Прочитав слова «путешествие с Дымом», читатели могут подумать, что им вместе с героями повести предстоит совершить путешествие на каком-то отчаянно дымящем транспорте.

Некоторые читатели даже вообразят, что герои повести не кто иные, как пираты, то и дело палящие из пушек, отчего их судно окутано пороховым облаком.

Кое-кто из читателей и вовсе решит, будто герои повести — попросту заядлые курильщики и над ними постоянно вьются струйки табачного дыма.

Сразу скажу — все эти читатели глубоко ошибутся. Дым — имя моей собаки. Его, бездомную дворняжку, еще щенком я подобрал на улице. У щенка был пепельно-дымчатый окрас, и я назвал его Дымком.

Сейчас Дым — взрослый пес в расцвете сил. Каждое лето мы с ним ходим на байдарке по разным речкам. Дым — бывалый путешественник, настоящий речной волк. Он даже имеет две медали: «За спасение на воде» и «За героический подвиг». Эта повесть о нашем последнем путешествии.

Первое, что я увидел в младенчестве, была не соска, не погремушка, а морда собаки. И первые шаги я сделал, держась за собаку; и первые звуки, которые произнес, были не «ма-ма» и «па-па», а «гав-гав».

А научившись держать карандаш, сразу нарисовал усатого пса с ошейником. Позднее, направляясь в школу, я думал не об уроках, а считал собак, которых встретил по пути, причем пока не насчитаю четырех-пяти, порог школы не переступал — был уверен, что от количества собак напрямую зависит оценка, которую получу. И постоянно притаскивал домой дворовых барбосов и жучек. И вырезал их портреты из журналов, и коллекционировал всё, что относилось к собачьей жизни.

В нашей семье всегда были собаки, и все дворняжки. Мать считала, что они умнее и преданнее разных породистых, а отец говорил: «Главное не порода, а душа собаки».

Став взрослым, я часто менял местожительство, но всюду держал беспородных представителей собачьего племени. Ответственно заявляю — большинство собак обладают самыми лучшими качествами: верностью, бесстрашием, благородством, честностью; они не умеют хитрить, притворяться. Ни один человек не заменит такого друга.

Сейчас я живу с двумя собаками: старым Челкашом и молодым Дымом. Они мне как братья — старший и младший. Челкаш — старший брат, потому что ему уже тринадцать лет, если пересчитать на человеческий возраст, ему девяносто лет — то есть он уже глубокий старец. А Дыму четыре года — он, понятно, в цветущем возрасте.

Оба моих лохматых друга прекрасно понимают человеческий язык, а я неплохо изучил их собачий, так что у нас не бывает недомолвок. Мы встаем в одно и то же время, одно и то же едим, по вечерам вместе смотрим телевизор и спим на одной тахте. Признаюсь, запах собачьей шерсти мне приятнее всяких духов.

Когда Челкаш был помоложе, мы с ним не раз совершали путешествия по речкам, но с годами он стал уставать, уже тяжело переносил качку в лодке, постоянную смену стоянок и вообще походный быт.

Теперь ему, старикашке, больше нравится проводить лето на даче у моих родственников — там можно отдохнуть с удобствами, можно развалиться на тахте и смотреть передачу «В мире животных» или полежать в теньке за террасой, где обдувает ветерок и откуда хорошо просматривается вся улица — всегда видно, кто с кем прошел, какая собака или кошка куда пробежала, — как многие старички, Челкаш любопытен и всегда в курсе всех поселковых событий.

Родственники души не чают в Челкаше: задыхаясь от нежности, то и дело гладят, расчесывают, кормят любимыми блюдами (даже покупают мороженое) и вроде рассказывают ему сказки перед сном. В общем, последние годы Челкаша я оставляю с родственниками, а путешествую с Дымом.

Дыма я подобрал недалеко от дома. Иду с работы, вдруг вижу — под деревом сиротливо сидит щенок, весь замызганный, в пятнах мазута.

— Привет! — поприветствовал я бедолагу.

Щенок заулыбался, завилял хвостом, тявкнул, подбежал, стал теребить шнурки моего ботинка: давай, мол, поиграем!

Короче, мы сразу понравились друг другу, и я привел его домой.

Челкаш встретил приемыша дружелюбно, даже лизнул в нос и разрешил поесть из своей миски.

Челкаш вообще на редкость доброжелательный, спокойный; за всю свою жизнь ни разу не рыкнул ни на одну собаку. В молодости он любил катать детей на санках. Ребята привязывали к его ошейнику веревку, усаживались в санки, и Челкаш возил их по двору. Если кто-нибудь из малышей падал с санок, Челкаш останавливался и ждал, пока ребенок снова не сядет.

Всех, кто к нам заходит, Челкаш встречает радостным лаем, всем протягивает лапу. Думаю, если однажды к нам залезут грабители, он и их встретит как самых желанных гостей. Все оттого, что он домашний пес и никогда не сталкивался с человеческой жестокостью.

— Твой Челкаш не охранник, а размазня, — говорят некоторые мои приятели. — Невоспитанный пес с отвратными манерами, ко всем лезет целоваться, не знает своего места.

— А здесь везде его место, — объясняю я. — У нас все общее, ведь он член семьи. А охранять у меня нечего. И вообще, собака — ласковое животное, ей только прививают злость. Бездомные дворняжки ищут себе хозяина, хотят ему служить, а их шпыняют все кому не лень. Вот они и озлобляются.

Давно известно, не каждый человек должен иметь собаку, но у каждой собаки должен быть хозяин. Если бы я был членом правительства, я первым делом распорядился бы, чтобы в каждой семье (тем более, где есть дети) непременно держали какое-либо животное. Тогда будет поменьше всяких живодеров и хулиганов, ведь, общаясь с «братьями нашими меньшими», мы становимся добрее.

И распорядился бы, чтобы открыли приюты для бездомных животных, где каждый сможет выбрать себе четвероногого друга. А старушкам, которые держат по несколько собак и кошек, установил бы дополнительную пенсию.

Но я отвлекся. И все из-за своих бестолковых приятелей. Вернусь к Дыму.

Так вот, после того как щенок поел из миски Челкаша, я понес его в ванную отмывать от грязи и пятен. Отмывал долго: намыливал и расчесывал, словно шапку-ушанку; потом смывал теплой водой, снова намыливал. Челкаш все это время стоял рядом и сочувственно наблюдал, как я терзаю его собрата.

Когда наконец я отмыл щенка и хорошенько вытер, передо мной оказалось совершенно новое существо — пушистое, с пепельно-дымчатой шерсткой. Тут я и назвал его Дымком.

На следующий день в кухне, недалеко от миски Челкаша, я поставил Дыму отдельную миску, купил ему ошейник с поводком, и мы втроем отправились на прогулку.

— Ого! У вас пополнение! — воскликнула знакомая собачница, хозяйка пуделя Тимошки, приятеля Челкаша.

Я рассказал, где подобрал Дыма.

— Такие серые щенки несколько дней бегали у автобазы, — сказала собачница.

Шоферы автобазы подтвердили, что у их сторожевой собаки Люси было пять щенков, но их разобрали дети и старушки.

— Ты, видно, взял последнего, — сказали мне мастера автомобильных дел. — Учти, у щенков в крови тяга к технике. Играют с гайками, шестеренками. Шутки ради спрячешь какую деталь, скажешь «ищи!» — обязательно найдут.

В самом деле, Дым с первых дней проявлял интерес ко всяким железкам. Челкаш в детстве любил мячи, резинового барана, Дым на эти игрушки даже не смотрел; он возился с железной щеткой, которой я вычесывал его с Челкашом, железным совком, которым я пользовался при уборке квартиры, но особенно с моим инструментом — крутил на полу отвертку, покусывал за ручку молоток и все время пытался запихнуть его под тахту.

А однажды, когда мы вышли во двор, Дым увидел у какого-то мальчишки игрушечную легковушку, подбежал и стал носом ее катать, да так разыгрался, что не захотел ее отдавать. Пришлось купить ему подобную машинку в «Детском мире».

Дым подрастал, но его врожденная склонность к технике не ослабевала. Во время прогулок чуть завидит велосипедиста, мчит рядом, соревнуется — кто быстрее. Если во двор вкатывал грузовик, усаживался рядом и внимательно рассматривал все механизмы; его не пугало ни тарахтенье двигателя, ни ядовитые газы.

Как-то у соседнего дома экскаватор копал траншею. Дым его заметил еще из окна и прямо-таки прилип к стеклу. Когда мы вышли на прогулку, он тут же бросился к соседнему дому, протиснулся меж ребят, которые наблюдали за работой экскаватора, и замер, разинув пасть. Его так поразило грохочущее и лязгающее чудище, что он забыл о нашей прогулке, об укромном месте в кустарнике — собачьем туалете, куда он непременно заходит. Он стоял на краю траншеи, неотрывно глазел на экскаватор и от восторга пускал слюни. Я еле увел его оттуда.

С возрастом шерсть Дыма потемнела, превратилась в темно-серую, внешне он стал похож на волчонка. И не только внешне. В его походке появилась уверенность в себе, во взгляде угадывалось мужество и готовность к подвигам.

И характер у него изменился — не то что он стал задиристым, но и спуску никому не давал. При случае мог отмутузить любую собаку. Будучи среднего роста, он не боялся собак намного выше и здоровее его. Бывало, во время стычек ему доставалось, но он никогда не скулил от боли, не просил у меня помощи, только дома забивался под стол и угрюмо сопел.

Дым вообще никого и ничего не боится, кроме грозы, салюта и взрывов петард. Но этого боятся все собаки — срабатывает генетическая память, когда отстреливали их диких предков. Ну ладно молнии и салют — от них никуда не денешься, а вот петарды, которые ради забавы то и дело взрывают подростки во дворах, — это просто-напросто безобразие. Будь я на месте правительства, я запретил бы их раз и навсегда. Подобные развлечения досаждают и больным, и пожилым людям, а в собак вселяют нешуточный страх; некоторые из них в панике несутся к своему дому и попадают под колеса машин, некоторые убегают от хозяев и становятся бродягами.

Попутно замечу — подсчитано, что в Москве во время салюта теряется около трехсот домашних собак! И сколько от этого семейных трагедий! А что стоило бы объявить по радио: «Уважаемые владельцы собак! Воздержитесь от прогулок со своими питомцами во время салюта в честь Дня города (или открытия фестиваля)». Для неопытных любителей животных это предупреждение было бы как нельзя кстати.

Со временем Дым занял главенствующее положение среди дворовой собачьей братии. Даже большие псы стали к нему относиться уважительно — чувствовали его бесстрашие и внутреннюю силу.

Теперь во дворе Дым — общепризнанный предводитель; он держит власть крепко и ни с кем не собирается ею делиться. Как только мы выходим из подъезда, к нему сразу сбегаются все собаки — и бездомные, и домашние, и каждая заглядывает ему в глаза, ожидая приказаний. А он выпятит грудь, того гляди крикнет: трепещите! Я вышел!

И куда бы он ни шел, вся стая следует за ним.

Что касается Челкаша, то и с ним Дым частенько ведет себя не как послушный младший брат, а наоборот, как старший, требовательный и строгий. Конечно, Дым любит Челкаша, но бывает, укоризненно бурчит на него, когда тот слишком медленно собирается на прогулку. Или подгоняет его, когда мы идем в магазин за продуктами и Челкаш плетется где-то сзади, а то и замешкается у какого-нибудь столба — начнет «вычитывать» метки других собак — Дым тут же подскакивает и гавкает ему прямо в уши.

Бывает, Дым и тренируется на старичке, напористо отрабатывает борцовские приемы, чтобы поддерживать форму и при случае во дворе демонстрировать мастерство. Челкаш стойко переносит эти мучения, все прощает младшему брату. Только изредка, если Дым чересчур входит в раж, встряхнется, подойдет ко мне, глубоко вздохнет: и когда наконец братец угомонится?

Со стороны отношения моих лохматых друзей выглядят смешно, хотя бы потому что Челкаш крупнее и солидней Дыма. Тем не менее, чуть ли не с первых дней Дым заявил о себе как о прирожденном энергичном вожаке.

Бесспорно, Дым — лидер по натуре. Лидер справедливый, без всякого самодурства и заносчивости. Когда мы отправляемся в дальнюю прогулку к пустырю, он непременно бежит впереди и лаем предупреждает нас с Челкашом о препятствиях на пути — будь то глубокая канава или какая-либо изгородь. Он-то с ходу преодолевает эти самые препятствия, а Челкаш остановится перед ними и смотрит на меня: лезть через канаву или обойти ее? Прыгать через изгородь или искать лазейку?

Дым ждет нас, нетерпеливо подпрыгивает на одном месте и хмуро смотрит на Челкаша: не трусь, старикашка!

Когда я готовлю обед (чаще всего суп из тушенки), Челкаш с Дымом непременно присутствуют на кухне, следят за каждым моим движением, принюхиваются. Суп сварится, я разолью его в миски и свою тарелку и выношу на балкон остужаться и закрываю балконную дверь, чтобы запахи лишний раз не щекотали ноздри моих дружков. А им говорю:

— Фу! Подождите! Горячее!

Они прекрасно знают, что горячее, но иногда Челкаш не выдерживает и норовит приоткрыть дверь, посмотреть, не забыл ли я положить мясо в его миску.

Эти попытки строго пресекает Дым — с урчанием оттесняет брата в сторону. Дисциплинированный Дым неукоснительно выполняет все мои команды. Челкаш тоже выполняет, но с ленцой и часто после напоминаний — возможно, считает, что я недостаточно почтительно отношусь к его возрасту.

Характеры моих собак как нельзя лучше проявляются во время еды, когда я уже остывший суп приношу на кухню. Дым сразу же вытаскивает из миски куски мяса и проглатывает их, потом доедает остальное. Челкаш вначале лакает бульон и только под конец принимается за мясо, при этом неторопливо смакует каждый кусок.

Самое смешное начинается после того, как мои дружки опорожняют свои миски. Обычно первым все съедает Дым, но от своего места не отходит и искоса посматривает на Челкаша. Как только тот заканчивает трапезу, они одновременно меняются местами и обнюхивают, а то и вылизывают миски друг друга.

Я долго не мог понять этого ритуала, потом до меня дошло — каждый проверяет, что ел его брат — то же самое или, не дай бог, что-то повкуснее?

Миска с водой у них общая, и если один пьет, другой спокойно ждет своей очереди — понятно, воды всегда полно, это ведь не мясной суп, которого всегда кажется мало.

Есть и еще кое-какие отличия у моих друзей. Челкаш любит веселую музыку и компании, особенно женское общество, в том числе и собачье. Завидев собаку-девицу, он подбегает и перед ее носом выделывает всякие пируэты: крутится на одном месте, делает «ласточку» и так и сяк показывает, что он и не старый вовсе, а наоборот, еще достаточно молодой и способен на любые спортивные достижения.

Дым не любит ни веселую, ни грустную музыку, ему по душе рокот моторов. И он не нуждается ни в каком общении. Ну, с любителями техники еще туда-сюда, может поддерживать знакомство, а вообще ему хватает нас с Челкашом. Конечно, он засматривается на некоторых собак женского пола, но он слишком гордый, чтобы ползать перед ними на животе.

У Челкаша только одна мечта: слопать обед из трех блюд, желательно сладких (что собакам более чем вредно), а после обеда лежать на чем-нибудь мягком, в окружении красивых собак-девиц (желательно породистых медалисток), и рассказывать им, каким он был героем в молодости.

У Дыма целых две мечты: пройти на байдарке (разумеется, со мной) все речки средней полосы России и установить собачий мировой рекорд — прыгнуть (опять-таки со мной) с парашютом. Он не боится высоты. Свесится через перила балкона и разглядывает улицу; заметит что-нибудь интересное, прямо готов сигануть вниз. В путешествиях, случалось не раз, он забирался на кручу и прыгал в прибрежный песок — просто так, чтобы убедиться в своем бесстрашии и ловкости. Ну, а уж если заслышит гул самолета, задирает голову и растягивает рот в улыбке.

Теперь, в старости, у Челкаша появилась странность: он стал не в меру гордиться своим длинношерстным хвостом; демонстрирует его при каждом удобном и неудобном случае (частенько крутится и перед зеркалом, дотошно разглядывая свою «красоту»). И никому не разрешает трогать хвост. Уши, холку, лапы, живот — пожалуйста, трогайте, гладьте, чешите, но к хвосту не прикасайтесь, а то еще невзначай вырвете несколько бесценных волосков.

Появились у Челкаша и чудачества. На потеху родственникам, он наловчился пускать пузыри. Родственники скажут:

— Челкаш, пусти пузырик!

И он старается: сделает губы дудкой и выдувает пузырь из слюны. Потом резко тряхнет головой и с блаженной улыбкой смотрит, как пузырь плывет по воздуху. Ни дать ни взять, большой неразумный щенок. Никакой солидности!

А уж неженка он стал, до смешного — если наступит на колючку, орет, будто в него вцепилась змея. И это бывший покоритель рек и дорог!

Нельзя не сказать и о барских замашках, которые появились у Челкаша в последнее время. Перед каждым нашим гостем заваливается на спину и требует, чтобы ему чесали пузо, да еще злится, если кто чешет не старательно, а так, шаляй-валяй, лишь бы отделаться.

Дым тоже любит почесывания, но позволяет это делать только мне.

Обычно я чешу их за ушами перед сном, когда мы втроем укладываемся на тахту. Первое время я давал маху — чесал их попеременно, но это не нравилось ни тому, ни другому: начну чесать Челкаша, Дым тут же тормошит меня с недовольным бурчаньем и всячески оттесняет Челкаша; переключусь на Дыма, пристает Челкаш — бодается и скулит от ревности. Тогда я стал ложиться между ними и чесать их одновременно, после чего каждый из моих дружков был уверен, что я доставляю удовольствие только ему одному.

Во сне Челкаш жутко храпит, и Дым постоянно его расталкивает, а то и пытается спихнуть на пол, упираясь лапами в стену. Чаще всего Челкашу снится всякая ерунда: что он потерял свой мячик или что я отдал сахарную косточку не ему, а Дыму — в такие моменты во сне он стонет и плачет, но вскоре начинает улыбаться, вилять хвостом — явно нашел мячик, и я дал ему кость, еще большую, чем Дыму.

Дыму снится только борьба: во сне он скалится, дергает лапами, рычит — без сомнения, борется с другими собаками, и конечно, с собаколовами и грабителями, и со всякими передрягами в жизни.

Случается, мои дружки встают раньше, чем я, но не шумят, тактично дают мне выспаться: садятся в кресло перед окном и смотрят, кого из собак уже выгуливают. Если я слишком долго сплю, подходят к тахте. Челкаш начинает вздыхать, тихонько поскуливать, осторожно, чтобы не поцарапать, подушечками лап пытается открыть мне глаза. Дым молча наблюдает за его попытками, но если я продолжаю спать, бесцеремонно лает мне в лицо: хватит дрыхнуть! Все собаки давно гуляют, да и дел полно!

На пустыре, где мы обычно гуляем, Челкаш ищет мышиные норы и, когда находит, дует в них изо всех сил, пугает мышат, думает — сейчас они выбегут и он их поймает. Но умные зверьки покидают нору через запасной ход, да еще насмешливо пищат за спиной Челкаша. Он озирается, но разве в траве кого разглядишь!

Дым верен себе и откапывает всякие железные штуковины. Долго принюхивается к впадинам и кочкам, учует запах железа, взвизгнет, начинает копать. И никогда не ошибается — непременно вытаскивает какую-нибудь ржавую железяку и с важным видом, точно нашел драгоценность, преподносит мне. Я, естественно, его хвалю, а потом незаметно забрасываю «драгоценность» в кусты. Правда, несколько раз Дым откапывал более-менее стоящие вещи: подстаканник, латунный подсвечник, а однажды нашел несколько монет.

Про странную особенность Дыма знает весь двор. Одни взрослые говорят:

— Ясно, у него обостренное чутье на железо, поскольку эти запахи он впитал с детства. Но еще яснее — эти запахи вредны для здоровья.

— Шофера виноваты, — говорят другие. — Собаку можно научить чему угодно. Хоть воровать. Лучше б научили его собирать грибы.

Мой друг, инженер и поэт Эдуард Владимирович Балашов, необычное чутье Дыма объяснил по-научному:

— Все металлы дают испарения. Особенно их окислы. Чугун пахнет не так, как латунь или медь. А у собаки непостижимый объем памяти на запахи. В среднем собака помнит три тысячи запахов. А талантливые самородки, наподобие твоего Дыма, и побольше.

Редкостные способности Дыма не дают покоя моим соседям по лестничной площадке.

— Не будь дураком, открой пункт приема металлолома, — советует мне слесарь-водопроводчик. — Сразу разбогатеешь. Металлы сейчас в цене. Особенно цветные. И это… Когда разбогатеешь, не забудь обо мне, я ведь с пониманием отношусь к твоей псарне. Они гавкают, а я ничего.

— На то и собака, — говорю, — чтобы лаять.

Другой сосед, бухгалтер, идет еще дальше:

— Я слышал, ваш Дым нашел подстаканник, подсвечник, и я сразу задался вопросом — почему вы не используете его исключительные способности? Так сказать, не направите их в практическое русло. Почему бы вам не открыть антикварную лавку? Сейчас на старину особый спрос, поверьте мне. И не откладывайте это в долгий ящик. А когда ваши дела пойдут в гору, надеюсь, вы не забудете, кто вам дал совет. Согласитесь, такой совет стоит немалых процентов.

Соседям я обещаю крепко подумать над их предложениями.

Ну, а ребята во дворе уверены, что мой дружок ищет клады, и называют его не иначе как Железный Дым. Особо дотошные, вроде третьеклассника Вовки, спрашивают:

— Дядь Лень, что ты будешь делать, когда Дым найдет клад и ты станешь богатым?

— Просто не знаю, Вовка, — развожу я руками. — Давай подумаем вместе. Это крайне серьезный вопрос.

— Надо купить машину, — говорит Вовка.

— Ну, это само собой. А если клад оценят в миллион? Куда девать такую уйму денег?

— Купить две машины. Одну простую, другую гоночную.

— Ладно, уговорил. Мне купим простую, тебе гоночную. Но денег-то все равно останется целый мешок. И потом, что ж мы будем только о себе думать? Надо подумать и о других, что-то сделать для других людей. И для бездомных собак тоже. Может, раздадим половину денег знакомым, а для собак построим шикарный приют, с бассейном, площадкой для игр…

— Ага! — быстро соглашается Вовка.

Вот такие разговоры мы и ведем с Вовкой время от времени, все никак не решим, на что потратим мешок денег, когда он свалится на голову.

Вовкина семья живет в соседнем доме в большой коммуналке. У них по квартире вечно снуют жильцы: кто с кастрюлей, кто с чайником, кто с половой тряпкой; из одной комнаты слышны песни, из другой ругань.

— У нас весело, всегда что-то происходит, — говорит соседка Вовки, женщина с мечтательным взглядом. — Но конечно, в отдельной квартирке жить лучше. А еще лучше в коттедже с камином.

Вовка такой же заядлый собачник, как и я. Собаки — наша общая страсть. Своего лохматого друга у Вовки нет — он считает «своим» бездомного Абрикоса — дворового пса с бородой и бакенбардами; они вместе проводят все дни напролет. Абрикос провожает Вовку в школу и встречает после уроков.

Несколько раз Вовка приводил Абрикоса домой, но родители, а главное соседи, бурно протестовали и выпроваживали собаку: «Еще собаки нам не хватает!» — говорили. Только соседка-мечтательница одобряла Вовкины порывы:

— А по-моему, собачка в квартире никому не помешает. Если бы у меня была отдельная квартирка, я непременно завела бы собачку. Такую, как Абрикос. Он такой симпатичный песик.

После дождей на пустыре размывает тропы, и, возвращаясь с прогулки, Челкаш сразу идет в ванную, чтобы я отмыл его грязные лапы. Дым, если я его не окликну, прямиком направляется в комнату — считает, что уже достаточно отмылся в лужах. Нельзя сказать, что он жуткий грязнуля, но мыться все же не любит. Плавать в озере на пустыре — всегда готов, в любую погоду, но мыться в ванной, да еще с мылом! На эту процедуру идет как на казнь. Возможно, помнит первый день, когда я нещадно отмывал его мазутные пятна. Но есть и еще одно объяснение.

Дело в том, что большинство собак не упустит случая поваляться на какой-нибудь дохлой рыбе. Это у них тоже от предков, которые, отправляясь на охоту, отбивали собственный запах. Одни собаки, вроде Челкаша, почти утратили этот инстинкт, а такие, как Дым, сохранили. Вот почему на пустыре Дым не только откапывает железо, но и валяется на всякой падали, после чего, я, естественно, тащу его в ванную и безжалостно надраиваю.

Крайне редко, но все же мои четвероногие друзья совершают мелкие проступки, и тогда я их ругаю. Не наказываю, только слегка ругаю. В разумных пределах. Причем, если ругаю Челкаша, Дым тут как тут — зло смотрит на брата и каждое мое слово подтверждает лаем; всем своим видом он дает понять, что полностью согласен со мной и что Челкаш заслуживает даже более сурового наказания, чем просто выговор. Если же я ругаю Дыма, Челкаш тактично уходит в другую комнату, чтобы не ставить братца в неловкое положение.

Как-то во дворе Дым покусал одну собаку — не сильно, но все же чувствительно. Ни с того ни с сего налетел на пса, случайно заглянувшего во двор, и цапнул его. И чем он ему не понравился, не знаю. Я начал отчитывать Дыма. Он вроде понял свою вину, выслушивал меня, понурив голову. А я все расходился — уж очень жалобно скулил тот пес.

— За что ты его куснул? Что он тебе сделал? — кричал я на Дыма.

Я уже хотел шлепнуть его, как вдруг между нами встал Челкаш, дотронулся лапой до моего колена и посмотрел мне в глаза, прямо умоляя простить Дыма. И мне сразу стало стыдно за свою невыдержанность.

Что и говорить, Челкаш не только умный, но и благородный миротворец. Кстати, по уму он на уровне человека, закончившего среднюю школу. Ну, а Дым после того случая перестал нападать первым, только давал сдачи да защищал тех, кто не мог за себя постоять. В нем тоже есть определенное благородство. А его ум — без преувеличений — как у человека, имеющего высшее образование.

В общем, у меня замечательные собаки во всех отношениях.

Что касается их различия, то главное здесь — чрезмерное дружелюбие Челкаша и скрытность, независимость Дыма. В отличие от Челкаша, Дым не излучает радушие, никому не навязывает свою дружбу, не лезет целоваться с первым встречным, у него повышенное чувство собственного достоинства. И другие чувства достаточно высоки. Например, он безошибочно чувствует людей, моментально распознает, хороший человек или плохой. Только взглянет и… или сдержанно улыбнется, вильнет хвостом, или насупится и отвернется. По Дыму я определяю всех новых знакомых и благодаря ему не попадаю впросак.

— Твой Дым какой-то диковатый пес, с волчьими замашками, — говорят некоторые мои приятели. — Челкаш, конечно, невоспитанный, но хотя бы приветливый. А этот все время смотрит исподлобья.

— Он личность, — объясняю я. — Серьезный парень, шутить не любит, и ему не до нежностей. Он серьезно относится к жизни, изучает людей.

До прошлого года мы с Дымом вдвоем совершили несколько путешествий. Все они были довольно легкими, по спокойным речкам Подмосковья, хотя и на них приключений хватало. В этих плаваниях мой дружище мужественно переносил все тяготы походной жизни: не ныл, когда во время затяжных дождей мы промокали до костей и нас донимали комары, когда сбивал лапы, когда в него вцеплялись колючки, а в минуты опасности проявлял смелость и находчивость. Например, когда однажды на нашу стоянку внезапно выскочил лось, храбро отогнал пришельца. В другой раз наша байдарка налетела на старую сваю и перевернулась. Дым мог бы просто поплыть к берегу, но он бросился спасать рюкзак.

В общем, Дым проявил себя с самой лучшей стороны, и я понял — с таким надежным другом можно отправиться и в более сложное путешествие. Именно поэтому прошлым летом я наметил поход по реке Великой в Псковской области — довольно серьезный маршрут, по словам опытных байдарочников.

Прежде всего я отвез Челкаша к родственникам на дачу, наказав не создавать ему тепличных условий, поменьше баловать и сюсюкать с ним, почаще водить в лес, чтобы он двигался, а не нагуливал жирок. Затем я притащил с балкона свою старую байдарку, рюкзак и палатку — надо было проверить походное снаряжение.

Дым сразу напрягся, потом залился праздничным лаем, спешно ринулся в коридор и вернулся со своим ошейником в зубах. Он решил, что мы отправляемся в путешествие буквально через минуту. Я объяснил ему, что нам предстоит нешуточная поездка и к ней надо подготовиться более основательно, чем прежде, что на это уйдет не один день.

В наших сборах самое активное участие принял мой приятель — третьеклассник Вовка. В те дни у него на душе было радостно — каникулы в самом разгаре. Вовка даже не думал о школьном задании на лето. Ему что? Лето длинное, впереди времени полно, успеется!

Вовка играл с Абрикосом во дворе, когда мы с Дымом отправились закупать для поездки консервы. Вовка и, естественно, Абрикос (единственный из дворовых собак личный друг Дыма и его заместитель в собачьей команде) увязались с нами. По пути Вовка стал выяснять, зачем нам консервы, и я сообщил ему о предстоящем путешествии. Вовка пришел в страшное волнение.

— Дядь Лень, возьми меня с собой. И Абрикоса тоже.

Надо сказать — Вовка отважный мальчишка. Он не пасует перед трудностями и опасностями, не упускает случая доказать, что умеет бороться с этими самыми трудностями и опасностями. Например, когда во дворе загорелся мусорный контейнер — все ребята растерялись, а Вовка, не раздумывая, сбегал домой, притащил бидон с водой и потушил пламя. После этого все взрослые в один голос заявили, что из Вовки выйдет хороший пожарный, а его соседка-мечтательница сказала:

— Бесподобный мальчик! Самый смелый на свете.

Но все-таки ясно, брать Вовку в путешествие — большая ответственность, на это я решиться не мог.

— Понимаешь, Вовка, какая штука, — начал я. — Во-первых, у меня одноместная байдарка. Куда я тебя посажу? Нам с Дымом только-только поместиться, да еще рюкзак и палатка. Во-вторых, мы с Дымом поплывем по совершенно незнакомой реке. Что нас ждет, не знаю. Это будет наше пробное путешествие, как бы разведка местности. Может, там и не река вовсе, а так, ручеек. Или бассейн-лягушатник. Никаких приключений. Вот на будущее я запланировал опасное путешествие. И тебя обязательно возьму. Пока готовься, закаляйся.

Вовка приходил ко мне с утра. Помогал подклеивать байдарку, ремонтировать каркас палатки, а когда я начал шить Дыму жилетку, измерял моего друга рулеткой.

Жилетку я шил с карманами, в которых собирался поместить ремонтный набор для байдарки, мазь от комаров, аптечку, пару-тройку банок консервов и мелочевку — крюк для котелка, бечевки. Нагрузить своего четвероногого друга я решил, потому что нам предстояло трудное путешествие и, соответственно, следовало взять больше вещей.

Дым в предвкушении поездки бегал то в кухню, то в коридор и постоянно что-то притаскивал: свою миску, мои тапочки, зонт, щетку и крем для обуви. Он намеревался забрать и свои игрушки — совал мне в руки совок, молоток и, разумеется, легковушку, которую я купил ему в «Детском мире».

Мне приходилось объяснять Дыму, что мы возьмем лишь самое необходимое. Из всего, что он приволок, я одобрил только ошейник и миску. На ошейнике на всякий случай прикрепил бирку с его кличкой и нашим адресом.

Во время этих приготовлений я рассказывал Вовке о своем послевоенном детстве, пионерских лагерях, соревнованиях, песнях у костра.

Вовка слушал со жгучим интересом, но ему казалось, что все это было когда-то давным-давно — ну, если не в эпоху динозавров, то при царях точно, ведь в теперешних школах ничего про пионеров не говорят, и теперь нет пионерских лагерей. Между тем, еще совсем недавно, чуть больше десяти лет назад, были не только лагеря, но и Дворцы пионеров, где каждый мог строить планеры и макеты кораблей, заниматься в фото- и изостудиях, танцевальном, акробатическом, шахматном кружках — и все бесплатно, только ходи! А сейчас во Дворцах пионеров всякие фирмы. Вот и слоняются ребята во дворах без дела, а то и ломают все, что попадает под руки, — энергии-то полно, а девать ее некуда. Если бы я был членом правительства, я непременно вернул бы Дворцы детям.

Накануне отъезда я купил Дыму второй ошейник от клещей и блох. Затем с помощью Вовки упаковал в рюкзак палатку (она маленькая и легкая), спальный мешок, котелок, наши с Дымом миски, топорик, провизию, соль и спички. А в карманы своей куртки-ветровки положил перочинный нож, деньги на проезд и непредвиденный случай и наши с Дымом паспорта.

У Дыма, как у каждой домашней собаки, есть свой паспорт, где указана кличка, дата рождения, порода (у Дыма под фотографией, которую я вклеил по собственной инициативе, написано «метис»). Там же проставлены номер жетона ветеринарной станции и отметки о прививках. И конечно, записан владелец собаки — я то есть, и мой адрес. Дым безмерно гордится своим документом и никому, кроме меня, не разрешает его трогать. Паспорт Челкаша — пожалуйста, а его — ни в коем случае.

Подготовив свою одежду, я сложил всю нашу поклажу в коридоре и стал примерять Дыму жилетку. Она ему сразу понравилась, он растянул пасть до ушей, прошелся по комнате, покружил на одном месте, позируя нам с Вовкой. Его не смущала ни тесноватость одежды, ни тяжесть в ее карманах.

— В жилетке Дым всех напугает, — сказал Вовка. — И его никто не куснет.

— Точно. Теперь у него бронежилет, и ему не страшны никакие комары, прутья и колючки.

В знак согласия Дым гавкнул и подбежал к зеркалу, чтобы убедиться в своей неотразимости.

Перед тем как попрощаться и уйти, Вовка дал мне несколько ценных советов: если от костра загорится палатка, набрать в котелок воды и потушить ее; если байдарка начнет протекать, заткнуть дырку тряпкой и быстро грести к берегу. И особо ценный совет: если Дым найдет большой клад и я не смогу его унести, обязательно запомнить место, где он зарыт.

— …А потом вдвоем приедем и унесем, — заключил Вовка.

— Договорились! Это тебе обещаю! — я пожал руку своему помощнику и искренне пожалел, что ему только девять лет и что у меня всего лишь одноместная байдарка.

У меня есть друг Валерий Иванович Шашин, страстный автомобилист, владелец старой иномарки. Вообще-то Валерий Иванович пишет пьесы, но большую часть времени возит на своей машине друзей по их делам. Причем возит бескорыстно, в любое время дня и ночи — такая у него добрейшая душа. И что поразительно — мне, как и многим, все дается с трудом, а ему почти что достается даром. Развезет друзей, сядет за стол — бах! — полпьесы готово. И все на отличном уровне. Такие у него приступы вдохновения.

Я позвонил Валерию Ивановичу, чтобы он подвез нас с Дымом и наш багаж к вокзалу на ночной поезд.

— Нет вопросов! — сказал обладатель добрейшей души. — Подъеду, когда скажешь.

Он приехал ровно в девять вечера, как мы условились. Его машину с балкона увидел Дым и в радостном возбуждении бросился к двери.

Когда Валерий Иванович вошел, Дым, желая похвастаться жилеткой, стал вышагивать перед водителем-драматургом взад-вперед. Валерий Иванович оценил одежду Дыма, а вот мои брюки и ветровку раскритиковал:

— Дым — вылитый спецназовец, а его хозяин похож на бродягу.

Я не обиделся. Валерий Иванович — сугубо городской житель и крайне редко бывает на природе, а в походы и вовсе никогда не ходил. Ему не понять, что глупо отправляться в поход в новеньком, отутюженном костюме.

Пока я выносил вещи, а Валерий Иванович запихивал их в багажник машины, Дым бегал от дома к машине, путался под ногами, то и дело впрыгивал на заднее сиденье — короче, не столько помогал нам, сколько мешал.

Наконец мы погрузились и выехали со двора. Облегченно вздохнув, я изрек:

— Путешествие начинается, как только выходишь из дома.

— Я предпочитаю путешествовать, не выходя из дома, — откликнулся автор пьес. — Попросту читаю книги о путешествиях. Я люблю комфорт, а в этих твоих походах ешь не поймешь что и спишь кое-как, весь прокоптишься у костра.

— Зато доказываешь себе, что можешь выжить в сложных условиях, что можешь победить, — я вскинул голову и расправил плечи, недвусмысленно показывая Валерию Ивановичу, что еще способен бороться не только за выживание, но и за многое другое.

Дым молодец, внятно подтвердил мои слова — наклонился к нашему шоферу и гавкнул, и почти в точности повторил мою позу — откинулся, выпятил грудь. Он-то был абсолютно уверен в нашем могуществе, в том, что мы выйдем победителями из любых, самых трудных ситуаций.

Но Валерий Иванович продолжал гнуть свое:

— Ладно Дым. Он молодой, пышущий здоровьем, но ты-то уже старый, уже дедуля. Что за пламенная страсть к бродяжничеству?! Побереги себя. Не дай бог, прищучит сердце или еще что — пропадешь!.. Тоже мне, турист-пенсионер! Лучше б с Челкашом на даче качался в гамаке. А Дыму сооруди полосу препятствий, пусть гоняет.

Мой друг разбушевался не на шутку — похоже, его добрейшая душа на мгновенье куда-то улетучилась.

Я защищался изо всех сил — говорил, что активный отдых самый полезный, что в походе чувствую себя в сто раз лучше, чем на даче, что, наконец, я еще молод душой и что моя душа, быть может, не такая необыкновенная, как у автора пьес, но и далеко не черствая, и я не позволяю себе с таким напором чихвостить закадычных друзей.

Валерий Иванович не впервые подвозил нас с Дымом к вокзалу, и каждый раз по пути между нами возникал этот горячий спор. Тем не менее мой друг, не поморщившись, без всяких оговорок, приезжает по первому моему звонку.

Мы проехали всего две улицы, когда на перекрестке нас остановили инспекторы ДПС (дорожно-постовой службы). Я прекрасно знаю их, поскольку часто проезжаю мимо поста на велосипеде и непременно в шутливой форме отдаю им честь, а лейтенант и сержант (они именно в таком звании) в ответ, без всякой шутливости, мне кивают.

Лейтенант худой, с резкими движениями; глаз у него наметанный, при встрече с ним бесполезно юлить и изворачиваться. Лейтенант носит закрученные вверх усы. Сержант — толстяк с понимающей усмешкой. С водителями сержант говорит тихо и вежливо, но если что не так — берегись! Сержант тоже носит усы, но они у него висят вниз, как шнурки.

На посту несет службу овчарка Стелла. Во время работы Стелла исполнительна и серьезна, но, по слухам, в свободное время не упускает случая пошутить. Заметит, лейтенант с сержантом уселись за шашки, подбежит к двери и рявкнет на невидимых нарушителей трассы. Этими ложными тревогами Стелла держит начальство в постоянной боевой готовности.

Несколько лет назад (до появления Дыма) мы с Челкашом во время прогулки подошли к посту. Лейтенанта с сержантом видно не было — вероятно, ушли обедать; пост охраняла одна Стелла, тогда еще совсем молодая, стройная. Челкаш решил познакомиться с красавицей и направился к ней виляющей походкой, изобразив на морде немыслимую радость. Только напрасно он старался — строгая барышня даже не взглянула на моего друга, а когда он подошел к ней вплотную, оскалилась и приняла такой устрашающий вид, что из красавицы сразу превратилась в уродину.

Так вот, представители власти остановили нас, и лейтенант сказал Валерию Ивановичу:

— Ваша старая машина выглядит слишком старой. Надо ее красить, менять и это, и то.

Валерий Иванович начал было что-то объяснять, но лейтенант его перебил:

— Лучше не оправдывайтесь, а то рассержусь.

Я вышел из машины и, как всегда, даже с большим почтением, отдал инспекторам честь. Лейтенант в ответ кивнул.

— К вам, велосипедисту, у нас претензий нет. Но ваш товарищ, водитель, заслуживает штрафа.

Я стал говорить, что опаздываю на поезд, что Валерий Иванович непременно устранит все недостатки своей машины, упомянул про его добрейшую душу…

— Вряд ли у него добрая душа, он бездушно относится к технике, — сказал лейтенант. — Так и быть, на этот раз прощаю. Но в следующий раз… Не злоупотребляйте моим терпением.

— И моим тоже, — тихо и вежливо добавил сержант, а Стелла изобразила брезгливую мину и отвернулась от иномарки.

После этой небольшой неприятности мы подкатили к Рижскому вокзалу за несколько минут до отхода поезда, но все же я успел взять плацкартные билеты (взрослый себе и детский Дыму — такой положен собаке до тридцати килограммов, а если она весит больше, извольте брать взрослый). Втроем мы заспешили на перрон. Валерий Иванович нес байдарку, я — рюкзак и за поводок вел Дыма.

Электрички поражали Дыма всякий раз, когда мы ездили по Подмосковью; он подолгу на них глазел, сглатывая слюну. Но теперь нам предстоял вояж на поезде дальнего следования, и, увидев необычный состав — с проводниками и указателями направления на вагонах «Москва — Рига», — Дым решил рассмотреть его получше и притормозил. Пришлось его одернуть за поводок.

— Дым, поторапливайся! Опаздываем!

Мы подбежали к нашему вагону, и я протянул проводнице билеты.

— Это на него детский билет? — проводница указала на Дыма.

— На него! — еле переводя дух, одновременно выдавили мы с Валерием Ивановичем.

— Он не кусается?

— Да нет, что вы! — опять в один голос пропыхтели мы с Валерием Ивановичем.

— Кто его знает, что ему взбредет в голову, — вздохнула проводница. — От самой себя-то порой не знаешь чего ожидать.

Это ее добавление немного насторожило меня, я подумал, а не придет ли ей ночью в голову мысль — высадить нас на полпути? Но проводница вдруг улыбнулась:

— У вас так не бывает?

— Бывает! — опередил меня Валерий Иванович. — И очень часто. Особенно у него, — он кивнул на меня.

— Ну вот, видите, — довольная, что и мы со странностями, проводница вернула мне билеты. — Проходите, но собаке все же наденьте намордник.

Я не первый раз сталкивался с подобным требованием и, чтобы избежать лишних разговоров, достал из рюкзака намордник и надел своему дружку.

Дым не терпит всякого ограничения своей свободы, а намордник вообще воспринимает как оскорбление. Но я уговорил его немного потерпеть, зная по опыту, что когда в вагоне сутолока спадет, все успокоятся и привыкнут к необычному пассажиру, намордник можно будет снять. Так произошло и на этот раз.

Нашей попутчицей оказалась пожилая женщина с двумя малолетними внуками, для которых наше появление стало прямо-таки подарком. Вернее, не мое появление, а Дыма. Они никак не ожидали увидеть в вагоне собаку. И не просто собаку, а собаку-путешественника! Жилетка с оттопыренными карманами, два ошейника, один из которых с чем-то круглым, похожим на медаль, — все это произвело на ребят сильнейшее впечатление, они просто-напросто замерли в тихом восторге. Дым показался им настоящим пришельцем с другой планеты.

Как только поезд тронулся, женщина обратилась ко мне:

— Снимите с собаки намордник. Зачем ее мучить, ей же трудно дышать, а здесь так душно.

Дым благодарно посмотрел на попутчицу, а меня тронул лапой: снимай быстрее!

— У нас у самих в доме собака. Мои внуки любят животных, — женщина погладила ребят.

А внуки все таращились на Дыма, но уже перешептывались, обсуждали его экипировку. От их чрезмерного внимания Дым вначале немного стушевался, но быстро пришел в себя — задрал нос и, протопав мимо ребят, уселся под столом, всем своим видом показывая, что поезда ему не в новинку, что в вагоне он как дома, а вот всякие любопытные уже порядком надоели.

— У нас, кроме собаки, есть еще кошка, — сказала женщина.

— Ее Машка зовут, — подал голос один из внуков.

— А собаку зовут Грант, — оживился второй.

— Да, Грант, — женщина кивнула. — Мы его подобрали. У него задние ноги подкашивались. Наверно, поэтому хозяева и выбросили.

— Он большой… Машка его сразу испугалась… Забралась на шкаф, — наперебой заговорили ребята.

— Она еще была котенком, — пояснила женщина. — И на другой день пропала. Ищем ее, ищем… А Грант спал в углу. Потом поднял голову… Она у него огромная, с ведро, — женщина усмехнулась. — Смотрим, а между его лап спит наша Машка.

— А как зовут вашу собаку? Что у него в карманах? Зачем еще один ошейник? — ребята окончательно развеселились и засыпали меня вопросами.

— Извините, но когда речь заходит о животных, я не могу удержаться, — из-за перегородки в нашу сторону повернулся мужчина с кипой газет под мышкой. — У меня дома собака и попугай… У собаки два года назад были щенки. И вот, значит, у дочери пропала кукла. Где только мы не искали. И что вы думаете? Оказалось, собака притащила куклу щенкам поиграть. В общем, нашли куклу в закутке с погрызенной рукой, — мужчина уже перебрался к нам и присел рядом со мной, еще раз извинившись. — А попугай утром говорит: «Доброе утро! Гоша хороший!». И всем подражает. Чирикает, как воробей, пищит, как трясогузка… те даже слетаются к его клетке. Она на окне стоит… И вот, значит, прошлой осенью Гоша улетел. Сам открыл клетку… Я искал его с неделю. А уже по ночам было холодно, я думал — замерзнет ведь. И что вы думаете? Раз сосед говорит: «У автобусной остановки попугай среди воробьев. С ними что-то клюет на земле». Я быстренько туда. И точно, Гоша! Принес его домой, а он залез в клетку и говорит: «Бабка, дай деньги! Куплю джинсы!».

Внуки попутчицы так засмеялись, что чуть не свалились с полки.

— Наверно, мальчишки научили этим глупостям, — определил мужчина. — Наверно, поймали Гошу, а потом он от них улетел.

Вслед за мужчиной с газетами к нам заглянули чрезвычайно веселые парень с девушкой. Они рассказали о питомцах своих друзей: вначале что-то о хомяке, потом о кошке и собаке и закончили коровой, которую держат их родственники в деревне.

— А мы хотим завести ламу, — объявили молодые люди. — Хочется чего-то особенного, нестандартного…

Наша компания все больше превращалась в клуб любителей животных, и Дыму это явно не нравилось. Он зевал и смотрел на меня страдальческим взглядом и только и ждал, когда все эти говоруны разойдутся. Я тоже этого ждал, ведь за последние дни мы оба изрядно устали. К счастью, скоро в вагоне погасили свет, и любители животных удалились. Я снял с Дыма жилетку, мы легли на нижнюю полку и уснули в обнимку.

Мы проснулись от яркого солнца. Поезд стоял на какой-то маленькой станции.

— Забелье! — громко объявила проводница, проходя по вагону; заметив нас с Дымом, понизила голос: — Следующая ваша Пустошка!

Наша попутчица и ее внуки после бурных вечерних разговоров спали без задних ног. Я надел Дыму жилетку и вывел в тамбур; затем притащил туда байдарку и рюкзак.

Через некоторое время поезд прибыл в Пустошку, небольшой районный центр.

— И чего вам дома не сидится, — покачала головой проводница, помогая мне вытаскивать наш багаж. — Чего ищите трудностей на свою голову? У некоторых туристов байдарки хоть на колесиках, а у вас, похоже, слабоватая подготовка.

Я не стал переубеждать проводницу, но Дыма эти слова возмутили: он чихнул и внятно обронил на собачьем языке: кто-кто, а мы-то мастера своего дела.

— Ну да попутного вам ветра! — подобрела проводница и, перед тем как закрыть дверь вагона, добавила: — А ваша собака вела себя прилично, никому не досаждала.

Было раннее утро, но уже чувствовалось — день будет жаркий. На пристанционном пятаке в ожидании автобуса стояли несколько пассажиров с вещами, тут же бродили куры, и облезлый пес лениво чесал загривок. Увидев Дыма, пес на мгновение опешил, пораженный нарядом моего друга, но тут же бросился нас облаивать, корча из себя сурового хозяина территории.

Дым пренебрежительно фыркнул, показушно задрал заднюю лапу и побрызгал на телеграфный столб — сделал метку «я здесь был».

Пес расценил это как нахальство и залился еще громче; на его морде так и читалось: ходят тут всякие, бахвалятся модными шмотками, терпеть не могу этих горожан!

Забегая вперед, скажу — этот пес топал вокруг нас и голосил все время, пока мы находились на пятаке. Надо отдать должное Дыму, он понимал, что является гостем в этой местности, и не огрызался, то есть продемонстрировал исключительную выдержку, как и подобает уверенной в себе личности.

До деревни Копылок, с которой начинался байдарочный маршрут, было всего семь километров, но автобус шел только через два часа. Я решил поймать попутную машину и непроизвольно пробормотал:

— Хорошо бы грузовичок, типа «Газели».

Дым вытянул шею и, принюхиваясь, стал озираться и внезапно на чем-то задержал взгляд. Я посмотрел в ту сторону там находился продмаг. Но острый нюх моего друга уловил не запахи продуктов, хотя и их наверняка уловил, но в основном — запах пикапа, допотопной машинешки, стоящей около магазина. Из кузова пикапа парень вытаскивал какие-то коробки.

Наказав Дыму сторожить вещи, я подошел к парню, поздоровался и, узнав, что он шофер пикапа, спросил — не подбросит ли он нас в Копылок?

— Можно. Отчего не помочь хорошему человеку, — протянул парень, зевая и почесываясь. — Ты, папаша, один или с кем?

Я показал на Дыма.

— О, и охрана! — парень присвистнул. — Ну, жди там. Торты отнесу и покатим. Закрою вас в кузове. В кабине не имею права. Инспектор на дороге попадется, отберет права. У нас с этим строго.

Когда парень подъехал, я запихнул в тесный кузов нашу поклажу, сам с Дымом примостился поближе к кабине, чтобы меньше трясло. Парень закрыл нас, и мы очутились в полной темноте.

Дым-то любит все железное, он спокойно лежал на байдарке и, по-моему, всю дорогу с удовольствием слушал урчание мотора. А я чувствовал себя прямо-таки замурованным в железном ящике. Меня то и дело подбрасывало, и я или ударялся головой о крышу, или сваливался на торчащие ребра борта. Единственно, что скрашивало нашу поездку, это сладкий запах, оставшийся от тортов.

К сожалению, позднее оказалось, остался не только запах, но и кое-что посущественней. Когда пикап остановился в Копылке и мы вылезли из кузова, и я, и Дым были перепачканы кремами, шоколадом, сахарной пудрой. Стало ясно, парень не очень церемонился с тортами, вытаскивал их из кузова, как дрова, и, естественно, некоторые раздавил. Тем не менее я щедро расплатился с ним и горячо поблагодарил.

В деревне стояла тишина, только петухи распевали свои незатейливые песни — соревновались друг с другом, кто громче.

А Дым, жмурясь от солнца, уже вовсю носился по травам, носился одержимо, несмотря на увесистый груз в жилетке. Наконец-то после тесноты, духоты и тряски в поезде и машине он почувствовал твердую почву под лапами и свободу в движениях, и в придачу денек — лучше нельзя придумать. На его мордахе сияла радость, он был счастлив по уши.

— Дым, заканчивай разминку! — бросил я. — Надо заняться делом!

Некоторое время мы приводили себя в порядок: я счищал сладости с куртки и брюк, Дым слизывал их с жилетки. Закончив эту процедуру, я заметил подростка, который во все глаза пялился на нас сквозь ограду крайнего дома. Наверняка Дым заметил его еще раньше, но не дал мне знать, никак не обозначил присутствие зрителя — так был увлечен очередной кремовой завитушкой.

— Тебя как зовут? — обратился я к мальчишке.

— Федька.

— Слушай, Федька, ты ведь все здесь знаешь. Как пройти к реке Великой? И где там ровная лужайка, чтобы байдарку собрать?

— Так Великая еще с километр отсюда, — Федька махнул рукой в конец деревни.

— Как так? На карте она протекает прямо в деревне.

— Хм, на карте! — Федька усмехнулся. — Нарисовать-то все можно. По карте в нашей деревне есть клуб, а его давно уж нет. Его купили одни городские богачи. И отстроили под дачу… А чтой-то за одежда у вашей собаки?

— Это жилетка. В ней мой друг несет ценные вещи, необходимые для похода. Он отважный путешественник. Самый отважный из всех отважных… Так где, ты говоришь, дорога к реке?

— За деревней. Там одна дорога.

Я вскинул рюкзак, сверху взвалил байдарку, попрощался с Федькой, и мы затопали по пыльной дороге. Я тащил килограммов пятьдесят, Дым тоже нелегкую ношу — килограммов восемь, не меньше. А солнце уже палило нещадно; раскаленный воздух обжигал горло, как кипяток.

В середине деревни из одного двора выбежала приземистая, криволапая собачонка и стала на нас лаять. Вскоре к ней присоединилось еще несколько собак покрупнее, и, наконец, выскочил самый здоровенный — явно главарь деревенской стаи. Этот увалень лаял хриплым басом и все примеривался, чтобы напасть на Дыма. Похоже, мой друг был для него не просто чужаком, но и ненавистным городским баловнем, который только и знает что валяться на тахте и лопать колбасу. Где ему было знать, что Дым путешественник, прошедший огни, воды и медные трубы. Короче, когда собаки подбежали к нам слишком близко, Дым круто обернулся и показал зубы. И здоровяк, а за ним и вся стая сразу поджали хвосты.

Мы уже прошли всю деревню, как вдруг услышали:

— Эй, байдарочник!

За нами шла молодая женщина в синем переднике и синем платке.

— Зачем надрываться, носить такие тяжести? Подождите, сейчас лошадь подведу.

Я не успел и рта раскрыть, как женщина скрылась в последнем дворе и через несколько минут вывела лошадь, запряженную в телегу. Рядом с лошадью бежал жеребенок.

— Складывайте вещи! — Женщина остановила лошадь. — Мне все равно к реке надо за сеном.

Пробормотав «спасибо», я положил на телегу байдарку с рюкзаком, туда же отправил доспехи Дыма — он уже высунул язык (я-то шел в рубашке, а он в родной шубе, да еще в жилетке). На лошадь с жеребенком он никак не прореагировал — по нашей улице изредка на лошадях проезжают девушки-наездницы. И телега не произвела на Дыма особого впечатления. Что ему телега — он видел экскаватор!

— Но-о, Ромашка! — крикнула женщина и направила лошадь к проселочной дороге.

— Кобыла Ромашка, а вас как зовут? — спросил я нашу благодетельницу.

— Мария, — женщина поправила платок и улыбнулась.

Я тоже назвался, представил Дыма и кивнул на жеребенка.

— А этого малолетку как?

— Уголек. Он годовалок. Такой постреленок!

Жеребенок и в самом деле то отбегал от матери, подпрыгивал и брыкался, то подбегал к Дыму и вышагивал рядом — вроде предлагал попрыгать вместе — кто выше? Но мой друг оставался безучастным к этим попыткам — ему было не до детских забав — он, как всюду в походе, чеканил шаг впереди нашего отряда.

— Надо же, и Дыма моего не боится, — удивился я. — А ведь Дым немного на волка похож, заметили?

— Он похож на заправского моряка. Важный такой. — Мария вновь улыбнулась. — А Уголек к собакам привычный. Да и лошадь всегда чувствует, кто собака, кто волк. Всякое животное чувствует. И коза, и овца.

Дальше по пути Мария рассказала, что работает дояркой, что ходит в церковь в соседнее село, что любит свою деревню, потому что «здесь красивые места».

— Здесь никто никогда не спешит, не то что в городе, где беспокойные люди, суета, — заключила Мария и вздохнула. — Вот только туристы много портят. Думают, имеют власть над лесом, рекой. Накидают банок, пакетов, порубят деревья. А вместе с деревом погубят чье-то гнездо, чью-то нору. Мы в лесу гости, а хозяева они — звери, птицы.

Я заверил Марию, что, поскольку являюсь далеко не молодым человеком, сам осуждаю таких туристов-варваров. Что я-то вхожу в лес, как в храм, и ничего ни в лесу, ни на реке не нарушаю.

— Для меня срубить живое дерево все равно что убить живое существо, — многозначительно заявил я. — Сухое, мертвое — понятно, можно… И вообще, если бы я был членом правительства, я издал бы указ о сохранении природы. Наш великий писатель говорил — «красота спасет мир», но красоту-то спасет чистота, бережное отношение к этой красоте. И в школах надо ввести урок — «Сохранение природы».

— Если будете в правительстве, не забудьте про нашу деревню, — усмехнулась Мария. — Дорогу надо провести, а то одни колдобины. И электричество дают с перебоями.

Я пообещал Марии выполнить все ее пожелания и построить новый клуб, и в придачу ко всему увеличить зарплату тем, кто трудится на земле, выращивает животных, снабжает продуктами нас, горожан, но не имеет тех удобств, к которым мы давно привыкли: горячей воды, телефона, магазинов, больниц и транспорта под боком.

Когда мы подошли к реке, я хотел было заплатить Марии за помощь, но она наотрез отказалась, замахала руками и, пожелав нам «счастливого плавания», быстро повернула Ромашку в луга.

Но жеребенок и не думал от нас уходить. Ему так понравился Дым, что он все пытался затеять с ним игру в прыжки, не понимал, несмышленыш, что у Дыма другая задача — поскорее попить воды и окунуться, ведь ему уже напекло голову. Только когда Мария крикнула: «Уголек!» — жеребенок сделал прощальный прыжок и стремглав понесся к своим.

Великая оказалась узкой речушкой, заросшей осокой. Почему речку назвали Великой, мне нужно было спросить у Марии, но я догадался об этом слишком поздно. Впрочем, увидев на воде кувшинки, и висящих над ними стрекоз, и серебристых мальков в прозрачной воде, а на берегах раскидистый кустарник и поляны со множеством цветов, я понял — такая красота и должна называться Великой.

На одной из полян я развязал чехол байдарки и начал собирать лодку.

Дым вдоволь напился речной воды и совершил небольшой заплыв — дал кружок вокруг кувшинок. Охладившись, он стал мне помогать — доставал из рюкзака всякие принадлежности и подтаскивал их к лодке.

Примерно за час более-менее ловкими движениями я собрал каркас байдарки и натянул на него «шкуру» — прорезиненную оболочку. Затем тоже искупался в речке и предложил Дыму перекусить. Он сразу завилял хвостом и вытащил из жилетки банку тушенки. Когда мы ее опорожнили, Дым притащил вторую, но я его остановил.

— Эту откроем во время отдыха на привале. Ее добавим в кашу. А если все сразу стрескаем, то потом придется голодать. И вообще, есть одну тушенку — слишком жирно для нас, можем так растолстеть, что не влезем в лодку.

Дым внимательно слушал меня, наклонив голову набок. Когда я говорил про кашу, в знак согласия кивал и хмыкал, но когда я сказал, что от одной тушенки можем растолстеть, замотал головой — был уверен, что его внешний вид от еды не зависит, ведь он энергичный непоседа и весь жир у него моментально сгорает.

Пока мы завтракали и рассуждали о тушенке, внезапно потемнело. Дым сразу насторожился и обеспокоенно посмотрел на небо. А там неизвестно откуда появилась темная грозовая туча. Спустя минуту сверкнула молния, шарахнул гром, и на нас рухнул сильнейший ливень.

Разбивать палатку было уже поздно, я перевернул байдарку, и мы с Дымом вползли под нее, прихватив то, что могло промокнуть и потом доставило бы немало хлопот: я — спальник, Дым — жилетку.

Лежа под лодкой, слушая, как по днищу хлещет ливень, Дым, молодец, не поддался панике, несмотря на то, что молнии сверкали одна за другой, а гром гремел так, что тряслась земля. Только в его глазах появился небольшой испуг, а по телу временами пробегала дрожь.

— Ничего, Дымок, — поглаживал я своего дружка, — гроза скоро пройдет, и снова будет тихо.

Вот так, путешествие еще не началось, а на нас уже обрушилось первое испытание. К счастью, как я и говорил Дыму, туча быстро ушла в сторону и снова засверкало солнце. Я уложил в байдарку вещи, устроил для Дыма хороший лежак, постелив в носу лодки чехол и палатку.

— Ну вот, Дым, твой капитанский мостик.

Дым сразу прыгнул на лежак и приосанился, изображая капитана дальнего плавания, покорителя не только рек, но и морей и океанов. Я спихнул байдарку в воду, сел на место «тяговой силы» и веслом оттолкнулся от берега. Путешествие началось.

В приподнятом состоянии духа мы скользили по воде мимо берегов с полянами подсолнухов; солнечные головы раскачивались на высоких стеблях — вроде желали нам удачи в пути.

Течение было приличное, но мы не могли особенно разогнаться — речка слишком петляла. Дым выполнял роль не только капитана, но и впередсмотрящего матроса — перед каждым изгибом реки поворачивал голову в сторону, куда мне следовало направлять лодку. Если я медлил с маневром или, чего доброго, начинал огибать водяные растения, Дым оборачивался, хмурился и бурчал. Я, естественно, выполнял роль двигателя и рулевого.

Вновь наступило пекло; казалось, нас запихнули в духовку. Мой лохматый друг мучительно переносил высокую температуру: высунул язык, тяжело дышал, то и дело свешивался с байдарки и пил воду. В какой-то момент я сделал ему из носового платка чепчик, но Дым сразу его снял — подобные причиндалы унижали его капитанское достоинство. Действительно, что может быть смешнее капитана в чепчике? Тогда я остановил байдарку, срезал четыре камышины, привязал их к «капитанскому мостику», а на них натянул свою рубашку — смастрячил тент над Дымом; он с благодарностью лизнул меня в щеку.

Во второй половине дня открытый участок реки наконец закончился, и мы вплыли в лес. Стало попрохладней. Теперь можно было искать стоянку для дневки, чтобы приготовить обед и немного отдохнуть.

Дым первым заметил песчаную отмель и привстал, затем и вовсе забрался на «палубу» (брезентовую часть лодки) и, не дожидаясь, пока я причалю, прыгнул на берег; прыгнул метра за четыре до уреза воды, и я был уверен — бултыхнется в воду, но он благополучно приземлился на суше. Как мастер спорта по прыжкам в длину!

Кстати, он и по прыжкам в высоту, и по бегу с барьерами опережает всех знакомых мне собак. Дым — настоящий десятиборец, честное слово.

Пока я разгружал байдарку, Дым обследовал местность и натаскал сухих веток для костра. Затем, взяв котелок, спустился к реке, зачерпнул воды и притащил к веткам (по пути, само собой, половину расплескал). Все это Дым проделывал и в предыдущих путешествиях, но случалось, приносил ветки с листьями, а воду с лягушатами. Но я все равно его хвалил за усердие.

Мы сварили гречневую кашу с тушенкой и, как только она остыла, налегли на еду. И наелись так, что Дым начал икать, а мне пришлось ослабить ремень на брюках.

Внезапно в низовьях реки послышалось тарахтение. Дым подал голос, предупреждая, что к нам приближаются гости. В самом деле, вскоре из-за поворота показался узкий нос, а затем и вся моторная лодка; на ее корме сидел мужчина средних лет. Левой рукой он держал румпель крохотного электромоторчика, в правой сжимал бинокль. Несмотря на жаркий день, мужчина был в кителе зеленого цвета; на кителе, точно прожектора, сверкали железные пуговицы. Я сразу догадался, что наш гость крупный начальник.

Сделав эффектный разворот, лодка уткнулась в нашу отмель; мужчина ступил на песок и направился к нам. Он оказался невысокого роста, но все остальные размеры у него были впечатляющими: и вихрастая голова, и плечищи, и ручищи, а следы от ботинок — точь-в-точь отпечатки ступней снежного человека.

— Петров! — представился мужчина и пожал мне руку своей лапищей. — Рыбнадзор и лесничий в одном лице. Слежу, чтобы не ставили сети, не жгли огромные пионерские костры.

Я назвал себя и Дыма и пояснил, что являюсь весьма ответственным путешественником, рыбу не ловлю, костры развожу только маленькие, туземские и после приготовления пищи непременно заливаю их водой, а мой четвероногий друг ничего не ломает и никого не пугает, благоразумно ведет себя на природе (Дым уже вовсю крутился около моторчика — разве он упустит из вида техническую новинку!).

— Вижу, вы грамотные туристы, — заключил Петров. — А то попадаются некоторые, безграмотные, разболтанные, герои драматического плана. Устраивают на реке балаган. Орут, шумят, пугают живность. А ведь если, к примеру, лосиха испугается, у нее молоко пропадает. Встречаются и герои преступного плана. Браконьерствуют, ставят сети.

— Может, это проделки водяного? — Я попытался пошутить, но у меня это получилось неуклюже.

— Какой там! — отмахнулся Петров. — Водяной бережет свою среду обитания… Некоторые здесь наловчились — перегораживают сетью все русло. А у нас ведь и нутрия водится. Ценный зверек. Если попадет в сеть, погибнет.

Дым храбро гавкнул, что в переводе на человеческий язык означало: если увижу браконьера, он у меня получит, покусаю его как следует.

— Был бы здесь Водяной, он навел бы порядок на реке, — помолчав, гневно сказал Петров. — А вот Лешие по лесу бродят. Откапывают старое оружие. Здесь ведь бои были страшные. Много и наших солдат, и немцев полегло… Ну, ладно, заговорился я с вами. Надо еще в верховья заглянуть. Если заметите что-то неладное, сообщите. Мой дом в селе Высоцком, ниже по течению, — с этими словами Петров направился к моторной лодке, но вдруг обернулся. — Вообще, туристы не могут быть моими любимыми героями. Я люблю военных людей. Они дисциплинированные, исполнительные, соблюдают закон.

Петров поплыл в верховья реки, а я расстелил под деревом спальник, и мы с Дымом прилегли отдохнуть.

Я проснулся от хихиканья. В нескольких шагах от нас стояла ватага мальчишек и девчонок; они показывали на нас пальцами и посмеивались:

— Спит с собакой!

— У нее медаль!

— Может, какого грабителя поймала?!

Дым проснулся раньше меня, но молча разглядывал ребят, собираясь с мыслями — сразу отогнать эту веселую компанию или немного подождать?

— Здравствуйте, ребята! — сказал я, вставая. — Вы откуда явились?

— Из Васильков. Это тут за лесом. Мы сюда бегаем купаться. А как зовут вашу собаку? А что у нее за медаль?

— Моего друга зовут Дым. Он бесстрашный путешественник. Смельчак из смельчаков. У него не медаль, а бирка с адресом. На случай, если мы потеряемся, — объяснил я и дальше развил тему о наградах. — Медали дают породистым собакам, а Дым беспородный. Породистым дают за экстерьер. То есть за красивую шерсть, распрекрасную походку. Ну, и за выучку. А надо бы давать тем собакам, которые спасают людей после землетрясений, служат поводырями для слепых, ловят всяких грабителей. Ведь так?

Ребята притихли. Потом вдруг самый младший из них заплакал. Я подумал — от несправедливого отношения к собакам, оказалось — он наступил на колючку, и у него потекла кровь.

— У меня уже в прошлом году кровь текла из пальца, — хныкал шпингалет. — И ее мало осталось. Сейчас вся вытечет, и я умру.

Ребята засмеялись. Кто-то нашелся:

— Приложи подорожник, и все пройдет.

— И так сейчас пройдет! — отмахнулась девчонка с кудряшками. — Побежали купаться!

Все ребята, кроме «пострадавшего», с гиканьем попрыгали в воду.

Я достал из жилетки Дыма аптечку, прижег йодом ранку на ступне мальчугана и объяснил ему, что кровь в нашем организме восстанавливается и что плакать из-за такого пустяка не стоит, потому что он будущий защитник Отечества и прочее. Только «будущий воин» успокоился, как случилось новое происшествие.

— Помогите! — раздался вопль с реки.

Я подбежал к воде, но среди барахтающихся ребят не сразу понял, кто из них зовет на помощь. Понял только, когда они один за другим выскочили из воды и испуганно закричали:

— Поплавок тонет!

— Где? Какой поплавок?! — громко спросил я.

— Катька-Поплавок тонет! — Ребята показали на куст осоки посередине реки. — Поплавок ее прозвище!

Я бросился в воду, но впереди меня уже во весь дух к девчушке несся Дым. Он-то сразу сориентировался и подплыл к тонущей первым. Она вцепилась в его загривок, и они вдвоем повернули к берегу. В этот момент и я подоспел, хотя моя помощь уже и не требовалась.

— Зачем ты так далеко заплываешь? — строго выговорил я, когда мы ступили на песок и Катька начала чихать и кашлять.

— Я не… не хотела, — размазывая слезы, бормотала она. — Меня те… течение… унесло…

— Меня тоже в прошлом году унесло, — спохватился кто-то из ребят. — Хорошо, там дальше остров.

— Благодари его, что не пришлось тебя откачивать, — я кивнул на Дыма.

Катька присела на корточки, обняла моего друга и поцеловала в нос. Дым смутился и направился к своей жилетке, давая мне понять, что пора в путь-дорогу.

— Больше не будешь далеко заплывать? — строго спросил я у Катьки. — Даешь слово?

— Не… не буду… Честное слово…

— Кто у вас главный? — обратился я к ребятам. — Ну, или старший?

— Старше я, — вперед выступила девчонка с кудряшками.

— Даю тебе задание. Проследи, чтобы никто далеко не заплывал. Договорились?

Девчонка кивнула. Растерянные, подавленные ребята торопливо зашагали в сторону деревни.

Пока я приводил в порядок место дневки и укладывал вещи в байдарку, начало вечереть.

— Часа два помашем веслом и причалим на ночевку, — сказал я Дыму.

Не оборачиваясь, он прогавкал три раза, дал команду: не два, а три часа, нечего расслабляться!

Лес кончился, и теперь река протекала по равнине. Слева тянулись поля ржи, справа на косогоре виднелась деревня и над ней заходящее солнце.

Мы уже отошли довольно далеко от места дневки, как вдруг заметили — по берегу вдоль реки бежит стайка ребят; они махали нам и что-то кричали.

Приглядевшись, я понял, что это компания Катьки-Поплавка, и пристал к берегу. Ребята подбежали к нам, и девчонка с кудряшками протянула мне круглую картонку на бечевке.

— Вот… Это ему, — она показала на Дыма.

Я взглянул на картонку. На ней шариковой ручкой было написано: «Медаль за спасение Катьки».

Горячо поблагодарив ребят, я повесил медаль на шею Дыму. Он воспринял награду безучастно, даже не привстал с «капитанского мостика» и продолжал невозмутимо смотреть вдаль. Он как бы говорил — для меня это не героический поступок, а так, пара пустяков.

Для ночевки мы выбрали отличную заводь с ровной поляной, обрамленной кустами орешника. Вода в заводи была теплая, как чай; в ней резвились пузатые жуки-плавунцы.

После ужина при свете костра я поставил палатку, разместил в ней рюкзак и постелил спальник и уже хотел позвать Дыма, чтобы укладываться спать, как вдруг у берега сильно плеснуло. Потом еще раз. В темноте я ничего не смог рассмотреть, заметил лишь, что Дым вцепился во что-то и пытается вытащить из воды.

Подойдя ближе, я оторопел — Дым тянул за хвост… крокодила! Речной гигант бешено сопротивлялся, но Дым напористо выволакивал его на песок, при этом рычал и мотал головой.

Надо было немедленно прекратить эту схватку, Дым только отчасти понимал, какая ему грозит опасность, если монстр окажется на берегу. Я схватил увесистую корягу (одну из заготовленных Дымом для костра), но когда подбежал к месту сражения, увидел — мой друг вытащил на берег… рыболовную сеть. Огромную браконьерскую сеть с поплавками из коры и свинцовыми грузилами, с бьющейся рыбой.

Освободив рыбу и выпустив ее в реку, я начал сворачивать сеть. Дым, довольный, с чувством выполненного долга топтался рядом и тщательно следил за моими действиями, на поплавки внимания не обращал, но каждое грузило обнюхивал и пробовал на зуб. Тут-то я и понял, чем его привлекла сеть.

— Теперь наша задача — найти Петрова и передать ему эту хищническую снасть, — сказал я Дыму, и он понимающе вильнул хвостом.

Сеть я спрятал в корме лодки. Потом затушил костер, мы с Дымом залезли в палатку и улеглись на спальник. Я пожелал своему другу «спокойной ночи», в ответ он что-то сонно прогундосил — я не разобрал, что именно, поскольку сразу отключился. В тот первый день мы взяли слишком бурный темп и, конечно, переутомились.

Рано утром Дым выскочил из палатки и на кого-то обрушил грозный лай. Я вылез вслед за ним.

Над рекой стоял туман, но было отчетливо видно, как недалеко от нашей лодки бродят двое мужчин. Они ходили по мелководью и что-то шарили в осоке. Дым безбоязненно кружил около них и беспрерывно лаял, яростно откидывая задними лапами землю.

Заметив меня, мужчины подошли. Оба небритые, взлохмаченные, с тяжелыми взглядами, только один в кепке, а другой в соломенной шляпе.

— Слушай, отец! Ты тут сеть не видел?

— Видел и спрятал, — смело сказал я, чувствуя мощную поддержку Дыма. — Передам ее Петрову. Знаете его?

— Как не знать. А ты тоже, что ли, начальник?

— Я не начальник, просто не люблю тех, кто думает только о себе. Сколько сеть загубит икринок и донных трав? А нутрий?! Вам удочек, что ли, не хватает?! Надо беречь свою речку.

— Слушай, батька, — грубо перебил меня тот, что был в кепке. — Отдай сеть по-хорошему!

— А то тебе плохо будет! — зверским голосом процедил его напарник в шляпе и, вскинув кулак, показал, что готов применить силу.

Я приготовился биться не на жизнь, а на смерть, мгновенно окрестив незваных пришельцев Кепкой и Шляпой. Но Дым не стал ждать, когда противник приведет свои угрозы в действие. Злобно оскалившись и издав громовой рык, он прыгнул и вцепился в руку Шляпы (а хватка у него — будь здоров!). Тот истошно заорал, отпрянул, шляпа с него слетела. Кепка хотел было пнуть Дыма, но не учел, что у собак отменная реакция — он только занес ногу, а мой друг уже цапнул его, порвав штанину.

— Убери свою зверюгу! — кричал Кепка, отбиваясь от наседающего Дыма.

— Ты за это ответишь! — вторил ему Шляпа, уже без своего головного убора.

Но моего рассвирепевшего друга не так-то просто было утихомирить, он яростно хрипел и готов был растерзать наших противников. Я с трудом оттащил его от них, но он еще долго посылал им злобные взгляды. Только когда Кепка со Шляпой, бормоча ругательства, заковыляли прочь от нашего лагеря, Дым швырнул в их сторону головешку и немного успокоился, а полностью остыл после завтрака — овсяной каши на сгущенке, которую мы оба любим.

Насытившись, Дым стал кататься на спине, то и дело задирая лапы, как спортсмен, установивший рекорд. Я так и не понял, чему он радовался — вкусной каше или победе над Кепкой и Шляпой.

В то утро мы прошли на байдарке немного. Через пару километров от места ночевки Дым подал сигнал и сделал стойку в сторону левого берега. Там в лугах виднелись косцы. Я пристал к берегу, чтобы узнать, где село Высоцкое — хотел разыскать Петрова и передать ему браконьерскую сеть.

Пока я привязывал лодку, Дым заметил недалеко от косцов отару овец, принюхался, пригнулся и вдруг крадучись пополз к ним — явно решил поохотиться. «Все-таки в нем сильны волчьи инстинкты», — подумал я и окликнул «охотника»:

— Дым, ко мне! Тебе овсяной каши мало? Что за повадки?!

Дым поднялся с земли, прогнул спину: я просто их попугал, чтоб не теряли бдительность.

Косцы встретили нас радушно, словно родственников: меня угостили огурцами, а Дыму протянули печенье, от которого он деликатно отказался — поблагодарил кивком и отвернулся — он ничего не берет из чужих рук.

— Мы туристов уважаем, — заулыбались косцы. — Слушайте внимательно. За поворотом река впадает в озеро. Там на берегу времянка старика Никитича. Он покажет, где Великая снова вытекает из озера, даст наводку. А там и Высоцкое рядом. В селе Петрова знает каждая кошка, собака и ворона.

Озеро представляло собой два круглых водоема, соединенных узкой протокой, — по форме оно напоминало большие очки. В обоих водоемах поражала неправдоподобно чистая вода. Несмотря на немалую глубину, на дне просматривался каждый камень, каждая створка моллюска. Солнечные лучи пробивали толщу воды насквозь, и на дне играли солнечные зайчики.

— Красотища! — выдохнул я, но Дыму было не до красот — он пристально осматривал берега, выискивая лачугу старика Никитича. Как каждый капитан, он был нацелен на главное, а всякие второстепенные вещи его не интересовали.

На берегу второго водоема, среди серебристых ив, стояла ветхая фанерная постройка. Я сразу подумал, если начнется ураган, этот домишко непременно сдует в воду, и представил хозяина жилища крепким, отчаянным смельчаком, а нас встретил щуплый мужичок; на его загорелом лице особенно выделялись глаза — прозрачные, такие же, как вода в озере.

— О-о! Серьезный турист ко мне пожаловал, — обрадовался он и кивнул на Дыма: — А пассажир-то каков!

Дым обиделся и отвернулся. Мне пришлось объяснить:

— Он не пассажир, а капитан.

— Ой! В самом деле, доблестный капитан! И как я сразу не разглядел, — поправил дело хозяин фанерного жилья. — Многоопытный речник, всего повидавший немало. И ракушками оброс с головы до лап… А мы тут сухопутные. Только волны от берега отгоняем.

— Мы хотим узнать, где вытекает Великая? — провозгласил я.

— Пока не попьем чайку, не покажу, — засмеялся хозяин.

Это был Никитич. Он оказался чудаком. Мы поднимались по тропе к его обители, и он с каждым шагом меня удивлял. Во-первых, на тропе стояла калитка с вертушкой, а изгороди не было! Тем не менее Никитич провел нас с Дымом именно через калитку, да еще кивнул на надпись: «Осторожно! Злой козел и свирепый гусь!»

Во-вторых, пока мы шли, Никитич сказал, что в районе озера знает каждое дерево и даже разговаривает с ними.

В-третьих, Никитич держал в доме козла и гуся, которых называл Савелий и Васька.

— Савелия в селе хотели забить, — пояснил Никитич. — А все за что? Он всегда играл с ребятами. И до школы их провожал. А потом стал заходить и в школу. Представляешь, идут уроки, вдруг по коридору: цок-цок? Все прислушиваются, а он — бац! — рогами в дверь и заглядывает в класс. Все хохочут. Ну, директор и начал говорить: «Срывает уроки…» В общем, решили Савелия забить, а я забрал его сюда. Теперь он всех людей боится.

В самом деле, при появлении Дыма козел не дрогнул, а увидев меня, скрылся за постройкой.

— А Васька, — продолжал Никитич, — сам отбился от стаи и приплыл ко мне. Он ласковый. По утрам будит меня, легонько щиплет за ухо.

Вероятно, чтобы проявить свою ласковость, гусь подошел к Дыму, хотел и его пощипать за ухо, но мой друг не оценил этот порыв — нахмурился и отошел в сторону.

Около фанерного строения Никитич похвастался ветряком, который собрал сам и который давал ему электричество, а войдя в хижину, показал макет парома, который он собирался строить, чтобы переправлять жителей села на другую сторону озера, где, по его словам, начинались грибные и ягодные места.

— Да ты, Никитич, инженер. Мастер с размахом, — поразился я.

— Инженер-самоучка, — усмехнулся Никитич, разжигая самовар. — Не инженер, конечно, но рукастый. И голова немного варит. Здесь-то у меня, как ты понимаешь, времянка, а изба в селе. В нее перебираюсь только на зиму. Здесь-то, видишь, раздолье, тишина. Можно писать стихи. Вот послушай!

Никитич взял с полки школьную тетрадь и начал читать свои произведения.

Он читал целый час. За это время мы выпили полный самовар, а Дым успел подремать у моих ног. Несколько раз в жилище заглядывали Савелий с Васькой, не в силах понять, чем мы так долго занимаемся.

Стихи Никитича меня потрясли, в них были десятки советов, как дожить до ста лет и не быть старым. Никитич хотел осчастливить все человечество. «На реке Великой живут великие люди», — подумал я и сказал:

— Ты, Никитич, мудрый поэт. Будь я членом правительства, я дал бы тебе премию.

— Да какой там мудрый! — поморщился Никитич. — Не мудрый, а опытный. Кое-что подметил и записал. Может, кому пригодится. Каждый должен сделать что-то полезное для других, верно? Ты сам-то чем занимаешься?

Я начал рассказывать, но Никитич торопливо меня перебил:

— Скажи главное — ты в жизни движешься вперед или стоишь на месте? Я имею в виду работу, а не поход на лодке.

— Как тебе сказать. Вроде двигаюсь, но медленно.

— То-то и оно. Сам знаешь, в нашем возрасте надо все силы бросить на работу. Времени-то маловато осталось. Вот я еще запланировал смастерить снегоход. Зимы-то у нас здесь снежные, занесет, так до райцентра не доберешься. А если кто в селе заболеет? Как думаешь, стоящее дело?

— Не то слово. Необходимое!

Никитич стал потирать руки, готовый приняться за дело прямо сейчас.

— В деревне обо мне всякое балакают. И зависти, и сплетен хватает. А я делаю свое…

Дыму давно надоел наш разговор, и стихи, и планы Никитича, и любопытные козел с гусем, которые топтались в двери, он спустился к озеру и притащил мне весло.

— Вот это да! — удивился Никитич. — Капитан-то какой деловой! С ним не расслабишься. И правильно, это по мне. Дело прежде всего.

Провожая нас, Никитич показал, в каком месте Великая вытекает из озера, и предупредил:

— Там осторожней! Там водовороты, пьяная вода. Хотя с таким капитаном не пропадешь… В общем, пройдете на лодке немного, минуете лесок — и там село на пригорке. До него всего ничего, два-три взмаха весла.

Ох уж эти сельские жители! Они привыкли к тяжелой жизни и не делают скидки на нас, горожан. Для них поработать от рассвета до темноты — привычное дело, для нас — адский труд. Для них пять километров — не расстояние, его они проходят на одном дыхании, а нам приходиться попотеть. «До села всего ничего, — сказал Никитич. — Два-три взмаха весла», а я махал целый час и безостановочно, словно ветряная мельница под напором мощного ветра. «Село на пригорке», — сказал Никитич, а оно оказалось на высоченной горе, почти в поднебесье. Когда мы с Дымом на нее поднялись, с меня пот лил градом, а Дым высунул язык чуть ли не до земли.

Но прежде чем мы добрались до села, нам пришлось выдержать боевое крещение. Пьяная вода, о которой предупреждал Никитич, оказалась пьяной вдребодан. Мало того, что, вытекая из озера, река сразу набрала бешеную скорость, она еще через каждые сто метров начала крутить водовороты. Течение было таким сильным, что запросто могло перевернуть тяжелый грузовик, а нашу байдарку швыряло из стороны в сторону, точно скорлупу от яйца (позднее выяснилось, что у нас появились синяки везде, где только можно). Берега проносились назад, сливаясь в сплошную зеленую массу, мы ничего не успевали рассмотреть, думали лишь об одном — как бы не врезаться в какую-нибудь корягу или того хуже — в подводный камень.

А водовороты — это вообще жуткое зрелище, ведь в центре каждого из них зияла воронка, которая все затягивала в глубину. Один самый обширный водоворот, словно смертельная карусель, так раскрутил наше суденышко, что у меня закружилась голова и я чуть не вывалился из лодки, еле удержался, но чувствую — неведомая сила тащит байдарку вниз. Казалось, какой-то сумасшедший осьминог решил во что бы то ни стало нас утопить. Я растерялся — как выбраться из этой западни? Ничего разумного не приходило в голову, я бестолково чиркал и шлепал веслом по воде, мысленно прощаясь с тем солнечным деньком.

Нас выручили сообразительность и ловкость Дыма — он ухватился зубами за свисавшую ветку и рывком вытянул лодку на чистую воду. Это было единственно правильным решением, и Дым его принял вовремя. Он неустрашимый, никогда не сдается, не опускает лапы, борется до конца.

Тут бы всем этим чудесам и закончиться, но начались пороги — скользкие валуны, торчащие из воды, похожие на гигантские утюги, и меж них лавины воды и вспышки пены. Чтобы не разбиться, нам пришлось проявить все свое умение, призвать на помощь весь байдарочный опыт.

Надо отдать должное Дыму — в ответственные моменты он оставался спокойным — как ни в чем не бывало поворачивал голову то налево, то направо, четко указывая мне курс, и я успевал уворачиваться от всех препятствий. Короче, мы вышли победителями в сражении с пьяной водой, но основательно устали и байдарку угваздали так, что она, прежде похожая на быстроходную пирогу, превратилась в старый дредноут. Нам требовалась передышка, и, когда показалось село, мы решили, перед тем, как идти к Петрову, отдохнуть и перекусить и заодно переждать зной. С этой целью, пристав к берегу, я разбил палатку и постелил в ней спальник.

Дым начал было собирать сучья для костра — настроился на полновесный обед, но я уговорил его повременить с этим делом.

Мы обошлись сухим пайком и речной водой, а потом как-то незаметно задремали. И немудрено, любого свалил бы сон, если б его разбудили ни свет ни заря какие-нибудь негодяи в кепках и шляпах. Кстати, сам не знаю почему, но мне приснился целый взвод браконьеров, и все небритые, дремучие, в кепках и шляпах; они перегородили речку сетями — ловили нашу байдарку, и прыгали, и танцевали на берегу, как дикари, — вроде готовились нас поджарить на костре.

К счастью, этот дурацкий сон постепенно светлел, браконьеры превращались в обычных рыбаков с удочками, они приветливо махали нам головными уборами, а потом и вовсе стали их кидать параллельно земле — чей дальше улетит — совсем как мальчишки, пускающие фризби.

Я не успел досмотреть сон — проснулся оттого, что мне в ухо лаял Дым: вставай, лежебока! Сколько можно спать?!

Я бодро встал, и мы отправились на поиски Петрова.

Село Высоцкое выглядело живописно: на главной улице церквушка, перед домами красовались палисадники, из которых прямо-таки вываливались цветы. Но на улицах не было видно ни души; даже вся живность от жары попряталась в тени.

Я вошел в палисадник одного из домов и громко спросил:

— Хозяева есть?

В открытое окно выглянула молодая женщина с ямочками на щеках и сложной прической — множеством всяких кудряшек. На мой вопрос «Где живет Петров?» женщина тряхнула кудряшками, вытянула руку и указала на соседний дом. И вдруг крикнула:

— Ленька, не балуй!

От неожиданности я подскочил — как узнала мое имя? Уж не колдунья ли? И как вообще она, молодая женщина, может меня, пожилого человека, так запросто называть?! Что за панибратство?! Меня все зовут Леонид Анатольевич. Дети — дядя Леня. Ну, старые друзья называют Ленькой, но чаще Старик, а то и Старый хрыч. И вдруг совершенно незнакомая женщина — Ленька! Да еще — не балуй! Еле сдерживая негодование, предельно учтиво, но твердо я произнес:

— Извините, сударыня, но я не в том возрасте, когда балуют.

— А я не вам, — смутилась женщина и внезапно захохотала. — Вон ему, — она показала куда-то мимо меня.

Я обернулся. К нам вразвалку подходил могучий бык (и откуда он взялся?); великан уже опустил массивную башку, направляя рога на Дыма.

— Не балуй, Ленька! — еще громче крикнула женщина. — Кому сказала!

Мой здоровенный тезка остановился, но, скорее, не от окрика хозяйки, а оттого, что Дым принял угрожающую позу — пригнулся, готовый к прыжку, и показал клыки. Мой дружище первый раз видел такого богатыря, но, молодчина, не дрогнул. А вот Ленька попятился и отошел в сторону, как бы демонстрируя почетное отступление.

Дом Петрова ничем не отличался от других домов, разве что флюгером на крыше. Понятно, хозяин дома прибил его неспроста — давал понять, что представитель власти всегда знает, откуда дует ветер, кто и где обстряпывает темные делишки. Ну, и конечно, перед домом стоял мотоцикл с коляской — без транспорта крупный сельский начальник за всем не уследит и вообще будет выглядеть не очень крупным.

— А-а, это вы! — протянул Петров, открывая нам дверь. Он был в трусах и майке (его плечищи и ручищи выглядели сногсшибательно), но сразу сменил домашний вид на официальный — надел брюки и китель.

— Вот, мой Дым вытащил, — сказал я, бросая сеть на пол. — Недалеко от нашей вчерашней стоянки. А утром явились двое, — я подробно описал Кепку и Шляпу.

— Все ясно, как в светлый день, — отчеканил Петров. — Эти герои из нашего села. Братья Крынкины. Вы поймали крупную рыбу. Можно сказать, двух щук. У меня с ними натянутые отношения. Я давно знал, что они браконьерствуют. Не раз их предупреждал, но не мог поймать с поличным. Теперь наложу крупный штраф. А вам и вашей собаке объявляю благодарность! Вам отчасти, потому что вы исполнили долг каждого грамотного туриста. Основная благодарность собаке. Но как он нашел сеть? Я там все обследовал.

Я рассказал о пристрастии Дыма к железу и кивнул на грузила сети.

— Он прошел курс обучения? — спросил Петров.

— Это его природный талант, — с гордостью за друга сказал я.

— Хм, такой талант не должен зря пропадать, — Петров укоризненно посмотрел мне в глаза. — С таким нюхом на железные предметы его место на таможне. А еще больше пользы он принесет в погранвойсках. Подумайте об этом.

На обратном пути мы вновь повстречали быка Леньку, но он уже вел себя вполне прилично, только промычал нам вслед. Мы с Дымом не поняли, что он хотел сказать — то ли грозился в следующий раз показать нам, где раки зимуют, то ли извинялся за свое поведение и желал нам успеха во всех делах. Не знаю, что именно хотел сказать мой могучий тезка, но судьба точно подкинула нам талисман удачи. На окраине села Дым откопал в пыли подкову.

— Молодец, Дымок! — погладил я своего дружка. — Теперь удача в пути нам обеспечена. А может быть, и на всю оставшуюся жизнь.

Мы уже вышли из села, как вдруг увидели — нам навстречу со стороны реки бредут Кепка со Шляпой. Дым рыкнул и вздыбил шерсть на загривке; я взял его на поводок. Поравнявшись с нами, браконьеры впились в меня:

— Отнес? Донес? — И, опасливо поглядывая на клыкастую пасть Дыма, криво усмехнулись: — Зря стараешься! Пусть Петров еще докажет, что сеть наша.

Подойдя к своему бивуаку, мы ахнули — кто-то срезал растяжки палатки и она лежала на земле, точно сдутый воздушный шар. Рядом валялись спальник с оторванной молнией, в байдарке я обнаружил смятый котелок. Кто-то поразбойничал на славу, даже разорвал пополам жилетку Дыма, отчего мой друг жутко расстроился.

Пока я уныло рассматривал испорченные вещи и в раздумье чесал затылок, мой неугомонный дружище времени зря не терял — обежал прилегающую местность, унюхал следы разбойников, взвизгнул и хотел было броситься в погоню, но я его остановил:

— Ладно, Дымок. Дело поправимое. Давай все уложим в байдарку и побыстрей отплывем от этого злополучного места. А попозже найдем хорошую стоянку и все починим.

Некоторое время Дым колебался, бурчал, урчал и фыркал — спорил со мной до посинения, но потом все же согласился и прыгнул на «капитанский мостик».

В том месте река была довольно широкой, но течение по-прежнему стремительным; волны напоминали гигантскую стиральную доску, мы не плыли, а скакали по ним. С полчаса кувыркались мимо зарослей тростника и наплывных островов — спутанной гуще водяных трав — настоящих капканов, которые так и норовили зацепить нашу лодку и перевернуть. Но Дым был начеку, мгновенно разгадывал все подвохи реки и подавал мне сигнал. Если бы не мой «впередсмотрящий», мы давно попали бы в ловушку и неизвестно, выбрались бы из нее или нет.

Дым, как всегда, был на высоте, а вот я подкачал — слишком поздно заметил, что под сиденьем булькает вода. Только когда мы вплыли на плес — спокойную водную площадь, — я осмотрел байдарку и вдруг увидел два фонтанчика, которые били из днища лодки — они напоминали родники, в них даже «кипели» песчинки.

— Вот это фокус! — вырвалось у меня.

Дым тоже заметил течь, а поскольку я слишком засмотрелся на песчинки, капитанским тоном гавкнул: держи к берегу, разиня!

Пока я разворачивал байдарку, Дым вскочил на «палубу» и ухватил швартовый конец — веревку, за которую мы вытаскивали лодку на берег.

Я греб изо всех сил, но отяжелевшая лодка плохо слушалась весла и рыскала из стороны в сторону. А вода все прибывала и уже скрыла мои ноги и место пониже спины.

До берега оставалось еще метров двадцать, и, возможно, мы дотянули бы до мелководья, но внезапно послышался треск раздираемой ткани, и тут же мне в лицо ударила струя, толщиной с бутылку. Я был уверен — какой-то шутник аквалангист поливает меня из пожарного шланга — и крикнул:

— Эй! Брось свои глупые штучки!

Но через секунду наша посудина наполнилась до краев и медленно пошла ко дну. Мы с Дымом очутились в воде, но не потеряли присутствия духа: я, по-лягушачьи дрыгая ногами, удерживал байдарку на плаву, а Дым сноровисто, словно буксир, тащил ее за веревку к берегу, при этом так колошматил лапами, что из-за брызг я совершенно не видел, куда мы плывем, полагался только на ориентировку и находчивость моего капитана.

Я надеялся, что судьба хотя бы пошлет нам достойное прибежище, что-нибудь вроде пляжа с золотым песком, и тентом, и киоском прохладительных напитков, а мы уткнулись в какую-то топь с липкой тиной, из которой непрестанно возникали зеленые пузыри. Прямо на глазах пузыри надувались и шумно лопались, испуская неприятный запах. Повсюду из топи торчал остролист, колкий, словно колючая проволока.

Само собой, мы исцарапались и извозились в тине по уши, и все промокло насквозь, но главное, мы сохранили наше плавсредство.

Отдышавшись, мы с Дымом попытались втащить байдарку на более твердый грунт, но не тут-то было — вещи, полные воды, точно груда кирпичей, превратили нашу лодку в неподъемную тяжесть. Пришлось вначале вытаскивать вещи и относить их на возвышение в нескольких шагах. Когда все перенесли (Дым приволок свою разорванную жилетку и мою рубашку, из которой я делал тент над «капитанском мостике»), обнаружилось, что исчезли мои кеды, котелок и несколько пакетов с крупой. Похоже, в суматохе мы не заметили, как они утонули.

Но эти потери показались не такими уж страшными после того, как я вытащил байдарку и перевернул ее. Днище имело плачевный вид все в шрамах, и вдоль «шкуры» зияла рваная полоса. Я стал перебирать в памяти весь маршрут: стремнину в начале пути, водовороты и перекат, но так и не понял, где мы могли пропороться. Нигде не садились на мель, ни разу не чувствовали удара о топляк или сваю. Приглядевшись к полосе, я заметил, что ее края всюду висят клочьями, а в одном месте настолько ровные, что, казалось, их делали по линейке. Стало очевидным — надрез сделан ножом.

— Но кто? — обратился я к Дыму.

Он хмыкнул и посмотрел на меня, как на дуралея. Ему-то давно было ясно — тот, кто поразбойничал на стоянке, тот и порезал байдарку.

Спустя некоторое время выяснилось, что мы очутились на крохотном возвышении посреди болотистой низины, где не было ни одного сухого дерева сплошной трухлявый кустарник. Но даже если бы мы и нашли сушняк, все равно разжечь костер не смогли бы — у нас намокли спички! Как высушить палатку, спальник и одежду, я совершенно не представлял. А между тем уже смеркалось, уже веяло вечерней прохладой, и от жилья мы уплыли слишком далеко.

Но самым неприятным оказалось то, что мы попали в настоящий комариный рай. Как только ступили на тот островок суши, к нам устремились тысячи кровопийц.

— Да, Дымок, — вздохнул я. — Мы попали в затруднительное положение, нам предстоит нешуточная борьба за выживание.

Каждый знает, что крушения на воде — довольно неприятная штука. Во-первых, они всегда застают нас врасплох. Во-вторых, никогда не знаешь, чем они закончатся. И в-третьих, в происшествиях такого рода люди, как правило, впадают в панику и от этого совершают одну глупость за другой.

Мы с Дымом не раз попадали во всякие переделки, и тем, кто отправляется в поход, можем дать немало советов — не таких всемирных, как советы Никитича, но все же полезных. Главный из них — никогда, ни при каких обстоятельствах не паниковать. Не дать страху победить себя. Большинство несчастных случаев на воде не от обстоятельств, а именно от страха.

Не скрою, после крушения я приуныл; поеживаясь от мокрой одежды, прилипшей к телу, отбиваясь от комаров, мрачно осматривал наши вещи и не знал, за что браться. В противовес мне неутомимый Дым развил бурную деятельность: растянул на земле палатку, чтобы она просохла, где-то все-таки отыскал более-менее сухие ветки, сложил их пирамидкой и, бросив на меня суровый капитанский взгляд, гавкнул: поджигай, чего медлишь?!

Он не знал, что от спичек осталась одна кашица. И все от того, что я дал маху. Обычно в путешествиях я всегда делал НЗ (неприкосновенный запас) — в целлофановый пакет прятал спички, соль и чай, а в тот раз сплоховал и был наказан за беспечность.

Но Дым заразил меня своей активностью, я тоже зашевелился. Прежде всего вспомнил, что спички можно восстановить. Для этого надо снова приклеить раскисшую серу и сунуть спички в шерсть. Шерсти, понятно, у нас имелось в изобилии — у Дыма, но он тоже был мокрый, хоть выжми. И все же за его ушами нашлись сухие места, в них я и засунул спички, а вместе с ними и «чиркалку» — шероховатую полоску от коробка. И наказал своему другу сидеть смирно.

Дым прекрасно понимал ответственность момента и «высиживал» запалы со всей серьезностью, даже, чтобы не шевелиться, не отгонял комаров, которые тучей слетелись к нему. Правда, я быстро отыскал в жилетке мазь от летающих вампиров и смазал ему нос и холку, а себе лицо и руки. К сожалению, мазь мало помогла, комариная орда все равно наседала со страшной силой. Там же, в жилетке, я нашел бечевки и, используя их как растяжки, поставил палатку.

Уже в полной темноте, жутко продрогшие, мы все же запалили костер, и сразу стало веселее. Я снял с себя одежду и вместе со спальником разложил на байдарке, предварительно пододвинув ее к костру. Потом намазал мазью голое тело, открыл две банки консервов, и мы проглотили их с мокрым хлебом под истошное нытье комаров.

Подзаправившись, Дым уселся ближе к костру и, чтобы просохнуть, стал поворачиваться то одним, то другим боком, а когда просох, начал клевать носом. «Как бы он не свалился в костер», — подумал я и, присев рядом, ухватил его за ошейник на всякий случай.

Одежда и спальник просохли только в полночь, но не успел я одеться, как со стороны низины показались… привидения.

Я знаю, что некоторые одинокие и странные люди с удовольствием общаются с привидениями, даже вызывают их и разговаривают с ними, как с друзьями. Но у меня, признаюсь, нет никакого желания встречаться с призраками.

А они уже подкрадывались к нашему прибежищу: прячась за кустарником, подползали, окружая нас со всех сторон. Вскоре своими белыми одеяниями они уже обволакивали и палатку, и байдарку. Я отчетливо слышал шорохи, шелест, вздохи. Привидений было невероятное количество — целая толпа. Похоже, та низина по количеству выходцев с того света занимала первое место в мире.

Но Дым почему-то продолжал безмятежно дремать. Он, имеющий редкий слух и чутье, совершенно не реагировал на опасность, спокойно посапывал, закрыв глаза. Только когда привидения стали вести себя развязно — устроили танцы вокруг костра, и холодные вихри чуть не опрокинули нас, Дым проснулся, но вдруг, зевая, побрел в палатку. Казалось, все происходящее его ни капли не интересует. Прихватив спальник, я поспешил за ним.

Весь остаток ночи я не мог заснуть. Да и разве уснешь, если по палатке то и дело шлепают и барабанят, а тебя пинают через брезент? Если в просвет под тентом-козырьком тянутся длиннющие руки, которые — кто знает! — могут и задушить! Только с рассветом все эти измывательства прекратились.

Я выглянул из палатки — спасаясь от солнца, привидения бежали в низину, прямо на ходу превращаясь в плотный и белый, как кефир, туман.

Я перевел дух, но как оказалось, рановато. В тумане появились… черти! Множество рогатых чертей (я насчитал с батальон!) приближалось к нам — над пеленой тумана виднелись одни рога, но ясно различалось хлюпанье и чавканье копыт по трясине, фырканье и хрипы.

На этот раз я не ошибся. Приближение нечистой силы уловил и Дым. Приподнявшись, он тряхнул ушами, как бы сбрасывая сон, и насторожился. И тут же стремглав выскочил из палатки, принял бойцовскую позицию и залаял. Я тоже вылез наружу.

Войско подошло совсем близко. Уже было видно, что рядом с чертями семенят чертенята, тоже с рогами, только маленькими. Некоторые из чертей издавали трубные звуки и гремели колокольчиками — настраивались на сражение с нами. Они шли клином; впереди — главарь, и явно самый беспощадный, он так и выпрыгивал из тумана, показывая огромные кривые рога.

Схватив толстенную корягу, я встал рядом с Дымом и приготовился к смертельной битве.

А Дым уже так и рвался в бой — вздыбил шерсть на загривке, хвост держал трубой, нетерпеливо копал лапой землю и устрашающе рычал — я еле сдерживал его за ошейник.

Но внезапно, поднимаясь к нам на возвышение, черти один за другим стали превращаться… в коров! А чертенята — в коз и овец! Пережевывая жвачку и искоса посматривая на нас, стадо прошествовало к реке. Некоторые животные вообще не проявили к нам ровным счетом никакого интереса. Только одна корова задержалась около кострища, губами подобрала алюминиевую ложку, игриво подкинула ее и, взбрыкнув, побежала догонять подружек.

Замыкали стадо светлобородый пастух и низкорослая собака, вся в комьях грязи и колючках репейника. Подгоняя животных, пастух размахивал руками, как дирижер перед оркестром, а собака, заметив Дыма, поджала хвост и отошла в сторону.

— Сонька, иди сюда! Не трусь! — сказал пастух и, обращаясь ко мне, поздоровался: — Доброе утречко! Чтой-то не лучшее местечко вы выбрали? Здесь и подход к реке никудышный, все коровки мои вытоптали.

— Вынужденные условия. У нас лодка дала течь, — хмыкнул я, отпуская Дыма.

Он сразу подбежал к Соньке, обнюхал ее, а она завалилась на спину — изобразила позу подчинения.

— Эх вы, горемыки, — пощипывая бороду, пастух остановился около байдарки. — Есть чем лодочку подклеить? А то можно голосовать на реке. Здесь полно туристов плывет, у кого-нибудь клей найдется.

— У нас есть и клей, и резина. Но кое-что надо подкупить. Ниже по течению деревня есть?

— Вначале будет озеро, а потом и деревушки пойдут. Родионово, Поддубье, — пастух махнул в сторону восходящего солнца и попрощался с напутствием: — Ну, Бог вам в помощь!

Окликнув Соньку, он зашагал вслед за стадом.

Пока я зашкуривал и заклеивал байдарку, а Дым счищал грязь с наших вещей (и прежде всего с жилетки), солнце уже поднялось достаточно высоко и вновь стало жарко.

— Дым, ты молодец. Все привел в порядок, — похвалил я своего трудолюбивого друга. — Но давай позавтракаем попозже, когда найдем подходящее место. Завтракать среди коровьих лепешек недостойно настоящих путешественников. Так что, вперед, дружище!

Дым не стал возражать. Мы погрузились и заскользили вниз по реке.

Река стала спокойней и вскоре, разлившись на два рукава, влилась в озеро, еще более просторное, чем первое. И красотой оно ему не уступало. Оно не было таким прозрачным, и его не огораживали ивы, зато на нем было несколько островов с березами и соснами, а под деревьями виднелись разноцветные палатки туристов. Издали острова напоминали флотилию кораблей под зелеными парусами. Впрочем, мы этими красотами не любовались; Дым хотел есть, а я после бессонной ночи был вдрызг разбитым, будто и вправду дрался с нечистой силой.

Мы не успели подойти к первому острову, как нас на огромной скорости обогнала четырехместная байдарка. Парни в спортивных майках работали веслами, как хорошо отлаженная машина. Вокруг их лодки вода бурлила и пенилась.

— За нами гонятся акулы! — бросил нам парень загребной.

— Ага! Целая стая! — поддакнули сидящие на втором и третьем местах, а рулевой подмигнул:

— Идем на мировой рекорд!

Когда они пронеслись, Дым восхищенно причмокнул: вот это шпарят, я понимаю! — и, посмотрев на меня, скорчил кислую гримасу: а мы тихоходны, как бревно.

Но потом мы догнали и перегнали «дутик» — надувную лодку, в которой на веслах сидел старичок в белой панаме, а на корме, под белым зонтом, старушка с собакой. Дым сразу привстал, горделиво вскинул голову и подмигнул мне: все-таки наша лодка имеет отличный ход!

Я с пожилыми туристами обменялся приветствиями, а Дым их собаке показал язык: барахтаешься на одном месте, как оса в киселе!

Мы решили причалить к одному из островов, позавтракать и отдохнуть, но первые два острова были плотно оккупированы молодыми людьми: одни играли в волейбол, другие пели под гитару. Там слышалось такое многоголосье, что Дым сразу замотал головой: такие путешественники нам не компания.

Правда, около этих островов стояли экзотические плоты: одни — простенькие, напоминавшие калитки и наспех сколоченные столы, другие — сложные, с постройками — лежаками и шкафами; на одном из таких сооружений даже красовалась мачта с колоколом — он, конечно, привлек внимание Дыма, но уж очень шумно отдыхали туристы, и мой друг устремил свой взгляд к следующему острову.

С третьего острова нас еще за сто метров стали зазывать к себе.

— Места полно! Всем хватит! — кричали тоже представители молодежи, но чуть постарше, чем на предыдущих островах, — рядом с ними виднелись малолетние дети.

Дым не любит маленьких детей, считает их глупой шумной мелюзгой. Да и подростков не жалует, признает только Вовку, нашего московского соседа, но уж слишком нещадно палило солнце, да и мы проголодались так, что у меня в животе бурчало и пело, а у Дыма урчало и гудело. К тому же Дым уловил запах какой-то еды и гавкнул два раза, что означало: причаливать!

Как известно, команды капитана выполняются беспрекословно, и я развернул лодку.

На острове обосновались три семьи и четверо или пятеро детей — я так и не посчитал точно, поскольку шкеты без устали носились взад-вперед; все они были в надувных жилетах — понятно, на случай, если свалятся в воду.

Когда мы уткнулись в берег, детвора гоняла на поляне мяч, но увидев Дыма, малыши подбежали к воде и с пылким любопытством уставились на моего друга.

Дым презрительно фыркнул и сразу направился к навесу, где стоял стол с лавками и на полках «железо»: ведра, котелки, кастрюли.

— Это наша кухня, — торжественно возвестил кто-то из туристов. — Мы здесь уже две недели. Устроились основательно, как Робинзон.

— Мы каждое лето здесь проводим отпуск, — мягко сообщила одна из туристок. — Лучше мест не бывает. Грибы, ягоды, чистая вода, чистый воздух — что еще надо для отдыха! Этот остров как мечта. Останавливайтесь здесь, вон рядом свободная полянка.

— Понимаете, у нас другая мечта, — вежливо, чтобы не обидеть гостеприимных Робинзонов, сказал я. — Мы искатели приключений и долго на одном месте не задерживаемся. Мы боремся с трудностями, которые нам посылает судьба. Доказываем судьбе, что не пропадем в любых обстоятельствах. Мой друг — железный парень, и я еще сохранил кое-какие силы.

Дальше я рассказал о нашем крушении и потерях — дал понять, что наш путь до их острова не был усыпан розами. Робинзоны охали и ахали, а Робинзонята даже всплакнули, когда я упомянул о нечистой силе и комарах.

— Нечистой силы здесь нет точно, — убеждали нас островитяне. — И комаров почти нет. Здесь сосны и продувает. Оставайтесь!

Дым недовольно забурчал, и я перевел его бурчание: остаться мы никак не можем, нас ждут великие приключения, а вот, с вашего разрешения, на часик задержимся, чтобы приготовить легкий завтрак, и для этого одолжите нам котелок.

Робинзоны оказались инженерами из Великих Лук. Они не только подарили нам кастрюлю, но и накормили ухой и жареной картошкой с грибами, да еще напоили меня чаем, а Дыму предложили конфеты, от которых он решительно отказался. В общем, легкий завтрак обернулся роскошным обедом; и что немаловажно, пока мы набивали себя, одна из женщин подшила наш спальник, а другая — жилетку Дыма.

Поблагодарив наших благодетелей, мы спустились к байдарке и некоторое время сидели около нее, не в силах продолжать плавание. Сидели в тени деревьев, поглаживали раздувшиеся животы и икали. Сквозь кусты за нами наблюдала малышня.

— …Какие глаза! Какие уши! — слышалось из-за листвы.

Разумеется, эти восторги относились не ко мне, а к Дыму. Меня ребята и не замечали. Я был для них всего лишь приложением к главному герою, великовозрастным — да что там! — попросту старым матросом, который за всю жизнь так и не смог подняться выше должности рулевого.

Шушуканье ребят раздражало Дыма, несколько раз он предупредительно кашлянул в их строну, потом не выдержал, забрался в байдарку и, ударив лапой по «палубе», подал мне сигнал: пора!

Перед нашим отплытием одна из женщин протянула мне кеды.

— Их можно привязать как шлепанцы. Какая-никакая обувь. У меня есть еще ботинки.

Я с благодарностью отказался от такого королевского подарка.

Что замечательно в туристах, любителях отдыха на воде, так это их бескорыстная помощь. Часто в походах совершенно незнакомые люди, забросив все свои дела, помогают друг другу ремонтировать лодку, ставить палатку, делятся всем, что имеют. У этих туристов разный возраст и разные занятия, они приезжают на речки из разных городов, но все они единомышленники, влюбленные в нашу природу. Они никогда не променяют путешествие по реке, байдарку и палатку на отдых у моря в первоклассном отеле.

В самом деле, ну что за радость весь день валяться на пляже, объедаться фруктами, а по вечерам смотреть телевизор или играть в шашки?! То ли дело на реке, где за каждой излучиной неизвестность, новые пейзажи, новые приключения, новые встречи с людьми. Встречи, когда незнакомые люди сразу становятся друзьями. А, как известно, лучшее в жизни человека — его дружба с другими людьми.

Только жаль, что эти случайные встречи быстротечны — одни туристы идут вниз по реке, другие вверх, у одних отпуск кончается, у других только начинается, одни хотят побывать во многих местах, другим достаточно и одного озера. Случается, не успеют люди познакомиться, как им надо расставаться. И бывает, они больше не встречаются никогда, поскольку живут в разных городах. От этого немного грустно, ведь все хорошее хочется продлить подольше. Ну, в общем, эти встречи — как праздники, которые всегда, кажется, проходят слишком быстро.

Прежде чем начать эту главу, сделаю небольшое отступление.

Вокруг нас немало героических людей. О них редко пишут в газетах или не пишут вообще. Еще реже их показывают по телевидению — как правило, не показывают вовсе. Тем не менее эти люди — настоящие герои. Просто, совершая героические поступки, они не требуют наград, не бьют себя в грудь и не кричат, какие они необыкновенные. Как всякое истинное добро, их поступки тихие, незаметные, а сами они люди скромные.

Ну что за геройство, если вы, к примеру, подарили детскому саду свои книжки, которые вам больше не нужны?! Или совсем мелочь — помогли старушке донести тяжелую сумку, а потом об этом хвастаетесь на каждом перекрестке?! Получается, вы не столько думали о малышах и старушке, сколько о себе. То есть сделали доброе дело, только чтобы прославиться.

А настоящие герои не думают о славе. Настоящие герои — это пожарные, которые идут в огонь и спасают людей или прыгают с парашютами в тайгу и тушат горящий лес. Бесспорно, герои — полярники, которые постоянно работают в тяжелых условиях, в мороз и пургу. Герои — врачи, которые на оленях и лошадях в любую погоду едут в отдаленные поселки к больному. Да что перечислять! Полно героев. Но что примечательно — все эти люди не считают себя героями; они говорят, что просто добросовестно выполняют свою работу и что на их месте так поступил бы любой.

С настоящими героями мы с Дымом познакомились на третий день нашего путешествия.

После острова Робинзонов, миновав и другие острова на озере, мы вошли в извилистую, как растянутая пружина, и жутко заросшую протоку. В ней проторчали больше часа, пока она не влилась в другое озеро — без островов и гораздо длиннее предыдущего — оно заканчивалось где-то у горизонта. По берегам озера тянулся смешанный лес. Местами то слева, то справа лес редел, открывая луга и дальние деревни; к ним от озера петляли тропы.

Я решил особенно не усердствовать и, как только появится более-менее сносное место, устроить стоянку с ночевкой, чтобы как следует отдохнуть и выспаться. И поделился своими мыслями с Дымом.

Он воспринял мое предложение с прохладцей, даже немного поартачился: экий ты слабак! Солнце еще высоко, еще можно грести и грести!

Не скрою, я немного обиделся и высказался в том духе, что отдавать команды легче, чем выполнять их. Дым пропустил мое замечание мимо ушей. Это, кстати, была наша первая размолвка.

В конце концов до Дыма дошло, что на спокойной воде никаких приключений не предвидится, он принял мое предложение и кивнул в сторону берега.

С полчаса мы искали пристанище, но в одном хорошем месте уже был разбит палаточный городок, в другом расположились подростки-велосипедисты — явно прикатили из деревни купаться. Да еще то тут то там, как часовые, неподвижно стояли рыбаки с удочками. Заметив, что мы фланируем вдоль берега, один из удильщиков сказал Дыму (не мне, а именно Дыму — сразу понял, кто главный на судне):

— Эй, с медалями! Чуть дальше оборудованная стоянка, там все туристы останавливаются.

Действительно, через десяток взмахов весла показался пологий склон и ровная площадка с настилом для палатки и набором «мебели»: сколоченные из жердей стол и лавки. Увидев такие удобства, Дым с восторгом прищелкнул языком.

— Да, — кивнул я. — Гостиница пять звезд.

Пока я ставил палатку, Дым успел перенести из байдарки все мелкие вещи и «пометить» нашу территорию — он сразу почувствовал себя богатым землевладельцем.

А в это время мимо стал проплывать «москитный флот»: байдарки, надувные лодки, катамараны — на том озере движение было, как на Садовом кольце в час пик, и в обе стороны — хоть ставь светофор.

Как принято у туристов, я жестами приглашал проплывающих остановиться у нас: обводил руками поляну — показывал, что места всем хватит; поднимал большой палец — и комфорт высший класс! Дым не приветствовал мои жесты, морщился, недовольно сопел, он не собирался кого-то еще пускать в наши владения. Я пристыдил его:

— Не жадничай! Не хватало еще, чтобы мы прослыли законченными эгоистами!

Дым плюнул и направился к ближайшим деревьям. Это была наша вторая размолвка (и не последняя в тот день).

К радости Дыма, никто не захотел составить нам компанию. Туристы благодарили, прикладывая руку к сердцу, но показывали вперед, давая понять, что впереди места не хуже.

И все же гости к нам заявились, но не со стороны озера, а со стороны леса. Четверо парней-бородачей, с рюкзаками, лопатами и каким-то ящиком подошли к поляне, поздоровались и спросили, не разрешу ли я попить за столом чайку. Бородачи были в защитной форме, и я пошутил:

— Здесь начались маневры?

— Мы поисковики. Разыскиваем останки без вести пропавших солдат, — усаживаясь на лавку, устало проговорил старший из бородачей, высокий, сутуловатый парень. — Вы, наверно, знаете, что в этих землях лежит немало неизвестных воинов.

Я кивнул и начал складывать ветки для костра, но ко мне подошел парень с жидкой бородкой:

— Отец, дай я! А ты побеседуй с нашим генералом, — он кивнул на старшего, которому было чуть больше двадцати лет, и, понятно, генералом он никак быть не мог, в лучшем случае — лейтенантом.

— Он шутит, — уточнил старший. — Хотя мы и состоим в военно-патриотическом клубе «Память», но званий у нас нет. Мы добровольцы. Из разных городов. Пскова, Новгорода.

— Как вы разыскиваете? — поинтересовался я.

— Металлоискателем, — старший показал на что-то зачехленное, похожее на большой половник с длинной ручкой. — Действуем по системе невода. Делим лес на квадраты и прощупываем. Находим останки солдат, каски, оружие. Часто в воронках от снарядов. В них местные жители хоронили павших. Некоторые воронки до сих пор не зарубцевались… Но сейчас расплодились черные копатели. Мы называем их Лешими. Они думают только о наживе и кости раскидывают… Оружие, снаряжение сбывают перекупщикам, а медальоны, перстни, портсигары, часы продают богатым коллекционерам.

— Понятно, — с горечью протянул я. — Был бы я членом правительства, я издал бы отдельный указ, чтобы в местах, где шли бои, работали только такие отряды, как ваш. И чтобы искали всех погибших, всех до одного.

— Верю, — вздохнул старший. — Как известно, война не окончена, пока не похоронен последний солдат.

В это время из-за деревьев выскочил Дым — и как он прохлопал ушами появление бородачей, для меня показалось загадкой. Увидев гостей, Дым на секунду застыл в недоумении, потом молча подошел ко мне; в зубах он держал… патрон! Настоящий патрон от автомата, хотя и ржавый, но годный к стрельбе.

Я настолько опешил, что некоторое время соображал что к чему. А Дым, сунув мне в руки патрон, развернулся и снова исчез за деревьями.

— Талантливый пес, светлый ум. Знает, что искать, — усмехнулся один из бородачей. — Не зря орденоносец.

Я объяснил, что у Дыма с детства пристрастие к железу, и начал перечислять его находки.

— И на какой глубине чувствует? — спросил парень с жидкой бородкой; он уже разжег костер и повесил над ним котелок с водой.

— С полметра, а то и больше, — уверенно заявил я, поскольку ради железок Дым не раз выкапывал глубокие ямы.

— Ничего себе! — в один голос удивились бородачи. — Наш металлоискатель всего на двадцать-тридцать сантиметров… Нам бы такого прыткого помощника!

«Помощник» не заставил себя ждать. С горящими глазами он вдруг подлетел ко мне, но в зубах у него маячила жуткая штуковина! Ржавая боевая граната! У меня на миг остановилось сердце.

Старший бородач бросился к нам:

— Вынь ее осторожно из пасти!

Какой там вынь, когда я чуть не хлопнулся в обморок! К счастью, Дым аккуратно положил трофей у моих ног, выплюнул комья земли и с осоловело счастливой мордой собрался вновь ринуться в лес, но я успел поймать его за заднюю лапу.

— Все! Хватит! — задыхаясь, прохрипел я и безжалостно потащил своего удалого друга вниз по склону, чтобы привязать к байдарке. Он упирался, сердито мотал головой.

— Ну и металлист! Лихой пес! Парень что надо! — заговорили бородачи, когда я вернулся.

— Опасная вещица. Мы их называем «эхо войны», — сказал старший, убирая гранату в ящик. — Для таких экземпляров у нас вот это хранилище с поролоном. Потом сдаем в воинскую часть. А бывает, и вызываем саперов.

За чаем бородачи продолжали рассказывать о своем благородном деле. Оказалось, у них в Пскове есть свой музей (правда, в сыром подвале) и «Книга Памяти». В музее множество ценнейших вещей: от оружия времен войны до касок, фляг и самодельных зажигалок из гильз.

— Нас просят продать вещи из музея, — вступил в разговор парень, который все время молчал, самый молодой из бородачей, у него на подбородке был всего лишь пушок. — Но мы на это никогда не пойдем. Мы не хотим быть богатыми. От денег ума не прибавится.

— Безусловно, — подхватил я. — За деньги не купишь ни ум, ни талант, ни дружбу, ни любовь, ни здоровье, ни хороший характер и многое другое.

— Нам главное — найти солдатский жетон или гильзу с запиской, — старший вернулся к самому важному. — Узнать фамилию бойца, разыскать родственников…

— Вы делаете великое дело, — с неподдельным восхищением сказал я. — Сейчас ведь многие из вашего поколения живут в свое удовольствие. У них в голове одни развлечения. Сейчас герои всякие крутые, но я уверен, когда-нибудь о вас напишут, снимут фильм.

— Мы не хотим быть знаменитыми, — вновь горячо вступил парень с пушком. — Все это чепуха. У нас полно раздутых знаменитостей, а присмотришься — пустое место. Так себе, средние способности.

Мы засиделись до позднего вечера. Все это время Дым угрюмо сидел у байдарки и прямо изнывал от безделья. Иногда он посылал в мою сторону тоскливые взгляды и скулил — тогда у него был вид разжалованного капитана, душу которого не поняли и не оценили. Но чаще он зло рычал и лаял — настырно требовал, чтобы я отпустил его искать «железо» — тогда имел вид капитана, кипучая душа которого никогда не смирится с ролью стороннего наблюдателя.

В какой-то момент он так разорался, стал метать в меня такие свирепые взгляды, что пришлось его осадить:

— Прекрати концерт! Хватит на меня давить!

Но не тут-то было. Он начал огрызаться — посылал мне жестокие оскорбления: ничего не понимаешь, старый дурак! — и прочее.

Я разозлился не на шутку. Это уже была не размолвка, а серьезная ссора.

— Горячий парень, пес с характером, — определил старший. — Яркая личность, настоящий воин. У него вон и шерсть стального цвета. Я уважаю таких. Именно такие в войну бросались со взрывчаткой под танки, вытаскивали раненых с поля боя…

Перед тем как уйти, бородачи объяснили, что остановились в деревне, а на стоянке с «мебелью» (которую они и сделали) устраивают привал после работы. Я спросил:

— В деревне есть магазин, где можно купить обувь? А то мои кеды утонули.

— В ближайших деревнях только продмаги, — дружно ответили бородачи. — Это вам надо дуть в Алоль. Там турбаза и поселок, полно всяких магазинов и обувь на все вкусы.

— Есть даже пробковые сапоги, чтоб ходить по воде, — пошутил парень с жидкой бородкой.

За ужином мы с Дымом помирились. Почему-то на сытый желудок сразу добреешь, и все серьезные ссоры кажутся не такими уж серьезными, скорее — просто мелкими недоразумениями. Тем более среди друзей. Ведь друзья должны многое прощать друг другу. Мало ли что скажешь в запальчивости! Бывает, в ссоре вылетают всякие обидные словечки, но они случайные и не отражают нашего истинного отношения к другу — того, что мы думаем о нем по большому счету. А по большому счету мы любим его, и нас связывает гораздо большее, чем этот сиюминутный раздор. К тому же настоящих друзей не так уж и много, и, понятно, надо дорожить дружбой с ними. Короче, я первым протянул Дыму руку:

— Давай мириться!

В ответ Дым протянул мне лапу: прости меня за «старого дурака»! Это я брякнул сгоряча!

Он положил голову мне на колени, и я погладил его.

Мы проснулись поздно, когда с озера уже слышались голоса байдарочников, а птицы так громко распевали песни, что и Дым нараспев протянул: вста-авай! Есть хо-очется!

Слегка помятые после долгого сна, мы вылезли из палатки.

Озеро сверкало под солнцем, у противоположного берега тянулись цепочки байдарок. Дым забеспокоился и уже не протянул, а четко отдал команду: пошевеливайся! Надо догнать и перегнать этих мастеров голубой дорожки! (Он непременно должен быть впереди всех.)

Перекусив остатками ужина, мы демонтировали палатку, погрузили вещи в лодку и отчалили. Работай быстрее! — то и дело призывал меня Дым. — Лентяям не место на борту!

Он не успокоился, пока мы не догнали и не перегнали цепочку байдарочников — те не очень и спешили, а мне пришлось потрудиться.

В полдень я подрулил к косе, похожей на муравейник — так густо ее облепляли разновозрастные рыболовы: от мальчишек и девчонок до стариков и старух; все они не отрывали глаз от поплавков.

— Не подскажете, где нам лучше пристать на дневку? Где хорошее местечко? — тихо, чтобы не распугать рыбу, обратился я ко всем рыболовам сразу. — Хотелось бы ровную полянку, тенек, густую, пахучую сине-голубую траву, а над головой чтобы летали ласточки…

Рыболовы с невероятной поспешностью побросали орудия лова и громко, распугивая не только рыбу, но и всю живность в округе, посыпали на нас советы:

— Здесь везде красота!

— Застолбите полянку у плотины! Это рядом, рукой подать!

— У плотины лучше всего! Там ваш брат, байдарочник всегда останавливается!

Один пожилой рыболов вполне серьезно предупредил:

— Учтите, там в запруде русалки. Так что особенно не шумите, а то еще распугаете. Они жуть как пугливые.

Мы с Дымом никогда не видели живых русалок и в некотором возбуждении погнали к плотине.

Само собой, плотина оказалась не «рядом» — мы до нее добирались больше двух часов. По пути озеро то сужалось, и перед байдаркой вырастали заросли камыша, то вновь разливалось и местами становилось таким мелким, что приходилось вылезать из лодки и тянуть ее, шлепая по щиколотку в воде.

Все это время Дым нетерпеливо крутил головой, высматривая речных красавиц — он не понял, что рыболов сказал «в запруде». Он понимает более трехсот слов (я специально считал), и, конечно, таких, как «река», «озеро», «русалки» (их не раз видел по телевизору в мультфильмах), но слово «запруда» слышал впервые. Видимо, он решил, что русалки появятся сразу, как только мы отойдем от рыболовов и будут нас сопровождать до конца путешествия. Дым даже готовился к этой встрече, прихорашивался: разглаживал лапой усы, расчесывал шерсть на загривке.

Наконец впереди показалась запруда — полуразвалившаяся деревянная плотина и рядом старая мельница. Перед плотиной озеро превратилось в обширный водоем, местами затянутый ряской. Повсюду виднелось множество водных растений: широкие, со сковородку, плавающие листья, всякие извивающиеся травы, которые закручивались в спирали и клубки, торчащие из воды стебли, похожие на граммофоны и индейские дротики. Это был настоящий тайник зелени, и в нем плавали… русалки! Большеглазые, с великолепными хвостами, хозяйки запруды. Заметив нашу байдарку, они подплыли ближе и стали с любопытством разглядывать… Нет, не меня. Дыма! На меня они и не взглянули — наверняка уже насмотрелись байдарочников вдоволь, я был для них балластом в лодке, не больше. А вот Дым! Они прямо пожирали его глазами.

Мой друг встревожился, привстал на «мостике» и уставился на необычных созданий. Потом внезапно просиял и повернулся ко мне: ого! Видал?!

— Да, красивые пловчихи, — выдавил я и, чуть пошевеливая веслом, стал высматривать, где поудобней причалить.

А Дым уже разволновался не на шутку, глазами так и зыркал. Обычно сдержанный, он от избытка чувств вдруг разговорился: смотри, смотри! Какая эта! Какая та!

Он готов был вывалиться из лодки.

— Дым, держи себя в руках! Вернее, в лапах! Не отвлекайся, а то мы врежемся в плотину! — призвал я его к благоразумию, но — куда там! Он залез на «палубу», потянулся, сделал «ласточку», «шпагат», еще какую-то фигуру и, задыхаясь от восторга, стал посылать русалкам улыбки и пламенные взгляды.

А они меж тем уже водили хоровод вокруг лодки и так и сяк переворачивались в воде — прямо зазывали моего друга поплавать с ними и вроде заманивали в глубину, хотели показать озерные царства.

Здесь замечу, что вообще-то Дым умеет плавать под водой и не раз это демонстрировал, когда замечал на дне что-либо железное. Как известно, таким умением обладают лишь собаки из породы водолазов — у них перепонки в ушах закрываются, как только пес погрузится в воду. Дыму, конечно, попадала вода в уши, но, будучи несгибаемо мужественным, он терпел. Бывало, после ныряния вылезет из воды, трясет ушами, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, потом отряхивается весь, начиная с загривка и кончая хвостом, чихает и кашляет, но чуть отдышится, снова лезет в воду и, если надо, ныряет. Такой отчаянный смельчак.

Но все это к слову. А в тот момент мой непоколебимый друг немного потерял свою волю. Русалки околдовали его — он перевесился с борта лодки и уже собрался нырнуть к ним, я еле успел схватить его за хвост.

Ну, а потом мы разгружали байдарку и волоком перетаскивали ее через плотину к узкому потоку — все, что оставалось от Великой после запруды. Там же, на отмели, готовили обед, который плавно перешел в ужин, поскольку уже начало вечереть.

За день я хорошо поработал веслом, размял мышцы и чувствовал себя блестяще, как никогда. А вот мой дружище загрустил. Даже отказался от обеда-ужина, влез на плотину и долго неподвижно стоял, всматриваясь в запруду. В лучах заходящего солнца он стоял как памятник. Печальный памятник.

То, что Дым не стал обедать-ужинать, меня не очень удивило — он часто устраивает «разгрузочные дни» (и потому всегда находится в отличной форме), даже ест траву, чтобы очистить желудок. Но в тот день, понятно, он отказался от еды по другой причине.

Чтобы немного взбодрить друга, я затянул «Жил отважный капитан». Вообще-то Дым не любит музыку. Классику еще терпит, а от современной прячется под тахту. Исключение делает для песни про капитана. Ее он знает наизусть, и при случае мы поем дуэтом.

Песня подействовала на раненое сердце моего друга. Он спустился с плотины, виновато вильнул хвостом, как бы извиняясь за минутную слабость, и стал мне подпевать — точнее, подвывать, вести второй голос. Довольно талантливо.

Закончив пение, мы вдруг услышали аплодисменты — на плотине стояла группа туристов.

— Вот собрались перетаскивать лодки, но заслушались вашим пением, — сказали они. — Вы артисты? Где можно вас еще послушать?

— Только у костра, — заскромничал я. — Да и в нашем репертуаре всего одна песня, ее вы уже слышали.

— О, а у этого певца медали! Он заслуженный артист! — воодушевилась одна байдарочница.

— Слушайте! А это не та собака, которая нашла гранату? — пролепетала другая.

Оказалось, бородатые поисковики успели прославить моего капитана. Но Дым отнесся к своей популярности с полным равнодушием — и ухом не повел, подошел к воде и стал считать рыбок.

Расхваливая моего друга, охая и ахая, байдарочники перетащили лодки и, попрощавшись, скрылись за поворотом реки.

Перед тем как стемнело, я насобирал грибов на опушке леса за отмелью (их там была тьма), а Дым обследовал старую мельницу и притащил оттуда кусок проволоки, из которой я тут же сделал ручку для кастрюли Робинзонов. Как только я закончил возиться с кастрюлей, Дым схватил меня за рукав и решительно повел к мельнице.

Мельница представляла собой бревенчатый сруб без крыши, но с лестницей на чердак; окна заменяли куски мешковины, двери не было вообще. Зато в углу лежал ворох чистейшего сена.

— Королевское ложе, — обрадовался я, и мы с Дымом пошли за вещами.

Засыпать в душистом сене — одно удовольствие. Для меня после запаха собачьей шерсти запах высохших луговых цветов идет на втором месте. Для Дыма — на пятом или десятом, точно не знаю. Но на первом, конечно, запах железа.

Так вот, мы лежали в сене спина к спине, и Дым рассматривал пауков, которые в углах старательно плели паутину, а я вдыхал сладкий запах сена и слушал шум воды на плотине — как она сочится сквозь щели, стекает по сваям и дальше, журча, бежит по камням.

Глубокой ночью меня разбудил Дым — он вскочил так резко, что наступил мне лапой на лицо. Спросонья я ничего не понял, заметил только, что мой друг настороженно вслушивается в какие-то звуки, которые примешались к шуму воды, и тихо порыкивает, как бы подготавливая себя к любым сюрпризам.

Я тоже прислушался и уловил какие-то шорохи, какую-то возню на чердаке. Неужели Домовой? — подумалось, и я заранее разозлился на косматого деда за то, что прервал мой сон на самом интересном месте (мы с Дымом шли в магазин покупать новую двухместную байдарку с парусом).

А шорохи и возня уже перешли в скрипы — кто-то невидимый явно спускался по лестнице. Дым гавкнул и хотел рвануться к лестнице, но я придержал его. На еле различимых ступенях стало вырисовываться черное пятно; оно сползало все ниже, послышалось покашливание.

— Домовой, ты, что ли? — дерзко спросил я, уверенный, что, если понадобиться, мы с Дымом вдвоем одолеем любого противника, и зная также, что домовые, по сути своей, народ мирный — могут напроказничать ради шутки, но на подлость не пойдут.

— Угу, — пробасил домовой. — В некотором роде. Борисом меня звать. А вы кем будете? — он уже ступил на пол.

Я представился (разумеется, по имени-отчеству) и начал отчитывать невидимого домового Бориса:

— Ты вот шатаешься тут… Днем дрыхнешь, а ночью приличным людям спать не даешь. Ты, конечно, хозяин здесь, никто не спорит, но надо же уважать гостей. Совесть у тебя есть?

— Совести у меня полно. В некотором роде. Но как быть, если я пришел сюда еще засветло, наметил спозаранку рыбку поудить, а уже вот-вот начнется рассвет? — Домовой чиркнул спичкой и закурил сигарету. Огонек осветил лицо не косматого деда, а парня с короткой прической; локтем он прижимал к себе удилище с сачком.

Каким-то странным образом Дым еще раньше почувствовал, что этот Борис никакой не домовой, а неплохой парень, и перестал бурчать.

— Простите, что потревожил, — проговорил Борис и, переступив порог, оказался в свете луны. — А вы не рыбачите? Здесь клев что надо!

— Мы путешественники, — сменил я тон на более мягкий. — Раз уж мы с другом проснулись… Конечно, ночь не самое лучшее время для серьезного разговора… Но сейчас все объясню.

Мы с Дымом тоже вышли наружу.

— Вон наша байдарка, — я показал на отмель. — Мы идем по реке, но рыбу не ловим. Не могу смотреть, как она борется за жизнь на крючке. Не могу слышать выстрел охотника, знаю — после него обрывается чья-то жизнь… Если бы я был членом правительства, я запретил бы все виды ловли и охоту на животных. Человек не должен вмешиваться в природу.

— Что ж тогда есть? — хмыкнул Борис, раскуривая сигарету.

— Пожалуйста — все зерновые, овощи, фрукты. И молоко, и мед. Да полно всего. Так нет, человек за свою жизнь съедает тысячи животных.

— Вы что ж, не едите мясо и рыбу?

— К сожалению, ем консервы. Вот в путешествиях, с ним, — я кивнул на Дыма. — Но в городе стараюсь не есть. И вообще скоро стану вегетарианцем. Один великий человек хорошо сказал: «Животные мои друзья, а друзей я не ем».

— Без мяса и рыбы ноги протянешь. Таков уж мир, его не переделать, — заявил Борис.

— Ничего подобного, — возразил я. — Доказано, что грибы, например, полезней мяса… Ну ладно, разводите животных в своих хозяйствах, но не трогайте диких. Дайте им выжить. Они уже и так не знают, куда деться от человека…

— Это так в некотором роде, — согласился мой ночной собеседник. — Раньше здесь лоси в окна заглядывали, а сейчас всех перебили. И не местные. Городские приезжали на джипах поохотиться ради забавы.

— Эх! — вздохнул я и, помолчав, сменил тему: — Как дальше река?

— Вы с верховья идете? — Борис приставил рыболовные снасти к стене мельницы.

— С верховья. Вот только недавно перетащили байдарку из запруды, где русалки.

— Какие русалки?

— Настоящие, с хвостами. Не притворяйся, что не видел.

Борис захохотал.

— Так это ж выдры! У них задние лапы, как ласты. В некотором роде они похожи на хвосты.

— Что ж получается, я обознался?

— Ну да. Это бывает, когда перегреешься на солнце. Жара сильно влияет на мозги… А что касается реки… Дальше она будет расширяться. Там еще одна плотина и затопленный мертвый лес. Потом большое озеро с турбазой «Алоль». Туда на вашей лодке дня два ходу.

— Туда нам и надо. Мои кеды утонули, хочу купить новые, а то вот хожу босой.

— Это полезно. Вон он всю жизнь бегает босой и ничего, — Борис кивнул на Дыма, который смотрел на луну и зевал во всю пасть. — А медаль у него за что?

— Он спас одну тонущую девчушку.

— Вот это моряк, я понимаю. Кстати, не он нашел гранату?

— И ты уже знаешь?

— В деревне только об этом и говорят.

— Вот так, Дымок. Слух о тебе катится быстрее нашей байдарки.

Дым с полным безразличием повернулся и пошел досыпать.

Утром мы встали в отличном настроении. Съели по миске геркулесовой каши, которую приготовили на костре, упаковали вещи в байдарку и заняли свои места.

— Вперед, дружище! Начинается пятый день нашего путешествия! — сказал я, сталкивая лодку в воду.

Погода стояла прекрасная, течение несло нас по узкостям не быстро, не медленно, в некой прогулочном темпе, словно бумажный кораблик в ленивом ручье. Мы просто-напросто отдыхали на воде, я только немного правил рулем, нажимая то на одну, то на другую педаль. Открытые низменные берега расступались перед нами и снова смыкались за кормой лодки.

Берега покрывало пестрое разнотравье, оно переливалось и звенело от множества кузнечиков. Воздух был сладкий, как компот.

Нас сопровождало все «население» Великой: в воздухе — ласточки-береговухи, стрекозы и пчелы, под водой, как рыбки-лоцманы, — уклейки и пескари, а по воде — водомерки. Эти последние то и дело забегали вперед и, словно конькобежцы, носились перед носом байдарки, при этом на поверхности воды выписывали замысловатые зигзаги. Но в какой-то момент мне пришло на ум: а ведь это не просто зигзаги, это тайные знаки, и они неспроста. С чего бы водомеркам бегать перед лодкой? Бегали бы себе у бортов. Так нет, они крутятся на нашем пути, явно предупреждают о какой-то опасности.

Тайные знаки водомерок несколько испортили мое отличное настроение — как бы добавили в него ложку дегтя, не большую — чайную, но ее хватило, чтобы у меня появилась горечь.

А Дым не смотрел на водомерок, не обращал на них никакого внимания: вот еще! Какие-то малявки болтаются на пути! То ли дело русалки!

Как и сказал Борис, река постепенно расширила русло, замедлила бег и спустя два-три часа превратилась в широкую водную гладь — с четырехрядное шоссе. Кстати, несколько лодок, которые прошли нам навстречу, четко соблюдали правила движения на судоходном пути — держались правой стороны. Дым строго следил за поведением байдарочников. Если кто-нибудь шел по середине фарватера или, чего доброго, сделал дикий разворот, подрезая соседей, мой капитан подпрыгивал на месте и во все горло лаял на нарушителей.

В середине дня река превратилась в стоячую мутную заводь, и нам перегородил путь затопленный лес. Точно в весеннее половодье, из воды возвышались темные стволы без листьев. Эти скелеты меня насторожили; сразу вспомнились тайные знаки водомерок. «Именно здесь мы и пропоремся», — мелькнуло в голове, и, притормозив байдарку, я измерил веслом глубину. Весло не достало дна. А до суши было далековато.

Я прямо-таки раздвоился, во мне как бы появилось два человека: один, благоразумный, говорил: в лес не вплывай, деревья вас прихлопнут! А другой, бесшабашный, заявлял: ничего страшного, пройдете! Эти двое начали бороться — кто кого. Победил благоразумный, и я начал разворачиваться, чтобы плыть назад.

Но Дым не смалодушничал; обернулся и рыкнул: не трусь! Я на месте и все вижу!

Пришлось ему подчиниться. Хотя, надо признать, в этой непростой ситуации рядом со своим мужественным другом и я почувствовал прилив некоторого мужества — то есть во мне бесшабашный все же положил благоразумного на лопатки.

Дым начал уверенно прокладывать мне курс, закрутил головой то в одну, то в другую сторону. Я еле успевал реагировать на его команды: возьми правее! Возьми левее! Смотри в оба! Куда ты прешь, бестолковый! Тормози! Подай назад, растяпа!..

Дым не только командовал, но и работал, не разгибая спины — отталкивался лапами от деревьев, ложился на «палубу» и подгребал, выдерживая нужное направление.

С величайшей осторожностью мы вели наше хрупкое суденышко между мертвых деревьев. В темной воде плавали куски коры, гнилушки и прочая древесная труха, и все это было покрыто тиной — водоем напоминал прокисший борщ. Ветки хлестали Дыма по морде, меня по лицу, царапали по бортам лодки, чиркали по днищу. Несколько раз мы садились на какой-нибудь сук, и тогда, чтобы сняться с него, Дым прыгал в воду и тянул байдарку за швартовую веревку, а я повисал на ближайшем дереве и одновременно ногами чуть сдвигал нашу облегченную посудину. Потом я снова опускался на свое место, Дым залезал на «палубу», отряхивался, и мы продолжали путь.

Каким-то чудом нам удалось пройти мертвый лес без неприятностей. Но я был уверен — судьба сберегла нас для более суровых испытаний.

Потом возникла плотина — земляная насыпь, заросшая чертополохом. На плотине загорали несколько байдарочников. От напряжения в мертвом лесу я выбился из сил и намекнул Дыму, что неплохо бы отдохнуть, но капитан сделал вид, что не понимает моих намеков, а когда я вновь заикнулся об отдыхе, скривился и наотрез отказался: не хнычь! Тоже мне рулевой! Чуть помахал веслом, пару раз нажал на педальки и уже выдохся! Крепись! Ты мужчина или слюнтяй?!

Честное слово, он только что не сказал: в следующий раз возьму другого рулевого. Очень надо с тобой нянчиться!

Такой у меня капитан. И грубоватый, и требовательный. Но не жестокий и в высшей степени справедливый. Он всегда завышает меня, не делает скидки на мой возраст. Думает, если он что-то может, значит, и другие смогут. Не понимает, что здесь одного желания мало. Что он, со своим врожденным непобедимым духом и мощью (у него не мышцы, а железная арматура) способен на великие дела, а большинство обычных людей (и собак) на них не способны.

Когда мы подошли к плотине, Дым сразу начал разгружать лодку, а потом, шмыгая носом, потащил байдарку не на плотину, а в обход ее. Я понял его задумку — ему уже надоели восторги туристов и разговоры о медалях и гранате.

Я думал, после плотины река снова побежит извилистым потоком, но она оказалась ровной, как канал. По правому берегу, словно зеленый забор, появился ельник, на левом далеко простирались луга. Мы спокойно сплавлялись вниз по течению, но вдруг река, точно спохватившись, что устроила для туристов чересчур беспечное плавание, начала выкидывать всякие штучки: то подкинет высыпку, чтобы байдарочники садились на мель, то приготовит крутое колено, и сразу за поворотом — бац! — торчащий валун — попробуй увернись! Но Дым был настороже, и мы благополучно миновали все козни Великой.

К этому времени мой капитан уже проголодался и, вытянув шею, стал высматривать стоянку для дневки.

Надо сказать, что в быту Дым неприхотлив; он может есть где угодно и спать на чем попало, лишь бы не было сыро. У него в жизни более высокие цели, чем забота о пище и бытовых удобствах. О двух его целях я уже говорил — пройти на байдарке все реки нашей страны и тем самым установить собачий мировой рекорд и прыгнуть со мной с парашютом. Но есть у него и третья цель — найти железо, которое крайне редко встречается на земле — осколок метеорита или изделие древних племен. Поэтому, заметив более-менее удобный спуск к реке, Дым кивнул мне, чтобы я причаливал.

Мы приготовили суп из грибов, которые я насобирал накануне, и съели еще по плавленому сырку; я запил обед сладким чаем, Дым на третье умял пачку печенья, после чего мы решили накопить силы для вечернего броска до места ночлега и поставили палатку на хвое — мягкой, точно матрац. Но отдохнуть нам не довелось.

За елками послышался какой-то говор. Дым забеспокоился, прищурился и воззрился на елки за палаткой.

Из леса вышли трое парней, разодетых ярко, как попугаи, — в оранжево-желтые рубахи. Они изъяснялись на непонятном языке. Вначале я подумал — иностранцы, но, прислушавшись, понял — наши, но говорят на каком-то тарабарском языке. Один из парней — худой, остроносый с выпученными глазами; его лицо напоминало селедку. Его приятели коротконогие, щекастые, как два ерша.

Дыму сразу не понравилась эта троица, он принял стойку, зарычал. Я схватил его за ошейник и отвел поближе к байдарке.

— Подожди здесь! Выясню, чего им надо.

Когда я вновь подошел к костру (еще дымящему тонкой спиралькой), парни уже сидели на траве. Сидели раскорячившись и пили из бутылок пиво. Один Ерш говорил по мобильному телефону.

— Привет, дедок! — вякнул Селедка. — Мы копатели. Шастаем по зеленке, достаем армейские железяки из землицы. Прослышали про твоего прикольного пса и имеем к тебе дело.

Стало ясно, передо мной лешие — черные копатели, о которых говорили бородачи, и стало еще яснее — куда Селедка закидывает удочку.

— Сколько хочешь бабок за него? — продолжал Селедка.

— Не понял? — Я еще надеялся, что ослышался.

— Ну, за сколько загонишь шавку?

Я рассмеялся. И не только я. От этого идиотского предложения даже елки зашатались от смеха. Отсмеявшись, я сказал:

— Смешно слушать. Какие-то бредни. Вас металлоискатель не устраивает?

— Не имеем прибор, — вступил Ерш с телефоном. — Надо крутую бумагу от властей. Да и чего париться, если твой пес суперски убойный!

— Слушай, папашка, не грузи нас, не гони волну! — проскрипел второй Ерш. — Ты что, тормозной?!

— Об этом не может быть и речи, — охладил я пыл остолопов. — Кто ж продает друзей?! Только негодяи!

— Дедок! — снова открыл рот Селедка. — Давай так. Ты нам даешь своего прикольного пса на время. Он вкалывает, мы загоняем товар клиентам. Половину бабок тебе. Круто? Будешь кайфовать, набивать харчами пузо, купишь себе классное корыто, это ж у тебя плавучий гроб, — он кивнул на байдарку.

Я послал его к черту и туда же его Ершей.

— Ну и ветеран! Вот крендель! — услышал я, когда Лешие направились в ельник.

Неприятный осадок оставила эта встреча, мое настроение упало ниже ватерлинии байдарки. Пока мы с Дымом собирали вещи, я думал о том, что в последнее время появилось немало молодых людей, для которых главное в жизни — побольше заработать денег. Отвратительная, недостойная умного человека цель! Тем более, что еще совсем недавно молодые люди, не думая о деньгах, стремились что-то изобрести, смастерить, открыть. А деньги… деньги в нашей стране никогда не были главным.

Пока я об этом размышлял, вдоль нашего берега заскользил самодельный плот, состоящий из надувных камер и каких-то досочек, трубочек, веревочек — и как он держался на плаву?! На этом ветхом сооружении, медленно перебирая веслами, парни и девушки хором пели песни. Они помахали нам, и внезапно я вспомнил всех молодых туристов, которых мы встретили за прошедшие дни, и подумал — все-таки хорошей молодежи гораздо больше, чем таких, как черные копатели. И вообще в жизни красоты несоизмеримо больше, чем уродства, надо только уметь видеть эту красоту.

В тот день ни отдохнуть, ни продолжить путь нам было не суждено. Только ушли лешие, как с противоположного берега послышался крик:

— Мужчина! Мужчина!

Напротив нашего лагеря стояла женщина — судя по одежде, местная. Она держала за руку девчушку-дошкольницу. Я спустился к воде.

— Что случилось?

— Подплывите сюда! — Голос у женщины был обеспокоенный.

— Дым, подожди минуту! — бросил я, направляясь к байдарке.

— Помогите, ради бога! — торопливо заговорила женщина, когда я пересек русло реки. — Заболела моя дочурка. Горло распухло. Поила горячим молоком, думала — пройдет, а теперь вот ей совсем худо. А мужики на сенокосе. Может, отвезете ее в Анушкино? Там медпункт.

— Конечно, конечно, — мгновенно заявил я. — Но моя байдарка одноместная. Не знаю, поместимся ли. Но вот что. Давайте, сажайте ее передо мной, а своего друга я пока оставлю на стоянке.

— Вам всего плыть четыре километра, — женщина посадила ребенка на место Дыма и показала в сторону течения Великой. — Там у моста по правую сторону Анушкино. А по дороге туда семь километров. Приходится идти в обход болот. Вы там будете меньше чем за полчаса, — женщина поправила шарф на шее девчушки. — Анечка, поезжай с дядей к доктору, а я заспешу по дороге и скоро свидимся.

Девчушка кивнула, вцепилась в борта лодки, и мы вновь пересекли реку. Дым уже ждал нас, войдя по живот в воду.

— Дым, к палатке! Охраняй стоянку! Я скоро вернусь! — выкрикнул я и направил лодку вдоль берега.

Дым чрезвычайно умный пес и все схватывает на лету. Он отлично понимает, в каких случаях он должен слушаться хозяина, и на время уступает мне лидерство в нашем тандеме. Исполнительный, с повышенным чувством ответственности, он тут же бросился к палатке и уселся перед ней, как верный страж нашего лагеря.

Я пронесся до моста минут за двадцать. Чтобы не напрягать больное горло девчушки, я ни о чем не спрашивал ее, а чтобы развлечь, немного рассказал о нашем с Дымом путешествии. Но она все же несколько раз хрипло пролепетала:

— А почему его зовут Дым? Он что, умеет летать? А почему у него два ошейника? У него тоже горло болит? А за что медали?

У деревянного моста я причалил и помог девчушке подняться на бугор. Перед нами открылась довольно большая деревня. Девчушка вытянула тонкую руку и улыбнулась.

— Анушкино, а я Анюшка.

— Ребята, где медпункт? — спросил я у мальчишек, которые, как воробьи на проводах, сидели на мосту; одни с удочками, другие просто глазели на поплавки.

— Я знаю, — Анюшка потянула меня за руку. — Там доктор тетя Нина.

На пороге медпункта нас встретила молодая женщина в белом халате.

— Вы доктор тетя Нина? — спросил я.

— Да, — кивнула женщина и присела на корточки перед девчушкой. — Анюшка, это ты? Опять заболела? А где мама?

Я все объяснил.

— У нас был свой «Газик», но сломался, — вздохнула докторша. — А у районной администрации на новую машину денег нет. Теперь наша «Скорая помощь» — запряженные лошади, мотоциклы, лодки… И телефонная связь не со всеми деревнями.

— Безобразие! — зло усмехнулся я. — И это в двадцать первом веке. Если бы я был членом правительства, я каждой сельской семье выделил бы мобильный телефон и на каждый район санитарный вертолет.

— Когда пойдете в правительство, считайте, что один голос у вас уже есть, я буду голосовать за вас, — улыбнулась докторша и взяла девчушку за руку. — Пойдем Анюшка. И скажи дяде «спасибо».

— Спасибо, — осипшим голоском проговорила девчушка.

— Выздоравливай, Анюшка, скорее! — попрощался я и направился к байдарке.

Идти против течения оказалось не так-то легко. На обратную дорогу я затратил больше часа, но самое страшное произошло в конце пути — судьба подготовила мне зловещий удар. Нет, я не налетел на гигантский камень, в меня не врезалось плывущее бревно — хотя лучше б случилось именно это, а не то, что меня ожидало.

Подходя к нашей стоянке, еще издали я заметил — Дыма около палатки нет. Тревожное предчувствие охватило меня. Обычно Дым ждет меня там, где я указал ему сидеть, и я всегда был уверен — он будет ждать меня до тех пор, пока я не появлюсь, сколько бы ни прошло времени. «Наверно, устал сидеть в одной позе и прилег в палатке?» — мелькнуло в голове и, причалив, я позвал его:

— Дымок!

Но он не появился. Я вбежал в палатку — она была пуста. Я стал носиться вокруг лагеря и кричать:

— Дым! Дым, ко мне!

Еще не было случая, чтобы он не прибежал по первому моему зову. На этот раз не прибежал. Я разволновался так, что сердце прямо выскакивало из груди. Может, опять ищет военные трофеи и забрел далеко в лес? — подумалось. Сложив ладони рупором, я стал орать во всю мочь:

— Ды-ым! Ды-ымок!

В ответ мне неслось только эхо.

До позднего вечера я бегал по берегу, выспрашивал у рыбаков и байдарочников — не видели ли они моего друга. Никто не видел. Тогда я предположил маловероятное — а что если Дым не выдержал моего почти двухчасового отсутствия и, против своей воли, ведомый преданностью мне, побежал по берегу в сторону, куда я уплыл с девчушкой? А увидев байдарку у моста, пошел по моим следам в деревню, но каким-то образом мы разошлись? Мог же он потерять след и свернуть не на ту улицу?!

Эта нелепая ситуация настолько втемяшилась мне в голову, что я сел в лодку и еще раз сгонял к мосту, по пути то и дело выкрикивая имя своего капитана. Но и мальчишки (всего двое, самых стойких), оставшиеся на мосту, не видели Дыма.

В невыносимо тяжелом состоянии, с трудом ворочая веслом, я преодолел расстояние до стоянки и обессиленный лег перед палаткой. Все мои поиски прошли впустую. Но потом я подумал: в конце концов, куда бы Дым ни убежал, обратную дорогу он найдет всегда. Небо, к счастью, чистое, дождя не предвидится, его следы не размоет, а чутье и память ему не занимать. Единственная неприятность — темнота. Надо разжечь костер, чтобы моему другу было легче ориентироваться, когда он подбежит к реке.

Я подошел к месту, где был костер, и вдруг среди пепла увидел загадочную фигуру из головешек — нечто похожее на «запечатанное письмо» в игре «городки». Что за странная фигура? Что она означает? Случайное изображение или дело чьих-то рук? Пребывая в нервном возбуждении, я сразу заподозрил в фигуре скрытый умысел, но потом встряхнулся и осадил себя: не выдумывай всякую чушь! Подвинти мозги! Будь как Дым — он никогда не теряет разум!

Я запалил большой костер — наверняка вдоль берега его было видно за несколько километров. И просидел около него всю ночь в ожидании Дыма. Заслышав какие-либо шорохи, я вскакивал и звал своего друга, но когда смолкало эхо, стихали и шорохи. Несколько раз мне мерещилось — вон он бежит по берегу, у самой кромки воды, даже различимы светящиеся глаза…

— Дым! — восклицал я и устремлялся ему навстречу, но попадал в темную пустоту. Светящиеся глаза оказывались всего лишь светляками в траве.

С рассветом мое напряженное ожидание как-то притупилось, и я решил взглянуть на случившееся более взвешенно и прежде всего внимательно осмотреть стоянку.

Первое, что я обнаружил, это следы от мужских ботинок и рядом отпечатки собачьих лап — местами рытвины с метками от когтей и вырванные куски дерна. Меня прямо бросило в жар — в лагере явно произошло какое-то сражение! Наверняка Дым боролся с какими-то нападавшими, а поскольку он легко не сдается, борьба была тяжелой и долгой — слишком много следов. Понятно, в темноте я мог их не заметить, но при свете костра просто обязан был тщательно осмотреть всю стоянку! И как не догадался это сделать раньше?! Вместо этого пошел по легкому пути, решил — Дым отправился меня искать! А вначале и вовсе придумал глупость — он побежал копать железо, когда надо было охранять лагерь. Полный дурак, вот я кто! Старый, туго соображающий осел!

В жутком волнении (кровь просто бушевала в моих жилах) я находил все новые доказательства трагедии, которая разыгралась в мое отсутствие. В одном месте валялись обрывки плетеной веревки и сукастая ветка с клочком шерсти, в другом — сломанная палка с четкими отметинами от собачьих зубов. И наконец я обнаружил то, что давало разгадку всему — рваный лоскут с запекшимися каплями крови. Лоскут был оранжево-желтый — цвета рубашек леших!

Я кинулся в ельник за палаткой, куда ушли черные копатели. Там извивалась тропа, еле различимая в траве. Посматривая по сторонам, готовый к любым неожиданностям, я заспешил в глубь леса. Что с Дымом? Почему эти негодяи напали на моего друга? Куда его увели? Неужели хотят заставить искать трофеи? — страшные вопросы задавал я сам себе, ускоряя шаг и представляя события на поляне. «Хорошо, что не привязал Дыма к палатке, — пронеслось в голове. — Поводок стеснял бы его движения в борьбе с этими негодяями».

Теперь стало понятно, что и «запечатанное письмо» из головешек — не плод моего воспаленного воображения, а знак с издевкой: попробуй, мол, старый чурбан, распечатай! Попробуй теперь нас разыщи!

Вскоре ельник поредел, тропа поползла вниз, в заросли крапивы, потом снова вильнула наверх; когда я забрался на бугор, ельник кончился и передо мной открылись луга; у горизонта в рассветной дымке проглядывали крыши домов. Я припустился к жилью и без передышки бежал около часа, поранив о камни обе ступни.

Деревня оказалась маленькой — каких-то шесть-семь дворов; по улице хозяйки гнали коз и овец в луга.

— Скажите, здесь вчера были парни в оранжевых рубашках? — едва переводя дыхание, спросил я у худой старушки в сером платье (от волнения даже забыл с ней поздороваться).

— Были, как же. Но вроде уже уехали. Они у Насти останавливались, — старушка показала на свою ровесницу в сарафане, и крикнула: — Эй, Настена! Иди-ка сюда скоренько!

Подошла сарафановая Настя и подтвердила, что парни жили у нее неделю и накануне вечером уехали на автобусе.

— …И собаку увезли, — сказала Настя. — С реки, что ли, ее притащили, со связанной мордой.

— Куда они поехали? — задыхаясь, выпалил я.

— Вроде в Баландино.

— Что это?

— Поселок. От нашего Луково тридцать километров. Не так уж далеко.

— Когда туда пойдет автобус?

— Ой, милый! — замахали руками старушки. — Теперь только послезавтра. Он ходит два раза в неделю.

— А у кого-нибудь здесь есть машина, мотоцикл?

— Да что ты! Какая машина! Один старик на всю деревню. И тот еле ходит, — усмехнулась худая старушка, а ее подруга добавила:

— Мы ему готовим еду, носим воду… Вот Дуньку его гоню на выпас, — она кивнула на белую зеленоглазую козу.

В смятении я некоторое время топтался около старушек и их блеющей живности, а когда они направились в луга, стал ходить взад-вперед по улице, не зная куда себя деть, я прямо сходил с ума. И вдруг… вспомнил про всесильного Петрова — вот бы до кого дозвониться! Я догнал старушек.

— А есть поблизости деревня с почтой, телефоном?

— В Анушкино. Там и почта, и телефон, и медпункт, — перебивая друг друга, заговорили старушки.

В самом деле, как я не сообразил! Ведь был в медпункте. Совсем потерял голову!

Дорога в Анушкино только называлась дорогой — по существу, это были сплошные каменистые колдобины. Вначале, то и дело спотыкаясь, я бежал по ним, но после двух падений, прихрамывая, перешел на спортивную ходьбу, а перед Анушкино, вконец уставший, только и мог что медленно топать. И конечно, в конце пути окончательно сбил ноги в кровь; так что доктор Нина, прежде чем подвести меня к телефону, оказала мне первую медицинскую помощь и подарила галоши.

— Извините, что не могу предложить ничего другого, это самая модельная обувь в деревне, — улыбнулась докторша и, помолчав, добавила: — Вот ведь как получается — Анюшку только что мама повезла домой. У нее ничего серьезного, я дала им лекарство, и тут же являетесь вы, ее израненный спаситель… Вот телефон, звоните.

— Мне нужен в селе Высоцком Петров. Знаете его?

— Виделись. Строгий дяденька. Какое-никакое наше руководство. А что случилось?

Я рассказал суть дела и попросил докторшу, в случае обнаружения Дыма, сообщить мне на стоянку. Потом мы дозвонились до села, но Петрова дома не оказалось. «Позвоните попозже, — сказала телефонистка. — Он на объектах».

Я звонил через каждые двадцать минут. За это время докторша успела принять несколько больных, сходить домой пообедать. Звала и меня, но я отказался — какой обед, когда где-то страдает мой друг!

Я лишился не только сна и аппетита, но и элементарной выдержки: на всякие вопросы ожидающих очереди больных, к своему стыду, отвечал односложно, раздраженно, а то и отнекивался, давая понять, что моя сердечная рана намного глубже, чем все их болезни вместе взятые.

Как известно, когда у нас все хорошо, когда нам везет, мы веселые, вежливые, а вот попробуй держать себя в рамках, когда сваливаются неприятности! Мне это и раньше никогда не удавалось, а в тот момент я расклеился совсем.

Один из больных, какой-то механик с перевязанной рукой, узнав, почему я сижу в медпункте, спросил:

— А какой породы ваша собака?

— Дворняжка.

— Ну, чего ж из-за дворняжки так убиваться? Могу посодействовать вам. В одном месте есть щенки немецкой овчарки. Родители — медалисты. Хотите?

Где ему было понять, что никакая, даже самая породистая, увешанная медалями собака никогда не заменит мне Дымка; и для меня все золотые и серебряные собачьи медали — ничто, в сравнении с поделками на ошейнике моего друга.

До Петрова я дозвонился только к вечеру. Выслушав меня, крупный начальник по-военному отчеканил:

— Ждите в медпункте! Выезжаю!

Через час, подняв облако пыли, Петров круто развернул мотоцикл у медпункта, бросил мне: «Забирайтесь в люльку!» — и, когда я залез в коляску, помчал в поселок Баландино.

Дорога ровностью не отличалась, а Петров оказался бесшабашным гонщиком — гнал машину так, что перед глазами все мелькало, а на поворотах я чуть не вылетал из коляски в кювет.

Тем не менее рядом с представителем власти я почувствовал некоторое облегчение и подумал, что теперь-то мы непременно разыщем Дыма, а похитителей отдадут под суд. Я уже представлял их повинные речи, просьбы о прощении, но безжалостно требовал всю троицу отправить в тюрьму.

В дороге, стараясь перекричать шум мотора, Петров задал мне несколько вопросов относительно похищения Дыма и «примет подозреваемых». В свою очередь я тоже громко докладывал подробности происшедшего. Два раза в пути мотоцикл ломался, и Петров его чинил, называя «старым драндулетом».

В поселок мы ворвались, когда там уже зажглись огни и на улицах начались вечерние гуляния.

— Эти герои наверняка в клубе на дискотеке, — сбавляя скорость, процедил Петров. — Поверьте моему нюху.

Он подкатил к клубу и размашисто прошагал в середину помещения. Я пристроился за ним, как уменьшенная тень крупного начальника, и сразу увидел одного из ершей — он танцевал с девицей.

Вон тот, — выпалил я, указывая Петрову на парня в оранжевой рубахе.

Петров подошел к парню.

— Фамилия?

Тот отстранил девицу, встал по стойке «смирно» и что-то пробормотал — то ли Наживин, то ли Наживкин.

— Документы! — резко потребовал Петров.

— С собой не ношу, гражданин начальник.

— Зря! Твой вид не внушает доверия. И фамилия тоже.

— Чем вам не по душе моя фамилия? — Ерш обидчиво скривил губы.

— Всем! В ней я унюхиваю что-то воровское!

— Обижаешь, гражданин начальник.

— Где живешь? Где твои сообщники? — обрушился Петров на Ерша.

— Смылись… Провожают девах…

— Где моя собака? — сорвался я.

Ерш взглянул на меня, побелел и начал уклончиво бормотать:

— Папаня, понимаешь… Твоего пса мы взяли на время… Ну, чтоб это… помог нам. Потом вернули бы… В транспорте он тихо-мирно лежал под сиденьем. Я сам держал его на веревке… А сюда прибыли, дверь открылась, и он как дунет… Перегрыз веревку… Конец-то у меня в руке остался…

— Куда он побежал? — прохрипел я.

— Откуда я знаю, — с мерзопакостной миной Ерш развел руками.

— Все ясно, как в светлый день! Прикидываешься овечкой! — обрезал Петров. — Придется тебе проехать со мной в отделение. Уточним адреса твоих дружков, составим протокол за покушение на частную собственность. Заодно проверим еще кое-какие детальки из ваших богатых биографий!

Петров повернулся ко мне:

— А вы ждите меня у входа в клуб. Советую пока расклеить объявления о пропаже собаки. Где завклубом? — Он остановил какого-то парня. — Приведи немедленно!

Парень так рьяно бросился выполнять приказ, что споткнулся и растянулся на полу. Через две секунды перед нами уже стоял навытяжку завклубом, квадратный мужичок с круглым, как тарелка, лицом.

— Выдели уважаемому туристу писчебумажные принадлежности! — Петров кивнул на меня и схватил Ерша за локоть. — Пошли!

В кабинете завклубом я написал десять объявлений:

Потом расклеивал объявления по поселку и одновременно выспрашивал у прохожих про Дыма. Все их ответы не радовали. Видели разных собак, но с двумя ошейниками и самодельными медалями не видел никто.

Я наклеил объявления на перекрестках, на магазине и клубе и сильно надеялся, что все же кто-нибудь откликнется. Ну не мог же Дым совсем потеряться, тем более, что слух о нем уже катился по деревням! Мне оставалось только ждать. Без него я не собирался уезжать с Великой и не представлял свою жизнь вообще.

Когда я вновь подошел к клубу, меня уже ждал «Бычок», небольшой, крытый брезентом грузовик. Его шофер, молодая женщина в комбинезоне, открыла дверь кабины и обратилась ко мне:

— Вы уважаемый турист? Меня прислал Петров, чтоб отвезти вас к реке.

— Найдется ваша собачка, — сказала женщина, когда мы тронулись. — Я уверена в этом. Ну посудите сами, ведь она домашняя, так? Привыкла к людям. Значит, придет в какую деревню. Ее опознают. Адрес на бирке есть, так? Я видела объявление на клубе (действительно, я приклеил его первым). Напишут вам. Мир не без добрых людей.

— Нет! — твердо сказал я. — Без него я никуда отсюда не уеду.

— Ну что ж, и это правильно. Можно подождать. Я уверена, пройдет два-три дня — и собачка отыщется. Не переживайте так, ведь на вас лица нет. Все будет хорошо, вот увидите!

Женщина шофер, безусловно, была оптимисткой, а каждый знает — такие люди излучают теплоту и добро, поднимают окружающим настроение, заражают их надеждой на лучшее. Меня она успокоила. Совсем немного, но успокоила. Во всяком случае, мое сердце уже не выпрыгивало из грудной клетки, а более-менее ритмично билось на своем месте. Впрочем, может оно просто устало за этот ужасный день.

Женщина подвезла меня к реке, чуть выше стоянки. Я поблагодарил ее от всей души и, вконец измотанный, медленно побрел по берегу вниз по течению реки. Не помню, как доплелся до палатки, но помню — открыв ее, рухнул и моментально отключился.

Мне снилась городская квартира: ранним утром я лежу на тахте; солнце, точно веселый проказник, прямо-таки щекочет лицо; Челкаш смотрит в окно — кого из собак уже выгуливают, Дым беззастенчиво будит меня — лает в самое ухо. Я открыл глаза, надо мной склонялся… Дым! Он прерывисто дышал, горячим шершавым языком лизал мне лицо и руки, теребил лапой, повизгивал, пытался лаять охрипшим голосом: вставай! Я вернулся!..

Я приподнялся, обнял своего самого лучшего друга на свете, поцеловал в мокрый прохладный нос.

— Где же ты пропадал, дружище?! И как нашел дорогу, если тебя увезли за десятки километров?!

Глаза у Дыма были в кровоподтеках — один почти полностью заплыл, лапы сбиты — на левую переднюю он припадал, на лопатке — открытая рана, на шее — ни ошейника, ни медалей. Избитый, уставший, осунувшийся, но не сломленный, он держался молодцом — все та же гордая осанка, а в здоровом глазу — дерзкий, непобедимый дух.

— Досталось же тебе, мой капитан!

В его взгляде появилось много боли, он кивнул и, прижав уши, молча уткнулся в мои колени. Я понял, что он хотел сказать: и самые сильные нуждаются в нежности и ласке — быть может, даже больше, чем слабые, потому что только сильные способны на большие дела и мужественные поступки; они и любят без оглядки и страдают безмерно — намного мучительней, чем слабые. Да еще умеют скрывать свои чувства, а не распускают слюни, что присуще всяким слабакам.

Я долго обнимал, целовал и гладил своего многострадального дружка — никак не верил своему счастью. И не виделись-то мы чуть больше суток, а казалось, прошла вечность.

Потом медикаментами из аптечки я обработал раны Дыма, перевязал его заплывший глаз и стал разводить костер, чтобы приготовить кашу с тушенкой. Дым пытался помочь мне — прихрамывая, потащил ветку, но я сказал:

— Отдохни, дружок! Еще наработаешься. После всех мытарств надо подлечиться, окрепнуть, восстановить форму.

Дым проглотил две миски каши, я принес ему запить речной воды, и он, напившись, посмотрел на меня извиняющимся взглядом — посмотрел тускло, устало, одним глазом и тут же, у костра, уснул.

Я гладил его, спящего, и размышлял — какое странное существо собака. За что он так безоглядно, даже отчаянно, любит меня? Почему за меня готов идти в огонь и воду — да что там! — в любую минуту готов отдать за меня жизнь? Откуда такая жертвенность?!

Дым спал крепко. Во сне вздрагивал, скалился, рычал — продолжал бороться с лешими. Я успокаивал его:

— Дымок, Дымок! Я с тобой! Все закончилось, мы снова вместе!

В полдень, когда наступила жара, я сделал над Дымом навес из спальника, а ближе к вечеру, когда налетели слепни, сделал из лапника веер и стал отгонять насекомых от своего друга.

В тот день — седьмой день нашего путешествия — мы никуда не плыли, с нами не случилось никаких приключений, мы не общались ни с местными жителями, ни с туристами, но он был самым прекрасным за всю поездку.

Дым проспал до позднего вечера. Я не будил его — знал, что сон, как ничто другое, восстанавливает силы и здоровье. Только когда наступила темнота и я разжег костер, Дым поднялся, съел еще одну миску каши и выразительно уставился на байдарку, раздумывая — отплывать сейчас или перенести отплытие на утро? Я уговорил его принять второй вариант:

— Дымок! Ну куда на ночь глядя плыть? Тебе надо выспаться по-человечески. Вернее, по-собачьи, как подобает воину после боя. А у меня после вчерашнего дня ноги просто отваливаются (я подсчитал, что за день пробежал почти что марафонскую дистанцию).

Дым вздохнул, соглашаясь со мной.

До полночи мы сидели обнявшись у костра и смотрели — на языки пламени, на звезды, на отражение луны в воде. Мы были счастливы.

И вновь я подумал о странностях времени — как оно растягивается или сокращается, в зависимости от событий. Вчерашний безумный день тянулся невероятно долго, а сегодняшний, счастливый, промелькнул незаметно.

Утром, после плотного завтрака, Дым улыбнулся и радостно гавкнул: пора в путь-дорогу!

Схватив жилетку, он, прихрамывая, потащил ее к байдарке. Потом мы разобрали палатку и вместе с вещами тоже поднесли к лодке и уложили на нос и корму.

— Вперед, дружище! — ликующе возвестил я и помог своему хромоногому капитану взойти на «капитанский мостик».

Погода, как и все предыдущие дни, была отличной, мой друг чувствовал себя неплохо, и наша лодка на всех парах неслась вниз по реке.

На мосту через Великую, как и накануне, сидели мальчишки с удочками. Мы причалили чуть в стороне и пошли в медпункт.

— Вот, явился к вам третий раз, — сказал я докторше Нине. — Наверно, уже надоел, но простите. Во-первых, хочу познакомить вас с моим героическим другом. Во-вторых, пожалуйста, осмотрите его. После сражения с черными копателями у него несколько ранений.

— Надо же, нашелся! — удивилась докторша. — Но я представляла его гигантом, а он такой небольшой, худющий.

— Он железный парень, — сказал я. — В смысле характера и в смысле увлечения железом.

Дым не очень любит людей в белых халатах (прекрасно помнит уколы — прививки от чумки, бешенства и гепатита), и ему не нравится запах лекарств, но докторше доверился — сразу почувствовал, что она человек доброжелательный, и терпеливо перенес все ощупывания и разглядывания.

Докторша выдала мне глазные капли, объяснила, как делать примочки на глаза, и посоветовала поменьше бывать на ярком солнце.

— Остальное заживет быстро, — сказала и улыбнулась. — У двор-терьеров хорошая иммунная система.

На песчаной круче у моста, пока я спускал байдарку, Дым вдруг стал что-то раскапывать. Откидываясь назад, одной здоровой лапой пытался докопаться до какого-то глубоко лежащего железа, при этом страшно рычал и повизгивал. Даже больной, он не оставлял своих замашек.

— Дым, тебе нельзя надрываться. Да и нам не до твоих штуковин, — сказал я, оттаскивая его от очередной какой-то зарытой железки. Потом подумал — а вдруг там опять что-нибудь вроде гранаты?! А ведь здесь купаются ребята!

— Эй, рыболовы! — крикнул я удильщикам на мосту. — Идите сюда!

Мальчишки побросали удочки и бросились к нам.

— Вы слышали, что здесь недалеко собака нашла гранату? — обратился я к разновеликой ораве. И когда ребята закивали, показал на Дыма: — Это он нашел.

Мальчишки загудели, а я кивнул на лунку, которую выкопал Дым.

— Дело серьезное. В этом месте что-то есть. Мой Дым никогда не ошибается. Он крупный специалист по взрывчатке (я нарочно преувеличил способности Дыма, чтобы ребята осознали серьезность моих слов). Так что немедленно сообщите взрослым. Сами не раскапывайте ни в коем случае! Дело крайне опасное! Все! Пока!

Ребята врассыпную помчались к деревне.

Дальше я всю дорогу пел, временами во весь голос. Редкие, на том отрезке реки, байдарочники смотрели в нашу сторону подозрительно — вероятно, считали меня не в своем уме.

Что и говорить, действительно, мы выглядели странновато: на носу лодки перевязанный пес, словно одноглазый адмирал Нельсон, за ним лысый старикан машет веслом и горланит какие-то старомодные, отжившие свой век песни. Между тем я пел душевные песни военных и послевоенных лет. Мелодичные песни с хорошими словами о настоящей дружбе. Эти песни сильно отличаются от того оглушительного набора слов и звуков, которые теперь заполонили весь эфир.

Повторюсь, Дым не любит песни (кроме одной — про капитана), но в то утро (второй раз в путешествии) немного мне подвывал. Наш вокальный дуэт оценили только одни байдарочники — пожилая пара в панамах. Они даже остановились, чтобы послушать нас. А когда мы закончили, мужчина поднял большой палец, а женщина послала нам воздушный поцелуй.

В тот день я решил не слишком перегружать больного друга качанием на волнах (по словам докторши Нины, от ударов по голове у него могло быть и сотрясение мозга) — решил устроить дневной привал пораньше и задолго до полудня, заметив песчаный откос, причалил.

Дым не понял моего маневра, обернулся и гавкнул капитанским тоном: продолжай грести вперед!

Он, двужильный, настроился плыть дальше, покорять новые пространства — без приключений и опасностей жизнь для него теряла всякий смысл. Я включил все свое красноречие, чтобы убедить его в необходимости дневки, говорил о том, что за неделю мы и так проплыли достаточно и всего испытали сполна, что, наконец, путешествие — это не только приключения, но и впечатления от самой природы, которой только на стоянках можно налюбоваться вдоволь, а на реке пейзажи мелькают, как в кино.

Дым оставался непреклонен: двигаться вперед, и все тут!

Тогда я прибегнул к нечестному приему — стал артистично изображать боли в руках, при этом морщился, будто наелся пиявок. Но доигрался — руки разболелись на самом деле.

Дым сжалился надо мной и вылез из лодки.

Не успели мы разгрузиться, как послышался хруст прибрежного ракушечника, и из-за кустов вышли три девушки в спортивных тренировочных костюмах с корзинами грибов.

Они выглядели испуганными, усталыми, к их вспотевшим лицам прилипли хвоинки и мелкая листва.

— Можно мы около вас отдохнем? — дрожащим голосом спросила одна из юных особ, ставя корзинку на землю. — Мы заблудились.

— Конечно, конечно, — торопливо проговорил я.

— Мы с турбазы Алоль, — робко произнесла другая девушка, сдувая волосы со лба.

— Не знаете, в какой она стороне, там или там, — третья из подруг растерянно показала вначале направо, потом налево.

— Турбаза точно ниже по течению. Мы туда идем на байдарке, — сказал я. — Вы присаживайтесь, сейчас попьем чайку.

Дым, молодчина, все усек раньше меня и, зачерпнув кастрюлю воды, уже тащил ее к месту для костра (он всегда выбирал его безошибочно — ровный пятачок с низкой травой или совсем без нее). Я поджег несколько сухих веток, соорудил над ними треногу и подвесил кастрюлю.

Девушки рассказали, что являются туристками из Новгорода и отдыхают в Алоле уже две недели, что сегодня пошли в лес в шесть утра, обещали скоро вернуться…

— Но вот заблудились, — повторила девушка, которая заговорила первой. — А уже, наверно, десять, — она посмотрела на запястье левой руки, где на загорелой коже белела полоска от ручных часов. — Ой! Что я! Ведь я их только что потеряла. Как вышли к реке, так они и слетели. Пока искали, скорее всего, втоптали их в песок.

— Сейчас попробуем их найти. Пойдем, покажешь это место моему другу, — я махнул Дыму, а подругам девушки показал на рюкзак: — Вы пока доставайте сахар, печенье. Мы сейчас вернемся, будем пить чай.

Девушка потеряла часы в нескольких шагах от нашей стоянки. Дым обстоятельно обнюхал то место, и не прошло и пяти минут, как он откопал в песке крохотные часики, тут же ополоснул их в реке и вручил девушке.

— Фантастика! Надо же, какая умная собачка! Никогда бы не подумала, что она так быстро найдет! Я уж распрощалась с ними. Мы втроем искали, а она сразу нашла, — девушка хотела погладить Дыма, но он повернулся, напустил на себя независимый беспечный вид и пошел к стоянке.

— Собачка не она, а он, — поправил я девушку и с гордостью за друга пояснил: — Ему отыскать такую пропажу ничего не стоит. Он мастер по железу. Профессионал высокого класса. Для него часы — мелочь, чепухенция. В этих местах он нашел гранату! Его зовут Дым. Неужели не слышала?!

К моему огорчению, девушка о Дыме не слышала.

Пустив кружку чая по кругу, незадачливые туристки повеселели, поблагодарили меня за чай, Дыма — за часы и на прощанье оставили нам несколько подосиновиков на обед.

Как только девушки скрылись за поворотом реки, к нам стала подруливать лодка-плоскодонка. На корме с коротким веслом царственно восседал голый по пояс загорелый мужчина. Он был в очках, на его затылке красовалась пилотка, сделанная из газеты, а перед ним, на дне лодки лежало что-то похожее на мешок с картошкой.

— Привет единомышленнику! — издали поприветствовал меня незнакомец.

Дым пробубнил что-то вроде: хватит гостей! Только одни отошли, лезут другие!

Чтобы отпугнуть лодочника, он напустил на себя «волчий» вид. Мне вновь пришлось напомнить капитану то, что он знал, но забыл — про туристические правила, по которым мы просто обязаны предоставлять приют всем без исключения.

— Пойми, — внушал я своему необщительному другу. — Это как закон о спасении на море, когда ты должен спасать любого, кто оказался за бортом.

Дым умеет признавать свою неправоту, свои ошибки — что, кстати, редко встречается и у собак, и у людей, — согласился со мной, но на всякий случай уселся в байдарке — для охраны нашего судна.

— Не возражаете, если присоединюсь к вам? — Лодочник подошел и после моего «какое может быть возражение» представился Сергеем, агрономом из поселка Сорокине, большим любителем собак.

— Вижу, у вас кобелек. Значит, с моей собачкой не подерется, — расплылся Сергей. — Думаю, они поладят.

При этих словах со дна плоскодонки привстал большущий — с теленка — лохматый и усатый пес.

— Ее зовут Тося. Она среднеазиатская овчарка, — объявил Сергей. — А вашего как зовут? И что у него с глазом?

Я рассказал вкратце, без подробностей; не хотелось трепать себе нервы и волновать Дыма.

— Я краем уха что-то слышал про вашу собаку, — сказал Сергей. — Неужели это тот Дым, который нашел взрывчатку? По всему видно — по масти, по выправке и цепкому взгляду — он где-то между волком и шакалом. Он лает или только скулит и воет?

— Лает. И еще как!

— Но все же глаза-то у него узкие, частично он от волков, так я думаю — Сергей подался вперед, изучая Дыма.

— Вполне возможно. У него независимый нрав, только меня и признает.

— Вот-вот…

Дым с Тосей и правда быстро подружились. Вылезли из лодок, обнюхали друг друга, завиляли хвостами и высунули языки от радости. Рядом с великаншей Тосей мой невысокий дружок показался еще меньше, но это его не смутило — опередив ее, он первым поднялся к костру, занял лучшее «обзорное» место и победоносно задрал нос. Он сразу дал понять Тосе, кто является хозяином поляны, а кто всего лишь гостья. За этим следовало — если она будет вести себя неподобающим образом, он поставит ее, деревенскую дылду, на место, а то и вообще прогонит в плоскодонку — дружба дружбой, а пристойное поведение в гостях прежде всего.

Тося в свою очередь не спускала глаз с моего друга. Еще бы! Горожанин и речник! И повязка на морде! Известное дело, женский пол любит мужчин с боевыми шрамами.

— Вот странно, — сказал я, наливая гостю чай. — Почему местным собакам дают человеческие имена? И не только собакам.

— А они те же люди, только в другом обличии. Они так же грустят и обижаются. Так же радуются, любят, страдают и ненавидят… И тяжело переносят разлуку… А понимают и чувствуют побольше, чем мы. К примеру, предчувствуют непогоду, холодную зиму, землетрясения, сами знаете…

Теперь я понял, почему Сергей назвал меня единомышленником — не часто встречаешь на реке одинокого мужчину с собакой. И какая радость, когда у вас одни и те же привязанности, одинаковые взгляды на жизнь.

— И что я заметил, — продолжал Сергей, прихлебывая чай. — Собаки более человечные, чем люди. Ну, к примеру, собака никого не убьет просто так, а человек охотится ради удовольствия, развлечений. По телику показывали, как на Камчатке бьют медведей с вертолета! Вот до чего дошли! У зверя нет шансов на спасение…

— Полностью разделяю твои мысли, — сказал я, попивая чай, как суп, ложкой из своей миски (кружка-то у нас была одна).

— У нас с Тосей полная совместимость характеров. Мы понимаем друг друга с полуслова, с полужеста. — Сергей погладил свою любимицу, которая уже завалилась около него и тяжело дышала, высунув огромный, с детскую лопатку, язык.

От ласки хозяина Тося потянулась, шмякнув хвостом по тлеющему костру — полетели искры, запахло паленым. Дым, сидевший напротив и до этого с интересом смотревший на великаншу, проворчал: ишь, развалилась красотка! Как у себя дома! Не забывайся, а то вмиг прогоню!

— Тося — моя единственная радость, — сказал Сергей. — Я ведь разведенный. Она спасает меня от одиночества и болезней. У одного приятеля радикулит, прострелы, у другого барахлит сердце, а я и не знаю, где какие органы. Тося-то спит у меня в ногах, а собачья шерсть лечебная, сами знаете.

— А у меня две радости, — сказал я. — Два друга. Один сейчас на даче, а второй вот, путешествует со мной… В городе ведь домашним собакам несладко. Жуткий воздух, шум, во дворах особенно не развернешься… Да и кое-кому они мешают. Есть люди, которые готовы всех собак потравить. Какой там гуманизм! Они и не знают, что это за слово.

— У нас тоже такие попадаются. Но они есть во всех странах. Я недавно вычитал: какая-то японская экспедиция в Антарктиде оставила упряжку собак. Сами улетели, а собак оставили замерзать во льдах. Места в самолете не хватило. Каково?.. С другой стороны… Я тоже читал: один канадец потерял в тундре собаку. Так он за бешеные деньги нанял самолет и несколько дней искал собаку. Не нашел, к сожалению. Но хотя бы сделал все возможное, чтобы найти…

Тося слушала хозяина рассеянно, в полудреме — то ли уже не раз слышала эти истории, то ли раскисла не солнцепеке, а может, вообще была бессердечной. Но Дым слушал с величайшим вниманием, затаив дыхание. Когда Сергей рассказал о случае в Антарктиде, мой друг вскочил и в негодовании стал бить здоровой лапой по земле — был готов растерзать бездушных японцев, а когда Сергей рассказал о канадце, глубоко вздохнул и печально наклонил голову.

— Ну ладно, не буду вас утомлять, спасибо за чай. Нам с Тосей пора двигаться в сторону дома. Мы ведь к вам подошли, просто чтобы поприветствовать, — Сергей встал. За ним нехотя поднялась Тося.

— Оставайтесь! В честь нашей с Дымом вчерашней встречи сейчас приготовим праздничный обед — пальчики оближешь!

— Нет, спасибо. В деревне, как вы догадываетесь, всегда работы хватает. Это сегодня у нас с Тосей выпало свободное времечко, а так мы много работаем. Тося пасет овец… И что смешно, ей помогают две дворняжки из соседнего поселка. Прибегают с утра к загону.

— Подрабатывают от нечего делать? — спросил я.

— Нет, к этой работе относятся со всей серьезностью. Ведь собака без работы слабеет, чахнет. Как и человек, сами знаете… Ну, мы пошли. Семь футов вам под килем! — Сергей крепко пожал мне руку, а Тося чмокнула Дыма в лоб.

Начиная описывать вторую половину этого дня, сразу скажу — судьба все же решила отравить нам с Дымом праздничный обед — точнее, послеобеденное праздничное настроение. И, признаюсь, в какой-то степени ей это удалось, но в конце концов мы с честью вышли из всех передряг. Начну все по порядку.

Когда Сергей с Тосей отчалили, Дым со значением посмотрел на меня — поехали! Мы засиделись на одном месте!

— Подожди, капитан! Руки еще болят. — Я вновь довольно удачно изобразил боли в суставах. — И потом, серьезные решения не принимают на голодный желудок. К тому же не забывай, сегодня у нас праздничный обед!

Праздничный обед мы приготовили из грибов туристок и последней банки тушенки — получился на удивление вкусный суп «фантазия». Во время еды я каждую ложку сопровождал здравицей в честь Дыма, перечисляя все его достоинства (в ответ он только хмыкал). Несколько ложек я съел в честь отзывчивых людей — доктора Нины и начальника Петрова. Не забыл и себя — пару ложек посвятил своему упорству в поисках Дыма.

Мой друг слопал свою порцию без всяких тостов, просто чтобы подкрепиться.

После обеда я, как заправский Айболит, подлечил Дыму рану на лопатке, помассировал больную лапу, закапал в глаз капли, сделал перевязку, и мы тронулись в путь.

Неожиданно погода испортилась, поднялся ветер, налетели облака и, как ошалелые, заметались по небу; рябь на воде перешла в хлесткие волны, на байдарку обрушились холодные брызги. Особенно доставалось Дыму, ведь он сидел на носу лодки.

— Дым! Спрячься под палубу! Залезь в трюм! — крикнул я, но капитан замотал головой и продолжал прокладывать наш курс.

А погода все ухудшалась. Вообще-то этого следовало ожидать — за последние дни воздух слишком перегрелся, в нем скопилось столько энергии, что рано или поздно она должна была разрядиться. И вот этот момент настал. Ветер усилился, перешел в шквальный; крутые волны (каждая с бочку!) швыряли лодку, словно картонную коробку, и всячески пытались ее перевернуть; надо было немедленно искать спасительное пристанище, но одержимый Дым не давал команду причаливать.

Так было всегда: в самых трудных ситуациях он оставался невозмутимым, предельно собранным — то есть отлично владел собой и, несмотря ни на что, упорно шел к цели. Но мне-то стало страшновато. Я промок до нитки (о Дыме и говорить нечего, но ему, выносливому, все нипочем), в лодке уже плескалась и булькала вода, а мой капитан все бесстрашно смотрел вдаль.

И вдруг перед нами открылось чудо — тихая бухточка с березами на берегу и ручьем, светлой змейкой сбегавшим в Великую, а напротив — прямо-таки изумрудный островок. Обычно Дым равнодушен к красотам подобного рода, но здесь разинул пасть, и я подумал — все-таки мой друг не лишен чувства прекрасного, но ошибся. Перехватив его взгляд, я заметил на берегу якорь. Старый, ржавый якорь, полузасыпанный песком. Дым учуял железо на расстоянии нескольких метров! (Честное слово, у него внутри какой-то мощный магнит!) И какое железо! Главный предмет моряков и речников!

— Причаливаем?! — громко осведомился я у капитана.

Он отряхнулся и кивнул, а когда мы пристали к берегу, первым делом «пометил» речное сокровище, как бы приобретая его в собственность.

Мы расположились между якорем и ручьем на плотном влажном песке (потом-то я понял, что это было грубейшей ошибкой), наполовину вытащили лодку на сушу, поставили палатку и стали заготавливать топливо для вечернего костра, но посыпал дождь, и пришлось забраться в палатку.

Под шум дождя я сменил Дыму мокрую повязку на сухую и стал ему пересказывать «Каштанку». Дым любит слушать рассказы о собаках, но предпочитает истории о героических собратьях. В «Каштанке» ему нравится только одно место — где животные делают пирамиду и кот сваливается с гуся, а гусь с поросенка. До этого места я не успел дойти — внезапно послышался нарастающий грохот, и в палатку полетело что-то тяжелое, похожее на снаряды; некоторые из этих штуковин пробивали нашу обитель насквозь и плюхались в воду. У меня сразу мелькнула мысль — кто-то стреляет из пушки. Я хотел было выглянуть наружу, но тут же получил сокрушительный удар в голову и сразу потерял сознание.

Очнулся уже на песке — видимо, Дым вытащил меня за ноги из палатки — мой друг тормошил меня, облизывал, скулил — призывал вернуться из небытия, а когда я приоткрыл глаза, от радости завертелся на одном месте.

Вот так все и произошло. Можно сказать, Дым спас мне жизнь. И не можно сказать, а определенно, яснее ясного — именно благодаря Дыму я жив до сих пор. Очухавшись, я, естественно, прежде всего расцеловал своего спасителя, затем осмотрелся. На Великой свирепствовал ураган. Ручеек, который совсем недавно тихо стекал по откосу, уже представлял собой грохочущий водопад — мирная змейка превратилась в разъяренного дракона, извергающего булыжники. Не комья земли и мелкие камешки, а настоящие булыжники! Именно они и продырявили палатку, а один из них долбанул меня по голове.

Пока я осматривался и соображал, что к чему, Дым шустро подскочил к байдарке и обвязал ее швартовую веревку за якорь. Это он, башковитый, сделал вовремя — в следующую минуту огромный вал воды (высотой, клянусь, с трамвай! Ну, может, на каплю меньше) подхватил нас и палатку и потащил в Великую. Словно какой-то сор, смыл нас, и баста! Но байдарку-то якорь держал намертво. В нее мы и вцепились — я руками, Дым зубами.

Когда вал пронесло, мы попытались вылезти на берег, но взбухшая от дождя река так навалилась на лодку, что она, задрав нос, завалилась на борт и вдруг накрыла нас, как крышка от сундука. С невероятными усилиями, и только потому, что было мелко, мы выбрались на поверхность.

Ну а палатку течение унесло. Впрочем, скорее всего, она сразу пошла ко дну, ведь в ней находились все вещи: рюкзак с остатками круп и банка сгущенки, спальник, жилетка Дыма, чехол от лодки, топорик, кастрюля, миски, кружка, ложка, лекарства и подкова, которую Дым нашел в деревне, — короче, абсолютно все! Хорошо, что еще куртка с нашими паспортами и деньгами была на мне (позднее я долго их сушил на солнце, но и после просушки они выглядели изжеванной оберточной бумагой).

Понятно, о самой палатке я не очень жалел — после бомбардировки булыжниками она превратилась в решето и ее можно было использовать разве что как рыболовную сеть, а вот все остальное было жалко. Особенно подкову (а вместе с ней и успех и счастье в ближайшие годы) и жилетку Дыма, ведь он так ею гордился. Не медалями — жилеткой!

Ураган стал стихать, но дождь продолжал моросить; вода уже скрыла изумрудный островок и подбиралась к нашему песчаному возвышению. Мы с Дымом ходили по берегу в надежде хоть что-то найти, но нашли всего лишь перочинный ножик, который, вероятно, выпал у меня из кармана, когда я кувыркался у байдарки. Его обнаружил Дым на мелководье около лодки.

Чуть позднее, словно в насмешку, я нашел еще одну из своих галош. Вначале со злости хотел закинуть ее куда-нибудь подальше, но потом пустил по волнам, как примету стихийного бедствия.

Не стану пыжиться, корчить из себя всемогущего Робинзона, а из Дыма — Пятницу (или наоборот) — в тот момент мне было не до шуток. Промокший до внутренностей, я присел на песок, обхватил голову (она все еще звенела) и стал думать, что делать дальше?

Подошел Дым и положил лапу мне на колено; по его мордахе текли дождевые струи, но он улыбался: что бы ни случилось, слезы у нас не польются, верно? Лодка-то у нас есть! Поплыли! Нечего время терять! Что мокнуть на песке, что в лодке — все одно, а впереди что-нибудь подвернется! — и чтобы расшевелить меня, он стал что-то вытанцовывать на задних лапах, явно изображая клоуна-дрессировщика из «Каштанки». Как все сильные личности, он не боялся показаться смешным.

— Вперед, Дымок! Где-то недалеко турбаза! — сказал я, и мы под все еще моросящим дождем побежали к байдарке.

Ближе к вечеру дождь наконец прекратился. К этому времени мы отмахали километров семь и вошли в озеро — самое большое из всех, которые встречали до сих пор. Над озером стояло синее марево, и в нем прямо на воде лежала… летающая тарелка! Немного удлиненной формы, со светящимися круглыми иллюминаторами! «Ну вот и наступил ключевой момент нашей поездки!» — сразу пришло в голову. Не знаю, как Дым, а я, честно скажу, немного сдрейфил и стал пятиться, грести назад.

Мой капитан вылез на «палубу», снял повязку с глаза и пристальней вгляделся в необычный объект. Потом дал мне сигнал: подойди ближе!

Когда расстояние между лодкой и пришельцами сократилось, я услышал, что из тарелки доносятся какие-то звуки, похожие на тарахтение отбойного молотка, а на ее краю отчетливо различил инопланетянина — он был в облегающем космическом костюме, стоял растопырившись, раскинув в стороны толстенные руки-клешни.

У меня задрожали колени, по спине пробежал неприятный холодок, а Дым хоть бы что — все машет мне лапой: подгребай ближе!

Почему-то он был уверен, что мы найдем общий язык с представителями другой планеты и они в знак космического братства непременно обогреют и накормят нас и еще что-нибудь дадут с собой.

Я полностью в этом не был уверен. «Стоящие в такой самоуверенной позе могут не накормить, а укокошить, — подумалось. — И запросто могут нас схватить и увезти с собой, в совершенно другой мир, и тогда — прощай наша замечательная Земля, такие, как Великая, реки!.. Я в другую страну-то, самую распрекрасную, никогда не уеду, а тут в другой мир!» Я только на минуту представил, что больше никогда не увижу свою захламленную квартиру, Челкашку, друзей, и от страха у меня затряслось все тело, будто я попал в камнедробилку.

А Дым все наседал на меня: подгребай, говорю, — и никаких гвоздей!

Мы подошли к кораблю вплотную, на дрожащих ногах я привстал, чтобы хоть одним глазом заглянуть в иллюминатор, и в это мгновение из люка тарелки вылез обычный землянин и зычно гаркнул инопланетянину:

— Кончаем, Василий, работу! Уже темнеет!

— Да, на сегодня хватит! — ответила курчавая голова, выглядывая из космического костюма.

Тут-то до меня и дошло, что инопланетянин всего лишь… водолаз Василий, а тарелка — не что иное, как водолазный бот.

— Пронесло! — выдохнул я и сам себе объяснил случившееся: — И все из-за синего марева. Попробуй в нем распознай обман! А Дыма тянуло к боту из-за железа — в нем-то он знает толк, ведь в этой махине железа никак не меньше десяти тонн.

Осмелев, я бодро крикнул:

— Привет труженикам подводного мира! Не подскажете, далеко до турбазы Алоль?

— А вон она, милая, — водолаз Василий показал на берег, возвышавшийся над маревом, где среди сосен виднелись островерхие строения. — Там уж танцы начались, а вы все трали-вали, по озеру катаетесь (он явно не разглядел нас, еще не отошел от подводной темноты — ну какие мы с Дымом танцоры?).

Мы подошли к причалу турбазы и привязали байдарку рядом с прогулочными лодками, похожими на мыльницы. Потом по дощатым ступеням поднялись на асфальтированную аллею, и тут же на аллее зажглись фонари, высвечивая группы туристов, и где-то за соснами грянула музыка. Дым подумал, что это в нашу честь, и, выгнув грудь колесом, довольно резво загарцевал к побеленному строению, на котором просвечивало: «Турбаза Алоль» (некоторые слова мой друг с трудом, но все-таки может прочесть и правильно рассудил, что под этой вывеской располагается дирекция турбазы).

Директриса турбазы, молодая женщина со множеством украшений, похожая на разрисованный кувшин, встретила нас недружелюбно. Да что скрывать! — попросту враждебно. И сразу заговорила канцелярским языком.

— Мы принципиально дикарей не принимаем, — холодно ответила на мою просьбу дать нам возможность поужинать и переночевать, войти в бедственное положение байдарочников, которые пережили катастрофу.

— Повторяю, диких, неорганизованных туристов не принимаем. Только по путевкам, — более развернуто повторила директриса. Потом осмотрела нас с ног до головы и сморщилась: — Скажите честно, вы бомжи? Почему вы обросший и босой, а ваша собака вся в шрамах? И вид у нее агрессивный. Она наверняка только и умеет что драться? Еще покусает здесь всех!

При этих ее словах Дым хмыкнул, давая понять, что настоящий пес и должен иметь шрамы; без них пес — всего лишь плюшевая игрушка. Дым повернулся и был готов покинуть помещение (я же говорил, он гордый и требует к себе уважительного отношения).

— Подожди, дружище! — остановил я своего капитана, а директрисе важно сказал: — Он нашел гранату! Мы отдали ее поисковикам из отряда «Память». Об этом на реке многие знают. И может, кто-то из ваших туристов знает, спросите.

— Хм. Это, конечно, похвально. Но сейчас по Великой плывет один иностранец. Специально приглашенный нашим районным начальством. С ним специально обученная собака. Сегодня утром в Анушкино она нашла целую бомбу! Это вам не гранаты, которые и мальчишки иногда находят.

Дым затоптался, загавкал, взывая строгую особу к справедливости.

— Успокойся, дружок! — Я погладил Дыма, а директриса цыкнула на него и продолжила:

— Эта информация всецело точная и засекречена, чтобы у населения не было паники. Вы поняли меня?

— Понял, — удрученно кивнул я, пришибленный грубым тоном директрисы (она говорила со мной, как с нерадивым второгодником — и это при том, что я годился ей в отцы).

Переминаясь с ноги на ногу, я вспомнил утреннее копание Дыма у моста и с некоторой надеждой спросил:

— А вы случайно не знаете, как его зовут?

— Кого? Иностранца?

— Нет. Его собаку.

— Знаю. Дым! Он породистый, не то что ваш Дружок!

Дым подпрыгнул от неожиданности, а я засмеялся и, подражая официальному тону директрисы, сказал:

— Ваша информация несколько приукрашена. Иностранец вовсе не иностранец, а наш, русский. И его пес беспородный. Он перед вами! — с этими словами я положил на стол директрисы наши мокрые паспорта.

«В виде исключения» нам выделили отдельную комнату в одноэтажном летнем домишке и накормили «домашним» ужином — борщом, картошкой с котлетами и киселем (хотя нам больше по душе гречневая каша с тушенкой, пропитанная дымом костра). И все благодаря Дыму. Без него меня турнули бы за дверь, как бродягу. А может быть — кто знает этих туристических чиновников! — и посадили бы в тюрьму.

Всю ночь где-то за деревьями громыхала дискотека. Тем не менее мы с Дымом прекрасно выспались в белоснежной постели (хотя больше любим спать на речной гальке и еловых шишках под голоса ночных птиц). После всех мытарств мы спали как сурки; нам не мешали ни звуки, ни выкрики с танцплошадки, ни шум машин на каком-то близком шоссе.

Мы встали раньше всех. Я ополоснулся у общего рукомойника, Дым лишь облизнулся и провел лапой по мордахе — считал, что и без всяких умываний выглядит на все сто, несмотря на еще не зажившие раны.

Я обвел взглядом местность. Под высоченными соснами стояли домишки туристов; за ними простиралось сверкающее озеро; над его ширью кружили чайки. Глядя на эту прекрасную картину, я вдруг вспомнил ураган и наводнение и подумал: а ведь и они по-своему прекрасны. В грозной стихии тоже есть красота. Красота могущества. Природа напоминает о себе, чтобы мы не забывались, не кромсали ее вдоль и поперек, поскольку она не только могущественная, но и чувствительная, ранимая, и если «покорители природы» не остановятся, она накажет их во всю силу.

После этих серьезных размышлений я пошел за Дымом, который уже направился к побеленному корпусу, где вечером я доказывал директрисе, что мы не бездомные оборванцы, а вполне добропорядочные горожане.

Около корпуса находился сарай, там на лавке сидел седой мужчина моего возраста; рядом лежал пес-дворняга — судя по морде, ровесник Дыма. Оба дремали.

Мы подошли к своим двойникам, и я обратился к мужчине:

— Извините, что прерываю сон, но нам не у кого спросить — где здесь магазин и железнодорожная станция. Нам, понимаете, надо приобрести какую-нибудь обувь и билеты на Москву.

— Приветствую известных пиратов, — мужчина встал и пожал мне руку. — Сторож Иван Петрович, а он Тимофеич, — мужчина кивнул на собаку.

Я тоже назвался и представил Дыма (он с Тимофеичем уже обменялся почтительными кивками).

— О вас вчера говорила вся турбаза. Ну-у, твой Дым молодец! Ничего не скажешь, герой! Надо же, обнаружил немецкую авиабомбу! Если б она рванула? Все Анушкино взлетело б на воздух, а? И тут повыбивало б стекла…

— Я сразу почувствовал, что там какой-то снаряд, — сказал я, несколько преувеличивая свою заслугу в этом деле и примазываясь к славе Дыма.

— Да-а, — покачал головой Иван Петрович. — А магазинов здесь полно. Пойдешь за шоссе. Там большой поселок, — сторож показал на выход с турбазы. — Не знаю, открылись уже или еще нет… А станция… Это только в Идрице. Двадцать километров отсюда. По реке и побольше… Но вам, героям, это раз чихнуть, хе-хе.

Магазины уже были открыты. Я вначале зашел в промторг (Дым ждал меня у входа). Самые простые кеды стоили баснословные для нас деньги. Поэтому я решил доехать до Москвы в резиновых сапогах. Ни на палатку, ни на рюкзак, ни на спальник у нас денег не было, а если бы и были, эти вещи не имело смысла покупать — до станции оставалось всего ничего, максимум два дня хода по реке.

Вместо палатки я купил кусок полиэтиленовой пленки, вместо рюкзака — хозяйственную сумку, а спальник нам был и не нужен — снова наступала жара. Зато на ошейник Дыму я не поскупился — выбрал самый лучший, с длинным поводком (хотя, конечно, он заслуживал ошейника с бриллиантом). Ну и конечно, я приобрел котелок, две миски, кружку и ложку.

Потом мы с Дымом зашли в продмаг и закупили кое-какие продукты и спички, а чтобы не злоупотреблять гостеприимством на турбазе (не напрашиваться на завтрак), заглянули в открытое кафе и заказали свои самые любимые блюда.

Я заказал яичницу с луком, дюжину бутербродов и два стакана киселя, а Дым прогавкал: возьми мне пять мясных котлет и побольше гарнира!

Но когда официант узнал, что котлеты будет есть «знаменитый пес», он притащил Дыму шестую котлету.

— Персонально от нашего повара, — сказал.

Мы наелись так, что у меня началась икота, а Дым рыгнул и пукнул, при этом обернулся — он ли это или кто-то подложил ему сзади хлопушку?

Когда мы вернулись на турбазу, время завтрака уже закончилось и туристы разбрелись кто куда. Но сторож Иван Петрович и его пес Тимофеич сидели на месте.

— Купил, что хотел? — спросил Иван Петрович.

— Все жутко дорогое. Обойдусь скороходами, — я хлопнул по резиновым сапогам и присел рядом со сторожем.

— Хм, дорогое. А что теперь дешевое? Теперь деньги все решают. У кого они есть, тот жирует, а у кого нет, кукует. Разные пронырливые воспользовались ситуацией и быстро обогатились… Вот дальше поплывете, увидишь дачи этих новых русских. Это, скажу тебе, дворцы… Говорят, скоро они поставят на реке знаки: «Частная собственность. Причаливать запрещено!».

— В Подмосковье тоже полно дворцов, но меня это не волнует, — сказал я. — Согласись, нам с тобой ни дворцов, ни джипов и даром не надо. Новые русские любят деньги, а мы, старые русские, любим природу, животных, — я погладил Дыма, который, когда велись подобные разговоры, всегда стоял рядом и был полностью согласен со мной.

— Что да, то да. Я ведь здесь, на турбазе, подрабатываю к пенсии. И не только ради денег, а, веришь ли, ради вот этих золотых сосен, озера и Тимофеича, хе-хе.

— У тебя душа художника, — вставил я.

— Так если в нашем возрасте душа не помягчала, считай, что прожил зря, — философски заключил Иван Петрович. — Если дожил до лысины (он бросил взгляд на мою плешь) или до седых волос (он провел рукой по своей роскошной серебристой шевелюре) и у тебя не появилось, скажем, жалости к животным, то ты ничего не понял в жизни, ведь так?

— Это ты метко сказал. Безоговорочно тебя поддерживаю. Мне близки твои мысли. У тебя, Иван Петрович, голова философа, — я совершенно искренне поражался мудрости своего собеседника.

— Нельзя обижать тех, у кого ум слабее, чем у человека, — выдержав паузу, продолжил Иван Петрович. — Вот возьми воробья, — он кивнул на воробьев, которые купались в пыли. — Крохотная птаха. Головка с пуговицу, а много чего понимает… У нас в поселке… Я в поселке живу, куда ты ходил… Моя соседка уехала в город на пару дней. Смотрю, к ней через форточку залетела воробьиха и бьется меж рам, никак не может выбраться, да… А снаружи к ней подлетел воробей, самчик с черной грудкой. Тоже бьет клювом по стеклу, пытается освободить подругу. Так-то… Ну, а когда соседка приехала, воробьиха уже отдала богу душу… А у другой соседки кот сцапал птенца трясогузки и запрятал где-то под домом. Птенец не успел взлететь, да… Так теперь трясогузка летает за соседкой, пищит. Вроде просит — отдайте моего птенца!

В этот момент Тимофеич положил лапу на руку сторожа и, глядя ему в глаза, подал голос: скажи что-нибудь обо мне! Что ты все о птицах да о птицах?

— Вот возьми Тимофеича. Он ничейный. Помогает мне сторожить. — Иван Петрович погладил своего напарника. — Некоторые туристы мне говорят: «Дед, попридержи собаку!» А директор только и кричит на него: «Выметайся!» А кому он мешает, скажи? Он тихий, бесконфликтный, мне помогает. Если какой пьяный забредет или пацаны подерутся, дает мне знать…

— У тебя, Иван Петрович, любвеобильное сердце.

Я не притворялся, нахваливая сторожа, а по-настоящему восхищался им. Да и как было не восхищаться, если при всем при том он еще и выглядел как огурчик. Когда я и об этом ему сказал, он выпрямился и хмыкнул:

— Хм! А я еще не очень старый, хе-хе. Мне всего шестьдесят восемь. Я еще бодрячок. Неплохо выгляжу, а? Бывает, прихватит какая болезнь, но я сразу начинаю работать. По хозяйству ведь всегда найдется где-то что-то подкрутить, подправить. Начну работать, и болезнь отступает.

Тимофеич зевнул, широко разинув пасть, подошел к Дыму и шепнул ему в ухо.

— Ох уж эти старикашки! Надоела их болтовня! Пойдем, пометим турбазу! Покажу тебе кое-что интересненькое!

Они направились в кустарник. Я тоже поднялся.

— Спасибо тебе, Иван Петрович, за беседу!

— Приезжай сюда еще. Здесь, видишь, какие места!.. А общение — наше богатство. Если еще свидимся, побеседуем. Но я провожу вас…

Мы окликнули Дыма с Тимофеичем, которые бродили по кустам, и спустились к озеру. Иван Петрович показал, где вытекает Великая.

— Там дальше, за дачами новых русских, начнутся места еще лучше…

Когда мы с Дымом усаживались в байдарку, Иван Петрович снова вернулся к разговору о животных:

— Эти новые русские, пропади они пропадом, совсем осатанели от богатства. Один держит лисицу в клетке, другой коршуна. Сейчас у них это такая мода… А я и зоопарки не терплю. Это ведь те же тюрьмы для животных. Главное для всех животных что? Свобода! Верно?

— Верно. Если бы я был в правительстве, я издал бы указ — держать животных только в заповедниках, а людей возить по заповедникам в клетках, — уже из лодки сказал я.

— Таких, как мы, в правительство никогда не допустят, — усмехнулся Иван Петрович, разбивая мои фантазии вдребезги.

— Да мне власть в общем-то ни к чему. Я издал бы пару-тройку законов и тут же ушел бы из правительства. У меня есть дела поважнее. Вот надо описать наше с Дымом путешествие.

Великая после озера стала судоходной; по ней сновали моторные лодки, и даже степенно проходили крупные парусные яхты — как я догадался, собственность новых русских. Рядом с этими исполинами наше утлое суденышко казалось щепкой с букашками.

Недалеко от турбазы на обоих берегах показались дворцы новых русских. Они ничем не отличались от владений подмосковных богачей — такие же безвкусные кирпичные монстры: одни с башнями, другие с бетонными ограждениями трехметровой высоты — ясно, каждый хотел переплюнуть другого, выделиться своим вопиющим богатством.

«Вот дуралеи, — подумал я. — Лучше б построили дорогу и клуб в деревне Копылок, где живут Федька и Мария, и музей поисковикам из отряда „Память“. Или подарили бы машину „скорой помощи“ доктору Нине из Анушкино, а Петрову из села Высоцкое — вездеход, чтобы ему легче было ловить браконьеров и разных черных копателей. Или дали бы деньги Никитичу с озера „Большие очки“, чтобы он осуществил все свои благородные планы, и Ивану Петровичу с „Алоли“, чтобы он устроил заповедник». Я вспомнил всех замечательных людей, которых мы встретили на Великой, и мне стало обидно, что эти люди не имеют того, чего заслуживают.

Как и говорил сторож турбазы, после уродливых особняков потянулись красивые места: белые пляжи, красноглинистые обрывы, зеленые перелески и сверкающие ручьи, то слева, то справа впадающие в Великую. Пейзажи менялись, точно декорации в театре; за каждым поворотом реки открывался новый вид, еще более прекрасный, чем был перед ним.

Под палящим солнцем мы прошли большую часть пути до станции Идрица, но потом встречные байдарочники погасили наш пыл — сказали, что поезд на Москву будет только в полдень на следующий день.

На дневку мы причалили к деревне Лесопильня, которая стояла на обрывистом берегу. Хозяева домов сидели на лавках перед домами и смотрели, кто проплыл и куда. Великая для них была неким кинозалом с документальными фильмами. На мой вопрос «где же лесопильня?», жители объяснили, что от нее остались одни воспоминания и опилки, на которых деревня стоит.

— Улица у нас мягкая. Идешь, так заборы шатаются, — сказал усатый мужчина. — Прокатит машина, так дома подпрыгивают… А лесопильня находилась там, — усач показал на сосновую рощу дальше по берегу. — Ее купил один денежный мешок из Пскова. Теперь строит дачу.

— А там заветные места, — тихо прошепелявила одна старушка. — Святой родник, и бывают явления иконы Божьей Матери.

— Там, между прочим, рядом загадочное болото, — вмешалась светловолосая девушка, которая грызла семечки и, сидя на лавке, болтала ногой. — Туда все туристы заглядывают. Там при грозе появляются шаровые молнии. Там в воду коровы не заходят и собаки этого места сторонятся.

Услышав про трусливых коров и собак, Дым нахмурился, бугорки на его лбу сошлись, и он выдал: трусы!

Подогревая наш интерес к болоту, девушку поддержал парень в спортивной кепке:

— Там стрелка компаса мечется, как заводная. Одни студенты из столицы приезжали, обследовали болото, сказали: «Туда упал метеорит».

Услышав про метеорит, неуемный Дым выступил вперед. Я понял, на что он замахнулся — проверить версию о небесном осколке.

— Где это болото? — несколько вызывающе спросил я, давая понять, что мы сейчас поставим в этом вопросе окончательную точку.

Парень решил нас проводить, и мы втроем пошли вдоль берега. По дороге Николай (так назвался парень) спросил, что мы собираемся делать, и, чтобы его не интриговать, я рассказал о необыкновенных способностях Дыма. К сожалению, дальше турбазы о нем никто ничего не слышал, и Николай мне не поверил.

Болото находилось в нескольких метрах от реки. С одной стороны над ним нависали сосны, с другой подступал глухой дощатый забор, огораживающий какую-то стройку. Действительно, водоем выглядел страшновато: бурая вода без всяких признаков жизни — ни лягушек, ни водяных насекомых.

— Ну Дым, действуй! Вперед, дружище! — бросил я клич, а он, разморенный жарой, уже забрался в воду.

Доплыв до середины болота, Дым стал тревожно кружить на одном месте. Время от времени он опускал голову в воду, потом поднимал, тряс ушами и посылал мне многозначительные взгляды: там что-то есть! Наконец он нырнул, но быстро вынырнул — видимо, мало набрал воздуха для погружения.

— Надо же, ныряет! — удивился Николай. — Вы ему пробки в уши вставили, что ли?

Я только усмехнулся. Моя усмешка означала, что «ныряние» всего лишь одна из граней таланта моего друга.

Отдышавшись, Дым снова ушел под воду — на этот раз надолго. Даже слишком. И я перепугался и уже снял сапоги, чтобы нырнуть за ним, как он появился на поверхности… с каким-то предметом в зубах.

— Ну, дает пес! — Николай снял кепку и почесал затылок. — Такого еще не видел!

Выйдя из болота, Дым положил передо мной кусок дюрали. «Обшивка самолета!» — мелькнула у меня догадка, и я высказал ее парню.

— Маловероятно, — замотал головой Николай. — Но вообще-то стоит проверить. Сейчас как раз водолаз Василий работает на «Алоли». Что-то ищет. Пожалуй, сгоняю туда на велосипеде. Пусть, когда освободится, заглянет сюда, все равно их ковчег к вечеру пойдет мимо, в низовье. У них там база, а Василий мой кореш. Вот просто интересно, чем закончится эта история с географией. Вы не спешите?

— Мы не спешим, но сколько отсюда до станции?

— Она на вас давно смотрит. Вон она, на том берегу! В десяти шагах за пристанью.

На противоположном берегу, среди домов, виднелась пристань. Она стояла впереди всех строений, поблескивала ярко-зеленой краской и вроде любовалась своим отражением в Великой.

— Тогда мы подгоним байдарку сюда, — я показал на речную отмель рядом с болотом.

— Заметано! — Николай вскинул руку. — Ждите! Я быстро, с ветерком, сгоняю в «Алоль» (позднее это «быстро» растянулось на несколько часов).

Николай заспешил в деревню, а мы к своей лодке.

— Ну что, Дымок, неужели там обломки самолета? — обратился я к своему отважному другу.

Он кивнул.

Издали наша байдарка как-то сиротливо лежала на боку, и я вдруг подумал — а ведь она стала нам почти родной. С драной «палубой», исхлестанная волнами и покорябанная всем, что только выступало из воды и торчало из суши, она была мне дороже самых современных пластиковых катеров. Все оттого, что мы вместе многое пережили. И надо признаться, если бы не наше суденышко, мы с Дымом давно бы кормили рыб на дне. Дым это понял еще в первые дни поездки. Я забыл сказать — на стоянках он частенько подбегал к байдарке и терся о ее борта в знак особой благодарности.

Шлепая по воде у берега, мы бурлацким способом протащили лодку к отмели. От жары нас обоих сильно разморило, и я предложил Дыму сходить к святому роднику, попить ключевой воды.

Дым безразлично относится к суевериям и, напившись, как ни в чем не бывало прошагал к байдарке и лег в ее тени. А я вдруг почувствовал поразительную легкость, как будто мне сбросили двадцать-тридцать лет и не я несколько минут назад, взмыленный, еле добрел до родника. Словно бравый молодец, я побежал к Дыму, вытворяя прыжки на уровне олимпийского чемпиона, а подбежав, сделал стойку на руках, которую и в молодости никогда не делал. У Дыма от удивления глаза полезли на лоб.

Но главное, когда я прилег рядом со своим другом, внутри меня зашевелилось что-то святое — мне захотелось, чтобы все мои московские друзья-стариканы, которых мучают болезни, тоже помолодели. Я нашел на берегу пустую полиэтиленовую бутылку и вновь сбегал к источнику, набрал святой воды и… проснулся. Меня растолкал Дым: пора готовить обед!

Когда мы уже приготовили суп на костре, Дым неожиданно вбежал в воду и гавкнул. Я обернулся — к берегу подходил водолазный бот, который еще на озере произвел на моего друга сильное впечатление. На корме бота стоял Николай с велосипедом, курчавый водолаз Василий и его помощник, длинный парень в тельняшке.

— Наслышался о вас в «Алоли», — сказал Василий, сходя по трапу и протягивая мне руку. — Этот пес далеко пойдет, — он кивнул на Дыма. — Такое с гранатой и бомбой отчубучил!

Помощник водолаза поддержал шефа:

— Знаток металла! У него не иначе как локатор в черепушке.

— А может, в него переселилась душа токаря пятого разряда? — вставил Николай.

— Все может быть, — кивнул Василий. — Мы мало что знаем о животных, и я давно ничему не удивляюсь. У меня был кот. Так он за несколько километров по слуху определял, наш бот идет или какое другое судно. И выходил меня встречать.

Василий с помощником принесли гидрокостюм, маску, кислородный баллон, стали готовить снаряжение, перекидываясь шуточками:

— Интересная у нас работенка, трали-вали.

— То утопленников ищем, то чистим русло Великой от мусора.

— Разнообразная. То озеро, то река, то болото, трали-вали…

Дым контролировал все их действия и даже сунул голову в маску, пока она лежала на песке, как бы примеряя доспехи специалиста-подводника.

Спустя полчаса водолаз Василий, облачившись в гидрокостюм, зажег фонарь и вошел в болото. Он вышел быстро и, погасив фонарь и сняв маску, сказал:

— Под илом лежат обломки самолета. Звезда на крыле видна четко. Это вам не трали-вали! Надо пригонять подъемный кран.

К этому времени вокруг болота уже столпились мальчишки из Лесопильни; услышав потрясающую новость, ребята подняли такой галдеж, что Дым залаял, призывая их к порядку.

— Это событие крупного масштаба, — сказал Николай, который стоял рядом со мной.

А водолаз Василий подошел к Дыму и пожал ему лапу.

— Подтверждаю, ты достал кусок фюзеляжа! Ты совершил подвиг! Прими мои поздравления!

Помощник водолаза и Николай тоже бросились поздравлять моего друга; мальчишки начали скакать вокруг него и визжать — устроили сумасшедшее ликование. А он — это особо отмечу — не возомнил себя героем, не стал выпячиваться и задирать нос, не устроил победного шествия — в общем, не заболел звездной болезнью. Он оставался таким же, каким был всегда — спокойным ко всяким восторгам и похвальным словам. Дым проявил еще одно свое ценное качество — скромность.

Конечно, в глубине души Дым радовался, а я так от радости не чувствовал под собой ног, но все же наша радость была не полной, ведь мы так и не пообедали, а у меня уже под ложечкой сосало, а у Дыма в желудке бурчало, как в испорченном водопроводном кране. Только когда водолазный бот ушел в низовья Великой, а жители Лесопильни отправились к своим домам, мы наконец съели уже остывший суп. Потом, откинувшись на песок, я сказал:

— Сегодня ты, Дым, отличился как никогда. По такому случаю предлагаю устроить отдых. К станции пойдем утром. А сегодня искупаемся, просто посидим на берегу.

Дым промолчал, потому что понял — наше путешествие закончилось.

На закате солнца, когда из-за сосен стали наплывать похожие на дирижабли облака, мы из подручного материала — всяких веток, и палок, и куска полиэтилена соорудили шалаш. Не столько на случай дождя, сколько для уюта.

Потом искупались, сели перед шалашом и, прижавшись друг к другу, долго смотрели на проплывающие суда… Мне больше всего нравились речные трамваи, которые шли в огнях, с музыкой. Дыму — буксиры с автомобильными покрышками на бортах; эти речные трудяги натужно толкали баржи, оставляя за собой клубки сизой гари. Дым, как всегда, был на стороне тех, кто превыше всего ставит работу, а не развлечения.

В десять часов утра мы уже сидели на платформе Идрица и ждали поезд на Москву. Над нами было абсолютно чистое голубое небо. Голубизна прямо-таки искрилась, и в ней с писком носились стрижи.

Дым смотрел вдаль — туда, где за домами блестела Великая. Он был не прочь вернуться к реке, собрать байдарку и плыть к Чудскому озеру и дальше до самого Балтийского моря. Я перебирал в памяти все десять дней путешествия.

Наш багаж состоял из одной байдарки, завернутой в полиэтиленовую пленку (сумку с посудой мы отдали первому попавшемуся рыбаку, когда рано утром причалили к Идрице). Нас с интересом разглядывал парень, сидевший с баулом на соседней скамье. Он все время усмехался, его так и подмывало что-то сказать нам. Он долго крепился, но все же не выдержал:

— Туристы-заочники, ха! В вашем возрасте уже поздно заниматься водным спортом, а дворняжка она и есть дворняжка, ей только брехать во дворе. Вот у меня ротвейлер…

Дым с презрением посмотрел на парня и отвернулся. А я решил высказать этому балбесу все, что думаю о таких, как он, но только раскрыл рот, как Дым положил голову мне на колено, подмигнул и растянуто выдохнул:

— Не обр-ращай вни-имания!

Это он произнес на чистом русском языке, даже с московским акцентом. Меня не удивил этот новый прорезавшийся талант моего друга, ведь если собака талантлива в чем-то одном, она, как правило, талантлива и во многом другом (как и человек, кстати). Удивила выдержка Дыма; я подумал — каким же надо быть уверенным в себе, чтобы не замечать всякие мелкие уколы.

Я вспомнил, что благодаря Дыму, его высокому знанию лоции мы ни разу ни во что не врезались. Он искусно руководил маневрами нашей байдарки. По сути дела, я только выполнял его команды. Конечно, случалось, мне доставалось от него: он орал на меня, отчитывал за нерасторопность, но капитан и должен быть требовательным и жестким. Мягкотелого капитана команда никогда не будет уважать, такой капитан на судне — попросту тряпичная кукла.

Вспомнил, как при крушении Дым за веревку тянул нашу полузатопленную лодку, поднимая тучу брызг. Но я забыл сказать, что когда мы с Дымом просто плавали наперегонки, он без всяких брызг, бесшумно разрезал носом гладь воды; за ним только тянулась серебристая цепочка пузырьков. И он всегда меня обгонял. И ныряет Дым без брызг, на поверхности лишь крутятся ровные завитки. Говорю совершенно объективно — Дым первоклассный ныряльщик. Да, собственно, это подтвердил и водолаз.

Я вспомнил, как во время урагана Дым спас мне жизнь. Ведь я лежал в палатке без сознания и, если бы не он, пошел бы ко дну в брезентовом мешке. В общем, потрясающий у меня дружище, ни с кем не сравнимый.

В заключение хочу отметить погоду. Дни в основном были двух видов: жаркие и очень жаркие, когда нас спасала только река и тень от деревьев. Что и говорить, погодка стояла прекрасная — точно мы заказали ее для себя. Ее и маршрут, конечно. Ведь с чем с чем, а с приключениями нам повезло.