— Что же ты хочешь красить? — спросила его Татьяна Сергеевна.

Она посмотрела вокруг себя, словно поискала глазами какой-нибудь предмет, который бы нуждался в окраске, но ничего не нашла. Кругом сверкали лаки и эмали, начиная от флагштока на пионерской линейке и кончая ярко пламеневшими пожарными вёдрами на белоснежной стене столового павильона.

— Я, право, не знаю, что тебе предложить… — недоумевающе пожала она плечами. — Впрочем, есть одно дело. Перекрась, пожалуйста, два щита: один для объявлений, а другой — для стенгазеты. Они какого-то неприятного коричневого цвета. Сделай их белыми. Кстати, у меня на подоконнике стоит кем-то забытая большая банка гуаши.

— Гуашь не годится, — сказал Митя.

— Почему? — удивилась Татьяна Сергеевна.

— Гуашь не масляная краска. Куда же гуашь? Она дождя боится. Как на неё вода попадёт, так всё и слиняет. Вы хотите белого цвета? Вот я вам не советую. Почему, да? Сейчас скажу. А если солнце на щиты светит, — что делать, а? Ничего не прочтёшь, ослеплять станет белая краска. Так глаза защиплет — заплачешь. А потом… и щиты белые и бумага белая — сольётся всё. Нужны разные цвета и мягкого тона, чтобы легко было читать.

Митя говорил всё это так серьёзно и обстоятельно, с таким деловым видом, словно настоящий мастер, который принимает важный заказ и хочет, чтобы его работа была потом оценена по достоинству.

Татьяна Сергеевна внимательно посмотрела на Митю и одобрительно улыбнулась:

— Я не знала, что ты так разбираешься в этом деле. Ну что ж, хорошо. Я напишу записку завхозу — пусть выдаст тебе нужные краски и всё, что полагается. А ты крась по своему усмотрению, как находишь нужным. Пока щиты, а там посмотрим…

Сразу же, как только горн прозвенел на полдник, Митя вскочил с кровати. Он не спал и нетерпеливо дожидался окончания часа отдыха. Быстро развязав свой рюкзак, он достал небольшой целлофановый мешочек. Сквозь прозрачную оболочку ясно были видны две кисти и маленькая щётка, похожая на сапожную или платяную, но с ручкой.

— Это для чего? Зачем? — заинтересовались ребята. — Неужели привёз с собой в лагерь, а? Потеха! Вот чудак-то! Покажи хоть…

И они, не спрашивая его разрешения, вытряхнули содержимое мешочка на кровать.

Митя терпеливо дал всем поглядеть и спокойно объяснил:

— Да, привёз. Ну и что? Это мне всё папа подарил. Плоская кисть называется «флейц», а которая вроде щётки — «макловица». Для набивки «под торцы». Понятно?

Все промолчали, и никто ничего не понял. Только Сенька Горохов, который имел въедливую привычку говорить презрительно в нос и прибавлять чуть ли не к каждой фразе: «Вот так, понимаешь!» — сказал:

— Понятно! Мазила! Вот так, понимаешь!

Митя не обиделся. У него был миролюбивый характер. Да и стоило ли принимать близко к сердцу каждую мелочь? Но когда Митя явился к ужину с большим ультрамариновым пятном под глазом и голубенькими крапинками, которыми были усеяны его высокий лоб и волосы, дежурная по столовой Нюра Быстрова задержала его. А Сенька Горохов, который дежурил с ней на пару, сказал:

— Мазилы не пройдут! Вот так, понимаешь!

Пришлось идти в гараж к шофёру дяде Косте и оттираться ацетоном, а по возвращении в столовую выдерживать придирчиво строгий обзор бдительных контролеров и уже прилепившуюся кличку «мазила».

Но щиты были покрашены. Их поверхность, покрытая ультрамарином, казалась такой гладкой, словно к ней и не прикасалась кисть. По краям шла тонкая белая каёмка. К ней очень искусно была пририсована синеватая полоска тени, и потому каёмка издали выглядела выпуклой, как багет.

Митя считал эту работу пустяковой, и то, что на неё никто не обратил внимания, нисколько его не удивило. Татьяна Сергеевна, правда, похвалила. Но она всем, кто более или менее добросовестно выполнял её поручения, говорила: «Молодец!»

Вслед за покраской щитов появились новые задания: надо было освежить эмалью волейбольную судейскую вышку, затем для игры «на местности» потребовалось нарисовать полтора десятка опознавательных знаков и покрасить руль у шлюпки. Словом, это была мелкая поделочная, неинтересная работёнка. Она не могла всерьёз увлечь такого прирождённого маляра, каким был Митя Кудрявцев. Но Митя был рад и этому. Он красил… Ребята часто видели его в ветхой, застиранной до дыр и вымазанной всеми цветами радуги куцей футболке. Завидев Митю в этой рабочей спецовке, они отдавали салют и задорно кричали: «Привет главному мазиле!»

Слов нет, это была невесёлая слава! Надо было обладать завидной выдержкой, чтобы сносить насмешки. Другой бы на его месте, наверно, «взорвался». Но Митя давно закалял силу воли, воспитывал в себе стойкость и хладнокровие. Он во всём подражал своему любимому герою — невозмутимому, спокойному, уравновешенному Тимуру. Ведь какие бы события ни происходили вокруг Тимура, а он «не выходил из себя», «не терял головы» — был терпелив, сдержан, стоек, рассудителен.

Такое подражание давалось Мите не легко. Постоянные насмешки обижали его. Он сносил их «закусив губу» и втайне мечтал отличиться чем-нибудь таким, чтобы насмешники были посрамлены и перестали дразниться. Мечты, как это бывает всегда, осуществились совершенно неожиданно.

В один не очень прекрасный день, когда накрапывал мелкий дождичек, в лагерь неожиданно пожаловал санитарный инспектор. Тщательно осмотрев всё хозяйство, сопровождаемый завхозом и начальником лагеря, инспектор дошёл до изолятора. Изолятором служил маленький стандартный павильончик с невысоким потолком и лёгкими стенами, покрашенными белой масляной краской. В первой комнате стояли три кровати; вторая комната, совсем маленькая, предназначалась для медсестры. Здесь были стол, стул и подобие буфета, где хранились медикаменты. Изолятор пустовал.

Оглядев его, инспектор спросил:

— Почему не произвели ремонт?

— Ремонтировали в прошлом году, — сказал завхоз.

— Всё кругом свежее, чистое, находится, как видите, в полном и образцовом порядке, — поддержал завхоза начальник лагеря.

— Я вижу, — строго прервал его инспектор. — По инструкции полагается производить побелку и окраску каждый год.

— Мы думали, что постольку, поскольку… — начал было оправдываться начальник лагеря, но инспектор снова прервал его:

— Вам надо было не думать, а действовать согласно инструкции.

Он достал блокнот, написал в нём крупно «изолятор», поставил рядом большой вопросительный знак и сказал:

— Сегодня объездил половину района. Завтра всё закончу — и снова появлюсь у вас. Если к моему приезду изолятор не будет отремонтирован и в нём к тому же окажется больной ребёнок, то вы понимаете?..

Инспектор молча пожал плечами, словно и сам не знал, что тогда произойдёт. Он сунул свой блокнот в карман, сказал: «Желаю здравствовать!» — и отбыл из лагеря.

— Чудное положеньице… — почесал в задумчивости голову начальник лагеря. — Благодарю покорно. Где мы этому формалисту за сутки маляра найдём!

Стали думать и гадать, как своими силами разделаться с ремонтом, который свалился будто снег на голову. И тут вдруг неожиданно завхоз вспомнил про Митю Кудрявцева.

— Есть маляр! — закричал он обрадованно. — Честное пионерское, есть! Толковый паренёк. Настоящий мастер.

Через десять минут Митя с деловым и сосредоточенным видом придирчиво оглядывал изолятор. Постучав по стенкам, шаркнув несколько раз метлой по потолку, отколупнув с подоконника краску, он сказал:

— Справлюсь за день. Но нужен один подсобник на чёрную работу. — И, лукаво улыбнувшись, он назвал имя Сеньки Горохова. — Только прикажите, Андрей Петрович, чтобы Сенька слушал меня беспрекословно.

Завхоз оказался запасливым хозяином. В его кладовой удалось обнаружить две килограммовые банки зелёной масляной краски, около двадцати коробок сухих белил, литр сиккатива и даже несколько четвертушек отличного тихвинского живичного скипидара.

Митя внимательно проверил качество материала. Пять коробок сухого пигмента забраковал — дата выпуска была двухгодичной давности, — а к остальному отнёсся весьма снисходительно и сразу же отдал распоряжение своему подручному:

— Значит, так, Сеня. Пока я буду приготовлять тут краску, ты натаскаешь в ведре с дровяного склада опилок и густо засыплешь площадь пола всего объекта, затем оботрёшь сыроватой тряпкой стены, окна и подоконники. Ясно?

— Ясно, — повторил Сенька и мрачно прибавил: — Зашьёшься ты, мазила, с этим делом. Ну уж ладно, я помогу, раз меня сам Андрей Петрович просил. Я не гордый. Вот так, понимаешь!

И, взяв ведро, он отправился за опилками. Но на каждом шагу останавливался и объяснял всем встречным ребятам, что он получил от самого начальника лагеря специальное, особое задание, чтобы выручить Митьку-мазилу, который без него, Горохова, зашьётся, а тогда будут такие неприятности всему руководству, что, может быть, даже лагерь закроют. Вот какое дело!

Между тем у Мити работа уже кипела. Растворив в скипидаре сухие белила и добавив к ним килограмм светло-зелёной краски и полтюбика «парижской сажи», Митя получил приятную салатного тона краску. Тщательно размешав всё это в жестяном ведёрке, он закрыл его плотно газетой и отставил в сторону. Пол густо засыпали опилками. Теперь, первым долгом, предстояло промыть потолок тёплой мыльной водой. Тут уж пришлось подмастерью Сеньке Горохову не раз прогуляться на кухню за кипяточком. Наконец потолок был промыт, как говорится, на совесть. Стены, окна и подоконники протёрли мокрыми тряпками, и, пока всё это сохло, друзья получили возможность пообедать. После обеда Сенька решил было «смыться», жалуясь на «смертельную усталость, боль в ногах и пояснице». Он требовал законного послеобеденного отдыха. Но Митя был непреклонен и пристыдил Сеньку.

— Задание же боевое, оперативное! Пойми ты! — говорил он взволнованно. — Кончим дело, тогда и отдохнём.

Перед полдником, когда все ребята отдыхали в своих спальнях, маляр и его подручный начали побелку потолка. Работал, собственно, вначале один Митя, а Сенька только стоял, позёвывая и придерживая стремянку, да время от времени, приняв от Мити кисть, нехотя и лениво обмакивал её в меловой раствор. Но, когда, покончив с потолком, Митя начал красить стенку, Сенька оживился. Он уже не зевал и, не отрываясь, с возрастающим интересом наблюдал за Митей. А смотреть и в самом деле, как говорится, было любо-дорого! Маленькая ловкая рука Мити быстро и, кажется, без всяких усилий вела кисть то вдоль, то поперёк стены, накладывая уверенные сочные мазки, потом энергично растирала их по стене и, наконец, легко и изящно, словно лаская стену, проводила сверху вниз ровный шлейф.

Сенька видел, что «мазила» работает ловко и умело. Не хотелось только это признать. Но оставаться равнодушным уже было невозможно. Сеньке прискучила однообразная никчёмная работа подручного: то краску помешай, то подлей в неё скипидару, то плесни чуток сиккативу, то опять помешай… и так без конца. Тоска! И вот Сенька стал приставать к Мите:

— Слушай, дай покрасить, а? Дай, я тебе говорю! Что, в самом деле! Я тоже могу… Вот так, понимаешь!..

Но Митя, не прекращая красить, спокойно уговаривал своего подручного:

— Погоди! Скоро эту полоску кончу, тогда и включим наш конвейер…

— Конвейер? Что за конвейер? — удивился Сенька.

— А вот увидишь… Я буду красить, а ты за моей рукой пойдёшь по пятам с макловицей — будешь набивать красочку…

Сенька, зная макловицу, уже вертел её в руках и так и сяк, пытаясь приноровиться к набивке.

— Сейчас, сейчас!.. Не лезь раньше времени, — отстранял его руку Митя.

Наконец Митя дошёл до подоконника и остановился. Затем взял в руки макловицу и показал Сеньке, как надо набивать ровными прямыми, одинаковой силы ударами, не смазывая краску, быстро, чётко и без пропусков.

Сенька оказался на редкость понятливым подмастерьем, и вскоре они уже успешно работали вместе. Правда, кое-где Мите пришлось потом подправлять, но уж ничего не поделаешь — опыт и сноровка приходят не сразу.

К вечеру, перед самым ужином, работа была кончена. Митя и Сенька, возбуждённые, вспотевшие, измазанные краской и мелом, пошли под душ отмываться. А когда все ребята улеглись спать, в изолятор пришла уборщица тётя Маша и навела на паркетном полу такой блеск, что пол засиял как зеркало.

На другой день ранёхонько утром появился санитарный инспектор. Он был явно удивлён тем, что увидел, но скрыл это от окружающих. Он охотно подписал акт, дав высокую оценку санитарному состоянию лагеря, и, уже прощаясь у калитки с завхозом, сказал ему:

— Где это вы, милейший, на скорую руку подцепили такого умельца-мастера? Изолятор сработан мастерски. Видна рука большого специалиста. На пятёрку с плюсом. Да-с!

— Понравилось! — удовлетворённо заметил завхоз и махнул рукой в сторону спортивной площадки, где Митя в этот момент догонял уходивший в аут мяч. Отсюда, издали, маленькая фигурка маляра казалась совсем миниатюрной.

— Вон наш умелец, — сказал с гордостью завхоз. — Полюбуйтесь! Наверное, не ожидали?

— Смеётесь, шутники… — ехидно подхихикнул инспектор. — Так я и поверил! У детишек до такой работы ещё нос не дорос. В город за мастером сгоняли. Не пойму только, как это вы успели? Прыть, признаюсь, удивительная. Ну что ж… Желаю здравствовать!

Вокруг изолятора всё время вертелись ребята. Они заглядывали в окна, пытались проникнуть внутрь помещения, всё осмотреть, а если не заметят, то и потрогать. Но завхоз предусмотрительно выставил надёжную охрану из ребят первого отряда.

Пришла и Татьяна Сергеевна. Всё осмотрела, любуясь. Удивлённо покачала головой, спросила:

— А где же главный мастер?

Митю позвали.

— Ну, я считаю, что ты просто настоящий молодец! — сказала она и ласково потрепала его по плечу. — Но только где же ты этому научился?

— А у меня папа маляр, — сказал Митя и достал из кармана спортивной курточки новенькую фотографию. — Вот посмотрите: отец в самом центре… Это бригада коммунистического труда. Они знаете где сняты? На лесах под плафоном театра оперы и балета. А сейчас отец в Москве. В самом Кремле работает. Ох, красота у них там, наверно, работка! Фасонная! — прибавил он и восхищённо прищёлкнул языком.

Татьяна Сергеевна перевела взгляд с фотографии на Митю. Большелобый и круглолицый, со светлыми, словно выгоревшими глазами и мягкой, чуть застенчивой улыбкой, он выжидательно поглядывал на Татьяну Сергеевну и, кажется, не сомневался в её одобрении.

— Весь в отца, — сказала Татьяна Сергеевна. — Точная копия.

И она крепко пожала его руку.

На другой день на доске объявлений появился красиво обрамлённый цветными рисунками приказ начальника лагеря с благодарностью Мите Кудрявцеву и Сене Горохову. А к вечеру в лагерь вернулся завхоз, который специально ездил в город, чтобы привезти назначенные в приказе премии. Они были вручены в торжественной обстановке на вечерней линейке. Трёхтомник Пушкина — мастеру и однотомник — подмастерью, с надписями: «За самоотверженный труд».

Больше всего гордился приказом и премией Сенька Горохов. И даже теперь, спустя почти год, о чём бы ему ни пришлось рассказывать при воспоминании о прошедшем пионерском лете, он неизменно начинает так: «Это всё чепуха! Вот когда нам с Митей пришлось красить изолятор, — тут, я вам доложу, ребятишечки, было дело!.. Вот так, понимаешь!».

— Это же ненормально! — возмущается Нина. — Не делай сумасшедшие глаза! Я тебя научу любить мороженое. Пробуй!..

И Нина пытается насильно засунуть Лиде в рот эскимо.

Лида отворачивается и виновато оправдывается:

— Мне мама не разрешает. У меня гланды увеличены…

— Подумаешь! Трусиха! — фыркает презрительно Нина. — Мамочки боится! Как маленькая!

И Нина с негодованием резко поворачивается на каблуках. Дружбе конец. Подруга должна любить то, что любит Нина.

С Машей Гуляевой дружить совершенно невозможно! Она не желает хранить секретов. Ну, пусть бы сболтнула нечаянно… Нет, она нарочно! В сентябре были выборы совета отряда. Кто-то из девочек назвал кандидатуру Нины. Что же вы думаете? Поднялась Маша и говорит:

— Нина не подходит! Она тайно от родителей бегает в кино. А вчера она обманула учительницу французского языка Софью Николаевну. Получила незаслуженную пятёрку: Нина отвечала урок по шпаргалке.

И вот Нину не выбрали. Какая же это подруга? Предательница — и всё! Нина её видеть не может!

Вера Баранова тоже хороша! Хоть и сидит с Ниной на одной парте, чувства товарищества у неё ни на кончик мизинца. Ни чуточки! Судите сами. На уроке истории учительница предложила Нине рассказать об Иване Грозном. В голове у Нины перепутались два события и две даты: осада войсками Ивана Грозного Казани и покорение Астраханского ханства. Но что было в 1552 году, а что в 1556, вот этого Нина не могла вспомнить. Нерешительно, наугад она начала с Казани, но забыла год и взглянула на подругу, взывая о помощи: «Подскажи одними губами окончание даты, два или шесть». Нина умеет читать по губам. Никто уж не просит шипеть змеёй на весь класс, чтобы услышала учительница.

Но эта «подруга», приняв от Нины взволнованный сигнал о помощи, покраснела и отвернулась. Вы думаете, она сама не знала? Знала! Когда учительница спросила: «Кто же может ответить?» — она первая подняла руку. Жалкая эгоистка! После урока на перемене Нина её отчитала! И «жалкая эгоистка» расплакалась. Она же ещё расплакалась! И бормотала, всхлипывая, что подсказка — это бесчестный поступок. Конечно, надо же чем-нибудь оправдать свой эгоизм!.. Нет, с такими себялюбцами Нина дружить не может. Всё! Хватит!

Не лучше и Соня Брузжак… Попросила однажды у Нины её бамбуковые лыжные палки. У неё, видите ли, тяжёлые палки, а ей надо участвовать в лыжных соревнованиях. Хорошо, допустим, что Нина не участвует в этих соревнованиях, но ведь ей тоже хочется в воскресенье походить на лыжах! Так что же, отдать лыжные палки, а самой как? Нина была возмущена бесцеремонностью Сони и палок не дала. И так Нине стало обидно, что в воскресенье она совсем не каталась на лыжах. А на другой день Соня пришла в школу такая надутая, что не хотелось с ней разговаривать. С кем дружить после этого, скажите?!

С Кирой Муравской? Что вы! Совсем ненадёжная девочка. Она променяет встречу с подругой на любое дело в школе. То у неё самодеятельность, то стенгазета, то подготовка к сбору. С такой подругой и поболтать-то некогда!

Тоня Бакчеева — юннатка. Помешана на своих кактусах и домашних лимонах. А что в них хорошего? Колючки и кислятина!

Милочка Иванова? Эта скучна до зевоты. Только и говорит, захлёбываясь, о прочитанных книжках. Повести и рассказы ей дороже болтовни с другом. Ну что ж, пусть и ходит с книгами.

Вот летом чуть-чуть не завязалась настоящая дружба. Нина жила на даче. К ней на два дня приехала погостить Надя Ширяева. Они так весело играли в мяч, купались, катались на велосипеде… А в воскресенье собрались ехать в город на детский утренник. И надо же было случиться такой беде! Когда они выходили из дому, в пруду, рядом с дачей, раздался отчаянный писк. Оказывается, соседский щенок сорвался с плота в воду. Он был ещё очень мал и несмышлён, и хотя довольно быстро перебирал лапками, но выбраться на полузатопленные доски у него не хватало сил. Он захлёбывался и жалобно пищал.

Надя прямо в нарядном платье и новых сандалиях бросилась спасать этого противного щенка. Это было бы ещё полбеды, но она утопила свою сумочку, где лежали театральные билеты. Конечно, Нина очень рассердилась! Как тут не рассердиться? А Надя обиделась и ушла домой пешком (двенадцать километров!) мокрая и грязная. Она же ещё обиделась! В благодарность за то, что её пригласили в гости, испортила Нине на три дня настроение. Вот какие бывают люди!

Ну разве это подруги? Сколько Нина переменила их, передружив за год чуть ли не со всем классом! И вот результат: одна-одинёшенька.

Конечно, жаль, что нельзя поместить в «Пионерской правде» такое объявление: «Срочно требуется подруга!». Одна надежда, что найдётся девочка из соседней школы. Другого выхода нет!

— Ух ты, братцы мои! Расшалилась непогодка! — воскликнул председатель совета отряда Миша Хромов.

— Самум, ребята! — закричала краснощёкая полная девочка. — Гляньте: вот крутит-то! Са-му-у-у-ум! — старалась она перекричать вой ветра.

— Брось ты, Фенька, орать, — откликнулся кто-то из мальчишек. — Самум — это знойный ветер пустынь. Поняла? А тут как на станции «Северный полюс» или в Антарктиде: пурга!

— Ох мамонька, холодно как! — смешливо взвизгнула одна из девочек.

— Айда назад, — скомандовал Миша Хромов. — Есть дело, ребята! Все назад, в школу!

— Да что такое? — недоумевали ребята. — Домой надо… А то совсем заметёт!

— Есть дело… спешное, — настаивал Миша.

Когда все вошли обратно в прихожую, он объяснил:

— Вот какое дело: сегодня приезжает новая учительница, так? Дядя Иван выехал на станцию встречать… А на дворе — видели что? Буран страшной силы! Понятно? Ну как заметёт все пути-дорожки. Заплутаешь. Пропадёшь в сугробах.

Он помолчал, прислушиваясь к вою пурги. Она носилась по крыше, громыхая железом, жестоко рвала двери, билась и стонала под козырьком крыльца, глухо звякала по окнам.

— У кого есть лыжи? — спросил Миша. — Поднимите руки!

Оказалось, что только у троих нет своих лыж.

— А зачем лыжи-то? — раздались голоса.

— Сейчас скажу. Потерпите!

— Можно у девчонок взять, — заметил, деловито шмыгая носом, один из тех, кто не поднял руки. — Вон у Феньки есть… московские. Мать привезла.

— У Фе-е-еньки!.. Моско-о-о-овские! — передразнила толстушка.

Она протискалась вперёд и, подтолкнув Мишу Хромова, сказала:

— Говори, Мишка, чего надумал!

Ребята зашумели:

— Говори давай! Пора по избам!

Хромов похлопал в ладоши:

— Тише! Я скажу… Только не галдите, как вороньё перед ненастьем…

Иван Степанович едва поспел к приходу поезда. Дорогу замело так, словно её и не было вовсе. Ветер попритих, но снег валил не переставая.

Поезд пришёл завьюженный. На буферах и подножках, между тамбурами — всюду нависли комья снега.

Приезжими оказались два железнодорожника и маленькая стройная девушка в тёмном пальто с барашковым воротником, такой же шапочке и в суконных ботиках, казавшихся совсем детскими.

Ей кто-то помог выгрузить из вагона вещи. Она торопливо поблагодарила. Поезд свистнул и ушёл. Пассажирка оглянулась по сторонам.

Станционный фонарь осветил совсем юное девичье лицо, раскрасневшееся в тепле вагона.

Иван Степанович даже усомнился: «Она ли?» Но всё же поспешил к платформе.

— Не учительница ли будете, Марья Александровна? — спросил он неуверенно.

— Я самая, — ответила девушка. — Здравствуйте! Вы из колхоза «Новый путь»?

— Точно так. Встречаем вас… С благополучным приездом, стало быть!»

— Спасибо! — улыбнулась девушка и, здороваясь, стянула с руки двойную шерстяную рукавичку. — Как вас зовут?

Иван Степанович назвался. Упомянул и свою колхозную должность, только сказал о себе по старой армейской привычке, что не конюх, а «ездовой». Затем осторожно тряхнул маленькую руку приезжей, не ощутив в этой руке никакой крепости и силы, и подумал: «Девчонка, ну и впрямь! Форменная девчонка! Вот так учительша!» Однако нести чемоданы ей не позволил:

— Не положено, Марья Александровна! Потому вы сейчас есть гостья, а я ваш провожатый. Сумочку берите — это ладно!

Лошадь была привязана к одной из досок заколоченного крест-накрест ларька с надписью «Воды» и с хрустом жевала сено.

Иван Степанович выбросил из саней верхний слой запорошённого снегом сена, сбил всё в пышную кучу и потребовал, чтобы Марья Александровна надела на себя собачью доху. Потом помог ей удобнее усесться и набросил на ноги полушубок.

— Так не застынете. Ехать недалече, да нынче дороги нет. Завалило всё. Может, где и помаемся в сугробе. А ежели выверну, тоже не взыщите!

— Ничего, Иван Степаныч, действуйте смело, — засмеялась девушка.

— Есть действовать!

Иван Степанович причмокнул губами и дёрнул вожжи.

Ехали в глубоком снегу. Он валил теперь в безветрии сплошной отвесной стеной. Иногда полозья теряли опору и сползали в сторону, бороздя какой-нибудь сугроб. Иван Степанович досадливо дёргал вожжи, ругал себя старым дурнем и привставал в санях, стараясь по едва видимым приметам угадать дорожную колею.

Мария Александровна полулежала, прикрыв лицо от снега воротником дохи, расспрашивала о школе и ребятах.

— Школа ничего, — отвечал Иван Степанович. — А вот ребята больно озорные. Спаси и помилуй! Особливо мальцы… Тяжко вам будет с ними по молодости.

— Молодость не помеха, Иван Степанович!

— Так-то оно так, — уклончиво заметил он.

— А ждут они меня? — спросила Мария Александровна.

— Как не ждать?.. Ждут! Да только вы не надейтесь на радости. Говорю вам — архаровцы, шельмецы. Народ хоть и маленький, да шибко боевой. Есть, конечно, которые сознательные… Однако мало!

Мария Александровна тихонько вздохнула:

— Ничего, Иван Степанович, поладим.

— Поладишь с ними… Э-э-эх! — вдруг неистово крикнул он. — Куда гнёшь, бесстыжий! Ослеп! Вот я тебя!

Он взмахнул кнутом и спрыгнул с накренившихся саней.

Лошадь стояла по брюхо в сугробе.

Иван Степанович, придерживаясь рукой за оглобли, пробирался вперёд, увязая в снегу.

— Ишь куда тебя занесло, балбесина.

— Я помогу! — крикнула Мария Александровна, освобождаясь от тяжёлой дохи.

— Но, но! Сидите! Не вылазьте! Глыбко тут. Снег чуть не по макушку.

Он взял лошадь под уздцы и оглянулся. Кругом было черным-черно.

— Мать честная, с дороги сбился… — сплюнул он с досады, негодуя на себя, на тьму кромешную и снег, на ветер, который вновь поднимался, вороша снежные холмы.

услышал Иван Степанович за своей спиной весёлый звонкий голос Марии Александровны. Она пробивалась к нему по пояс в снегу, разгребая руками пушистую снежную насыпь.

Иван Степанович оглядывался, стараясь прикинуть на глазок направление дороги, но, кроме куста, который торчал перед самой мордой лошади, ничего не видел.

— Сейчас, Марья Александровна, сейчас! — успокоительно покрикивал он. — Кажись, малость влево взяли. Подержите конягу. Я сей минут определюсь!

Он пошёл, огибая кусты, ныряя в снежных отвалах, шепотком кляня и ругая всё на свете. И вдруг ему показалось, что сбоку что-то блеснуло. Он повернулся вправо и увидел, как вдали, в глубокой тьме, вспыхнул огонёк. Свет был очень слаб и мигал, словно угасая, но потом вдруг стал разгораться всё больше и больше.

— Это костёр! — крикнула Мария Александровна. — Видите?

— Вижу, вижу! — обрадованно отозвался Иван Степанович.

Теперь костёр горел так ярко, что Иван Степанович отчётливо увидел впереди цепочку мелких ёлок, что росли по краю дороги.

Иван Степанович вернулся, взял лошадь за повод и, огибая справа кусты, уверенно вывел санки на дорогу.

— Садитесь, Марья Александровна. Теперича всё ясно. Как днём. Спасибо милым людям за огонёк… Ну, ты, балбесина! — прикрикнул он на лошадь. — Полный вперёд!

Они поехали прямо на огонёк костра. Им было видно, как там мелькали маленькие силуэты. Потом фигурка отделились и стали быстро скользить к ним навстречу. Три маленьких человечка: один впереди и двое позади.

— К нам идут, — сказал Иван Степанович, придерживая лошадь. — Вроде как на лыжах…

А навстречу уже летели, с каждой секундой приближаясь, перехваченные лёгкой одышкой ребячьи голоса:

— Дядя Иван, а дядя Иван! Учтельницу-то везёшь или нет?

— Вот те раз! — вскрикнул удивлённо Иван Степанович. — Ну-ну! Да ведь это наши мальцы, новопутьевцы! Везу, ребята, везу! Как не везти…

— Где же она?

— Я здесь, ребята! Здравствуйте! — весело крикнула Мария Александровна и выскочила из саней.

— Здрасте, Марья Александровна, — нестройно пробормотали трое ребятишек, с любопытством оглядывая учительницу при свете разгоревшегося у дороги костра. Все они были на лыжах, густо облепленные снегом, с раз горячёнными лицами, в ушанках, лихо съехавших на затылки.

Миша Хромов прервал короткое молчание:

— Вы не проспали, Марья Александровна? Не хотите ли погреться у огонька?

— Спасибо. Мне тепло. Ну, ребята, кого как зовут? Давайте знакомиться.

Услышав их имена, она спросила:

— Это кто же костёр разжёг? Вы?

— Мы, — пробасил Миша. — Это наш пионерский маяк… Чтобы вы с дядей Иваном не сбились с дороги, не заплутали.

— Впереди ещё будут два маячка, — похвастался высокий худой мальчуган. Он присвистнул и неуважительно заметил: — Один маяк девчонкин. Тот уж похуже…

Мария Александровна пригласила ребят сесть с ней рядом в розвальни, но Иван Степанович неодобрительно замахал руками:

— Куда там! Да ну их! Пробегутся рядышком. Они ведь на лыжах… Крепконогие!

При спуске в овраг у дороги горел новый костёр.

Ребята, сопровождавшие учительницу, вырвались вперёд и со свистом и улюлюканьем покатились вниз.

Вскоре и сани поравнялись с костром, и тут на ходу прямо в ноги Марии Александровне прыгнула крепкая круглолицая девочка.

— Я — Феня! — сказала она, запыхавшись. — Это маяк третьего звена. Я вас знаю! Вы — Мария Александровна. Здрасте!

Мария Александровна молча прижала её к себе, запахнула широкой полой дохи.

Так они и ехали. Феня без умолку болтала, рассказывая о себе и подругах.

Ребята шли на лыжах рядом с санями, неистово размахивая палками, красуясь друг перед другом и перед новой учительницей. Они громко и весело, вперекрик, спорили о том, чей маяк лучше.

Покончив с супом, Димка принимается за второе. Он любит жареное мясо и, как зверь, набрасывается на него. Можно подумать, что бедного мальчонку десять дней морили голодом. Он исступлённо торопится. Тут уж ему не до ножа, чтобы разрезать мясо. Димка жадными лапами раздирает жаркое на части. Он запихивает его в рот огромными кусками, зловеще чавкает, сопит и пыхтит. Набив полный рот, он пытается разговаривать, и так как его при этом никто не понимает, то он разгневанно мычит, как баран, и, подобно глухонемому, делает непонятные для окружающих таинственные знаки. Соус течёт по губам, капает на рубашку. Крупинки гречневой каши, куски жареной картошки валятся на пол, на стол, на Димкины брюки. Ерунда! Димка уже облизал пальцы и, опасливо оглянувшись — не видит ли кто! — вытирает руки под столом о скатерть.

Компот выпивается залпом, и с таким громким хлюпаньем и присвистом, что, право, корова пьёт из ведра своё пойло, производя куда меньше шума. Косточки от ягод и семечки выплёвываются в руку, потом складываются прямо на скатерть. Наконец Димка выскакивает из-за стола, забыв сказать спасибо, а его обеденное место за столом напоминает, напоминает… Нет, ребята, мы не можем объяснить вам, что оно напоминает. Догадайтесь сами…

Конечно, дорогие ребята, мы могли бы назвать фамилию Димки. Но разве он один так неприятно, так противно ест? Конечно, нет! В этом всё дело. А из-за одного Димки не стоило бы и писать — бумагу жалко!

Все укоризненно посмотрели на Бугрова.

— Ну как тебе не стыдно, Колька! — поддержал председателя сидевший рядом с ним мрачноватого вида пионер — знаменосец дружины. Увидев на лице Бугрова усмешку, он подтолкнул председателя: — Видишь? Хи-хи-хи да ха-ха-ха! Ему всё шуточки! Безобразие! — и знаменосец резко стукнул кулаком по столу, заставив подпрыгнуть чернильницу и карандаш.

— Я же и говорю! — ещё больше рассердился председатель, поддержанный негодующим замечанием знаменосца. — Ни на что не похоже! Или вот, пожалуйста: номер второй — Игорь Спешнев. Это у него только фамилия такая торопливая. Сам-то он еле ноги передвигает. Поручили ему поехать во Дворец пионеров и получить пригласительные билеты на районный слёт красных следопытов. Так он, этот Спешнев, ничуть не спешил выполнять задание. Прибыл через два дня, когда уже все билеты были розданы. Остались наши школьные следопыты с носом… В другой раз дали Спешневу поручение съездить в областную детскую библиотеку. Куда там! Просто не поехал. Совсем. Чуть не сорвал утренник — встречу с подшефными колхозными ребятами, «друзьями книги». Во какие дела!

— Возмутительно! — крикнул знаменосец и снова ударил кулаком по столу.

Все посмотрели на Игоря Спешнева.

Он сидел на радиаторе парового отопления, грустно и задумчиво склонив голову набок, и, казалось, ничего не слышал.

— Как всё это понимать? — спросил председатель, оглядывая ребят и ища у них поддержки своему возмущению.

— Ясно как! — выскочила из-за стола Нюра Головина — редактор стенгазеты. — Лодыри они, и всё! Лодыри! Обленились! И пионерскую совесть потеряли! Больше ничего!

Голос у Нюры был резкий и визгливый. Очки сползали на кончик носа. Она нетерпеливо дёргала их и язвительно покрикивала:

— Пускай! Я их прославлю карикатурками в газете на всю школу. Потанцуют! Вот они, эти карикатурки, — помахала она двумя листиками ватмана. — Пожалуйста! Кто хочет посмотреть?

Рисунки пошли по кругу среди членов совета. Тут и там послышались смех и одобрительные возгласы.

— Ти-ши-на! — похлопал в ладоши председатель. — Давайте решать.

Он ежеминутно поглядывал на дверь, ожидая старшую пионервожатую. Она велела начать заседание совета дружины без неё и обещала вскоре подойти, но что-то задержалась.

— Ну, кто же просит слова? — взывал председатель.

Откликнулось несколько человек.

— С таких надо пионерские галстуки снимать! — крикнул задиристо председатель совета отряда шестого класса Жорка Гусев. Он был горяч, вспыльчив, требователен и частенько несправедлив. Ребята знали его недостатки и обычно сдерживали его, охлаждали пыл.

— Спокойно, Жора, спокойно! Не заводись! — рассудительно заметил румяный крепыш-пионер с очень весёлым лицом. Он бойко обежал вокруг стола и, положив руку на плечо Гусеву, словно успокаивая его, спросил с подчёркнутым удивлением: — Ты что, совсем запарился? Ишь разгорячился! На, выпей водички! — он подвинул к Гусеву стакан и графин с водой. — Охладись! Галстук снимают за бесчестный поступок. Раз! Второе: мы ещё и не знаем, почему Игорёк Спешнее и Коля Бугров не выполняют поручений совета дружины. Может, они нездоровы или у них физических сил не хватает…

Раздался дружный хохот.

Громче всех рассмеялась художница дружины Зина Сорокина.

— Дайте-ка сюда мои карикатуры… — сказала она. — Я сейчас пририсую Бугрову и Спешневу палочки-костылики, как у старичков-пенсионеров. Это будет смешно! — хихикнула она и вдруг стала очень серьёзной. Немного подумав, она отложила в сторону карикатуры и сказала: — Мы должны быть строгими к тем, кто не выполняет поручений дружины. Галстуки снимать — это слишком. Жора пересолил, как всегда! И прощать тоже нельзя, раз они виноваты… А костылики я всё-таки им пририсую. Это будет смешно! — и она снова весело рассмеялась.

Председатель похлопал в ладоши и спросил:

— Может, кто ещё хочет что-нибудь сказать?

— А что тут говорить? — удивилась Нюра Головина. — Всё сказано. Пускай теперь они сами объяснят…

— Ну ладно! — согласился председатель. — Кто будет первым? Ну хоть ты, Спешнев.

— Я скажу, — повернулся от окна Коля Бугров. — Я за обоих скажу, потому что объяснение одинаковое, что у Игорька, то и у меня. Выросли мы! Понимаете, в чём дело? Выросли…

— То есть как это выросли? — насмешливо спросил председатель.

— А вот так… — перебил его Бугров. — Ты сам сказал, что мы не октябрята, не первоклассники-малыши, а пионеры… Так? А чем мы занимаемся? Вот Игорь Спешнев второй год у вас на побегушках. Вы его за билетиками посылаете, как маленького. Неинтересно это! Или вот мне папочки дали подклеивать и вырезки разбирать. Я же не в детском садике и не в яслях, а в пионерском отряде. Я могу сам радиоприёмник починить, электропроводку сделать, а вы меня чуть за переводные картинки не засадили. Может, прикажете ещё бумажные цветочки вырезать по узору?!

— Ну и что ж! Я же вырезаю! — визгливо залилась Нюра Головина. — Да, да! Делаю вырезки из журналов для нашей стенгазеты.

— Так у тебя газета! Это же интереснейшее дело! — рассердился Бугров. — А мы с Игорем за что отвечаем? За что, ну скажи?! Мы целый год говорим нашему председателю совета отряда: «Дай нам что-нибудь посерьёзнее, поинтереснее, а он всё отмахивается: «Ладно, ребята! Не бузите! Делайте! Давайте!» Твердит всё одно и то же, как треснутая пластинка для проигрывателя. А мы выросли. У нас в голове за два года ума прибавилось. Неинтересно нам всякой ерундой заниматься. Понятно вам?

Наступила томительная пауза.

Когда старшая пионервожатая вошла в комнату, она застала такую картину: председатель, обхватив голову руками и потупив взор, угрюмо хмурил брови, стараясь придумать какое-нибудь решение.

На лице знаменосца выражалось крайнее удивление. Поднятый кулак так и не упал на стол, повиснув в воздухе. Остальные члены совета растерянно смотрели в разные стороны. Это была немая сцена.

И только редактор стенгазеты Нюра Головина лихорадочно ёрзала на стуле. Нетерпеливым движением она поправляла назойливо сползавшие на кончик носа очки и никак не могла начать фельетон под названием «КТО ВИНОВАТ?».

Он орал так во время почти всего забега и поминутно в волнении сплёвывал на лёд.

Но Баландин, кажется, не нуждался в поддержке преданного болельщика. Он превосходно бежал и только на перебежках как-то мял шаг, раскачивался, терял темп, становился мешковатым и грузным.

— Тяжёл Баландин на поворотах, — заметил авторитетно один из болельщиков.

— Скребёт по льду! — поддержал другой. — Зазнался, чемпион!

— Это кто там лепечет, а? — угрожающе нахмурился Мишка. — Да знаете ли вы, мокрые курицы, что вам и во сне не приснится так бегать!

Критики, зная горячий нрав Мишки, благоразумно промолчали.

Баландин пришёл к финишу первым, показав отличное время: пятьдесят восемь и три десятых секунды. Его поздравляли друзья. Ему долго аплодировали. Присутствовавший в полном составе шестой «а» класс принялся качать своего чемпиона.

Время следующих забегов было ниже показанного Баландиным, и теперь все с нетерпением ждали выступления Коли Сизова.

Он появился в этой школе всего месяц назад, приехав с матерью откуда-то из Сибири, и потому ещё не успел приобрести здесь друзей. Большинство ребят услышало о нём впервые только сегодня, когда он с таким успехом выступил на состязаниях, угрожая побить рекорды их признанного чемпиона.

Коля Сизов был мал ростом, худощав, тих и очень застенчив. Учился он хорошо. Его немногословные, неторопливые, но прямые и точные ответы на уроках освещали всегда самую суть вопроса и вызывали неизменно одобрение учителей. От этого Коля ещё больше смущался, краснел, старался не глядеть на товарищей и поднимал взгляд своих серых спокойных глаз только тогда, когда чувствовал, что на него уже никто не обращает внимания.

Вот и сейчас, не в пример Баландину, который самоуверенно похвалялся успехами перед ребятами, Коля Сизов скромно сидел на скамеечке, ожидая забега. Он постукивал по льду старенькими, большими и неуклюжими «бегашами», словно пробовал их прочность, и задумчиво вертел в руках оборванный ремешок.

Баландин, оставив наконец своих почитателей, проехал мимо него.

— Витя! — окликнул его Сизов.

— Ну? — остановился Баландин. — Чего тебе?

Коля смотрел на ботинки Баландина, перетянутые двумя прочными сыромятными ремнями.

— Выручи на один забег… Порвался, понимаешь… — И он показал порванный ремешок. — В левой ноге нет устойчивости, надо бы укрепить заднюю стойку. Посмотри, пожалуйста, всё ли у меня в порядке. Я, понимаешь, так не вижу, а снимать ботинок сейчас уже некогда.

Коля Сизов вытянул вверх левую ногу.

Баландин неохотно, двумя пальцами в перчатке, взялся за конёк. Его зоркие чёрные глаза сразу увидели то, чего, не разуваясь, не мог заметить Сизов. Расточив старую резиновую подмётку, наружу вылезли три заклёпки.

— Проживёт сто лет! Ерунда! — сказал Баландин, хотя отлично видел, что его соперник подвергается серьёзному риску.

— Надо бы ремешок для страховки, правда? — спросил Коля.

— Ну так что ж… Надевай!

— Да вот достал один, а он лопнул. — Коля смущённо повертел в руках обрывки ремешка.

— Ты и мои порвёшь, — презрительно процедил сквозь зубы Баландин. — А я потом изволь по магазинам болтаться. Интересное занятие! Хороший спортсмен должен позаботиться обо всём перед соревнованием, а не выходить на беговую дорожку раззявой и попрошайкой.

— Это верно, — вздохнул Коля Сизов и покраснел.

— То-то и оно, — буркнул Баландин. — Вперёд наука…

И он поехал к группе ребят, которые звали его к себе.

Кто-то сзади крепко схватил Колю за руку. Он быстро обернулся. Перед ним стояли двое ребят-болельщиков. Коля раньше не видел их. Они подошли к концу его разговора с Баландиным и всё поняли.

— Мы тебе достанем ремешок в два счёта! Сейчас! Живо! Посиди здесь, не отъезжай! — затараторили они в один голос. — Этот индюк никогда ничего не даст…

Коля радостно улыбнулся им:

— Давайте…

Но было уже поздно.

— Четвёртая пара, на старт! — крикнул в рупор Семён Антонович. — Поторопись! Начинаем забег!

Стартёр взмахнул флажком — и два бегуна рванулись вперёд. Сразу стало ясно, что Коля Сизов не уступит, что он полон решимости выиграть призовое место. Уже на первой прямой Коля метра на три оторвался от своего напарника и стал мягкой, скользящей перебежкой стремительно огибать поворот. Вся его лёгкая маленькая фигурка на какую-то долю секунды сжималась в комок, припадая на сильно согнутую левую ногу. Затем на мгновение он слегка выпрямлялся, быстро скрестив ноги, перенося центр тяжести слева направо, и снова стремительно нёсся над голубой ледяной дорожкой, словно стриж в бреющем полёте над застывшей гладью реки.

— Перебежечка первый сорт! Красота! Будто по воздуху плывёт! — одобрительно заметили болельщики и сразу от волнения зашмыгали носами и загудели, когда Сизов, увеличивая скорость, пошёл по прямой.

— Вот это да! Ух, братцы, жмёт! Смотрите, что делается!

— Ерунда! Захлебнётся! — ухмыльнулся Мишка. — Не выдержит темпа. Мало каши ел! — И он ободряюще похлопал по плечу своего друга Баландина. — Верно я говорю, Витя?

Но Баландин не слышал его, не смотрел на Сизова, он в волнении сжимал в руке новенькие, недавно подаренные часы и нетерпеливо следил за секундной стрелкой. Ему казалось, что она почти не двигается, будто что-то прижимает её к циферблату и задерживает ход.

Первый круг Сизов прошёл за двадцать три и шесть десятых секунды. Оставалось ещё полтора круга.

Волнение зрителей нарастало, а вместе с ним, казалось, росла и скорость Сизова. Напарник отстал метров на пятьдесят.

Когда Сизов, второй раз обойдя дорожку, миновал старт, Семён Антонович громко крикнул:

— Сорок восемь секунд!

— Сорок восемь! — прокатилось гулом по толпе болельщиков, и кто-то неистово крикнул, срываясь на высокой ноте:

— Коля, жми! Ко-о-оленька!

На последний поворот Сизов вышел под сплошной ликующий неумолкаемый свист.

Толпа ринулась к финишу.

Баландин уже не смотрел на часы. Двумя руками он крепко, до боли, вцепился в Мишкино плечо. А тот только сплёвывал на лёд и отчаянно причитал:

— Ай-ай-ай! Ай-ай-ай!

Вот, наконец, последний поворот. Короткий отрезок прямой — и финиш.

Семён Антонович и его помощники-судьи волновались не меньше других. Они видели, что Сизов бьёт рекорд Баландина, показывая исключительное время. Сейчас он выйдет на прямую. Ещё несколько мгновений — и остановленный секундомер покажет пятьдесят семь секунд. Ну, может быть, ещё одну или две десятых секунды, ничуть не больше! Нет, нет! Это ясно!

Толпа свистела, махала шапками, неистово кричала в один голос:

— Си-и-изов!!

Коля выходил из виража. Он последний раз сжался в комочек, присел на левую ногу, сделав резкий наклон, и вдруг… Словно неведомая воздушная волна бросила его в сторону. Он звонко вскрикнул, взмахнул в отчаянии руками, пытаясь удержать равновесие, но, увлекаемый инерцией, повалился на лёд, перевернулся через голову и, проехав на спине до края дорожки, закопался в снежный сугроб.

На руках его унесли в раздевалку. Он не мог встать на левую ногу. Всё лицо его, порезанное жёсткими льдинками, было в мелких царапинах.

На все вопросы ребят он ничего не отвечал. И только когда Семён Антонович, осторожно расшнуровывая ему ботинки, нагнулся и ласково шепнул: «Ах, дорогой ты мой… Что же это случилось такое?» — губы Сизова задрожали: «Ремешок… Нужен был ремешок…» И слеза, обжигая царапины, скользнула по его лицу.

Утром вся школа знала об этом случае.

Со слов ребят, которые слышали, как Сизов попросил у Баландина ремешок, история эта стала известна всем.

Первым, кого встретил Баландин в этот день, был друг, верный почитатель его спортивного дарования и болельщик — Мишка. Он угрюмо, с презрением посмотрел на Баландина и сказал:

— Подло! Я тебе больше не друг! Это очень подло!

И, невзирая на негодующие протесты нянечки-гардеробщицы, сплюнул на пол и яростно растёр ногой.

Когда Баландин вошёл в класс, его встретило полное молчание. Но он чувствовал, что в этой тишине уже родились жёсткие и гневные слова осуждения. От них не удается весело отмахнуться. Они потребуют ответа.

Мы против кличек. Но эта пусть останется! Пусть тот, кто потерял совесть, носит кличку и краснеет от стыда, когда на него будут указывать пальцами: «Смотрите! Вот идёт вы́рвар!»

И пусть на дружинном сборе, когда председатель совета отряда будет отдавать рапорт председателю совета дружины, он скажет:

— Отряд в количестве тридцати пяти человек и двух вы́рваров построен!

И пусть они стоят крайними на левом фланге для всеобщего обозрения.

Котьке с его друзьями давно полюбился этот островок. Он находился вдали от пляжа. Подойти к нему вброд не составляло труда — вода была чуть выше колен. Но сразу за островком начиналась настоящая глубина, где можно было поплавать и понырять, не боясь наткнуться на усыпанное крупной галькой песчаное дно.

Всё пространство от берега до островка ребята давно оценили как удачное местечко для весёлого промысла: здесь большими стайками ходила серебристая уклейка, частенько удавалось поймать плотву, а то и зелёного с красными плавниками окуня. Но самой интересной была, конечно, охота на жирного морского угря. Камни, опутанные скользкой тиной и водорослями, были для него любимым убежищем.

Наловив рыбы, ребята обычно уходили на островок, устраивались на гранитном валуне и предавались мечтам. Их возбуждало море, его голубовато-свинцовые дали, еле приметные за горизонтом дымы невидимых кораблей, серые силуэты морских фортов. Иногда, при очень ясной погоде, словно выплеснутый в небо из глубины залива, появлялся Кронштадт. Но стоило береговому ветру тронуть верхушки сосен, погнать облака в море, как Кронштадт растворялся и исчезал, словно мираж.

Разговоры о будущем всегда начинал кучерявый мечтательный Лёшка — начинал их исподволь, рассказав какую-нибудь немудрёную морскую историю. Он много знал разных историй, и друзья охотно слушали его, но вскоре Котика, поймав своего друга на каком-нибудь сомнительном морском термине, затевал спор. Самый сдержанный и солидный из трёх друзей, Борис делал попытку примирить товарищей, но рассказчик Лёшка был упрям, а Котика напорист и самоуверен. Ребята перешли в этом году в седьмой класс и мечтали по окончании школы поступить в морское училище. Больше всех был уверен в себе Котька. Он хвалился перед друзьями своим отменным здоровьем, крепостью мышц, отличным зрением, умением хорошо плавать и грести. Подстёгнутый собственной похвальбой, он тут же начинал показывать свои мускулы, ширину грудной клетки и зоркость глаз. Он любовно хлопал себя по круглым сильным плечам и говорил: «Пройду, как пить дать, первым номером! Я прирождённый моряк!» А то нет, лучше космонавтом стану. А что? И возьмут в космонавты. Я сильный и ничего не боюсь. Пускай меня испытают в чём хочешь, хоть в невесомости.

Так песчаный островок с гранитным «морским зверем» стал местом, где рождались смелые стремления к далёким плаваниям, морским сражениям и звёздным полётам. Но за последние дни на островке появился новый непрошеный пришелец. Это была девочка лет тринадцати, смуглая и стройная, в чёрном вязаном купальном костюме.

При первой встрече с ребятами она не обратила на них никакого внимания, даже не взглянула. Привстала, передвинула своё махровое полотенце на край валуна и снова легла, закинув одну руку за голову а другой, как козырьком, прикрыв глаза от солнца.

Котька, чувствуя себя хозяином островка, нашёл присутствие посторонней весьма нежелательным. Он обошёл вокруг девочки, довольно беззастенчиво оглядел её, потом ткнул обломком тростника в голую пятку и сказал, ухмыляясь с притворным удивлением:

— Это что ещё за чёрная пигалица? Пшла вон!

Девочка приподнялась и села. Вопрошающе взглянула на Котику, чуть приподняв тоненькие брови:

— В чём дело?

— Пошла вон отсюда! Я тебе говорю! Кажись!..

Он смахнул с камня её пластикатовую сумочку и подтолкнул ногой подальше к воде.

— Давай! Очищай место!

Щёки девочки порозовели от возмущения. Но она сказала спокойно и тихо:

— Осторожней, пожалуйста!

— Что тако-о-е? — угрожающе протянул Котька.

— Оставь её! — дёрнул его за рубаху Борис. — Она никому не мешает.

— Верно, что ты к ней привязался, — заметил недовольно Лёшка. — Пускай лежит…

Котька ещё больше нахмурился:

— Не люблю девчонок! Я, братва, — начал он развязно, — вспомнил одну морскую сказочку. Хочу вам рассказать. Ну, попадутся два-три «солёных» словечка — не для девчонкиных ушей. Понятно?

Девочка перекинула через руку пёстрое платье, взяла полотенце, лёгкие босоножки и, подняв сумочку, пошла на край песчаной отмели. Но не легла, а осталась стоять. На лице её было выражение настороженного внимания: то ли она хотела что-то разглядеть в голубоватом просторе залива, то ли прислушивалась к далёкому крику чаек.

Котька, поглядывая в её сторону, сделал несколько грубых замечаний, которые заставили девочку покраснеть. Она не выдержала и пошла к берегу, но через каждые два-три шага поворачивалась в сторону моря и всё глядела вдаль и прислушивалась. Она ещё постояла несколько минут на берегу, потом, надев платье и босоножки, пошла, не оглядываясь, к сосновой роще и вскоре скрылась за деревьями.

— Отвадил пигалицу, — сказал Котька.

— Ну и радуйся! Показал свою силу… — заметил недовольным тоном Борис и прибавил с укором: — Грубый ты всё-таки парень.

— Ладно! Грубый!.. — огрызнулся Котька. — Сказал — не люблю девчонок!

— Пора бы тебе привыкнуть — не первый год вместе учимся, — сказал Лёшка и лукаво подмигнул Котьке: — Смотри, как бы не пришлось в новом учебном году сидеть на одной парте с Тоськой Киселёвой или с Верочкой Малкиной.

— Ох! — вздохнул сокрушённо Котька. — Пропади они пропадом!

— Чудак! — усмехнулся Борис. — С ними же веселей. Да и вообще они неплохие товарищи…

— Веселей! Товарищи! — передразнил Котька. — Слюнтяи они, пискули и недотроги. Их чуть заденешь — они сразу нюни распускают, в слёзы. Жаловаться бегут. Ябеды! Голоса такие противные: тонкие, писклявые. Ручки хилые, слабые… Смотреть тошно! Тьфу!

— Ну, это на какую попадёшь, — не согласился Лёшка. — Другая и сдачи даст. Да вот хотя бы Тоська Киселёва.

— Тоська Киселёва? — расхохотался Котька. — Мне? Сдачи? Хотел бы я посмотреть!

— Ладно! Довольно хвастать, — прервал его Борис. — Идём купаться.

На другой день они вновь застали на своём острове знакомую девочку. Но при их появлении она быстро собрала вещи и ушла на берег.

— Сдрейфила! — крикнул ей вдогонку Котька и, засунув в рот четыре пальца, оглушительно свистнул. Но она даже не обернулась.

— Больше не придёт, — сказал Котька. — Отвадил!

И вот сегодня он опять увидел её на прежнем месте.

Поискав глазами своих друзей и не найдя их, он закатал штаны выше колен и пошёл на островок с твёрдым желанием прогнать назойливую девчонку.

Она, видимо, только что выкупалась и стояла на камне, отжимая воду из снятого с головы платочка. Купальный костюм её был мокрый. По стройным смуглым ногам сбегали капельки воды.

— Ты опять здесь! — нахмурился Котька, подойдя к камню. — Я же тебе сказал, чтобы ты убиралась. Уходи отсюда. Немедленно!

— Вот ещё новости! — пожала девочка плечами. — Ты что, купил этот камень, что ли? И не подумаю уходить!

— Ах так! — зло усмехнулся Котька и стал стаскивать рубашку.

Когда он в одних трусах, выпятив грудь и напружинив мускулы, подошёл к ней, красуясь, как тяжёлоатлет на цирковой арене, девочка тихо сказала:

— Слушай, отстань от меня. Я побуду здесь всего один час или два и больше никогда сюда не приду. Мне нужно быть здесь, понимаешь? Очень нужно!

— Слезай, а то сброшу и накормлю морской водой! — сказал Котька.

Камень был не так высок: ступни ног девочки находились на уровне Котькиных глаз. Он мог бы достать её рукой. Но она предусмотрительно отодвинулась в глубину. Надо было лезть на камень.

Котька сделал несколько шагов назад, разбежался и прыгнул вверх. Казалось, что он сейчас собьёт с ног непослушную девочку. Но она неожиданно сама скользнула вниз.

Котька, не встретив ожидаемого сопротивления, потерял равновесие, не удержался на камне и свалился с него.

Девочка быстро отскочила в сторону, потом, сделав сильный прыжок, вновь оказалась на верху гранитного валуна.

Котька злобно погрозил ей кулаком, живо поднялся на ноги и прыгнул с места. Вновь повторилась та же история: девочка мгновенно спрыгнула вниз, а Котька снова не удержался на камне и шлёпнулся в мокрый песок. Теперь он упал неудачно и ушиб ногу. Пока он её растирал, девочка успела снова стать полновластной хозяйкой заветного камня.

Эта игра в кошки-мышки разозлила Котьку. Чувствуя, что его тактика никуда не годится, он решил применить хитрость. Сделав вид, что подбитая нога его очень беспокоит, он пошёл, притворно морщась от боли и прихрамывая, по песчаному ободку, не глядя в сторону девочки. А та, казалось, совсем забыла о существовании Котьки. Всё её внимание было поглощено морем. Она даже привстала на кончики пальцев, стараясь что-то разглядеть в пустынной морской дали.

Вдруг Котька дико свистнул и выбросил вверх руки, словно готовясь прыгнуть. Девочка испуганно взвизгнула и скатилась вниз. Котька мгновенно обогнул камень. Затем, как вратарь, который берёт резкий угловой мяч, он бросился врастяжку к подножию камня и с криком: «А, пигалица! Попалась!» — успел схватить её за ногу. Девочка упала. Не давая ей опомниться; он втащил свою жертву в воду и «утопил». Он безжалостно долго держал её голову под водой, а потом выпустил и отступил в глубину.

— Ну, как? Чья взяла? — спросил он со злорадством, похлопывая ладонями по воде.

Девочка нелегко поднялась на ноги. Она сильно захлебнулась и теперь надсадно кашляла и чихала, крутя головой и вздрагивая всем телом.

Котька увидел на лямке её купального костюма вышитую белым шёлком летящую чайку.

— Ну, как? — повторил он и стал басовито горланить: — Ну-ка, чайка, отвечай-ка!

Девочка несколько раз широко развела руки для глубокого вдоха, посмотрела на Котьку прищуренными покрасневшими глазами и сказала с презрением:

— Ты противный и мерзкий тип! Ты не советский школьник! Ты — фашист, бандит и дикарь!

Они стояли друг против друга, погружённые до плеч в сияющую на солнце прозрачную воду.

Котька посмеивался:

— Хочешь ещё раз?

Он двинулся к ней, но она быстро нырнула. И тут вдруг Котька почувствовал, что ноги его потеряли опору на песчаном дне, взметнулись вверх, а голова ушла под воду и кто-то потащил его в глубину.

Захлёбываясь и лихорадочно болтая руками, он пытался вынырнуть. Эти ужасные секунды казались бесконечными. Наконец резкий толчок выбросил его на поверхность. Он выскочил как пробка и увидел над собой солнечное голубое небо.

В трёх метрах от Котьки плавала маленькая мстительница. Её губы подёргивались в лёгкой усмешке:

— Хорошо попил водички? Наверно, ты привык топить других, но сам не знал, как это приятно! Теперь будешь знать, пират!

Котька ничего не ответил. Он только фыркал и кашлял. Из носа у него текла вода. Наконец он хрипло сказал:

— Сейчас я с тобой расправлюсь!

Он громко высморкался, откинул налипшую на глаза прядь мокрых волос и энергичными саженками выбросил одну за другой свои сильные руки.

Девочка не стала ждать его. Несколько раз её смуглые круглые локотки мелькнули в воздухе, потом она нырнула и ушла в глубину.

Котька поплыл быстрее. Вода забурлила под его ногами белой пеной, словно вскипела. Но и девочка, вынырнув, ускорила темп. Снова между ними было расстояние в два-три метра.

Так они плыли, не говоря ни слова.

Иногда Котьке казалось, что вот сейчас он её догонит, но девочка ловко ныряла и уходила от него.

Давно остались за спиной ограничительные буи с красными флажками. Котька их не заметил. Он не знал, сколько они проплыли: сто, двести метров. Он не думал об этом. Желание во что бы то ни стало догнать девчонку, ещё раз окунуть её голову в воду, услышать, наконец, мольбу о пощаде — вот что двигало Котьку вперёд. Он надеялся, что это произойдёт непременно. Ведь не может быть, чтобы он, Котька Волков, плавал слабее этой худышки-пигалицы! Конечно, нет! Ещё немного — и у неё не хватит сил, она повернет обратно. А когда повернёт, он перережет ей дорогу и не пустит к берегу.

Так самоуверенно и зло думал Котька. Но зазнайство и самонадеянность всегда делают человека слепым. И Котька не видел, что девочка плывёт значительно лучше него, что во всех движениях её натренированного тела видна настоящая спортивная школа: чист и безупречен стиль, экономна и удивительно легка работа рук и ног.

А Котьке слышалось в шуме воды, что ускользающая от него «чайка» дышит жадно и прерывисто. Ему казалось, что всё тяжелей и тяжелей поднимаются над водой её тоненькие смуглые руки. Сейчас преследование будет завершено. Не стоит торопиться! Надо сохранить силы, плыть спокойно и размеренно, глубже дышать. Вот так: вдох, два гребка — выдох, вдох, два гребка — выдох… Досадно, что не удаётся сохранить этот ритм. Откуда-то взялась проклятая одышка и странная тяжесть в левом плече. Котька уже не раз менял стили — плыл то брассом, то на боку. «Ничего, сейчас конец! — думал он. — Ага! Вот она что-то говорит…»

Котька замедлил движение и услышал ровный, спокойный голос:

— Эй, пират! Я не знаю, на сколько тебя хватит, но дышишь ты как старый, заржавленный паровоз… Не потонул бы! Поворачивай обратно, пока я здесь, рядом. А то смотри, уплыву от тебя далеко, и тогда останешься один в пустынном море. Спасать-то некому!

Нет, не ожидал Котька таких слов. Самое удивительное, что её голос был очень спокоен, в нём не чувствовалось ни усталости, ни одышки, словно девчонка разговаривала стоя на берегу.

Сердце Котьки забилось чаще. Он чувствовал теперь тяжесть и в правом плече. Решив воспользоваться передышкой и немножко отдохнуть, он перевернулся на спину, нечаянно глянул на берег и… не увидел берега. Не было ни заветного камня, ни островка.

Тревога и страх охватили Котьку и сразу убавили сил. Стало невыносимо трудно держать раскинутые в воде руки, будто кто-то вдруг привязал к ним пудовые гири. Он никогда так не уставал. Ему мучительно захотелось встать на дно, хоть на минутку. Но Котька знал, что где-то близко здесь проходит фарватер и кругом нет никакой отмели, — всюду морская глубина.

— Эй, пират, ты в самом деле, кажется, тонешь? — раздался рядом с ним звонкий насмешливый голосок. — Не взять ли тебя на буксир? Скажи!

Она обходила его на боку, делая быстрые круги. Он видел, как легко и эластично движется в воде её тело.

Котька ничего не ответил, тяжело развернулся и молча поплыл в обратную сторону. Он с трудом поднимал непокорные, скованные усталостью руки, плыл через силу. Одеревеневшие ноги плохо держали его на поверхности. Он стал часто «проваливаться».

Девочка совсем близко подплыла к нему, сказала тем же насмешливым тоном:

— Слушай, по-моему, ты наполовину уже утопленник. Пока не поздно, клади мне руку на плечо.

Он мотнул головой:

— Доплыву… Не в первый раз…

— Как хочешь!

Она вдруг запела высоким звонким голосом:

Летят белокрылые чайки — Привет от родимой земли — И ночью и днём В просторе морском Стальные идут корабли —

Голова у Котьки болела. В ушах стоял звон. Тело стало совсем чужим и непослушным, онемело, словно его связали верёвками. Холод вдруг охватил ноги, начал подниматься всё выше и выше; и вот Котька почувствовал, как зубы его застучали мелкой дробью. Раза два он пробовал перевернуться на спину, чтобы немножко полежать, но тотчас то в одной ноге, то в другой пробегала щемящая судорога. Она стала повторяться всё чаще и чаще, и наконец левую ногу свело так сильно, что Котька не выдержал и крикнул:

— Спасите!.. Тону!..

Беспомощные движения одних рук уже не позволяли ему держаться на поверхности. Он стал глотать воду, хрипя и захлёбываясь.

Девочка была рядом. Она сильно поддала ему ладонью по подбородку:

— Спокойно! Руку мне на плечо! Живо! Ну, держись!

Котька лихорадочно вцепился ей в плечи двумя руками. От этой тяжести на секунду её голова исчезла под водой. Но девочка тотчас вынырнула.

— Тише! Сумасшедший!.. Не так сильно! Достаточно одной руки. Не бойся! Ну вот так. Двинулись потихоньку!..

* * *

Когда Лёшка и Борис в поисках своего друга пришли на заветный островок, они очень удивились. Брюки и рубашка лежали у камня, втоптанные в песок, но Котьки нигде не было. Тут же, разбросанные в беспорядке, валялись знакомые им вещи: голубая пластикатовая сумочка, пёстрое в цветочках платье, махровое полотенце.

— Братцы, товарищи! — воскликнул удивлённо Лёшка. — Это что же такое делается?! Никак наш Котька подружился с этой пигалицей и ушёл с ней купаться!

— Да брось ты. Придумает тоже, — с сомнением заметил Борис.

— А это что?

Борис проследил за рукой друга и увидел тёмную точку. Она медленно приближалась к берегу. Иногда она раздваивалась, превращаясь в две маленькие точки, но вскоре вновь сливалась в одно тёмное пятно. Красной искоркой что-то горело там, над водой.

— Эта платок девчонки! — заключил Лёшка. — Ох ты! — взвизгнул он в изумлении. — Они плывут обнявшись, как жених с невестой!

— Как будто и в самом деле что-то похожее… — заметил Борис. — Давай раздевайся скорей! Поплывём навстречу!

— Э, нет, — удержал его Лёшка. — Самое интересное поглядеть, что будет дальше! Прячься за камень, пока они нас не увидели. Скорей!

Они шмыгнули за валун я стали наблюдать.

Это было удивительное зрелище. Впечатление о нём надолго осталось в памяти друзей.

Лёшка и Борис не ошиблись: это были Котька и знакомая им смуглая девчонка. Они подплывали к берегу всё ближе и ближе, но двигались почему-то страшно медленно. Да, конечно, они плыли обнявшись. Друзья ясно видели, что широкая, тяжёлая ладошка Котьки лежит на плече у девчонки.

Когда до островка оставалось не больше пяти метров, девчонка оставила Котьку. Ребята знали, что там уже мелко и можно стать на дно. Девчонка пошла к берегу, разбрызгивая руками и ногами воду, а Котька остался на месте. Только голова его торчала над водой. Наконец и он двинулся к отмели и стал вылезать из воды. Но как удивительно он шёл! Так двигаются только четвероногие. Ребята не верили своим глазам: Котька шёл… на четвереньках! Ковыляя и шатаясь, словно пьяный, он выполз на песок. Лицо его было бледно-жёлтым. Глаза залепили мокрые волосы. Он поёживался, вздрагивал и стонал. Он хотел встать на ноги, но снова беспомощно опустил руки в песок и побрёл на четвереньках к камню.

Кажется, никогда ребята не слышали такого искреннего, звонкого и заразительного смеха. Это смеялась девчонка. Вначале она просто фыркнула, сконфузилась, зажала себе рот рукой, но потом всё же не смогла удержаться и расхохоталась. Было над чем посмеяться! Четвероногий Котька полз по берегу медленно и грузно, переваливаясь с боку на бок, как морж. Это зрелище было таким забавным, что ребята тоже невольно рассмеялись и выскочили из-за камня. И тут вдруг далеко в море раздался певучий и густой гудок, словно взяли низкий аккорд на органе.

Еле видимый, у горизонта появился силуэт корабля.

Девчонка мгновенно вскочила на камень и неистово закричала:

— Эй, пират, посмотри: это корабль моего отца! Он вышел в море. Я его ждала три дня. Папка знает, что я встречаю его на этом камне. Он стоит высоко на мостике и смотрит в свой мощный бинокль. Он видит меня. До свиданья, папа! Счастливого плавания!

Она подпрыгивала на камне, махала своим красным платочком, повторяла: «Счастливого плавания! До свиданья, папа!»

Вскоре силуэт корабля исчез в голубой дымке за горизонтом.

А девочка ещё несколько минут стояла на камне, вглядываясь в сверкающую даль залива, потом соскочила на песок.

Котька сидел прислонившись к валуну, вялыми, беспомощными руками поглаживая ноги.

Лёшка и Борис широко открытыми от удивления глазами смотрели то на своего друга, то на странную девчонку.

Она собрала вещи и, указывая на Котьку, сказала:

— Снесите его на пляж. Там есть кафе-ресторан. Напоите вашего дружка горячим чаем с лимоном — и он придёт в себя.

Лёшка и Борис недоумевающе переглянулись.

— Ну, что вы, онемели, что ли? — спросила она строго. — Деньги у вас есть?

— Не-е-ет, — сказал неуверенно Лёшка.

Она покопалась в сумочке и, достав двугривенный, бросила его к Котькиным ногам.

— Действуйте!

И пошла по воде к берегу, весело напевая:

Летят белокрылые чайки — Привет от родимой земли…

Больше они никогда её не встречали.

Ребята рассказывают, что Котька стал неузнаваемо тих, скромен и уже не похваляется своей силой. Он по-прежнему избегает девочек и не дружит даже с одноклассницами. Но если кто-нибудь из ребят отзовётся о девочках пренебрежительно, он неизменно замечает: «Брось трепаться! Помолчи уж лучше! Сам ты пигалица!»

Класс не дышал. Все сидели, не отрывая глаз от лица Даманского. Ребята, с увлечением следя за рассказом, то сурово и напряжённо хмурили брови, то с весёлым недоумением пожимали плечами, то вдруг удовлетворённо расплывались в улыбках. «Внук Обломова» проснулся. Глаза у него поблёскивали от оживления. «Музыкальный эксцентрик» уронил пальцы на толстую нижнюю губу, да так и застыл, словно забыл, что можно сыграть весёлый мотивчик. А Даманский рассказывал уже о древних колодцах, разрушенных городищах, о занесённой песками крепости Тамерлана, о том, какую плотину строят на Аму-Дарье и каким будет Каракумское море. А когда он вытащил из портфеля пачку фотографий, привезённых дядей, все сорвались со своих мест и обступили его так тесно, что Андрюше пришлось вскочить на парту.

— Ребята, не торопитесь, — кричал он. — У меня дома ещё много снимков есть, все увидят! Пошли ко мне!

— Айда! — закричали ребята. — Идём!

И всё пришло в движение. Оглушительно застучали крышки парт. «Внук Обломова», живо подхватив свой портфель, первым протиснулся к двери. За ним и остальные ребята поспешно выскочили в коридор.

Вожатый Митя остался в классе один…

К концу года над Лёней «нависла угроза поражения». Но он поспешно «ушёл в защиту», с трудом удержался на «ничейном результате» и, «выйдя в финал», то есть написав контрольные, уехал отдыхать в пионерский лагерь.

Там, среди ребят, увлекающихся футболом, он сразу завоевал прочный авторитет. Его мастерство на поле, причёска «бокс» и «футбольная», как ему казалось, вразвалку походочка стали предметом подражания.

Но вот однажды случилось событие, которое изменило соотношение сил в матче между учёбой и футболом. В лагерь для встречи с ребятами приехал знаменитый центр нападения, заслуженный мастер спорта Фёдор Петров. Лёня был в восторге. Накануне встречи он не спал всю ночь. Для полного счастья ему только и не хватало личного знакомства с таким знаменитым мастером.

«Самого опасного из всех нападающих» встретили на вокзале лагерная футбольная команда и звено девочек с букетом цветов.

Лёня шёл по дороге в лагерь рядом с Петровым и с неизъяснимым чувством обожания оглядывал стройную, высокую фигуру мастера, в особенности его ноги и голову. Ведь это они посылали коварные и опасные мячи в угол ворот и под верхнюю штангу. Но голова и ноги ничем не были примечательны: сияли в зеркальном блеске коричневые ботинки, а голову украшали аккуратно расчёсанные на пробор, слегка вьющиеся тёмные волосы.

Лёня, желая показать себя специалистом, тонко разбирающимся во всех спортивных делах, заговорил о футболе. Но Петров будто не слышал. Он расспрашивал ребят о том, дружно ли они живут, что читают, с какими отметками перешли в следующий класс. Он шутил, вспоминал о том времени, когда сам был пионером, и, наконец, запел, а ребята, конечно, подхватили:

Лёня не пел. Из всех песен он знал только позывные футбольного состязания.

Так они и пришли в лагерь.

Лёня тотчас сбегал за мячом, рассчитывая, что мастер немедленно пойдет на футбольное поле, но разочарование следовало за разочарованием. «Опаснейший из опасных» даже не взглянул на мяч, а заинтересовался лагерными альбомами и дневниками. Он с удовольствием прочитал всю стенгазету, а потом затеял две викторины. В одной надо было по отдельной строчке угадывать название литературного произведения, в другой победителем объявлялся тот, кто вспомнит больше имён замечательных людей — учёных и музыкантов, полководцев и мореплавателей.

Многие ребята отличились в этих соревнованиях, но лучшим из всех оказался игрок лагерной сборной Стёпка Носов, которого Лёня часто обзывал «известным маралой». Хотя Стёпка действительно частенько бил не точно по воротам, но зато, участвуя в викторинах, знал абсолютно всё.

Лёня сидел, тоскливо потискивая мяч. Он не помнил ни одной строчки стихотворений. Он знал только имена замечательных людей футбола. Наконец после двух часов томительного ожидания «мяч был введён в игру» — мастер сказал:

— Ведите меня на вашу спортплощадку!

Матч между двумя командами лагеря носил напряжённый характер. И, если бы не частые прорывы центрального нападающего — Лёни Заводилова, который забил в ворота противника три гола, — счёт так и не был бы открыт. Матч судил сам мастер спорта.

Лёня был возбуждён успехом, горд и с надеждой поглядывал на Фёдора Петрова, ожидая похвал. Но мастер, подробно разбирая состязание, подверг самой жестокой критике именно игру Лёни. Очень не понравилось Петрову, что Лёня играет сам по себе, не считаясь с коллективом, красуется, командует всеми, требует отдавать пасовки только ему, кричит и даже позволяет себе грубости на поле.

— Не советский стиль игры, — сказал мастер. — Надо избавиться от такого бескультурья! У меня было большое желание удалить тебя с поля.

И он вдруг стал хвалить «известного маралу» Стёпку Носова за культурную, осознанную и продуманную игру.

Лёня был в отчаянии.

А мастер тем временем разделся и целый час показывал ребятам разные способы владения мячом, хитроумные фальшивые обводки и пасовки, обманные движения, удары по воротам со всех положений и в заключение рассказал о методе своей тренировки.

Уезжал мастер вечером. Его провожал весь лагерь. Сердечно попрощавшись с пионерами, пожелав им бодрости, сил и крепкого здоровья, мастер нечаянно кинул взгляд на Лёню и сразу же подошёл к нему.

— Ты не огорчайся! — сказал он ласково. — Способности у тебя есть — это бесспорно. Будешь хорошим футболистом. Учишься как — ничего, прилично?

Лёня потупился, медленно заливаясь румянцем: врать не хотелось, а признаться не было сил.

На счастье, выручил «известный марала». Он протискался вперёд и спросил мастера:

— А сами вы в какой школе учились?

— В триста девяносто шестой, ребята.

— Это моя школа, — удивленно прошептал Лёня.

— Да ну? — удивился и мастер. — А ты сейчас в каком классе?

— Перешёл в восьмой.

— В восьмой… Постой-ка… мой восьмой класс помещался налево от учительской в самом конце коридора.

— Это у нас теперь седьмой, — перебил взволнованно Лёня. — Я учился в нём в этом году.

— Да? Вот видишь, мы с тобой вроде как одноклассники. Я сидел на третьей парте, крайней у окна…

— Ой! — не удержался Леня. — Это моя парта!

Раздался гудок паровоза. Мастер вскочил на площадку и крикнул:

— До свиданья, ребята! Желаю весело отдохнуть!

— Спасибо! — закричали хором ребята. — Приезжайте ещё!

Лёня подбежал к подножке, спросил волнуясь:

— А вы сидели за партой справа или слева?

— Справа, — сказал мастер. — Хорошее местечко! Счастливое. Я получал на этом «тёплом» местечке одни четвёрки и пятёрки. А ты?..

Лёню снова спас счастливый случай: паровоз сильно дёрнул состав и, с оглушительным свистом выпуская пары, стал набирать скорость.

Эту вторую ночь Лёня тоже не спал. А утром написал маме письмо. В нём впервые Лёня скромно умалчивал о своих спортивных успехах, зато он очень интересовался учебниками для восьмого класса.

«Ребята говорили, — писал он, — что физику и химию можно приобрести не только в школе, но и в магазине детской книги. Купи обязательно!»

Последнее предложение было подчёркнуто жирно два раза.

Наука, кажется, собиралась «перейти в нападение» и взять у футбола реванш за все поражения сразу.

Сбоку уже доносился треск и визг стаскиваемых с гвоздей досок. Наконец появился и шофёр. Он тащил целую охапку досок и поперечных брусков.

— Заборчик-то у тебя неважнец, хозяин! — сказал он, бросая в кабину ломик.

Они положили доски сплошной рельсовой дорогой до самого подъема. Затем Вася залез под кузов и построил там в грязной жиже несколько крепких островков из кирпичей и булыжников.

— Ну, двигай теперь, только плавно, без рывков, поспокойнее, а я тут буду помогать тебе.

Шофёр дал газ, и колёса, сдавив бруски, кирпичи, булыжники и плахи, въехали на доски и стали медленно поднимать машину вверх.

Вытаскивая из грязи уже прокатанные доски, Вася забегал вперёд, выкладывал их быстро перед колёсами, потом, пропустив грузовик, упирался двумя руками в задний борт, помогая подъёму.

Через десять минут машина стояла на верху косогора. Дальше шла прямая, ровная дорога на станцию.

— Счастливый путь! — сказал Вася, отдуваясь и вытирая вспотевшее лицо и шею. — Теперь, верно, всё будет в порядке, а?

— Вот уж не знаю, в порядке ли! — сказал шофёр, и в его голосе послышалось беспокойство. — Успею ли один выгрузить сорок мешков? Не шутка!

— Почему же один? — удивился Вася.

— А грузчиков в ночное время не бывает, да и опоздал я, — верно, уж никто не надеется, что приеду…

— Беда мне с тобой! — сказал рассерженно Вася. — Неудачник ты какой-то! У меня без тебя хлопот полон рот.

Подумав немного, он прибавил уже примирительным тоном:

— Ладно, это я так сказал, сгоряча. Вдвоём-то мы эти мешки перекидаем? Как думаешь, паря?

— Вдвоём и разговору нет! — обрадовался шофёр. — Дело обеспечено на все сто!

— Ну, подожди пять минут, — сказал Вася. — Домой загляну. Неудобно, мать двое суток ждёт не дождётся…

— Давай действуй! — весело крикнул шофер и стал обтирать ветошью радиатор, насвистывая какой-то бодрый мотивчик.

Вскоре Вася вернулся.

— Отругала меня мамаша, — сказал он извиняющимся тоном. — Ясно, заботится обо мне, тревожится… За батьку душа болит — немцы бы не убили. Вот так! — глубоко вздохнул он.

Шофёр тоже глубоко вздохнул и сказал:

— Мамаша — она всегда будет мамашей. Святая душа!

— Едем! — сказал Вася, влезая в кабинку.

В руках у него был узелок с горячей картошкой и несколько огурцов.

— Хочешь? — спросил он шофёра.

— От огурчика не откажусь.

Шофёр захлопнул дверцу и дал полный газ.

Грузовик, набирая скорость, пошёл по шоссе.

Вася выглянул из кабинки и посмотрел на свой дом.

У освещённого окна стояла мать, глядя на тёмную пустынную улицу.

Вася приветливо помахал ей рукой и громко крикнул:

— Ма-а-ать! Вернусь зараз! Не тревожься!

Она что-то ответила и укоризненно покачала головой, а впрочем, может быть, это только показалось.

А может быть, Лида не одинока. Может быть, на другом конце города с опаской пробирается в школу другая девочка, такая же, как Лида. И она тоже шепчет нелепые слова наговора и суеверно улыбается всем легковым машинам.

Может ли это быть?

А Гошка тем временем на огороде червей копает.

— Вот погляди! — горланят наперебой рыболовы-удачники. Семь штук! Один другого лучше. Со вчерашним уловом будет двенадцать-ноль в нашу пользу.

— Это ничего, — отвечает им Гошка, — у меня ещё три дня в запасе. Я вас обойду на финише!

— Действуй, действуй! — смеются ребята. — А то не догонишь!

Подошли четвёртые сутки. Встали Пашка с Виктором часов в шесть утра, чтобы пораньше на рыбалку выехать, смотрят, а Гошки на даче нет. Заглянули в окно его комнаты — пусто, и постели прибраны. А Гошкина мать на кухне посуду моет. Спрашивают:

— Куда Гошка делся?

— Тут, — говорит она, — был всё время, удочки налаживал…

Сунулись ребята в чулан за своими рыболовными снастями, видят: Тошкиных удочек нет на месте, и сачка с ведёрком тоже нет. Ну, они бегом на пристань за челноком. Вот бегут по берегу вдоль плотов да барок, смотрят, а Гошка на старых гонках с удочкой стоит да рыбу за рыбой из воды таскает. Не успевает забрасывать — вот до чего силён у него клёв.

Разобрало ребят удивление и любопытство до крайности. Спешат к Гошке. А он увидел их и шипит, словно змея:

— Тсс! Псс! Братцы-товарищи, давайте-ка отворот-поворот от моих ворот. Дуйте на своём челноке подальше. У меня тут клёв идёт полным ходом. Не мешайте!

Пашка не выдержал:

— Брось ты, Ёж, задаваться! Покажи хоть, чего ловишь, не лягушек ли?

— Глядите, не жалко, — отвечает Гошка. — Да только поскорей… — А сам уже нового окуня из воды тянет.

Глянули ребята в Гошкино ведёрко, а там штук двадцать рыб плещется.

«Что за удача такая? — думает Пашка. — На стаю напал, что ли…»

А Виктор открыл рот от удивления и смотрит на Гошку, как на фокусника.

Гошка тем временем ещё окуня вытащил, граммов на двести, не меньше. Кинул его небрежно в ведёрко и говорит:

— Ну, братцы, посмотрели и хватит! Катитесь! Подождите меня на даче, я через часик приду.

Поплелись Пашка с Виктором домой и про рыбалку свою забыли. Идут, недоумевают: «Что-то происходит непонятное!..»

С большим нетерпением они ждали Гошку. Даже позавтракали кое-как, наспех. Наконец явился Гошка.

— Ну, — говорит, — сколько было в вашу пользу — двенадцать-ноль? Так, что ли? Посмотрим теперь, сколько у меня…

Опрокинул ведёрко на траву. Честное пионерское, куча рыбы! Сосчитали: двадцать четыре окуня.

Стоят Пашка с Виктором поражённые, глазам своим не верят. А Гошка поглядывает на них с хитроватой усмешкой да свой рыжий ёжик небрежно поглаживает.

— Вот уха так уха! На всех жильцов дачи хватит!

А сам от удовольствия таким ярким румянцем заливается, что даже веснушек не видать.

— Как же это ты, а? — спрашивает Пашка, не в силах скрыть зависть. — Скажи!

— Если сдаётесь, скажу, — говорит Гошка серьёзно. — Полная капитуляция… И чтоб хвастуном больше не звали. Согласны?

Добродушный и покладистый Виктор уже готов согласиться, но Пашка предупредительно дёргает его за рукав и говорит сердито:

— Не хочешь — не рассказывай… Пожалуйста! А я не привык без боя сдаваться. Подумаешь тоже, на клёв попал случайно! Посмотрим, что завтра будет. Айда, Витька, за челноком! Мы ещё сегодня не удили.

Только рыбачить они не пошли, а, выйдя на улицу, стали шептаться — сговариваться, как выведать Гошкин секрет. Решили установить наблюдение. Как раз вскоре мать Гошку за хлебом на станцию послала. Они — шасть в чулан, давай удочки его осматривать. Видят: лески как лески, крючки как крючки. Всё обыкновенное. Однако вот странное дело — зачем Гошке столько червей понадобилось? На полу три больших консервных банки полны червей.

Вечером два друга взяли книжки и легли в саду на травку. Лежат — будто читают, а сами тайное наблюдение ведут. Отсюда и комната Гошки видна, и чулан, и калитка на улицу. Только стало солнышко садиться, видят — Гошка в чулан пошёл. Выходит, а под мышкой две банки с червями. Оглянулся — не видят ли ребята. А те носы в книжки уткнули, будто чтением увлеклись. Как только за Гошкой калитка закрылась, Пашка и говорит:

— Спокойно! Сейчас мы узнаем, куда он пошёл. Лежи тут как ни в чем не бывало, а я мигом на веранду слетаю — бинокль возьму.

Захватил он бинокль, и два друга помчались что было духу по задворкам через огороды на другую улицу. Там косогор был высокий. Влезли на самую макушку. Отсюда все окрестности видны, и берег, и дальние гонки на реке. Стали по очереди в бинокль смотреть. Вскоре нашли Гошку. На гонки идёт. Прошёл на самый край и давай из банки в воду червей разбрасывать. Сыплет горстями, словно кур кормит.

Выхватывают ребята друг у друга бинокль — смотрят, дивятся, да только ничего понять не могут.

А наутро Гошка опять полведра рыбы принёс.

Тут уж пришлось сдаться — ничего не поделаешь. За таким чемпионом не угонишься.

Открыл им Гошка свой секрет немудрёный. Рыбу-то, оказывается, он с вечера подкармливал. Ну и приучил её в одно место собираться. Вот какое дело!

За проигранный спор потребовал «хитрый Ёж» арбуз купить по его выбору.

Долго Пашка с Виктором торговались — хотели порцией эскимо отделаться, но Гошка был твёрд. Повздыхали ребята, сложились по полтиннику и купили «хитрому ежу»-рыболову огромный арбуз.

Гошка был великодушен. Пригласил на угощение. Самые лучшие и большие куски друзьям своим нарезал — не скупился.

Ушли после сытного завтрака, так что никакой еды с собой не взяли. Только предусмотрительный Гошка сунул в корзинку пару слоёных булок да несколько сухарей.

Идут по тропинке вдоль рощ и лугов и друг другу разные охотничьи байки рассказывают про птичьи да звериные лесные повадки. Вначале всё пустяковые истории вспоминали, а потом на страшные рассказы перешли. Пашка вспомнил случай с его матерью, как ей однажды довелось в лесу с медведицей повстречаться. А медведица-то с маленькими медвежатами была… Ох, опасное дело! К счастью, ветер дул подходящий, не учуяла зверюга человека, обошлось… Гошка «выдал» жуткий рассказ про рысь, как она на спину охотнику с дерева прыгнула…

— Рыси и у нас тут, под Лугой, водятся, — подтвердил Пашка. — Я в газете читал…

И начал новую историю о том, как одна девочка-школьница в лесу заплуталась. Пришлось ей две ночи на дереве ночевать. Так и сидела, а волки вокруг дерева стояли и подвывали от жадности, да зубами лязгали.

Виктор всё слушал, молчал, да уж, видно, невмоготу стало. Паренёк был трусоват.

— Ну вас, — говорит, — обоих к бесу. Перестаньте! Идти неохота! Что за удовольствие!

Тут, как на грех, какая-то грузная лесная птица из-под ног у него с грохотом в воздух поднялась. Совсем перепугала парня.

А Гошка смеётся:

— Смотри, Пашка, он и впрямь побледнел. Не бойся, Витенька-малышечка, здесь, кроме зайчат да белочек, никто не водится.

За разговорами-то не заметили ребята, как малинник промахнули. Какие-то несказанные заросли начались. Когда выходили из дому, небо было чистым, солнышко припекало. Только редкие облачка на небе тихо плыли в прозрачной синеве. Тишина кругом. А теперь, как в лес поглубже ребята зашли, стемнело. То ли от густой листвы и хвои, или, может, солнце за тучку зашло. Но друзья на это не обратили внимания. Заросли малины стали попадаться. Кусты такие могучие, высокие, — хоть стремянку ставь. Ягода всё крупная, сочная, чистая.

Собрали килограмма по два. Хотели было уже передохнуть немного, вдруг слышат грохот в стороне.

— Ой! Это что за новости ещё! — говорит встревоженно Виктор. — Я терпеть не могу грозы! Ходу, ребята, к дому!

Глянули ребята на небо, а его всего тучами заволокло. Не понять, с какой стороны и солнце-то было.

— Вот тебе на! — встревожился Виктор и ребят затормошил. — Да что вы расселись. Сейчас ливень начнётся. Пашка, Гошка, вставайте!

— Так сразу и побежали! — огрызнулся Пашка. — Пускай мочит. Не сахарные! Тут ягод вон ещё сколько…

А Виктору уже не до ягод. Он с беспокойством вокруг оглядывается — готов бы идти домой, да не знает, в какую сторону.

Между тем дождь и впрямь над лесом собрался. Молнии начали сверкать. Одна такая зажглась, что всю округу осветила. Прожгла зелёными зигзагами потемневшее небо, и сразу всё притихло вокруг: ни птичьих голосов не слышно, ни жужжанья шмелей. Помолчало так секунду-другую, а потом как ахнет громина, да такой злющий, с треском, словно землю расколол.

Виктор на траву повалился.

— Ой, — кричит, — боюсь я! Убьёт, честное слово! Несчастье какое! Спрятаться негде!

— Лезь под ёлочку, — советует Гошка. — Под маленькую не опасно. И не замочит там. Видишь, какая у неё хвоя частая.

— Ну тебя с твоими ёлочками! — негодует Виктор. — Не дождь страшен, а молнии. Вот как трахнет по макушке…

— Дурень какой! Говорят же тебе, что под маленькой не опасно.

А Пашка тем временем кусты малины от ягод очищает да и говорит, как бы невзначай:

— Молнии каждую минуту на всём земном шаре убивают шесть человек. Я в старом календаре читал…

От этих слов Виктору совсем не по себе стало… Прикорнул он за мшистым бугорком и со страхом на небо поглядывает.

Дождь начался, вначале редкий, а потом припустил. Трудно стало малину собирать: ягода намокла, скользит в руках.

Пашка даже плюнул с досады:

— Вот незадача!

Но делать нечего. Видно, не переждёшь. Надо домой идти. Только где дом? В какой стороне? Вот вопрос. Собирав ягоду, крутились ребята в лесу и ориентировку утратили. Где север, где юг, — не поймёшь: солнца-то нет.

— Ерунда! — отрезал Пашка. — Я этот лес лучше школьного двора знаю. Айда за мной!

Тронулись в обратный путь. А дождь не утихает, — наоборот, силу начинает набирать. Идти по лесу трудно: от каждого прикосновения к листве да к кустарникам словно из-под душа водой брызжет. Уже час ребята идут, а лес всё гуще становится, и конца ему не видно. Завалы да ямы какие-то пошли, всюду бурелом.

Виктор и так на каждом шагу спотыкался, охал да вздыхал, а тут и совсем раскис, заскулил:

— Ой, чувствую я, погибнем мы… В джунгли какие-то зашли. Что делать-то, что делать?

Два раза он корзинку ронял, все ягоды свои порастерял. Да и собирать не стал — не до того ему!

А Пашка всё бодрился:

— Ерунда! Не маленькие! С препятствиями-то даже интересней! За мной, ребята! Прибавь ходу! Сейчас на дорожку выйдем.

А дорожки нет как нет.

Начал Пашка ребят без толку то направо, то налево водить. Бросается из стороны в сторону, нервничает, злится уже:

— Безобразие какое! Будет ли конец когда-нибудь этой лесной глуши!..

Только Гошка, «хитрый ёжик», ни слова не говорит, знай посвистывает, будто ему и усталость и непогода — всё нипочём. Выдержанный паренёк был, стойкий.

Шли так без малого ещё час. Видят, дело плохо. Завёл их незадачливый проводник в какие-то глухие дебри.

Виктор чуть не плачет:

— Вот заплутали… Погибнем теперь. Хищные звери нападут… Это вы оба виноваты — накаркали, как вороны, про рысей да медведей.

Пашка в другой бы раз обругал его, а то и подзатыльника дал, а тут уж молчит. Оглядывается по сторонам, плечами пожимает — что, дескать, за места такие нехоженые, незнакомые?

— Что ж, — говорит, — я не спорю: виноват, с пути сбился. Сам не знаю, куда теперь идти!..

Услышав это признание, Виктор повалился на хлюпающую, мокрую кочку и начал хныкать:

— Зачем только пошёл я на свою погибель… Как спастись? Ой, как спастись-то теперь?!

— Да замолчи ты, мокрая курица! — рассердился Пашка. — Перестань выть сейчас же, а то я тебе врежу по затылку!

— «Врежу, врежу!» — плача передразнил его Виктор. — Полез в проводники, чучело! Всегда вперёд лезешь: «Я да я!» Нахал! Надо было Ёжика проводником пустить. Он умный!

— Нет, я тебя, верно, поколочу! — крикнул выведенный из терпения Пашка. Он уже взял в руки мокрую корягу, но Гошка его остановил:

— Спокойно, ребята! Я берусь вывести из леса. Только чур — не сбивать меня и друг друга не травить.

Присел Ёжик на мокрый, чавкающий мох, снял с головы промокшую кепку, потёр в задумчивости свой рыжий затылок и говорит:

— У меня в корзине есть еда. Разделите её поровну на троих. А я пока всё обмозгую, что к чему…

Пашка и Виктор послушно занялись делёжкой.

Подкрепились ребята, «заморили червячка». Сидят усталые, мокрые и грязные и на Гошку с надеждой смотрят.

А Гошка прожевал последний сухарик и неторопливо говорит:

— Значит, так: шоссейная дорога проходит с севера на юг. Наш посёлок находится на востоке. Это ясно. Требуется определить: где тут юг, где север. Давайте компас искать.

Виктор обрадовался:

— А ты компас взял… Вот молодчина!

— Нет, — говорит Гошка. — Вы же уверяли, что всё тут вокруг леса знаете, я вам доверился и компаса не взял. Да это ничего. Не беда. Мы его здесь в лесу живо найдём…

— Как так? — спрашивает удивлённо Виктор.

— А вот так… — говорит Гошка. — Вставай поживей да осмотри хорошенько вон эту группу ёлок: с какой стороны стволов мох гуще, где у ёлок да у сосен ветви полновесней — куда они глядят, в какую сторону. Я здесь на месте стоять буду. Вернёшься — доложишь мне, что обнаружил. А ты, — обратился он к Пашке, — поищи тут рядышком около нас, нет ли муравейников. Как найдёшь, покричи меня — я приду.

Пошли друзья поручения Гошки выполнять. И вскоре оказалось, что из восемнадцати ёлок пятнадцать всей густотой своих ветвей в одну сторону смотрят. Стволы здесь гладкие, чистые, словно отполированные, а с обратной стороны — седым мохом позарастали. Пашка пять муравейников нашёл. Всех их Гошка оглядел, присвистнул от удовольствия, развёл руками, как регулировщик уличного движения, да и говорит:

— Вот вам север, а вот вам юг. Направление мне известно!

— Это как же так? — спрашивают его в один голос оторопевшие от удивления друзья.

— А вот как… Мох на деревьях растёт с северной стороны, где постоянно сыро и холодно и куда лучи солнышка не попадают. А муравейники, наоборот, так тружениками-муравьями устроены, чтобы солнышко их обогревало. Они всегда с той стороны пенька или дерева пристроены, которая к солнцу обращена. Наука не мудрёная, а пользу людям приносит. Шагайте смело за мной!

И действительно, самое большее через час вывел Гошка своих друзей на шоссе, — так, примерно, в километре от дачного посёлка.

Пришли домой ребята хоть усталые, но повеселевшие. Живо скинули мокрую одежонку, переоделись, попили чайку с малиной, а на другой день даже никто из них не чихнул. Летом промокнуть не страшно.

С тех пор, как придётся Виктору и Пашке оказаться в лесу в пасмурную погоду, ищут они «лесные компасы» и безошибочно выходят из леса, да поминают добрым словом «хитрого Ёжика» — друга своего Гошку.