Цой играл на трех струнах…»[161]

Юрий Айзеншпис:

«Манера при виде Цоя заводить на полную громкость его записи была широко распространена и причиняла певцу заметный дискомфорт. Вдобавок еще срабатывал старый принцип рокерского мышления: „наши песни не под еду“…»[162]

Ольга Яковлева (Большева), поклонница «Кино»:

«В 1988 году действительно прошли два концерта Виктора Цоя в Тихвинском ДК. На концерте Цой выступал один, без группы, но было здорово, зал был битком, и полтора часа прошли, как один миг, народ даже на сцене сидел. Милиция пыталась разогнать, но Виктор разрешил, сказал, они не мешают, они и действительно не мешали – просто сидели в сторонке и слушали! В те годы он был очень популярен и, как видите, и сейчас тоже. Песни пел долго: и „Восьмиклассницу“, и „Маму – анархию“, и „Алюминиевые огурцы“, и „Звезду по имени Солнце“… Да много было песен, концерт почти полтора часа был. Я была на первом концерте в 19:00, билеты были на первом ряду, правда, перед сценой было столько людей, что не очень было удобно, но главное – это живой голос, без фонограммы! Велась ли фотосъемка или запись концерта, я не знаю: не забывайте, это был 1988 год, в провинции фотоаппарат был редкость, а магнитофоны довольно большие были. Я помню, была потом статья в местной газете про этот концерт, но без фотографий…»[163]

Александр Кузьмин, поклонник группы «Кино»:

«14 октября 1988 года было два концерта Цоя. Мне запомнились песни „Троллейбус“, „Звезда по имени Солнце“, „Восьмиклассница“, „Алюминиевые огурцы“… Кстати, знаю, что второй концерт сорвали придурки, выбежали на сцену и стали танцевать. Он просто повернулся и ушел. Об этом мне рассказывали потом те, кто был в 21:00. Помню, мы радовались, что пошли с сестрой в 19:00. В те времена противостояние же было некое. „Кино“, „Алиса“… Между собой фанаты… Так вот, те придурки, которые сорвали концерт, были фанатами „Алисы“».[164]

Из воспоминаний:

«Ярко помню концерт Виктора в нашем ДК, в октябре 88-го. Пьяные уроды, что-то орущие и лезущие на сцену в попытке обнять кумира. Знакомые наизусть песни под гитару. Усталые глаза кумира и благодарная теплая ладошка девочки, которую я первый раз пригласил с собой…»[165]

Александр Евдокимов, поклонник группы «Кино»:

«Я был на этом концерте в 21 час, там два металлюги выскочили на сцену, и стали его хватать за куртку, он встал и ушел. Модестов, мент у нас такой был в Тихвине, лысый, здоровый, крикнул, мол, что доигрались. И все. Цой больше не вышел. Концерт этот был у меня на пленке, куда-то я ее похерил, но я думаю, у кого-нибудь он остался по-любому».[166]

Наталья Курявская-Дегтярева:

«На втором выступлении Цоя достали просьбой с песней (об алюминиевых огурцах), и он ушел со сцены».[167]

Из воспоминаний:

«Музыка „Кино“ из распахнутых окон, пьяные крики на балконах убедили меня, что Цой у нас не забыт. Какой прекрасный повод… вспомнить лихие 80-е – 90-е! Битвы киноманов и алисоманов! Накал быдлячьих страстей, выплеск неистраченных гормонов!

Это сейчас гопников и неформалов разделяют музыкальные противоречия, а тогда музыка была поводом и инструментом для сплочения абсолютно разношерстной подростковой биомассы. Наш городок сотрясали нешуточные страсти, которые, впрочем, рождены были той же самой скукой.

Мало что изменилось с тех пор. Вот только мы стали уже совсем взрослыми, ДК превратился в мертвый склеп, а по городу так же разгуливают клоны тех самых алисо-киноманов в других нарядах, но с той же абсолютной пустотой…»[168]

Юрий Белишкин:

«Концерты были ломовые, два жутких переаншлага. Их организовывал Сережа Сельницкий, а я ему просто помогал, решал какие-то простенькие вопросы. Там даже, по-моему, никакой рекламы не было».[169]

Из воспоминаний поклонников «Кино»:

«Да, Витя, как и думалось мне, дальше автобуса не прошел. Сначала вышел Каспарян, потом Кинчев (его, впрочем, как и всех остальных приветствовали криками), а затем Цой. Перед входом в автобус помахал руками и поулыбался, потом залез в автобус, прошел в салон, сел лицом к окну, сложил ручки и стал смотреть на всех нас в окошко. Изредка помашет и опять смотрит».[170]

Виктор Елизаров, фотограф:

«Первое пересечение было в СКК. Мне очень хотелось попасть на концерт „Кино“ как зрителю. Мне очень нравились его песни и вообще… Я попал на концерт, стоял в первом ряду, слушал, был просто в восторге, меня очень поразила атмосфера, царившая на концерте в зале, зал был в экстазе, удивителен был весь этот бунт Цоя, его напор, его дух… И я конечно же захотел запечатлеть Виктора на фотографиях. После концерта я прошел за кулисы, нашел Витину гримерку и с удивлением увидел, что возле его двери полно детей. Меня это просто поразило. Дети лет 14–15, они толпились там всюду, пытались получить автографы, окружали Виктора плотным кольцом, смотрели на него, как на нечто такое божественное. На нечто совершенно неземное. Дети, они же тонко такое чувствуют…

Я подошел, попросил Виктора о фотосессии, он не отказал, и я пофотографировал его. Кстати, получились очень неплохие снимки. На белом фоне с гвоздикой, с сигаретой – очень удачные. Они впоследствии были во многих журналах и газетах».[172]

Из воспоминаний:

«Я четыре раза был на концерте Цоя. Это было осенью 1988 года. Цой выступал в спорткомплексе. Три дня по два концерта в день. Без группы, в акустике. Народу было много. Как правило, я шел на первый концерт по билету, после концерта прятался в фойе и таким образом попадал на второй концерт бесплатно. Ни охраны, ни милиции не было. Роль охраны выполняли бабушки-билетерши. Тогда для советских подростков из Сибири концерты были диковинкой. Люди хотели подойти поближе к сцене, но опасались (вначале): можно ли? Тут мне помог опыт первого концерта. Поскольку я уже видел, как все происходит, можно ли подходить к сцене, то на втором, как только Цой вышел к микрофону, я встал с места и единственный из всех пошел к сцене. Бабулька, сидящая на первом ряду, возле прохода, попыталась схватить меня за рукав. Пришлось просто вырвать его из ее рук. Оказавшись у сцены, я повернулся к залу и призывно махнул рукой, приглашая всех желающих последовать моему примеру. Тут же из темноты раздался отчетливый топот сотен ног, несущихся к сцене по проходам между сидений.

Толпа с такой силой впечатала меня в край сцены (а надо сказать, что край находился на уровне моей груди), что давлением чуть не поломала мне грудную клетку. С трудом смог просунуть руки между мной и сценой и этим спасся. Во время одного из этих концертов произошел такой случай. Так как охрана на концерте отсутствовала как таковая, то на сцену мог подняться любой человек, никто бы ему не помешал. Так и случилось. На сцену вышел какой то совершенно пьяный „Вася“, в руках у него была популярная тогда виниловая пластинка группы „Кино“ „Ночь“. Цой в это время исполнял одну из своих песен, „Вася“ подошел к Цою и стал совать ему пластинку на подпись (автограф). Цой взглядом показал ему, что я как бы немножечко занят. „Вася“, видимо, ввиду своего полного неадекватного состояния, обиделся и не нашел ничего лучше, как запустить пластинку, как бумеранг, в темноту зала. Из-за кулис выбежала какая-то женщина в платье и милицейской фуражке и, взяв „Васю“ под руку, наконец-то увела его со сцены. Цою все это явно не понравилось. Он допел песню и ушел со сцены. В этот день на сцену он больше не вернулся, хотя прозвучала лишь половина программы. После четвертого концерта (два дня) мне, видимо, надоело, поскольку песни почти одни и те же исполнялись, и на третий день я не пошел. Жалею теперь: надо было пойти».[173]

«Помню, он однажды приезжал к нам в Кемерово, выступал в „Октябрьском“. Я был на концерте. Кайф! Я его люблю, у меня еще три альбома на кассетах есть, слушаю, а плакат наверняка кто-то из тридцатилетних бизнесменов заказал. Я уважаю его за это. Администрация на это не способна».[174]

«Был на том концерте Виктора Цоя в СКК „Октябрьский“. Там какой-то бивень зачем-то запульнул в Виктора пластинку с его песнями. Потом начался вообще балдеж: народ повалил на сцену (я среди них). Витек свалил за кулисы. Милиция восстановила порядок, и Витек начал петь под гитару дальше, испуганно косясь по сторонам».[175]

Евгений Гришковец:

«Я был на двух концертах Виктора Цоя. Летом 88-го в Питере я видел „Кино“ в сборном концерте. Звучали они плохо. Гораздо хуже, чем группа „Алиса“ или „ДДТ“. Звук и без того был не очень, но и звучали они несыгранно, как-то вяло. И если бы все собравшиеся не знали песен наизусть, то понять слов было бы невозможно. Второй концерт был в Кемерове в спорткомплексе „Октябрьский“, зимой того же 88-го года. Или в самом начале 90-го, короче, зимой. Концерт был плохим. Во-первых, заявлен был концерт группы „Кино“, а приехал один Виктор Цой. Народу было битком. Все ждали полноценного концерта и были возмущены очевидным обманом. Возможно, Цой и не знал о происках прокатчиков, но никаких объяснений давать не стал и без оных начал петь. Он был явно не в духе, пел плохо. Звук был отвратительным. Да и, честно сказать, я не знаю концертных записей „Кино“ и концертных исполнений Виктора Цоя, где бы он хорошо звучал. Он не справлялся на концертах с дыханием, голос звучал слабо, и его фирменные, любимые по студийным записям интонации ему не давались. Концерт в Кемерово проходил, на мой взгляд, просто ужасно, Цою не удавалось удерживать внимание, люди отвлекались во время песен, несколько раз начиналось некое брожение в зале. Исполненные ближе к концу хиты хоть как-то воодушевили и подняли зал. Помню, как на сцену к Виктору вышел кемеровский браток в спортивном костюме. В руках у него была пластинка „Кино“. Он что-то говорил Цою, тот не реагировал. Охранников рядом не было, все это пахло керосином, потому что браток был на взводе и что-то явно „предъявлял“ Виктору. Но Цой даже бровью не повел, он начал исполнять следующую песню, и тогда браток запустил пластинку в зал. Конверт полетел в одну сторону, пластинка в другую. При этом браток кричал что-то, но этого было уже не слышно. У меня осталось тяжелейшее впечатление от того концерта. Но при этом это был единственный концерт, на котором собрались те, кто слушал Soft Machine и King Crimson, а также те, кто представления не имел о такой музыке и у кого в машине кассеты с Цоем лежали вперемешку с кассетами Вилли Токарева».[176]

«Концерт „Кино“ в Кемерове произвел на меня впечатление. Возможно, потому что он был первый, на который мы с подругой самостоятельно купили билеты и пошли. Хотя помню, что Виктор был не очень здоров, горло его было замотано каким-то дурацким темно-клетчатым платком. И все же он заполнял этот огромный зал…»[177]

Марина Тимашева, театральный критик, журналист:

«Помню концерт памяти Башлачева, который закрывало „Кино“. Администрация „Лужников“ решила, что его время истекло, и вырубила электричество. Взамен фонограммой пустили самого Башлачева: „…И в груди искра электричества“. Цой стоит на сцене, какое-то время еще бьет по струнам, не понимая, что происходит, потом уходит. Охранник говорит, что ушел в гримерку. Гримерка заперта изнутри. Я очень испугалась. Все, кто помнит или понимает, каково это – стоять на сцене и слышать вместо своего голоса голос покойного друга – тоже бы испугались. Я царапалась под дверью и поскуливала: „Витя, открой, пожалуйста!“ Минут через 15 он открыл и спокойно очень сказал: „Почему я всегда крайний?“ Почему он тогда так чувствовал? Почему всегда крайний? Об этом я задумалась только сегодня…»[178]

Виктор Цой:

«Я хочу сказать, что Москва – это единственный город, где, оказывается, танцевать – это преступление, где если девушки хотят подарить группе цветы, то за это их бьют просто… Я не хотел бы устраивать никаких скандалов, но, если в зале здесь есть журналисты, может быть, надо как-то изменить ситуацию? После наших концертов наконец-то догадались убрать партер. Хотя у нас и был такой договор… Меня пригласили на совещание, говорят: „Виктор, что нам делать, как нам быть, нам сломали все стулья“. Я говорю: „Единственный способ спасти стулья – это их убрать, чтобы люди могли танцевать…“ Они сказали: „Хорошо, но если вы можете, то, пожалуйста, скажите публике, чтобы не было никаких убийств там и так далее…“ Я сказал тоже: „Хорошо“. Но когда мы пришли на наш второй концерт, то стульев стало еще больше, и, конечно, они были опять сломаны. И конечно, я счел себя свободным от всяких обязательств и так далее».[179]

Юрий Белишкин:

«Это было безумие… День начался с того, что москвичи встретили нас по-московски – не подали транспорт, продинамили с гостиницей. Тогда мы поехали на квартиру, сидели там, ждали, пили чай. Потом наконец нас поселили в „Космос“, но дали только два двухместных номера. В Москве тогда было не принято устраивать стоячий партер. Это казалось кощунственным. Однако минут через тридцать после начала концерта тысячи людей встали и стеной пошли к сцене. Не было никаких пьяных, никаких дебоширов – было безумное желание приблизиться к Цою. Тогда администрация во главе с хамоватой директоршей вырубила электроэнергию. Подошли ко мне, стали требовать, орать (не просить, а по-московски – требовать), чтобы Цой прекратил провоцировать публику. А что он мог? Вы же прекрасно знаете, что Виктор весь концерт стоял на месте, словно привязан к микрофону, а рядом с ним стояли трое музыкантов-аккомпаниаторов. Никаких реплик в зал, никаких обличений, а публика ломится вперед. Это было шаманство чистой воды. Об этом даже французы говорили, что от Цоя исходила фантастическая энергия. Они, слов не понимая, все поняли».[180]

Юрий Каспарян:

«Я очень плохо помню тот концерт, но недавно увидел его на YouTube. Даже немножко удивился, что такое было. Там выключили звук, включили фонограмму „Время колокольчиков“, все это правда там было».[181]

Георгий Гурьянов:

«Я наблюдал одну интересную историю… Акт вандализма, произошедший в Лужниках, на Зимнем стадионе. Зимний дворец спорта, по-моему, так называется. Ну тысяч там на шесть такой зал, полянка бетонная, где стояли ряды стульев. Тогда было принято почему-то ставить стулья для зрителей. А зрители встали и растоптали ряды стульев этих, просто превратили их в плоскость после концерта. В танцплощадку, в dance-пол».[182]

Александр Кушнир, журналист, музыкальный продюсер:

«Я помню несколько концертов Цоя. Были очень мощные, были послабее. В традициях московской подпольной рок-прессы было организовывать всевозможную помощь андеграундным музыкантам. Вопреки всему, в 1988 году был сделан в „Лужниках“ концерт памяти Саши Башлачева, „Кино“ там сильно сыграло, хотя накануне был скандал. Были сольники „Кино“ перед этим, половину стульев разломали. Прогрессивный тогда „Московский комсомолец“ разразился статьей против группы „Кино“. Помню всевозможную акустику, у меня такое ощущение, что Цой выходил, он был очень в себе, такое ощущение, что человек ловил сигналы из космоса, была прямая вертикальная связь с небесами. Самая длинная реплика, которую он сказал: „Ну что, вам новые песни сыграть или старые?“ Он пел один в ДК МАИ. Все закричали: „Старые!“ Он начал: „Ты был когда-то битником…“»[183]

Юлия Данилова, поклонница «Кино»:

«В мае 88-го всем классом едем на экскурсию: то ли в Тулу, в Ясную Поляну, то ли в Спасское-Лутовиново – к Тургеневу. Там на обратной дороге, в автобусе, кто-то из мальчиков ставит в магнитофон кассетку, и я впервые слышу „Кино“ и Витю Цоя. А может, это было чуток раньше? Почему-то именно со школьными годами у меня ассоциируется фильм „Взломщик“ с Костей Кинчевым. Значит, так или иначе роком-то я интересовалась. Были еще выступления Вити во „Взгляде“ и в передаче „До 16 и старше“, но вот в какой период я их посмотрела, сейчас уже не помню. Одно точно: сначала Цоя я услышала, а уж потом увидела по ТВ. Зато хорошо помню, как летом 88-го во время подготовки к вступительным экзаменам услышала „Кино“ по радио… Так вот, услышала, что объявляют группу „Кино“, не очень-то и встрепенулась в тот момент, заранее зная, что по радио ничего путного не услышу. И вдруг! Зазвучал волнующий и одновременно загадочно-отстраненный вокал Цоя! Это была любовь, любовь с первых строк. Потом папа мне купил магнитофон, какую-то „Электронику“, машинка так себе, но ее вклад в мое воспитание переоценить было трудно!

Уже летом 88-го попеременно я слушала по своему магнитофончику то по отдельности собранные песни „Кино“, то кусочки из „Наутилуса“, а то и „Алисы“. Потом к этим любимым группам у меня добавились „Аквариум“ и „Телевизор“. Вот к осени 88-го я была, пожалуй, самой яростной почитательницей „Кино“ в нашей компашке. Помню, как ходили на „Ассу“ и „Иглу“ в кинотеатры, затем до дыр засматривали фильмы в видеосалонах. Помню, что еще и на „Рок“ в видашник мы ходили. Ну а в ноябре 88-го мне уже посчастливилось первый и последний раз увидеть Цоя живьем на концерте. Там я впервые и услышала имя Саши Башлачева. Но это уже отдельная тема для разговора. В ноябре 88-го года я с подружкой попала на концерт „Кино“ в Лужники. Это был концерт памяти Башлачева, потому что тогда я впервые услышала Сашино имя… Я всегда считала, что это было 17 ноября 1988 года, но все чаще встречаю сведения, что последний концерт был 16 ноября, после этого „Кино“ запретили год выступать в московских залах из-за раздолбанных стульев. По другим сведениям, это была серия ноябрьских концертов с 16 по 20 число. Недавно разбирала свой письменный стол и нашла старый ежедневник за 1988 год, там ясно было указано: „17 ноября мы идем на концерт „Кино“ в Лужники, 25-й ряд“, но все-таки, может, я ошиблась с датой? На „моем“ концерте тоже народ разломал-передавил все стулья, рванувшись к сцене, как только там появился Витя. У меня в билете был обозначен 25-й ряд, но людской волной меня просто вынесло довольно близко к сцене. Администрация побоялась выключать свет, хотя Виктор и просил об этом неоднократно. По периметру зала шло оцепление из солдатиков ВВ, но как только Цой появился на сцене, они стали петь и бесноваться вместе с нами! Только фуражки вверх взлетали… У меня с собой был дедушкин полевой бинокль, так что Витю и „киношников“ я очень даже хорошо разглядела. Правда, чуть не удавилась, ремень от бинокля был надет на шею, и, когда я передавала его другим ребятам, меня просто уволокло на три метра. Стоявший рядом парнишка помог мне распутаться, и веселуха продолжалась дальше. Самое интересное: переписываюсь вот с одним полковником МВД (или подполковник, не помню)… Он тогда совсем молоденьким парнишкой стоял в оцеплении на этом самом концерте. Правда, дату и он не помнит. Их тогда посылали на все подобные музыкальные мероприятия. „Не служба была, а сплошной праздник! Я из российской глубинки, сам бы никогда не смог попасть на все эти концерты. Просто так повезло…“ Кстати, с 88-го года он большой поклонник русского рока, я с ним в одной из „киношных“ групп на „Одноклассниках“ познакомилась. Изо всех сил я впитывала тогда в себя все новинки рок-музыки. Сортировала позже – нравится или там не нравится. Любые заметки в газетах или журналах вырезала и подклеивала в альбом. Это сейчас такого добра на любом Интернетовском сайте навалом, а тогда любая заметочка или вырезка на вес золота ценилась! Кроме магнитоальбомов появляются у меня и первые рок-н-ролльные винилы „Кино“, „Алисы“, „Нау“ и т. д. Весной мы едем на экскурсию в Загорск, и на мне гордо красуется значок с Витиным изображением».[184]

Из воспоминаний очевидца:

«Я была на том концерте. Когда ребята разошлись и начали крошить мешающие им стулья (рок-концерт, и эти стулья в партере действительно глупость огромная), включили свет, музыканты „Кино“ перестали петь и минут 10–15 смотрели на отрывающихся зрителей. Вышел какой-то административный мужик, попытался увещевать публику, но нарвался на оглушительный свист и хохот. Тогда он обратился к Виктору: „Ну сделайте что-нибудь, скажите им, чтобы вели себя тише“. Виктор сказал спокойно: „Ребят, поаккуратнее, а то провода и аппаратуру сломаете“. Партер еще немного побузил и успокоился».[185]

Юрий Белишкин:

«Приехали в Новосибирск, где выступали в каком-то окраинном спортзале – там раньше никому в голову не приходило устраивать концерты. Зрители поставили низенькие скамеечки, балансировали на них, а сцены не было – Цой стоял на одном уровне в публикой. Вроде все более-менее прилично себя вели, а после последней песни вдруг как рванут к Виктору. Но мы были ко всему готовы: пригнали машину, открыли дверцы, и он бегом. Иначе не спастись от толпы, как прыгнув в открытую дверь».[186]

Владимир Миллер, директор новосибирской филармонии:

«Филармония уже не раз организовывала концерты разных музыкальных коллективов и исполнителей. До Виктора у нас побывали Боярский и Розенбаум. Причем нас никто не обязывал проводить такие концерты. Не было никаких указаний сверху. Это была полностью наша идея. И потом все-таки филармония – это, в первую очередь, академическая музыка, и нам было очень интересно противопоставить классике нечто новое. Я посчитал, что в тот момент Виктор был интересен нашему городу, наиболее актуален, и решил пригласить его к нам. У меня уже два года были свои связи в Питере, друзья, которые занимались концертами многих интересных музыкантов. Я связался с ними. Помню, что сначала я позвонил, а после встретился с ними в Питере. В маленькой комнатке, где было много знакомых и незнакомых людей, у меня состоялся разговор с директором „Кино“ Юрием Белишкиным, и мы договорились, что Цой приедет в наш город. Помню, что времени на подготовку концертов было очень немного.

Мы тогда пробовали новую концертную площадку в спорткомплексе „Север“, и было решено устроить концерты именно там. Мы соорудили сцену, занавес, поставили скамейки для зрителей, привезли аппаратуру. Было мало времени для рекламы, но народ пришел. Было два концерта в первый день и один во второй. Цой получил за каждый концерт пять тысяч рублей. Это были большие деньги, тогда на них можно было купить машину. Я помню, что Юра все время ходил с чемоданчиком, в котором лежали деньги. Были только он и Цой, не помню, почему Цой был один. Мне он запомнился обычным простым человеком, немного замкнутым. Мы разговаривали об обычных вещах, работе, жизни. Во встрече с каждой звездой есть свой яркий эпизод, который больше всего врезается в память и остается на долгие годы.

Помню, когда в том же „Севере“ выступал Розенбаум и пел песню „Черный тюльпан“, в зале была полная тишина. От концертов Виктора мне больше всего запомнилось, как мы его увозили от поклонников. Помню, после первого концерта Виктор, спев последнюю песню, убежал вглубь сцены, где была дверь, ведущая на улицу. Все было тщательно отработано и продумано. Мой зам хватал Виктора под руки, кто-то его гитару, и мы выбегали на улицу и садились в поджидавшую нас „Волгу“. Дверь за нами закрывалась. Опомнившись, поклонники бежали к дверям и требовали их открыть, но им объясняли, что Виктор уже уехал, затем двери открывали, и разочарованные слушатели расходились, а мы, объехав „Север“ с другой стороны, снова заходили вовнутрь, сидели в небольшой комнатке и пили чай с лимоном.

Помню, что однажды мы пили коньяк и Виктор выпил очень немного. Побывал Цой и у меня дома. Даже подарил сыну Жене две свои фотографии с автографами. Записывать и снимать концерты нам было нельзя, однако студенты-любители сумели сделать аудиозапись первого цоевского концерта, которая и разошлась по нашему городу с названием „Цой в Новосибирске“».[187]

Из воспоминаний:

«Мне довелось побывать как на концерте группы „Кино“, так и на сольном концерте Виктора Цоя. С 1988 по 1990 год я служил в Новосибирске и вот, в декабре 1988 года (хотя в Интернете иногда упоминают ноябрь – да я и сам не могу вспомнить, ноябрь был или декабрь) случайно увидел афишу о концерте группы „Кино“. Меня тогда интересовали любые концерты рок-групп, но эту афишу увидел, можно сказать, случайно, их почти не было в таком большом городе. Кроме того, концерт должен был состояться не в здании цирка, как обычно проходили концерты других исполнителей, или в дворце спорта „Сибирь“, а в каком-то спорткомплексе на окраине города. Цена билета была где-то 2–2,5 советских рубля. Сами билеты – такие маленькие, похожие на трамвайный или автобусный билет, на полупрозрачной бумаге. Спорткомплекс был только что построенным – по крайней мере, мне так показалось. В коридоре – раздевалки, запомнились бабушки-гардеробщицы, лет по 70. Затем – большой зал, он был похож на спортзал, трибун не помню, может, пару рядов скамеек, на одной из которых я сидел. В зал занесли очень много длинных деревянных скамеек и установили прямо на деревянной площадке, оставив небольшой островок в зале для сцены. Пошла среди зрителей информация, что будет выступать Виктор Цой сольно, и это очень многих сначала расстроило. Ведь тогда гремели со всех магнитофонов записи группы, а в сольном исполнении ту же „Группу крови“ или „В наших глазах“ слышали единицы. Концерт по тем временам начался довольно поздно, после 20:00. Самое интересное, что на сцене была установлена аппаратура для группы, но вышел один Виктор с гитарой, но он вроде бы сказал (я уже забыл), что из-за болезни музыкантов группы он вынужден выступать сольно. Хотя муссировались слухи, что были какие-то организационные причины и даже нежелание местных властей, чтобы концерт группы „Кино“ состоялся. Обстановка в зале была необычная, непередаваемая, зрители окружили Цоя со всех сторон, сидели просто на полу спортзала. Никаких милицейских оцеплений, никто не мешал, зал был похож на тесную компанию вокруг костра, который дарил нам свет и тепло! Тогда Виктор объявил свою новую песню „Пачка сигарет“ и еще какую-то, спел ее под гитару, все сидели тихо и слушали, никто тогда не знал, что она станет одним из самых ярких его хитов. Концерт длился недолго, ведь под гитару песни короткие – без проигрышей, вступлений. Впечатления от концерта были просто непередаваемые. Сольное исполнение под акустическую гитару – это что-то. Я уверен, что почти все, кто был на этом концерте, потом осознали, что им посчастливилось услышать и увидеть. Я всегда брал с собой фотоаппарат на концерты и сделал около десятка снимков. Качество пленки неважное, фотографировал я без вспышки и выдержку установил слишком малую. Пленки сохранились, я сначала о них вообще забыл, как-то в жизни не до этого было, а около года назад просматривал армейские пленки и обнаружил концертные. Вот так мне довелось побывать на концерте нашей легенды!

Кроме того, я был на концерте группы „Кино“, но вот забыл, когда и где это было: в начале весны 1989 или 1990 года. И не помню, я был в Новосибирске или уже после дембеля в Киеве. Если это 1989 год, то я был в Новосибирске, хотя в Интернете о таком концерте информации нет. Если я был в 1990 году, то это был или Новосибирск (до 9 апреля я еще служил в Новосибирске), или Киев (10 апреля я уже вернулся в Киев). Вот не могу понять, на каком „загадочном“ концерте Цоя я побывал?

Кстати, в Интернете вообще нет фотографий с сольного концерта Цоя в Новосибирске в 1988 году – по крайней мере, я их не нашел».[188]

Йон Кальдан, активист Next Stop Sovjet:

«В Дании у нас было движение молодежное такое Next Stop. Мы хотели, чтобы прекратили испытывать все это ядерное оружие. Это была, конечно, весьма наивная идея, но из нее получилось вот такое вот движение. Мы захотели разрушить железный занавес. Мы хотим Next Stop Sovjet, мы хотим в Советский Союз. Поскольку я знал русский язык, я пригласил еще одного своего друга, тоже рок-музыканта, игравшего панк-рок, очень такой тяжелый. И вот я его пригласил и сказал: „Давай поедем в Советский Союз, посмотрим, что у них там есть“. И мы приехали в Москву, осенью 1988 года, попали там на концерт в „Лужниках“, на концерт памяти Башлачева. Второй там играла группа „Кино“ и, когда мы ее услышали, мы сказали: это что-то! Мы поняли, что отсюда мы можем взять вдохновение. Мы решили энергию этой музыки донести до Дании. Когда мы вернулись в Данию, мы стали думать, как мы можем пригласить группу „Кино“ в Данию, чтобы наши друзья и знакомые познакомились с такой группой. Но это был Советский Союз. И стали думать. Решили, нужно устроить концерт в помощь чему-то. И когда возникла эта идея: в Армении случилось землетрясение. И мы подумали: если мы пригласим „Кино“, чтобы помочь жертвам землетрясения, то, может быть, их выпустят, может быть, они приедут. Был найден информационный повод для выезда „Кино“ за рубеж».[189]

Йон Кальдан:

«У нас были знакомые в Москве, мы обратились к ним и все получилось. „Кино“ приехало в Данию зимой 1989 года. Место проведения концерта в Копенгагене мы нашли быстро, это было такое большое пространство, очень красивое, там озеро. Это были бывшие военные казармы, оккупированные хиппи, и вот там был большой концертный зал. Мы рассчитывали, что придут жители Копенгагена, а пришли все любители рок-н-ролла. Зрителей было порядка четырех тысяч человек. Люди танцевали, пели, кричали, все были в восторге.

В моем восприятии Цой был такой серьезный, жесткий, и музыканты его все в черном, мрачные, казались очень нелюдимыми. Но когда я познакомился с ними ближе, я ощутил нежность, которая проглядывала в лирике Цоя. На следующий день Цой играл для совсем маленькой тусовки, и я сделал несколько фотографий.

Денег у нас на оплату гостиницы для „Кино“ не было, и мы разобрали музыкантов по домам. И вот я остался с Виктором. И все четыре дня, которые они были в Дании, мы с ним были вместе, подружились. Мы сидели с ним, болтали, с ним было очень легко. У остальных тусовки были, клубная жизнь ночная, а мы сидели, разговаривали, стихи читали и прочее. Он напевал что-то… Мне повезло, во всяком случае. Мы с ним катались на велосипеде, ходили в гости к хиппи, пробовали курить коноплю и вообще все попробовали. Ходили на рынок, покупали разные фрукты-овощи…

Для него это было спокойное времяпровождение, и, как он сам мне потом сказал, ему было очень приятно бродить по Копенгагену, столице Дании, где его никто не знал. Тогда в СССР он уже был звездой и ходить по улицам ему было уже трудно. Его узнавали, а тут никто не знал. И я помню, что даже в мелочах Цой показал себя как спокойный, хороший человек, который очень увлекался жизнью. И совсем он был не замкнутый, скорее наоборот.

Помню, как на рынке Цой столкнулся с явлением Запада – с порнухой. Ему стало интересно, он захотел купить журнал, посмотреть. Купил, посмотрел, и у нас был завтрак: бананы, помидоры, селедка и порнуха, даже фотография сохранилась. О художестве мы с ним не говорили, у нас было очень много дел с концертом. Я до сих пор испытываю чувство гордости за то, что я показал Дании Цоя».[190]

Юрий Белишкин:

«В Дании был большой зал. Ангар тысячи на две-три. Такое рок-н-ролльное место. Там не было сидячих мест, все стояли».[191]

Из интервью Виктора Цоя:

«Землетрясение в Армении подвело нас к черте, стоя на которой рождается мысль о невозможности жить по-прежнему. Это был предел, призывающий исправлять то, что наворочено за всю историю. А иначе – я не знаю, что может случиться».[192]

Георгий Гурьянов:

«В Дании концерт был у нас. Я хорошо помню. Это был первый наш выезд за рубеж. Первый выезд в капстрану, выход в западный мир. Как раз мы записали альбом „Звезда по имени Солнце“ и поехали в Данию. Там был какой-то фестиваль, играть нужно было в каком-то загоне буквально. Сыграли мы там круто. Есть запись, правда, плохая, но можно смотреть. Дали там жару. Аудитория была большая. Больше, чем потом во Франции и в Италии. Там был такой интересный момент: оператор, снимавший этот концерт, подобрался совсем близко ко мне и в какой-то горячий момент у меня обрушился „том“ и полетел прямо в объектив камеры. Прямо как у группы The Who. Но вообще мне в Дании не понравилось. Похоже на Таллин. Было разочарование».[193]

Виктор Цой:

«Мы ездили в Данию. И только потому, что там проводились концерты в фонд Армении. Им нужна была для концертов какая-нибудь русская группа, они выбрали группу „Кино“. Тут отказаться было уже трудно, хотя, скорее всего, я бы отказался при других условиях».[194]

Виктор Цой:

«У нас очень много предложений, но мы выбрали Алма-Ату, потому что я очень полюбил этот город. Мы вообще очень мало гастролируем. Лучше больше времени отдавать работе над деланием музыки, чем над ее исполнением».[195]

Юрий Белишкин:

«Прилетаем, смотрим: ни одной афиши в городе. Спрашиваем организаторов: „В чем дело?“ А они показывают в офисе пачки афиш, которые уже не нужны, потому что, поставив лишь один щит, они продали три Дворца спорта».[196]

Из воспоминаний:

«Я был в Ленинграде всего три раза. В тот последний приезд (1983 год) я не был связан определенной программой и просто шатался по улицам, дворам, заходил во дворы, рюмочные. В одной из них я познакомился со странным человеком по прозвищу Кость. С собой у него была гитара и бутылка портвейна. Потом мы сидели в грязном сквере и он играл свои песни, обещал познакомить с друзьями-музыкантами, говорил, что Боб – его друг, но он знает парня покруче, а фамилия его – Цой. Но уже через час Кость был готов, и я еле доволок его до дома – жуткой коммуналки в каких-то трущобах неподалеку от Невского. Костяная мамаша, человек несомненно чрезвычайно добрый, естественно, сказала обо мне все, что думает, а думала она много. А Кость в это время бессовестно храпел. Я бы тоже отдохнул, но пора было на вокзал – и домой. Сейчас понимаю, что, останься я в Питере еще на день-два, то непременно познакомился бы и с Бобом, и с Цоем, и с другими. Что поделать, знать, не судьба… А через года полтора впервые услышал „Кино“ на кассете. Голос, музыка, аранжировки мне сразу не понравились. Но тексты зацепили моментом. Такое никто в то время не пел. И это был кайф!

А потом были „Ночь“ и „Группа крови“. И приезд „Кино“ в Алма-Ату, 1989-й… Погода была омерзительная: раскисший снег чавкал под ногами, как вонючее болото. Алма-Ата была захвачена сыростью и слякотью. Я шел во Дворец спорта на встречу с Виктором и думал, с чего начать разговор – с „Группы крови“? С феномена „Кино“? С диска „Ночь“? Или, может, спросить о том давнем знакомом – Кости? Он правду говорил, что друг? До концерта оставалось еще полчаса. Каспарян и Гурьянов весело пинали друг другу мячик, набитый какой-то дрянью. Тихомиров, сидя в углу, похохатывал, читая какую-то пионерскую газету, в которой было опубликовано интервью с Цоем, и ехидно его комментировал. Совершенно левые люди заходили в гримерку, нахально глотали холодную „Пепсику“, стреляли у ребят сигареты (господи, тогда это еще не было дефицитом!), беспардонно вмешивались в разговоры. Особенно борзела одна длинноногая деваха, по лицу которой блуждала счастливая улыбка растревоженной идиотки, которой доверили нести знамя. А из-за чуть приоткрытой двери доносился поросячий визг сотен юных алма-атинских поклонниц „Кино“, уже заполнивших партер. Сегодня последний концерт группы в Алма-Ате. Кто мог тогда знать, что здесь Цой выступает в последний раз?»[197]

Игорь Коваленко:

«В первый раз голос Цоя я услышал в 85-м году у одноклассницы. Сквозь пургу и треск помех раздолбанной „Весны“ он пел „Восьмиклассницу“. Качество записи было поганым, но голос и „свой“ текст меня заворожили. Помню, как под ту же „Восьмиклассницу“ меня пинали ногами в милицейском „обезьяннике“-клетке после концерта, на котором снимался финал фильма „Асса“. Впервые я увидел Цоя вживую на съемках „Иглы“, где в эпизодах снимался мой племянник Сашка Алибакиев. Помните монетку на веревочке, которую главный герой опускал в телефон-автомат? Я вертел ее на пальце, ожидая битых два часа Сашку, пока ее на забрал у меня матерщинник помрежиссера и не отдал молчаливому метису. Месяца через два этот метис упадет, убитый ножом „наемника“, а Сашка деловито спросит меня: „А ты знаешь кто это упал?“ Меня интересовало только одно – поскорее свалить с мороза, и я сумничал: „Брюс Ли небось?“ На что племянник солидно пояснил: „Это Виктор Цой – из „Кино“. Познакомились мы в Алма-Ате в феврале 89-го на гастролях „Кино“. Мы стояли у Дворца спорта и ждали Цоя. Ждали долго. Дурной бородач из алма-атинского рок-клуба часто выскакивал заверить, что вся команда давно уехала в гостиницу и господ поклонников просят разойтись. Ему не верили. Бородач матерился и уходил. Толпа редела. Вдруг к центральному входу подкатил рафик, и первым вышел бородач, который почему-то отнял у кого-то фотоаппарат. Началась ругань, и тут появился Цой. Все замолкли. „Привет, Виктор“, – сказала девочка с косичками. „Привет, толпа, – остановился Цой. – Меня ждете?“ – „Спасибо, что приехал“.

„Дать автограф?“ – Виктор достал ручку и черкнул на паре билетов. „Ладно, я поехал. А ты отдай фотик“, – сказал он „бороде“. „Кино“ погрузились в машину, но просто так их не отпустили. Рафик дружно приподняли и несли метров двадцать. А „бороду“ побили, но не сильно. В гостиницу я вернулся за полночь с бутылкой „Столичной“ в руках. В коридоре кто-то спросил меня в спину: „Кому несешь?“ – „Тебе!“ – зло решил отвязаться я. „Тогда заходи“. Я обернулся – Цой. В тапочках на босу ногу и с полотенцем через плечо. В номере уже было весело. Цой спросил только: „А ты кто?“ – „А я машину сейчас твою нес“. Трепались и гудели до четырех часов утра. Цой все звонил куда-то, пил залпом из граненых стаканов и не пьянел. Говорил, как затрахали его местные журналисты. Все ржали, вспоминая школу и ножки учительниц, ссорились с горничной, которую потом все же затащили в компанию. Виктор говорил про поездку в Америку, про сына и мать, звал в Питер и смеялся, когда я сказал, что не приеду, потому что дорого. Даже во хмелю он оставался собранным. Все-таки я приехал в Питер и застал его, возившегося с сыном, отдал коробку алма-атинских яблок. Мы курили с ним на лестничной клетке. В конце весны перед самой армией дверь открыла уже Марьяна, его первая жена, и сказала, что Виктор здесь больше не живет. Эта грозная дама хотела спустить меня с лестницы, но я забил ей руки коробом с казахстанским апортом, на что она возразила: „Еще чего!“ – „А пацану“, – сказал я, спускаясь вниз…»[198]

Юрий Белишкин:

«Февраль, Алма-Ата. Витя после концерта всегда минут десять лежал без движения, в себя приходил: на сцене энергии всегда много затрачивал. Для него, я думаю, очень важны были эти послеконцертные минуты. И вдруг вламывается какой-то дядя: „Я из воинской части, мне срочно интервью у Цоя взять надо, у меня через несколько минут последний автобус, опаздываю“. Отвечаю: „Подождите немного, он скоро выйдет“. Тот ничего слушать не желает, разворачивается и уходит. А потом статья выходит, мол, зажрался, жлоб, интервью не дает, звездная болезнь…»[199]

Алексей Гостев, журналист, редактор:

«Разбирая ящик, набитый древними аудиокассетами, с намерением наконец-то их выкинуть, наткнулся на бесценное сокровище. С высоты высоких технологий (простите за каламбур) цена этому добру – 10 тенге, если не меньше. Для меня же это еще одна лазейка в XX век, во времена моей отчаянной юности, когда об Интернете не мечтали даже фантасты. На чудом сохранившемся пластмассовом сэндвиче с хромированной пленочной прослойкой, не поверите, еще фирмы „Тасма“ – диктофонная запись концерта группы „Кино“. Этот акт неприкрытого пиратства я самолично совершил во Дворце спорта в один из февральских вечеров 1989 года. Тогда же состоялась моя первая и последняя встреча с Виктором Цоем. История довольно смешная. Я собрался взять у Цоя интервью и для храбрости всю ночь что-то пил со своим лучшим дружком Сережкой. Зная за собой дурацкую черту в самый ответственный момент терять дар речи, мы с Сергеем написали какой-то странный манифест с претензией на шутку/юмор (помню только, что там был отсыл „в ЦК компартии и в ООН“). И с этой бумаженцией отправились в гостиницу „Казахстан“. В восемь (!) утра. Под пытками не скажу, почему мы поперлись в такую рань, – очевидно, с перепою. Надо же было додуматься… 24-й этаж гостиницы, ломимся в номер люкс. Открывает дверь человек в халате, спросонья, с приятно знакомым лицом. С улыбкой говорит: „Вообще-то я еще сплю“. Как будто даже извиняется. „А мы вас долго не задержим!“ – говорю я сурово и вручаю Цою манифест. И еще мешок с яблоками (была у меня такая фишка – всем дарить апорт). На прощание прошу Виктора позвонить по указанному в письме телефону. Он улыбчиво кивает. „Ну-ну“, – думаю. А вот дальше начинается глупость, которая едва не погубила мой грандиозный замысел. Вместо того чтобы отправиться домой, как минимум проспаться, как максимум дождаться звонка, я весь день шлялся по городу и примерно раз в три часа трезвонил из автомата своей бабушке – справиться, не спрашивал ли меня кто. И вот в один из таких проверочных звонков бабуля огорошила сообщением, что звонил какой-то Виктор. „Я ему все точно передала, чтобы ехал во Дворец пионеров, где вы будете его ждать“, – гордо сообщила моя Калерия Сергеевна. У меня земля ушла из-под ног. „Куда ты его послала?“ – спросил я изменившимся голосом. „Ну это же Виктор Александрович, ваш руководитель астрономического кружка? Вот я ему и сказала…“ Я бросил трубку и чуть не разревелся. А счастье было так возможно, так близко… Какой позор! Потом еще выяснилось, что разговор Цоя и бабушки был продолжительным: она сообщила ему все новости из нашей домашней жизни, как я прогуливаю университет, как мне „звонят всякие подлые твари и вешают трубку“… Вечером с лицом цвета испорченной вишни я постучался в гримерку музыкантов и попытался извиниться перед Цоем. „Да, я звонил вам, – остановил своей обезоруживающей улыбкой поток оправданий Виктор Робертович. – Должен сказать, у вас очень крутая бабушка!“ И было мне счастье. И слушал я концерт в нескольких метрах от сцены, и записывал его на диктофон. Сохранились два трека – „Камчатка“ и „Транквилизатор“. А потом было историческое (для меня) интервью, аудиозапись которого, к великому сожалению, не сохранилась. Качество записи было ужасное, если у кого-то есть запись лучше, я только порадуюсь за него. Главное, в конце-то концов, атмосфера».[200]

Сергей Фирсов, друг Виктора Цоя, директор клуба-музея «Камчатка»:

«Француженки к нам в 86-м приблудились. Натали Минц и Люси Терпиньянц. Они учились в Питере по обмену. Обе – дочки эмигрантов из России. Жили они рядом с Казанским собором и постоянно пропадали у нас на „Камчатке“. Натали больше у нас, а Люси чаще на Невском, возле Армянской церкви. Там был такой художник Юлик, у которого тоже тусовался Башлачев, художники, литераторы. И Люси там просто спилась окончательно. А девушка – ей было лет 18 или 19 – из нормальной буржуазной семьи, такая абсолютно неподготовленная к нашим реалиям. А Натали, наоборот, была пробивная, шумная, веселая девчонка. В нее я влюбился без задних ног, чуть не женился… Длинная история. В итоге она стала работать с „АукцЫоном“, „Воплями Видоплясова“, „Звуками My“, „Кино“. Свозила их всех в первый раз во Францию, выпустила им всем первые пластинки».[201]

Жоэль Бастенер, атташе по культуре посольства Франции в России, друг Цоя:

«Приезд трех советских групп на фестиваль Printemps de Bourges был авантюрой, которая осталась в истории, потому что во время той поездки был снят фильм, в котором зрители впервые увидели советские рок-группы на Западе. А группы были непростые! Самые аутентичные и наименее вторичные. Эффектом тех гастролей мы не были довольны, ожидали лучшего приема и от публики, и от прессы. Ведь затея была не из простых: надо было убедить сотрудников госаппарата самого высокого уровня в необходимости организации столь знакового события. Чтобы организовать эту поездку, мы вышли на министра культуры Джека Лэнга, который обратился к своему советскому коллеге, но Москва наш выбор не поддержала. Советские чиновники хотели отправить за границу совсем другие группы, и не во Францию, а в Германию или США. Один советский дипломат даже сказал мне, что Цою нельзя оформить документы на выезд, потому что у него нет прописки. Мне также объясняли, что нельзя приглашать немытых бездельников из „АукцЫона“, поэтому приходилось глушить чиновников МИД бесконечными объяснительными записками. В результате Ролан Дюма, наш министр иностранных дел, написал напрямую Шеварднадзе, после чего ОВИР все-таки принял Белишкина и других администраторов выбранных нами групп. Отдельной проблемой было потом собрать 26 музыкантов и удостовериться, что они зашли на борт самолета Air France. Мы также потребовали, чтобы артистов не сопровождали „люди в штатском“ – „Ва-Банкъ“ и „Звуки Му“ были в Германии за два месяца до нашей поездки, и их агенты повсюду сопровождали. Во всей этой истории, как и в знакомстве с группами за два года до описываемых событий, основную роль сыграла Натали Минц. Если я был „ушами“ нашей команды, то она была ее „носом“, ну и мы вместе с братом Натали Николя Минцем были также „глазами“ и „голосом“. Но без ее нюха, ее женского чутья мы никогда бы не вышли на нужных людей, никогда бы не заметили бы вовремя препятствий, и не услышали бы правильных записей. Я занимался эстетической стороной вопроса, придумывал художественную часть проектов, делал историческое обоснование, предлагал политическую аргументацию нашим дипломатам и чиновникам. Николя переводил меня на язык журналистов, договаривался о датах концертов, а Натали была идеальным фронтменом для создания полноценного мифа. В тот период мы ощущали себя частью истории, не сомневались ни секунды в том, что делаем все правильно, и отважно рвались вперед. Помню, как мы весьма резко разговаривали с министрами и руководителями аппаратов, мы ничуть не робели, потому что были преисполнены чувства, что под нашим натиском сдвинется с места мировая система координат. С русскими артистами нас тогда роднило именно отсутствие пиетета к мировой системе, мы были как бы вне всего и не собирались подчиняться никаким правилам. Самыми несгибаемыми и уверенными в себе были Цой с Гурьяновым. То есть в определенном смысле мы все были похожи, поэтому наши самолюбия иногда входили в противоречие с самолюбием русских. Все были резкими, амбициозными и считали себя истиной в последней инстанции. Конечно, сейчас эта уверенность в себе кажется инфантильностью, но она оправдана историей России: то, что мы говорили тогда, было правильным, ибо таковым остается и сейчас, 25 лет спустя. Как и тогда, слышна в песнях Цоя истинность, и ничуть его музыка не устарела. Лишь результат нашей деятельности оказался разочаровывающим: мир не перевернулся, парадигма не изменилась».[202]

Георгий Гурьянов:

«В Париже мы играли концерт в связи с выпуском пластинки „Последний герой“. С нами была группа „Звуки Му“, которую продюсировал Брайан Ино, и третья группа, не люблю я их, сборище дегенератов, все уроды, только все по-разному, их бы в цирке показывать. Это не наш круг абсолютно. Кирилл Миллер чудовищный и такой прилипчивый, картины его… Он следовал всему, что делал Тимур и компания».[203]

Виктор Цой:

«Мы совершили попытку сделать иначе. Во-первых, мы сначала выпустили во Франции пластинку. Во-вторых, это было не просто мероприятие типа „концерт из России“, а очень известный в Европе рок-фестиваль. Поэтому я решил поехать и посмотреть, насколько можно установить коммуникацию.

Не могу сказать, что это было очень удачно, потому что от нас ждали какой-то русской экзотики, а увидели собственно рок-музыку. Больше внимания было группе „АукцЫон“, потому что она как раз и дала ту самую русскую экзотику, которая требовалась, начиная от серпов и молотов и кончая цирком. Я не хочу устраивать цирк, я хочу, чтобы люди слушали музыку и забыли, откуда я – из СССР или из Канады…[204] Никто из группы „Кино“ голой задницы за границей не показывал. Мы стараемся минимально использовать, вообще не использовать каких-то внешних эффектов, а просто играть и петь. Поэтому на фоне голой задницы мы прошли незамеченными на концерте».[205]

Юрий Белишкин:

«Во Франции на фестивале Printemps de Bourges был тысячный зал… По меркам Советского Союза зрителей, конечно, было мало. Но принимали везде нормально. Впрочем, Витя, как умный человек, все понимал и не строил планов каких-то мифических. Не обольщался».[206]

Елена Васильева, организатор концерта «Кино» в Мурманске:

«В Мурманске концерт полностью готовила я. Виктора я не раз видела, но говорили мы с ним в основном о концерте. На тусовках меня не было – я занималась оргвопросами.

Встречали Цоя люди из обкома комсомола, знаю, что Олег Лебедев – 2-й секретарь ОК ВЛКСМ. Я в тот момент занималась организацией всех проектов. И рок-концерт для меня был одним из нескольких мероприятий. Я была как загнанная лошадь, так как в конечном счете все мелочи легли на меня. Те, кто пиарился на моем труде, – это были первые комсомольские лица и небольшая группа фанатов. Я только помню, как сквозь пелену, что мне отзванивались, что машину, которую я заказала для Цоя, не вовремя подали. Хорошо хоть ужином накормили. Потом я забежала в кафе, где они сидели. Им сказали, что я организатор, мы обнялись, расцеловались в щеки, и я побежала дальше. Была перед этим проблема по оплате мероприятий, в том числе концерта. И я в последний момент нашла спонсора из числа строителей. Виктор очень скромно держался, был уставшим. И я как-то внутри считала его состояние. Подумалось тогда, что еще успеем наговориться. Но не вышло…

Я тогда была худенькой, высокой и очень красивой женщиной, и кто-то из сопровождавших Цоя попытался меня клеить. А я тогда разозлилась и быстро ушла. Мне только сообщили, что все хорошо и что все очень рады. На следующий день я приехала, когда концерт уже шел. И Виктор, увидав меня сбоку сцены, сказал, что благодарит меня за организацию. Сказал что-то типа: эта милая, хрупкая смогла…

Я уже точно и не помню. Потом произошло такое действо, когда меня даже объявили, чтобы поприветствовать, и со сцены начали передавать из рук в руки, так проплыла над головами многих. Потом вернули на сцену. Я там всем руки пожала и удрала.

А на концерте в Дании я не вмешивалась в ход событий, я просто слушала и махала рукой.

Мы с Цоем в Питере потом пересекались, в Ленинградском рок-клубе. Он даже с кем-то договаривался, когда мне было негде ночевать. Цой и другие тогда нагрузили меня кучей плакатов и пластинок, но у меня весь тот пакет украли в Москве. До сих пор сожалею».[207]

Из воспоминаний:

«Цой уже тогда вовсю был живой легендой и держал зал. Концерты вообще были редкостью, не то что сейчас, поэтому ДК был полон. По сути, это был творческий вечер – время от времени между песен делали перерывы, и какой-то человек ходил, собирал по залу записки и подносил их ему. Витя отвечал коротко и понятно, как он умел. Помню, что некоторые записки он разворачивал и, прочитав про себя, бросал на пол перед собой, не озвучивая, переходя к следующей. Народ смеялся. По тому, как держится человек, было понятно, что он прекрасно понимал, фигурой какого масштаба он является. Про звук ничего сказать не могу – удивился, что „Кино“ приехало не группой, репертуар не помню. Мне тогда было 14 лет и показалось, что в зале основная аудитория состоит из взрослых людей. Еще точно помню, что рядом справа сидел человек и, держа на коленях кассетный переносной магнитофон, осуществлял запись. Не знаю, что там получилось, но тогда это было нормально».[208]

«В „Межсоюзке“ я был, Цой с акустикой приезжал. В начале концерта показали отрывки из „Ассы“ и „Иглы“. А еще помню, как Цою вместо записки передали два рубля. Он попросил забрать их, а из зала крикнули, чтобы он на них расписался».[209]

Дмитрий Конев вспоминает о концерте в Мурманске:

«Дело было так. В восемьдесят девятом, кажется, году Цой представлял у нас свою бессмертную „Звезду по имени Солнце“. Мой брат прорвался за кулисы, с гитарой в одной руке и со мной – во второй. Мне было всего лет десять, так что всех подробностей не помню, но зато хорошо помню Виктора. Он молча и как-то таинственно выслушал восторг моего брата по поводу себя и только что случившегося концерта. А потом просто шариковой ручкой написал на гитаре строки: „…И когда я обернусь на пороге, я скажу одно лишь слово: верь. ВЦ“. До недавнего времени эта гитара хранилась в нашей семье подобно культовому артефакту. Теперь же она удачно сменила хозяев».[211]

Юрий Белишкин:

«Был случай в апреле 1989 года в Волгограде. Георгий Гурьянов – мы добирались из разных мест – перепутал аэропорты. Не прилетел. Предполагались два концерта – в 16:00 и в 19:00. И он опоздал на первый. А у нас же живой звук, не фонограмма. Вышли из положения так: поставили ударную установку, затемнили ее и сыграли концерт без барабанщика. Об отмене концерта и речи не зашло. А вечером Гурьянов прилетел. А если представить… Витя все равно обязательно вышел бы на сцену, и концерт бы состоялся».[212]

Георгий Гурьянов:

«Это было, да. В Волгограде была катастрофа. Драматическая история. Я задержался в Париже на месяц, поэтому был оторван от коллектива и вылетал из Москвы в одиночестве. Меня, конечно, провожали друзья, но летел я один. Но тут не столько моя безалаберность, сколько отвратительная работа аэропорта. И я их не путал. Там же как? Проходишь регистрацию на самолет, а на посадку потом приглашают. А тут меня не пригласили. Я подхожу, спрашиваю, в чем дело, мне говорят: твой самолет улетел».[213]

Юрий Каспарян:

«Помню концерт в Волгограде, на который Георгий опоздал по причине то ли ошибки, то ли что-то помешало. Мы затянули шторой ударные, отыграли, пошли в гримерку расстроенные, обсуждаем идем. Цой говорит: „Все, пора с этим кончать, выгнать, наверное, придется“. Входим, а там на скамейке сидит Георгий, нахмуренный такой. Ну зашли, он говорит: „Я больше так не буду“. Ну поругали его чуть-чуть, тем и кончилось».[214]

Из воспоминаний поклонников «Кино»:

«Я тогда был шкетом совсем. Пошел на концерт с одногруппниками из училища. Концерт очень понравился, все песни Цой пел без фанеры. Давно это было, всего не упомнишь. Жаль, тогда не было технологий, чтобы записывать или фотографировать тот концерт».[215]

«Снимать на концерте было запрещено. Кстати, билет стоил 4 рубля… У Цоя на одной из песен струна порвалась. Спел эту песню соло без группы, пока на его гитаре струны меняли…»[216]

Юрий Романов, журналист:

«Предстоящие концерты „Кино“ в Минске вызвали натуральную миграцию из всех областей и районов поближе к стадиону „Динамо“… Поезда и автобусы были буквально набиты молодыми людьми, ехавшими за „алюминиевыми огурцами“. Особенно хорошо это было видно на обратном пути, когда „своих“ узнавали по трубочкам плакатов в руках. Кстати, пару слов о плакатах. Ими бойко приторговывала „команда поддержки“ с рафиков, и уж десятая-то часть 11-тысячного тиража наверняка осталась в Белоруссии. Не удержался от соблазна и я, грешный, о чем ни капли не жалею, вдохновляясь на написание этих строк глянцевыми фейсами четверки, глядящими со стены. Каждый плакат давал в казну „Кино“ четыре с полтиной, что вкупе с гонорарами за концерты составило, надо полагать, неплохую сумму. Прекратим, однако, считать чужие заслуженные деньги, тем более что подобную практику (продажу плакатов) можно только приветствовать.

…Увы, на подходе к стадиону нас встречали не только машины с плакатами, но и мощные ментовские кордоны (видимо, по старой футбольной привычке). Билеты при входе в сектора тоже проверяли товарищи из органов. И вообще весь стадион настолько пропах „ментолом“, что казалось, концерты проводит МВД, а девиз: „На каждого фана – по стражу“. Приплюсуем сюда еще солдатиков из оцепления, и станет ясно, что для охраны нашего спокойствия были приняты все возможные меры…

На разогреве была минская команда „Форпост“. Но народ-то собрался совсем не на них. И естественно, что сидящие на трибунах никак не соглашались жевать эту жвачку в ожидании сочного десерта. Тем паче что „Форпост“, несмотря на уверения некоторых товарищей (из Сузорья и проч.) отличался полным отсутствием стиля и каких-либо намеков на „лица необщее выраженье“ (если не сказать хуже).

И сбрасывание одежд, и падения на колени вызывали у публики только приступы ржания – иначе не скажешь – и совсем не ласкающие слух слова и предложения. К счастью, всему есть предел. Под свист и улюлюканье „передовики“ покинули стадион. О них, впрочем, все тут же и забыли, ибо на табло зажглась корявая надпись „Кино“. Я жду, что вот-вот на дорожку ленивой трусцой взбегут они.

Ан нет! Появляется зеленый рафик и под всеобщий писк и стон подвозит довольных звезд к самой сцене. Ай да мы! Ну чем не Запад?! „Киношники“ в своих традиционных черных прикидах, a Густав в тоже традиционных черных трусах. „Мы сейчас немного настроимся и начнем…“ – это Витюша небрежно бросает пару слов в микрофон, весь такой „в доску свой“, что народ покорен, завоеван, повергнут ниц. „Кино“ начинает своим свежим хитом „Звезда по имени Солнце“, знакомым всем нам по „Игле“. Фаны поднимаются со своих насиженных мест, забираются на скамейки… „И две тысячи лет – война. Война без особых причин“. Первая песенка заканчивается, народ начинает уверенно тесниться к центру, обтекая милицейские кордоны. Кое-кто забирается на плечи товарищам, появляются красные и динамовские флаги. А фанатки осаждают Витю, заваливая сцену цветами и пачкая Витин лик в помады разных оттенков.

Одна из наиболее ретивых поклонниц достигает сцены, когда уже звучит новая вещь („Спокойная ночь“), и требует внимания. Цой машет головой, как корова, отгоняющая назойливую муху. Дама, однако, не реагирует на этот красноречивый жест и предпринимает попытку вырвать гриф из могучей Витиной руки. Врешь, кочегара так просто не возьмешь! Народ вопит: „Гони ее!“ Фанатке приходится-таки ретироваться, и она возвращается на свое место, гордо подняв голову и бормоча под нос „слова благодарности“.

Стадион пляшет, поет, прыгает, хлопает, визжит. В небе над головой Вити начинает вырисовываться светящийся круг. Количество цветов на сцене и помады на лице растет в геометрической прогрессии. „Кино“ играет боевики из „Группы крови“, разбавляя их парочкой старых (из „Начальника Камчатки“). Густав, вконец разогревшись, снимает майку. Милиция делает свое дело, вежливо выволакивая наиболее строптивых за пределы стадиона. Один из фанов великолепным финтом, которому позавидовали бы звезды американского футбола, уходит от охранника, вызывая восторг трибун. На хмурых лицах под красными околышами презрение и решимость вернуть 37-й. В чем дело, ребятки? Здесь же все свои, советские! Не надо волочить меня за рукав, я хорошо понимаю по-русски…

Девочка рядом пониже воздевает глаза к небу, в глазах слезы восторга: она здесь, она видит его, она слышит его. „Между землей и небом… Война!“ – вопит стадион. Звучат „киношники“ хорошо. Тихомиров демонстрирует класс на басу, а каспаряновская гитара звучит прямо как в записи. Витя то и дело посматривает на небо: над стадионом сгущаются всамделишние тучи. „Кино“ играет отбой – „Алюминиевые огурцы“. Народ ревет… Рафик уносит музыкантов в „неведомые дали“. На Минск обрушивается ливень. Капли стекают по лицам, имитируя слезы прощания. Спасибо, „Кино“, привозите новую программу. Привет Питеру».[217]

Валентин Стефанович, поклонник «Кино»:

«Концерта было три. Я был на первом, в первый день. Было мне 16 лет. Милиции там было очень много. На проходе к стадиону стояли в несколько шеренг. Во время самого концерта они не давали людям вставать и кричали в мегафон „Сидеть!“ На третьей песне народ все-таки встал, начал балдеть и перестал смотреть на ментов. На моих глазах в начале концерта менты задержали группу минских панков, просто так, за их внешний вид».[218]

Из воспоминаний поклонников «Кино»:

«А еще один фан пытался крикнуть в микрофон: „Витя, я с тобой!“ – и его увели менты в белых носках. А у мента, который пытался остановить этого парня, выбежавшего на сцену к Цою, упала фуражка и покатилась по дорожке. Вот это была хохма! И катилась она метров 10…»[219]

«Я тоже был на этом концерте, билет стоил 3 или 5 рублей, помню, у меня не было денег, а мой приятель мне их одолжил. Первой выступала группа „Форпост“, что за группа, я не знаю, что было с ней дальше – не помню, но пара песен у них была хороших. Мне понравилась фраза солиста „Форпост“: „Пока они пришивают группу крови на рукав, я вам спою“. Также помнится, что было очень легко подойти к Цою и взять автограф, до сих пор жалею, что этого не сделал».[220]

Светлана Борисевич, организатор концерта:

«Все происходило 20 лет назад. Я была малолетка с хвостиком, дура дурой… Сначала работала в клубе большого завода, а потом ушла в гастрольный театр, и первое условие, которое я поставила там, было то, что мы приглашаем на гастроли группу „Кино“. Так, соответственно и появилась эта пленка. Концерты шли пять дней. С гостиницами были проблемы, и никакая группа „Кино“ там не могла найти места. Но мы что-то нашли, и вот в ночь они наконец-то прилетали, и мы выслали за ними машину – „Чайку“. И так они оказались в Витебске.

Было всего пять концертов – сперва один концерт, потом два дня по два концерта. Я умудрилась получить на руки камеру, отмашку Юрия Белишкина и смогла сделать судорожную съемку, которая была ценна лишь тем, что музыканты получили ее сразу – уезжая. Музыканты „Кино“ были офигительно роскошны… Они были холеные, и в них очень чувствовалось западное начало. У всех были роскошные прически, волосы, одежда. Мы там еще все рядом не стояли и были уровнем пониже. Одеты они были во все черное, это было так стильно… Самое интересное, что мы смогли по городу ездить в „Чайке“, но на концерт приехали на „Икарусе“, потому что автобус толпе было сложновато блокировать. А толпа была огромная.

Я их поснимала немножечко во время репетиции и в ресторане. Они были комфортные, немного отстраненные. Камера моя была жутко тяжелая, она весила одиннадцать килограммов, и я все время боялась выпустить ее из рук, она стоила пять тысяч долларов, стоимость машины… И мне Каспарян помогал ее носить. Все таращились на нас – сначала на „Кино“, потом на эту камеру и того, кто ее заносит. Камера такая была одна. Это была собственность крупного завода, богатого предприятия, мне ее принесли втихаря и за мной ходили следили – чтобы я с ней не рухнула, потому что потом можно было смело квартиру продавать.

Мне очень запомнилась концовка записи – финал. Мы заехали в гостиницу, ребята сидят на диване, я через простенок снимаю их, перевожу камеру на стол, Юра Белишкин пишет на белой салфетке: „Я люблю „Кино“, – и бросает на нее гвоздику, я вновь перевожу камеру на простенок, где видны ребята, Белишкин подносит к объективу камеры огонек зажигалки, и голос за кадром: „Все…“»[224]

Анастасия Кривенда:

«Увлечение творчеством Виктора Цоя началось с раннего возраста. Это был приблизительно 88-й (то есть в возрасте пяти лет). В то время песни группы „Кино“ звучали даже из холодильников (образно). Я вернулась домой со двора и вовсю напевала: „Закрой за мной дверь, я ухожу“. Пела до тех пор, пока папа не купил кассету (не помню, какой альбом, их впоследствии было много). Собирала фотографии, в то время они печатались в обычных фотостудиях и были ужасного качества, по сборникам песен заучивала тексты наизусть. Затем стало известно, что группа „Кино“ приезжает на „Славянский базар“, в наш родной амфитеатр. Родители не раздумывая купили билеты в первый ряд. На концерт мы пошли с отцом. Как сейчас помню: очередь была, как в Мавзолей! Люди с трудом доходили до своих мест. Затем концерт… Я сидела рядом с отцом и все подпевала себе под нос. Но отец настоял, говорит: „Подойди ближе к сцене“. Там стояли ограждение и охрана, мне было страшно, но я встала… На меня направили камеры, но отступать уже я не собиралась и, если мне не изменяет память, весь концерт подпевала Виктору Цою, подражая ему во всем, отпятив нижнюю губку и сжав руки в кулак, я пела вместе с ним: „Мы ждем перемен!“»[225]

Юрий Белишкин:

«Неплохо было в Витебске, где сейчас происходит фестиваль „Славянский базар“. Там стационарная аппаратура, и нам ее удалось как-то настроить… В Минске были очень хорошие концерты: четыре аншлага на стадионе „Динамо“, по 18 тысяч зрителей. Вообще, если говорить о зрительском приеме, очень хорошая поездка: Минск, Витебск…»[226]

Из воспоминаний поклонника «Кино»:

«На наш свердловский концерт „Кино“ мы ходили с одноклассником. (Как раз в 1988-м, благодаря случайно попавшей в руки кассете с „Группой крови“, сам зафанател и народ в своем десятом классе подсадил. До этого мы как-то были больше знакомы с творчеством господ типа Новикова/Розенбаума/Шуфутинского – Уралмаш, что вы хотите? Ну, может, еще пару песен „Нау“ или „Агаты“ слышали.) Концерты во Дворце спорта были. Солидные люди (типа нас) сидели на трибунах, а более оторванные – колбасились в партере на площадке. Там еще было полно каких-то курсантов, то ли из ВВПТАУ, то ли из пожарного – не помню. Уж не знаю, порядок должны были охранять или так пришли. Драйвово было, однако. Спички, зажигалки жгли все. Полуголый Густав на ударных из-за прожекторов казался какого-то мертвенно-синего цвета. Концерт короткий был – около часу где-то (потом слышал, что они в день два или три концерта давали). В основном, как помню, песни из „Группы крови“ плюс „Перемен!“ и еще что-то… Записи и съемки были официально запрещены, но при выходе сам видел каких-то пацанов с магнитофоном. Так что как минимум одна аудиозапись должна существовать».[227]

Из воспоминаний Алекса Штека:

«Шел 1989 год, когда группа „Кино“ намылилась посетить Свердловск. Концерт тот мне надо было непременно посетить и записать – ведь я, например, испортил журналы в школьной библиотеке, вырезая фото группы, так что повод купить билет на концерт был веским.

С Цоем в Заречном (родной город Алекса. – Прим. автора) все было просто: записи добывались дома у С. Солдаткина, а билеты были в свободной продаже в предбаннике нынешнего магазина „Монетка“, что на площади. Оставалось только найти магнитофон, чтобы записать концерт. С этим была проблема, но мои хакерские мозги придумали изящный путь ее решения: магнитофон надо стырить! Ведь это же Цой! Ради него можно! (Да, в общем-то, и не только ради него.)

Самый доступный магнитофон лежал в 1-й школе, в столе учителя кабинета 208. Это была „Электроника-302“ кофейного цвета. Стол был закрыт на ключ. Кабинет, впрочем, тоже. И если 208-й удалось открыть, подкинув кому-то лапшички на уши и завладев ключом, то для стола были припасены отвертки – его пришлось разбирать, чтоб не повредить закрытый замок. Все удалось проделать незаметно. И вот батарейки куплены, микрофон „МД-200“ воткнут – и я прямо в школьной форме помчался на концерт (пионерский галстук я все-таки снял, чтобы там выглядеть не полным дебилом).

Цой вышел в своем излюбленном образе: черный прикид, задранная вверх челюсть и немногословность. Словом, настоящий герой, да еще и с черной гитарой. Герой для начала затянул такую песню: „А над городом плывут облака, закрывая небесный светш, а над городом желтый дым, городу две тысячи летш“. Фирменную фишку с буквой „ш“ на этом концерте, Виктор, видимо, решил довести до полного абсурда и апогея… Вообще на концерте „Кино“ звучали скорее как металлюги, чем то, что мы привыкли слушать дома из колонок. 60-минутный вал скрежета и лязга. Но посреди концерта наступила внезапная передышка. Немногословному Цою, привыкшему на концертах лишь здороваться и прощаться, на этот раз пришлось произнести в несколько раз больше слов: „У меня на гитаре порвалась струна. Сейчас ребята сбегают, ее заменят, а пока…“ И он, одолжив другую гитару, спел „Легенду“. Без сопровождения группы.

Затем металлическая молотилка продолжилась. Песня „Электричка“ по звуку напоминала скорее медленно проезжающий товарняк, чем, собственно, электричку. Так что в обратном автобусе я ехал со звоном в ушах: это было мое первое посещение рок-концерта, я к этому не привык и был впечатлен.

В зале при потушенном свете я не мог разглядеть индикатора уровня записи магнитофона, но практически попал в точку: запись вышла очень неплохой для тех условий и техники. Сегодня, легко притянув за уши нужные факты, можно утверждать, что Цой таким образом записался на технику группы „Время срать“.

Концерт закончился, однако история с магнитофоном продолжилась – его надо было незаметно положить на место в столе 208-го кабинета. Утром, как только открылась школа, я снова взял сумку с аппаратом и отвертки. Вахтер без всяких подозрений выдала ключ: мало ли, отличник, может, к знаниям стремится, вот и пришел так рано. Закрывшись в кабинете, я начал отвинчивать крышку стола. В этот момент ручку кабинета с другой стороны дернули и голос, явно принадлежащий преподавателю Светлане Сергеевне «СС» Ворошиловой, произнес: „Ребята, а кто ключ от кабинета брал?“ Оказывается, у кабинета уже столпился целый класс в ожидании урока. Я поспешил завершить дело, завинчивая последние болты, а Светлана Сергеевна тем временем ушла расследовать пропажу ключа. Воспользовавшись моментом, я покинул кабинет и объявил незнакомому классу: „Кто настучит – тот получит п…ы, понятно?“ Класс промолчал. А я вышел сухим из воды.

Частичная копия той записи откопалась спустя почти 25 лет в гараже известного химика-биолога Лени Чижа. Что до оригинала записи, то он вроде бы тоже где-то там же, только найти его не удалось. Ну и пусть дальше валяется, ценность набирает… Археологи 3084 года найдут под обломками уже развалившегося гаража кассету, да оцифруют. А я пойду-ка лучше на электросамокате прокачусь. А С. С. Ворошилова, как выяснилось позже, тоже симпатизирует Цою и „Кино“…»[228]

Геннадий Епейкин, звукорежиссер «Кино»:

«Я скажу, вот Цой – это было что-то! Я их тогда сопровождал в гастролях, поскольку работаю звукорежиссером. А звук и аппаратура в музыке – самое важное. Удивляла сама обстановка на концертах. Притом что у „Кино“ бледный музыкальный материал, вдруг моментально появлялось ощущение неукротимой энергии. Это фантастика: рев аппаратуры киловатт на двадцать, дикий рев толпы – такой же по силе, в зале сидишь, текст разобрать невозможно, кругом – женский визг, слезы, толпа прыгает, подпевает, машет руками. А прямо на тебя со сцены летит какая-то энергия, дикая, и с ней ничего нельзя сделать. Было в Цое что-то, не знаю, может быть, излучение, биополе через микрофон, да еще имидж у них был удачный – все в черной форме. Цой выходит: „Привет, Краснодар!“ И ни слова больше. Сразу играют. Они никогда не настраивались перед концертами. Вышли, взяли гитары – и вперед!

Помню, поехали в аэропорту их встречать. Спрашивают: „А узнать сможете?“ – „Да узнаем как-нибудь!“ И точно, тогда пекло было, жара, а тут выходят ребята в черной коже, в сапогах. „Где машина? Поехали“. Притом все время пребывания на Кубани группа сидела на черешне. Только ее, наверное, и ели. У них же в Питере этого нет! Говорят, а где у вас эта, ну вишня, только сладкая? Наташа, жена Виктора, сразу на Дорожном рынке купила целый мешок. Окна в машине открыли – и давай трассеры пускать!

У Цоя звездной болезни не было, свободно общался. Правда, не любил, когда доставали, чаще молчал. А если говорил, была заметна детская непосредственность. Часто, казалось, голос его звучал полуобиженно. В Краснодаре после концерта на стадионе к машине было невозможно пробиться. Толпа ее окружала, раскачивает, поет, орут: „Витя! Витя!“ Всю машину помадой раскрасили, всякие сердечки, цветочки. Пришлось подпольно загнать прямо на стадион „Волгу“ и тихо уехать. Виктор очень любил уединение. Мы его на море возили туда, где никого нет. Он и у нас на Кубани отдыхал, я его в район Юбилейного возил. И то – ведь ни один человек об этом не знал, однако прибежали три пацана с его фото в журнале. „Вы дядя Цой?“ – „Я“. – „А правда вы в карате умеете?“ Цой засмеялся. Умею немного, говорит. Взял журнал, чего-то им там нарисовал. Вообще-то я в то время с „Кино“ не только по краю ездил, по всей стране. Тогда это было намного легче».[229]

Из воспоминаний звукорежиссера «Кино»:

«Мы в Сочи добирались на машинах: ребята захотели край посмотреть. Я с Каспаряном ехал, он мне всю дорогу рассказывал, как они с Виктором по Америке катались. Их Джоанна приглашала, вроде тогда она у Каспаряна невестой была, он мне сам сказал. Но он немного угрюмый парень. Может, это их имидж повлиял, они в него вросли? Еще этот со мной был барабанщик ихний, Густав. Они его так и представляли: „Это наш придурок. Он фотограф, кинооператор и художник“. Но никто при этом не говорил, что Густав барабанщик.

Помню, приехали в Сочи за день до концерта. Когда вселялись в „Жемчужину“, заморочка получилась. Подходим, говорим: „Тут должна быть бронь на „Кино“. Тетя там отвечает: „Было уже кино, поснимали все и уехали“. Объясняем, что это не то кино, а группа такая. Она: „Да, да, была киногруппа, поснимала, уже уехала“. В общем, раз десять пришлось объяснять, пока не начали фамилии сверять. Цоя отказались селить в один номер с Наташей, так и так – штампа в паспорте нет. А паспорта заграничные, там штамп не предусмотрен. Ничего не знаем. Совок, что ты хочешь…»[230]

Ольга Носковец, поклонница «Кино»:

«Мне было тогда 14 лет, и я была на обоих концертах, это, конечно, было что-то, а до этого днем еще на „Иглу“ в „Дагомысе“ сходила, может, кто помнит – был тогда там кинозал. Я шла такая блатная, в самопальных рокерских шмотках-фенечках с магнитофоном ИЖ-302 на плече, а оттуда – „Группа крови“… Вот денечек был. На концерте была без фотоаппарата, но с полевым биноклем и каким-то чудом взяла автограф, но он „ушел“ потом – кому-то отдала, ну как всегда… Я вообще лютой „киноманкой“ была тогда».[231]

Из воспоминаний поклонников:

«В афишах еще был какой-то шоу-балет „Радиус“, уж не знаю, что он там выделывал. А еще, по-моему, в тот же день в КЗ „Фестивальный“ выступала Маша Распутина…»[232]

Георгий Гурьянов:

«Мы тогда после концертов остались в Сочи на недельку – купаться, загорать. Там в „Жемчужине“ продавались фотопленки, тут же их можно было проявить, напечатать фотографии, и мы развлекались таким образом».[233]

Георгий Гурьянов:

«Концерт в Риме. Известная история. Цоя прозвали „stormbringer“. Несущий бурю… Там был лагерь для вынужденных переселенцев. Это была пересылочная база в Риме, люди мигрировали из Советского Союза в Израиль через Рим. И Виктор после крупных площадок и стадионов не хотел играть перед кучкой жалких эмигрантов. Говорил: „Не хочу, все это не так…“ И тут – провидение! Подул жуткий ветер, небо покрылось черными тучами, и всю приготовленную сцену вместе с аппаратурой просто снесло к чертям собачьим. Все улетело в небо: и барабаны, и колонки… Знаете, что такое средиземноморский шторм? Все унесло, сдуло ветром. Это было фантастически, просто чудеса. Все – концерта не будет! Это шутка (смеется). Но нам все равно пришлось играть, на второй, на третий день. Но в этом не было никакого фатализма. Просто не хотелось играть перед горсткой эмигрантов».[234]

Виктор Цой:

«При всем моем интересе к зарубежной аудитории я прекрасно понимаю, что мне лучше выступать здесь, в нашей стране. Почему? Наверное, потому что, как я уже говорил, очень ценю взаимопонимание между мной и слушателями. Хотя я не вижу ничего плохого в том, что артисты одной страны живут и выступают в другой… Искусство действительно не знает границ и принадлежит общемировым, общечеловеческим ценностям».[235]

Елена Васильева:

«Это была кульминация движения Next Stop. Мы с Цоем участвовали в разных мероприятиях NS…»[236]

Владимир Янке, музыкальный продюсер:

«Через „Спарринг“ в восьмидесятых годах двадцатого столетия прошло более ста рок-групп СССР, находившихся в то время только-только на взлете. Среди них „Кино“ и „Наутилус Помпилиус“, „Аквариум“ и „Звуки Му“ Петра Мамонова, „Агата Кристи“ и „Крематорий“, „Ва-Банкъ“ и „Телевизор“, „ДДТ“ и „Вежливый отказ“, „Чайф“ и легендарный „Зоопарк“ и т. д.»[237]

Дина Власова, журналист:

«16 сентября, 18:00. Цой готовится к концерту. В коридоре – кучка фотографов. Цоя просят отвлечься на минутку. Он выходит в коридор и стоит у стены столько, сколько надо. Терпит бьющий в лицо свет, покорно поворачивает голову и только на просьбу улыбнуться отвечает корректно, но твердо: „Улыбаться не буду“. Я договариваюсь с Виктором насчет интервью. Он согласен. К сожалению, сегодня не получится, но вот завтра… Завтра – с удовольствием. Назначили встречу на 17:00. Подумав, Виктор переносит рандеву на полчаса: чтоб уж наверняка, чтобы мне не пришлось ждать его понапрасну, теряя время. Я очарована. Целый вечер шлифую вопросы, которые собираюсь задать ему завтра. Телефон трещит, не умолкая, друзья-приятели интересуются, как дела, и априори поздравляют с удачей. Мне бы, глупой, сплюнуть через левое плечо… Ибо 17 сентября в 17:30 Цоя во Дворце спорта не было. 18:00. Никого. Люди – ведущий программы В. Янке и обслуживающий персонал – начинают беспокоиться. 18:30. начинается концерт. Выступают «003», «Рио»… 18:45 – Янке звонит в гостиницу, ему отвечают, что группа „Кино“ выехала во Дворец спорта двадцать минут назад. Появляется директор группы – его ждали, как бога, но первое, что он сделал, спросил: „А где ребята?“ Все обомлели. Сотрудницы Дворца спорта спешно начали припоминать, где ключ от запасного выхода. Было чего бояться: в переполненном Дворце ребята ждали Цоя. Ради него они пришли сюда, а что может быть неумолимей толпы разъяренных поклонников, оставшихся с носом? Янке снова позвонил в гостиницу. Оказывается, „Кино“ все же было там. Через пять минут – впритык – ребята приехали.

И вот тут началось действо. У дверей грудью встал директор группы. Никакие ссылки на личную договоренность с Цоем не действовали. Пришлось удалиться. Уйти, несолоно хлебавши…»[238]

Татьяна Поляева, поклонница группы «Кино»:

«Был концерт группы „Кино“ в Кениге, и было это в сентябре 1989 года. Концерт проходил в „Юности“. Что запомнилось, так это огромное количество ментов. По продолжительности выступали недолго, Цой был невозмутим, с залом практически не общался, и все равно я счастлива, что была там. К сожалению, ни видео, ни фото нет».[239]

Игорь Леонченков, поклонник группы «Кино»:

«Я был на концерте в „Юности“, концерты были два дня подряд, кажется, в день было по два концерта: в 19:00 и потом сразу в 21:00. Народу было много, вел программу Владимир Янке, разогревали местные группы: „РИО“ и „003“. Потом вышли „Кино“, Виктор в начале концерта обратился к публике, что, мол, видел афиши, там большими буквами было „Виктор Цой“, а „Группа „Кино“ – маленькими, так вот, мол, это неправильно, ибо я такой же участник группы, как и все остальные. Потом практически нон-стопом отыграли все свои хиты. Виктор, одетый в черное, с белой гитарой, остальные тоже все в черном. Барабанщик Густав в шортах из лосин и майке, с шевелюрой длинным чубом, зачесанным назад, традиционно играл стоя. Атмосфера неповторимая и энергетика, несмотря на то что группа практически конвейером давала концерты, сейчас так не выступают. Может, возраст еще был юный – 13–14 лет.

Находились мы довольно близко у сцены. Военные-курсанты махали бескозырками, сзади публика зажигала свечки, девушки выходили на сцену, дарили цветы фронтмену – в общем, было здорово. К сожалению, концерт мы не фоткали и не знаю, кто бы снимал, в то время-то не особо с техникой было, чтоб снимать на концерте».[240]

Дмитрий Крабий, поклонник «Кино»:

«Я был на концерте в 1989 году, в „Юности“, мне тогда было 11 лет. Билеты доставали по очень страшному блату, ходил туда с батей, то есть он меня отвел. Теперь горжусь тем, что видел Виктора живым… Сидели изначально далеко от сцены, но у нас был бинокль. Но потом толпа куда-то делась, и появилась возможность подойти ближе, я видел Цоя на расстоянии вытянутой руки, завидуйте мне… В то время это называлось гастроли, группа „Кино“ давала несколько концертов в один день на протяжении двух-трех дней, хотя я могу ошибаться».[241]

Алексей Голиков, поклонник «Кино»:

«У меня есть автограф Цоя. В 1989-м я был пацаном и очень любил Цоя. Проходил концерт (я почему-то всегда помнил, что это было лето 89-го, но, оказывается, это сентябрь) в Кениге, и я на него не пошел и в силу юного возраста, и в силу того, что не знал, что он через год погибнет. Мой отец работал в милиции, и его коллега стояла в оцеплении в этот день. Она прошла в гримерку к Цою и попросила автограф. Потом она, зная, что я люблю Цоя, передала автограф мне. Автограф выполнен на фотографии с его же изображением. На нем он с гитарой и что-то пишет в блокноте. Вероятно, тоже дает автограф. Через год, после его гибели, коллега попросила автограф назад, но, как вы догадались, была послана далеко. Где именно было сделано фото, большой вопрос. Если в сентябре 1989-го он давал два концерта в один день, то вряд ли фото было сделано в этот же день. Стало быть, вряд ли фото калининградское».[242]

Виктория Румянцева, поклонница «Кино»:

«Концерт длился ровно 45 минут. Я засекала время. Перед „Кино“ был разогрев еще минут на сорок. Кто там был – не помню».[243]

Андрей Клешнин, поклонник «Кино»:

«Был на концерте, его несколько раз останавливали из-за зажигалок, просили не жечь, грохот стоял ужасный. Концертом доволен, но ни фото, ни тем более видео не осталось. Был 1989 или 1990 год – уже не припомню».[244]

Наталья Дрычек, поклонница «Кино»:

«Была на этом концерте. Выпускной класс. Отец одну не отпустил, ходили вместе».[245]

Александр Зайцев, поклонник «Кино»:

«Я тоже был в „Юности“. Мне было 13–14 лет. Смотрел концерт с фальш-потолка зала, попав туда через окно. Когда нас засекла милиция, уходили через окошко, вылезая прямо на буквы „Юность“».[246]

Николай Ковальчук, фотограф:

«Мы пытались там и на сцену, и близко к сцене – нас не подпускали, и милиция руки выкручивала там, в конце концов как-то удавалось проскакивать. А потом каким-то образом, это ж было все-таки давно уже, не знаю как. Высоцкий меня напрямую выгнал из зала, и все, а этот так не работал. Ну, в принципе, он сам по себе спокойный парень, тут виноваты не столько, наверное, исполнители, сколько продюсеры».

Александр Девяткин, программист:

«Был очень плохой звук, и на сцене вообще не было мониторов, и Цой там после каждой песни, он так, ну вообще образ такого мужественного, а тут он так: „Ребята, ну сделайте что-нибудь, ну играть же невозможно. Дайте мониторы, ну хоть что-нибудь сделайте“. Но ему так до конца концерта ничего и не сделали, то есть они вглухую и вслепую играли.

Олег Калашник, скульптор:

«Образ, он создавался не за два часа, он создавался годами. Непосредственно постоянное слушание группы „Кино“, ну то есть задолбать всех соседей и непосредственно родителей, которые говорили: „Ух е, мы просто не можем больше это слушать, потому что ну как же так, нельзя же постоянно одну и туже кассету крутить».[247]

Валентина Плотникова:

«Разок мы обидно лопухнулись, отправившись на „новое кино с В. Цоем“, в котором В. Цой оказался Вячеславом и ничего общего с нашим кумиром не имел. Страшные, совершенно незаслуженные проклятия в адрес подлых прокатчиков, киномехаников и самого Вячеслава прекратились, только когда мы узнали, что к нам едет настоящий Виктор Цой и группа „Кино“. А увидеть его вживую – это как посмотреть фильм „Игла“ стопицот раз. К встрече с кумиром в Харькове каждый фанат подготовился, как мог. Кто-то пришел с плакатом, кто-то с зажигалкой, кто-то крепко выпил. Подруга-единомышленница пришла с семилетним племянником, чтобы с детства привить ему наиболее правильные культурные ценности. Я пришла с гвоздичками, чтобы Витю порадовать. Давка на стадионе „Металлист“ была такая, что племянника надо было спасать, обороняясь гвоздичками, отчего последние приобрели вид донельзя задорный. Увидеть и порадовать Витю хотелось как можно скорее, поэтому было принято решение безотлагательно отправиться в „комментаторскую“, где гвозди программы традиционно дожидались, пока отработает разогрев. План с треском провалился, потому что Витя закрылся в своей кабинке и на внешние раздражители совершенно не реагировал. Оставался план „бэ“, совпадавший с милиционерскими рекомендациями: „Шли бы вы, девочки, во время концерта цветочки свои дарить“. Желающих вручить Цою цветов была тьма, которую милиция порционно впускала после каждой песни. Девочки без цветов за ограждения не допускались. Из девочек, желавших купить у меня цветочек, выстроилась большая очередь, так как даже после обороны подружкиного племянника у меня был довольно объемный пучочек гвоздичек. Мне предлагались страшно большие деньги: и трешка, и даже пятерка (на трешку можно было сходить на фильм „Игла“ от 6 до 15 раз в зависимости от времени сеанса). Моя фанатская солидарность на неподготовленных девочек без гвоздик не распространилась. За что, признаюсь, сейчас мне весьма стыдно. Деньги были отвергнуты, и, дождавшись своей очереди, я помчалась к сцене. Увидеть его вблизи. Вблизи оказался кто-то, кто был совершенно не из кинофильмов „Асса“ и „Игла“. Вблизи был человек, которому было все равно. Я тогда не понимала, что это называется „устал“. Я растерялась. Милиционеры поторапливали с исполнением ритуала вручения цветочков, а я растерялась. Трагичнее всего было для меня то, что этот человек – кумир всей моей жизни – обвел глаза серо-синенькими тенями. Мама моя делала так каждое утро. Избавившись от цветов (по назначению), я бесцеремонно вытерла эти неуместные мамины тени с глаз Виктора Цоя. Нет! Такой Цой мне нужен. Такой никакой. Я ушла к „комментаторской“ и смотрела на море людей и на одного человека, которого я видела вблизи. На человека, с которым страна играла в игру „кому его сколько достанется“, на котором кто-то заработал много-много трешек и даже пятерок, которому так хотелось отдохнуть, что на его афише с августа 90-го значится бессменное синематографическое „The End“».[248]

Владимир Мукусев, журналист:

«Ради исторической правды я расскажу эту историю. Цой появился во „Взгляде“ не в 1989 году. Виктор появился у нас в конце 1987 года, на третьем месяце существования программы „Взгляд“. И случилось это не потому что я знал тогда о существовании Цоя, хотя я к тому моменту уже что-то о нем слышал. А появился Цой оттого, что к нам в студию сначала позвонил, а затем пришел ленинградский кинорежиссер Алексей Учитель, который снял фильм „Рок“. Героями этого фильма были Борис Гребенщиков и его „Аквариум“, Виктор Цой и его „Кино“, был Шевчук с группой „ДДТ“. Там же был „АукцЫон“, ансамбль „АВИА“, который сегодня мало кто вообще помнит. Так вот, с чем пришел Алексей Учитель тогда? После очень громкой премьеры фильма в Ленинградском доме кино этого самого фильма „Рок“, где не только были песни рок-коллективов, но еще и разговоры и размышления героев, да еще и с постоянным употреблением словосочетания „Ленинградский рок-клуб“, для того времени вообще по сути запрещенного. Так вот, после выхода фильма кто-то постучал куда следует, и из Москвы сверху поступил приказ: привезти не только автора фильма, но и сам фильм, оригинал и все срезки с фильма, потому что он был запрещен и готовился к публичному уничтожению. Что тогда придумал Лигачев, я не знаю, но Учитель приехал ко мне с просьбой: „Спасите фильм!“ Посмотрев фильм, я понял, что единственный возможный вариант его спасения – это вытащить из него все музыкальные номера и насытить ими стандартную схему „Взгляда“. И я это сделал. Я фактически показал весь этот фильм, порезав его кусками, и Виктора Цоя в том числе. Это было первое появление Цоя на Центральном телевидении, по сути. Скандал был до небес, но главное мы сделали. Мы спасли фильм, потому что смешно было запрещать то, что было показано по Центральному каналу.

Что касается участия Цоя во „Взгляде“ и его слов о спекуляции, то это была одна из наших фирменных, как мы тогда это называли, „мулек“. При разговоре до эфира мы пытались вложить в головы наших гостей, если эти головы были не замутнены нашими проблемами, как это было в случае с Цоем. Мы говорили о том, что бы нам хотелось услышать. Например, если бы я заявил во всеуслышание, что пора похоронить Ленина, то я бы, наверное, прожил ровно столько, сколько нужно, чтобы выйти из студии. А вот когда это Захаров сказал – это совсем иное. Уважаемый человек, кинорежиссер. И никто не знает, сколько мы репетировали это все, дословно: что я скажу, что Захаров. Конечно, большинство людей в передаче говорили именно то, что они думали. Их не нужно было учить, что-то объяснять. Но мы в любом случае говорили им, о чем мы хотим сделать вот этот конкретный выпуск. На чем нужно зафиксировать внимание. И Цой сказал именно то, что нужно было. Сам, своими словами».[249]

Игорь Воеводин, писатель, журналист:

«Поздней промозглой осенью 1989 года я бродил по Ленинграду в поисках Виктора Цоя. Цой прятался, и, спасая газетный материал, я встречался с кем-то из его группы. Пустые, бессмысленные слова, нулевые реакции – им просто нечего было сказать без Цоя, статья умерла при зачатии. Через две недели, уже в Москве, мне позвонил Юрий Айзеншпис и спросил, не хочу ли я поговорить с Цоем: в столице начинались концерты „Кино“, и нужна была реклама. Помня свои питерские мытарства, я ответил грубо. Многомудрый и терпеливый Айзеншпис сказал, что мы с Цоем неправы оба, но он, Айзеншпис, берется привезти Цоя куда надо и во сколько надо. Польщенный, я ответил: „Завтра в два в редакции“. Хитрый Айзеншпис привез Цоя в десять и за четыре часа провел его по редакциям всех московских газет. Шумиха была обеспечена, и в два я увидел измочаленного одними и теми же вопросами, полуослепшего от фотовспышек Цоя. Бесстрастная диктофонная пленка сохранила разговор – очередную попытку заглянуть за фасад, неудачную, как все до и после нее».[250]

Из воспоминаний:

«Гаснет свет, музыкантов „Альянса“ сменяют „киношники“. Цоя зал встречает воплями восторга, первые аккорды тонут в энтузиазме зрителей, но нас успокаивают: ребята, это разминка. После третьей разминки зал реагировать почти перестал, напряженно замер в ожидании все-таки песни. Объяснив, что у каждой группы свое звучание, спросив, слышно ли его, Виктор начал концерт с тех же трех взглядовских песен. Народ в партере рвался поближе, но укреплению перед сценой могла позавидовать любая крепостная башня, поэтому, решив, что давить друг друга не стоит, партер попытался забросать группу бенгальскими огнями или, на худой конец, гвоздиками. Гвоздики, в отличие от огней, до сцены не долетали. Спев заглавную песню из нового альбома, решив, видимо, что новенького для нас хватит, Цой перешел к тому, что принесло ему и его группе любовь и популярность, звание лучшего альбомиста прошлого года. Народ неистовствовал. Даже до наших высоких трибун дошла энергия партера. Там, внизу, они были все вместе, мы же – каждый сам за себя, единства под контролем достигнуть трудно. Цой пел: „Мама, мы все тяжело больны! Мама, мы все сошли с ума!“ И хотя милиционер в нашем секторе не был мамой, но с Витей он вполне согласен. Даже струны на гитаре не выдержали: „Ребята, я струну опять порвал. Я вам пока что-нибудь один спою“. Спел. Стадион романтически заслушался. Вернулся Каспарян с гитарой. Смена струн – смена настроения. „Бошетунмай“ – блестящая пародия стала еще смешнее, когда все гитаристы затанцевали в проигрыше: шаг влево, шаг вправо, опять влево. Опять чуть погрустили: „…Но если есть в кармане пачка сигарет, значит, все не так уж плохо на сегодняшний день“. И вперед! „Я ждал это время, и вот это время пришло“, „Они говорят, им нельзя рисковать“, „Дальше действовать будем мы!“, „Между землей и небом – война“. Вперед, к группе, которая на рукаве, к „Группе крови“! Тут уж вскакивают все, яркая полоса света по центру зала вызывает бурную реакцию: все руки поднимаются, шум как при сходе снежной лавины. Полоса света – от огромных букв на сцене „Кино“, чтобы никто не забыл, на каком концерте он здесь присутствовал. Ура!»[251]

Олег Толмачев, гастрольный директор группы «Кино»:

«И потом новая волна – мы снова договариваемся сделать Цою концерты. Цою сначала запретили тогда „Кино“. И мы договариваемся тогда: Виктор Цой один с гитарой. Даже афиши, наверное, у кого-то есть, сохранились. Висели они на ДС „Динамо“, на улице Лавочкина. Виктор Цой, какое-то количество концертов, другое – „Аквариум“. И вот когда вывесили афиши, билеты ушли влет. Все. Нет билетов. Билеты на Цоя продавались за 6–8 часов.

Моя теща очень хорошо тогда дружила с замом директора дворца спорта на Лавочкина, почему мы и стали там делать. Она ему позвонила, сказала, что придет ее зять Олег и надо ему помочь. Я пришел с Юриком, говорим, что хотим сделать Цоя. Он говорит: „Цой попал, „Кино“ нельзя. Но я повешу афиши: Цой, один с гитарой, это должно прохилять“. И все прохиляло, повесили афиши. Потом какой-то мудак стуканул. Тогда же нельзя было просто так афиши вешать. И вот, значит, Цоя запрещают, мы ставим Гребенщикова, но никто билеты особо не сдал, мало очень. Гребенщиков выступил, все нормально. Юрик мне говорит: „Знаешь, что-то у Цоя с Белишкиным не так“. Я никогда не вдавался в этот вопрос, но Юрик мне сказал: „Олег, может быть, мы начнем работать с „Кино“? Сделай им концерты, получится все хорошо – заберешь их, будешь катать“.

И вот, значит, я договариваюсь на своей площадке, четкой, железной в Красноярске, 10 концертов по 10 тысяч. 100 тысяч. И все. Знакомимся. Гастроли хорошо прошли. Плакаты продавали. Уже тогда. И после этого Юрик пришел и говорит: „Витя сказал: ребята, я хочу с вами работать. Убираю Белишкина и все. Работаем“. После этого Каспарян и Тихомиров сразу машины купили. Черные „восьмерки“».[252]

Юрий Айзеншпис:

«После первой столь удачной пробы Цой поверил в мои организаторские способности и совместная работа началась. Мелькали города, регионы, стадионы и концертные залы, гостиницы и рестораны. До какого-то момента я работал параллельно с персонажем по имени Юрий Белишкин, который администрировал группу еще в питерском рок-центре. Однако расклад наших сил оказался явно не в его пользу, я доказывал свою продуктивность. В итоге, почувствовав свою относительную никчемность и бесполезность, бывший администратор после концерта в Красноярске тихо отвалил с маршрута, никого даже не предупредив».[253]

Олег Толмачев:

«У нас все всегда было организовано по высшему классу. Всегда была шикарная еда, все время у нас был хороший коньяк, хорошая вода. У нас все было. Даже если в городе не было ничего, мы ехали к таксистам и все доставали. Коньяк пили только „Белый аист“, такой, в черной упаковке. Достать его тогда было невозможно, и первое, что я делал, когда приезжал в любой город, – это доставал им коньяк, который пили во время концертов. Сигареты Цой любил Viceroy, Lucky Strike, золотистый Winston – фирменные импортные сигареты, очень дорогие в то время».[254]

Вадим Наливкин, поклонник «Кино»:

«Перед выступлением вся группа села за стол, им специально сдвинули вместе четыре стола. Музыкантам подавали блюда корейской кухни, ароматные булочки на пару. Перед концертом ребята не пили – кушали, разговаривали. И тут к Виктору начала приставать какая-то пьяная девица: оторвала от коробки с соком клочок картона и подает ему для автографа. Витя повел себя безупречно. Не стал ругаться, но и расписываться тоже не стал, аккуратно отодвинул от себя пьяную поклонницу, накинул куртку и вместе с ребятами вышел курить на улицу. Когда вернулся, все успокоились. Я его большой поклонник, а вот жена моя Цоя не очень любила. Мой друг меня с Виктором лично познакомил, он нас позвал за кулисы, а жена не согласилась. Я до сих пор об этом жалею. „Я, Вить, дай руку твою пожму», – ему говорю, протягивая тот самый плакат. Он подает и спрашивает: „А как подписать?“ Да просто, говорю: „Вадиму от Виктора“».[255]

Из воспоминаний:

«Страшно подумать сейчас, как люди зажигали. По три концерта в день! Я на четырех был в зале, а один день полностью провел за сценой – вымотался как собака».[256]

«Из-за концертов „Кино“ я практически полностью прогулял начало семестра, начав ходить в институт только после них».[257]

Денис Поляков, поклонник «Кино»:

«В декабре 1989-го мы с классом ездили в Красноярск на концерт группы „Кино“. Воспоминания остались, конечно. Ездили классом, я тогда учился в школе № 8 города Ачинска. Мы осознавали, что едем на мегакрутой концерт. Сели на какой-то 20-й ряд и стали переживать, что далековато от сцены. Вскоре пришли люди с билетами на эти места и нас вежливо попросили: оказалось, что у нас билеты на 20-й ряд, только в партер! В зале было полно милиции, все с резиновыми дубинками. В партере каждый следующий ряд намного выше предыдущего, и у нас над головами прохаживались милиционеры. Игорек Бренц поднял руку и потрогал резиновую дубинку, за что небольно получил ей по голове от доброго сотрудника милиции. Начался концерт, в зале поднялся свист! Цой ничего не говорил, даже, по-моему, не поздоровался. Отпел программу и ушел. Во время выступления многие махали фуфайками над головой (тогда черные ватные фуфайки, как у зэков, удивительно, но были в моде! А если перевести на спину термопереводную наклейку в виде советского герба, то это был верх крутизны! У одного из наших была с собой подзорная труба, в которую мы по очереди глазели на кумира. Кое-что запечатлел мой старенький „ФЭД-3“, я даже сохранил фотографии.

А потом у меня был такой случай. К нам в часть приехали лейтенанты-двухгодилы, буряты. Однажды я попал на празднование дня рождения одного из них. Между делом выяснилось, что Виктор Цой для бурятов – чуть ли не национальный герой. А когда я сказал, что был на его концерте, за столом воцарилась тишина, после чего именинник вытащил телефон и сфотографировал меня как человека, который лично видел Цоя».[258]

Геннадий Ширшов:

«А ведь я их всех, музыкантов „Кино“, водил в баню в спорткомплекс „Локомотив“ и поил коньяком. Более подробно рассказать, наверное, смогу когда-нибудь. Почему Цой не любил баню».[259]

Рашид Нугманов, кинорежиссер:

«В Парк-Сити мы жили в отдельном большом особняке, в котором было три уровня: подвал с бильярдом и спальней, первый этаж с гостиной, кухней, спальней и второй этаж с открытой антресолью, спальней, джакузи и комнатой отдыха. Георгий с Джоанной жили внизу, я на первом, а Виктор с Наташей наверху – они как только в дом вошли, Виктор сразу наверх побежал, поэтому неторопливому Георгию достался нижний этаж, а на первом я уже жил к тому времени: приехал раньше них на пару дней. В этом же доме мы устроили большую вечеринку после показа „Иглы“, на которой я познакомил всех с японцами из Amuse Inc.»[260]

Юрий Каспарян:

«После показа „Иглы“ мы сыграли. Но все довольно скептически было. Аудитория совершенно на нас впечатления не производила. Это было естественно: незнакомые люди, не говорящие по-русски, у нас состав не полный. Мы-то ездили не концерт играть, а как туристы, и тут вдруг говорят: сыграйте концерт».[261]

Рашид Нугманов:

«Песен было шесть или семь. Совершенно точно могу назвать „Пачку сигарет“, потому что и я, и Джоанна насоветовали ее спеть. Прием публики был очень теплым, но Виктор оставался нейтрален, хотя настроение было приподнятое. Мы много смеялись и шутили в этот день. Позже вечером на фестивальной тусовке в большом зале приемов директор фестиваля Тони Саффорд попросил Виктора с Юрием еще раз подняться на сцену, но Виктор вежливо отказался».[262]

Юрий Каспарян:

«Играли мы по старинке – в две гитарки. Сыграли то, что в фильме, – „Группу крови“, „Звезду по имени Солнце“. Народ очень благосклонно это воспринял. Россия была тогда в моде: они уже не страшные, вот они уже здесь! Возвращались втроем – с Наташей и Виктором. Лос-анджелесский аэропорт был забит – у них там сбой какой-то был. Мы часа три простояли на взлетной полосе. Сейчас уже семьсот сорок седьмых „боингов“, с надстройкой такой, немного, а тогда они были очень популярны. И вот, помню, на поле штук двадцать этих „боингов“ – разноцветных, разных компаний, со всего мира, это же международный аэропорт. Тогда это было свежо и радужно».[263]

Джоанна Стингрей:

«Виктор второй раз посетил США, приехав на Sundance, кинофестиваль в Парк-Сити, Юта. Был показан фильм „Игла“, но выступление Виктора и Юрия понравилось всем даже больше. Я думала, что они немного нервничали перед выступлением, опасаясь непонимания (наверное, Виктор до конца не осознавал свой талант), но реакция слушателей была очень положительной, и все хотели встретиться с ними после выступления. Однако вряд ли все те, кто тогда видел Виктора, могли подумать, что он был особенным. Он был очень скромен и никогда не показывал себя звездой».[264]

Уильям Гибсон, писатель-фантаст, сценарист:

«Однажды меня представили Рашиду Нугманову, молодому казахскому режиссеру, снявшему „Иглу“ с Виктором Цоем в родном городе Рашида Алма-Ате и в Аральском море. Рашид дал мне запись „Иглы“ и музыку „Кино“ для моего плеера. Я немедленно стал фанатом музыки и впечатлился фильмом. Цой – наполовину русский, наполовину кореец, чрезвычайно красивый, серьезно относился к боевым восточным искусствам. Очень харизматичный. Я весьма заинтересовался возможностью снять совместный американо-советский фильм с Цоем в главной роли.

Мы с Рашидом начали работать над основной сюжетной линией, но когда пришло время для поездки в Россию и написания сценария, я оказался очень занят романом. Я не мог заняться этим чудесным странным проектом, но не хотел его упускать. Я взял на работу своего друга Джека Уомака. Трагическая смерть Виктора в автокатастрофе (он погиб не как рок-звезда: он был трезвенником и не употреблял наркотики) погубила проект, но к тому времени группа „Кино“ стала постоянной частью моего музыкального пейзажа. Я иногда задаюсь вопросом, чем Виктор занялся бы, если б остался жив. Он был необычно талантлив. Бесконечной вечеринкой „Распознавания образов“ и элементом некоторой духовности я обязан воспоминаниям Рашида, музыке „Кино“ и опытам Джека.

История Рашида для фильма, который мы так и не сделали, рассказывала о ритуальной войне банд в возможном Ленинграде будущего. Я думал об этом, когда я смотрел начальное сражение в „Бандах Нью-Йорка“. Очень похоже! Я помню, как Рашид описывал крупномасштабный бой в заснеженном полуночном парке. Одна банда вооружена заточенными лопатами, другая – казачьими саблями. Еще мы хотели использовать танк с брандспойтом».

Рашид Нугманов:

«Идея подобного фильма родилась намного раньше знакомства с Гибсоном. Цепочка событий такая. В самом начале был проект ретрофильма об алма-атинских стилягах первой половины 60-х под названием „Король Брода“ с главным героем по кличке Моро. Эта идея появилась еще до „Иглы“, до моего поступления во ВГИК и до знакомства с Цоем. Когда мы познакомились с Виктором, я предложил ему написать музыку к „Йя-Ххе“, а заодно и сняться в ней, – то сразу понял, что никто лучше не сыграет роль Моро. Цой сразу согласился. Я работал над сценарием „Короля Брода“, подключив в качестве соавторов Аркашу Высоцкого и Ажар Аяпову, с перспективой снять проект на „Казахфильме“. Но тут подвернулась „Игла“, и я перенес этого персонажа из „Брода“ в „Иглу“. Одновременно на „Казахфильме“ была запущена картина „Балкон“ с довольно близкой ретроисторией, хотя и без стиляг, но на том же историческом Броде – на улице Калинина в Алма-Ате 50-х. Поскольку запустить вслед за одной ретрокартиной другую было нереально, мы с Виктором решили отложить „Брод“ на несколько лет и после „Иглы“ продолжить историю похождений Моро. Я придумал футуристический сюжет о Ленинграде, который становится свободным капиталистическим городом, независимым от охваченного гражданской войной СССР.

Первые наброски я начал кропать в 1988-м, но вскоре стал художественным руководителем объединения „Алем“ на „Казахфильме“, а потом, весной 1989-го, меня избрали первым секретарем Союза кинематографистов Казахстана, пошли международные фестивали один за другим. У Виктора тоже начались бесконечные гастроли с группой „Кино“. Все это мешало работе, но Виктор меня постоянно теребил, торопил с новым проектом. Наконец, отпраздновав 1990 год, я собрался с духом, где-то 2 или 3 января 1990 года засел за тритмент под рабочим названием „Цитадель смерти“ и за пару недель написал его, причем сразу же на английском языке, поскольку к тому времени возникло уже много предложений из США и Европы. 18 января я привез этот тритмент на Sundance, мы туда приехали вместе с Виктором, я представлял его как актера на главную роль. С американской стороны в проекте участвовали известный продюсер Эд Прессман, в качестве сопродюсера – Тони Саффорд, представлявший в то время New Line Cinema, и с японской стороны – Amuse Inc. вместе с Кики Мияке и ее нью-йоркской компанией Little Magic. Сотрудничать с Биллом Гибсоном мне посоветовал Саффорд. Эд Прессман сразу после Sundance организовал мою встречу с Биллом в Сан-Франциско. Наняли кинозал, в полдень Билл посмотрел „Иглу“, а потом мы загуляли.

Я тогда почти ничего не знал, кроме слова „киберпанк“. Когда выяснилось, что меня сводят с „отцом киберпанка“, я, разумеется, пришел в восторг. Перед встречей меня снабдили разнообразным материалом о нем, который я внимательно изучил, а сам Билл уже подарил мне свои книги. Только после этого я их и прочитал, в оригинале. Билл же ничего не знал ни о Викторе, ни обо мне. Но сразу въехал. Его всегда притягивала советская тема и особенно советский андеграунд, а тут он познакомился с его не последними представителями. Зеркальная ситуация, я бы сказал.

Наутро после нашей встречи Гибсон улетел обратно в Ванкувер. А через пару недель, когда мы с Цоем были уже в Нью-Йорке, от него пришел факс с тритментом киносценария с рабочим названием „Цитадель смерти“. Один из вариантов сценария (третий по счету) мы начали писать с Биллом в Сиэтле в конце апреля 1990-го – я именно поэтому не поехал в Японию, куда вместо меня с Виктором отправилась Джоанна. В фильме планировалась съемка Дэвида Бирна, лидера группы Talking Heads, с которым я познакомил Виктора в Нью-Йорке. Саундтрек к фильму должен был делать Цой с группой „Кино“, но предполагалось, что Дэвид Бирн выступит не только актером, а еще и музыкальным продюсером, возможно – сокомпозитором фильма вместе с Виктором. Я также подумывал использовать некоторые мифологические элементы рока, вроде песни Boris the Spider в исполнении The Who и „Кино“. Моей задачей было нарисовать жуткую эклектичную смесь социализма с диким капитализмом в новом Ленинграде.

Когда „Цитадель“ из советского вдруг стала совместным проектом с американцами, Виктор стал меня теребить, чтобы я быстро написал новый советский проект – мы бы его сняли в том же 1990-м, пока большая совместная картина набирает обороты. Поскольку съемки предполагались осенью в Подмосковье, то на 21 августа назначили встречу в Москве: Соловьев, я и Цой. Не довелось… Факс с окончательным текстом просто был прислан мне в 1991-м, уже после гибели Виктора».[265]

Олег Толмачев:

«И вот мы тогда начали делать тур. Первый блин у нас сразу комом был. Это в Мариуполе было. Жданов… Сразу же первый концерт после Красноярска. Пять или шесть концертов. У меня сразу была забита вся Украина: Донецк, Запорожье, Днепропетровск, Киев. Ташкенты-фигенты потом. А перед ними был Мариуполь. Договаривались мы без „Кино“. Цой под гитару. В цирке. Все, договорились. И вот тут кто-то мне звонит и говорит: „Олег, цирк – шапито. Вы не боитесь туда Цоя вести?“ Я только потом понял, что я испугался. Я-то лох был, молодой такой, правильный. И до последнего Витя сидел на телефоне в Беляево, типа вылетать не вылетать. И Витя потом говорит: „А что ты испугался-то? Ну отыграли бы. Не убило бы нас там током“. А говорю: „Да как-то за тебя…“ А там на самом деле все прекрасно работали. Но мне тогда как-то вот так… Нет, говорю, Вить, не полетим. Скандал был небольшой, но мы не стали рисковать, ну его нафиг. А вообще должны были выступать в Мариуполе, и все билеты были проданы, и мы обещали, что мы туда приедем. И не приехали. А этот парень, организатор, он потом делал очень много концертов „Технологии“. Вот так вот мы и начали с Юриком работать с Цоем.

Концерт в Новокузнецке был мощный. Помню момент: на сцену один или два раза выскакивал мужик. Это был просто монстр, у него была такая шапка-ушанка, как у почтальона Печкина, одно ухо торчало вверх, другое вниз, такой здоровый сибиряк. Такой то ли бушлат на нем был, то ли телогрейка, и в кармане этого бушлата была бутылка водки, из которой все время выплескивалось содержимое. И он пляшет под Цоя, у него из бутылки плескается. Я его все время спихивал обратно, а потом я его вообще куда-то выкинул, надоел он мне. А он здоровый сибиряк, похоже, десантник бывший, вот так вот скачет в этой ушанке. Перемен… У него там перемены в жизни…»[266]

Наталья Руденко, поклонница «Кино»:

«Я подарила ему цветы – букет гвоздик – и поблагодарила за вдохновение. Я уже тогда будто предчувствовала беду. Знала, что с ним что-то случится. Я и сейчас в него влюблена. Так же вдохновляюсь им, когда пишу стихи».[267]

Олег Толмачев:

«Цой после концерта оставался в номере, а у этих же ночная жизнь. Каспарян, Гурьянов и „зайчики“. Помню, как они в Новосибирске погнули все столбы на площади у ДС».[268]

Из воспоминаний:

«Как-то стихийно, за пару дней до приезда анонсировали (а может, и за день – не помню). Стадион 8000 мест был заполнен „под горлышко“. Я тогда был одним из командиров „Комсомольского Оперативного Отряда“ – охраняли там все и вся (служб безопасности тогда еще не было). Это был самый трудный концерт, всех фанатов было не удержать, некоторых приходилось фактически стаскивать со сцены. Цой был очень уставший, концерт был менее часа. Когда его уводили по служебному входу, окружили поклонники (откуда там взялись – не знаю): пара крепышей, соплявки-девахи (дежурные, их еще и на „Ласковом мае“ видел) и просто фанаты.

Тут я почувствовал себя значимым (лет 17 мне было, но в подчинении были великовозрастные ребята), поднял руку, щелкнул пальцами – оттеснили моментально ребята всех лишних. Ура, я и пролез к Цою со своим альбомом (куда собирал автографы приезжих знаменитостей). Виктор был как под наркозом. Как минимум. Я ему: „Спасибо за концерт, Виктор!“ Дежурный ответ из качающейся головы: „Пожалуйста“. Расписался в альбоме. Сверху вниз: Цой. Потом в газете видел более витиеватую подпись. Но эта – настоящая. Хотя многие, кто видел, и сомневались. Но я-то сам альбом держал, и фломастер мой был, и Виктора мои друзья окружали».[269]

Олег Толмачев:

«В Ташкенте вот попытки на нас „наехать“ были, но это был косяк Юрика по полной программе. Потребовали подоходный налог. А он сказал не отдавать. Я говорю, мол, Юрок, надо отдать, но он же если упрется, то все. Я говорю: „Надо отдать, какая разница, сколько получим денег, 8 или 8,5?“ Вот уперлись и все. А местные мне все деньги уже отдали, деньги все у меня. Ни Цой, ни Юрик дел с деньгами не имели. И с меня стали вымогать этот налог, не дали обратные билеты. Тогда же не как сейчас было. Перелеты все эти… С билетами проблемы. Сейчас все в Москве билеты туда и обратно, то-се. Тогда было иначе. Билеты я сам покупал на все гастроли. А ты пойди в то время, купи билеты… Да не один билет, а десяток, да еще туда, куда надо. Что я делал? Я до этого, помимо того что я бегал, подрабатывал на аэровокзале грузчиком. Я там такую развел фигню. Перезнакомился со всеми бабами-кассиршами. До касс же подойти было невозможно тогда, оцеплены были ограждениями, менты стояли. А мой друг-бегун устроился туда работать милиционером. И, соответственно, имел доступ к кассам. Ну что у меня было? Я прихожу туда с утра и стою как за грузчика, ко мне сбегаются там люди, кому куда надо. Я собираю паспорта, деньги, передаю своему менту, он в кассы, бабы вылавливают всем билеты, а я иду тренироваться. И вот когда мы стали ездить, я взял этого мента, Леху, к себе на зарплату, и у меня еще до „Кино“ было уже все выстроено. Потом-то меня, конечно, выгнали из аэровокзала. Вызвали и говорят: „Олег, мы все знаем, лучше сам напиши заявление“. Я-то сам уже не работал. Как меня вычислили? Начальник вокзала приезжал на работу на своей машине, а я приезжал на работу на такси. Дам денег грузчикам, они за меня работают. И свободен, занимаюсь билетами. А тогда же как было? Ни компьютеров, ничего, все вручную писать, заполнять имена-фамилии.

И вот в тот раз билеты обратные должна была купить принимающая сторона, но после того как мы отказались заплатить налог, они нам отказали в билетах. Так вот, я ночью через ресторан из гостиницы вылез, в аэропорт съездил, купил у барыг билеты, и мы утром уже кто в Москве, кто в Питере, а кто в Уфе (группа „ЧК“) были. Короче, я за те же бабки, которые мы от них зажали, купил всем билеты обратные, переплатив, конечно, барыгам. Они дали Цою и Наташе билеты вообще эконом-класса. Но мы улетели. Местные офигели просто, когда в номерах утром никого не нашли.

Цой с Наташей приезжали ко мне домой потом, после этих злосчастных концертов в Ташкенте, я тогда еще на «Речном вокзале» жил, за деньгами. Цой был уверен, что я все деньги потерял там, в Ташкенте, а там гонорар не только за Ташкент был, а за три города. А я ничего не потерял. В Ташкенте до сих пор помнят об этом случае, мне вспоминают, когда туда приезжаю».[270]

Из воспоминаний:

«Виктор Цой был в Ташкенте! И у меня есть его автограф. Было дано несколько концертов группой „Кино“ в ДС „Юбилейный“. Это был март, было холодно. Не было никакой рекламы, только анонс в газете „Комсомолец Узбекистана“, на последней странице».[271]

«Насчет концерта, он был зимой 1990-го, помню, мы поехали классом на рейсовом автобусе в Ташкент. Мы поехали на второй день, „Кино“ выступало несколько дней в Ташкенте. Мне было лет 16. Виктор с группой приезжал, играли песни из „Группы крови“. Я помню, что была большая площадка, наверное, ДС, но я Ташкент не очень хорошо знаю. Помню, мы были около сцены, я взял подзорную трубу брата, смотрю, на сцене Цой, но публика качается и труба упала. Я хотел поднять, но народу было очень много. Еще Виктор исполнял песни по просьбе зрителей, спрашивал, какие песни они хотят слышать, и играл. Еще Цой сказал: „Мы едем в Казахстан и решили заехать к вам в Ташкент“. Виктор перед концертом сказал, мол, снимать нельзя, так как много недоброжелательных людей, которые потом продают плакаты и прочее.

Помню, что был человек большой с очками и фотоаппаратом, он начал снимать, и на него налетел ОМОН, ударили дубинкой его и камеру разбили. Потом еще какие-то ребята затеяли бунт, начали кричать, залезать на сцену. ОМОН попытался их связать, но мы их потянули к себе и не дали омоновцам их забрать. Помню, что у Виктора струна порвалась, но он продолжил играть. В конце концерта все кричали: „На бис! На бис!“ – и он стал петь, по-моему, „Пачку сигарет“ и еще что-то. Концерт был потрясающим!»[272]

«Реклама концерта была вывешена на столбах города, один рекламный лист концерта В. Цоя в Ташкенте у меня имеется. Правда, немного пообветшал, висел на двери долгие годы».[273]

«Был на первом концерте. Стоял в метре от сцены. Спереди милиция, сзади толпа, никакой концерт больше не сравнится с тем, что было тогда. Цой жив!»[274]

Из воспоминаний о концерте в Перми:

«Был в „Молоте“ на этом концерте. Прыгал в толпе метрах в пяти от сцены. Помню, струна у него порвалась на гитаре, песню допел, потом заменил. На разогреве была какая-то колхозная группа, но играли неплохо. Звук тоже неплохой был. В общем, понравилось. Толку рассказывать действительно нет, надо было это слышать и видеть».[275]

«Как было? Как на любом рок-концерте того времени. Кто-то кинул бенгальский огонь на сцену, обжег Цою руку и пережег микрофонный кабель и кабель рампы. Секунд тридцать Цой продолжал петь вживую (слышали только передние ряды партера), потом микрофон заменили».[276]

«Мне было тогда лет 15–16, слушалось все это тогда с восторгом, несмотря на жуткую давку. Бенгальский огонь бросали на первом концерте. Я был на втором, тогда кто-то из партера выдернул кабель из аппаратуры, и потом грозный бородатый дядька махал этим кабелем и грозил кому-то. Минуты две-три было слышно только настоящую акустику, не усиленную аппаратурой. Может, и был это просто чес, но тогда мы были не избалованы хорошей музыкой. Помните, в мультиках о Масяне было: „А я-то в советские времена, о-о-о!“»[277]

«Я был на двух концертах. На одном – в партере, на другом – на трибунах. На трибунах нет того драйва, что был в партере. Тогда я понял, зачем садят девчонок на плечи и они крутят тряпками. Воздух нагоняют… А еще круто было, когда коврики, закрывающие лед, сдвигались и кто-то падал на голый лед».[278]

«Ажиотаж, конечно, на концерте помню. Меня порывом толпы чуть не затолкали под сцену, она была без передней стенки, только ткань свешивалась».[279]

«Помню, кто-то залез к звукооператору и покрутил там ручки. Звук пропал, на что Цой спокойно сказал, мол, ребята, давайте успокойтесь и не мешайте работать».[280]

«Стоял в третьем ряду от сцены. Первые четыре ряда сплошь стояли парни с педфака, из медакадемии, дембеля. Была жуткая давка, ковровое покрытие на льду (красиво написал, проще надо написать – „тряпочки“) разошлось, стало невероятно скользко. На мне были шикарные чешские высокие кроссовки. Кто-то из наших встал сзади на самый кончик подошвы, кто-то меня толкнул, я полетел – подошва оторвалась. Помню, что кидали постоянно пачки сигарет, 2–3 раза кинули бутылки (тогда не шмонали, как сейчас). Все были пьяные, молодые и веселые, а Цой еще не был иконой».[281]

«Концерт Цоя в 1990 году в Перми проходил в „Молоте“. Пошел я на него вместе с папой и по его инициативе. На „Интро“ вышел барабанщик в бриджах и стоя колбасил по какой-то ущербной электронной установке. Во время концерта посидеть на край сцены забиралось много зрителей. Одинокий пузатый охранник не особо активно сгонял их. Несколько песен „Кино“ в то время я уже знал. „Ассу“ показали по ТВ, по радио крутили „Группу крови“. Но все песни, кроме „Перемен!“, остались для меня неузнанными. Качество звука, неудобные места, непривычность людей к живым концертам свернули все выступление „Кино“ в однообразное шоу. У Цоя порвалась струна, которую он на сцене и перетягивал. Естественно, после его гибели в августе того же года я воспринимал это как знак».[282]

«Был тихий ужас, хотя были и какие-то интересные моменты. После перерыва стали по очереди (с интервалами в минуты две) выходить „киношники“ и настраивать инструменты. При этом почти каждого (ну Каспаряна точно) публика принимала за Цоя и истерично вопила, потом обламывалась. Помню, что после выхода Каспаряна, когда толпа утихла, я крикнул: „Привет, Юра!“ – тот посмотрел в мою сторону и сделал страшно удивленное лицо: мол, странно, что в этой глухомани обо мне кто-то знает. Потом вышел сам Цой в черном и с большой белой гитарой. Удивило, что программа была на основе „Группы крови“, хотя прошло уже полгода после выхода альбома „Звезда по имени Солнце“. В какой-то момент начали пулять бенгальскими огнями. Помню, что один летел прямо в Виктора, тот увернулся, проглотив слово из песни. Еще постоянно выводили из ближних рядов партера полуживых барышень. Видать, не выдерживали давки».[283]

«Билеты начали продавать на концерт 7 или 8 марта в каком-то полуподвале, который назывался каким-то молодежным центром. Объявление о концерте и месте продажи билетов я увидел около медицинского института (а может быть, в холле, уже точно не помню), было относительно раннее утро, а билеты собирались продавать часов с двух, кажется. Билеты стоили 5 рублей, что было недорого. Если не изменяет память, обычно билеты были от 50 копеек до 2 рублей 50 копеек. Да, забыл сказать, что 5 рублей – это были в партер. На трибуну вроде были дороже.

УДС „Молот“ (не помню, как он раньше назывался) довольно-таки отстойное место, хотя и рассчитан на семь тысяч человек. Концерты были обыкновенным чесом: по два в день, в субботу и в воскресенье. И вот не могу вспомнить: вроде бы четыре дня подряд шли концерты. Я ходил на вечерние в субботу и в воскресенье (даты тоже уже не помню, но вроде 17 и 18 марта). Удивительно, но билеты в день концерта днем можно было взять без очереди. А вечером вообще была хохма: огромное количество людей (и бабушки-спекулянтки) пытались продать билеты на концерт. Все окрестности вокруг „Молота“, начиная от трамвайных путей, были запружены народом. Насчет досмотра я не соглашусь: шмонали по полной, при входе во дворец и при входе в партер, а потом гнали, как стадо, на лед. В фойе продавали большие плакаты по 10 рублей с группой „Кино“, довольно-таки позорные по исполнению, и в той же Москве они стоили в переходах по 2 рубля. На льду лежали какие-то резиновые коврики, которые после первой же песни снесло в сторону, и люди дальше уже стояли на льду. До сих пор помню, как с трибун пытались сигать на лед, чтобы стать поближе к сцене. Для прорыва к сцене организовывалась толпа – и они шли клином, раскидывая всех попадающих под руку, использовалась тактика, как для прорыва к прилавку в винный магазин. Первой на разогрев вышла уфимская команда „ЧК“. В частности, она выступала в декабре 1988 года в Москве, на фестивале „Интершанс“ в ДК МАИ. Играли такие своеобразные металлические рок-н-ролльчики. Уже после первой песни солист группы сказал: „Ребята, денег на жизнь хватает, не бросайте на сцену мелочь“. В него действительно кидали всякую фигню, бенгальские огни, еще чего-то. Он стоял и уклонялся от этого града. Охранники абсолютно бездействовали. А стоящие у сцены скандировали: „Цой! „Кино“!“ Продолжались мучения этой группы минут 45, плюс-минус. После того как они ушли со сцены, начались мучительные ожидания, когда же выйдет „Кино“. Про то, как обламывалась толпа, когда выходили музыканты „Кино“, уже написано выше, мне же запомнилось, что Цой перед выходом на сцену сначала глянул в зал (как показалось, испуганно), а потом, когда его заметили и приветственно завопили, уже невозмутимо вышел на сцену. Сказал что-то вроде: „Здравствуй, Пермь“, – и концерт начался. Это был самый обломный концерт. Он продолжался 47 минут. Звук был ужасный. Особенно в сравнении с магнитоальбомным. Первая реакция на вышедший незадолго до этого альбом „Звезда по имени Солнце“ была одна: смесь „Аквариума“ с „Ласковым маем“. И тут новый облом. Во-первых, голос Цоя на концерте и голос Цоя на магнитофонной записи – это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Во-вторых, вообще не было клавиш, которые вытягивали „Группу крови“ и „Звезду“. Если кто помнит – это примерно как „Наутилус Помпилиус“ в записи на „Разлуке“ и в записи „Родившийся в эту ночь“. Стоявшие у сцены требовали у Цоя весь концерт „Маму – анархию“, но он ее так и не спел. Да и набор песен только из двух альбомов, без „Легенды“, без „Дальше действовать будем мы“, без „Сказки“, мягко говоря, не впечатлил. Да и самое главное – Цой не спел „Мы ждем перемен“. На первой же песне Цоя весь партер резко потянулся в сторону сцены, просто как вакуумом всосало. А потом уже наступило какое-то разочарование, все-таки не того ждали. На третьей песне мне очки разбили, не со зла, а просто когда падали на льду. В перерывах между песнями к нему прорывались девчонки брать автографы, никому не отказывал, и в это время иногда выбегал охранник и не пускал людей залезать на сцену. Вообще же Цой автографы давать не любил. Когда Цой закончил петь „Группу крови“ и резко все музыканты слиняли со сцены, люди стояли в непонятках. Начали требовать на бис. Но вместо этого включили свет, и милиция начала всех резко разгонять. После окончания концерта люди пытались либо в гримерку ломануться, либо потом у служебного входа его дождаться. И с тем, и с другим вышел облом. К гримерке менты не подпускали, а от служебного входа всех потом отогнали. Потом в местной молодежной газете „Молодая гвардия“ (вроде номер от 28 апреля) был напечатан отчет о прошедших концертах и опубликованы ноты и тексты песни „Группа крови“, вроде бы даже с аккордами. Незадолго до этих концертов я записал катушку с альбомами „Кино“: „45“, „Начальник Камчатки“, „Это не любовь“ в пермском ЦУМе на втором этаже. Там такая классная раньше звукозапись была, куча различных концертов разных групп! Жалею, что что-то не записал, что-то не сохранилось. Вот там, например, мне записали такую замечательную вещь, как концерт „Кино“ в Красноярске. Я нигде ее потом не слышал и не знаю вообще теперь, что это была за запись, действительно ли красноярский концерт (там весьма оригинальные аранжировки, Цой пел „Следи за собой“ и „Когда твоя девушка больна“, но лучше всего исполнение „Легенды“). У меня в 1987 году даже был ленинградский адрес Цоя в записной книжке записан, но…[284]

«Концерт группы „Кино“ был в Доме спорта „Молот“. И мы с друзьями на нем были. Был март 90-го. Тусняк был офигительный. Билет стоил 5 рублей (стипендия в техникуме – 30 рублей). Но нам было по приколу пролезть бесплатно. С левой (восточной) стороны есть вход. По предварительной договоренности и под каким-то предлогом нас троих впустила мама одного из нас – Димы. У всех входов была милиция с резиновыми дубинками. Нас впустили внутрь, а там было абсолютно пусто! Народ еще не запускали. И в этом пустом фойе нас было видно, как новогоднюю елку на площади. Притаились где-то сбоку, ожидая, когда запустят „массу“. Массу запустили, мы с ней смешались, что-то купили в буфете. В сам зал ведут несколько входов, и в каждом из них стояло по два мента с резиновыми дубинками. Внутрь пускали, проверив билеты. Народ перетекал из фойе на трибуны, а мы все искали лазейку. Нашли. Концерт сильно разочаровал. Акустика в этом здании убийственная, не для концертов. Десятикратное эхо бухало под крышей, слов почти не слышно. Но песни мы знали наизусть и во все глаза смотрели на своих кумиров в театральный бинокль. Сцена была сооружена с краю. Как называется в хоккее зона за синей чертой? Сам лед был тоже закрыт брезентом, там толпился народ. Но туда тоже пускали после проверки билетов. После концерта мы выстояли в фойе очередь, купили плакаты с Цоем, играющим на своей гитаре Ibanez. Тоже стоили 5 рублей! Дома Ромкин отец, узнав цену плакатов, обозвал нас: „Е…шки!“ Мы заржали и в подтверждение развернули плакат с Цоем и гитарой».[285]

Олег Толмачев:

«Это я придумал тогда такую фигню: стал продавать плакаты и газеты на концертах. Это мы с Юриком впервые сделали еще на фестивале „Рок против наркотиков“. Я Юрику говорю: „Давай что-нибудь и тут придумаем“. – „Давай. Что?“ – „Давай напечатаем газету, плакаты“.

Напечатали газеты, плакаты. Десять тысяч экземпляров. Напечатали по 20 копеек, а продавали по 5 рублей. Вот такой бизнес был. Подписывали плакаты тоже оптом. У нас главные по подписыванию плакатов был Стас Шиканов и еще какой-то мальчик. Все копировали почерки ребят, один в один. У меня после этого так и осталось, я и у Кикабидзе все так подписываю. Пачку сразу, заряжаю человека, сажаю – и подписывает».[286]

Из воспоминаний поклонников «Кино»:

«Я был на одном из концертов, билеты по школам распространяли, как помню, в начале на разогреве была группа „Ток“ и играла англоязычный рок. Через час слушания толпа уже негодовала и перекрикивала музыку, скандируя: „Цой!!! „Кино“!!!“ Только через полтора часа вышел Цой, отыграл минут 30–40 и уехал. Тогда я в первый и последний раз увидел его вживую!»[287]

«Я была на том концерте, помню, в зале свет включили, в целях пожарной безопасности. Правда, ощущения были все же не те, но Цой есть Цой».[288]

«А мне только четыре годика тогда было, зато мои родители попали на его концерт в Днепропетровске (моем городе), вскоре он разбился, но его поклонников до сих пор не счесть! Слава таким музыкантам! Обожаю, они вечны!»[289]

Эдуард Бобровицкий, журналист:

«В 90-м году я работал на автозаводе (АвтоЗАЗ) в редакции многотиражки, но сотрудничал с газетой „Комсомолец Запорожья“ и потом перешел в газету „Наш город“. И скорее всего, я не помню точно, надо поднять свои архивы, вот этот материал был опубликован в „Комсомольце Запорожья“. Потому что я бесплатно вел в „Комсомольце Запорожья“ такую музыкально-молодежную страницу. Я тогда в этом направлении работал все время в паре с Сергеем Бижко, он фотокором был. Работал он тогда в редакции областной газеты. В то время у нас была такая практика – где-то работать и где-то сотрудничать, делать такие хорошие особые материалы. Музыка, молодежь, эстрада, театры, кино – это была тема тогда и мы практически не пропускали концерты. Трудно сказать, с кем из звезд советской эстрады мы не встречались. Это был профессиональный интерес. Хотя, конечно, если вспоминать 90-е, это гребень перестройки, горбачевские времена, большая популярность Виктора Цоя и „Кино“, Талькова, подъем таких групп, как „ДДТ“, то можно сказать, что это еще был и личный интерес.

Нас было три человека, которые беседовали с Виктором. Сергей Бижко – фотограф, потом я, и была еще девушка Алина Солошенко, которая в то время собиралась учиться на журналистку. Нам это было просто интересно, это была собственная инициатива. Благодаря тому, что концерты шли 2–3 дня, мы всегда ходили и на второй, и на последующий день. В первую ночь Бижко проявлял пленки, печатал фотографии. Печатал он их такими большими, формата А3 примерно. Мы брали эти фотографии и с ними шли на второй концерт. Какие-то он дарил артистам, им нравилось или не очень нравилось. На эти же фотографии тут же брали автограф.

Я даже помню, в каком месте Дворца спора „Юность“ мы брали у Цоя интервью, это на третьем этаже, там есть такой… ну сейчас это конференц-зал, а тогда это просто был зал такой со стульями, как в кинотеатре, такие откидные. Я сидел сзади него, Цой сидел ко мне полубоком и во время беседы ко мне так немного поворачивался. Вот это помню.

В те годы не нужно было ни с кем заранее договариваться. В общем, поскольку лидером группы был Цой, то разговаривать и договариваться надо было только с ним. Это сейчас какие-то импресарио, организаторы концертов. Сейчас уже все по-другому. Сейчас артисты приезжают на один день, за бешеные деньги. У них в райдере четко расписано, будет пресс-конференция, не будет. Какую прессу сюда впускать, какую не впускать. Тогда этого всего не было. Мы заходили за кулисы, находили конкретно Виктора Цоя. Было удостоверение журналиста такой-то редакции. Спрашивали: „Виктор, мы молодежная редакция, мы хотим взять интервью о вашем концерте, о вас. Вы не против?“ Он говорит: „Не против, а куда мы уединимся, чтоб никто не мешал?“ Потому что там, в гримерке, кто-то мыться пошел, кто-то водку начал пить. Я говорю: „Я знаю, здесь есть такой зальчик на третьем этаже“. Мы поднялись наверх, нашли этот зал. Пошли, взяли ключи, открыли. Сели, посидели, поговорили. Взяли автографы, пофотографировали и все. Все сами, никто это не организовывал.

Интервью мы брали в первый день концертов „Кино“ в Запорожье, то есть 23 марта. Это была не пресс-конференция, как сейчас модно говорить, это было просто интервью. Цой был уставшим после концерта, курил и все еще пытался отдышаться. Это ж не так, как под фанеру выступают. Больше никаких казусов я не припомню.

Сегодня, поскольку это было больше 25 лет назад, я не могу сейчас сказать о тех впечатлениях. Я помню, что это было очень так… грандиозно. Была такая эйфория. В кинотеатрах в то время был фильм с его участием. Это усиливало эффект концертов. Какое мнение сложилось о Цое? Прежде всего: это глыба своего времени! Он был очень популярен среди молодежи и разных слоев тогдашнего общества – жившего на грани развала СССР. Меня поразила его простота и совершенная „незвездность“. Договориться об интервью было очень просто. В беседе он просто, без всяких-яких отвечал на вопросы, держался скромно, не заносчиво».[290]

По материалам газеты «Черная суббота»:

«Это интервью случилось во время гастролей “Кино“ у нас в Запорожье. Даже не интервью, не дружеская беседа в теплой компании. Просто вышли покурить на лестницу в „Юности“ на пять минут перед выступлением, поговорить „про жизнь“, так сказать. Да и разговор был ни о чем, простой дежурный разговор знаменитости с „допущенным к столу“. Но тем не менее я хотел бы рассказать об этом. Он был, как обычно, весь в черном, с какими-то бубенцами, звеневшими при каждом жесте, с белой гитарой, которую он беспрерывно настраивал и что-то наигрывал, когда не хотелось отвечать. Разговор начался сам собой и постоянно менял направление, может, даже и вопреки моему желанию. На сцене тем временем сотрясала воздух команда „Сухой лед“. Затем было несколько обычных жалоб на неважный аппарат и паршивый саунд и все такое прочее. Ребята из „Сухого льда“ гнали под фонограмму свою последнюю песню. Виктор выбросил окурок и сухо кивнул головой, пошел к сцене. Через две минуты он уже пел».[291]

Из воспоминаний:

Это были очень мощные и яркие концерты. Зал пел вместе с Цоем все песни. Дарили цветы, брали автографы, а один парень надел Цою на шею классную цепь.

Только по моим воспоминаниям, наоборот, в пятницу зал стоял на ушах, а к воскресенью всех осадили. В пятницу мы стояли на спинках кресел, это милицию не беспокоило. Подходили они, только когда мы жгли свечки и спички. В субботу контроль был сильнее, все уже просто стояли, некоторые на креслах, но не на спинках (вот такие тонкие нюансы). И жечь что-то было сложнее. В воскресенье я на концерт уже не попала, а подруга рассказала, что зал практически усадили».[292]

«Я была на одном из концертов. И кстати, на разогреве у „Кино“ выступала группа „Акция“ Запорожского рок-клуба, которая впоследствии трансформировалась в группу Steppen Rose».[293]

Олег Толмачев:

«Тогда же не было такого – тебя там в ресторане накормят. Все включено. Тогда ты сам приезжаешь, приходишь в ресторан, сам платишь свои деньги. Нет, какие-то где-то банкеты были, но мы их не любили, просто после концерта еще на какой-то банкет идти? Да еще и с Цоем? Нет. У него узнаваемость стопроцентная была, фаны разорвали бы. В то время иногда даже страшно было. И мы все это обычно делали в номере. Ели, пили. Цой же почти всегда отдавал мне свой „люкс“, а сам шел в мой номер. А почему так началось? Потому что журналисты, во-первых, узнавали, где он живет, мешали человеку выспаться и отдохнуть. Ну и поклонники… Половину гастролей он жил у меня в номере, а я жил в его».[294]

Елена Лысенко, поклонница «Кино»:

«В Киеве в 1990 году там было пять концертов. Лично я была на третьем, 31 марта. Но я не снимала ничего. Но помню некоторые факты, которые выделили эти концерты – например, разбитая голова барабанщика болгарской группы, которая 50 минут разогревала перед „Кино“ публику».[295]

Наталия Максимец, поклонница «Кино»:

«Познакомилась я с песнями Цоя году в 1986–1987-м. По ТВ в какой-то передаче прокрутили запись „Алюминиевых огурцов“ – ну я и обалдела! Это было так не похоже ни на что из всего музыкального, что я до того слышала! Потом в 1988 году сходила в кино на “Иглу“ – это окончательно меня убедило в том, что человеку по имени Виктор Цой можно верить! Потом, немного позже, брат, который служил в армии, пришел в отпуск и привез пластинку „Ночь“. Я ее крутила круглые сутки. Ну потом поездка в Киев на концерт „Кино“ и автограф Вити, который сделал меня счастливым человеком.

Был конец марта, 30-е, 1990 года. Киев, Дворец спорта. У меня в Киеве служил брат в армии, во внутренних войсках, они обеспечивали все мероприятия в Киеве. Он достал билеты. Я находилась достаточно далеко от сцены. Звук был так себе. Но, конечно, я старалась не пропустить ничего из того, что происходило на сцене. Какая-то группа была на разогреве, так народ чуть их не разорвал, все ждали Цоя. И вот он появился. Зал взревел! Конечно, Витя, как обычно, был неразговорчив: „Добрый вечер, здравствуйте“, – и концерт начался. В перерывах между песнями некоторые особо горячие поклонники прорывались к сцене, девчонки бросались на шею, но он как-то уворачивался и при этом оставался абсолютно невозмутим. Меня это, помню, тогда очень подкупило. Совершенно бесстрастный, подумалось мне. Такой молодой, но такой серьезный. На фоне Белоусова, Маликова и иже с ними Виктор показался мне какой-то скалой. И еще было интересно наблюдать, какими воплями встречали любое его движение, поворот головы, лишнее слово. Просто мистика какая-то творилась в зале.

Концерт длился около часа. Часа пятнадцати, может быть. После мой брат подтащил меня к сцене, и мне удалось забраться поближе к Вите и вручить-таки ему цветы! Он улыбнулся, поблагодарил, я ткнула ему ручку и фотку. Он присел на одно колено, черкнул свое знаменитое „Удачи! В. Цой“. Я от радости даже руками всплеснула. А он снова улыбнулся. Но такой измученной была эта улыбка, у меня тогда такая жалость к нему появилась. Думаю: бедный, как же ты устал! Столько концертов подряд, столько городов! Вот не так давно в первый раз (к моему огромному стыду) услышала „Сосны на морском берегу“ – „Я устал от чужих городов, я устал колоть этот лед, я хотел бы уснуть, но нет времени спать“. И снова вспомнила тот концерт, ту суету, которую он так не любил, и его усталую улыбку».[296]

Мария Василенко, поклонница «Кино»:

«Мне посчастливилось побывать на одном из концертов Виктора Цоя в киевском Дворце спорта. Раньше этот дворец в народе называли „конюшня“. У нас тогда была большая компания девчонок и ребят, и мы всем „стадом“ бегали туда почти на все выступления известных певцов и групп, начиная с „Машины времени“, Шуфутинского, Токарева и заканчивая „Фристайлом“, „Миражом“ и конечно же „Ласковым маем“. Мы так часто туда ходили, что я сейчас не вспомню, в каком году кто выступал. Это конец 80-х – начало 90-х. Билеты тогда стоили недорого и были более-менее доступны. Группа „Кино“ была для меня такой же, как и все остальные. Мы были очень юны и не понимали всех „фишек“ подобных исполнителей. Помню, даже передразнивали Цоя за его манеру пения. Выпячивали нижнюю губу и обезьянничали. Наши более взрослые ребята тащились от него и перед самим концертом все уши прожужжали: Цой да Цой. Мы тогда компаниями везде ходили и дружили. Вот я пошла с ними за компанию на первый в своей жизни рок-концерт. Публика была совсем другая и разношерстная, от подростков до вполне взрослых дядечек и теть. Не было так много цветов и „снимания трусов и лифчиков“, как на остальных молодежных концертах. Можно было стоять возле самой сцены, и при этом никакой тебе давки. Было очень много милиции, так как там среди зрителей присутствовали неформалы, которые враждовали между собой. Не помню, кто был на разогреве, но зрители все время с разных точек огромного Дворца выкрикивали: „Кино!“ и даже освистывали разогрев. И вот наконец ведущий воскликнул: „Встречайте! Группа „Кино“ и Виктор Цой!“ Вышла группа, Цой всех коротко поприветствовал, передал привет из Ленинграда и начал концерт. Что здесь началось! Просто безумие какое-то. Все вскочили, со свистом и с восторженными криками подхватили их первую песню. Весь концерт люди подпевали им хором. Зал был в полумраке, и можно было увидеть огромное количество огоньков от зажигалок в руках. Цветов Цою несли очень много. Я все больше и больше вслушивалась и вглядывалась в то, что звучало и происходило. Видеокамер раньше почти не было. Наши ребята даже притащили магнитофон и записывали происходящее через микрофон, надеясь, что у них это получится. Потом, правда, его отключили, потому что что-либо записать было невозможно. Все кругом подпевали Цою, свистели и кричали от восторга. Какой порядок исполнения песен был, я не помню, так как я именно на том концерте открыла для себя Цоя и как-то особо до сего события им не интересовалась. Заключительную свою песню „Пачка сигарет“ они спели, но люди их вытащили на бис. Зрители не отпускали. Цой спел „Звезду по имени Солнце“, поблагодарил всех, и под бурные аплодисменты и восторженные крики группа покинула сцену. Я тогда долго была под впечатлением от песен и самого концерта. Все „киношники“ в черном и Цой со своей белой гитарой просто перевернули все мое сознание. С тех пор я влюбилась в его песни и стала фанаткой его творчества. Помню, когда он погиб, я сильно ревела. На меня тогда напала депрессия, и был просто шок. Эххх! Знать бы тогда, что это был первый и последний его концерт, который я видела своими глазами!»[297]

Из воспоминаний о концерте в Киеве:

«Мы были на последнем концерте в Киеве. В то время сложно было выставить хорошую аппаратуру, показать хороший звук и вокал, вот и тот концерт запомнился довольно низким качеством, но это был Цой и его последний концерт в Киеве».[298]

Виктория, поклонница «Кино»:

«Концерты проходили 29, 30, 31 марта и 1 апреля. По два в день, в 17:00 и 19:00. Пели около часа, а на разогреве была какая-то поганая группа из Болгарии под названием „Пестик“, которая дико раздражала публику, и все не уставали скандировать: „Кино!“ Все проходило во Дворце спорта. Я была на всех, один раз не было билета, и мы в перерыве прятались в туалете. Романтика! Когда группа в первый раз вышла на сцену и мы увидели Витьку, красивого, в черной шелковистой рубашке, на руке блестят часы, на шее цепочка, белая гитара, чуть не поумирали от избытка чувств. И – тара-та-та, тара-та-та – гитара, „Белый снег, серый лед…“ Пели все хором весь концерт.

На второй концерт Витя менял рубашку на другую, с заклепками, а так – то же. Сцена была приподнята где-то на метр, видимо, чтобы не разорвали на сувениры, и когда девчонки дарили цветы, Витя приседал персонально перед каждой! Я тоже купила шикарные темно-красные розы (одни были такие!). У меня хранятся все билеты на концерты и листик от того букета.

Когда концерты закончились в первый день, часть публики, человек 50, побежали на служебный выход. Милиция переговаривалась через рацию, и, когда заговорили: „Идут!“ – нас вытеснили на улицу. Сейчас стыдно как-то вспоминать, но мозги тогда стучали только одно: „Идет!“ Я стояла у самой двери, и Витя, неся в охапке цветы, прямо мимо меня пронесся в сторону автобуса, там метров 20–30, и вниз по лестнице. Я рванула за ним, не помня себя, взялась за рукав и что-то пролепетала про автограф (стыдно сейчас!), а он сказал: „Сейчас, только сяду“. Охрана меня отшвырнула, народ зароптал. А память про ощущение мягкой кожаной куртки и простых слов, не бранных, типа отвали, а обращенных к очередной чокнутой дурочке с пониманием, осталась на всю жизнь. Потом он сел в автобусе возле самого окна, чтобы мы могли видеть его, я гладила его через стекло, девчонки толкались, но я держала оборону. А он смотрел куда-то вверх, когда кто-то крикнул изумленно: „Девки, плачет!“ Я видела эти слезы, и пусть кто-то скажет, что Цой не уважал публику, – загрызу.

Потом автобус отчалил. Жили они в гостинице „Украина“. Так повторялось четыре вечера подряд, я только уже не бегала следом, а сразу занимала позицию у автобуса, зная, где он сядет. А потом они уехали, как оказалось, навсегда. В сентябре прошел концерт уже «Памяти…» После него мы спустились по той лестнице, по которой он бежал к автобусу под крик охраны: „Витя, скорей, скорей!“ – сели на бордюр, зажгли и поставили на это место свечу. Дул ветер, но она чудом горела, и нам казалось, что он нас слышит.

Прошло 22 года, я уже солидная тетенька, но каждый раз, проходя мимо Дворца спорта, я смотрю на лестницу, бордюр и место, где стоял автобус. Возможно, я написала лишнее, но это моя жизнь, у меня уже нет плакатов по всем стенам, но акварельный портрет Цоя в раме висит и будет висеть. До сих пор собираю вырезки, имею шикарный архив. Сейчас это не так актуально: есть Интернет, а тогда боролись за каждую статейку и фотку. Я рада, что, несмотря на кучу прошедших лет, есть люди, готовые встать грудью на защиту имени Цоя, я такая же была, тоже горячо агитировала и протестовала, если слышала малейшую хулу. Организовала когда-то сбор подписей в знак протеста против идеи строить Диснейленд имени Цоя, это в 90-м-то году, когда кровь в душах еще не высохла! А с Юриком я лично знакома, свела жизнь. В Питере в 1990 году была. Но это уже другая история».[299]

Наташа Шаламова:

«После концертов фанаты Цоя ворвались в отель, где он временно поселился. Цой в ресторане ел мороженое. Когда фаны добрались до ресторана, Цой все еще спокойно ел мороженое в окружении каких-то парней. Когда же он увидел напиравших на дверь обезумевших людей, оставил мороженицу и пустился бежать, да еще с завидной скоростью. Говорят, что лифтеры спрятали Витю в одной из комнат этого лабиринта».[300]

Геннадий Кононов, музыкант:

«В киевском Дворце спорта на разогреве в первом отделении работала наша группа, мы тогда назывались Pestik – зеленые, но талантливые рокеры. Пестик – это было погонялово нашего барабанщика и руководителя Саши Патратьева (теперь он в Германии, но найти его можно). С нами работали еще Костя Чернов (гитара), его с нами нет уже, Саша Грачев (вокал), Игорь Синяков (бас). Конечно, народ пришел смотреть и слушать звезду, а нас бросили на танки. Свои песни нам играть не разрешили. Организаторы концерта дали нам вокалиста-болгарина с его попсовым репертуаром. Работали под фанеру-минусовку. Сашке в первый же вечер с последними аккордами бутылкой от пепси разбили башку. Так что на последующих выступлениях он работал как раненый политрук, с забинтованной головой. Остальные музыканты уклонялись от мелочи и других мелких предметов, летящих из зала. Я же сидел в зале за пультом и пытался озвучить Дворец спорта. Теперь весело вспомнить. С ребятами из „Кино“ общались очень тесно, но Виктор всегда был в стороне: к нам не подходил, не здоровался, давал интервью журналистам, но их было немного. Пару раз были с телевидения (с камерами). Так что видеосъемка где-то в архивах должна быть».[301]

Из воспоминаний поклонников «Кино»:

«На закате советской власти знаменитости появлялись в Уфе нечасто. Как правило, концерты проходили в набитом битком Дворце спорта. Звезды приезжали не с одним концертом, как сейчас, а на три-четыре дня, выступали два-три раза в день. И каждый раз был аншлаг. „Абсолютный лидер хит-парадов ТАСС – рок-группа „Кино“ при участии Виктора Цоя“, – гласило рекламное объявление в „Уфимской неделе“. Хоть я и не был его ярым поклонником, но что-то мне подсказывало, что столь историческое событие пропускать нельзя. Группа „Кино“ умудрилась в Уфе дать за три дня восемь концертов. В назначенный день я приехал во Дворец спорта. Над окошечком кассы объявление: „Все билеты на группу „Кино“ проданы“. К счастью, удача улыбнулась мне – я смог попасть на концерт. Мой отец (а я пришел с ним: мама одного не отпускала) как-то договорился с кассиршей продать нам два билета без места. Билет стоил пять рублей (цена была проставлена печатью). Для сравнения: буханку хлеба можно было купить за 20 копеек, а прокатиться в трамвае – за три. Трибуны Дворца спорта были заполнены под завязку, арена без сидячих мест – примерно наполовину. Задник сцены украшен большим черным полотном, на котором написано: „Группа „Кино“. В. Цой“. Чуть ниже: „Группа „ЧК“». Народ на трибунах кричит: „Кино! Кино! Кино!“ В первом отделении концерта выступала некая уфимская группа „ЧК“. Принимали ее хорошо, но сдержанно. Пели они что-то „припанкованное“, запомнилась строчка из одной песни: „Отец мой алкаш, мать проститутка, зовут меня Афоня“. Следующий „хит“ повествовал о любви солиста к трактору „Беларусь“. А народ ждет Цоя. Долгожданное начало второго отделения. На сцену выходит ведущий, что-то рассказывает и начинает объявлять музыкантов группы „Кино“. Последним на сцену вышел Виктор Цой – в черной кожаной куртке, с белой акустической гитарой. Зал взорвался. Скромно поздоровавшись с публикой, Цой дал команду музыкантам, и концерт начался. Выступление длилось всего 45 минут, было исполнено около десяти песен – все хиты. Цой был немногословен, но выразил сочувствие уфимцам в связи с печально знаменитой „фенольной аварией“».[302]

Марсель Багаутдинов, поклонник «Кино»:

«После концерта Цой отвечал на записки уфимцев. Среди вопросов был: „Не боялись ли вы приезжать в Уфу из-за фенола?“ На что Цой ответил, что „приехал к вам не купаться“».[303]

Олег Яровиков, фотограф:

«Моя задача была поснимать во время концерта. Но мне не разрешили. Тогда я стал ждать в коридоре. Цой прошел мимо, и я успел нажать кнопку».[304]

«Да, давненько все это было. В далеком 1988 году в нашей стране была такая „острая“ передача – „Взгляд“. Вели ее молодые смелые ребята – Влад Листьев, Дмитрий Захаров и Александр Политковский. Смотрели семьями, а шла передача поздненько – ближе к полуночи. В этом самом „Взгляде“ была музыкальная пауза, во время которой можно было узнать про „неформатные“ рок-группы в том числе.

В одной из передач показали выступление группы „Кино“ с песней „Алюминиевые огурцы“. Клип был в черно-белых тонах, Цой со своим фирменным выпячиванием нижней челюсти вызывал смешанные чувства. На следующий после эфира день мы встретились с подружкой и гадали: что это за группа? Она думала, что какая-то наша, уфимская. Только почему на Первом канале, в московской передаче? Об этом даже не задумались.

Потом на глаза стали попадаться заметки в газетах, статьи о новой группе, как-то незаметно для себя мы полюбили „Кино“, а заодно и весь Ленинградский рок-клуб. Адрес „Рубинштейна, 13“ могли назвать, даже если разбудить нас глубокой ночью.

В то время особого музыкального разнообразия не было: слушали Пугачеву, Леонтьева, Ротару. Когда появился „Ласковый май“ – „подсели“ практически все. Конечно, был еще Высоцкий, многие его песни я знала наизусть, любила дворовые, бардовские песни. “Кино“ появилось очень кстати, заняв мои мысли и мое сердце.

Я и сейчас поклонница „Кино“, а в те времена – вообще фанатка была. Скупала все: газеты, журналы, плакаты, смотрела передачи, в анонсе которых хоть мельком упоминалось о „Кино“, моя комната была увешана плакатами группы, и еще огромный черно-белый плакат висел на потолке, над моей кроватью, в шкафу хранилась кучи вырезок. Я ради двух слов о Цое журналы и газеты покупала. Еще у меня была куча черно-белых редких фотографий, но во времена бурной юности я кому-то дала переснять по доброте душевной – и фотки „ушли“. Концов найдено не было. Так обидно!

Бедные мои родители знали наизусть репертуар „Кино“, „Наутилуса“, „Агаты Кристи“. Папа частенько переделывал песни Цоя, демонстрируя тем самым знание текстов: „Мы хотели пить – не было воды, мы хотели есть – не было еды“.

В 1990 году у нас на Химпроме произошла авария, в результате которой в воду попал фенол. Люди вспомнили про родники, питьевую воду привозили в цистернах. В апреле с концертами в наш город приехала группа „Кино“. 6, 7, 8 апреля по три концерта в день (в 15:00, 18:00, 21:00). Выступления проходили во Дворце спорта. Билет стоил 5 рублей.

На концерт я с подругой своей ходила. Взяла билет на 6 апреля на 15 часов. Перед концертом купила букет ярко-красных гвоздик (уже и не вспомню, почему не роз, скорее всего, дорого было), подписала открыточку, в которой выразила восхищение творчеством группы, прикрепила значок с видом Уфы, вложила какого-то плюшевого мишку (в 16 лет казалось, что это суперский подарок любимому артисту, была бы постарше – подарила бы банку меда, скорее всего).

Несколько песен я со своим букетом простояла на льду (на танцполе), потом решила, что пора. Пройдя по коридорам Дворца спорта, нашла вход на сцену. По пути мне попадались разные люди (работники сцены, милиционеры, еще кто-то), все видели букет, меня, расфуфыренную и взволнованную девчонку, и сопровождали до самой сцены, передавая „из рук в руки“. Мне кажется, что сейчас так к сцене пробраться просто нереально. У современных артистов такая охрана, и многие не очень-то жалуют поклонников.

Получается, что я практически вышла на сцену и до конца песни стояла за колонкой, наблюдая за музыкантами со спины. На последних аккордах я начала выбираться из убежища в сторону Цоя. Я обратила внимание, что на веках у него были синие тени, со лба градом катился пот. Цветы Виктор принял с улыбкой, поблагодарил, а когда я попросила автограф, он движением руки отправил свою белую гитару за спину, расписался на моей открытке (я в ту пору все автографы собирала на открытках) и немного наклонился, позволив чмокнуть себя в щечку. Мне казалось, что это было как в замедленном кино, хотя на самом деле все заняло буквально несколько секунд.

Люди за сценой точно так же проводили меня к выходу. Все было так доброжелательно, тепло, у меня даже дыхание перехватило от переизбытка эмоций, всех хотелось расцеловать за такую доброту и участие.

Да, в тот день я получила „минуту славы“. После возвращения в зал ко мне подходили люди, спрашивали, я ли только что была на сцене. Кто-то пожимал руку, кто-то обнимал, кто-то просил показать автограф. До сих пор храню его как зеницу ока. Жаль, фотографий с концерта нет, тогда ведь лишь „мыльницы“ были – и те в дефиците.

После гибели любимого артиста весь Союз буквально захлестнула „цоемания“. Фанаты резали вены и прыгали из окон, кто-то просто жил в палаточном городке у могилы Цоя, журналы и газеты пестрели объявлениями о создании фан-клубов Цоя по всей стране, разные фирмы предлагали книги (самиздатовские, как правило, сборники стихов Цоя), многие издания ставили портрет музыканта на обложку (так издание лучше продавалось – я лично готова была купить любой журнал, если там было хоть что-то про любимого артиста), как грибы после дождя появлялись фонды Виктора Цоя и общественные организации, также названные его именем. Один из таких „фондов Цоя“ посетил Уфу 11, 12 и 13 апреля 1991 года. В фойе ДК „Юбилейный“ шла бойкая торговля: плакаты с изображением Цоя – по 10 рублей, комплект (диск „Кино“, пакет и плакат) – 28 рублей, небольшие фотографии – 1,5–2 рубля. В ходе самой программы нам рассказали о деятельности фонда, что основная его цель – увековечивание памяти любимого артиста.

После смерти Цоя вскоре перед универмагом „Уфа“ появилась знаменитая надпись на асфальте: „В. Цой – в наших сердцах!“ Рядом стали тусоваться ребята. Вскоре некоторые из них объединились в организацию „Виктор Цой – в наших сердцах“. Деньги, которые жертвовали поклонники, должны были быть потрачены (как отчитывалась организация) на мемориальную доску, которая должна быть установлена возле Дворца спорта, посадку аллеи памяти Виктора в годовщину гастролей „Кино“ в Уфе. Но обещания так и остались обещаниями. Увы.

На могилу к Виктору я ездила не раз, дневники вела, жаль, мама повыкидывала. Сейчас я немного остыла, хотя что в поле зрения попадает – все читаю и песни не забыла еще, слушаю. У меня фотка есть с Тихомировым, тоже храню ее, это память».[305]

Олег Толмачев:

«Я помню, как в Уфе я с мешком денег концертного гонорара ночевал в номере Цоя. А он в моем. Тогда в гостинице кого-то убили».[306]

Юрий Каспарян:

«В YouTube я как-то нашел концерт в “Олимпийском”, там все так красиво сделано. Отреставрировано. Здорово, у меня даже в закладках лежит. Нравится смотреть и слушать».[307]

Из воспоминаний очевидца:

«„Олимпийский“, 5 мая. Я там был. Как сейчас помню: билеты по 5 рублей были, один знакомый случайно предложил, вместе и пошли, а так даже не думал, что попаду, – билеты сложно было достать. Мне 15 было тогда. Энергетика того концерта была бешеная. Или это на мою неокрепшую психику так подействовало – я как заряженный ходил после этого концерта еще дня два, такой мощный выход эмоциям был! Помню, как оплавилась зажигалка у приятеля, помню свой охотничий бинокль – здорово было в него все видно с наших не самых близких рядов, соседи периодически брали поглядеть. Помню себя, размахивающего курткой над головой, а рядом стояла девчонка лет пяти и также прыгала вместе со всеми».[308]

Олег Толмачев:

«Билеты были на „Кино“ по пять рублей. Каким образом? Никто же не задавался вопросом никогда. Только Юрик и я знали. У нас была бумага официальная, разрешение. Поэтому на Цоя билеты стоили пять-шесть рублей. В то время ни одному артисту такого не позволялось. Даже Пугачевой. У нее билеты по четыре рубля были. А Цою можно было. Билеты больше трех рублей нельзя было официально продавать. Нам было можно. Почему? Потому что я поехал в Минкульт. Там еврейка сидела знакомая. С помощью друга Юрика, кажется, Давид его звали, она подписала нам эту бумагу, со словами: „Все равно это все скоро развалится“.

А научил нас таким вещам Стас Намин. Я как-то приехал в Киев, когда еще возили оперу „Иисус Христос“. И там была проблема такая. Идет дождь, концерт на стадионе, и мне не сделали навес. Жадные. Я не знаю, куда деваться, звоню Стасу: как быть? Тот орет: „Что ты мне звонишь, сам не можешь придумать?“ А я говорю: „Конечно, не могу, я ж не пойду сам навес делать“. Стас говорит: „Звони сразу в горком. Никуда не надо, сразу в горком“. – „А что говорить?“ – „Как что? Что у тебя 60 американцев, концерт, что все это под патронажем Раисы Максимовны Горбачевой“. Я, естественно, звоню, я ж наглый такой. Юрик испугался, сразу спрятался, в Москве сидит. Звоню, говорю: „Мне Горбачева сказала, ей американские музыканты звонят, жалуются, дождь, их поубивает током, навеса нет“. Что тут началось – я даже не ждал.

Я лежу в гостинице, пью пиво, и ко мне вваливается какая-то делегация мужиков в галстуках, в костюмах. А я уже сказал, что я все, мол, отменяю все, и у вас будут проблемы, будете сами все решать потом вопросы с женой Горбачева. Это меня Стас Намин научил. Я попил кофе, ко мне приехал какой-то начальник в галстуке. Говорит: „Вы ничего не отменяйте, сейчас навес будет“. Ужас: два концерта стоимостью по 15 тысяч, а они навес не ставят. Навес стоимостью 500 рублей. Я говорю: „Давайте я вам сам 500 рублей дам – ставьте“. – „Нет“. Только после распоряжения начальства этот навес поставили за пять секунд. Причем такой навес, что под ним жить можно было.

И вот, короче, та еврейка дала нам официальную бумагу, в которой было написано, что на концерты группы „Кино“ можно продавать билеты по пять рублей. И началось… Мне, когда мы договаривались о концертах, ребята говорят: „Олег, да ради бога, мы и по десять вам заплатили бы, но мы билеты не можем продавать дорого“. И если в России это можно было как-то пробить, то на Украине нельзя было. А мы им – опа – бумагу под нос. Можно».[309]

Иван Титенко:

«Мне было тогда 11 лет. Я летел с родней из Владивостока через Москву на Украину и совершенно случайно с братом попал на концерт. Давно было. Брат дал мне банку пива, я полез на сцену и вручил ее Цою. Он тогда объявил: „Вот, мальчик принес банку пива“, – и пожал мне руку. Улыбка у него такая добрая была, а глаза грустные. Мне запомнился его взгляд: словно он устал от известности, что ли. И что запомнилось мне: в нем была какая-то сила, которая владела толпой».[310]

Из воспоминаний очевидца:

«1990 год. По всему Ленинграду висят афиши: „Noir Desir (Франция). „Кино“ (СССР)“. Нас трое друзей: я, Леха и Рома по прозвищу Стасик, все трое – фанаты „Кино“, и у нас есть билеты! Noir Desir, естественно, в первом отделении. Кто скрывается под этими непонятными французскими словами, нам, да и большинству поклонников Цоя, неизвестно. Может быть, мужчина, может, женщина, а может, и то и другое вместе. Да никому и не интересно, всех только раздражает, что придется скучать, слушая каких-то французов. День концерта, СКК им. Ленина, мы уже внутри, маемся вместе с остальными в ожидании того момента, когда откроются двери и начнется забег по полю СКК, чтобы „забить“ места у сцены, как можно ближе к кумирам. Удивительно, но нам это удалось, мы в первых рядах, и нам будет все видно. В ожидании начала концерта, а ждать пришлось прилично, в толпе копилось раздражение. К моменту выхода группы Noir Desir СКК готов был взорваться. Бедные французы! Если бы перед концертом им кто-нибудь сказал, что такое выступление перед прогрессивной советской молодежью, они бы как минимум надели бронежилеты. В те славные времена милиция отличалась поразительной наивностью и не завела еще обыкновения обыскивать почтеннейшую публику на входе. Всяк был волен пронести что ему вздумается, и пользовался этой возможностью на всю катушку.

В общем, с первыми аккордами песни во французов полетели всевозможные предметы, в том числе пустая тара из-под портвейна. Довольно долго солисту удавалось уворачиваться от летящих предметов, но, как известно, всему на свете приходит конец, и метко пущенный кед, попавший в глаз солисту, исчерпал лимит удачливости француза. Видно было, что ему очень больно, поэтому публика хоть и посмеялась, но все же немного поутихла. Схватившись за глаз и матерясь по-французски, музыкант схватил гитару за гриф и попытался отомстить первому попавшемуся из тех, кто стоял у сцены, и бог знает, чем бы это все закончилось, если бы коллеги по группе не скрутили его. После этого все покинули сцену. Народ замер в ожидании. Вышел Цой и от имени всех зрителей принес извинения французским музыкантам. Noir Desir все-таки мужественно доиграли свою программу до конца, заслужив уважение буйной молодежи. К слову сказать, играли они классно. Ну а потом была группа „Кино“. Описывать это бессмысленно. Эмоции, которые я испытывал на концертах тех лет, я не ощущал позже никогда. Может, потому что все было свежо и ново. Много лет спустя я узнал, что солиста Noir Desir зовут Бертран Канта и что в 2003 году он убил свою подругу Мари Трентиньян (дочь Жана-Луи Трентиньяна) в номере вильнюсской гостиницы. В 2007-м он был досрочно освобожден».[311]

Юрий Каспарян:

«А я не знаю, не помню, откуда вообще взялась эта идея играть с Noir Desir, но они как-то оказались с нами. Гастролировали с нами в туре по Украине, проехались хорошо. Конечно, им не очень было легко, потому что народ у нас не самый воспитанный и совсем нетерпеливый. Там его, этого парня, и бутылкой по голове, и еще что-то. Это жлобство, конечно. А знакомства самого с ними я не помню. У этого парня оказалась тяжелая судьба. Но он такой веселый был, мы в хаки-сак играли вместе, ну и вообще».[312]

Георгий Гурьянов:

«Я не помню, откуда они взялись. По-моему, это кто-то из окружения Наталии Разлоговой их предложил. Они приехали, дали концерт в первом отделении перед группой „Кино“, а потом мы должны были ехать играть в первом отделении, на разогреве у Noir Desir во Франции. Они играли неплохо, такая модная французская группа. После того как мы сыграли несколько концертов вместе с ними, Витя сказал: „Нет, на разогреве у них играть я не поеду“. Потом они поехали с нами в тур 90-го года по Украине».[313]

Жоэль Бастенер, организатор зарубежных гастролей «Кино» и инициатор записи пластинки «Последний герой»:

«История началась, как это ни странно, с общности идей, которую я почувствовал в молодой французской группе, совсем не такой зрелой, как „Кино“. В своем первом хите Канта пел о Маяковском и Лиле Брик, которые воспринимались автором как люди, не готовые ждать, спешащие жить. Была у Noir Desir и другая песня – „Темные герои горечи“, и ее ирландский мотив конкретно напомнил мне мрачноватое звучание моих русских друзей. Николя Минц познакомился с Канта и предложил ему встретиться со мной, чтобы поговорить об этом истинно русском негативе, знакомство с которым может пригодиться ему в работе. Компании Polygram тоже пришлась по душе тема динамичной русской тоски, они сочли, что это вполне продаваемый концепт. Поскольку группа Noir Desir приносила неплохие деньги, решено было оплатить ее турне по России, которое можно будет использовать для масштабной рекламы во Франции. Но как это сделать? Тут-то мне и пришла в голову мысль свести их с „Кино“. Идея всем пришлась по вкусу. Но ни Виктор, ни Бертран не собирались изображать друзей перед камерами: им обоим нужно было сначала познакомиться поближе, чтобы понять, действительно ли у них есть что-то общее, а уж потом пускаться в авантюру.

Тогда мы пригласили Виктора с Наташей во Францию, и я вместе с ними поехал в Бордо, где мы провели несколько дней в компании членов группы Noir Desir. Это было совсем не просто, возникала масса недопониманий. Слова и концепты осмысливались по-разному, но искра была. Возникло взаимное уважение: лидеры оценили харизму друг друга. И дальше все пошло как по маслу. Было много сильных, даже драматичных моментов, и огромный резонанс во Франции. Музыка группы Noir Desir впоследствии действительно изменилась. Их следующий диск был кроваво-красного цвета и назывался „Бетон под степями“. И все, кто были в том туре, поняли, что имелось в виду».[314]

Олег Толмачев:

«Я ведь все концерты по стране был ведущим. И реально сильно испугался за ребят вообще, когда чуваку расфигарили голову. На сцену потом даже в очках выходил, чтобы гайкой не запулили, а то вот парню голову бутылкой разбили. Именно после этого концерта в Питере Цой сказал, что он сильно разочарован, что ему этот Питер не нужен, в Москве нет такого безобразия и что он принял решение. Я был испуган, мне нравилось вести концерты, но в таких условиях как? Я тогда удивился: Питер вроде его город, и вот так вот встретить французов? Причем ребята-то классные были. Таких групп перед нами не было никогда, и работали они офигенно».[315]

Юрий Айзеншпис:

«Концерты Цоя можно сравнить с небольшим нашествием: первым выдвигался я с помощником, обычно на самолете – все обустроить, подготовить. Параллельно рекламная группа ехала на поезде, в одном купе сами – четверо, в другом купе – продукция. Затем появлялся сам Цой с музыкантами».[316]

Из воспоминаний:

«Концерт проходил на стадионе Краснознаменного Черноморского флота 10 мая 1990 года. Был дан один вечерний концерт, исполнили около пяти песен (половина программы). После 20 минут, по воспоминаниям очевидцев, ситуация начала выходить из-под контроля, и концерт был остановлен из-за массовых беспорядков. Организован был ужасно, сцена была невысокая. Народ, естественно, ломанулся на поле стадиона. Долго не хотели начинать, потом нагнали морпехов в помощь к ментам. После того как народ сел прямо на поле (загнать обратно на трибуны было делом невыполнимым), Виктор вышел из подъехавшего автобуса – толпа ломанулась! Дальше была бойня, дубинки свистели, „луноходы“ ломились от посаженного туда народа. Я был курсантом военного училища, попадаться было никак нельзя. Все же нам с моим одноклассником по школе удалось прорвать оцепление перед сценой и сесть перед ней – до Цоя было несколько метров. Его просьбы остановить избиения оставались без внимания, продолжать такой „концерт“ он не стал. Сказал: „Приеду в следующий раз“. А следующего раза уже не было».[317]

Георгий Гурьянов:

«Я помню, как мы в Севастополе от моряков убегали. Это была какая-то прямо всепоглощающая страсть. Аудитория как во сне. Как на моих картинах. Одни моряки. Широкоплечие. Стадион Краснознаменного Черноморского флота. Огромное футбольное поле, сцена, а вокруг моряки. В общем, мы играем. Где-то середина концерта, какой-то горячий трек, и кольцо моряков вокруг сцены просто начинает сужаться. Постепенно так. Наступает критический момент. И вот в середине песни, я не помню какой, Витя бросает гитару, за ним, как по команде, Игорь, Юрик, и, не говоря ни слова, мы бежим. Из охранников был сделан живой коридор, узкий такой. Это как в какой-то компьютерной игре. Мы бежим, выбегаем – и круг, это кольцо, замыкается. Я всегда думал потом: каково это, умереть в объятиях матросов? На стадионе Черноморского флота. У меня дух захватывает. Героическая смерть. Это круто. Жаль, не было камер никаких, со стороны это очень круто было смотреть наверняка. Это все так кинематографично. А вообще я все принимал с удовольствием. Мы же были на своем месте и занимались своим делом. Ничего такого сверхъестественного. Было все то, что должно было быть. Но, по-моему, все было здорово. Мне всегда хотелось на это посмотреть из зала».[318]

Из воспоминаний поклонника «Кино»:

«11 мая 1990 года в городе Симферополе на стадионе „Локомотив“ состоялось, пожалуй, самое главное событие не только в культурной, или музыкальной, или молодежной среде, а вообще самое главное событие из происходивших в этой транзитно-провинциальной столице за последние как минимум пятьдесят лет. В середине апреля в городе появились предельно скромные афиши по типу театральных: „Виктор Цой, группа „Кино““. В кассах стадиона билеты стоили всего-навсего три рубля. В те годы за эту сумму можно было купить: два килограмма колбасы, либо 25 яиц, либо две жвачки Turbo с вкладышами, либо четыре пачки болгарских сигарет. Кто-то тряс родителей, кто-то экономил на школьных завтраках, а шпана-босота разведывала пути проникновения на стадион со стороны старого кладбища. Мой приятель Дима сделал еще проще: он выпросил у моей бабушки сразу шесть рублей на билеты себе и мне.

Наконец долгожданная пятница. Мы садимся в троллейбус, который по чистой случайности действительно идет на восток, проезжаем пять остановок и выходим у Центрального рынка. До входа на стадион сто метров площади, кишащей милицией и молодежью. Мне десять лет, Дима на три года меня старше, поэтому держит меня то за руку, то за шиворот, чтобы я не потерялся, а он не получил потом по шее от моей бабушки.

Возле входа мне запомнилась девушка, под курткой которой была надета черная майка с изображением ленинградской четверки. Самая первая майка с группой „Кино“ из тысяч подобных маек, которые я видел потом.

Нам отрывают контроль, мы проходим на стадион и садимся в двенадцатом ряду. Сцену, расположенную в центре футбольного поля, видно неплохо. Электронное табло показывает 20:00, солнце вот-вот сядет. На сцене появляется конферансье: „Добрый вечер! Я прекрасно знаю, ради кого вы все сегодня пришли. Но наши гости из Ленинграда в данный момент едут из аэропорта в город. А пока для вас выступает днепропетровская группа „Красные“!“

По стадиону прокатывается дружное „б…“. Днепропетровскую команду встречают тысячи хмурых и угрюмых лиц. Они сыграли бодрую песенку и каким-то чудом умудрились получить за нее хилые аплодисменты и робкие девичьи визги.

Фраза о „голубых“ красных привела публику в восторг, и уже на каждую последующую песню днепропетровцам аплодировали достойно. В конце своего выступления они сыграли песню, разогревшую стадион по-настоящему. Припев состоял из пяти магических слов: „Ложись, мы будем делать любовь!“

Это сейчас можно петь хоть про то, как насилуешь и поедаешь младенцев, а в 1990 году, на стадионе, перед толпой в несколько тысяч человек, в присутствии нескольких батальонов милиции, в государстве с высочайшей моралью, но и жесточайшей цензурой, это было очень смело. „Красных“ провожали шумно.

„Поверьте, я волнуюсь не меньше всех вас, – начал говорить вновь появившийся конферансье. – Потому что сейчас на эту сцену выйдет легендарная ленинградская рок-группа – „Кино“!“ Невозможно передать словами то, что в этот миг произошло со стадионом. Тысячи людей встали во весь рост. Сотни красных советских знамен взметнулись над трибунами. Голос конферансье срывался в попытках перекричать стадион: „Георгий Гурьянов – ударные! Бас-гитара – Игорь Тихомиров! Соло-гитара, кстати, он родился в городе Симферополе, – Юрий Каспарян! И лидер группы – Виктор…“

Рев стадиона глушит голос конферансье окончательно. Через несколько секунд по стадиону проносятся гитарные фрагменты с бешеным ревербератором. Гул начинает стихать, и из динамиков и репродукторов звучит долгожданный голос.

„Здравствуйте! – как всегда протяжно говорит Цой. – Если вы посмотрите на небо, то увидите вон там маленький вертолетик, – (весь стадион последовал инструкции), – с него ведется видеосъемка нашего концерта, и, возможно, вам удастся попасть в кадр“. По стадиону прокатывается дружный хохот, вертолетик летит своей дорогой в сторону военного аэродрома „Заводское“, а трибуны начинают раскачиваться в такт ритму. „Песня без слов, ночь без сна…“ Люди, пришедшие без флагов, начинают размахивать всем чем попало: рубашками, майками, плакатами. Два стоящих впереди нас парня раскручивают куртку, которой случайно попадают по моей наглой морде. Но я этого почти не замечаю. Хочется лишь подпевать изо всех сил: „Снова за окнами белый день, день вызывает меня на бой, я чувствую, закрывая глаза…“ Можно было в силу возраста не понимать. Но не чувствовать было просто невозможно! Этих песен не крутили по радио, мы перекатывали их на двухкассетных „мыльницах“. Иногда после полуночи группу „Кино“ показывали в программе „Взгляд“ или в украинской программе „Град“, но и то очень-очень редко. На том концерте было далеко не все радужно и беззаботно. Именно там я впервые увидел, как наша „доблестная“ милиция мочит людей дубинками безо всяких причин, не разбирая ни полов, ни возрастов».[319]

Олег Толмачев:

«Я вот сейчас думаю: все эти гастроли были… Везде были проблемы с аппаратом. Аппарата-то вообще не было. Нас все гастроли обслуживали какие-то местные.

Что касается концертного времени… Я раньше просто выходил и говорил: „Сейчас выступит „Кино“, – а потом подсмотрел, как у западных артистов, и начал иначе представлять. Типа такой-то, такой-то. Гурьянов там… Выходит. Стадион орет. А надо же время тянуть. У нас концертная программа была на сорок – сорок пять минут, Цой больше не играл. Да и нельзя было петь больше – иначе разнесли бы все к черту стадионы и залы.

Но платили-то нам за час двадцать. Вот мы и тянули время как могли.

Во вторых, было еще такое: все группы отказывались перед Цоем работать. Их попросту закидывали болтами, гайками, вон французам как досталось в Питере. Что я начал делать. Нужно же кого-то брать выставлять вперед. Но никто не хотел выставляться. Сначала этих бедных уфимцев стал выставлять – „ЧК“ – если в Уфе их не закидали, то в Ташкенте их практически закидали, потом они тоже сказали: „Олег, мы, наверное, не будем ездить“. Потом я ломанул „Альянс“, бедного Журавлева этого, они один раз съездили, потом я „Биоконструктор“ стал привлекать. „Красных“ на Украине. Потом уже попросту взял своего другана Глебова, который пел песни свои, неважно какие. Я придумал фишку: он был другом Варшавского из „Черного кофе“, а Варшавский более-менее сочетался с этой публикой киношной, рокер, то-се.

Ну и помимо того, что я перед концертом что-то объявлял, говорил: „А вот перед этим, пока там ребята готовятся, выступит Леша Глебов, известный московский бард“. А его не то что в Москве, его вообще никто не знал, кроме меня. Это сегодня он стал известным композитором.

А публика слышит, что это друг музыкантов „Черного кофе“, – уже не станет особо гайками кидаться. Ведут себя прилично. Я говорю: „Леха, тебе надо продержаться три-четыре песни, пятнадцать минут. Ты пятнадцать, я минут пять, пока всех представлю“. Потом Цой. Вот уже вам час. А где час, там и час десять-двадцать. Это же не просто – вышел Цой и спел. Нужно было все дожать».[320]

Ирина Легкодух:

«Концерт „Кино“ в Симферополе был на стадионе „Локомотив“ (там, кажется, 25 тысяч зрителей вмещается). Все, что мог вспомнить Илья Пандул, который сейчас, как и тогда, работает главным администратором Крымской госфилармонии, – это то, что я ему тогда несколько раз звонила и просила переговорить с администратором Цоя о концертах группы „Кино“ в Крыму и настойчиво уверяла его, что концерт будет аншлаговый. А он в это не верил. Илья Пандул сам организовывал и проводил этот концерт в качестве администратора этих гастролей. К сожалению, он сейчас не помнит ни цифр, ни условий договоренности филармонии с Айзеншписом, а никаких архивов, записей или фото ни у него лично, ни в филармонии не сохранилось. Ему запомнилось только то, что концерт, к его удивлению, в самом деле оказался аншлаговым, как я ему и обещала, – стадион был полон. И еще, как он говорит, ему запомнилось, что это был очень агрессивный концерт, динамичный: публика разогрелась и поломала много скамеек на стадионных трибунах. От этого у филармонии произошли потом какие-то сложности со стадионным начальством и городскими властями, но не серьезные, и они уладились. Илья виделся и разговаривал с Цоем, но это были обычные разговоры с гастролером – при встрече, или проводах, или в гримерке, ничем особенным не примечательные. Недавно Илья просил моего мужа мне передать привет и спрашивает, нет ли у меня на примете для гастролей в Крыму какого-нибудь такого же успешного гастролера, как Цой, – может быть, я еще кого ему посоветую?»[321]

Из воспоминаний:

«11 мая Цой давал со своей группой концерт у нас в городе, было здорово! После концерта все побежали к автобусу, на котором Витя уезжал. Менты никого не подпускали. А Витька, Юрик, Игорек и Густав сидели в автобусе, смотрели и смеялись. Потом Витька выглянул в окно и крикнул: „Пока, ребята! Даст бог, еще приеду!“ Когда автобус уехал, толпа бежала за ним. По дороге сломали много скамеек, разбили лобовое стекло троллейбуса, разбили витрины. В тот день вообще никто ничего не соображал. Это был самый счастливый день в моей жизни. А бог не дал, и Витька больше не приехал».[322]

Игорь Лимонов:

«Мне не удалось попасть на концерт „Кино“ в Симферополе, о чем я очень жалел долгое время. А осенью 1990 года в первую свою поездку с одноклассниками в Ленинград мы сорвались с экскурсии на Богословское кладбище, помянуть Виктора. Там в палатке дежурили ребята. У нас тогда даже цветов не было, положили сигареты. Цой действительно был легендой. Его музыку до сих пор слушают по радио и играют на гитарах».[323]

Надежда Лях:

«Несколько раз разные молодые люди просили меня рассказать о том, как я была на концерте Виктора Цоя. Решила, что легче один раз это описать. Итак. Май 1990 года. В Херсоне и в Николаеве развешаны афиши о предстоящих концертах группы „Кино“. Муж взял нам билеты в Херсоне (хотя мы учились в институте в Николаеве). Теплый солнечный весенний день. Сцена посередине центрального стадиона в городе. Вокруг стадиона – оцепление ментов. Вначале для разогрева выпустили какую-то французскую группу. Названия не помню. Абсолютно неизвестная. Эти французы скакали, прыгали, плясали. Народ сидит, скучает. Наконец-то французы ушли. Выходит „Кино“. Что тут поднялось! Вопли, шум, крики, страсти, истерики. Вся группа в черных нарядах. И у Цоя – знаменитая белая гитара. Цой спокойный, невозмутимый. Акустика была слабая. Народ вопил очень громко. Музыки почти не было слышно (дайте скидку на время). Девчонки бегут к сцене. Милиция пропускает только тех, которые с цветами. Но некоторые-таки прорывались. Девчонки вешаются Цою на шею, обнимают, целуют. Просят подписать плакаты. Он – воплощенное спокойствие, невозмутимость, достоинство. Играют. Цой пару шагов в одну сторону сделает, потом в другую – народ просто шалеет! Помните его в последних сценах „Ассы“? Ну вот, точно такое же поведение – очень сдержанное. Он давно уже был для меня кумиром. А его поведение на концерте заставило меня уважать его еще больше. Что еще поразило? До концерта этого я не знала. Цой был довольно высокого роста. Он в группе был самый высокий. По телевизору это было незаметно. Впечатлений осталось много. Даже несмотря на плохой звук. А в Николаеве концерта не было. Так и не удалось узнать почему. А через три месяца – катастрофа. И получается, концерт в Херсоне был одним из последних. Мало того. В мае 1990 года у меня внутри была уже моя дочечка (я на пятом месяце была). И она сейчас тоже любит Цоя. И ее подружки тоже. Я когда рассказываю, они ахают! Но он был для нас совершенно не то, что для сегодняшнего поколения. „Перемен требуют наши сердца!“ – это был наш гимн. „Мы выходили под дождь и пили воду из луж!“ Сегодняшняя молодежь видит в Цое что-то совсем другое, нежели мы в то время. Но тем не менее… Звезда по имени Цой – навсегда».[324]

Игорь Шевцов, поклонник «Кино»:

«Концерт состоялся на стадионе ЧМП в 1990 году, я, конечно, дату не помню, вроде как 14 мая. День был исключительно теплый и солнечный. На Цоя шли, собираясь отлично провести время. Учитывая давность событий, допускаю, что мозг мог что-то добавить или упустить, но в целом события развивались по порядку.

Стадион ЧМП – довольно большое открытое сооружение. Под зрительские трибуны выделили сектор у главного входа. Помост Цоя стоял на траве напротив зрительского сектора и представлял собой довольно большую платформу, обитую вроде бы черной тканью.

Если правильно помню, перед основным выступлением выступала какая-то малоизвестная группа, народ терпеливо прослушал их. Затем мы увидели Цоя с группой, не спеша переходивших футбольное поле по направлению к помосту. Все ребята группы были одеты во все черное, свободные рубашки, брюки, туфли. Электрогитара у Цоя была белого цвета, с широкой декой. Помню, заняв свои места, они сразу же начали петь без особенных приготовлений. Если правильно помню, первая песня была „Перемен!“

Народ принял Цоя и „Кино“ исключительно тепло. Все как один посрывались со своих мест и слушали стоя до самого конца выступления.

Манера выступления Цоя отличалась и была уникальной. Виктор стоял на одном месте, широко расставив ступни, запрокинув голову слегка назад, и практически не двигался. Расстояние между трибуной и зрителями было довольно приличное, метров 30–40, могу ошибаться.

Цой мне показался довольно крупным мужчиной, отличался от худощавого пацана, каким мы привыкли его видеть по телику. Лицо не было полным, но широким и скуластым. Судя по осанке и фигуре, он наверняка ухаживал за своим телом, занимаясь каким-то видом спорта, – сто процентов.

Не помню, чтобы он много общался с публикой – может, отдельные фразы. Все выступление прошло на одном дыхании. Звучание, общая атмосфера были непередаваемые. Когда начал исполнять „Пачку сигарет“, солнце начало садиться и народ стал палить бенгальские огни и всякие зажигательные штуки. Несколько полетело в сторону помоста, упав в непосредственной близости от Цоя, тот отступил на шаг. По моему, ткань, свисающая со сцены, начала дымить и была быстро потушена. Цой сделал замечание, больше никто ничего не метал. Был еще случай, когда женщина побежала по полю к Цою, но была остановлена парой охранников.

Публика, чтобы получше видеть выступление, начала взбираться на лавки и, прыгая в такт музыке, пыталась лучше рассмотреть саму группу. В конце концов бетонные балки, на которых были расположены лавки, не выдержали и начали ломаться. Лавка, на которой мы стояли, тоже треснула, и мы посыпались вниз. Никто не пострадал, но вред стадиону был причинен. Уходили с концерта, когда уже темнело. Настроение было отличное, и главное – не было разочарования, как иногда бывает после встречи с кумиром».[325]

Вячеслав Мещеряков, поклонник «Кино»:

«Про концерт скажу немного. Концерт был примерно в середине мая, на стадионе. Он был на футбольном поле, „Кино“ приехало на белой машине, кажется, на лимузине. Я точно не помню. Хотя да, на лимузине они приехали, прямо на поле. Цой сказал: „Здравствуйте“, – и они отыграли весь концерт без фанерного чеса. В конце Цой сказал: „До свиданья, спасибо“, – и они уехали так же на машине с поля. Все они были одеты в черное. Что я запомнил на всю жизнь? Когда Цой пел: „…Дом стоит, свет горит“, – у меня потекли слезы из глаз. Ком в груди был, и я плакал незаметно для всех друзей. Со мной такое было впервые. Я был на концертах „ДДТ“, „Нау“, „Аквариума“, „Коррозии металла“ и прочих, но нигде и никогда не плакал. И вообще не плачу. Возможно, это было какое-то предчувствие. Никто, естественно, тогда к ним в гримерку не попал. Хотя там у Цоя народ брал автографы. Точнее, пытались брать. Но на поле никого не пустили. Самое удивительное – уже когда они уехали – мне парень предложил за 50 рублей диск с автографами всех участников „Кино“. И я даже усмехнулся: „Еще я у „Кино“ автографы не брал, я их еще сто раз увижу. Ладно там у Пети Мамонова, который бухает и хрен его знает, что с ним завтра будет“. Диск был, по-моему, или „Ночь“, или „Последний герой“. Диск я не купил. И он перед глазами сейчас у меня. Черным фломастером автографы.

Не знаю, ходил ли куда-то в Одессе Цой, но вот на пляже он, возможно, был – скорее всего, в Аркадии. Там же, скорее всего, этот парень у них и автографы брал. Хотя сейчас вот думаю: автографы – это все ерунда. У меня, например, есть автограф Дюши Романова из „Аквариума“. А его уже нет.

Главное, музыка осталась. „Кино“ перепеть никто и никогда не сможет. Это символ поколения. Музыка Цоя пропитана тем временем. И моей юностью. Любовью и свободой.

Потом, через полтора месяца, в Кисловодске в нашу комнату с братом зашел отец и сказал: „Ваш Цой разбился“. И мы написали тут же песню в его память на двух гитарах и губной гармошке. Всю ночь пили. И песня, конечно, не сохранилась, и я даже не помню, о чем она была».[326]

Артем Погосенко, поклонник «Кино»:

Вячеслав Кульчицкий, журналист:

«Интервью у Цоя я брал в автобусе, который отъезжал от гостиницы „Аркадия“, где жило „Кино“, в Николаев или Херсон (точно не помню). Виктор отвечал после пауз, медленно, вдумчиво, поэтому я успевал все записывать в блокнот – естественно, в сокращенном виде. Диктофон тогда был дорогущей роскошью, и я на тот момент такой аппаратуры даже в глаза не видел. Зато спустя пару лет, после распада Союза, диктофоны стали у коллег появляться. У меня лишь в 1996-м появился: футболисты „Ворсклы“ в подарок из ОАЭ привезли Panasonic. Аудиокассетный.

Как-то я рылся в старом хламе после переезда из одной квартиры в другую и вроде на блокнот этот наткнулся с записями. Даже не помню, сохранился ли он сейчас. А вот автографы Цоя и его двух музыкантов на блокнотном листике остались».[328]

Олег Толмачев:

«Херсон – Одесса, кстати, хорошие были концерты. В Одессе у нас был какой-то простой, и мы, значит, Гурьянов, Каспарян (Тихомирова не было), грузчики-аппаратчики – мы напились хорошенько, включили аппарат, и Гурьянов главный диджей. Boney M или Eruption, мы все такие подпевки, впятером стоим. Идет гала-концерт. Гурьянов же шоумен был. Звезда. Да, звездой были Гурьянов, Каспарян. Потом уже Цой и Тихомиров. А потом уже стоял злобный карлик, который не мог командовать ребятами из „Кино“ и поэтому отрывался на „зайчиках“.

В Херсоне Витя вот был подшофе. Наташа уехала. Я просто помню. Утром я лежу, сплю, у нас день отдыха, нет концертов. И тут раз – звонит Цой. „Олег, ты спишь?“ Говорю: „Нет, не сплю“. – „Кофе не хочешь?“ – „А ты где?“ – „Внизу, в баре“. Я так подпрыгнул аж: ни хрена себе, в баре один сидит. Не дай бог, что-нибудь. Забегаю в бар, смотрю: и правда сидит Цой, в своей красной маечке, в куртке, пьет кофе с коньячком, с утра. Мы потом всех подняли, поехали кататься на берег какого-то озера, а там отдыхала какая-то рыночная мафия. Они там сидели, сами торговцы и те, кто охраняет торговцев, жарят шашлыки, туда-сюда, в общем, мы весь день у них там провели и на следующий день уехали.

Я был поражен, насколько Цой любил Наташу. У меня это тоже потом отразилось в голове. Я же много с ним ездил, сколько городов проехали, и мы же часто вместе сидели, по ночам разговаривали, оставались вдвоем. Все равно же замечаешь, смотришь на человека, как он себя ведет, как что. Цой и не пил-то тогда. И Тихомиров тоже. Цой никогда не мог нажраться, никогда. И первый раз я прям в Херсоне увидел. Наташа улетела с Юриком, с Жоэлем, с французами, а мы остались, потому что нам надо еще отработать Херсон, и уже, по-моему, лететь и приехать в Питер. Выпили мы тогда с ним очень прилично. С утра начали. Это был первый момент, когда я видел Цоя пьяным. Хотя нет, нет, даже не пьяным. Скорее прилично выпившим. Наташа же уехала. И вот я тогда это понял. Он ее проводил, переживал. Он ее очень сильно любил».[329]

Вячеслав Кульчицкий:

«У меня какие-то фотографии Цоя из того его приезда в Одессу есть, но чье авторство, я уже точно и не вспомню. Что-то снимал я, а что-то – Анатолий Фомочкин. Что касается снимка, где Цой на фоне кораблей и яхт, то вроде кто-то мне говорил – не исключено, что и сам Фомочкин, – что Виктор с членами группы совершал прогулку возле морвоказала. Видимо, где-то в том районе и снято. Снимал не я: в той прогулке я не участвовал. Скорее всего, все снимал Анатолий Фомочкин, работавший во второй половине 80-х – начале 90-х на Центральном стадионе ЧМП главным по рекламе. Он занимался афишами футбольных матчей, изготовлением программ к матчам в типографии, плакатами, буклетами и всем подобным. Учитывая, что концерт проходил на стадионе, он немного поснимал на фотоаппарат приехавшего в Одессу Цоя. Я же сделал один или два снимка. Поверьте, я уже точно и не помню, какой именно снимок (или снимки) делал я. Вроде бы из всех снимков мой – именно тот, где Виктор сидит в автобусе и смотрит в окно. Помню, что я с Фомочкиным зашел в автобус, в котором „Кино“ должно было ехать со стадиона в гостиницу (или еще куда-то, не знаю). Виктор как раз „фотогенично“ сидел у окна и задумчиво смотрел. Как тут не снять? Но вот не вспомню, кто снимал. Зато точно помню, что несколько десятков фотографий разного формата сделал дома. Знать бы тогда, что, оставь пленки у себя, я бы сохранил их для огромной армии людей, почитающих Цоя. Но кто же знал, как оно будет».[330]

Из воспоминаний поклонника «Кино»:

«Цой приезжал к нам в Кривой Рог и выступал на стадионе „Металлург“. Стадион был забит до отказа, невозможно было достать лишнего билета. Но нам с ребятами удалось попасть на концерт, и мы пели песни вместе со своим кумиром. Хорошее было время! Этот концерт реально вошел в историю города».[331]

Из воспоминаний:

«Когда Цой был в Кривом Роге, меня кэп отправил в наряд, пришлось отдать купленный на концерт билет. Цой разбился – мы были на сборах. Очень жалею, что не был на его концерте».[332]

Денис Давыдов, поклонник «Кино»:

«Мне было 15 лет, и было все супер! Концерт проходил два дня на хоккейном стадионе „Ермак“, мне посчастливилось попасть на второй день. Фотографировал лично, на отцовский „Зенит“, но негативы были утеряны с годами. Это фото нашел случайно у товарища, подарил ему в 90-е. Ощущения? Особо не запомнились, но это была просто сплошная эйфория! Мы тогда смотрели на него, как на бога! Сначала играла какая-то иркутская команда, после нее – „Кино“. Шел концерт немного больше часа. Мой отец работал тогда на телевидении и по удостоверению прошел за кулисы, но Айзеншпис снимать не разрешил, пришлось фотать прямо с трибуны. Говорили, что в первый день после концерта фаны прорвали оцепление и успели разорвать на Цое куртку, а во второй день сам наблюдал, как толпа с улицы оторвала железные листы на воротах и рванула на стадион, на фото их видно позади. Но так как на второй день наряды ментов усилили солдатами, часть прорвавшихся поймали. Потом кто-то кинул дымовую шашку, Цой стал задыхаться и попросил так больше не делать. На концерте был с другом, но он переехал в другой город, и как-то связь оборвалась. Я в то время много кому делал эти фото, теперь занимаюсь поиском, клич кинул среди друзей, жду. В те годы он был наш бог! Я только благодаря ему стал музыкантом. До сих пор поражаюсь сколько в нем было энергии! Спустя столько лет она живет в песнях, в фото, в видео».[333]

Из воспоминаний:

«Было два концерта, два дня подряд. На стадионе „Ермак“. Но это было глупо: звук отражался от противоположной стены, бочка долбила дважды. Но кого это тогда интересовало. В конце концерта в первый день люди по одному выбегали на площадку, их тут же ловили и уводили менты. Потом еще и еще по одному, двое, трое, пачками, лавина – выбежали все! И колбасились. С их стороны (коллектива „Кино“) снимали этот всеобщий балдеж на камеру. Было искреннее веселье без намеков на агрессию. Радость, естественно. Песня „Мы ждем перемен“ была тогда. После концерта „киношники“ лихо выехали на автобусе с совсем не ожидаемой поклонниками стороны. Наш типан один, Француз, сумел-таки (не помню, в первый или во второй день это было) даже запрыгнуть на Цоя где-то. Говорит, с виду щупленький, а так ничего даже. Сказал Цою: „Ты обо мне обязательно услышишь“. (Француз был сочинитель, бард-исполнитель, наши с ним пути давно уже разошлись – не знаю, что с ним.)

Ментов, очевидно, пропесочили, на следующий день никто уже на поле не выбежал, короче, концерт на кладбище получился. Я на нем не присутствовал, сзади музыкантов через ворота наблюдал. Не присутствовал на самом концерте главным образом потому, что бесплатно было уже не пробраться. А в первый день мы через „балконы“ попадали на стадион. Потом после концерта менты и дальше продолжали за порядком следить. Поиздеваться тоже (вообще-то именно это и запомнилось) не прочь были, например: придавили пацана крылом „бобика“ к стене, и акселератором ментяра играл. В общем, свалили „киношники“ из этого города – и хорошо. Нехер здесь делать в этой ушлепии. Видимо, получили они свои отрицательные эмоции. Ну что ж, гастроли – работа, собирание бабок».[334]

«Концерты были в конце мая. У меня брат ходил, а меня мать не пустила: мелкий еще был. А в августе Цоя не стало».[335]

«Было два концерта, на хоккейном корте „Ермак“. Я был на первом, 25 мая 1990 года. На второй не пошел, так как родители дали деньги только на один. Билет стоил, если я правильно помню, 4 рубля 50 копеек, по тем временам приличные деньги. Было мне 14 лет, и это был первый в жизни рок-концерт. И тогда, и сейчас хорошие музыканты в провинцию приезжали редко. Был разогрев, иркутская группа „Принцип неопределенности“, которая, безусловно, никому не была нужна, все ждали „Кино“. Было прохладно, и первые слова Цоя были что-то вроде „Какие вы морозостойкие, а я думал, что концерт придется отменять“. Он был одет во что-то с короткими рукавами и периодически во время концерта потирал замерзшие руки. Начался концерт с „Песни без слов“, потом „Звезда по имени Солнце“. Точно помню, что исполнялись „Спокойная ночь“, „Пачка сигарет“, „Стук“, „Последний герой“, „Бошетунмай“, „Перемен!“ Безусловно, песен было гораздо больше, но я четко запомнил только эти. Заканчивался концерт „Группой крови“. Прошел концерт на очень большом подъеме, через какое-то время народ начал выскакивать на поле и там танцевать. Пульт стоял на поле, провода от него к сцене шли через поле, и группа переживала, что толпа потопчет провода. Также помню, что Цой говорил, что к нему подошли работники милиции с требованием прекратить концерт, так как на поле собралось уже очень много народу. Но народ, видимо, стал вести себя более спокойно, и концерт доиграли до конца. Концерт точно снимался на видео, стоял человек у сцены, очевидно, это был Айзеншпис. Очень хотелось бы найти это видео, а то даже фотографий в Интернете найти не получилось. Концерт был задолго до эры мобильных телефонов и даже пленочных фотоаппаратов».[336]

Николай Преображенский:

«В Ангарске мы убегали от фанатов, потому что там просто не было ни одного на стадионе. Было реально страшно!

С меня сорвали Юриковы дорогие очки, которые он мне дал поносить на время. А потом в Иркутске, когда я выходил из гостиницы, ко мне подошли два парня, вернули эти очки и сказали: „Не думайте плохо о нашем городе! Все это было только от большой любви к „Кино““. То есть они просто не верили, что реально к ним приехала эта группа. А потом проехали 100 километров, чтоб вернуть мне очки».[337]

Владимир Грицина, один из организаторов концерта:

«Я помню, что мы даже рекламу какую-то особо не успели сделать. Афиши провисели буквально дня три-четыре. Цой был тогда уже на самом пике популярности, и в то время хватало уже самого малого. Допустим, написать где-то записочку, что будет концерт „Кино“, и народ повалил бы толпой».[338]

Сохранилась видеозапись концерта 27 мая 1990 года, иркутский стадион «Труд», переполненные трибуны, горящие факелы. Улыбающийся Виктор с охапкой цветов машет рукой, обещает вернуться. По воспоминаниям музыкантов «Кино», после концерта толпа фанатов, провожавшая музыкантов, перевернула подогнанный для группы автобус. «Киношников» спасло то, что они разыграли тот отъезд: уехали в специально поданной им машине, а в автобусе вместо них находились наряженные куклы.

Георгий Гурьянов:

«Все думали, что мы сидим в автобусе, а мы уехали на машине. Поклонники: „А-аааа!“ А там, в автобусе, сидели куклы. И кукловоды».[339]

Юрий Каспарян:

«Последний тур. Иркутск, Братск. Иркутск – это там, где мы уехали на легковых машинах, а автобус, в котором мы должны были ехать, перевернули, да, раскачали и перевернули просто».[340]

Константин Куликов, фотограф:

В Иркутске “Кино“ играли точно 28-го числа – у меня даже на негативах помечено. Приехали они после концерта в Ангарске. А поскольку до Ангарска от нас час езды, значит, играли там они накануне. Кстати, я недавно в какой-то книге-энциклопедии о „Кино“ смотрел их гастрольную историю. К своему удивлению, обнаружил, что в мае 1990 года там нет ни Иркутска, ни Ангарска. Зато есть Братск – это тоже наш город (600 километров от Иркутска). Что-то я слышал про тот концерт, но точно не помню. Хотя такой тур – Братск – Ангарск – Иркутск – естественный для тех времен. 28 мая 1990 года перед „Кино“ выступала группа „Принцип неопределенности“ – скажем так, на разогреве у „Кино“.

Если 27-го Айзеншпис снимал „Кино“ на видео, то 28-го он точно был без камеры – я помню. Первую песню он простоял у меня за спиной, когда я делал портрет Цоя вблизи – видимо, считал щелчки моего фотоаппарата, так как разрешил сделать только один кадр, а потом стоял у выхода на поле у трибун и один-два раза запустил фанатов к сцене. У меня на фото есть этот момент. Кстати, я вспомнил, что со мной к сцене увязался мой знакомый под видом моего ассистента – фотограф-любитель, лаборант нашего отделения Академии наук. Я его к сцене протащил мимо Айзеншписа, и он также пару раз щелкнул Цоя вблизи, причем снимал он на цветную пленку, кажется. Через несколько лет я его встретил, спросил про ту съемку. Он сказал, что ничего у него не получилось. На днях долго вспоминал имя этого человека. И ведь вспомнил – Гриша Бобылев.

Как сейчас понимаю, мои снимки – это все, что можно было тогда снять „Зенитом“ на советскую «Свему» в условиях запрета на фотосъемку. Помимо „Кино“, я сделал несколько фотографий иркутской рок-группы „Принцип неопределенности“ – наверное, самой известной, мощной и популярной нашей группы за всю историю иркутского рок-движения.

Общие планы группы „Кино“, фото трибун и так далее – тоже мои снимки. Они печатались в молодежной музыкальной газете „Студия“, которую мы выпускали и распространяли на весь наш регион (Иркутская область, Бурятия, Чита, Якутия) в 1989–1991 годах. Эта страница – как раз мой фоторепортаж о концерте „Кино“ в Иркутске. Там даже моя фотка: я с фотоаппаратом.

И еще я уверен, что после концерта в Иркутске их повезли на Байкал (70 километров от Иркутска). Поселок Листвянка, омуль, водка, баня и т. д. – это традиционный маршрут для всех приезжих артистов».[341]

Григорий Бобылев, фотограф-любитель:

«Я пришел на стадион, а меня с камерой не пускают менты. Думаю, надо сыграть. Подхожу к начальнику и говорю, отдав честь: „Товарищ майор, разрешите произвести фотосъемку известного эстрадного певца Виктора Цоя“. На что майор мне ответил: „Разворачивайте аппаратуру“. И я там все что надо и не надо развернул. Объектив огромный, штатив, вспышку среди бела дня, проводов куча. Все это, значит, я поставил, майор посмотрел, говорит: „Пропустите корреспондента“. Вот так и снимал».[342]

Олег Толмачев:

«А фраза „корова, корова, корова“? Это как было. Юрик выпил слегка – он же не пил, ему нельзя было пить из-за сердца. А тут он подпил в Иркутске, почему он и снимал-то все это тогда. Никто же не любил, особенно Тихомиров, чтобы снимали. Вите, кстати, все равно было, снимают его или нет, а Тихомиров говорил: „Нет, не надо, это лишнее“. Мы как-то понимали, что не надо, все серьезно. А тут Юрик выпил и мы едем, а тут корова. „О-о-о, корова, корова, корова. Вымя, вымя, вымя“. И все начали. Только кого увидят – и давай: „О-о-о, утка, утка, утка“. И после этого понеслось. Где ни едешь – все: „Бутылка, бутылка, бутылка. Кошка, кошка, кошка“».[343]

Юрий Айзеншпис:

«В Иркутске концерты отыграли на ура, а вот в Братске начались проблемы. Мало того, что нас поселили в какой-то гостиничной дыре без отопления. Так еще и стадион оказался сплошной развалиной, в заборах дырки – пролезай, смотри и слушай. В гостиницу приехали организаторы и сказали, что на второй концерт собралось много народу и надо выступать. Хотя оплатить концерт по договору они не могут. Я разумно возразил: „Нет денег – нет и музыки“».[344]

Юрий Айзеншпис:

«Толпа поклонников требовала зрелищ и не желала расходиться по домам. Прождав около часа, они собрались на площади около гостиницы и стали шуметь, появились свои зачинщики, в окна полетели камни и бутылки, нарастала вероятность серьезных беспорядков. На площадь подтянули небольшой отряд ОМОНа, но силы были явно не на его стороне».[345]

Игорь Тихомиров:

«Концерт никак не мог состояться, потому что Шмильевич не мог с бандюками с местными разобраться. Не мог просто получить у них заработную плату за этот концерт. Они говорили, что ты отыграй сначала, потом тебе дадим деньги. А Шмильевич, ну как человек, знающий всю зону и зональные все эти истории, он, конечно, требовал деньги вперед. И, в общем, довел он до такого предела, когда вот деньги, не выплаченные вперед, привели к взрыву народного негодования, потому что народ стоит на стадионе и мерзнет, охреневает. В общем, там ребята серьезные, настроены были серьезно, пришли, расхерачили просто эту гостиницу. Менты все разбежались просто».[346]

Олег Толмачев:

«Главный мент пришел ко мне и сказал: „Олег Николаевич, войск в городе нет, все войска на учениях, мы толпу не сдержим. Толпа сейчас гостиницу разбомбит“. Я говорю: „Давайте БТР“. Они дали БТР и какие-то военные машины. И мы поехали на стадион. На бронетранспортере. Кстати, это одно из самых долгих выступлений было, больше часа. „Кино“ сразу на сцену, толпа-то орет. Кстати, толпа на стадионе была довольно доброжелательная, это там на площади у гостиницы что-то не то было. А на стадионе народ веселился, пил пиво».[347]

Олег Толмачев:

«Мы вышли на сцену, звукачи стоят, надо играть, а питания нет. Спрашиваю: “В чем дело?“ – „Питания нет“. – „А вы что, не знаете, где питание?“ – „Нет, мы не знаем“. И я понимаю, что куда-то по стадиону идет центральный провод, но куда и где он запитывается, не знает никто. Звукачи – ребята обычные, они реально не в курсе были. Они же тоже со стороны приехали, привезли аппарат, ничего тут на стадионе не знают. Работники стадиона разбежались, видя народное недовольство. И на самом деле мы не можем начать играть, потому что не можем включить аппарат, даже объявить нельзя, что и как, потому что микрофон не работает. Я подхожу к трибунам, говорю, что сейчас все будет, надо просто питание включить. И что ты думаешь? Вася там, пьяный Кузьмич какой-то, лежит у батареи, я к нему, говорю: „Включай питание, нам надо“. Он пошел, включил рубильник – и все понеслось. Причем не сразу дали все питание, народ орет, а подсоединиться же тоже надо время. И, по-моему, две или три песни они просто играли под мониторы. Звук был такой сырой, неотстроенный. Народ пел, народу все равно было. У Тихомирова надо спросить, они вместе с Цоем пели, все песни наизусть. И весь стадион пел песни наизусть. Тихомиров еще сказал тогда – я почему и запомнил, – что самый мощный и запоминающийся был концерт в Братске».[348]

Юрий Айзеншпис:

«Мы подверглись нападкам со стороны администрации гостиницы, поскольку самому зданию фанаты нанесли значительный ущерб. Помимо разбитых стекол стены оказались залиты краской, исписаны всякими нехорошими словами. Группу не хотели выпускать, требуя покрытия убытков. Но получить с нас ничего не удалось. И сделать заложниками тоже: разборки с пострадавшими мы оставили нашим незадачливым организаторам».[349]

Игорь Тихомиров:

«Для братков или для людей, которые понимают что-то в этих порядках, разборках, может быть, и крылось что-то, а для нас все было довольно просто. Просто, как взятие Белого дома, при этом менты ничего не могут, не могут шевельнуть вообще рукой, потому что такой город серьезный. Но это был единственный прецедент, надо сказать».[350]

Георгий Гурьянов:

«Было очень красиво, романтично. Мне все понравилось, такое кино. Но было страшно. На самом деле было страшно, и прекрасно, что никто не пострадал, а то мог бы. Нам было страшно, мы с Витей сидели в газике, в „козлике“ ментовском».[351]

Юрий Каспарян:

«Часть толпы проникла в гостиницу на этажи и сопереживала вместе с нами: „Вау! Они уже прорвались на первый этаж! Вау! Они уже громят магазин – ооо!“ Хотя, если по закону, люди требуют своего».[352]

Олег Августовский, журналист из Братска:

«Организаторами концерта оказались вовсе не местные деятели искусств, а свердловская фирма „Русь“, представитель которой вскоре оказался в КПЗ, правда, не за плохую организацию концерта „Кино“, а за дебош в женском общежитии. В репортаже газеты „Красное знамя“ журналист С. Севильский не без иронии отмечал, что „ночное рандеву“ явно не понравилось музыкантам „Кино“, и они покинули Братск первым же утренним рейсом. Впоследствии вышла еще одна статья – „Виктор Цой: „Привет Братску!““. Авторы О. Знобищев и А. Орехов встали на защиту Цоя. По мнению корреспондентов, певец поступил правильно, отказавшись играть на неисправной аппаратуре, да еще и бесплатно. В заключение были приведены слова самого Цоя, что он еще ни разу не попадал в такую ситуацию, никогда не играл в такой холод и на такой неисправной аппаратуре. И что ему обидно, что не удалось показать братчанам высококлассный рок».[353]

Николай Преображенский:

«В Братске организатор напился на радостях. Должны были быть два концерта: в субботу и воскресенье. Но из-за погоды отменили концерт в воскресенье и сделали второй сразу после первого в субботу. Народ, пришедший на первый, не ушел, а остался. Сломались мониторы, ребята отыграли с трудом из-за пьяного организатора, было все непонятно, и Виктор подумал, что концерт отменили из-за сломанной аппаратуры, хотя на самом деле Айзену не дали деньги за второй. Мы уехали в гостиницу, ничего не подозревая, а где-то к 12 ночи пришла толпа и менты. Толпа волновалась, кидала в окна камни, ситуация была реально напряженная. Выяснилось, что, оказывается, толпа никуда не расходилась. К нам пришли переговорщики, тут Витя понял, в чем дело, и потом жестко выговаривал Айзену, мол, если люди на стадионе – мне пофиг на деньги, я буду играть. Айзену был большой неудобняк тогда. Витя с ребятами поехали на ментовском „бобике“, что ли, мы на зэк-машине. Час ночи, стадион полон. Мы отыграли со сломанными мониторами, все пели и были довольны. Это было круто! К трем часам ночи мы вернулись в гостиницу, а весь стадион мирно разошелся».[354]

Олег Толмачев:

«На военном самолете мы долетели до Красноярска, оттуда до Свердловска и дальше на рейсовом. Точно. Мы еще с Гурьяновым за коньяком в Красноярске выходили – у грузчиков покупали прямо на летном поле».[355]

Юрий Айзеншпис:

«Мы должны были выступить в Донецке, на фестивале памяти Джона Леннона. И, как всегда это бывает, организаторы оказались не на должном уровне и не смогли организовать перелет. Тогда мы решили передвигаться своим ходом. Взяли билеты до Свердловска. А там билетов нет вообще. Поехали с Цоем на железнодорожный, там обещали выделить вагон. Тут подбегает администратор: билеты есть только до Ленинграда. Тут объявляют, что самолет уже взлетел. Мы были окончательно расстроены. Дежурный по аэровокзалу успокаивал, что самолет будет. И мы через полчаса сели на самолет, который перевозил на север корзинки с клубникой. Перелет отнял у нас 12 часов времени. В Краснодар прибыли в шесть утра. Я сделал отчаянную попытку уговорить водителя автобуса отвезти нас до Донецка. За тысячу рублей. Он согласился. Таким образом, нам предстояло ехать еще 10 часов. Но успели».[356]

Олег Толмачев:

«Автобус мы правда нанимали, но не за тысячу, конечно. Я помню, что гораздо дешевле, рублей двести отдали всего. Мы еще удивлялись, что так недорого водитель с нас взял».[357]

«В далеком 1990-м, со 2 по 3 июня, в Донецке проходил фестиваль „Звездный небосклон мира. Донецк. МузЭко-90“. Сейчас о нем помнят немногие, но те, кто был там, уже не смогут забыть. Кроме знаменитых в то время исполнителей на фестивале выступала легендарная группа „Кино“. Ради нее в Донецк съезжались рокеры со всего СССР. Было ярко. И это был последний в жизни Цоя концерт в Донецке».

Дмитрий Шавырин, журналист:

«25 лет назад известный режиссер-постановщик Сергей Винников провел 2–3 июня 1990 года в Донецке музыкальный фестиваль „МузЭко-90“, посвященный 50-летию Джона Леннона. Там было все: и два 10-часовых концерта-марафона с почти 400 артистами, и проливной дождь, намочивший всю аппаратуру, и подожженный стадион, и ОМОН с пробитыми головами, и водометные машины, и одно из последних концертных выступлений Виктора Цоя (самое последнее было на празднике „МК“ в Лужниках на БСА 24 июня), и такие родные и дорогие имена участников моей постановочной группы. Ну и конечно же типичный для тех лет сборный концерт, где в одной программе были и „Кино“ с Цоем, и „Ласковый Май“, и „Мастер“ с „Арией“. А также „Мираж“, Рома Жуков, „На-На“, Игорь Тальков, Крис Кельми, Слава Малежик и Анатолий Полотно, „Песняры“ и Володя Маркин, „Черный Кофе“ и Гарик Сукачев. Причем публика всех принимала совершенно одинаково. За четверть века фильм, снятый режиссером Наташей Примак на фестивале, показали на разных телеканалах уж точно не менее 100 раз! Только один канал „Ностальгия“ показывает его не менее трех раз в год. Правда, так до сих пор и осталось загадкой: а при чем тут вообще Джон Леннон?»[358]

Сергей Винников, режиссер-постановщик, организатор фестиваля:

«Джон здесь был даже совсем причем. Принцип программы был такой: либо это рок-исполнители со своим репертуаром, либо попса, многие представители которой исполняли ремейки песен The Beatles. Именно для этой программы „Песняры“ сделали Let It Be. Лариса Долина спела большое джазовое попурри на тему песен The Beatles, и многие другие тоже отметились в этом деле. Исполняли и свой репертуар, естественно. Идея фестиваля родилась по призыву Йоко Оно, которая кинула клич по всему миру отметить 50-летие Джона песенными фестивалями разных жанров, направлений и стилей, присутствовавших на тот момент на эстраде этих стран. Вот и получился такой срез музыкальной жизни конца СССР. В фестивале принимали участие артисты как минимум четырех стран (а после развала Союза – всех шести). К тому же Йоко, которая и была инициатором этого дела, всерьез собиралась посетить мероприятие. Отсюда и название „МузЭко“, так как девушка в тот момент активно увлекалась международным эко-движением. С ее приездом не срослось, так как она чего-то там себе переломала – то ли руку, то ли ногу, сейчас уже не помню».[359]

Рафаэль Богатов, администратор по продаже рекламной продукции группы «Кино»:

«На протяжении 1988–1990 годов я работал администратором по продажам рекламной продукции в группе „Кино“, включая все концерты без исключения, проходившие в этот период в Москве, и периодически выезжал с коллективом по городам СССР. Как все началось? Все просто. Я приехал в Москву к родственнику. Кстати, мой двоюродный брат по дяде работал первым барабанщиком в группе „Любэ“ с Николаем Расторгуевым, это Ринат Бахтеев. Он был реальный на то время человек из серьезного окружения. Потом он меня представил кому нужно и сначала меня устроили продавать плакаты и пластинки во время концертов „Любэ“ в фойе. Ну как принято в то время, промоушн такой. Денег хватало, и все шло хорошо. Один из первых я узнал об освобождении из мест лишения свободы Юрия Айзеншписа, с которым я потом всегда был вместе. Когда Айзеншпис стал администратором „Кино“, я выезжал с группой „Кино“ по городам и на концертах продавал рекламную продукцию. Я был очень молодой, но хорошо помню Цоя. Виктор был очень простой человек, очень легкий на подъем».[360]

Олег Толмачев:

«За плакаты у нас отвечал Змей – Игорь Орешкин, друг моего шурина. Я его привел и за него отвечал потом, он с другом привел „зайчиков“: Стаса, Олега, еще одного волосатого, Игорь, по-моему, звали. Костя еще был. Вообще их лучше всех помнят Артем и Стас, потому что в те времена костяк был: Орешкин, Артем, Стас и Олег. Может, кто-то временно появлялся, я могу не помнить: многие вокруг Шписа крутились. Я все-таки сильно отвечал за Цоя и группу. Мы даже часто впятером вылетали, а Юрий и плакатчики за нами прилетали. И Гена Епейкин еще из Уфы присоединялся, я его из группы „ЧК“ привел. Звукач. До этого у „Кино“ звукача не было своего, кстати, а „киношникам“ очень комфортно было с ним, они ему доверяли».[361]

Георгий Гурьянов:

«Я прекрасно помню этот концерт. Это была такая вакханалия. Как мы там оказались. Это был какой-то фестиваль памяти Джона Леннона. Выступали всякие советские знаменитости, артисты. Он продолжался два или три дня. Что там было особенно запоминающегося? Огромный отель, футбольное поле, стадион, на котором с утра до вечера выступали все эти знаменитости, и даже моя мыльница в моем номере не могла меня уберечь от поноса на уши, который лился через окно. Мощный звук был очень. Но был такой момент ненависти, зависти, непонимания. Я ощущал его на себе со всех сторон. Такая мрачная энергия. Конечно, страшное было мероприятие, чудовищное. Вытрепало нервы. Зависть была очень крутая. Мне даже кто-то там шляпу сорвал с головы. Кто – непонятно, он сразу исчез, но было неприятно. Не хотелось ловить просто. Там были все яркие представители поп-сцены того времени. Две городские гостиницы забиты. Несколько дней выступлений, разумеется, под фанеру. Что нас сподвигло там выступить? Мы были единственные, кто играл там живьем и кому заплатили за всю эту вакханалию. Так что все сборы с двух дней этого фестиваля Джона Леннона – все были в нашем кармане. Это было очень цинично и весело. Мы согласились даже на Джона Леннона. Могу это сказать с уверенностью. Даже не было компромисса. Мы же получали удовольствие. А Джон Леннон – я его терпеть не могу. И тогда его тоже не любил. И Витя им тоже никогда не увлекался».[362]

Олег Толмачев:

«Мы в Донецк прилетели из Братска практически на перекладных: то есть Братск, Красноярск, Свердловск, по-моему, потом Краснодар – и оттуда автобусом на этот фестиваль в Донецке. И сразу на сцену в первый день, причем, как сейчас помню, артистов много было, но все нас ждали, не давали им выступать, кричали: „Кино!“ – и на второй день нас уже впереди поставили. Концерт снимался на видео, и потом эту съемку ошибочно выдавали за последний концерт Цоя.

Между прочим, вот эти вот концерты, нашумевшие в Донецке и Лужниках потом, – это же не концерты, это участие в фестивалях. И в Донецк мы вообще могли не приехать. Говорю же, был фантастический перелет из Братска с переездом автобусом из Краснодара. Мы же хотели вообще туда уже не ехать. Это нам военные помогли чудом просто, нашли нам военно-траспортный самолет. Если бы его не было, то мы бы физически просто не смогли попасть. Просто повезло ребятам в Донецке».[363]

Сергей Винников:

«На фестиваль „Кино“ мы доставляли самолетом из Сибири. Сейчас не вспомню точно откуда. Знаю точно, что прямого рейса не было. Поэтому платили военным. Прибытие было в Мариуполь. Донецк в это время был закрыт. Что касается „арендовали частный Икарус“, – по-моему, это не про Юрия Шмильевича. Во время проведения фестиваля по причине того, что местные донецкие организаторы не смогли обеспечить трансферы Мариуполь – Донецк – Мариуполь, мне пришлось пойти на беспрецедентный шаг: я приказал своим администраторам выкупить все билеты на рейсы регулярных автобусов по этому направлению на все дни проведения, парализовав таким образом практически весь регион. Но все артисты доставлялись вовремя и с комфортом.

Когда Цой погиб, я находился в Киеве. Позвонивший мне Айзеншпис целый час по телефону категорически требовал, чтобы ему немедленно отдали все исходники съемки в Донецке, именно под предлогом того, что это была последняя съемка Цоя. По этому поводу он устроил даже публичный скандал, что я, такой подлец, зажал бесценный исторический видематериал „последнего концерта Цоя“. А в это время Н. Примак в Москве монтировала фильм о фестивале. Ему бы отдали записи позже, хотя в этом тоже была большая загвоздка. Дело в том, что именно под право эксклюзивной съемки (т. е. полного отказа от прав на ее использование) Юра запросил гонорар в два раза больше того, что получал за концерт „Кино“ обычно. И, естественно, получил его сполна. При этом нам пришлось обеспечить еще и индивидуальный перелет военным спецрейсом группы из Сибири в Мариуполь, так как Донецкий аэропорт в момент проведения фестиваля был закрыт. Именно по этой причине до урегулирования имущественного спора (до моего возвращения в Москву) материал ему и не передавался. Кстати, потом он получил его совершенно безвозмездно, то есть даром. Именно этот материал сейчас и гуляет по просторам Интернета в неограниченном количестве.

Но вот насчет Краснодара я удивлен. Какой смысл было лететь в Краснодар? Где он и где Донецк? Тем более что рейс заказывали специально! Рассказов о „героических“ перелетах и переправах „Кино“ было очень много, как и всего прочего „героического“. В большинстве случаев это было далеко от реальной правды, не предназначенной для фанатов и поклонников. Однако же, если это правда, то вот так через четверть века ты узнаешь, что тебя развели как лоха. Потому как ты заранее заказывал и оплачивал частный перелет и комфортный проезд артистов. А они, дабы сэкономить средства, добирались на попутках. Правда, потом объясняли это не собственным желанием заработать все сразу и везде, а тем, что „организаторы, как всегда, оказались не на должном уровне“. Повторю: иногда в легенды, сочиненные для прессы, со временем верят и сами сочинители. Все административно-правовые и художественные вопросы по этому выступлению группы „Кино“ решались только между мною и Айзеншписом лично. И уж, поверьте, я-то точно знаю, за что я платил и сколько».[364]

Олег Толмачев:

«Точно говорю: был перелет из Братска в Красноярск на военном самолете, потом мы добрались до Свердловска, где уже смогли купить билет на рейсовый самолет до Краснодара. А оттуда уже в Донецк автобусом. Я почему хорошо Краснодар запомнил: я оттуда часто ездил на сборы».[365]

Ирина Епифанова, певица, актриса, участница группы «Браво»:

«Когда группу „Браво“ пригласили в Донецк на фестиваль „МузЭко-90“, там одновременно справлялся день рождения Джона Леннона, и туда съехались все немыслимые популярные наши рок-группы. Концерт был очень долгий, вел его композитор Сергей Шустицкий. Московские уехали сразу после окончания мероприятия, а вот Питер остался пить, и группа „Браво“ тоже. Нас поселили в гостиницу „Донецк“, а окна выходили прямо на стадион, где стояла сцена. Еще перед концертом, часов в десять утра, как только приехали, мы с саксофонистом и барабанщиком из „Браво“ подошли к сцене и только стали выставлять инструменты на сцену, как увидели человека в светлой куртке, это был Георгий Гурьянов, ударник из группы „Кино“. Он подошел и задал вопрос Федору (нашему саксофонисту): „У вас, говорят, девочка появилась, солистка, „Жамайку“ поет?“ А Федя показывает на меня: „А, так вот же она!“ Гурьянов спрашивает: „А какие девушка цветы любит?“. Отвечаю: „Любые. Белые!“ – „Розы подойдут?“ – „Подойдут!“ Спрашиваю Федора: „А мне что, Цой розы подарит, что ли?“ Он засмеялся в ответ. Стала пытать, и он признался: „Песню исполнят в твою честь три раза – „Белые розы“ в ресторане, ты же на банкет останешься!“ В ресторане играла местная донецкая группа, и Гурьянов в темных очках, когда появился Цой, подошел к музыкантам и что-то сказал. И они три раза подряд играли „Белые розы“. Доконали всех. За столами с белыми, как розы из песни, скатертями и оливье, сидели рядами ребята-рокеры, все в черных-пречерных кожаных косухах.

После „Роз“ вышел Цой, встал на выступающий край сцены и сказал в микрофон своим фирменным дребезжащим голосом: „В нашем полку прибыло, надо поздравить группу „Браво“ с новой солисткой!“ Все были пьяные абсолютно, даже Шустицкий, я одна была трезвая».[366]

Из воспоминаний:

«Одна из историй из моей жизни, которой я могу удивить даже своих ровесников, – это та, что я был на концертах группы „Кино“ и видел поющего Цоя. А жил я не в Питере и не в Москве, а в Ростове-на-Дону. Группа давала аж два концерта в городе, на стадионе, который тогда назывался „Ростсельмаш“. Я даже даты помню: 5 и 6 июня 1990 года, „Кино“ в Ростове. Это был последний год жизни Виктора. Я как знал, что больше не увижу его – сходил на оба. Было мне 16 лет, и я даже не нашел компании: кого-то предки не отпускали, ну а по большей части, как это ни удивительно, большинство моих знакомых просто не знали или не врубались („Это тот кореец?“), что такое „Кино“. Сейчас это кажется удивительным, но так и было, ведь, как известно, многие узнали Цоя только после его гибели. Тем не менее группа была популярна и стадион был полон, вернее, не то чтобы стадион, а одна широкая трибуна (западная или восточная, не помню, смотрите рисунок ниже) и две наполовину по краям, а сцена стояла аж через все поле. Ну типа чтоб больше людей вместить и бабла поднять, наверное, решение продюсера Юрия Айзеншписа, всегда максимально выжимающего из своих подопечных. А может, и администрации стадиона, дабы какие-то там неформалы не вытоптали драгоценную траву на поле. Так или иначе, сцена стояла далеко и музыканты „Кино“ были видны так же, как вы видите футболистов на поле. Людям хотелось выйти на поле, к сцене, но по периметру стояло несколько милиционеров. Впрочем, это не помешало, в какой-то момент выбежал один отчаянный, его свинтили, затем еще один, его участь была той же – и вот это все как-то разозлило публику. В какой-то момент протест вылился в массовое действо, и толпа, сорвавшись с мест, таки побежала к сцене. Конечно, среди них был и я. Практически полтрибуны оказались возле сцены, и буквально одну-две песни можно было смотреть на „Кино“, стоя совсем рядом. Восторг и ощущение победы! Видимо, менты вызвали подкрепление, и пока ожидали его, можно было послушать и теперь уже посмотреть на „Кино“ вблизи. Это несколько минут, но я их помню 25 лет. Всю жизнь. Но вот случился казус: поскольку людей не планировалось выпускать к сцене, ограждений никаких не было, даже небольшая давка спровоцировала падение колонки, стоящей на сцене. Да, одна из них просто свалилась. Никто не пострадал, но концерт был остановлен, а людей разогнали по трибунам, причем разрешили встать на той, что была за сценой. Я остался там: пусть хоть сзади-сбоку, зато близко. Так мы дослушали-досмотрели концерт до конца.

На второй день, 6 июня, учтя полученный опыт, вместо того чтобы установить ограждение около сцены, были вызваны дополнительные наряды милиции и поле стадиона „Ростсельмаш“ было плотно оцеплено. Кто не пришел вчера, слушали мои рассказы и жалели, что так промахнулись с датой. О ценах на билеты, кстати. Конечно, я не помню, но все стоило стандартно, примерно около 2–3 рублей, как цена одной грампластинки или пары обедов в обычной столовой. Но я, юркий мальчишка, проник на оба концерта бесплатно. В толпе, выбрав момент.

Меня нередко спрашивали: а есть фото с того единственного концерта Цоя в Ростове? Конечно, я с детства любил фотодело, как тогда это называлось, и снимал, но не забывайте, что еще не было цифровиков, смартфонов и различных гаджетов. Снимал я на достаточно простой фотоаппарат – кажется, это была „Вилия-авто“ (чуть круче традиционной “Смены“). Был вечер, далеко и темновато. Я даже печатать всю ее не стал тогда, ну некоторые кадры, и фото не сохранились. Сама пленка где-то хранится у меня дома в Ростове, где я сейчас не живу и бываю редко и ненадолго. Пока что не удавалось найти ее „по-быстрому“, но не думаю, что она выброшена или развалилась, и все же попытаюсь ее однажды нарыть. Хотя 25 лет назад – да, это страшно.

На рисунке стадиона: Точка 1. Отсюда, а также частично с боковых трибун, по мнению организаторов, люди должны были смотреть концерт „Кино“.

Точки 2 и 3. Сюда толпу выдворили после того, как самая активная часть трибуны 1 прорвалась на поле к сцене. Напомню, что стадион этот достаточно крупный, на нем проходили (и проходят сейчас) игры футбольных клубов высшей лиги. Так что расстояние от точки 1 до сцены можно примерно прикинуть. Варианта „танцевальный партер“ в те времена не существовало. Все должны были сидеть на деревянных лавках, а возможно, и смотреть в бинокль. P. S. Цой жив!»[367]

Ян Угрик, поклонник «Кино»:

«Я был на этом концерте. Насчет видеосъемки не слышал, а две черно-белые фотки где-то у родителей моих лежат, была целая пленка, но идиот, который фотографировал, стал иеговистом и пленку уничтожил».[368]

Константин Проскурин, поклонник «Кино»:

«Я там был, только мало что помню. Мне тогда 13 было. После первой же песни пошел к сцене. Жаль, фотографий не делал. Тогда 27 мая должен был состояться на стадионе концерт Муромова, но по каким-то причинам не состоялся. А 10 июня у “Кино“ был запланирован концерт в Луганске. Вот им и предложили выступить у нас 9-го. Билеты на Муромова были действительны и на Цоя, правда, на Мишу я и не собирался идти, и пришлось покупать. Стоил он четыре рубля. На сцену Виктор вышел в сопровождении двух телохранителей в спортивных костюмах, они шли слева и справа от него. Гитара у Цоя была акустическая, белого цвета, сам он был в одет в черное. Первой песней была исполнена “Звезда по имени Солнце“, потом я пулей вылетел с трибуны и помчался к сцене, где уже собралось некое подобие VIP-партера.

Видел я Цоя довольно близко – действительно, он был последний герой. Это было видно во всем. Правда, автографов он почти не давал, по крайней мере, так говорил зритель с плакатом Цоя, сидящий у меня за спиной, еще в начале концерта. Ему удалось получить автограф Виктора. „Цой подписал всего два или три плаката, один из них – мой“, – сказал он. Плакат стоил три пятьдесят.

Исполнялись песни в основном из альбомов 1988–1989 годов. На следующий день я поехал в студию звукозаписи в парке и записал там эти два альбома. Жаль, что не сохранился билет, хотя там ничего не значило, что это был билет на концерт “Кино“. Обычный билет на стадион.

Там еще на концерте по традиции тех времен некоторые парни держали своих девушек на своих плечах. Чтобы им было виднее. Сейчас такое редко увидишь. Я в 13-м, кажется, секторе сидел на трибунах. Это выше и справа от выхода на поле к сцене. Гоша Гурьянов тогда всех удивил, так как стоящего ударника нечасто увидишь. Даже не помню, отчего его так называли. Именно Гоша. То ли он представился так в каком-то интервью, то ли еще что-то в этом роде. Именно как вариант имени Георгий. У нас, в отличие от концерта в Перми, Цоя знали и с остальными музыкантами не путали, это точно. Сет-лист был аналогичен, если память не изменяет, концерту в «Олимпийском», в Москве.

Выводили ли кого-то с концерта менты – не видел, так как потом был недалеко от сцены и назад просто не смотрел. Никаких предчувствий, что я вижу Цоя последний раз, не было. Абсолютно не было. И новость о гибели Виктора стала шоком. Прекрасно помню вечер 16 августа, ночной выпуск новостей, около 23:50. Диктор сообщила о смерти Цоя в автокатастрофе. На следующий день я поехал и купил на память пластинку с песнями из фильма „Асса“».[369]

Наташа Шаламова:

«Вошла в отель. Навстречу шли Каспарян, Густав и Тишка. Начала звать Юру: “Юра! Юра!“ Он смерил меня взглядом, не понимая ни черта, так как был выпивши, и все, что смог сказать, это: „Тихо! Все потом!“ Кинулась искать Цоя, но сказали, что Витя немного выпил и будет прямо к сцене подъезжать. В баре были перевернуты стулья, было видно, что здесь побывал Цой. За кулисы подъехала машина, из которой повеяло перегаром: Витя! Цой на сцене: едва стоит, и это видно, но поет живьем. Фаны балдеют, Витька неотразим. Один парень-афганец побежал к Цою, упал на колени, его подняли и увели. Одна девушка в красном платье и с рыжими волосами неслась с букетом роз на Витьку. Цой был крайне перепуган и хлопал глазами, не зная, что делать. Когда „Дюймовочка“ перепрыгнула через три ступеньки с ревом: „Витя, я тебя люблю!“ – Витя, не удержавшись от отчаяния, поставив перед ней гитару грифом вперед и отпрыгнув от нее, попросил габаритную мадам, перепуганную его взглядом, положить цветы на кучу, лежащую на сцене. Отряд малых ребятишек (года по три-четыре) окружил Цоя. Витя, умиленный, присел и улыбался на все четыре стороны.

Две девушки повисли на Цое, принялись его жадно целовать, третья повисла спереди. Цой стоял, как мумия. Каспарян заглядывал через плечо Вити, пытаясь увидеть, что же они там делают.

Автографы Цой не давал, пообещал на выходе. Выхода не было, так как Цой смылся. Цой бежал по кругу стадиона, за ним вся масса зрителей с криками. Два телохранителя подхватили его под локти и запричитали: „Бегом, бегом, ножками, ножками“. Все орали. Но душераздирающий вопль „Все равно догоним – не уйдешь!“ заставил Цоя развить завидную скорость. Витя забежал в здание спорткомплекса. Толпа неистовствовала. Гурьянов был панически перепуган, как будто гнались не за Цоем, а за ним, шептал один вопрос: “Где Цой?“ Гурьяновская шляпа развевалась по ветру. Тихомиров, как только увидел, что на него обратили внимание, перебежал на другую сторону. Каспарян вышагивал вразвалочку, медленно, с нахальной миной».[370]

Олег Толмачев:

«Да. В Луганске мы с Цоем стометровку выдали славную через весь стадион. Это сейчас со смеху можно умереть, а тогда не так смешно было, фанаты могли же и разорвать».[371]

Из воспоминаний:

«Концерт был именно 10 июня, в воскресенье! И я был на этом концерте. 9 июня, в субботу, я был на свадьбе у хорошего приятеля (первый день), ну а в воскресенье (второй день свадьбы) я, немного опохмелившись, все-таки рванул в Луганск. Билеты брал, как сейчас помню, в универмаге „Россия“, брал два билета: себе один, а второй, может, кто-нибудь еще захочет поехать. Никто не захотел, так второй билет и пропал. В первой части концерта была какая-то группа на разогреве (названия уже не вспомню). Все отсидели чинно, мирно и ровно, но, когда вышел на сцену он, все сразу оказались на ногах, да так до конца концерта и не садились, дружно подпевая. Я в том числе: я очень любил его песни, мне было всего 23 года, и я был несколько нетрезв после свадьбы. Был я на первом секторе. После концерта, помню, фаны рванули к сцене за автографами. Было их довольно много (человек 300), и неслись они с такими воплями, как у индейцев племени ирокез, что Цой благорассудно ретировался в подтрибунные помещения».[372]

Из воспоминаний поклонника «Кино»:

«Я тогда жил в квартале Мирный (Заречный-2), и на концерт „Кино“ пойти предложил мой тогдашний друг Макс (спасибо ему), мне было 15 лет тогда, он старше на пару лет. Приехали мы на стадион „Авангард“, но билетов у нас не было, однако мы умудрились пройти без билетов – сначала я, а затем Макс. Концерт был классный, люди зажигали на трибунах спички и зажигалки. Один парень выбежал на поле к сцене. Несколько работников МВД бегали за ним по полю, но так и не догнали, парень опять забежал на трибуны. Я по своему возрасту тогда, конечно, не сильно осознавал, насколько значимым был этот концерт. По окончании концерта Цой и „Кино“ сели в „Волгу“ прямо на поле и уехали».[373]

Из воспоминаний поклонника «Кино»:

«Однажды я побывал на концерте группы „Кино“ в Риге. Это случилось летом 1990 года на стадионе „Даугава“. Народ встречал кумиров очень бурно. Было очень много милиционеров в оцеплении. Они окружали сцену тройным кольцом. В них бросали с трибун все, что было под руками – даже, по-моему, доски от скамеек и зажженные самолетики из бумаги. Группа безупречно отыграла, но на бис не вышла. Сейчас вот всплыло в памяти то, что на перекрестке улиц К. Барона и Бривибас, у моста, на трансформаторной будке много лет висела сохранившаяся афиша с того концерта. Она исчезла лет пять назад».[374]

Олег Толмачев:

«А вообще в Риге в то время погода была паршивая, на концертах народу не так много было. Переаншлаги были в Перми, Красноярске, Москве, Питере, Архангельске, Новокузнецке и Прокопьевске».[375]

Диана Русова, поклонница «Кино»:

«Когда в конце весны 1990 года в городе появились афиши гастролей „Кино“, я тут же помчалась за билетами, несмотря на сессию. 13 июня 1990 года на стадионе „Даугава“ я пережила нечто вроде катарсиса. Концерт был недолгим, качество звука – чудовищным, но все это не имело никакого значения, потому что на сцене посреди стадионного поля были четыре человека в черном: Гурьянов, Тихомиров, Каспарян и Цой. Этот концерт стал одним из самых ярких событий моей жизни. Я сидела как раз почти напротив сцены, во втором ярусе. Помню, единственное, что сказал Цой, – это то, что, наверное, ветром уносит звук в сторону. День был очень ветреный. Солнечный, но довольно холодный и ветреный. И плюс еще поезда, электрички ходили, рядышком железная дорога».[376]

Дмитрий Зелентов:

«Я был на двух концертах „Кино“ в июне 1990 года, в Риге, на стадионе “Даугава“. На первый нас провели „Твины“, которые разогревали „Кино“, мы с ними тогда дружили.

Кроме того, что концерт был настолько впечатляющий, мне и сказать нечего. Увидеть Цоя живьем было вообще чем-то нереальным, поверить в то, что он рядом, было невозможно. Таких впечатлений я никогда больше не получал в жизни. Один мой однокурсник по училищу даже смог пройти к сцене и подарить ему цветы. После концерта мы с черного хода ждали, когда они все выйдут, и где-то минут через сорок я видел Витьку в шаге от себя. Некоторым из нас даже повезло получить его рукопожатие, мы потом еще бежали за его машиной всей толпой.

Особых нюансов я уже не помню, была какая-то эйфория от встречи с ним. Одна моя одноклассница, которая и не была особо поклонницей его творчества, в Юрмале сидела с „киношниками“ в кафе. Ну вот, наверное, и все воспоминания.

Еще забыл рассказать: одна моя старая знакомая, которая на те концерты распространяла билеты, лично с Цоем общалась – так вот, он ей подписал пластинку „Ночь“, недавно она мне ее подарила с автографом!»[377]

Леонид Чебанюк, журналист:

«Не успел он приехать в Архангельск, его тут же „раскусили“ солдаты. В общем, это было несложно: жаркий июньский день, а тут человек весь в черном, до носа погруженный в черный же шарф, очки и темная шляпа завершают домаскировку того, чьего прибытия ждет почти весь город. „Вы Виктор Цой?!“ – скорее утвердительно заорали ребята. „Нет!“ – сказал человек голосом с интонациями, многократно повторенными находящимися вблизи магнитофонами. А вечером того же дня стараниями радушной к своим гостям Беллы Высоцкой в кафе “Чайка“ был маленький ужин, на котором „Кино“ в полном составе налегало на коньячок. За стенкой гудел чей-то выпускной. Разморенный коньячными парами и жарой, я спустился к туалету покурить. Там уже тусовалось порядочное количество новоявленных выпускников, утомленных бесплодным созерцанием кумира через стеклянную стенку и справедливо полагавших, что в банкетном зале курить ему не дадут, а значит, надежда на близкое общение реальна именно в этом месте. И действительно, скоро он скрылся за одной из дверок вышеозначенного заведения. “Цой вон в той кабинке“, – восхищенно загалдели зрители. Господи, как это глупо. Но еще глупее был я сам, с одной стороны, осуждающий столь бестактное благоговение, а с другой, распираемый гордостью от сознания себя как особы приближенной, а значит, избавленной от необходимости подобных чувствоизлияний. Стояла жуткая духота. Мокрые от пота солдаты едва сдерживали мокрых от восторженных слез поклонников. В промежутках между ними стояли дельцы с портативной видеокамерой для съемки неожиданных эксцессов. „Совершенно случайно им удалось заснять весь концерт“. Когда темная машина с черным Цоем подъехала ко Дворцу спорта, он сказал: „Я здесь не выйду, они меня разорвут“. Они его не разорвали. Это было как в самом безумном сне: фанаты с белыми мышами в волосах, милиционеры, злые от обреченного понимания, что им никогда не отогнать всех поклонников от дверей цоевской раздевалки. И все они цепляются и толкаются. Он сидел на скамейке, в черных носках, в плавках и майке. Голова запрокинута, и чуть раскосые устало-грустные глаза полузакрыты. Выжатый большой человек, во всем своем облике сконцентрировавший нежелание кому-либо что-либо объяснять. От этой картины и ее подтекста у меня отвисла челюсть, и тут я получил самый внушительный за всю прожитую жизнь толчок в грудь. Передо мной стоял не вызывающий никакой нежности телохранитель, рассчитывавший своей пятерней вышибить меня из седла… пардон, раздевалки. К вступившемуся Цою я подбежал с ябедой на его персонал:

– Виктор, вот у вас чувство собственного достоинства сильно развито?

– Ну.

– А вот каково моему чувству собственного достоинства после того, как ваш телохранитель меня в грудь пихнул?

– Если вы его в грудь пихнете, вам легче станет? Иди сюда. Пихайте его в грудь.

Трусливо вывернувшись на том, что я уважаю чувство собственного достоинства телохранителя, я счастливо избежал необходимости выполнения цоевского радушного предложения».[378]

Из воспоминаний поклонников «Кино»:

«Я была на этом концерте 19 июня. Концерт был обалденный, народу тьма. Исполнение вживую не сравнится просто ни с чем. Песни Цоя люблю до сих пор. Очень жаль, что он успел так мало сделать».[379]

«Я был 17 июня, от пережитого на концерте до сих пор воспоминания отличные, жаль, что многие не смогли узнать этих ощущений, особенно те, кто стал увлекаться Цоем после его смерти».[380]

«А я была 18 июня на том концерте! Это было нечто. Море народу. Тогда на разогреве выступала группа “Технология“. Ребята продержались на сцене всего полчаса, народ шумел, свистел, скандировал: „Витька! „Кино“!“ Никто не думал, что все так закончится. Остались до сих пор те пережитые эмоции о том живом концерте, о Цое. Но в фильмах и песнях – он живой и с нами».[381]

«Я был на концерте Цоя у нас во Дворце спорта. Закончился он поздно, часов в 11. Толпы людей, возвращающихся с концерта, наблюдались вплоть до Привокзалки. В то лето он погиб».[382]

«19 июня 1990 года во Дворце спорта Архангельска я тоже был на концерте группы „Кино“. Концерт начинался в 20:00. На разогреве играла группа „Технология“. Что сказать о концерте? Слов нет – это было „Кино“. Энергетика музыки, текстов – это завораживало. Жаль, что его нет с нами. Скажу грубо, но хорошо, что Цой в нашей памяти останется молодым и красивым, а не козлобородым гуру, Юрой-музыкантом или Макаронычем. Для нас он всегда жив!»[383]

«Был на одном из концертов. На разогреве вроде был „Биоконструктор“. Нетерпеливые фаны Цоя еще в них бенгальские огни бросали. Ребята, играя, успевали уворачиваться. На концерт мы приехали рано, видели приезд группы „Кино“, их проход по вестибюлю. Помню ударника Гурьянова в шортах и шляпе. Я стоял рядом со сценой и был счастлив».[384]

Андрей Яреньгин, бас-гитарист архангельской группы «Йота»:

«Я попал на концерт группы „Кино“ в Архангельске в июне 90-го. Потом говорили, что это был предпоследний концерт в жизни Цоя. Ощущение? Как один миг пролетел. Только вроде концерт начался, я в него погрузился и – раз, все уже закончилось. Если сказать, что в тот день Дворец спорта был полон, – ничего не сказать. Народу было!!! Цой пел без фонограммы, он всегда пел без фонограммы. Правда, тогда „фанера“ была не так повальна среди исполнителей, как сейчас. Но, к примеру, в том же 90-м году уже все знали, что „Ласковый май“ поет исключительно под фонограмму».[385]

Газета «Московский комсомолец» писала о том концерте:

«По всеобщему признанию, именно участие в концерте лидирующей ныне в советском роке группы „Кино“ обеспечило столь беспримерный успех представления. Уже с утра к кассам стадиона выстроились длинные очереди поклонников Виктора Цоя и его команды, сгоравших от желания послушать и попеть хором любимые песни кумира.

Юрий Айзеншпис:

«Последний концерт Виктора Цоя и группы „Кино“ состоялся на фестивале „Звуковой дорожки“ 24 июня 1990 года в „Лужниках“. К этому ответственному выступлению Цой долго готовился и очень сильно волновался. Его и меня, конечно, расстраивало то, что накануне Москву просто залило водой. Шли непрекращающиеся дожди, и поэтому билеты продавались очень плохо. А для Вити было очень важно, сколько людей будет на его концерте. Накануне я связывался с главным кассиром, мне сказали, что билетов продано очень мало, потому что купить их можно только в кассах стадиона и из-за погоды никто не приезжает. Оставалось надеяться на последний день. И вот 24 июня выглянуло солнце, и к 11 часам утра в кассы „Лужников“ уже стояла чуть ли не километровая очередь. Оставалось только послать за Витей машину. Цой в плане транспорта был неприхотлив. Если за ним приезжала “Волга“ – садился в „Волгу“, приезжала „шестерка“ – садился в нее, однако на этот раз я заказал „Чайку“. Он был вторым человеком в этой стране из артистов после Пугачевой, за кем посылали „Чайку“. Я ее заказывал тогда со страшными сложностями. Пришлось написать много писем, прежде чем машина нашлась на базе Совета министров».[386]

Дмитрий Шавырин, журналист:

«Концерт „Кино“ на празднике „Московского Комсомольца“ на БСА 24 июня, который я делал с Айзеншписом и Лисовским, тоже был полностью отснят, и его иногда показывают по ТВ. Он не в очень хорошем качестве, но у того концерта есть одна изюминка. В финале Айзеншпис уговорил генерального директора „Лужников“ Алешина зажечь огонь в чаше, и это было впервые в истории стадиона после московской Олимпиады. Так что вот так-то».[387]

Виктор Цой:

«Ох, зря я подписался на эту авантюру. Если бы не авторитет газеты, думаю, не рискнул бы выйти на столь ответственную, а главное, слишком уж громадную площадку. Хотя, если серьезно, выступать на БСА – огромнейшая честь каждой группе».[388]

Юрий Каспарян:

«В принципе, неплохой концерт был. Гурьянову, правда, не понравилось. Ну еще бы ему понравилось. Он там темпы все занизил просто. „Н-о-о-о е-с-л-и е-есть в к-а-а-а-рман-е-е-е пачк-а-а-а-а сигар-е-е-е-е-т“. Медленно так. Лучше было бы, если бы еще мы побыстрее играли. Ну ведь тогда же без метронома играли. Это сейчас не забалуешь, все четко».[389]

Георгий Гурьянов:

«„Лужники“… В тот момент на параллельном стадионе (где-то рядом, в шаговой доступности) проходил концерт группы „Ласковый май“. Это как во сне все происходило. Я, как самый любопытный, туда пошел. Нам нравилась группа „Ласковый май“, разумеется, как конкурирующая организация. Я побежал посмотреть на их концерт, но там уже был полный разврат, тиражирование так называемое, Андрей Разин этот. Зал был полупустой. Я посмотрел, убедился в их провале и побежал на свой стадион. Да, услышал „Белые розы“ и побежал обратно. Мы же вообще часто пели в гримерке „Ласковый май“. Я хорошо помню, как для разгона перед выходом на стадион исполнялась песня „Перемен!“ в стилистике сиротской песни „Ласкового мая“. Совершенно не издевательски, это просто шутка была. В стиле диско, скорее.

В „Лужниках“ тогда фурор был. У нас там было все в порядке. Толпа, салют… Конечно, была усталость, изношенность. Восторг зала никак не компенсировал все это. Ко всему же привыкаешь. Это воспринималось как должное. Естественно, что с аудиторией всегда идет обмен энергией, и ничего не получится, если в тебя кидают тухлыми помидорами. Но фурор был, хотя мне не нравится этот концерт. Ужасно. Мне стыдно до сих пор за то, что он зафиксирован. Полгода гастролей, вымотанные, уставшие все, Виктор тоже, никто играть уже не может. Все пафосно очень, так медленно все сыграно. На концертах все было гораздо импульсивнее, а тут как похоронные марши какие-то. Последний концерт группы „Кино“. Были ли какие-то предчувствия? Нет. Никакого фатализма не было. Никогда. Никто не знал, что случится. Можно было только мечтать и представлять, что произойдет дальше. И выбирать направления. Была свобода выбора. А что касается фатализма… Это черта характера. Или ты фаталист, или нет. Оптимист или предприниматель. Это философский вопрос абсолютно. Но я помню, что даже кого-то приглашал на этот концерт как на последний, хотя никаких, подчеркну, никаких предпосылок к этому не было».[390]

Олег Толмачев:

«Все время, когда мы ездили куда-то, были какие-то гастрольные истории. И вот самой фишкой была пропажа Каспаряна куда-нибудь. То есть все, время выходить на сцену, Каспаряна нет. Все друг у друга спрашивают: „Каспарян где?“ Рядом Каспарян или нет его – неважно. Кричат: „Каспарян где?“ – „Да тут я“. Начинал Цой: „Где Каспарян?“ И вся группа, начиная с Тихомирова и заканчивая „зайчиками“, начинала орать: „Где Каспарян?“ Каспарян, бедный, стоит: „Да здесь я, здесь“. Начало каждого концерта начиналось так. И в „Лужниках“ тоже это было. На видеозаписи отчетливо слышно. И это была легендарная фраза, это просто так говорилось от балды, не факт, что его не было рядом, он был, просто потом это уже стало привычкой.

И вот история… Через 20 лет я тусуюсь в “Б2“ в Москве, работает “Ю-Питер“. Я туда прихожу, тусуюсь со знакомыми, остается минут пять до концерта, и вдруг выбегает в холл какая-то баба – четко ясно, что это какой-то администратор, – и истошно кричит: „Где Каспарян?“ Я просто падаю. Думаю, значит, Юрик действительно где-то здесь. Работает в своем репертуаре.

А о значимости концерта в „Лужниках“ я вот что скажу. Знаковый был, да. Но все были очень уставшие. Хотели скорее все закончить и ехать отдыхать. Вот даже я, молодой и здоровый спортсмен, тогда очень устал и даже не остался на тот концерт, потому что нашел билеты в Баку. Все устали, хотя с перелетами и бытом, в принципе, проблем не было никогда. На гастролях мы собирались в одном номере, Цой жил в люксе, который обычно отдавал мне, а сам жил в моем, почти всегда так было. Летали в основном через Москву всегда. А когда началась Украина, то в Москву уже совсем не заезжали, сразу из города в город перелеты. На Украине похуже было, конечно, потому что отдали все на откуп филармониям: Херсон, Луганск, Симферополь. В общем, летний вот этот тур.

Я жалею, что не был в „Лужниках“. Это было последнее запланированное выступление, а я отпросился и у Вити, и у Юрика на поездку в Баку, последние советские дни в Азербайджане – но кто знал, что все так будет».[391]

Виктор Цой:

«Ну что ж, спасибо большое, на этом мы все это заканчиваем. Всего вам доброго. Я думаю, летом мы запишем новый альбом, а осенью появимся. В смысле, начнем снимать новый фильм, а зимой, я думаю, вы все это увидите. Спасибо большое, что вы все сюда пришли. До свидания. Спасибо».[392]

Виктор Цой:

«Я вообще не думаю о будущем „Кино“, потому что жизнь полна случайностей».[393]

Джоанна Стингрей:

«24 июня 1990 года состоялся последний концерт группы „Кино“ на стадионе „Лужники“ в Москве. Я тоже принимала в нем участие, и после своего выступления я сказала Виктору, что устала и поеду домой, но он попросил меня остаться, сказав, что сегодняшнее выступление „Кино“ будет особенным. Вспоминая об этом, я ему очень благодарна, так как их выступление было действительно особенным: 62 тысячи человек приветствовали „Кино“ и стоя пели вместе с ним. Был устроен специальный салют и зажжен Олимпийский факел. Это был волшебный вечер, который нельзя описать словами. После концерта я попрощалась с Виктором, потому что на следующий день я улетала в Штаты. Мы пожали друг другу руки, чтобы скрепить наш договор поехать всем вместе следующей зимой в Диснейуорлд во Флориде. Он сказал мне, что собирается провести лето под Ригой и добавил, что если мне нужно будет срочно его найти, то я могу позвонить Наташиной маме в Москву, и она ему все передаст. А если ничего не нужно, то увидимся в сентябре. Он обнял меня, поцеловал и сказал: „До встречи в сентябре“. В тот день, 24 июня 1990 года, я видела Виктора в последний раз».[394]

Юлия Данилова, поклонница «Кино»:

«Вот и наступил этот злосчастный 1990 год. Видимо, Витин „Москвич“, пролетев по Тукумской трассе, разбил на две неравные половинки мою жизнь (да и не только мою). На то, что было до и стало после. В июне я работаю, периодически наведываюсь в Москву. В один из приездов даже собираюсь сходить на концерт „Кино“ в Лужники, но что-то там не получается. Ерунда, думаю, еще раз сто успею, чай, это не последний концерт. Бог ты мой! Если бы я тогда могла знать. До сих пор не могу себе простить, что могла, но не побывала на том концерте. В июле еду в отпуск на Черное море в поселок Джубга. Среди прочего там смотрю концерт по ТВ, посвященный десятилетию смерти Владимира Семеновича Высоцкого. После концерта курю на балконе, какая-то смутная мысль беспокоит меня – видимо, эта мысль была связана с Цоем, а, может, это я потом уже додумала. Наши окна и балкончик выходят прямо на площадку, там народ ломается – танцует под „Желтые тюльпаны“ Наташи Королевой и „Есаула“ Газманова. А у меня просто кошки на душе скребутся. Хочу пойти на море, беру зеркальце, и оно разбивается прямо в руках. А больше вроде никаких мрачных мыслей и не было.

1 августа возвращаюсь из черноморской поездки, надо на работу выходить. Вот сейчас думаю, сто раз передумываю всю эту ситуацию. Сейчас-то мы и время, и место катастрофы знаем. Вот бы эти знания мне в 90-й перенести. Кажется, что половину оставшейся жизни отдала бы за такую возможность, но… 15 августа мне прямо на работу звонит мой муж и сообщает о несчастье, случившемся с Виктором. Я ему как-то и не особо верю. Тогда постоянно в народе слухи ходили про Пугачеву там или Ротару, мол, на машине она разбилась или еще чего. Но вечером 15 или 16 августа диктор Игорь Кириллов в программе „Время“ подтверждает мои самые страшные опасения. Своим хорошо поставленным голосом он сообщает то, во что верит рассудок, но отказывается верить сердце. Простите за вычурную фразу, но это так. Мысли становятся сразу какие-то вялые, кажется, что и моя жизнь закончилась. Удивляюсь, как я не рехнулась в то время. А может быть, и поехала крыша, кто же знает-то?»[395]

Из воспоминаний поклонника «Кино»:

«Известие о смерти Цоя мы получили в Ленинграде. В книжном магазине кассирша безо всякой причины решила сказать мне: “Ваш Цой погиб“. Потом в поезде случайный попутчик снова сообщил эту весть, но мы были так подавлены и не смогли даже произнести: „Мы уже знаем“».[396]

Игорь Тихий, глава музыкального издательства «Мирумир»:

«15 августа 1990 погиб Цой. Я этот день всегда буду помнить, мы с мамой и сестричками были в Новороссийске. Мама решила научить меня плавать, маму чуть не утопил. Вечером домой пришли и тут такая новость. Плакал сильно».[397]

Светлана Вайсхайм:

«Я тогда очень правильная была, вся такая молодая мамочка с глубоким председательсоветадружиновским прошлым. Хоть и слушала рок, алкоголь не употребляла. Помню, как рыдала моя соседка, которая с ума по нему сходила и хотела от него сына. Печальный был день. Мы повзрослели все. В тот день».[398]

Игорь Комендант:

«Я поехал в город, купил на копире фото, нарисовал траурную ленту и ходил с ней целый день, плакал. А утром понял, что закончилась целая эпоха, а новая началась».[399]

Алексей Марков:

«В этот день в 1991 году в Московском дворце молодежи прошла презентация пластинки. Фирма “Метадиджитал“ издала диск, впоследствии ставший знаменитым “Черным альбомом“. Последние записи Виктора Цоя, которые его группа довела до ума и до издания. Начало 1991 года, это еще тот самый Советский Союз. Тот самый Айзеншпис определил достойную события цену: 150 рублей за билет, тем самым сразу отсеяв всю собственно публику Цоя (средняя зарплата в позднем СССР была около 100 рублей в месяц). Среди публики – бомонд известный и не очень: скажем, рядом со мной были Градский и какой-то ювелир, не успевший увидеть Виктора живьем (мы немного разговорились за коктейлем). На прессухе (вел, если память не изменяет, Евгений Додолев) присутствовала вся группа (за понятным исключением) и француженка Натали Минц – изящная леди в черном. Евгений уговаривал журналистов задавать веселые вопросы, поскольку „мы тут собрались по радостному поводу“. Если что, повод – это не то, что вы тут подумали, а преодоление монополии фирмы „Мелодия“. Константин Преображенский, помню, поинтересовался у Каспаряна, приятно ли тому игралось с Дзуккеро. Я спросил у Тихомирова, кто определял саунд альбома и придумывал аранжировки. – „Не знаю. Мы все. Мы слушали сердце“.

А когда показывали последний концерт, невесть откуда взявшиеся девочки-фанатки с заплаканными глазами потихоньку несли к сцене цветы. И когда экран погас, перед ним было то самое „море цветов“. И традиционные для стены Цоя сигареты и зажигалки. Автограф-сессия, фуршет, пластинки-пакеты-наклейки, гардероб, эскалатор. Было ощущение конца эпохи. Начинались девяностые».[400]

Олег Толмачев:

«Я скажу честно, я не любил группу „Кино“. Я знал две-три песни. Только потом уже, когда начал слушать, вникать, думаю: о, какая песня. А до этого вообще не знал, слышал только вот „Перемен!“ и „Алюминиевые огурцы“, „Группа крови“.

А почему так? Потому что мы в Москве немного по-другому относились к року. У меня весь этот роковый романтизм прошел после 10-го класса. У нас своя группа была, мы играли. Мы пели „Поворот“ „Машины времени“ и прочее. Но все это прошло в 19 лет. У меня любимые группы были The Doors, Rainbow, а попса, вот эти все голоса восьмидесятых, – от них могло просто вырвать, вот такое воспитание было. Так что про свои 24 года я уже вообще молчу. Тогда уже ничего не перло, поэтому я и говорю: когда парень, мой друг, помешанный на „Кино“, пел про алюминиевые огурцы, я ничего не понимал. Это сейчас прикольно.

У Цоя в песнях проскакивала такая недосказанность. Он предугадал многое. И последний „Черный альбом“, и перед ним вот тоже. В итоге вон как получилось. Столько времени прошло, столько лет, а популярность „Кино“ не падает, популярнее „Кино“ никого и нет, и не факт, что будет. Да, появились группы типа „Сплин“, Земфира, но им тоже далеко до „Кино“».[401]

Артем Липатов:

«Вот, кстати, именно на примере Цоя можно было впервые понять, что такое рок-звезда. Он был первым таким у нас и, возможно, единственным. Потому что звездность – это такая штука, нынче сильно девальвированная. Лагутенко? Да не смешите меня. Земфира? Я вас умоляю. Они не тянут – вдвоем – и на десятую часть цоевской звездности. И ведь он же ничего для этого не делал. Харизма? Да хер его знает, что она такое, эта харизма. У него был невероятный фасон и ощущение невообразимой уместности всего, что он делал. Я, конечно, давно всех за…л этим воспоминанием, тем более что оно не только мое – но правда, когда он вышел на сцену „Лужников“ во время Башлачевского мемориала, было такое чувство, что между нами всеми прошел какой-то Моисей и руками развел этот океан на две половины. Слева – русский рок, „Мы вместе“, „Грянул майский гром“ и все такое, а справа – эта блестящая отточенность, спокойствие, героические позы – даже они, блин, казались вполне уместными. Начиналась новая эпоха – жалко, что она вместе с Цоем и закончилась. Да боже ты мой, поживи он еще хотя бы пару лет, гадом буду, русский шоу-бизнес был бы другим хотя бы в эти идиотские 90-е!»[402]