В жизни лучше привыкать к неудачам. Это избавляет от лишних печалей.

Хельмут Бергер

Почему надо экономить

В те славные времена, когда экономика еще переживала эпоху бурного развития, я сидел в роскошной конторе, раздавал визитки одного из лучших медиаконцернов страны и благодаря нашему трудовому праву готовился узаконить свои отношения с рабочим местом по истечении испытательного срока. Дома, в книжном шкафу, в аккуратной папочке хранился трудовой договор, предполагавший регулярное повышение моего оклада. Согласно договору, ежегодная надбавка составляла около 1000 марок. Так что я собирался медленно, но верно богатеть. Заботы о будущем, которые меня в то время не беспокоили, взял на себя мой работодатель. Почти равные заработку суммы уходили на разные виды страхования: пенсионное, на случай болезни, страховку по безработице и страховку жилья.

Получилось же все иначе, и виной тому стал стоп-кран. Работодатель сорвал его, когда в Нью-Йорке Усама Бен-Ладен кардинально изменил ход истории и руководство медиаконцерна пришло к выводу, что огромные инвестиции в новый human capital — следствие наивного убеждения, что золотой век конца девяностых будет Длиться вечно. Резкое торможение выбросило за борт всех, кого набрали за последние два года.

Когда нас принимали на работу, газету настолько распирало от всяческих объявлений, что по выходным почтальон не мог засунуть ее в прорезь почтового ящика. Читатели, которых не интересовал рынок труда, брали в руки субботний выпуск и сразу же выкидывали раздел объявлений. За год на этот раздел наверняка уходил небольшой смешанный лес, для транспортировки которого сжигали энергию, накапливавшуюся миллионами лет. Издательства, разумеется, полагали, что так будет продолжаться и дальше. Люди боялись упустить благоприятный момент. Все, от руководства концерна до пенсионеров, грабивших собственные сберкнижки и отправлявшихся на биржу, боялись оказаться в стороне от экономического подъема. Компании делали массовые инвестиции, а граждане — скупали все подряд, в том числе и «народные акции».

В результате наступило тяжкое похмелье, и неудивительно, что сначала его почувствовали работники средств массовой информации. А первое, на чем там экономят, когда уменьшается приток денег, — это объявления. Сокращение отводимой на них статьи бюджета позволяет сэкономить миллионы. При этом не возникает социального напряжения, не требуется административно-технических затрат и, главное, результат достигается в мгновение ока. Мы работали в прогрессивном приложении к консервативной газете и, конечно, стали первыми жертвами резни бензопилой на рынке хорошо оплачиваемого труда.

Лично мне пришлось довольно тяжко, потому что прокормить небольшую семью можно, только если есть постоянный заработок. И все же я старался войти в положение компании: ведь никто не мог заранее поручиться, что фирма сможет содержать целый штат новых сотрудников. Я принял свое увольнение с юмором висельника, решив, что это один из тех случаев, когда важно не ударить в грязь лицом. В оставшиеся рабочие дни я приходил на работу в подчеркнуто прекрасном настроении и старался вести себя так, чтобы ни у кого не возникло ощущения, будто я ропщу на судьбу. Теперь я, как и некоторые старые сотрудники, каждый день являлся в галстуке. Придя в редакцию последний раз — стоял необычайно солнечный осенний день, — я устранил на рабочем месте следы своего недолгого пребывания, передал комнатные растения в ведение главной секретарши и обошел всех коллег, прощаясь и давая понять, что оставил свой кабинет «стерильно чистым».

Большинство уволенных считали, что с нами «скверно обошлись»: сперва нас цапнули, как лакомый кусочек, а потом выплюнули, когда надобность в нас отпала. И все же, хотя это увольнение стало для меня первым и остается по сей день единственным, так что сравнивать его пока не с чем, мне не кажется, будто с нами поступили чересчур скверно. «Скверные» увольнения выглядят совсем иначе. В странах с либеральными порядками, например в Великобритании, нет никаких правил по оповещению служащих о грядущем сокращении. Поэтому одна лондонская страховая компания просто-напросто разослала CMC-сообщения. А другая фирма придумала способ еще похлеще. Включив пожарную сигнализацию, руководство заставило всех выйти на улицу. Обратно вошли лишь те, у кого сработали магнитные карты. Наконец, Американский инвестиционный банк и вовсе устроил в своем лондонском отделении лотерею: увольняли тех, кто вытягивал «ноль».

Разумеется, не бывает приятных увольнений, но если бывают деликатные, то мое, несомненно, относится к таковым. Меня усадили в мягкое кожаное кресло, начальник заверил, что с моим уходом компания понесет большой урон, а сослуживцы, которых не коснулось сокращение, нянчились со мной так, словно я был неизлечимо болен. Причем не только коллеги относились ко мне с участием. На летнем празднике у президента — одном из последних мероприятий, о которых я писал для нашей газеты и на котором мне удалось хорошенько угоститься, — мне выразил свои соболезнования даже глава магистрата, прежде не удостаивавший меня вниманием.

Берлинцы, строившие планы на будущее, понимали, что вскоре последуют новые сокращения. На окнах стеклянных дворцов, спроектированных модными архитекторами девяностых и выстроенных словно по мановению волшебной палочки, красовались вывески: «Сдается под офис». Нередко буквами помельче приписывали: «На выгодных условиях». Потом выяснилось, в чем заключались эти условия. Некоторым владельцам до того не терпелось снова задействовать пустовавшие помещения, что они бесплатно сдавали их прогоревшим компаниям. Фридрихштрассе, которую собирались сделать чем-то вроде Бонд-стрит или Фобур Сент-Оноре с роскошными отелями, ювелирными магазинами, мужскими парикмахерскими и дорогими магазинами одежды, пустовала в то самое время, когда пешеходные кварталы Ульма и Фил-линген-Швеннингена кишели чокнутыми потребителями. Продавщицы в пустующих магазинах «Шанель», «Гермес» или «Луи Вюиттон» тосковали без покупателей. Люди, заходившие туда (какие-нибудь заблудившиеся русские), по их удивленным лицам догадывались о глубине экономического кризиса. Тех сумм, которые прежде позволяли концернам вроде «Фольксвагена» или «Немецкого банка» отхватывать филейные кусочки на бульваре Унтер-ден-Линден, теперь хватило бы на то, чтобы скупить полгорода.

Стали видны недостатки нашей социальной системы, так как серьезные проблемы с трудоустройством испытывали молодые, здоровые, образованные люди. Большую часть прежнего оклада мне теперь выплачивало государство, и после определенного срока я имел право рассчитывать на регулярное пособие, размер которого определялся размером все того же оклада. Таким образом, можно было вообразить себя директором собственной фирмы и ежемесячно получать годовой заработок индийского пилота.

Особенно занимательным мне показалось то, что произошло с моей знакомой. Уволили нас почти одновременно. Она работала редактором на телевидении и, несмотря на то что ее отец был председателем правления смешанного концерна, всерьез говорила о получении так называемых «переходных денег». На подаренной папочкой «пятерке» БМВ она отправилась в Грюнвальд, в эти трущобы богатых близ Мюнхена, чтобы пожаловаться на злую судьбу под сенью пригородного дворца родителей. «Переходные деньги» она получала без всякого зазрения совести, так как, по ее собственным словам, имела на них право. А кто же станет пренебрегать правами?

Я и сам сперва получал такое пособие. Весьма приличную сумму, которая позволила безработному отцу семейства начать новую жизнь с длительного путешествия. Когда же я вернулся домой, то обнаружил кипу писем с биржи труда. В них говорилось, что если я лично не явлюсь на биржу до такого-то числа, то выплаты прекратятся. За мной сохранялось право опротестовать данное решение. Но я этим правом не воспользовался.

Конечно, замечательно, что мы живем в стране, где, по словам Петера Стордейка, «общее благосостояние распределяется среди восьмидесяти процентов населения». Однако по-прежнему неясно: выдержит ли наша прославленная стабильность приостановку в медоточивом потоке государственных инвестиций и пособий, скрывающем все социальные различия, согласно концепции Эрхарда «Благосостояние для всех».

Большинство экспертов, к сожалению, считают, что массовые увольнения — лишь предвестники будущего величия. В этом году ожидается еще около 100 тысяч банкротств компаний и частных предпринимателей, а также ускорится перемещение производства в страны с дешевой рабочей силой. Согласно осторожным прогнозам, к 2010 году сократятся каждое четвертое рабочее место на производстве и каждое третье в розничной торговле. К тому же не надо забывать о распространившейся практике слияний. Сейчас в Германии более 400 тысяч банковских служащих. Но кто из них сохранит свое место, когда число банков уменьшится вдвое? Давление глобализации на наши кошельки скоро станет настолько сильным, что даже те, у кого будет работа, не смогут поддерживать прежний уровень жизни.

«В тот день, когда откроют последнюю цистерну нефти, капитализм рухнет», — сказал Макс Вебер в знаменитой беседе с Вернером Зомбартом. Большинство из нас до этого дня доживет. Колин Кемпбелл, непререкаемый авторитет в оценке запасов нефти, в 2004 году заявил: «Судя по всему, в следующем году мы достигнем максимума». Этот «пик», который Кемпбелл раньше прогнозировал на 2010 год (за что числился в рядах пессимистов), станет «моментом истины для всемирной экономики». После него она будет существовать за счет запасной канистры, а размеры потребления увеличатся.

Если справедливо, что сегодняшний рост цен на нефть свидетельствует о начале решающей гонки по добыче нефти, то мы приближаемся к смене эпох и кризис 1929 года по сравнению с грядущим всемирным экономическим кризисом покажется детской забавой. Время беззаботного предрождественского шопинга, время, когда можно было включить стиральную машинку, чтобы постирать пару носков, время двух квартир, трех автомобилей и поездок в Тунис на выходные скоро станет для нас далеким, сказочным прошлым. Цены на электричество, отопление, воду, транспорт взлетят вверх, а значит, во много раз возрастет стоимость коммунальных услуг. Старательное мытье баночек из-под йогурта и использование ламп дневного света ничем ситуацию не улучшат. Так что на самом деле стабильность нашей экономики можно сравнить лишь со стабильностью браков Йошки Фишера.

Не будем обманываться: лучшие годы уже позади. Однако в этом есть и положительная сторона: капитализм веками учил нас, что бедность — нечто постыдное. Бедняки считались неудачниками, тупицами, лентяями. И все же аксиома капитализма, утверждавшая «Может каждый!», оказалась ложной. Может не каждый! Рушатся карьеры, люди разделяются на победителей и побежденных, и число последних постоянно растет. Сегодня обеднение перестает быть личной катастрофой, потому как оно вызвано общими проблемами. Судьба отдельного бедняка становится проявлением исторической закономерности, а это в какой-то степени утешает.

Намного легче перенести собственное фиаско на фоне краха целой эпохи. Этим объясняется то хладнокровие, с которым люди, изгнанные в 1945 году из своих дворцов и усадеб, продолжали жить при новых порядках. Старый остзейский граф сказал мне как-то со смешным, характерным для прибалтов выговором: «Имуш-шество, друг мой, имуш-шество — веш-шь преходяш-шая. Мы потеряли всё, зато расселились по миру. Париж, Мадрид, Южная Америка. В эстонской провинции порой бывает невыносимо скуш-шно».

Собственный опыт позволяет мне утверждать, что определенная степень обеднения и правильное отношение к нему могут способствовать формированию неподражаемого стиля. Предки мои беднели на протяжении многих веков, и нет ничего странного в том, что я могу дать несколько советов, как чувствовать себя богатым в годину бедности.

Возвышение нашего рода относится к глубокой древности. Люди тогда боялись разбойников и искали защиты от отчаянных головорезов у их менее отчаянных коллег «в законе». Деньги текли рекой и позволяли нам отстраивать прекрасные замки. Наше первое родовое гнездо, Шёнбург, с X века стоит в Тюрингии на берегу Зале. Во времена императора Барбароссы, в середине XII века, мы расширили наши владения в районе Мульде и построили новую резиденцию в Глаухау. Рвы замка в Гла-ухау не были заполнены водой, как это обычно делалось. Нет, в качестве дополнительного устрашения во рвах жили медведи. До XVIII века наш род правил в сегодняшней Юго-Западной Саксонии. Веттины, ставшие к тому времени курфюрстами, из поколения в поколение старались оспорить наше главенство на берегах Мульде. И чем сильнее они становились, тем лучше у них это получалось.

В 1803 году королевство Саксония окончательно захватило наши земли. Но лишь спустя полтора столетия коммунистам удалось изгнать моих родных из замков. В частности, из Вексельбурга, где мой отец провел детство и где Мульде так красиво вьется по бесконечному парку. Впрочем, к тому времени фундамент нашей власти и нашего богатства был уже давно разрушен. Экспроприация замков советскими властями лишь логически завершила затянувшийся процесс: превращение маленькой, независимой династии в квартирную аристократию. А вот привычка терпеть неудачи сослужила нам после добрую службу.

Моих родителей можно назвать высококвалифицированными бедняками. Им обоим суждено было стать беженцами вместе с десятками тысяч других представителей того поколения. Отец в шестнадцать лет перевез свою мать и пятерых младших братьев и сестер на Запад, а затем еще раз вернулся на Мульде, поскольку не понимал, отчего надо бояться русских оккупантов. Он избежал ареста только потому, что сам тоже перебрался на Запад. Любопытно, какие вещи из замка своих родителей отец захотел взять с собой. Оставив драгоценности и столовое серебро, он забрал рога первого зверя (небольшого козлика), убитого им с разрешения отца на охоте.

Мать — ей был двадцать один год — бежала из Венгрии в 1951-м, в эпоху очередного ужесточения сталинского режима. Когда она вся в пиявках вышла на австрийский берег озера Нойзидлер-Зе, у нее не осталось ровным счетом ничего. В Венгрии ей, как классовому врагу, запрещали работать даже уборщицей.

Свадьба родителей, у которых был лишь минимум необходимых вещей, пришлась на самый пик немецкого экономического чуда. Они поселились в маленькой квартирке в берлинском рабочем районе Темпельхоф, и там на свет появилась моя сестра Майя. Потом переехали в Штутгарт, где родилась Глория. Тут отец устроился специальным корреспондентом «Немецкой волны» в Африке. С середины до конца шестидесятых семья жила в Африке: сперва в Ломе (Того), где родился мой брат, а затем в Могадишо (Сомали). И там, и там со скромной зарплатой немецкого корреспондента можно было чувствовать себя королем.

Я родился в Могадишо в год высадки на Луну, и тогда же в Сомали произошла революция, заставившая моих родителей вернуться в Германию. Закончился беспечный — по крайней мере, в том, что касалось финансов, — африканский период жизни нашей семьи. Родители снова обустроились в Германии, но от того благосостояния, что царило здесь в те времена, нам, детям, перепадало немного. Стиль жизни родителей был чрезвычайно экономным. Когда в домах моих школьных приятелей холодильники ломились от провизии и у каждого ребенка было неоспоримое право на «Нутеллу», в нашем холодильнике, как мне теперь кажется, трудно было отыскать что-нибудь, кроме бутылки молока, а на столе чаше всего появлялись жареная картошка и яичница-глазунья. О том, что такое семейный отпуск или карманные деньги, я знал только из рассказов друзей. Зато наша квартира всегда была обставлена с большим вкусом, чем квартиры одноклассников. Матери для этого приходилось жульничать и прибегать к искусству новых бедных: книжные полки из ДСП были обтянуты материей, а под подушками и красочными покрывалами пряталась мебель, купленная в «Икее». Пока все вокруг всячески демонстрировали свой высокий статус, мои родители совершенствовали искусство экономии. Отец, как правило, носил не раз штопанную рубашку и надевал кожаные брюки, жалея матерчатые. Я постоянно донашивал вещи моего брата и кузенов. А устрашающий ритуал приобретения детской одежды в магазине, по счастью, обошел меня стороной.

Отец работал не только на «Немецкой волне». Он занимался организацией экономической помощи развивающимся странам, был защитником природы, а в конце жизни несколько лет представлял родные берега Мульде в бундестаге. Однако истинным смыслом и целью его бытия оставались лес и охота. Поэтому воспоминания о детстве связаны у меня с промозглой погодой, желтым анораком и улюлюканьем во время облавы, а еще с сидением на охотничьей вышке, когда нельзя ни шевелиться, ни перешептываться и не слышно ничего, кроме собственного дыхания. Машина у отца всегда была самая дешевая. Его «Жигули», его кожаные брюки и изношенные рубашки не раз вызывали у меня отвращение. Только теперь я понимаю, что на самом деле у отца был непревзойденный стиль. Когда я вспоминаю, как он в слегка потертом темном костюме появлялся в бундестаге, то отец смотрится лучше, чем множество его с иголочки одетых коллег.

Экономность родителей, как я понял впоследствии, была следствием отнюдь не практических, а эстетических принципов. В книге «Дзен в искусстве стрельбы из лука» Айсаку Судзуки, говоря о красоте немногого и эстетике экономии, описывает вабийский идеал самурая. Чрезмерность претила самураям, а расточительность считалась «бесчувственной». Моих родителей можно назвать европейскими ваби. Склеенные или потрескавшиеся чайники были отцу милее целых. А из курток он выбирал те, которые не представляли никакой ценности для других.

Когда моя сестра Глория вышла замуж за князя Турн-унд-Таксиса, наша жизнь не вышла из привычной колеи лишь потому, что роль бедных родственников уже была нам хорошо знакома. После окончания войны семья все время жила у богатой родни. Бабушка, перебравшись на Запад, поселилась вместе с детьми у сестры моего деда, которая была замужем за князем Максимилианом Фюрстенбергским, одним из крупнейших лесопромышленников Европы. С непривычным даже для того времени великодушием князь предоставил в бабушкино распоряжение часть своего замка Хайлиген-берг на Боденском озере, где та и стала жить с восемью детьми. Лишь много лет спустя, когда у моих родителей появился собственный дом, бабушка переехала к нам. Сестры, брат и я полдетства провели в замках и лесах богатой родни. При этом нас воспитывали так, чтобы мы не путали свое с чужим. Как-то раз я осмелился попросить слугу принести «колу» или что-то еще в этом роде и туг же выслушал рацею о том, что детям не полагается обращаться с просьбой к слуге.

В близком сосуществовании бедности и богатства для меня не было ничего необычного. Но между имущими и неимущими всегда сохранялась некая грань. Во время встреч аристократов — на охоте или на праздниках — часто собирается разношерстная компания, только вот бедных родственников любят и уважают далеко не всегда. Типичным можно назвать случай с вестфальским бароном, который после войны велел снести крыло своего замка, чтобы избежать нашествия голодающей родни. Поколение глав семейств, которые регулярно оказывали финансовую помощь всем нуждающимся родственникам, давно вымерло. Их дети решили не следовать примеру отцов, и, разумеется, не вызвали одобрения у бедствующей родни.

Смешению бедной и богатой аристократии препятствует то, что все меньше богатых живут в больших домах с прислугой, и возможность продолжительного визита бедных отпадает сама собой. Уже прошли те времена, когда можно было заехать попить чаю и остаться погостить на тридцать лет. Даже богатые княжеские семейства, которые двадцать лет назад обитали в замках, десять лет назад переехали в небольшие флигели, а сегодня живут в намного более практичных загородных домиках. Повсюду царит современность, миры бедных и богатых почти не соприкасаются. Девяносто процентов аристократов снимают квартиры или живут в секционных домах где-нибудь в провинции, трясутся за свое рабочее место, если оно у них есть, и ездят на подержанных машинах. Когда меня уволили, кто-то из сотрудников сказал: «Вам же не надо из-за этого беспокоиться!» Сказал так, словно у каждого человека с приставкой «фон» в фамилии непременно есть заволжские латифундии, куда он в любой момент может удалиться. Но вопреки расхожему мнению немецкое дворянство, за исключением нескольких крупных землевладельцев, давно уже поглотила социальная реальность сегодняшней Германии.

Сам я превратился в настоящего посредника между мирами постыдной бедности и бесстыдного богатства, потому что князю Иоганнесу фон Турн-унд-Таксису нравилось включать меня в свою свиту. Получалось так, что в один день я встречался с нефтяными магнатами, махараджами и принцами, а на другой шел учиться или заниматься журналистикой. Всю свою сознательную жизнь я подавлял в себе синдром официанта в отеле «Ритц»: тот вирус расточительства, которым обычно заражаются официанты, работающие в атмосфере роскоши и мотовства, а потом возвращающиеся в двухкомнатную квартирку, где течет кран.

Экономность родителей вызывала во мне обратную реакцию, и иногда мне нравилось шиковать. Так, например, я пристрастился путешествовать первым классом. Если в Мюнхене мама провожала меня на вокзал, то я садился в купе второго класса, ждал, пока она скроется из виду, а потом переходил в первый. Мои пристрастия следовало держать в тайне, иначе в семье меня подняли бы на смех. Когда мама нашла у меня счет, свидетельствовавший о том, что я купил в мюнхенском «Прантле» дорогой писчей бумаги, то подумала, что произошла какая-то ошибка. А услышав от одной из моих кузин, работавшей в баден-баденском отеле «Бреннере Парк», что я однажды останавливался у них, решила, что та обозналась.

Когда я покинул родительский дом и поселился с друзьями в Лондоне, то порой очень неплохо зарабатывал, но умудрялся спускать деньги быстрее, чем получал новые. Тем не менее наличные неким чудесным образом все же появлялись из банкомата, как электричество из сети или вода из крана. Лишь поняв, что не могу уехать с заправки или выйти из привокзального киоска, не накупив кучу всяких разностей, а во время чистки зубов не закрываю кран, потому что мне нравится шипение воды, не лезу под водительское кресло за выпавшей монеткой, я понял, что моя страсть к расточительству не что иное, как смехотворная реакция на безумную экономность отца и матери. Затем я постепенно пришел к выводу, что искусство отказывать себе, усовершенствованное родителями, выше любого расточительства не только с эстетической точки зрения, но и с практической: оно увеличивает наслаждение.

Первооткрывателем этого принципа был Эпикур, советовавший избегать чрезмерных чувственных наслаждений не потому, что они плохи сами по себе, а потому, что после них наступает похмелье. Согласно Эпикуру, временный отказ увеличивает степень наслаждения. Кому мало малого, тому мало всего. В политэкономии это называется «убывающей предельной полезностью»: начиная с определенного момента увеличение переизбытка не играет никакой роли. Даже если вы, как Хайни Тиссен, повесите работы Пикассо в туалете для гостей или, как сын шейха из ОАЭ, будете еженедельно приглашать Ника Фалдо[1] на партию в гольф, качество вашей жизни не улучшится.

В обществе чрезмерного достатка потребители неизбежно становятся жертвой обмана. Экономика упорно заставляет нас поверить, что счастье можно купить. Пропагандой здорового образа жизни, от аюрведического чая до фитнесшокопудинга, промышленность старается отвлечь наше внимание, хотя теперь уже нельзя не признать: нам надо изменить свое представление о роскоши! Благосостояние давно не зависит от того, каким количеством денег и вещей мы располагаем. Главное — проявлять сдержанность.

Под сдержанностью подразумевается способность отказаться от того, без чего не могут обойтись остальные. Независимость, при которой чужой стиль жизни не становится примером для подражания. А также понимание того, что экономический упадок — не беда и его можно расценить как шанс улучшить собственную жизнь. Макс Фриш утверждал, что кризис — это продуктивное состояние, важно только избавиться от привкуса катастрофы.

В эпоху полной гомогенизации и стандартизации кризис дает возможность задуматься, стоит ли поддаваться стадному чувству. Если сети кофеен предлагают нам «Супер Гранд Супремо», то это отнюдь не причина для того, чтобы не заказать большую чашку обычного кофе без сахара и молока. И если какой-нибудь маркетинговый отдел решит ввести такую единицу, как «Супердупер-мега-чашка», то разве мы должны клюнуть на их выдумку? Известен знаменитый случай с гулявником, который раньше не добавляли даже в самые изысканные салаты. Потом кому-то пришло в голову назвать гулявник «рукола», и теперь всё в Германии подают или «с руколой», или «на руколе». В эпоху расцвета «новой экономики» спрос на гулявник между Гамбургом и Мюнхеном был настолько велик, что лишь в Бранден-бурге и Мекленбурге-Передней Померании нашлось достаточно земли для его удовлетворения.

Чтобы стать богатым без денег, сперва надо проверить все свои потребности. Задать себе вопрос, можно ли обойтись без них. Например, так ли уж нужен мобильный телефон? Или недосягаемость сегодня стала привилегией людей вроде Бен-Ладена. А Интернет? Президент Всемирного банка Джеймс Вольфенсон сказал однажды, что самые бедные жители Земли имеют право не только на пресную воду, но и на свободный доступ к Всемирной паутине. Ведь тот, у кого нет доступа к Интернету, не может участвовать в экономической революции и автоматически зачисляется в низший общественный слой новой, цифровой эпохи. И все-таки надо решить, являются ли общемировые беседы в чатах и он-лайн игры жизненной необходимостью или роскошью… Может, настоящей роскошью стоит признать возможность от них отказаться? В Древней Греции слово «идиот» обозначало человека, не принимавшего участия в общественной жизни. Кажется, постепенное разрастание Всемирной паутины придало этому слову диаметрально противоположное значение. Сегодня идиотом правильнее назвать того, кто не в силах вырваться из общественных пут.

Если мы сможем избавиться от ненужных привычек, то, вероятно, научимся ценить действительно прекрасные вещи. Бедность помогает выбирать приоритеты, осознавать, что в жизни важнее. Благодаря ей мы сосредоточиваемся на самом главном и берем на вооружение экономический принцип «lean management», то есть, прежде всего, снижаем расходы. О том, как при снижении расходов улучшить качество жизни, и повествует данная книга.

Однако читатель ошибется, если подумает, что книга хоть каким-нибудь образом отрицает значимость наслаждения. Конечно, сперва надо разобраться, нет ли чего получше столь популярных ныне кратковременных туристических поездок. И не безвкусно ли наше желание «вкусно поесть». Тем не менее все эти потребности свидетельствуют о тяге к хорошей жизни. А эта тяга объединяет человека с внешним миром. Отказ от материального благополучия и аскетизм — путь трусов и ригористов. Если кто-нибудь хочет, как Диоген, валяться в вонючей бочке и настолько закоснел, что ему противны всякие удобства, то тут говорить об искусстве не приходится. Искусство начинается с умения различать прекрасное и так его дозировать, чтобы получать максимум наслаждения. Умение отказать себе — вот единственное условие для получения удовольствия.

Один из важных принципов оптимизации наслаждения мне хотелось бы оговорить уже сейчас. Чем мы капризнее, тем зависимее от окружающих нас вещей, а значит, и беднее. Очень многие богачи — бедные люди, потому что их постоянно что-нибудь раздражает: шелковая рубашка недостаточно хорошо выглажена, федеральный канцлер опять не поздоровался, от шофера несет чесноком, да и вообще… Стоит поразмыслить над тем, что процент несчастных выше именно среди богатых. Единственные богачи, которые хоть сколько-нибудь похожи на счастливых людей, — те, которые могут себя ограничивать. Существование таких безобидных реалий, как капучино, без которого утро — уже не утро, или столового серебра, без которого принц Уэльский не сядет за стол, к делу не относится. Хотя любое признание, что мы не можем без чего-то обойтись, похоже на капитуляцию. В борьбе с всепоглощающей вульгарностью массовой культуры приходится рассчитывать лишь на скромные победы, к примеру на способность отказаться от того, что прежде казалось необходимым.

Эта книга призвана дать несколько советов, как оградить жизнь от царящего потребительского безумия. Тот, кто вовремя научится обходиться скромными денежными средствами, наверняка войдет в элиту будущего, потому что грядущая эпоха окажется несладкой для собственника. Ему останется лишь трястись над своим имуществом, когда тот, у кого собственности мало, многого и не потеряет. А если еще вдобавок обзавестись самообладанием Владимира Набокова, то для хорошей жизни собственности и вовсе не потребуется.

Нисхождение по социальной лестнице, безусловно, является искусством. В нем преуспели целые народы. И порой только такое нисхождение проливает свет на истинную красоту. В следующей главе мы познакомимся с людьми, в полной мере овладевшими этим искусством.

Как показать себя с лучшей стороны без денег

Если бы существовал Зал Славы героев бедноты, то в нем оказалось бы множество людей. Один их список не уместился бы в этой книге. В зале следовало бы представить не только отдельных личностей, но и целые города и цивилизации. Почетного места среди современников удостоился бы и человек, с которым мне доводилось встречаться несколько раз на протяжении многих лет и которого я в последний раз навестил, чтобы взять интервью, незадолго до его шестидесятилетия. Это один из величайших актеров за всю истории кинематографа — Хельмут Бергер.

Для меня это интервью было далеко не самым простым. Во-первых, я испытывал большую симпатию к собеседнику, поскольку дружил с ним. А во-вторых, журналистский отзыв о нем мог быть лишь таким: Хельмут Бергер, звезда европейского кинематографа и, наверно, самый красивый человек на свете, у ног которого лежали Голливуд и «Чинечитта», спустился со звездного Олимпа в мир простых смертных. У него кончились Деньги, он съехал со своей квартиры в Риме и теперь снова живет у матери в Зальцбурге. Так как социальное нисхождение считается в наши дни чем-то постыдным, нахальная венская пресса уже не раз заявляла, будто Бергер появляется на вечеринках вконец опустившимся и пьяным.

Мы договорились встретиться в «Австрийском дворе», который теперь называется «Захер Зальцбург». В помещение вошел человек, с виду смахивавший на клошара, но полный такого внутреннего достоинства, что люди в вестибюле отеля расступались перед ним и с почтительного расстояния наблюдали за актерской игрой, которая, в их представлении, всегда сопутствует Хельмуту Бергеру. Когда взъерошенный Бергер, забросив за плечи концы своего кашне, вошел в вестибюль через стеклянную дверь-вертушку, лицо администратора исказилось от ужаса. И в то же время на нем можно было прочесть: «Этот человек — величайший сын нашего города после Моцарта, его трогать нельзя. Если он испугает каких-то японских туристов, если пройдет мимо них с дьявольскими гримасами и покажет язык, то ничего страшного».

Австрийский эрцгерцог Карл, одетый в национальный костюм, стоял в вестибюле и с кем-то беседовал, но даже он бровью не повел, когда Бергер прошел мимо, непристойно жестикулируя.

Потом состоялся обед, для которого дирекция отеля предусмотрительно отвела отдельную комнату в зимнем саду. Поскольку Бергер в молодые годы сам работал официантом, то хорошо знал, чего стоит ожидать в подобных заведениях.

— Господин Бергер, разрешите предложить вам омара? — вопрошает подоспевшая обслуга.

— Разделанного?

— Конечно, вместе с тальятелле в масле и белым трюфелем.

Вы с ума сошли? Никакой лапши, никакого масла! Что за наглость?! Можете подать к омару уксусный соус — и все. У вас есть уксусный соус? Или лимонная долька?

Пересказать в деталях нашу беседу не представляется возможным, потому что многое не получало словесного выражения, одной из причин чего было безрассудное решение заказать вина. Бергер до сих пор владеет всем репертуаром магических жестов и виртуозно использует его, если ему осточертеет та или иная тема разговора, что случается довольно часто. Он смотрит собеседнику в глаза, а указательным пальцем подражает движению автомобильных дворников. Если это не помогает и к нему еще раз обращаются с тем же вопросом, он пикирует в свою тарелку и поднимается уже с кусками зажаренного омара на своем кашне.

В памяти потомков мне хотелось бы сохранить лишь некоторые фрагменты того напряженного и тем не менее великолепного обеда. Хельмут Бергер, символ промискуитета и бисексуальности, который несколькими годами ранее написал в своей автобиографии, что сексом лучше заниматься, «когда хочется и уж конечно без всяких улещиваний до и после», накануне своего шестидесятилетия сказал, устало поливая омара уксусным соусом:

— Знаешь, секс не по любви — это… Нет!.. C'est rrrrien! Ни за что в жизни!

Не так давно он признался в интервью, что с детства страдал от католической морали и при любой мысли о сексе у него возникало чувство вины. Во время нашей беседы он заявил:

— То чувство вины, которое я с трудом подавлял… было внушением свыше. I decided not to listen[2].

Быть эксцентричнее других становилось все труднее и труднее. Когда римское общество в семидесятые годы пристрастилось к кокаину и люди часто отлучались нюхнуть в туалет, Бергеру не оставалось ничего, кроме как в открытую поглощать горы наркотика, насмехаясь над мещанскими замашками остальных. Он заказал себе у «Булгари» небольшую золотую соломинку и носил ее на цепочке. К тому же у него под рукой всегда было золоченое лезвие для размельчения кристаллов.

Его лучшие роли — действительно великие роли — относятся к далекому прошлому. Молодой наследник Мартин фон Эссенбек в «Гибели богов» Лукино Висконти (1968), чахоточный барчонок в «Саду Финци-Конти-ни» Витторио де Сики и, наконец, «Людвиг». В свои тридцать Хельмут Бергер был самым популярным молодым актером. А потом он, по шекспировскому принципу, увидел в жизни сцену и начал играть сам себя. Когда в 1976 году умер Висконти, его главный благодетель, Хельмут Бергер выбрал себе роль, затмившую все остальные: роль безутешного вдовца, не теряющего самообладания даже в трудную минуту. На Бале роз у Гримальди в Монте-Карло его однажды развезло настолько, что он потерял контроль над желудком и так изгадил свой белый костюм, что вынужден был не шелохнувшись просидеть до горького окончания праздника в шесть часов утра.

Бергер стал воплощением эксцентричности. Свой пятидесятилетний юбилей он отметил в доме графини д'Эстенвиль. И возможно, тот вечер оказался запоздалым финалом, последним всплеском беззаботного декадентства семидесятых, пиком освобождения от обыденности и одновременно мощным заключительным аккордом падения. Многие из тех, кто были на празднике в римском дворце, либо недавно умерли, либо исчезли из поля зрения. Тот вечер стал рекордным по количеству поглощенного кокаина, икры и шампанского.

К пережившим этот праздник относятся Джек Ни-колсон, Роман Полански и по-своему Хельмут Бергер. Бергеру не предлагали приличной роли уже много лет. Но, несмотря на это, в восьмидесятых он жил, словно странствующий римский принц, — всегда с личным секретарем, швырял деньги направо и налево. Останавливался только в лучших отелях, хотя некоторые из них отказывали ему в ночлеге. Так, в мюнхенском отеле «Времена года» дорогостоящий интерьер люкса внезапно помог отметить «праздник джунглей»: настенные гобелены пошли на костюмы гостей, а люстры превратились в лианы. Уезжая, Бергер без всяких угрызений совести оплатил счет на 90 тысяч марок, на котором в графе «Прочее» было приписано: «Убедительно просим больше у нас не останавливаться».

Бульварный журналист Михаэль Гретер написал однажды, что Хельмут Дитль первоначально хотел пригласить Бергера на роль мюнхенского бульварного журналиста Беби Шиммерлоса в свой фильм «Королевский кир», но из страха перед эксцентричными выходками «былой звезды», к которому со временем стали относиться как к актеру немого кино, отверг эту идею и утвердил Франца Ксавера Кретля. Бергер промелькнул еще в нескольких лентах. В «Криминальном чтиве» Квентина Тарантино он становится на экране своеобразной цитатой. Его было взяли в «Денвер-клан», но потом по желанию режиссера уволили, так как во время съемок актер решил наведаться в гости к Джеку Николсону («I told them to go and fuck themselves!»). Наконец, осенью 1992 года, когда уже не было никакого личного секретаря, сгорела его римская квартира. В огне погибли картины Миро, Шагала, Шиле, керамика работы Пикассо, собрание ваз и мебели в стиле немецкого модерна, множество писем и памятные вещи. Бергер потерял практически все свое имущество. Переезд на виа Немеа стал для него прощанием с целой эпохой.

Постепенно Бергер смирился со случившимся, истратил последние деньги на подарки друзьям и, когда его однажды попросили съехать с квартиры на виа Немеа, собрал те немногочисленные вещи, которые для него что-то значили, и вернулся к матери в Зальцбург. К ней Бергер испытывал чувство искренней привязанности с самых юных лет, когда выяснилось, что Хельмут немного «не такой, как все». Она понимала, что сын хочет вы рваться из гнетущей домашней атмосферы в большой мир. А теперь он снова вернулся к ней, ее мальчик. И ни мать, ни сын не видят в этом никакого несчастья. Иногда Хельмут Бергер выходит на улицу, блоками покупает сигареты, тайком крадет в «Лидле»[3] лососевое филе, и если его ловят с поличным, то обходятся с ним самым что ни на есть вежливым образом. Ведь зальцбуржцы все-таки культурные люди.

Во время нашей встречи он стащил из киоска дешевую зажигалку и почтовую открытку, хотя за минуту до того купил сигарет почти на 100 евро. Все это он делает, чтобы не выходить из роли, навязанной ему окружающим миром: роли гран-сеньора, превратившегося в клошара. Пока мы гуляли по Зальцбургу, он не раз предупреждал меня, что его в любой момент может вырвать, и когда перед домом Моцарта увидел кучу смятых картонных коробок, то облегчился на них с неповторимым чувством стиля, на миг перевоплотившись в бомжа. Кажется, даже после смерти этот человек будет выглядеть безукоризненно.

Новые роли его особо не привлекают. Раз побывав на Олимпе, Бергер не хочет снижать планку: «Я видел все и вся. Париж, Мадрид, Монте-Карло, Нью-Йорк, Рим, Милан». Этот список он выговаривает так, словно речь идет об одном гигантском городе, переливающемся различными названиями.

У него при себе был какой-то сценарий, присланный английским режиссером вместе со слезной мольбой. Бергера просили сыграть призрака, который постоянно является Александру Македонскому, и предлагали астрономический гонорар. Но Бергер пришел в ужас: «В таком фильме я сниматься не буду! Баста! Je ne veux pas. I will tell them ce soir. Fuck 'em!»[4]

Перед тем как поймать такси, он купил на оставшиеся в кармане деньги — три скомканные двадцатиевро-вые купюры — большую шоколадную фигурку для своей матери и торт «Захер» для моей жены Ирины, с которой он познакомился во время нашего свадебного путешествия. (Тогда он был столь любезен, что в конце ужина с Харви Кителем — после того как он, к нашему сожалению, почти целый вечер вел себя тихо — оступился, вставая из-за стола, и так грохнулся, что едва не разнес весь ресторан.)

Прощаясь, Бергер спросил, не хочу ли я зайти к ним в гости. «Моя мать делает лучшие палатшинки[5] в мире».

Как есть старые бедные и старые богатые, новые бедные и новые богатые среди людей, так есть они и среди городов. Например, Берлин в обществе городов смотрится выскочкой. Если Берлин попадет на одну вечеринку с Мюнхеном, Кельном, Гамбургом и Франкфуртом, то кто-нибудь из них наверняка смерит его уничижающим взглядом. По углам станут шептаться о том, что в Берлине нет ни одного камня старше 150 лет, а большинство новых построек лишь копии с копий копий. В общем и целом оно, может быть, и так, но только вот мюнхенцы соорудили собственный центр всего на какую-то сотню лет раньше. Вокруг королевской резиденции, как в Лас-Вегасе, выросли флорентийские дворцы, которые сегодня кажутся нам столь естественными. А что по праву старшинства сможет сказать Аугсбург? Или Регенсбург? Или Вормс, или Кельн? По сравнению с Кельном Мюнхен — несомненный парвеню. Также, как Кельн по сравнению с Римом. А Рим — с Афинами. И так можно идти в глубь веков, пока не дойдем до Багдада или какого-нибудь города в Междуречье, где, согласно Книге Бытия, располагался райский сад.

Если вы хотите отыскать город, превосходящий другие по благородству, то сведений о возрасте будет недостаточно. Настоящей элегантностью отличаются города минувшего величия. Чем ярче был их прежний расцвет и чем сильнее контраст с сегодняшним днем, тем больше в них изысканности. А если так, то Пиза, безусловно, заслуживает место среди элиты городов.

В VIIT веке уровень образования в Пизе был настолько высок, что Карл Великий настоял, чтобы грамоту ему преподавал пизанец. Уже в XII веке в Пизе начали обучать юридическим наукам. Свой первый расцвет Пиза пережила задолго до основания Рима. На протяжении столетий она оставалась единственной крупной гаванью на западном побережье итальянского сапожка. Когда же поднялся Рим, Пизу уравняли в правах с другими городами, и она стала обыкновенной колонией. К северу от нее построили новую гавань — Геную.

Когда огромная империя рухнула под натиском северных варваров, во всей Европе осталось лишь несколько островков цивилизации: монастыри и… Пиза. Старый портовый город превратился в культурную метрополию и морскую державу — в вакууме, образовавшемся после падения империи, развертывались грандиозные планы мирового господства. «Миром» тогда считалось Средиземноморье, и мировое господство Пизы продлилось два века, начиная с середины XII. В эпоху наивысшего расцвета Пизы городу принадлежали отвоеванная у пиратов Калабрия, а также Корсика и Балеарские острова. После основания Франкского государства Пиза стала резиденцией правительства. Около 1200 года, в разгар рыцарской эпохи, город, находившийся на пересечении Запада и Востока, был местом обитания придворных, аристократов, ученых, купцов. Собор, объединяющий в себе элементы мечети и синагоги, служит ярким примером многообразия культур, властвовавших в Пизе, наиболее честолюбивой морской столице тогдашней Европы.

Однако на смену рыцарской пришла новая эпоха. Империя Гогенштауфенов развалилась. Фридрих Барбаросса скончался в 1190 году (принимая ванну во время одного из крестовых походов). Его сын Фридрих II беззаботно правил Священной Римской империей, пребывая в Сицилии, и немного враждовал с Римским Папой; когда же Европе стали угрожать монголы, эпоха Штауфенов закончилась, а Пиза утратила власть над внешним миром. Соседние города, Генуя, Лукка и Флоренция, которые с давних пор завидовали Пизе, воспользовались возможностью привести гордый город в запустение — объединились и завоевали его. В 1392 году Пизу продали миланским Висконти, а те в свою очередь передали ее Флоренции. Восстания пизанцев против ненавистного им города торгашей беспрестанно подавлялись. Когда в XVI веке в Пизе работал Галилей, она уже давно была не метрополией, а провинцией.

Если бы город был живым существом, то Пиза чувствовала бы себя оскорбленной тем, что сегодня ее знают лишь благодаря покосившейся башне. Однако она терпеливо сносит те сотни и тысячи туристов, которые ежедневно высыпают на Кампо-дей-Мираколи, Площадь чудес, чтобы успеть сфотографировать башню, не обращая внимания на другие, куда более импозантные строения: уже упомянутый собор и неповторимый баптистерий. Пиза и ее жители с добродушными улыбками встречают приезжающих на автобусе туристов, которые фотографируются, оставляют здесь часть своих сбережений и, не причиняя никакого вреда Старому городу, отправляются во Флоренцию, Лукку или в путешествие по Тоскане.

Большинство молодых людей, встречающихся на Улицах Пизы, учатся в Скуола-Нормале-Супериоре, единственном элитарном вузе Италии. В известном смысле Пиза так и осталась мини-метрополией для избранных, разве что теперь она находится вне центра мировых интересов. И если вручать призы за равнодушие к утрате собственной значимости, то Пиза будет числиться среди первых кандидатов.

Нельзя говорить о величественном нисхождении, не упомянув страны, где это искусство усовершенствовано в высшей степени: Венгрию и Англию. Здесь особенно заметно, что истинная мера народов, городов и людей проявляется в тяжелые времена. Быть счастливым победителем просто, куда трудней достойно нести бремя поражения и при этом не терять чувства юмора. Герцог Шаро по пути на эшафот читал книгу. Поднявшись по лестнице к палачу, он отметил то место, где закончил чтение. Ни одному европейскому народу юмор висельника не присущ в той степени, в какой он присущ венграм.

Юмор всегда есть там, где люди высоко несут голову, несмотря на любые неурядицы. Немногим культурам довелось испытать столько тягот, сколько венгерской, и все же если бы юмор стал экспортным товаром, то экономика Венгрии пережила бы небывалый подъем. Голливуд, да и вся киноиндустрия, — это изобретение венгерских эмигрантов, среди которых Вилмош Фокс, создавший автоматы «Никель-Одеон», Адольф Цукор, основатель «Парамаунт Студиос», и режиссеры Майкл Кертис («Касабланка»), Джордж Кукор («Моя прекрасная леди») и Александр Корда («Генрих VIII»).

Венгры так долго главенствовали в американском и английском кино, что на одной из крупных голливудских студий даже вывесили плакат: «Чтобы получить у нас работу, быть венгром недостаточно!» В фильме Корды «Алый первоцвет» (1934) Лесли Ховард сыграл аристократа сэра Перси, ставшего образцом для изображения великосветского англичанина, хотя самого актера прежде звали Ласло Штайнер и родился он в Будапеште. Фильм был снят по роману венгерской баронессы Орци, сценарий написал Лайош Биро, музыку — Миклош Рожа, и большинство остальных членов съемочной группы тоже были венграми. Сам Александр Корда, помимо прочего, был знаменит тем, что не одно десятилетие помогал деньгами своим неимущим согражданам и знакомым актерам, оказавшимся не у дел. Список друзей, в которых он принял участие, длиннее его фильмографии, а ведь в ней больше пятидесяти лент. Таким образом, Корда стал одним из тех меценатов, которых сегодня можно встретить разве что в Венгрии и для которых граничащее с безрассудством великодушие — непременная составляющая жизни.

Кроме пристрастия венгров к развлечениям, склонности к остроумию, их игрового азарта, «тайну успеха венгров» лучше всего раскрывает следующее наблюдение: в самых безвыходных ситуациях венгр никогда не утратит самообладания и чувства юмора.

В 1848–1849 годах казалось, что Венгрия может стать независимой от Австрии. Однако Вена обратилась за помощью к русскому царю, и народные волнения были подавлены с небывалой для того времени жестокостью. Премьер-министр Шварценберг, действуя в духе будущего столетия, добился от девятнадцатилетнего императора Франца-Иосифа разрешения казнить почти всех офицеров-венгров — от штабных офицеров и выше. После чего по всей Европе прокатилась волна негодования, которая усилила революционные настроения. Офицеры, принявшие смерть без раскаяния и просьб о помиловании, стали национальными героями Венгрии. Лишь предводителю восстания, Лайошу Кошуту, удалось бежать в Турцию, переодевшись камердинером польского графа.

Следующий мощный удар по венгерской нации нанес Версальский мирный договор, заключенный по окончании Первой мировой войны. Территория страны уменьшилась настолько, что Венгрия стала походить на один большой Будапешт. Более трех миллионов венгров оказались за пределами Венгрии, экономика рухнула. Когда четвертого июня 1920 года правительство и парламент были вынуждены подписать Трианонский мирный договор, на зданиях развевались черные флаги, а газеты вышли в траурной рамке.

Третьим ударом стало поражение восстания против советской власти. Сто пятьдесят волнующих часов осенью 1956 года Венгрия была независимой. Царило необычайное повстанческое настроение. 29 октября председатель Совета министров Имре Надь демонстративно покинул партийный центр и под ликование народа вошел в здание парламента. В холодное ноябрьское воскресенье, в четыре часа утра, началась ответная операция советских войск. Тысячи венгров погибли в уличных боях против превосходящих сил Красной армии.

После восстановления «порядка» советское командование пообещало Надю разрешить уехать за границу, во что он с поразительной наивностью поверил — его, разумеется, арестовали и казнили, как и 229 других революционеров. После кровопролитий 1848 и 1956 годов венгры и русские не могли оставаться в дружеских отношениях. Есть некая ирония судьбы в том, что в 1989 году именно Венгрия первой получила возможность вырваться из сферы советского влияния. Открытие венгерских границ, которое произошло наперекор настойчивому сопротивлению ГДР и Москвы, повлекло за собой распад Восточного блока и Советского Союза. Сегодня же с политической и экономической точек зрения Венгрия — самая успешная страна среди бывших стран Варшавского договора.

История Венгрии доказывает, что поражения порой оборачиваются победами. Прежние победители со временем могут стать проигравшими, тогда как проигравшим никто не может запретить оставаться самими собой.

В качестве примера венгерского самообладания мне хотелось бы привести своего прапрадеда, графа Стефана Сечени. Его бескорыстие граничило с безумием, поскольку он полагал, что вещи надо отдавать, прежде чем их у тебя заберут. Впрочем, как экономист и политик, он проповедовал бережливость. Одно из его поучений гласило: «Если у тебя есть 300 овец, то управляй хозяйством так словно у тебя их всего 30». По сей день прапрадед остается самым прогрессивным экономическим и социальным реформатором Венгрии. Благодаря его усилиям страна вышла на новый, современный этап самосознания. До начатой им «эпохи реформ» Венгрия была феодальным, средневеково-византийским государством, чья знать спускала на венских скачках капитал, заработанный в поместьях крепостными. Богатство некоторых венгерских князей достигало таких размеров, что приобретало восточный колорит. Избирательным правом обладали лишь высшие слои общества, они и решали судьбу страны. Землевладельцы были защищены законом 1600-летней давности, который запрещал закладывать земельные участки.

Сечени положил конец привилегиям своего сословия. Решив послужить хорошим примером для других, он предоставил годовой доход со своих 50 тысяч гектаров в распоряжение Академии наук. А также урезал налоговые свободы аристократии, построил порты на Дунае, исправил русло Тисы и приказал построить первое связующее звено между Будой и Пештом, Цепной мост. Его язвительные замечания по поводу самодовольства правящего класса и рискованные проекты вызвали острое сопротивление. Мелкие помещики специально собирались в провинции для того, чтобы сжигать его книги.

Вместе со своими политическими противниками, Кошутом и поэтом Петёфи, Сечени был одним из главных реформаторов венгерского самосознания. Он надеялся, что Венгрия пойдет по пути эволюционного развития в рамках Дунайской монархии, а не по революционному, через отделение от Вены. Революционеры, однако, жаждали вооруженного столкновения с Австрией. Сечени ушел из политики и переселился из надьценкского замка в «Дом умалишенных», как он сам называл свое новое жилище. Среди его остроумных замечаний есть и такое: «В жизни надо быть либо молотом, либо наковальней. Я отношу себя к наковальням…»

Судя по записям моего прапрадеда, которые он сделал в «Доме умалишенных», он никогда не переставал воспринимать политическое фиаско моральной победой. Историки согласились с ним лишь после его смерти. Сечени превратился в мифологического национального героя Венгрии, достигнув той степени признания, в которой было отказано даже Лайошу Кошуту, победившему прапрадеда на политической арене.

(вообще и в частности)

Ближайшие родственники венгров по духу — англичане. Так же, как и венгры, они считают свою страну центром мироздания. Ко всем иноземцам англичане, без всякого зазрения совести, относятся как к дикарям или полудикарям, с которыми надо общаться дружелюбно и по возможности воспитывать или подавлять. Последнее они делают довольно вежливо, так как разница между былым величием и глубиной нынешнего падения научила их смирению.

Трудов о том, как Великобритания из великой державы превратилась в социально ориентированное государство, хватит не на одну библиотеку, однако до сих пор нет внятного ответа, почему это никак не повлияло на самооценку англичан. Быть может, потому, что англичане, как и венгры, азартные игроки? Ведь игрок должен уметь проигрывать и ждать, когда ему снова улыбнется удача. Есть один венгерский анекдот, который вполне можно рассказать и об англичанах.

Венгр захотел купить глобус и отправился в магазин. Продавец подает ему первый попавшийся. «Где же тут Венгрия?» — недоумевает венгр. Продавец указывает ногтем мизинца. «Дайте мне, пожалуйста, глобус побольше, чтобы на нем была только Венгрия», — говорит покупатель.

Нисхождение Англии, самой богатой и могущественной страны, началось еще во второй половине XIX столетия, а примерно с 1900 года стало неизбежной реальностью, на которую сами англичане не обращали особого внимания. Знаменитая английская выдержка и в какой-то мере самовнушение позволяли им отстраниться от внешнего мира. Примером тому стал финансовый крах высших слоев общества. Его предпосылки историки усматривают в парламентской реформе 1832 года, лишившей аристократию политической власти. Через полвека начались и экономические проблемы, напрямую связанные с общеевропейским аграрным кризисом, который был спровоцирован развитием индустриализации и увеличением числа импортеров дешевой сельскохозяйственной продукции. В 1894 году в Англии был установлен налог на наследство, вынуждавший каждое новое поколение оплачивать кончину главы семьи за счет продажи имущества. Тот, у кого после этого еще оставались деньги, потерял их во время мирового кризиса 1929 года. Последний источник легких денег закрылся для англичан в 1946 году, когда Индия объявила о своей независимости.

Любопытно, что именно те дамы и господа из высшего общества, которые менее других обращали внимание на новую социально-экономическую обстановку, в итоге оказались в лучшем — в том числе и материальном — положении. А семьи, первыми запаниковавшие на рубеже веков, продали свои земельные владения за смешные деньги. Некоторые работы Рубенса и Ван Дейка поменяли владельцев всего за несколько сотен Фунтов. Семьи, которые не замечали, что в их загородных домах течет крыша, и которым удалось сохранить часть имущества, продержавшись до экономических чудес ХХ столетия, поправили свое финансовое положение за счет роста цен на землю и прежде всего на предметы искусства. Граф Дерби двадцать лет боролся с искушением продать картину Рембрандта «Пир Валтасара». Лишь в 1964 году он все-таки решился и выручил за нее 170 тысяч фунтов, что в пересчете на сегодняшние деньги равняется примерно 500 тысячам евро. А вот герцог Девонширский продержался до семидесятых годов и был вознагражден еще лучше, получив за своего Рембрандта рекордную цену.

В то же время семьи, рано поддавшиеся панике, распродали все ценное имущество и были вынуждены втягиваться в рабочую жизнь. Английские аристократы работали не только в банках или аукционных домах. Некоторые, например лорд Тевиот, зарабатывали на хлеб тем, что водили автобус. Виконт Бойль и лорд Блэкфорд, когда им не надо было заседать в палате лордов, подрабатывали официантами, баронесса Шарплз управляла питейным заведением, а леди Диана Спенсер была воспитательницей в детском саду.

Отпрыски аристократических родов, крутившие руль и разливавшие пиво, прославились тем энтузиазмом, с каким они выполняли пролетарскую работу. Небольшое жалованье никак не влияло на их настроение, — вероятно, они еще в детстве научились с презрением относиться к деньгам. Чем больше опыта накопила семья в искусстве бедности, чем лучше предки научились отыскивать тень в годину засухи, тем легче было их потомкам переносить по-настоящему трудные времена. Такие семьи, как семья египетского короля Фарука, которая не смогла привыкнуть ни к власти, ни к ее потере, не выдержали социального краха. Остатки своего состояния, хранившиеся до времени в Европе, Фарук спустил в рулетку. Его сестра, принцесса Фатия, эмигрировала в Америку, некоторое время проработала уборщицей, а потом вышла замуж за служащего, который позже застрелил ее в лос-анджелесском мотеле.

А вот лорд Кингсейл, чьи предки веками определяли историю Ирландии, сумел привыкнуть к новой жизни. Его род считался обедневшим еще во времена Кромвеля, поэтому потрепанные куртки нисколько не смущают лорда. Кингсейл во всем винит Генриха VII с его «бездумными войнами». Сегодня он живет в маленьком деревенском домике, некогда принадлежавшем его предкам, пользуется всеобщим уважением соседей, которые учтиво обращаются к нему «сэр». И если в местном пабе засорится сток, его хозяин пошлет за помощью именно к «сэру», потому что в качестве вознаграждения за работу тот не потребует ничего, кроме нескольких кружек пива. Одежду, в которой ходит лорд Кингсейл, не согласится купить даже старьевщик. Единственную приличную куртку он надевает, лишь когда его приглашают в городской ресторан или на какой-нибудь праздник. Однажды его спросили, лучше ли ему живется оттого, что он лорд. Кингсейл ответил с чисто английской самоиронией: «О да, много лучше. Если я вдруг на званом вечере громко выпущу газы, то все сочтут это за эксцентричную выходку, милую шалость. Если же пукнет кто-нибудь другой, то люди вознегодуют и заговорят о непростительной вульгарности».

Большинство знакомых мне английских снобов пойдут на все, чтобы обзавестись домашней прислугой, — даже если у самих денег останется меньше, чем у уборщицы. Те, у кого средства совсем истощились, вовсе не обращают внимания на собственное жилище и притворяются, что в нем убрано. Их гости не должны удивляться толстому слою пыли в комнатах и залежам грязной посуды на кухне.

Правда, есть в Англии джентльмены, которые каждую неделю играют в уборку своей квартиры. Они высоко закатывают рукава, натягивают резиновые перчатки и пытаются изобразить собственную прислугу.

Одного моего друга можно назвать профессионалом этого действа. Крах страховой компании «Ллойдс» уничтожил его последние сбережения. После чего жена предпочла начать новую жизнь с баснословно богатым маркграфом. В один прекрасный день друг решил перехитрить судьбу и стать своим собственным слугой. Он сам начищает себе до блеска ботинки, а когда заканчиваются сигареты, посылает себя в ближайший табачный киоск. Он пользуется почтовой бумагой от Смитсона, в его квартире всегда царит совершеннейшая чистота, аодевается он просто шикарно, хотя возраст одежды превосходит его собственный. На его письменном столе унаследованном от предков, лежит множество предупреждений от компании «Бритиш Гэс», которая грозится отключить отопление. Порой до него невозможно дозвониться, потому что за неуплату отключен домашний телефон. И все же, несмотря на эти бытовые неурядицы, он ведет себя как аристократ. Стиль его жизни не изменился по отношению к прежнему ни на йоту. Разве что банковская карточка у него теперь не работает. Но даже это дает ему некоторое преимущество перед теми, у кого она еще действует.

Одна из особенностей английского общественного устройства заключается в том, что хотя классы и существуют, но между ними нет непреодолимых границ, и из одного класса в другой можно перейти не только с помощью денег. Важнейшие критерии — поведение и язык, а и то и другое поддается воспитанию. В юности Маргарет Тэтчер говорила совсем не так, как в зрелые годы, когда стала лидером консерваторов. Любой представитель рабочего класса сможет приобщиться к среднему классу, если будет играть на бегах, а представитель среднего класса приобщится к высшему, если вместо бегов будет ходить на скачки. Говоря иначе, если Англия и является страной господ, то не в немецком понимании слова, согласно которому «господин» обязательно должен над кем-то «господствовать», а в понятном любому венгру и любому англичанину смысле: «господин» — тот, кто господствует в собственном мире, владеет самим собой.

Венгры и англичане гордятся своей национальностью не из высокомерия, а для того, чтобы ощущать себя частью чего-то особенного. Мой друг Кевин, с которым мы долгое время жили в одной лондонской квартире, однажды на моих глазах удержал какого-то самоубийцу от прыжка с моста Бэттерси. Сильнее всего на беднягу подействовал аргумент: «You can be proud to be British!» Ecли же немцу сказать в подобной ситуации: «Ты можешь гордиться тем, что…», он прыгнет, не дождавшись окончания фразы. Англичан прежде всего отличает их «self-esteem», чувство собственного достоинства. Оно помогает не сломаться даже в самых трудных ситуациях.

Никто не воплощает превосходства английской социальной системы лучше, чем Чарльз Бенсон. Он не располагал большими средствами, но оставался незаменимым членом лондонского общества. Официально Бенсон работал в «Дейли экспресс» и писал о скачках. Однако в редакции его было не застать: либо он обретался в Аскоте или Эпсоме на ипподроме, либо занимался своим главным делом — крутился в салонах зажиточных друзей. В их узкий круг входили Ага-хан, коневод-магнат Роберт Сенгстер, миллиардер Джимми Голдсмит, греческий теннисист Таки Теодоракопулос и гонщик Грэм Хилл.

Таки вел колонку в «Спектейторе» и после смерти Бенсона написал: «Чарльз не мог и дня прожить без азартных игр. Денег у него никогда не было, но никто из нас не вел такой роскошной жизни, как он. От Чарльза я узнал, как любят проводить время англичане (скачки, загородные поездки на выходные и казино), а он от меня — как развлекаются на континенте (бордели, средиземноморские яхты и такие же казино)». Бенсон был из тех людей, что, как магниты, притягивают к себе других. Хозяин казино Джон Аспинелл поощрял игроманию Бенсона не только из-за того, что ценил его общество, о и потому, что Бенсон притягивал «крупную рыбу», которая всплывала вслед за ним из находящегося под казино ночного клуба «Аннабель».

Основным капиталом Бенсона было его остроумие. Он не мог похвастать ни родословной, ни деньгами, но все же считался звездой лондонского общества. Ежегодно он совершал три поездки: после рождественских праздников гостил у Роберта Сенгстера на Барбадосе, пережидая противный лондонский январь; летом несколько недель, словно приклеенный к палубе, плавал на яхте Ага-хана и с бокалом шампанского в руке веселил честную компанию; а по завершении сезона скачек в Англии отправлялся с Сенгстером в Австралию смотреть скачки на Кубок Мельбурна. Помимо этих обязательных поездок, всегда находились какие-нибудь дамочки, которые так высоко ценили общество Бенсона, что готовы были оплатить ему поездку во Флориду или на Барбадос, лишь бы он по вечерам развлекал гостей фейерверками своего красноречия. Вероятно, за всю свою жизнь Бенсон не заплатил за билеты на самолет ни пенни, но летал всегда первым классом и даже получил прозвище по номеру своего любимого места — 1А.

Тайна английской общественной модели, скорее всего, заключается в том, что теоретически все могут превратиться в «леди» и «джентльменов». Быть может, именно открытость социальных границ и помогает классам сохраниться. Если хочешь быть господином — веди себя подобающим образом. It's as simple as that.

Бывшие места встреч высшего общества сегодня перестали быть таковыми, потому что их оккупировали новые русские. Даже самые невзыскательные богачи не могут теперь без зазрения совести показаться в таком месте, как Санкт-Мориц. Богатство приобрело оттенок вульгарности, и главные виновники этого — новые русские. Они превзошли все границы пошлости. Есть знаменитая фотография одного олигарха, на которой тот снят в шлепанцах и тренировочных штанах на фоне своих позолоченных апартаментов. Ее вполне достаточно для того, чтобы элитные подразделения русских вытащили его из личного самолета и препроводили в суд. Другой олигарх, бежавший от Путина в Лондон, приобрел дом на Итон-Плейс и — в этом сходятся мнения всех людей с чувством стиля — позаботился о том, чтобы Ноттинг-Хилл перестал считаться самым невзрачным местом города.

Экспорт новых богатых русских в Европу оказал губительное воздействие на европейское чувство стиля. Напротив, старые бедные русские, эмигрировавшие после революции 1917 года, обогатили тогдашнюю Европу. Парижская богема двадцатых годов расцветала, прежде всего, благодаря притоку талантливых русских людей. В то время за рулем такси или среди официантов мог находиться обедневший князь. Бежавшие из России аристократы были желанной домашней прислугой, потому что благодаря многолетнему опыту прекрасно знали, как и что надо делать. Многие русские эмигранты-беженцы попали из волшебной страны, где имели высокое положение, на Запад без гроша в кармане и лишь здесь узнали настоящую жизнь. Так, один мой родственник, с которым я познакомился еще в детстве, стал слугой в Париже и, по собственному признанию, начал жить куда веселее, чем в Петербурге.

Упомянутый выше Владимир Набоков, сын петербургского аристократа, во время пребывания в Берлине был вынужден работать в ванной, потому что только там мог устроиться удобно. И хотя в те дни он не знал, когда ему в следующий раз придется поесть горячей пищи, в его стихах, рассказах, романах присутствует неудержимое чувство счастья. «Блуждая по улицам, по площадям, по набережным вдоль канала, — рассеянно чувствуя губы сырости сквозь дырявые подошвы, — я с гордостью несу свое необъяснимое счастье»[6]. Набоков даже собирался составить практическое руководство под названием «Как быть Счастливым»[7].

Получив гонорар за «Лолиту», писатель посетовал что успех заставил себя долго ждать, но добавил, что не обращал внимания на материальные тяготы во время нужды. Уже в своих ранних произведениях Набоков презрительно отзывался о тех русских эмигрантах, которые оплакивали потерянное состояние.

Такие, конечно, были. Однако большинство бежавших аристократов приняли утрату имущества с таким достоинством, что стали вечным примером для потомков. Великая княгиня Ксения, сестра царя Николая II, жила в Виндзорском парке, в небольшом домике, предоставленном ей кузеном Георгом, королем, и королевой Марией. Великую княгиню находили скромной и непритязательной. Говорили, будто она даже запретила слугам целовать ей руку, как то было принято в России. Порой королева приглашала ее на чай и однажды показала великой княгине недавно купленную шкатулку Фаберже, спросив, не знает ли та, что означает инициал «К». Княгиня, разумеется, знала: ее муж подарил ей эту шкатулку в честь рождения их первого сына. В латинском написании ее имя начиналось с «X», а в русском — именно с «К». Тем не менее она ответила, что, вероятно, за «К» скрывается некий «Кристоф», и никак не выдала своей тайны. Ведь иначе королева попала бы в неловкое положение и непременно вернула бы великой княгине ее вещь. А ставить королеву в неловкое положение… это ли не верх бестактности?

Моей бабушкой по материнской линии была княгиня Майя Голицына. Ее сестры прекрасно знали великую княгиню и нисколько не уступали ей в умении мириться с утратой. Выросли сестры неподалеку от Санкт-Петербурга, в усадьбе Марьино, построенной в XIX веке их прабабкой Софьей Строгановой. Зимой Голицыны переезжали в Новгород. Во время их отсутствия за домом следил старый слуга, вся работа которого состояла лишь в том, чтобы отапливать его. Управляющий имением из года в год предупреждал моего прадеда Павла Голицына, что старик становится все забывчивей и ему нельзя доверять. Но прадед настолько привык к слуге, что не решался обидеть того увольнением. Разумеется, однажды дом сгорел: дымоход засорился и искры, вылетавшие из камина, вызвали пожар. Прадеду не оставалось ничего другого, как отстроить усадьбу заново.

Читатель скажет: «Не умно». И: «Сами виноваты». Что ж, подобная нерасчетливость была характерной чертой прадеда, и позже оказалось, что у нее есть свои положительные стороны.

У прадеда и прабабушки, Александры Мещерской, долго не было детей. Когда у них появилась Аглаида, старшая сестра бабушки, прадед из благодарности построил в своей деревне больницу, нанял трех медсестер и устроил так, что каждую неделю больных навещал врач. Для местных жителей это стало настоящим событием. До того они обращались за медицинской помощью к самому прадеду, и он либо лечил, либо — в тяжелых случаях — велел закладывать экипаж и отправлял их в город.

Когда в начале Первой мировой войны в России начались революционные волнения, старшая медсестра попыталась восстановить крестьян против моих предков. Она была родом из Петербурга, где ее и нанял мой прадед. Вообще, сторонники у большевиков были только в городах, а в деревнях их люто ненавидели. Первые беспорядки были безжалостно подавлены, зачинщики — пойманы и повешены. Упомянутая медсестра прибежала к моему прадеду, упала перед ним на колени и стала молить о пощаде, хотя за несколько недель до этого говорила ему в глаза, что ждет не дождется того дня, когда овесят всю его семью. Любой знаток человеческой натуры выдал бы бунтовщицу властям, но только не Павел Голицын. Он дал ей немного денег и довез в карете до вокзала, где медсестра села на поезд и навсегда пропала из виду.

Сам прадед не дожил до революции, до крушения привычного ему мира. Он умер в первый год войны и похоронен с большими почестями. Его смерть была безболезненной, им самим предвиденной. Гроб с его те лом крестьяне пронесли пятнадцать километров и захоронили в марьинском парке, который прадед очень любил.

Всю свою жизнь Павел Голицын отличался щедростью, часто граничащей с расточительством. Принято считать, что подобная черта хороша для людей, верящих в загробное бытие, но в земной жизни считается проявлением некой глуповатости. И все же, во-первых, мало есть на свете вещей ценнее подобной глуповатости, а во-вторых, что касается прадеда, то его щедрость была оценена и в земной жизни: его жена и все его дети пережили революцию. Они бежали на Кавказ, а оттуда — в Константинополь. Затем одна из сестер оказалась в Лондоне, другая — в Нью-Йорке, моя бабушка — в Будапеште, где она вышла замуж за графа Балинта Сечени, а тетя Ага, которую я прекрасно помню, в Зальцбурге. Я так и вижу, как тетя Ага сидит в крохотной однокомнатной квартирке, разливает чай в надтреснутые чашки и рассуждает о жизни. Ее комната была до отказа забита всяким хламом: письмами, фотографиями в рамках, книгами. Однако благодаря ее присутствию комната преображалась в залу загородного дворца. У тети было то внутреннее величие, которого достигают лишь редкие люди, однажды потерявшие все на свете, а потом взглянувшие на утрату без всякого сожаления.

В итоге оказалось, что мой прадед был разумным человеком. Даже с точки зрения утилитарной этики. Благодаря ему у членов его семьи выработался иммунитет против чрезмерной зависимости от материального. Если выражаться терминами Эриха Фромма, то бытие тети Аги никак не зависело от ее обладания. Ей в удел досталось такое богатство, о котором алчным людям не дано даже мечтать.

Чему нам обязательно следует научиться у героев бедноты, так это не воспринимать успех и неуспех исключительно с бухгалтерской точки зрения. Люди, которые не теряют лица даже в трудном положении, отличаются одним качеством: они никогда не прекращают действовать. У них есть достоинство, не зависящее от внешних обстоятельств, — они умеют разглядеть во временной неудаче новые возможности.

Парадокс счастья заключается в том, что порой оно таится под маской несчастья, так же как и несчастье иногда наряжается в пестрые одежды счастья. Конечно, не всегда это становится ясным так быстро, как в случае с говаром из Иллинойса, который выиграл в лотерею 3,6 миллиона долларов, а через несколько дней скончался от 1фаркта, поскольку не смог перенести нервного напряжения. Или у «лотерейного Лотара», историю которого не так давно наперебой рассказывали газеты. Безработный выиграл 3,9 миллиона марок, вместо обычного пива пить марочное, приобрел «ламборджини», и пошло-поехало: алкоголь, вечеринки, очаровательные красотки. А через пять лет «лотерейного Лотара» не стало. То, что мы склонны называть счастьем, часто оказывается его противоположностью. Об этом метко высказался Оскар Уайльд. «Если Господь хочет покарать людей, Он прислушивается к их молитвам».

Мало того, можно даже предугадать в неудаче будущий успех. Если бы Набоков не оказался бедным эмигрантом, то превратился бы в богатого коллекционера бабочек и второразрядного поэта. Однако, к счастью для нас и, возможно, к счастью для него, он потерял все состояние. Великие триумфы и громкие провалы не просто соседствуют друг с другом, иногда провал становится залогом будущего триумфа.

Тот, кто стремится воплотить общепринятое представление о счастье, наверняка станет несчастным. По-настоящему беден не тот, кому не хватает каких-то вещей а тот, кто вечно стремится к совершенному здоровью, совершенной красоте, совершенному богатству. Лишь люди, умеющие ценить жизнь со всеми ее перипетиями и не падать духом в трудную минуту, способны стать счастливыми.

Грубо говоря, к богатству ведут два пути. Первый путь: работать, чтобы удовлетворить свои потребности; страдать, мучиться и мечтать о недоступных вещах, наконец, обрести их и осознать, что не в них счастье. Путь второй: изменить свои потребности.

Я вынужден разочаровать тех читателей, которые в нижеследующих главах хотят найти конкретные рекомендации — шаг за шагом на пути к счастью, богатству и успеху. Речь пойдет, скорее, о переоценке тех потребностей, которые насаждаются нам массовым сознанием, хотя, по сути своей, они скучны и безвкусны. Кто останется верен таким потребностям — да будет это сказано уже сейчас, — никогда не почувствует себя богатым. Богатым станет тот, кто сможет от них избавиться.

Первое правило стильной бедности гласит: выбирайте приоритеты! Две недели в году глодать диетические ребрышки в каком-нибудь сонном царстве близ Аликанте или провести отпуск в родном городе, гуляя по паркам и выезжая на озера? Подписки на газеты и ежемесячные отчисления поставщику низкопробной телепродукции или просто — хорошая книга?

Настоящую роскошь не найти в магазинах «Гермес» KaDeWe»[8], так как она состоит в добровольном отказе от лишних соблазнов, которые засоряют, а не украшают нашу жизнь. Тот, кто надеется стать по-настоящему богатым, должен набраться смелости и отвоевать хотя часть собственной независимости. Например, покупать лишь то, что доставляет истинное удовольствие, а не предаваться оголтелому стяжательству.

Для того чтобы быть богатым, совсем необязательно иметь много денег. Главное, иметь «собственный стиль». Это словосочетание долгое время оставалось оружием массовой индустрии, однако в будущем ему суждено стать заветным ключом к тайне счастливой жизни.

Work less, live more!

Первые недели моего существования в качестве больше-не-работающего стали не совсем обычными. Я нарочно избегаю слова «безработный», потому что мне было чем заняться дома. Быстрее всего к перемене привыкла жена, открыв во мне талантливую немецкоязычную домохозяйку. Когда на вечеринках меня спрашивали: «Кто вы по профессии?» — я с удовольствием отвечал: «Безработный», хотя бы потому, что мне не нравится сам вопрос. Однажды я решил подсчитать, сколько времени проходит, пока тебя не спрашивают об этом в том или ином обществе. Простые труженики и люди с хорошим воспитанием выжидают по нескольку минут, а то и вовсе не касаются данной темы. Люди свободных профессий, адвокаты и врачи не проявляют своего интереса одну-две минуты. Рекламщики и работники средств массовой информации редко терпят дольше тридцати секунд.

Сам вопрос настолько же опошлился, насколько и устарел. Давно прошли те времена, когда людей можно было классифицировать в зависимости от места работы. Хотя бы оттого, что все больше людей это место теряют. А тот, кого еще не уволили, правильно делает, если ищет другие стимулы к существованию, кроме работы. Первоначально работа воспринималась как наказание за дерзость Евы в райском саду: «в поте лица твоего…» и т. д.

Потом онастала обязанностью, нравственной заповедью Лютера и Кальвина. Однако смыслом жизни работа быть не может, потому что в большинстве случаев она является бегством от настоящей жизни, перед которой человек остается один на один с horror vacui[9], если работа, с сопутствующими ей признанием, которое она дает, уважением и статусом, вдруг исчезает.

Среди деловых людей долго считалось, что пусть личная жизнь у трудоголиков не складывается, зато работу свою они выполняют профессионально, В любое время дня и ночи с ними можно обсудить проблемы компании, потому что ради нее они готовы на все. Такая точка зрения давно устарела. В лучших бизнес-школах мира, в Гарварде или INSEAD[10], сейчас учат, что подобный тип работника представляет опасность для производительности компании и способствует увеличению издержек. Зачастую эти люди постепенно выбиваются из привычного трудового ритма, после чего у них в любое время может произойти срыв. Тот, кто сегодня занят круглые сутки, не расстается с мобильными телефонами, пейджерами, ноутбуками и не может оторваться от работы, чтобы привести в порядок свои мысли, тот ведет хищническую добычу собственного здоровья, духовных сил и с предпринимательской точки зрения собственной производительности. Помимо этого исследования последних лет показывают, что люди с повышенным честолюбием склонны к недовольству собой, меланхолии и серьезным депрессиям.

Интересно, что здоровью больше всего угрожает вовсе не сама работа, а страх ее потерять. Например, доказано, что на предприятиях, которые начинают активно сокращать расходы, люди чаще берут больничный. Страх и стресс сильно действуют на жизнеспособность и иммунную систему. Финские ученые установили, чтовероятность инфаркта у служащих предприятия, где регулярно происходят сокращения, за четыре года возросла в пять раз.

Постепенно медики начинают понимать, что кроется за словом «стресс», которое до сей поры служило своеобразным родовым понятием для многих психофизиологических расстройств. Стресс подразумевает не просто выброс кортизола и адреналина, гормонов, не раз спасавших наших предков от опасности. Дело в том, что выброс этих гормонов происходит не за один раз, как во время шока, а за длительный отрезок времени: например, во время интенсивной работы, при необходимости отвечать на непрерывные звонки, при постоянном напряжении. И эти маленькие порции гормонов действуют как аварийный выключатель, застрявший в промежуточной позиции: человек и не отдыхает, и не работает во всю силу, а пребывает в каком-то среднем состоянии, которое со временем изматывает и приводит к отчаянию.

В Америке все больше предприятий отчисляют средства на «проактивную», как сказал бы Юрген Клинсман, борьбу со стрессами своих служащих. Во многих калифорнийских компаниях раз в день проводится общая дыхательная гимнастика или медитация, на которой должны присутствовать все. Другие компании нанимают массажистов, которые приходят к сотрудникам и предлагают массаж шеи. И хотя известно, что массаж благотворно действует даже на омаров, большинство людей воспринимают его только как временную передышку: положительный эффект довольно быстро сходит на нет.

Кажется, против стресса есть только одно средство, по сравнению с которым все остальные — сплошное знахарство и шарлатанство. Средство это когнитивное. Человек должен сам понять или услышать от терапевта, что определенные жизненные позиции, привычки и отношение к работе помогают сохранить энергию и психическое здоровье. А потом уже решать, отдаваться ли целиком работе или нет и так ли уж важно уходить домой последним, чтобы доказать свое прилежание. Я знаю много газетных репортеров, которые с головой ушли в работу и у которых нет никакой личной жизни, потому что главная страсть их жизни — журналистика. Однако при ближайшем рассмотрении эти счастливые профессионалы оказываются смертельно усталыми людьми, мечтающими лишь о том, чтобы хоть раз окунуться в настоящую жизнь, от которой они так упорно бегут.

У меня есть друг, как раз такой журналист. Когда я приехал в Берлин, то устроился на работу в бульварный журнал, в котором он работал редактором раздела новостей. Выкладывался он на всю катушку, без передышки курил и незадолго до тридцатилетия стал главным редактором большой ежедневной газеты. Несмотря на молодость, он занимал одну из главных должностей в городе. Перед ним заискивали сенаторы, ему завидовали старшие коллеги. Однажды летним утром он проснулся со странной тяжестью в груди. Сказал, что чувствует себя так, будто на него положили гранитную плиту. Его левая рука пылала от боли, В тридцать три года с ним случился инфаркт.

С другим моим знакомым произошла история, почти диаметрально противоположная моей. Примерно в то время, когда меня уволили, он устроился на работу в адвокатскую контору. Так же как и я, он женат и у него двое детей. Теперь он работает шестнадцать часов в день вместо разгрузочных двенадцати, на выходных просматривает судебные бумаги и раз в два-три дня летает во Франкфурт, где купил себе двухкомнатную квартиру, поскольку там живет большинство его подзащитных. Теперь он вместе с семьей — или, вернее, семья без него — живет не в мюнхенском районе Швабинг, а к югу от Мюнхена, в уютном домике с садом («все ради малышей»). Со своими детьми он познакомится, когда те будут заканчивать школу, а жена крайне удивится, если он случайно заскочит домой. Хотя материальных проблем они испытывать не будут — скорее всего.

Денежные заботы, конечно, обременительны, особенно если надо обеспечивать детей. Однако, справившись с этими заботами хотя бы отчасти и не став при этом рабочим волом, можно ощутить преимущества безденежного положения. Сам я сражаюсь лишь с неотложными платежами: я журналист и мне приходится держать семью на плаву благодаря случайным заработкам. Поэтому, в отличие от прежних лет, я не сижу в душном кабинете с видом на крытый внутренний дворик. Стоит мне только распахнуть окно, и в комнате появится свежий воздух. Путь на работу, от кухонного стола до компьютера, занимает у меня в зависимости от загруженности дорог 10–20 секунд. Раньше же мне приходилось проводить около двух часов в общественном транспорте. У меня никогда не было такого количества времени для работы, как после увольнения. Сидя в редакции, я порой тратил часы на бессмысленное чтение газет, ненужные разговоры, какие-то дискуссии и откровенную болтовню, бездельничал во время долгих перерывов на обед — в общем, не жалел ни времени, ни нервов.

Как и раньше, большая часть моей работы заключается в чтении. Но теперь я читаю не в душной конторе, а, если позволяет погода, на балконе. Разумеется, жена не сразу научилась различать, думаю ли я над чем-то или просто греюсь на солнышке. Поэтому иногда я прячусь в кабинете. Если дверь в кабинет, как сейчас, закрыта, то, согласно строгому внутрисемейному закону, беспокоить меня категорически запрещено. Отрывать меня от работы не могут ни дети, ни жена, ни почтальон, ни судебный исполнитель, ни даже федеральный канцлер. Введение подобных ограничений необходимо. Иначе ничего не достигнуть. («Нет, Летиция, сейчас я не могу!») Так, на чем я остановился? Я знаком с успешным консультантом по вкладам, бывшим директором инвестиционного банка, который уволился по собственному желанию и с тех пор работает дома. Он («Нет, я не могу тебе почитать. Пожалуйста, дай мне еще чуть-чуть поработать!») установил в своем доме такие порядки, что если на нем галстук и костюм, то по семейным делам его можно тревожить только в самом крайнем случае. Галстук равнозначен предупреждению: «Папу трогать нельзя!» («Летиция, не сейчас! Прошу тебя! Я обещаю, что почитаю тебе. Но только минут через десять. Дай мне закончить мысль, пойди к маме!») Надо будет обязательно попробовать фокус с галстуком, наверняка сработает.

Главное преимущество в том, что никто не определяет моего рабочего дня. Я не только могу делать, что мне хочется, но и когда мне хочется, и как мне хочется. Если у меня нет никакого желания идти к письменному столу, но откладывать дольше нельзя, то я прибегаю к старой уловке: воспринимаю работу как игру. Когда мне надо отредактировать какой-нибудь занудный текст, то я не говорю себе: «Иди и работай», а начинаю с ним играть. И благодаря этому работать становится легче.

Интересно, что еще лет десять назад справочная литература советовала нам полностью посвящать себя работе, теперь же она утверждает, что работу надо рассматривать лишь как средство для пропитания, а смысл жизни следует искать в кругу семьи или на отдыхе. Премного благодарен за советы, но и то и другое одинаково бесполезно. Если человек рассматривает работу только как средство для пропитания и не вкладывает в нее частицу себя, то он останется таким же несчастным, как и беспросветный трудоголик. Секрет заключается в том, надо воспитать в себе непринужденное отношение к работе и воспринимать ее как некую игру. Если научиться видеть в работе игру, то можно и заниматься ей играми. Ведь и к игре мы, пока не прекращаем ее, относимся серьезно, а не как к пустой трате времени. По окончании партии мы не чувствуем себя оторванными от общества. И даже если проигрываем, стремимся взять реванш.

Способность играть тесно связана с умением хорошо провести свободное время. Меня с детства учили что досуг — это святое. Во время него человек остается один на один с самим собой. Лишь в свободное время, в собственное удовольствие люди делают действительно великие вещи. Эйнштейн придумал теорию относительности, плавая в лодке по Капутскому озеру. Лампочку изобрел немецкий часовщик, мастер на все руки, а Интернет — два компьютерных фрика, соединившие свои ЭВМ ради прикола. В книге «История культуры Нового времени» Эгон Фридель пишет, что многими великими открытиями человечество обязано игре изобретательного ума, простому дилетантскому удовольствию (diletto).

Мой школьный учитель латыни, д-р Дойч — незабываемый старик, пережиток эпохи телесных наказаний, щедро раздававший ученикам подзатыльники за незнание глагольных форм и заканчивавший каждую вторую фразу утвердительным «не так ли», — всегда говорил, что в мире существует лишь две отвратительные вещи: лень и завышенная самооценка. Однако для детей обедневших аристократов завышенная самооценка была синонимом сословного сознания, нашего единственного козыря. А способность хорошо провести свободное время, так называемая лень, позволяла получать удовольствие от тех вещей, которые по-настоящему любишь.

К счастью, умение хорошо провести досуг и склонность к игре я впитал еще с молоком матери. Слишком часто за последнюю сотню лет мои предки ходили на охоту и играли в карты. Надо сказать, что в ФРГ восьмидесятых годов у обедневших дворян охота уже не считалась феодальным развлечением. Для моего отца охота состояла из подъема среди ночи, долгого пути до владений знакомого или родственника, сидения на морозе в кустах и, наконец, спустя три дня, когда он уже насквозь пропах еловыми шишками, возвращения домой с гордой улыбкой и подстреленной вороной, которая приносила не меньше счастья, чем какой-нибудь носорог. Ничто не могло сравниться с охотой для мужчин из нашего рода. Второе место занимала карточная игра. Если где-нибудь встретятся четверо моих родственников — дяди, тети или кузены, — без карт не обойдется. Если же до четырех не хватает одного, тут уж никому не отвертеться — за стол садятся даже люди с физическими недостатками. Например, тетя Ойле, у которой из-за болезни почти не поднимались веки. Она играла с закрытыми глазами и изредка бросала короткий взгляд, чтобы оценить ситуацию. Отец играл, даже всерьез хворая болезнью Паркинсона, вплоть до самого конца. Незадолго до смерти, когда он уже плохо говорил, отец отправился навестить своего младшего брата Георга и там сказал, что хочет сесть за «Gartentisch» (садовый стол). Когда же дядя повел отца во двор, тот не на шутку рассердился: разумеется, ему нужен был «Kartentisch» (ломберный стол).

Подростком я не находил в охоте и карточной игре ничего особенного. Но теперь мне кажется, что у этих занятий есть какой-то глубокий смысл, который до конца мне пока не открылся, но который, видимо, обеспечивает душевное спокойствие. Обедневший отпрыск французских аристократов Монморанси, потерявших состояние во время экономического кризиса 1929 года, работал дворником на парижских улицах. Сложенные про него истории повествуют о счастливом человеке, благодарном судьбе за то, что может трудиться на свежем воздухе. Среди них есть особенно поучительная. Однажды кто-то спросил Монморанси, почему ему так нравится профессия дворника, ведь подметание бесконечно длинных улиц — дело скучное и утомительное. Тогда Монморанси объяснил собеседнику алгоритм своей игры: он мысленно разделял улицу на участки, которые надо было подметать в строгой последовательности. Таким образом, ему удавалось сосредоточить все внимание на небольшом отрезке улицы, переходя от одного участка к другому.

Без всякого сомнения, Монморанси работалось легче, чем многим его коллегам. Знаменитый венгерский психолог Михали Шикжентмихали разработал понятие «flow», которым обозначается состояние полного погружения человека в какую-либо деятельность: время останавливается и человеку больше ничего не нужно. Считается, что состояние «flow» положительно влияет на психику. Оно может возникать во время работы, но чаще всего появляется во время игры. Поэтому чем больше игрового начала мы привносим в работу, тем она нам приятней.

Долгое время считалось, что работа — это долг. В конце XIX века, когда подобное восхваление работы достигло апогея, американский экономист Торстейн Веблен, сын норвежского эмигранта, написал знаменитую книгу «Теория праздного класса» (1899), которая критикует высшее общество, проводящее время в играх и развлечениях. Однако сегодня мы знаем, что склонность к игре и развлечениям — наше единственное спасение, так как, кроме нее, у нас ничего не осталось.

Несколько лет назад Фонд Михаила Горбачева собрал ведущих экономистов, политиков и предпринимателей мира в роскошном отеле в Сан-Франциско и предложил обсудить тему «Будущее трудоустройства». Единогласное решение экспертов, среди которых были Маргарет Тэтчер, Джереми Рифкин и несколько нобелевских лауреатов, было таким: чтобы поддерживать мировую экономику в XXI веке, хватит двадцати процентов работоспособного населения. «Большее количество рабочей силы не потребуется».

Тогда же Джон Кейдж, топ-менеджер американской компьютерной компании «Сан Майкросистемс», во время публичных дебатов заявил: «Мы нанимаем только тех, кто нам нужен, сейчас это чаще всего талантливые индусы. Зачисление на работу производится с помощью компьютера, люди работают за компьютером, и же их увольняет. Мы оставляем себе только самых умных. Благодаря этому наш капиталооборот за лет вырос с нуля до шести миллиардов долларов».

Другой участник этих дебатов, Дэвид Паккард, один из основателей «Хьюлетт-Паккард», спросил Кейджа:

— Скажите, Джон, сколько незаменимых работников в вашей компании?

— Шесть. Может быть, восемь, без них нам пришлось бы худо. И для нас не имеет никакого значения, в какой стране они живут.

— А сколько всего работников сейчас в «Сан Системе»?

— Шестнадцать тысяч. И каждый из них — наш рационализаторский потенциал.

Когда Томас Мор в 1516 году писал свою «Утопию», давшую имя целому жанру литературы, то мечтал, что настанет время, когда людям не придется работать. Сегодня эта утопия почти осуществилась. Но есть один маленький нюанс: если меньшинство населения обладает постоянным доходом, то лишь у этого меньшинства остаются деньги на покупку товаров и услуг. Ханна Арендт еще в 1958 году, задолго до того, как сегодняшнее положение дел стало предсказуемым, писала в своей книге «Vita Activa»: «В будущем нас ждет общество, в котором закончится работа, тот единственный вид деятельности, благодаря которому общество существует. Что может быть ужаснее?»

Поэтому настоятельно рекомендуется найти себя и получить признание в том, что не имеет никакого отношения к оплачиваемой работе. После увольнения или во время душевного кризиса люди отчаянно пытаются жить так, словно ничего не изменилось. Когда я бываю в районе, где раньше находилась моя контора, между станцией «Фридрихщтрассе» и бульваром Унтер-ден-Линден, то вижу молодых людей, собирающихся вместе, чтобы перекусить. Они ведут себя так, словно спешат обратно на работу, хотя очевидно, что они просто придумали себе перерыв на обед, а после разойдутся по домам.

В Берлине живет около десяти тысяч безработных журналистов. Если еще принять во внимание тех, кто потерял работу после провала «новой экономики», случившегося примерно за год до волны сокращений в СМИ, и жертв из родственных сфер (рекламщиков и пресловутых пиарщиков), то у столицы появляются шансы вновь стать городом богемы. Хотя вместо счастливых, немного потрепанных художников, провозглашающих в кафе свои гениальные идеи, видишь лишь дурно воспитанных и жалующихся на судьбу или в лучшем случае меланхолично настроенных коллег. Они настолько заняты составлением высокохудожественных прошений в службу социальной помощи и заполнением прочих формуляров, что у них просто нет времени на богемный образ жизни.

Мой бывший коллега, некогда работавший в теперь уже закрывшейся газете, до сих пор старается выдать себя за чрезвычайно занятого журналиста. Дни свои он проводит в правительственном квартале и ходит на всевозможные пресс-конференции, где объявляют о слиянии двух капелек. Обедать он не обедает. А в разговорах всеми силами пытается не выдать, что у него нет работодателя. Порой его можно увидеть на телевизионном экране — он стоит среди журналистов и что-то сосредоточенно записывает.

Причина возведения подобных фасадов — ложная вера в то, что общественного признания можно достичь лишь за счет работы. А вот со времен Античности и до Реформации работа, напротив, считалась помехой настоящей жизни. Смысл и цель работы заключались в получении свободного времени. Именно такой подход пригодился бы нам сегодня! Работа снова должна восприниматься как неизбежное зло, а не как целительное средство, даже если без нее у нас в кошельке будет меньше денег. Надо снова вспомнить о том, что на протяжении длительных периодов нашей истории работа отнюдь не была достойным занятием. Достойным считалось помогать людям, лечить их, учить и защищать. Работали из-за нужды или из-за скупости. Лишь после Реформации у работы появилась моральная составляющая. Лютер был одним из тех, кто допустил роковую ошибку, смешав для последующих поколений смысл слов «профессия» и «работа».

Долгое время люди пытались придумать новую трудовую этику, и в какой-то момент сами пали ее жертвами. Работа и «право на труд» (по Марксу и Энгельсу, одно из основных прав человека и с той поры неизменный пункт политических программ всех немецких партий) стали для жителей Центральной Европы ключевыми категориями мышления. В связи с этим очень жаль, что зять Карла Маркса, Поль Лафарг, вызвавший гнев тестя книгой «Право на лень» (1880), так и остался второстепенным творцом истории.

О ценности квартиры

Фраза «My home is my castle» («Мой дом — моя крепость») цитируется так часто, что утратила всякий смысл. С одной стороны, в ней слышится некий воинственный подтекст, но прежде всего она говорит о гордости хозяина своим домом. Англичане считают, что их слово «home» нельзя перевести ни на один язык в мире, и пекутся о доме как о маленьком королевстве, в котором они полновластные правители. Все англичане, с которыми мне доводилось встречаться, обладают ярко выраженной способностью видеть в своем доме и цитадель, и что-то вроде дворца.

Дома рядовой застройки, некогда возведенные в пригородах Лондона, а сегодня поглощенные окрестными городами, первоначально (большинство в XIX веке) задумывались как небольшие усадьбы. Владельцы земли и фабрик строили для своих рабочих жилища, состоявшие из совершенно одинаковых модулей и до известной степени копировавшие господское имение. За каждым домом был крошечный парк (полоска зелени). Гостиная — люди больше не собирались у кухонной печи — называлась «drawing room», потому что туда после трудового дня удалялись рабочие (от глагола «to withdraw»). Здесь, как и в аристократическом доме, был камин. Такие поселения создавались, чтобы вывести рабочих из мрачных подвалов и хозяйственных построек. Поднять уровень честолюбия, привить вкус и улучшить жизненные условия народа — часть викторианской идеологии. Сегодня, сотню лет спустя, многие могут устроить жизнь в отдельной квартире на таком уровне, который тогда был доступен лишь самым высоким общественным слоям. В нынешнее время вполне можно относиться к своему жилищу как к дворцу. А если трудно увидеть в квартире дворец, то уж точно можно воспринимать ее как просторный номер в гостинице. Самая маленькая квартира больше номера люкс в шикарном современном отеле. Если вы печалитесь из-за того, что живете в двухкомнатной квартире, представьте, будто перед вами номер люкс с дополнительной кухней в одном из тех редких отелей, которые еще не стали жертвой глобальной стандартизации. Пусть ваша ванная станет спа-салоном. Все получится! В романе Жориса Карла Гюисманса «Наоборот» (1884), который упоминается в уайльдовском «Портрете Дориана Грея» как загадочная «желтая книга», великолепно описано, каким образом с помощью воображения можно почувствовать себя в ванной не хуже, чем в Тихом океане: «А если при этом подсолить себе воду, добавив в нее по рецепту из медицинского справочника хлористый магний, хлористый кальций и сульфат натрия; если достать из плотно закрывающейся коробки моток веревок или бечевки, специально купленный в магазине, где торгуют канатами и вес от прилавка до складских помещений насквозь пропиитано запахом гавани и прибоя; и если вдохнуть этот запах моря…»

Достойное существование можно вести в самом тесном помещении. В Манхэттене квартира площадью кв. м считается роскошью для холостяка со средним заработком. (А согласно немецкому социальному праву, государство должно оплачивать квартиру плошадью 30 кв. м безработному холостяку.) Однако это жилище и выглядит лучше, чем просторный, безвкусно обставленный пентхаус, если хозяин отказывается от чрезмерного уюта. Уют подразумевает мягкую мебель, элегантность — стоящие вдоль стены стулья. Уют раскатывает ковры, а элегантность оставляет пол непокрытым даже если это не паркет, а простой ламинат. Уют собирает вещи, элегантность выбрасывает. Уют любит маленькое пространство, элегантность — пустоту.

Один из главных врагов вкуса — боязнь холода и сквозняка. Люди стараются заставить все углы, застелить все полы коврами, использовать каждый сантиметр. Отвратительнее всего выглядят квартиры, владельцы которых пытаются компенсировать недостаток чувства стиля покупкой дорогой мебели и технической дребедени. Когда входишь в такую квартиру, в нос бьет неприятный запах искусственной кожи, источаемый креслами а-ля ар-деко. На стенах коридора в слишком высоко висящих рамах можно увидеть литографии Миро, а в гостиной — громадный плоский экран, выполняющий функцию домашнего алтаря. В совсем уж бездарных квартирах еще вывешивают плакат Кита Харинга, фото Гунтера Сакса или картину Джеймса Рицци («привезенную из Нью-Йорка»).

Но самый главный враг вкуса, безусловно, деньги. Это легко продемонстрировать на примере моего рода. Постепенное обеднение из века в век оказало нам неоценимую услугу. Раньше в замках каждое новое поколение устраивало все по-своему. Прекраснейшие фрески были закрашены, изумительные рентгеновские[11] столики выброшены ради чванливого ампира, а фантастическую мебель эпохи барокко сменил какой-то исторический хлам. Старая мебель полюбилась богатым совсем не так давно. Еще сто лет назад они при любой возможности стремились избавиться от «старья».

К счастью, в эпоху общего падения художественного вкуса у моих предков не осталось денег, чтобы еще раз поменять обстановку. Пришлось оставить и использовать мебель начала XVIII века. Финансовые кризисы не идут на благо культуре. Знаменитая мюнхенская церковь Фрауэнкирхе сохранила свои купола лишь потому, что в XVI веке у города не нашлось денег, чтобы заменить их остроконечными башнями. Так что своим символом сегодняшний Мюнхен обязан тогдашней нищете.

Грубо говоря, чем больше денег, тем меньше вкуса. И хотя чрезмерные доходы обычно заканчиваются скупкой всякой дешевки, стильному бедняку лучше поселиться в том городе, где средний уровень жизни не очень высок. Есть города, для бедняков не подходящие. Например, Цюрих и Лондон. Сегодняшний Мюнхен я бы тоже не посоветовал. На немецкоязычном пространстве существует два города, в которых стильному бедняку особенно привольно: Берлин и Вена.

Преимущества Берлина для вечных студентов, безработных, отказников от военной службы (в былые времена) и журналистов (сегодня) стали причиной того, что основные продовольственные товары (котлеты, огурчики, а позже сосиски и безалкогольное пиво) здесь дешевле, чем в других городах. На множестве встреч в иностранных культурных центрах, которые каждый день проводятся в Берлине, можно, если прилично одеться, без всякого труда выпить несколько бокалов вина и основательно перекусить, не заплатив ни цента. Достаточно лишь выглядеть «как все», а приглашения на подобных мероприятиях проверяют крайне редко. Берлин может стать раем для нахлебников и любителей поживиться за чужой счет. Здесь не так уж сложно получить приглашение на вечер к послу. Иностранные представительства всегда рады посетителям, которые умеют себя вести.

Так как я не собираюсь составлять путеводитель для нахлебников, то могу поделиться самым первоклассным советом уже сейчас. Попробуйте сходить на банкет к федеральному президенту. В Германии, мировом центре эгалитаризма, легче, чем в какой-либо другой стране «Большой восьмерки», пробраться на прием у главы государства. Сделайте так: узнайте о предстоящих встречах на высшем уровне и отправьте вежливое письмо (не на самой роскошной бумаге), в котором доходчиво объясните, почему вам хотелось бы присутствовать именно на этой встрече. Придумайте название вашей средней по значимости компании, которая, разумеется намерена войти в торговые отношения с соответствующей страной, или упомяните об обмене культурными ценностями (а еще лучше о благотворительности), и приглашение не заставит себя ждать, если только вы не собираетесь попасть на встречу с Путиным или английской королевой. Не важно, приедет ли президент Узбекистана, Чили или Словении (или тогда была Словакия?), — затраты будут одинаковые. Кстати, кормят у федерального президента очень даже неплохо. Разве что застольные речи порой скучноваты. Зато, встав из-за стола, можно поболтать почти со всеми участниками встречи (за исключением министра иностранных дел Фишера, который весьма разборчив в собеседниках). А когда надоест общаться, можно с легкостью отправиться восвояси: прямо у дворца Бельвю есть автобусная остановка.

Обычно Берлин дружелюбен по отношению к беднякам. Долгие годы обособленного существования способствовали появлению психологии взаимной выручки. Во всех общественных классах сохранились воспоминания о том, как люди выживали лишь благодаря денежным подаркам. Ни в одном другом немецкоязычном городе общество не помогает так активно нуждающимся людям, нигде власти не относятся с такой заботой к своим подопечным. Быть может, величайшим достижением революционеров шестьдесят восьмого года стало изгнание тяжелого прусского духа из берлинских канцелярий.

Когда мы еще жили в районе Кройцберг, к нам приходила замечательная сборщица налогов. Молодая, очаровательная женщина, имя которой состояло преимущественно из согласных: Скржипчакик. Когда она шла по улице (неся в сумке судебные уведомления), то приветливо улыбалась всем встречным. Временами она, как и все, заглядывала в «Джованни» и выпивала две чашечки эспрессо, наблюдая за подотчетным ей районом. Ее визиты никогда никого не раздражали.

Берлинские жилищные условия тоже как нельзя лучше подходят беднякам. Здесь можно недорого снять квартиру, причем большинство людей не относится к своим квартирам как к показателю престижа, не придает большого значения представительности, а уделяет внимание стилю.

Среди двух лучших для бедняков городов Берлин отличается большей живописностью, а Вена — большей красотой. В Вене приятно то, что богатые здесь даже вызывают подозрение. И никого не изгоняют из общества по причине отсутствия средств. Людей приглашают в гости, даже если у них нет визитной карточки, лишь бы они были хоть немного остроумными. Общественный успех в Вене приходит тогда, когда в кафе «Хавелка» вас начинают называть по имени (разумеется, добавляя при этом «господин» или «госпожа»). А нуворишей здесь презирают, даже если они финансируют филармонию или оперу. Почти в любом городе западного мира деньги открывают двери в общество. А в Вене — нет. Тот, кто хочет «быть своим» в этом городе, должен хотя бы притвориться, что у него нет денег.

Бывшую столицу централизованной монархии, Вену, выделяет прежде всего типичная гордость горожан за родные стены. Когда после распада Австро-Венгерской империи Вена быстро обеднела, черты придворной представительности сохранились в довольно милой форме. Беднейшие из беднейших живут здесь в просторных старых домах, унаследовав их от бабушек или дядюшек вместе с мебелью и не существующим ныне уровнем арендной платы. В Вене никто не верит, что недостаток вкуса можно вылечить денежным мешком. Поэтому Beну миновала участь других богатых городов со схожей историей.

Большинство крупных немецких городов, включая вольные имперские города и города Ганзейского союза были резиденциями князей или монархов. А во всех придворных культурах правит одно человеческое качество: снобизм. Каждый общественный слой подражал нравам и образу жизни вышестоящего. Стремление оказаться на высоте не раз приводило к тому, что подражатели попадали в долговую зависимость. Прототипом всех королевских дворов был версальский. И чтобы понять снобистскую систему мюнхенского или ганноверского, дрезденского или кассельского дворов, надо проанализировать устройство двора французского.

В королевской Франции XVIII века была установлена четкая иерархия, определяющая, кто в каком здании живет и как он это здание называет. Лишь короли и принцы жили в «palais», дворянам следовало скромно именовать свои жилища «l'hotej». Представитель буржуазии проживал в «maison», а большую часть городских домов составляли «maisons particulieres» — перевод которых как «частные дома» не совсем точен. В этих домах люди вели «vie particuliere», отдельную, незначительную для общества жизнь. Норберт Элиас с некоторой издевкой называет такую жизнь «преличной». В придворной культуре лишь достаточно представительный человек мог принять участие в общественной жизни. A «vie particuliere» считалась чем-то жалким и второсте п ен ным.

Подобное мировоззрение было характерно для всех слоев общества. Тот, кто в Дармштадте, Бонне или Мюнхене хотел подчеркнуть свое высокое социальное положение, старался придать своему дому солидный вид. Из-за этого появилась до отвращения ухоженная гостиная: комната, в которую почти не заходили, где фотографировались в день конфирмации, а в остальное время лишь вытирали пыль, куда дважды в год приглашали гостей, которым было положено рассматривать фотографии в бархатных рамках и какие-нибудь безделушки в витринах, поглощать пироги на изящнейших кофейных сервизах и ни в коем случае не сажать пятен на скатерть. Ухоженная гостиная была крохотным образчиком придворной представительности.

К счастью, дни ухоженных гостиных уже позади, изящнейшие сервизы ушли в прошлое, и мебель сегодня используют, а не берегут. Хотя бы потому, что людям лень часами вытирать пыль, они спешат избавиться от ненужного хлама. Везде стоит простая и стильная мебель, которая буквально несколько лет назад обошлась бы в целое состояние.

Чтобы поддержать или даже повысить уровень жизни, все больше людей выбирают древние формы общежития и снимают вместе одну квартиру. Действительно, самый длинный отрезок своей истории люди прожили коллективно. Уже неандертальцы видели преимущества совместного существования (один телевизор, одна посудомоечная машина и т. д.), поэтому и нам нет никаких причин пренебрегать столь компанейской формой жизни. Не только студенты, но и те, кто работает, и пенсионеры, и родственники, и друзья живут сегодня по модели, противоположной расточительному дроблению общества на ячейки. Даже глава правительства самой маленькой немецкой земли живет в общей квартире. Родители съезжаются со взрослыми детьми, потому что так у них появляется больше жилого пространства, они экономят деньги, сообща управляются с домашним хозяйством.

Квартиры, где живет несколько человек, квартиры, двери которых всегда открыты для самых разных гостей, с давних пор притягивают меня какой-то магической силой. В них мне куда интересней, чем в любом общественном заведении. Даже в кафе «Хавелка», которое лучше всего подошло бы на роль домозаменителя, со временем становится неуютно, а в квартире друзей, где люди постоянно входят и выходят, часы летят незаметно. Там нет услужливого официанта, предлагающего чего-нибудь выпить, уборные выглядят почище, чем в секторе Газа (в «Хавелке» они настолько грязны, что их можно выставлять напоказ), и мебель для сидения в квартирах обычно удобнее, нежели в кафе.

Ни в каком другом месте так ясно не чувствуешь что Шопенгауэр имел в виду, приводя сравнение с дикобразами. У Шопенгауэра дикобразы хотят согреться, поэтому подходят вплотную друг к другу. Но иглы причиняют им боль, и они вновь расходятся. В итоге дикобразы устроились на «умеренном расстоянии друг от друга, поэтому они с наибольшим удобством могли переносить холод». Некоторая отдаленность от других людей (не слишком близко, но и не далеко) придает совместному обитанию особую прелесть. По собственному опыту могу еще заметить, что лучше всего жить вместе, когда двери всегда открыты для гостей. И нет никакой разницы, поселитесь вы на чердаке или на первом этаже. Атмосферу гостеприимства, спокойствия, непринужденности можно создать даже в крохотной хижине.

Самая очаровательная квартира, в которой мне доводилось бывать, не отличается большими размерами и расположена на первом этаже старого будапештского дома. Она принадлежала дяде Зигмонду, графу Ньяри, которого я навестил, когда Венгрия еще была одной из стран Варшавского договора. Его старшая дочь не вернулась из поездки на Запад, после чего власти сочли всю семью (отца, мать и четверых детей) классовыми врагами и переселили ее в двухкомнатную квартиру.

Квартира Ньяри служила неоспоримым доказательством того, что вкус и стиль можно сохранить даже в безвыходных ситуациях. Ночью вся квартира походила на ночлежку, а ранним утром кардинально меняла свои вид. Раскрывались окна, куда-то исчезали матрасы, книги водворялись на свои привычные места, отодвигались кресла — и квартира превращалась в салон, где дядя Зигмонд принимал гостей. Чайная посуда дяди представляла собой чудесную смесь разномастных, надтреснутых чашечек. Когда в дом приходили друзья и знакомые, то воцарялось непринужденное, почти дачное настроение. Каждый день Зигмонд носил два костюма: днем — коричневый, а вечером — черный, не важно, ждал он гостей или нет (последнее бывало редко). Он относился к тем людям, чей внешний облик не менялся с появлением компании. Ему бы никогда не пришло в голову ослабить галстук или надеть тапочки лишь потому, что он один в квартире. Кто-то сказал, что не каждый шаг за дверь заслуживает названия «прогулка», иначе любой выход из спальни пришлось бы называть прогулкой. Сказавшему эти слова, вероятно, ни разу не случалось встретить такого человека, как Зигмонд Ньяри.

Прелесть той или иной квартиры заключается не в количестве вложенных в нее денег, не в районе, где она расположена, а в том радушии, с которым принимают гостей. Богат тот, чья квартира привлекает друзей. И богат тот, кто может провести у друзей дождливые дни, когда в собственном доме крыша готова обвалиться на голову. И ни музыкальные центры, ни домашние кинотеатры, ни мебель от Конрана не сделают вашу квартиру более притягательной.

Плохая привычка хорошо поесть

Еще существуют люди, которые полагают, будто их примут за представителей богемы, если они обмолвятся, что у них в холодильнике нет ничего, кроме бутылки шампанского и пленки «Кодак» (или лака для ногтей). Хотя подобные откровения давно не в моде. Во-первых, шампанское — это второсортный продукт, при его изготовлении используют виноград, непригодный для вина. А во-вторых, если разобраться, нет ничего вульгарнее, чем привычка пойти куда-нибудь хорошо поесть.

На вопрос: «Чем бы нам заняться сегодня вечером?» — городской житель, скорее всего, ответит: «Давай сходим куда-нибудь поесть». А когда люди отправляются есть, то разговаривают они исключительно о еде. Можно услышать следующие диалоги:

— Ах, мой салат с руколой великолепен, а уксус наверняка из Модены.

— Нет, ты попробуй мое филе из утиной грудки. (На руколе. — Примеч. автора.)

— М-м, волшебно!

Потом посетитель ресторана поднимает бокал и с видом знатока замечает, что рецину лучше пить только в Греции и выбор в пользу сансерре был совершенно оправдан. Когда темы закусок и вина исчерпаны, на помощь спешит главное блюдо, о котором можно говорить весь вечер.

Одно из проклятий современной цивилизации — так называемая практическая гастрономия. Приходя поесть, теперь хотят чему-нибудь научиться, потому что просто так разговор у них не вяжется. «Практическая гастрономия» подразумевает официантов в фартуках и своеобразное оформление помещения. Надо снимать обувьи ходить по мягкому полу или пить подслащенные напитки из пластмассовых чаш в форме кокосовых половинок с непременным бумажным зонтиком. Ханс Петер Водарц, державший некогда в Висбадене ресторан «Леельская утка», одним из первых понял, что людям нравится, когда кто-нибудь говорит вместо них. Он объединил цирк и ресторан и не один год ездит по Германии со своим изобретением. В его бродячем ресторане официанты поскальзываются и обливают посетителей, а на сцене выступают артисты. К концу вечера люди, не сказавшие друг другу ни слова, уходят домой в прекрасном настроении, отдав за удовольствие трехзначную сумму в евро.

Были такие времена, когда люди выбирали тот или иной ресторан, потому что там вкусно кормили. Но сегодня в любом ресторане подадут лишь филе из утиной грудки или то же филе с руколой. Даже haute cuisine («высокая кулинария») давно перестала быть съедобной. Я помню старые добрые времена звездной кухни, когда Эки Витцигманн заведовал мюнхенским «Баклажаном» подавал избранным гостям тушеный бычий хвост и королевский омлет, а адвокаты за соседними столиками вынуждены были довольствоваться nouvelle cuisine («новой кулинарией») и бросали на нас завистливые взгляды, не найдя наших блюд в меню.

В пору своего изобретения nouvelle cuisine была настоящим событием, так как освободила французскую о от муки и жира. Но теперь она уже давно сдала свои позиции. Повара, зараженные сумасбродной, поощряемой журналистами тягой к новшествам, пытались превзойти друг друга в оригинальности и теперь совершенно разучились готовить. Недавно я первый раз за много лет посетил звездный ресторан и, как только от крыл меню, понял, что закат nouvelle cuisine не за горами. Среди прочих блюд предлагались «устричная лазанья» и «карпаччо в пивной пене». Верхом абсурда был пожалуй, шербет «яичница с ветчиной». Из чистого любопытства я решил его заказать. Принесли какой-то желтый осклизлый шарик мороженого, от которого разило прогорклым жиром.

Однако хуже всего в ресторанах не еда, а обслуживание. Официанты либо нахальны, либо пытаются заискивать особенно манерным прислуживанием, что выглядит еще нахальнее. Ресторанный критик американского «Вога» прошел школу официантов и написал об этом книгу, из которой мы узнали, что старшие официанты в Нью-Йорке получают примерно 75 тысяч долларов чаевых в год. Существуют специальные уловки, чтобы получать побольше чаевых. Речь идет не об особой услужливости, которая обычно заставляет нас раскошелиться. Настоящий официант должен завладеть своим клиентом. Начинается все с того, что людей сажают не туда, куда они хотят, а куда хочет сам официант. Затем он подходит, если ему будет угодно, к столику и, не обращая никакого внимания на то, что вы выбрали в меню, настоятельно рекомендует взять филе из барабульки. Причем делает он это так, словно отказ от его предложения оскорбит всех официантов на свете.

Поход в ресторан — настоящее мучение, но некоторым людям ничего другого не остается. Хотя бы из-за недостатка времени. Работа отнимает столько сил, что надо идти в этот ад либо потому, что голоден, либо чтобы прервать заседание. У того, кто не работает с раннего утра до позднего вечера и не может позволить себе регулярные визиты в ресторан, есть все основания почувствовать себя утонченным человеком. Мой бывший коллега, который до сих пор трудится на ниве журналистики, часто предлагает мне «сходить куда-нибудь поесть». И каждый раз я пытаюсь втолковать ему, что это дурная привычка, от которой избавлены стильные бедняки, так как существуют куда более изысканные способы встречи с друзьями. В таких городах, как Лондон, Париж и Вена, люди не стесняются приглашать друг друга к себе домой, вне зависимости от размеров квартиры. Не имеет значения, живет человек: в Кенсингтонском дворце, в доме рядовой застройки на Лэвендер-Хилл или снимает помещение в казармах. Можно пригласить друзей без особого повода, даже если дома нет ничего, кроме спагетти. Тот кто постоянно сидит в ресторанах, признает себя неудачником. Походы в ресторан были модными лишь в непродолжительную, но оттого не менее ужасную эпоху леди Дианы. Она сама подала плохой пример, так как часто бывала в «Сан-Лоренцо» на Бошам-Плейс (площади, которую англичане, проявляя изрядную глупость, упорно называют Байчем-Плейс), желая покрасоваться перед журналистами, а многие лондонцы слепо ей подражали. Но со временем все вернулось на свои места. Люди снова приглашают друг друга к себе, что не только элегантней, но и удобней.

Неудобства случаются, лишь когда ходишь в гости к нуворишам. Убранство стола у новоиспеченных богачей всегда такое, будто над ним поработал подсевший на экстази флорист. Гипс, песок, какие-то деревяшки, разрозненные цветы — все это вмонтировано в гигантские ящики и, если вы находитесь в Дюссельдорфе или мюнхенском районе Богенхаузен, опрыскано искусственной позолотой. Отдельные частицы этих скульптурных групп нередко добираются до огуречного супа-пюре с кориандром и пиниевыми орешками — блюдо, которого, к счастью, нельзя отведать, потому что предназначенные для го ложки спроектированы Филипом Штарком и ими можно только любоваться. Перед гостем выстраивают целый ряд риделевских бокалов, куда наливается дорогое по цене, но дешевое на вкус вино, его можно выпить, подняв бокал и обменявшись многозначительным лядом с хозяином. Обычно рядом с тарелкой лежит карточка с вашим собственным неправильно, но калли графическим почерком написанным именем. А ваши ушам предлагают прослушать бессмысленную болтовню о том, сколько хлопот доставляет дача в Фуэртевентупе

Сильное впечатление на меня произвел ужин у Шоны Борер-Филдинг в те времена, когда она и ее муж еще считались образцом нового берлинского общества. Все украшения стола, включая фарфор, были от «Версаче». Сервировка утопала в золоте и белизне, а сквозь угрожающую композицию из плюща проглядывали свечи Прислуживали два жеманных официанта, нанятых специально на этот вечер. Один из них накрасил себе лицо и надушился «Куросом» от Ива Сен-Лорана. Воспоминаний о блюдах того ужина у меня, к счастью, не сохранилось. Помню только, что весь вечер меня преследовал запах «Куроса», исходивший от официанта, и еще несколько недель я не мог видеть ничего от «Версаче».

Куда приятнее прийти в небольшую двухкомнатную квартиру, где два десятка гостей прохаживаются между гостиной и спальней, сидят на краю кровати, едят макароны с грибами и не хотят уходить домой. На званый ужин обычно приглашают не больше семи гостей, чтобы можно было вести общий разговор, не разбивающийся на диалоги соседей. Треснутая тарелка никого не смутит, и если у супницы не отыщется второй ручки — всех это только порадует. Столовые приборы вполне могут быть собраны из вилок «Люфтганзы», ножей МВФ и в крайнем случае серебряных ложек.

Главное, не обращать особенного внимания на еду. Плохи хозяева, которые беспрестанно бегают между кухней и столом и просят прошения за то, что птица подгорела и соус не удался. Чем меньше заботятся о еде, тем лучше получается вечер. Мы с женой обычно предлагаем гостям таиландское овощное карри. Вкус у него такой, словно над ним не один час трудилась целая бригада поваров, а на самом деле это всего-навсего тушеные овощи в сдобренном пряностями кокосовом молоке. Моя мать на протяжении всей своей жизни угощала гостей одним и тем же: венгерским кушаньем «капостас коска». А за ним шел венгерский десерт: пюре из каштанов. Она умела готовить только два эти блюда, но зато уж их делала великолепно. У нас никогда не говорили много о еде. Гости общались, а не проводили полвечера в восхвалении достоинств меню, не решаясь замолвить и слова о себе.

Ни отрицательный баланс на счету, ни крошечные размеры квартиры не лишают стильного бедняка возможности принимать у себя гостей. Домашнее гостеприимство с давних пор высоко ценится во всех культурах. Большое значение ему придают в некоторых богатых странах, хотя гостей иногда встречают довольно скромно. Трапеза становится там поводом для общения, а ее главными действующими лицами — люди, собравшиеся за столом. У нас же все наоборот: либо главным действующим липом становится пища, либо мы вообще не обращаем внимания на то, что едим.

Мы едим, чтобы убить время, чтобы развлечься, едим, даже если не испытываем голода, а лишь чувствуем, как возрастает аппетит. Тем не менее диетическая промышленность остается единственной отраслью в Западной Европе и Северной Америке, где постоянно увеличивается капиталооборот. Конечно, самые большие суммы уходят на лечение сердечных заболеваний, повышенного кровяного давления, диабета, болей в суставах и спине, появляющихся в связи с излишним весом. Благодаря тяге к обжорству промышленность открыла для себя новый рынок роста. В Соединенных Штатах на операции по уменьшению желудка ежегодно расходуется три миллиарда долларов.

Любопытно, что на протяжении многих веков излишний вес был признаком материального богатства. Однако сейчас в нашей культуре утвердился принцип, провозглашенный полвека назад герцогиней Виндзорской Уоллис Симпсон: «You can never be too rich or too thin»[12]. Впрочем, слишком худым быть, разумеется, можно. Это доказывают те юные существа, которые из отвращения к прожорливости своих родителей и учителей впадают другую крайность, в похудание. Невероятно, но факт: сегодня о статусе человека свидетельствует его стройность. Упитанность стала отличительной чертой нижних слоен общества, а в верхних слоях культивируются стройность и фитнес. На севере берлинского района Нойкельн и в мюнхенском Хазенбергле люди питаются преимущественно шаурмой и картофельными чипсами, в центре Берлина ничего не обходится без руколы, а на Хакешен-маркт есть небольшое кафе «Кузнечик», где можно выпить свежевыжатые соки с ростками пшеницы и съесть суп с имбирем. То, что полезная пища должна быть дороже, чем обычная, изготовленная в промышленных условиях, — один из урбанистических мифов. В капусте, помидорах, яблоках, бобах, картошке и луке ученые постоянно открывают новые, незаменимые для человеческого здоровья вещества. А эти овощи и фрукты — одни из самых дешевых продовольственных товаров.

Давно известно, что питание напрямую связано с физическим здоровьем, а вот оценивать влияние питания на психику начали сравнительно недавно. Раньше говорили «ешь рыбу, будешь умней» и «сытое брюхо к учению глухо», но мы пропускали это мимо ушей как бабушкины сказки. Теперь потрачены миллионы евро на научные исследования и установлено, что употребление рыбы повышает умственные способности, а набитый живот отупляет и нагоняет тоску.

Британская благотворительная организация «Майнд» несколько лет финансировала исследование взаимосвязи питания и духовного развития. Результаты были опубликованы в 2004 году. Согласно данным ученых, беспрерывное обжорство, а также потребление сахара, кофеина и алкоголя снижает уровень серотонина, «гормона счастья». С другой стороны, если выпивать много воды, есть (не до объедения) овощи, фрукты и рыбу, то снабжение мозга серотонином улучшится.

Жирные кислоты «Омега-3», содержащиеся в рыбе, — это своего рода смазочное масло для мозга. Питер Роджерс, профессор Бристольского университета, нисколько не сомневается, что богатая витаминами пища и регулярное употребление рыбы могут вылечить от легких депрессий, способствуя интеллектуальной работе мозга. Пациенты, обратившиеся к врачам из-за депрессии, участвовали в эксперименте, проведенном вышеупомянутой организацией «Майнд», где ежедневный рацион испытуемых состоял из фруктов, овощей и по меньшей мере двух литров воды или чая без сахара, а также хотя бы один раз в неделю они ели рыбу. Восемьдесят процентов людей почувствовали существенное улучшение своего состояния, а каждый четвертый полностью избавился от депрессии.

Майкл Кроуфорд, директор Института нейрохимии в университете Северного Лондона, выдвинул тезис о том, что из-за неправильного питания эволюция нашего мозга, веками двигавшаяся вперед, теперь пошла в обратном направлении. Если верны его данные о том, что в Великобритании с каждым поколением «генетический компонент интеллигентности» уменьшается на полпроцента, то скоро нам придется взять наших островных друзей под опеку, потому что даже такая газета, как «Сан»[13], в один прекрасный день покажется им слишком умной. Хотя мы не едим на завтрак жареную ветчину, как это делают англичане, и не питаемся фастфудом в середине дня, наши кулинарные привычки очень похожи на англосаксонские. С каждым проглоченным куском мы тоже становимся не только толще, но и глупее. Это в буквальном смысле так: согласно новейшим исследованиям кембриджских ученых, даже одна-единственная трапеза способна повлиять на работу мозга. Поэтому зря мы смеялись над бабушкиными сказками про рыбу и полное брюхо.

Вина за то, что люди используют себя как мусоросжигательную печь, лежит не только на потребительской глупости, но и на пищевой промышленности, которая в погоне за низкой ценой давно исключила и готовых продуктов необходимые для мозга питательные вещества. Драгоценные жирные кислоты «Омега-3» «Омега-6» содержатся не только в рыбе, но и в мясе, молоке, яйцах и овощах, однако промышленность позаботилась об изгнании их из нашего рациона, так как они уменьшают срок годности продуктов. Вы не найдете этих жиров ни в полуфабрикатах, ни в салями, ни в пицце глубокой заморозки. Единственные виды жиров, которые мы потребляем в большом количестве, — те, что закупоривают наши артерии. Применение дешевых искусственных удобрений приводит к тому, что в нашей пище остается все меньше витаминов. К тому же в промышленности широко используются химические добавки, которые увеличивают срок хранения, улучшают цвет и вкус, но наносят вред нашему здоровью.

Прежде химикалии предназначались лишь для супчиков-пятиминуток, а сегодня в супермаркете нет продуктов, не напичканных доверху консервантами, стабилизаторами, усилителями вкуса, антиоксидантами и красителями. Соусы из пакетиков, готовые блюда и супы в пластиковых баночках только ими и напичканы. За несколько минут, которые вы экономите, подавая спагетти с порошковой томатной пастой, а не со свежими помидорами, используя при изготовлении блинов не натуральные продукты, а готовое тесто из холодильника, поливая брокколи специальным «соусом для брокколи», а не обыкновенным оливковым маслом, люди расплачиваются не только здоровьем, но и деньгами.

В США очень популярны сладкие пирожки «Твинкис», которые, если верить рекламе, являются идеальной пищей для школьников. У «Твинкис» нет никакого срока годности, потому что они целиком и полностью сделаны из ненатуральных продуктов. Если эти пирожки положить за окно, то ими побрезгуют даже изголодавшиеся птицы и муравьи, — верно, они чувствуют, что «Твинкис» для них неполезны. На одном судебном процессе в Сан-Франциско адвокаты даже пытались доказать невменяемость убийцы тем, что он перед преступлением объелся «Твинкис», а те, как известно, помутняют рассудок. Суд хотя и отказался принять подобную аргументацию, но согласился с тем, что чрезмерное употребление подсудимым бросовой еды можно считать показателем угнетенного душевного состояния, и причислил это к смягчающим обстоятельствам.

Пока я не потерял работу, мне было все равно, чем питаться. Еда оставалась простым источником энергии, была, как правило, горячей и нередко жирной. А дома жена готовила блюда из овощей, купленных в магазине здоровой пищи. И у меня даже мысли не возникало, что несколько «здоровых» помидоров и огурцов стоят столько же, сколько целая тележка овощей в «Алди»[14]. Дешевые сосиски, проглоченные в городской суете, тушеные кабачки дома — я не придавал значения своему рациону. Мое отношение к еде изменилось, лишь когда я потерял работу.

Конечно, мы по-прежнему продолжаем ходить в магазины здоровой пищи, но теперь это стало для меня некой роскошью. Я прекрасно помню, как вскоре после увольнения пытался заполнить приложение «Самостоятельная деятельность» к ходатайству о получении пособия, а моя жена приходила домой с яйцами из магазина здоровой пищи. На упаковке с шестью яйцами был штамп «Высокое качество» и забавные рисунки, изображавшие счастливых кур на насесте, клюющих зерно, и т. п. Пока жена настаивает на том, чтобы мы покупали яйца благородных кур, пили молоко лопающихся от счастья коров и ели жизнерадостные, пасущиеся на свободе огурцы и морковки, я могу быть уверен, что знаю ценность каждого кабачка. Бедность приучила меня обращать внимание на качество. Когда выбираешь приоритеты, начинаешь избавляться от ненужного и ценить то, что тебе по-настоящему дорого.

Недавно я встретил старого знакомого и весьма удивился: он перестал пить вино. Я знал его как ценителя и любителя вин — время от времени он работал дегустатором в аукционном доме «Кристис». Он коротко объяснил мне, что не в состоянии позволить себе те вина, которые ему нравятся. Стоимость любого среднего по качеству бордо ему не по карману, а дешевую дрянь он пить не хочет. Так что он перестал пить вино и перешел на немецкое пиво, которое, как и вода, является самым чистым напитком в мире.

Разве все мы не смотрели снисходительно на пиво как на удел низших слоев общества, когда пили просекко?[15] Разве все мы не брали со шведских столов бокал с вином вместо кружки пива, потому что думали, будто вино более утонченный напиток, хотя и знали, что в нем нельзя почувствовать привкус яда? А теперь один из крупнейших знатоков вина в Европе, посвятивший ему не одно десятилетие своей жизни, перешел на пиво. Быть может, он подал нам хороший пример. Ведь возвращение от вина к пиву — лучшая иллюстрация культурного превосходства, скрытого в нашем относительном обеднении.

Как поддерживать форму ноюму бедному

Фитнес, то есть хорошую физическою форму, купить невозможно. Движение нельзя заменить здоровой пищей и тем более таблетками или магнитными матрацами. Однако, несмотря на эту прописную истину, людям больше всего нравится, когда им обещают, что делать ничего не придется. Вспоминается случай с диетой, выдуманной одним американцем, в которой разрешалось есть даже жирное мясо. Этот американец стал одним из самых читаемых авторов в мире, но самумер от инфаркта. Его книги до сих пор имеют успех, в честь него называют разделы меню, а его вдова предъявляет иск всякому, кто осмелится заявить, что ее муж умер из-за выдуманной им диеты. Калифорнийская фирма продает по всему миру кроссовки, заверяя покупателей, что обувь сама позаботится об их физической форме. Пружинящее устройство подошвы каждый день тренирует мышцы во время движения, поэтому владельцу кроссовок даже не надо специально заниматься спортом.

Забавно, что кроссовки «Пума» и спортивные костюмы «Адидас» стали модными именно в то время, символом которого должны были бы служить домашние тапочки. В Европе за неиспользованные абонементы в фитнес-клубы на ветер ежегодно выбрасываются миллиарды евро. Видимо, люди считают, что лучше потратить эти деньги на некое успокоение совести, чем капитулировать перед ростом жировых тканей.

Человек не создан для спокойной жизни среди окружающих его удобств. На протяжении тысячелетней истории своего развития люди привыкли большую часть дня проводить в движении, за собиранием и охотой. Серьезных биологических изменений в наших организмах с той поры не произошло, но вокруг постепенно образовался мир, в котором больше не требуется больших затрат физической энергии. В отличие от техники, которая может годами пылиться, а потом работать, как и прежде, наше тело требует постоянной заботы. Отсутствие физической нагрузки приводит к ухудшению обмена веществ, избыточному весу, сутулости, усталости, нехватке кислорода, плохому сну, закупорке артерий и, наконец, к инфарктам и апоплексическим ударам. Мы сами зарываем себя в землю тем, что пытаемся избавить свой организм от нагрузок.

Зная об этом, многие из нас пытаются исправить свою несовершенную жизнь, возместить неподвижность на рабочем месте созданием некоего культа здоровья. Однако при всей значимости движения для здоровья и хорошего самочувствия нет ничего грустнее, чем люди, воспринимающие здоровье как высшее благо. У религии здорового образа жизни, весьма популярной в наши дни, есть свои умеренные приверженцы и фундаменталисты. Они стремятся лишь к одному: как можно дольше пребывать в добром здравии. Тем не менее здоровье любого человека несовершенно. И постоянные заботы о собственном самочувствии сильно ограничивают круг жизненных интересов.

Пока я ходил на работу в контору, я тоже считал, что здоровье можно купить. Платил деньги за возможность посещать фитнес-студию, однако появлялся там все реже и реже. Сегодня я экономлю на членских взносах и регулярно занимаюсь спортом с помощью двух упоров, которые ставлю на пол, чтобы отжиматься, и перекладины в дверном проеме спальни, на которой подтягиваюсь. Если мне хочется сделать несколько упражнений, то я не едув фитнес-студию и не переодеваюсь в раздевалке с запахом одеколона «Бак-Деоспрей», который не предназначен для использования в закрытых помещениях. Не перехожу, согласно идиотскому плану тренировок, от одного спортивного снаряда к другому и не жду, пока какой-нибудь наглотавшийся анаболиков верзила в обтягивающих шортах и розовой майке с надписью «Just do it» слезет с тренажера для нижних мышц спины. Когда меня тянет пробежаться, то я отправляюсь в ближайший парк, а не топчусь на ленте беговой дорожки, тупо уставившись в телевизор.

Самый стильный вид спорта — это ходьба (на свежем воздухе). Раз в несколько лет у нее меняется наименование. Сейчас ее, кажется, называют просто «walking», но делят на hill-, Nordic-, power-, ZEN-, race-, aqua-, vital- и body-walking. Журналы стремятся открыть новый вид спорта каждые две недели, хотя людям нужно всего-навсего двигаться на свежем воздухе, а не посещать дорогостоящие курсы по тай-чи, квигонгу или сенфи. Каждому модному виду спорта обязательно полагается иметь собственный костюм, из-за чего на наших лужайках возрастает число читателей журналов, разодевшихся в яркие, кричащие одежды и вооружившихся всеми необходимыми прибамбасами. Чем меньше денежных вложений требуют занятия спортом, тем больше в них стиля и вкуса. Для бега вполне достаточно старых тренировочных штанов, пары кроссовок и майки. И даже несмотря на то, что некоторое время назад бег обозвали джоггингом, а теперь пытаются придумать его разновидности, он остается самым простым и верным способом избавления от ада удобств.

Подъем по лестнице так же эффективен, как и бег. У того, кто ежедневно восемь минут взбирается по ступеням (желательно раза два-три сбить дыхание), резко увеличивается количество эритроцитов и улучшается снабжение организма кислородом. Это самое дешевое и безотказное средство для поднятия сил. Никакой «степпер», никакой «эргостепмастер де люкс» не поможет достичь того результата, которого достигает человек ежедневно поднимающийся по лестнице. Мадонна поняла это еще много лет назад. Когда она ездила в турне, то ни когда не пользовалась тренажерной комнатой в отелях а просила управляющего перекрыть лестницу на четверть часа и взбегала по ней несколько раз. Директор знаменитой берлинской благотворительной клиники Детлев Гантен утверждает, что подъемы по лестнице — «самая надежная профилактика от сердечных заболеваний». Он даже запретил устанавливать лифт в административном здании клиники, чтобы заставить людей ежедневно заниматься спортом.

Тот, кто хочет улучшить свою жизнь самым элегантным и эффективным способом, должен больше двигаться. Малоподвижность — одна из форм бедности, которая приводит к отупению и унынию. Но к счастью, с этой бедностью легко справиться, не заплатив ни цента. Достаточно лишь преодолеть себя: подняться по лестнице, а не поехать на лифте, сесть на велосипед или пройтись пешком, а не поехать на автобусе, на такси или тем более на собственной машине. Двигаясь, мы приобретаем нематериальный капитал, а отказываясь от движения, его растрачиваем.

Согласно такому расчету, квартира на четвертом этаже в доме без лифта — не мучение, а капиталовложение, приносящее ежедневную прибыль. Качество жизни и ее богатство напрямую зависят от того, сколько мы двигаемся. У человека, который раз в неделю полчаса занимается спортом, происходят такие изменения в обмене веществ и иммунной системе, что он не только лучше себя чувствует, но и становится менее подверженным всяческим инфекциям, а также заболеваниям сердца и дыхательных путей. Чувство жизни, приобретаемое за счет движения, не купишь в магазине и не закажешь на складе или в Интернете — оно бесценно.

Почему лучше не иметь машины

У меня никогда не было машины, и это очень облегчает мою жизнь. Я не машиноненавистник и понимаю, что автомобиль дает свободу передвижения. Выехав из дома где-нибудь в Гессене, можно через несколько часов оказаться в Трансильвании, Провансе или Дании, что, разумеется, прекрасно. Только вот большинство моих друзей, у которых есть машина, беспрестанно жалуются, какая это обуза. Расходы на бензин, страховку, ремонт, парковку, неправильную парковку и т. д. намного превышают ту сумму, что я трачу на автобус и редкие поездки на такси. Время, которое у водителя уходит на поиск места для стоянки, у меня остается свободным.

Наверное, я бы иначе смотрел на машину, если б вырос в Фюрстенфельдбруке или еще большей глуши, где лишь дважды в день проходит автобус до ближайшей железнодорожной станции. Однако я провел первую часть своей юности в Мюнхене, вторую в Лондоне, а в этих го-Родах машина совершенно не нужна. Мюнхен покрывает густая сеть общественного транспорта, а мюнхенские окрестности лучше изучать из окна вагона или с железнодорожных станций, чем из металлического дома на колесах.

Когда я переехал в Лондон, вопрос о покупке машины даже не возникал. Лондон — сущий ад для любого автолюбителя. Даже в маленьких пригородах на улицах всегда образуются пробки. Такого понятия как час пик, там больше не существует: лишь ночью движение немного успокаивается, но отнюдь не прекращается. Окружная дорога М25 уже насчитывает восемь полос, но все равно остается сплошным месивом которое по-черепашьи ползет вокруг Лондона. В некоторых частях города проезд платный, хотя и там дела обстоят не лучше. Причем повсюду, на берегу ли Темзы или в Гайд-парке, пахнет, как на заправочной станции. А слово «парковка» давно вычеркнуто лондонцами из активного словаря. Ездить на машине по Лондону — настоящее безумие, но люди продолжают исправно залезать в свои автомобили. Вероятно, они привыкли к машинам так же, как к пижамам или к «orange scented Traditional Cologne»[16] д-ра Харриса. Те, у кого нет этих привычек, ничуть не сожалеют об их отсутствии.

Кроме того, мне никогда не нравилась манера речи водителей. Самые милые и спокойные люди, садясь за руль, превращаются в отчаянных сквернословов. В брошюре «Агрессия на дорогах», выпущенной Федеральным управлением автотранспорта, довольно сдержанно сказано: «Когда люди говорят о своих эмоциях во время вождения, то редко упоминают о радостях — чаще всего им на ум приходит агрессия».

Первый параграф правил дорожного движения в современной Германии звучит и вовсе как насмешка:

1) Участие в дорожном движении требует постоянного внимания и взаимного уважения.

2) Каждый участник дорожного движения должен поступать так, чтобы без необходимости не мешать другим участникам движения, не причинять им вреда, не ставить под угрозу их здоровье и жизнь.

Далеко не все соблюдают второй параграф, даже когда не сидят за рулем, а уж в панцире своего автомобиля люди попросту ведут себя как враги. Из «Левиафана» Томаса Гоббса мы знаем, что раньше жизнь была «nasty, brutish and short»[17] и каждый человек прятался броню, навеки отделявшую его от ближних. Однако последним слоем брони стал автомобильный кузов, который позволяет забыть обо всех правилах культурного общения.

Если знаешь, к чему приводит опасная езда на немецкоязычном пространстве, то Германию лучше объезжать стороной. Проезд со скоростью 150 км/ч в сантиметре от машины с детьми — это исключительно немецкий феномен. От десяти до пятнадцати процентов несчастных случаев с «людскими увечьями», то есть тех, что привели к смертям или серьезным травмам, происходят по причине несоблюдения дистанции. Альфред Фур, специалист из Института транспортной социологии, утверждает: «Каждая страна заслуживает тех водителей, которых она вырастила». В Германии чаще всего встречается тип «школьного учителя, подверженного психологическому давлению», который сперва долго терпит, а потом взрывается и становится опасным для окружающих.

Чем дольше я живу без машины, тем лучше понимаю, что вождение не только бессмысленно с практической точки зрения, но и вредно с эстетической. Большое впечатление на меня произвела выставка с выразительным названием «Наваждение вождения: изобретение столетней давности и его последствия», проходившая зимой 6 года в Городском музее Мюнхена. Организаторам хватило сотни фотографий, чтобы показать, насколько машина обезобразила окружающую среду. Порой, когда пересекаещь долину Альтмюля по четырехполосной дороге, невольно возникают мысли, что раньше здесь наверняка было очень красиво, но в большинстве случаен и об этом уже не задумываешься. На выставке наглядно показали типичный облик современного города: не огрехи дорожного строительства, а будни, заполненные машинами рыночные площади, обычный немецкий перекресток, парковка рядом с Кельнским собором.

Массовой моторизации мы обязаны тем, что во всех уголках страны теперь одинаковый автомобильный ландшафт. Различия между городом и деревней, которые существовали до середины XX века, начали исчезать. Города выдыхались, а приветливые деревни превращались в безликие пригороды с въездными и объездными дорогами. Массовая моторизация сделалась идеологией немецкого государства.

В 1955 году на свет появился первый миллион фольксвагенских «жуков», и с тех пор количество легковых машин непрерывно растет. В 1958 году на немецких дорогах было 3,1 миллиона машин, а через пять лет — уже 7,3 миллиона. В 1978 году была превышена 20-миллионная отметка, а в 1986-м все население старой Федеративной Республики могло с комфортом разместиться на передних сиденьях более 30 миллионов машин. Наконец, в 2004 году автомобильный парк Германии насчитывал 54 миллиона транспортных средств.

Параллельно росло число дорог и крупных магистралей. В шестидесятых годах при поддержке широкой общественности Гельмут Шмидт заявил: «Каждый немец должен иметь возможность приобрести машину. А мы должны построить ему дороги». В 1977 году по распоряжению Министерства путей сообщения в силу вступила «Координационная программа инвестиций в строительство федеральных транспортных дорог», которая поставила цель, с той поры преследуемую тремя главными немецкими партиями: расстояние от любого жилого дома до ближайшего шоссе не должно было превышать 25 километров. Привязка к шоссе стала одним из основных прав немецких граждан.

Подобная политика привела к тому, что в Германии число машин на 5 миллионов превышает число домашних хозяйств. За дом надо выплачивать стоимость аренды или кредит, который под покупку машины дается на куда более выгодных условиях. А так как от выбора марки и модели ничего не меняется, то обычно берут самые новые: в сельской местности, где асфальтом покрыта каждая тропинка, а самый крутой подъем — въезд в ворота собственного двухместного гаража, приобретают полноприводные машины; а в городе — самый длинный лимузин, на котором по вечерам можно изучать улицы и районы родного города в поисках удобного места для парковки; наконец, юноши, у которых еще молоко на губах не обсохло, покупают двухместный спортивный автомобиль, чтобы можно было поехать за город с друзьями — разумеется, если у тех тоже есть машина.

То, что машины нужны лишь для транспортировки тяжелых, громоздких вещей или перевозки людей, некоторым автовладельцам даже не приходит в голову. Машины уже воспринимаются не только как любимые игрушки, они стали полноправными членами семьи. Грустная шутка из рекламы «опеля» лучше всего иллюстрирует этот парадокс. За рулем сидит улыбающийся мужчина лет тридцати пяти в коричневом вельветовом костюме, наискосок от него, на детском сиденьице, — ребенок, его сын.

— Пап, ты бы променял меня на машину? — спрашивает мальчик.

— Нет, Филипп. То есть Оливер. То есть как там тебя… Михаэль!

Единственная возможная реакция на всеобщую любовь к автомобилям — максимальное к ним пренебрежение.

Когда проходила выставка «Наваждение вождения», мне попалась книга Роальда Даля с рассказом о дяде Освальде. Этот бонвиван с повадками Тиля Уленшпигеля оказал на меня большее влияние, чем некоторые из мои родных дядей. Он странствовал по свету с афродизиаком, суданским жуком, в составе какой-то миссии «астон мартин лагонде». С тех пор у меня пропал всякий интерес к получению водительских прав, потому что на «астин мартин лагонду» мне (я смотрел на вещи реалистично) не накопить никогда, а кроме нее, в мире нет ни одной стоящей машины.

Много лет во мне таилось враждебное отношение к автомобилям, и я даже причислял себя к машиноненавистникам. Лишь разговор с Никласом Мааком, искусствоведом и автомобильным философом, прояснил мне собственную позицию. Ненависть к массовой моторизации характерна не для врагов автомобилей, а для их друзей, потому что вождение машины — это изысканное наслаждение, а не способ передвижения в пространстве. «Вы ведь не пьете каждый день по бутылке «Петрюса» или «Белой лошади», так же и с машинами: на них надо ездить редко и со знанием дела — по пустым дорогам вдоль побережья или в горах», — объяснил мне Никлас Маак. Проблема заключается не в «мазерати» или «астон мартине», так как они, несомненно, созданы для наслаждения, а в миллионах «опелей корса», «фольксвагенов гольф» и «третьих» БМВ, которые заполонили наши дороги.

Так что машина должна быть либо непрактичным средством получения радости, к которому человек испытывает едва ли не сердечную привязанность, либо простой и полезной вещью, с которой следует обходиться без всяких сантиментов. Промежуточное положение — удел мещанства, от него веет акациями и промокшей овчиной.

Время роскошных автомобилей уже миновало, ведь нельзя же всерьез считать роскошью товар массового производства. Первые звезды кинематографа и шоу-бизнеса разъезжали по Берлину в специально оборудованных машинах. Актриса Анна Хельдт устраивала в своем «рено» обед на троих, известная певица кабаре Габи Десли встроила в машину ванную комнату, а за автомобилем великой английской актрисы немого кино Филлис Лэйр ездил прицеп, из которого во время каждой остановки предупредительно выскакивал слуга. Сейчас же роскошью считается определенная модель, которая стала высшим достижением той или иной дизайнерской эпохи, превратилась в раритет и недоступна каждому второму владельцу дискотеки.

Так что у человека со скромными средствами выбор невелик: Большинство машин, на которых можно ездить для получения удовольствия, очень дороги. Один мой знакомый с давних пор мечтал о роскошном лимузине, но позволить себе мог только малолитражную машину. Он подумывал купить подержанный автомобиль советской номенклатуры, но потом отказался от этой идеи и после долгих поисков нашел бывшего дипломата, который продавал машину, оставленную в Бонне индийским послом. Теперь мой приятель ездит на лимузине той же марки, что была у Индиры Ганди. Его машина смотрится намного стильнее, чем обычный «мерседес», — и это по цене «рено твинго». Но приятелю повезло. Предложение от дипломата не найдешь в воскресной газете. Что же касается спортивных машин, доступных стильным беднякам, то их совсем немного. К ним можно отнести «альфа ромео 2000 GTV», у которого звук мотора напоминает о лете, проведенном на загазованных римских улицах, и «порш 911 тарга», кабриолет 1973 года выпуска.

Если относиться к машине как к «простой и полезной вещи», то у стильного бедняка, который по той или иной причине не может отказаться от автомобиля, выбор значительно расширится. Хотя бы потому, что, пользуясь машиной с пренебрежением, трудно погрешить против стиля. Любая консервная банка может выпь симпатию, если ее владелец обходится с ней запросто. Здесь нам есть чему поучиться у итальянцев. В Италии проектируют самые красивые автомобили мира, но уважающие себя итальянцы ездят на обычных легковушках, которые только тогда становятся снобапильными, когда стареют и приобретают вмятины.

Приз за самое наплевательское отношение к машине должна получить моя подруга Шарлотта. Шарлотта — одна из наиболее стильных дам, которых мне доводилось встречать, и однако же (или, может, именно поэтому?) она никогда не ездит на дорогих машинах, а дешевые превращает в настоящую свалку. Когда я однажды оказался в ее автомобиле, груды мусора доходили мне почти до колена. По ним без труда можно было представить себе привычки побывавших в салоне людей. Три года спустя, вновь оказавшись в том же кресле, я вспомнил, что позабыл здесь зажигалку, и сразу отыскал ее в археологическом слое за 1997 год.

В наших широтах долгое время было лишь две машины, покупка которых говорила о полном равнодушии владельца к автотранспорту и о том, что машина нужна ему только как средство быстрого передвижения между Тюбингеном и родительским кровом: «рено 4» и «ситроен 2 CV» (также известный под названиями «дё-шево» и «утка»). Обе были антимашинами экстра-класса. Когда «рено 4» появился на рынке, журнальные критики назвали его «последней моделью зонтика». И тем не менее эта машина доказала, что если обращать внимание только на функциональность и отказаться от всяческих излишеств, то можно сделать весьма стильную машину. Машину, которая, в отличие от «утки», не стала символом борьбы за курение и против атомных электростанций. «Рено 4» был первоклассным автомобилем и без политической подоплеки.

Сегодня уже нет аналогов «утки» и «рено 4». Таких дешевых и удобных машин больше не выпускают. Хотя европейские автомобильные концерны отчаянно пытаются произвести на свет автомобиль, стоимость которого не превышала бы 5 тысяч евро. С помощью такой машины можно завоевать и китайский рынок, и европейский, потому что, если верить специалистам, в Европе будущее тоже принадлежит дешевым машинам, потребляющим минимальное количество бензина. Однако куда более вероятно, что езда на автомобиле в скором времени не подешевеет, а, наоборот, подорожает. Настолько подорожает, что сумевший заранее отказаться от машины, почувствует себя счастливым человеком. В конце эпохи благосостояния, на протяжении которой автомобиль играл столь значительную роль, он опять станет тем, чем был в самом ее начале: непозволительной роскошью.

Научные исследования давно показали, что почти каждый человек глупеет за время отпускных поездок. Проведя три недели на чужбине в отрыве от духовной среды, мы теряем около трех процентов IQ. Что же говорить о людях, которые, следуя примеру jet set[19], совершают по десять поездок в год? Не пропуская ни одного отпускного сезона — весна на Капри, лето в Порто-Серво, осень в Марбелье, зима в Энгадине, — они могут потерять до тридцати процентов своего умственного капитала.

Нескромная тяга к дальним странствиям, к сладкой жизни на берегу, круизам и роскошным отелям, экзотическим напиткам у бассейна и тому подобным клише возникает в нас из-за распространенного, но ошибочного представления, будто путешествия сами по себе обладают некой неоспоримой ценностью.

С тех пор как появилось слово «туризм» — первая фиксация в словаре датируется 1810 годом, — только ленивый не возводил на туризм хулу. Уже через тридцать лет Фонтане сетует: «К особенностям нашего времени относятся массовые путешествия. Раньше в странствования отправлялись избранные, сегодня — все поголовно». Причем толки о «старых добрых временах» для странствующих — совершеннейшая чепуха. Длительные перемещения в пространстве прежде были уделом курьеров пилигримов, разбойников и купцов. Они никогда невоспринимались как удовольствие и часто были сопряжены с опасностями. Перед тем как отправиться в долгую поездку, заказывали службу, а прощаясь, не чаяли вернуться. Собираться в путешествие без веских на то причин до середины XIX века считалось безумием.

Путешествия ради путешествий стали изобретением младших сыновей из зажиточных английских семейств. Буржуазия наблюдала, как авантюристы из высших слоев надев кникербокеры, взбирались на высокогорья и блуждали там с раскрытыми путеводителями. И буржуазии захотелось им подражать. То, что мы сегодня называем туризмом, стало логическим продолжением экстравагантной причуды английских снобов. А нынешние попытки следовать джентльменским обычаям былых времен выглядят полной несуразицей.

К примеру, в Кении, посреди зарослей, неподалеку от озера с бегемотами, стоит «Финч Хаттон Лодж», отреставрированный охотничий домик Дени Финча Хаттона, английского суперсноба. Персидские ковры, бордо в хрустальных графинах, столы из красного дерева — все это хранится в маленьком домике. В отличие от фильма Сидни Поллака «Из Африки», где роль Финча Хаттона исполняет остроумный и обольстительный Роберт Редфорд, реальный Хаттон был трусоватым эксцентриком, который вел себя в Кении примерно так же, как, по нашим представлениям, должен был вести себя Рудольф Мосхаммер[20]. В конце XIX столетия сотни подобных джентльменов заполонили английские колонии, и этостало еще одним признаком общего упадка Британской империи.

Со временем причуды избалованных и скучающих английских снобов переросли в массовую индустрию число ежегодных туристических поездок достигло 10 миллиардов. Люди устраивают себе пляжный отдых в сонных царствах и «отводят душу», которая тут же заболевает морской болезнью. Или кочуют по городам и весям от одной достопримечательности к другой, поднимаясь на каждую башню, посещая каждую ратушу, до тех пор, пока у них не отвалятся ноги. Среди всех увлечений состоятельных европейцев туризм доставляет наибольшее количество неудобств.

Совершенно непонятно, почему люди копят целый год деньги, чтобы потом бездумно разбрасываться ими в поездке («Мы же отдыхаем!») и жаловаться на то, что искомое удовлетворение приходит не так быстро, как уходят деньги из кошелька. Влечение к азартным играм, которое отличает наших соотечественников во время отпуска в Австрии, Италии, Греции или Испании, после введения евро, к счастью, немного поутихло. Однако неизменным остается желание угодить в одну из туристических западней и вести себя с той же отрешенностью, с какой пьются подслащенные коктейли с ромом и второсортное вино, к которым дома никто даже не подумает притронуться. И еще особую радость вызывает «роскошь» проживания в отеле.

Провозглашение отеля оазисом светскости также относится к мифам индустрии развлечений. Долгое время отели служили последним прибежищем для людей, которым негде было остановиться. Точно такую же роль они играют и сегодня. Светскими отели были лишь в коротком промежутке между своим появлением в 1910 году и началом Первой мировой войны, то есть четыре года. Тогда их считали сенсационным открытием (таким же, как пассажирские лайнеры) и они привлекали внимание высших слоев общества. После Первой мировой отельная культура расцвела еще один раз: с середины двадцатых до кризиса 1929 года. А затем время больших и роскошных отелей миновало безвозвратно.

Всемирные сети отелей абсолютно уравняли степень комфорта. Дорогой номер в Вольфсбурге ничем не отличается от такого же в Куала-Лумпуре или Ванкувере и, хотя относится к категории «суперлюкс», размерами не превышает двухместный номер в гуммербахском пансионе. На крохотном баре, в котором можно отыскать яблочный и апельсиновый соки, пиво «Беке», минеральную воду и соленые палочки, установлен маленький телевизор. Окна открыть нельзя, но слышно, как работает вентиляционная система. И если вы находитесь не в арабской стране, то на телевизоре обнаружится карточка с рекламой местного порноканала.

Хуже, чем городские отели, выглядят только отели туристические. Они вполне могут сравниться с преисподней: искусственная пьяцца, стилизованная под «итальянскую деревню» (так, постойте, а мы разве не в Шарм-эль-Шейхе?), вокруг которой расположены несколько круглосуточно работающих магазинов и семь различных ресторанов «all inclusive»[21]. Детей заманивают в специальные комнаты и на экскурсии, из-за чего родители их почти не видят. Причем все устроено так, чтобы посетителю не хотелось выходить за пределы огороженной территории, поэтому администрация отеля всеми силами пытается создать идеализированный образ местной жизни на курорте.

Еще более далека обыденность от круизов, которые представляют собой не что иное, как клубный отдых в чистом виде. Однажды — не ради удовольствия, а по работе — я совершил поездку на «Корэл Принсес», крупнейшем пассажирском лайнере, который так и не толкнулся по пути ни с одним айсбергом. Брутто-регистровый тоннаж этого корабля составляет 120 тысяч тонн. А в соответствии с ним вычисляется то количество сладостей, которое берут на борт.

Для людей, влюбленных в море, лучшего отдыха и не придумаешь, они могут непрерывно удовлетворять все свои потребности: завтракать, обедать, полдничать и два раза ужинать. А двадцатиминутную паузу между трапезами без труда удается заполнить всяческими закусками в круглосуточно работающих бистро, где хранится две трети мировых запасов калорий. По-настоящему ужасно то, что люди не отказываются ни от одного предложения поесть, так как уже заплатили за эту возможность кругленькую сумму.

Сравнявшись по весу с небольшим автомобилем, люди выбираются на сушу, но проводят там не более двух-трех часов, так как цена стоянки высока и каждая дополнительная минута может принести убытки фрахтовщикам. Сошедших на берег тут же загоняют в стоящие наготове автобусы и быстро провозят по центрам туземных промыслов, где желающие могут купить какую-нибудь деревянную безделушку. Как ни странно, безделушки эти одинаково выглядят и на Ямайке, и в Таормине, а делают их наверняка в Гонконге или Тайване.

На большинстве крупных кораблей есть площадки для мини-гольфа, бассейны, тренажерные залы, но никто ими не пользуется, потому что «bord-shop» не прекращает работать ни на минуту. В этом корабельном магазине можно отовариться беспошлинно, то есть купить ненужные вещи и продукты чуть дороже, чем в городском супермаркете, получив в подарок пакет с надписью «Duty Free». Люди, пренебрегшие магазином и бистро, греются на солнышке и пытаются как можно быстрее сравняться загаром с Мишелем Фридманом[22].

Вероятно, круизный отдых пользуется особенной поностью у пенсионеров, потому что только они мо-отдохнуть от него дома.

Тому, кто не придает отдыху большого значения, совеют взять билет на самолет. Тогда путешествие начинается с подъема около четырех утра, чтобы вовремя приехать в аэропорт. Ведь главное правило европейского воздухоплавания гласит, что пассажиры должны простоять не меньше часа в очереди, чтобы зарегистрироваться на рейс, а потом прождать еще два часа, чтобы не улететь с пустыми руками. Когда же вы наконец благополучно добираетесь до места 84G (мисс Хрюшка с одной стороны, мистер Острые Локти с другой), то команда воздушного корабля не упускает случая позаботиться о том, чтобы вы не опустили спинку вашего кресла.

Вертикальное положение спинки кресла при взлете и посадке — правило, которого придерживаются только для порядка. С точки зрения техники безопасности не важно, опустим ли мы кресло на те три миллиметра, на которые его можно опустить, или нет. Но вероятно, стюардессы скорее откажутся от части своей зарплаты, чем от возможности наставлять пассажиров.

Удобство заказа авиабилетов через Интернет способствовало появлению нового типа часто летающих людей. Каждые выходные в Пизу, Прагу или Барселону с неба спускаются толпы подвыпивших иноземцев из Лондона или Манчестера. Горячим английским головам дешевле долететь до Праги и напиться там, чем отсиживаться в местном пабе. Вот они и шастают по Староместской площади или перегибаются через перила Карлова моста, не будучи в силах усвоить чешское пиво. В южных странах нередки случаи смерти английских туристов от злоупотребления алкоголем в жаркое время года. Разумеется, не обходится и без массовых дебошей. Только на испанском побережье каждый год арестовывают шестьсот пьяных бесчинствующих англичан. Ког да же летом 2003 года на прекрасном острове Корфу английская туристка, подстрекаемая сотнями ревущих пьяных, занялась оральным сексом со своим соотечественником, то волна возмущения и протеста прокатилась по всей Греции.

Одно время, в семидесятых или восьмидесятых годах, частые полеты считались престижными. Я вспоминаю Бобси, покойного друга нашей семьи, который порой вынимал кипу авиабилетов из нагрудного кармана и жаловался на то, что завтра ему лететь в Ла-Пас через Мехико, а через три дня после этого в Боготу, что домой он вернется не раньше чем через две недели и сразу же улетит в Париж. Сегодня над подобными признаниями только посмеются. Часто летающие люди вызывают сожаление или досаду. Почти никто из них не платит за билет из собственного кармана, потому что они уже налетали за счет фирмы столько километров, что хватило бы на частный самолет. Поэтому они с серьезными лицами проходят мимо регистрации, бросая в мобильный что-нибудь вроде: «Предупреди остальных, что я опаздываю».

С антропологической точки зрения очень жаль, что нет больше вида летающих на «конкорде». Было на что посмотреть, когда Кейт Мосс и семнадцать мрачноватых мужчин в черных костюмах поднимались на борт своего самолета, который за три с половиной часа долетает до Нью-Йорка. А потом через полчаса, вне себя от гнева, вновь возвращались в зал ожидания из-за обнаружения «технической неисправности».

На дешевые полеты смотрят примерно так же, как на частые, и поэтому нет ничего удивительного в том, что на трех крупнейших туристических рынках (в США, Германии и Японии) отказ от полетов считается признаком высокого общественного положения. Любой уважающий себя человек сегодня относится к полетам с пренебрежением. Смешон тот, кто кичится своими вылазками в «Эл-Эй», «Ню-ю-Йорк» или на «райские пляжи Бали». Люди начинают понимать, что счастье нельзя заказать в TUI[23]. Поэтому бедные скоро последуют примеру богатых и пресытятся воздушными путешествиями. Англичане называют это «trickle down effect», эффект просачивания.

Единственной формой путешествия, о которой можно серьез задумываться, остается длительное пребывание. Великий философ Николас Гомес-Давила сказал однажды: «Лишь интеллигентные и ограниченные люди обнаруживают склонность к оседлости. Посредственность неугомонна, ее постоянно тянет в дорогу». Однако тот, кто отправляется в другую страну на несколько недель или месяцев, чтобы набраться опыта, поучиться, поработать или просто навестить друзей, не путешествует в современном смысле этого слова. Такие поездки были некогда в моде даже у императоров и королей, которые перебирались из одной резиденции в другую. Принцев отсылали к чужим дворам, с тем чтобы они постранствовали по свету и научились общепринятой «светскости».

Современной версией подобного путешествия является «gap year», предоставляемый выпускникам школ, или «sabbatical», отпуск для студентов и простых тружеников, во время которого они уезжают на полгода куда-нибудь в Африку или Азию и узнают местную культуру намного лучше, чем обычные туристы. Ведь для того, чтобы разобраться в чужой культуре, мало увидеть ее — к ней надо приобщиться.

Длительное пребывание за границей выгодно для стильного бедняка хотя бы потому, что расходы на хозяйство среднего европейца довольно велики. Сдавая свою квартиру и живя в другой стране, вы можете даже сэкономить. Месяц роскошества в Стамбуле или Каире обойдется дешевле, чем неделя экономии в Мюнхене. И хотятакие классические центры всеобщего паломниче ства, как Париж, особой дешевизной не отличаются, появились новые города, заслуживающие внимания Например, Таллин (Ревель) с полностью сохранившимся средневековым городом — такого в Германии не найдешь. Или София. Если загодя заказать билеты на поезд, то цена их будет чисто символической. На «Интерсити» можно добраться до Белграда, там пересесть на поезд до Софии и через сутки оказаться в городе, где правит бывший царь, где среди мечетей и азиатских рынков стоят древнейшие церкви Европы, где на окнах вагонов метро можно увидеть занавески, а еще попробовать самый вкусный в мире кофе.

До шестидесятых — семидесятых годов в каждом европейском городе можно было найти сотню старушек, сдававших комнату в просторной квартире или державших небольшой пансион. Если верить литературным описаниям, то приюты эти частенько выглядели далеко не лучшим образом, зато давали дешевый кров заблудшим душам, художникам и студентам. Сегодня в большинстве городов можно на несколько недель снять маленькую квартиру, которая будет стоить меньше, чем комната в недорогом пансионе. Преимущество наших дней заключается еще и в том, что за отсутствием старушек, подающих завтрак, надо самому заботиться о себе в чужом городе и ходить в магазин или на рынок не как туристу, а как местному жителю.

Такие путешествия по-настояшему обогащают жизнь, хотя в них, конечно, не отправляются три-четыре раза в год. Важно идти по миру с открытыми глазами, а не пробираться по нему туристической ощупью. Поэтому иногда намного полезнее остаться дома, чем «отправиться в отпуск». Например, если проводить отпуск в родном городе, то можно и не осматривать достопримечательности. Ни одному пизанцу не придет в голову лезть на Пизанскую башню, ни одному парижанину — на Эйфелеву. А вот турист полезет — вероятно, чтобы избавиться от тайной уверенности в бессмысленности туристических поездок как таковых.

Не надо заказывать всеобщие мечты на рынке услуг, надо придумывать свои, достижимые собственными силами. Быть может, не заходить так далеко, как Жан Флорессас дез Эссент, главный герой романа Гюисманса «Наоборот», но хотя бы немного у него поучиться.

Дез Эссент, уединенно живущий, сверхчувствительный отпрыск старинного дворянского рода, совершенно отказывается от всяческих путешествий, потому что в его собственном доме в окрестностях Парижа и без того есть все, что ему нужно. Хотя однажды, поначитавшись Диккенса, он все-таки решил съездить в Англию. И просит своего слугу собрать чемоданы, а потом объявляет, что вернется через год, или несколько месяцев, или несколько недель — когда точно, он сам пока не знает.

Дез Эссент садится в парижский поезд, едет на улицу Риволи и там покупает путеводитель Бедекера по Лондону. Ни на минуту не прекращающийся дождь кажется ему предвестником грядущего путешествия. Прежде чем отправиться дальше, дез Эссент сперва заходит в винный погреб, чтобы выпить английского портвейна, а потом перебирается в английский ресторан, где, вновь оказавшись среди островитян, ест, запивая трапезу элем. От сытной еды, непривычных запахов и звуков, портвейна и эля дез Эссента одолевает усталость, и он пропускает свой поезд до Дьеппа, порта, в котором ему надо было сесть на корабль. Исполненный счастья, оттого что, с одной стороны, не пришлось отправляться в дальнее путешествие, а с другой, удалось испытать множество новых ощущений, дез Эссент возвращается домой на поезде и нисколько не сожалеет о содеянном. Воображение с помощью дождя, гумана, уличной сутолоки и так позволило ему побыть в Англии: «Зачем же мучиться, переезжать с места на место и растрачивать драгоценные впечатления?» Спустя несколько часов после своего отбытия дез Эс сент вновь оказывается с чемоданами, саквояжам пледами и зонтиками перед изумленным слугой, «oщущая физическую и душевную усталость человека, приехавшего домой после долгого и опасного путешествия».

Примеру дез Эссента последовали итальянцы. Жаль только, что это вызывает у них ложную скромность. Италия — единственная страна в Европе, где существует феномен псевдоотпуска. Люди включают автоответчик, отдают комнатные цветы на попечение соседям, холодильник до отказа забивают едой, а детям разрешают смотреть видеофильмы. И так живут две недели, не выходя из дома. Подобный отпуск из-за нехватки денег ежегодно проводят около трех миллионов итальянцев. Не мог бы кто-нибудь объяснить им, что они относятся к мировому авангарду?

Шик новых бедных

В этой главе я буду краток, потому что много рассуждать об одежде почти так же неприлично, как и быть плохо одетым. Если вы чересчур много думаете о своей одежде, то вы, как говорит наше юное поколение, «uncool», «неклевый». Ваш внешний вид лишится всякой непосредственности, если вы слишком часто станете сновать между шкафом и зеркалом. Людей по одежке все-таки только встречают. Можно надеть костюм с иголочки, подобрать к нему рубашку, шелковый галстук и самые дорогие ботинки, но если в них вы чувствуете себя неловко, то и выглядеть будете, как далай-лама в бермудах. Элегантность зависит не от того, какую одежду вы носите, а от того, насколько она вам идет. Причем нет никаких непреложных правил, справедливых для всех и каждого.

Одному моему другу, когда он чувствует себя по-настоящему плохо, помочь может только костюм. Летом, при 32 °C в тени, с отрицательным балансом на счету и легким похмельем в голове, когда остальные ходят в шортах и майках, моему другу не нужно ничего, кроме легкого светлого костюма и галстука. Только они могут снова вернуть его к жизни. Чем выше поднимается температура и чем больше плавятся мозги, тем нужнее становится дисциплинирующий галстук. Другой мой приятель постоянно носит костюм на работе и кажется при этом чересчур напыщенным. Лишь на выходных в джинсах и футболке он выглядит действительно элегантно

Важнейшее правило звучит следующим образом: носите одежду сами и не позволяйте ей носить себя. Элегантно смотрится лишь тот, кто относится к своей одежде с известной долей пренебрежения. В большинстве случаев лучше быть «underdressed», чем «overdressed» Еще не перевелись люди, которые с помощью одежды пытаются нам что-то сказать. Например: «Посмотрите на меня, я еще молодой!» — или: «Посмотрите на меня я ношу самое дорогое!» — или даже: «А плевать я хотел на свою одежду!» Так или иначе, одежда не должна привлекать к себе внимание.

Если человек намеренно одевается небрежно, то у него тоже не все в порядке со стилем. Зримые усилия — будь то ради небрежности или изящности — в любом случае мешают внешней элегантности. Элегантность всегда должна быть естественной. О том, кто выглядит так, словно только вышел из ателье, не стоит и говорить: он сам подчеркивает свое стремление обзавестись новой одеждой. Ничуть не лучше смотрятся и псевдоденди, щеголяющие в потрепанно-элегантных одеждах. По ним прекрасно видно, как они хотят, чтобы другие оценили их старания. Я знаком с одним берлинским галерейщиком, который изо всех сил пытается выглядеть, как обедневший английский помещик. На рукавах его пиджака пришиты кожаные заплаты, хотя видно, что пиджак совсем новый и еще не успел протереться. Ему наверняка подошел бы «лендровер», на котором он возил бы глину, чтобы еще больше подчеркнуть привязанность к земле.

Кажется, начиная с определенного возраста, когда у человека образовался некий гардероб, покупать новые вещи нужно лишь на смену тем, что носить уже никак нельзя. Человеком, пренебрегавшим этим правилом, был Рудольф Шарпинг, которого Мориц Хунцингер одевал с головы до пят в самых дорогих магазинах мужской одежды. Шарпинг выглядел настолько смехотворно, что именно его манера одеваться, скорее всего, и послужила главной причиной его отставки с поста министра обороны.

У женшин все, разумеется, немного иначе. Вернер Зомбарт дошел даже до того, что признал склонность прекрасного пола к расточительству причиной возникновения капитализма. Он утверждал, что если бы дамы в XV–XVI веках не сходили с ума от сладостей, то объемы торговли сахаром, какао, кофе и чаем никогда бы не достигли значительных масштабов. Производство этих товаров в колониях и торговля ими сыграли решающую роль в развитии капитализма. По Зомбарту, дух современности родился из духа расточительности, а последний — один из «женских» факторов в мировой истории.

Я готов согласиться с Зомбартом, когда заглядываю в обувной шкаф своей жены. Хотя и у нее уже замечаю некоторые признаки утомления. Недавно она призналась, что обуви ей вполне достаточно. И, судя по показателям розничной торговли, так думает не только моя жена. Большинство ее подруг тоже миновали фазу «куплю-платье-и-повешу-его-в-шкаф», потому что покупка новой одежды превратилась в слишком дорогую терапию. Как ни странно, все они одеты сегодня ничуть не хуже, чем в те времена, когда переплачивали лишние деньги за марку того или иного модельера.

У женщин, которым красивая одежда особенно радует сердце, есть свои способы так одеваться во времена финансовых затруднений, что их экономность остается незамеченной. Например, мадам Эррасурис оказала большое влияние на Кристиана Диора и одно время считалась законодательницей парижской моды, хотя сама была бедна как церковная мышь. Она приехала в Париж беженкой, вероятно из Константинополя, и жила в крошечной, очень элегантной квартире на улице Виктора Гюго. Она не хотела брать у Диора ни сантима и зарабатывала публикациями статей в журналах мод. Раз в году выбирала себе платье «от кутюр» и носила его целый год на всех общественных мероприятиях, где считала нужным появиться. Правило экономии от мадам Эррасурис звучало так: тот, кто не очень богат, вынужден от давать предпочтение качеству, ведь ему нужна одежда которая не надоедает и не изнашивается в считаные дни. Хотя, возможно, ей было легко так говорить, потому что она дружила с Диором.

А вот моя сестра Майя с удовольствием покупает себе одежду в «ZARA», «Н&М» или «Top Shop» и при этом старается выглядеть, словно одевается у Жозефа или Гуччи. Вся одежда должна быть дешевой, купленной либо на распродаже, либо в секонд-хэнде. Один из наиболее красивых предметов гардероба моей жены, японское шелковое пальто, в котором она всегда выглядит превосходно — не важно, отправляемся ли мы на свадьбу или на простую вечеринку, — было приобретено за 30 евро в мюнхенском секонд-хэнде. Кроме таких магазинов, у женщин со скудным бюджетом, но хорошим вкусом есть еще один источник одежды: «hand-me-downs»[24]. У подруг моей жены существует хитроумная сеть обмена и дарения одежды. Чтобы не появляться на разных праздниках в одном и том же, женщины обмениваются своими нарядами. Последней новинкой стали «upperwear parties»[25], на которых обедневшие владелицы чересчур богатых гардеробов устраивают для своих подружек частную распродажу.

Во времена экономического подъема даже женщины с хорошим вкусом ненадолго заразились погоней за именами модельеров. Но потом наступил спад, и свое законное место вновь занял le style simple. Тот, кому сегодня требуется много денег, чтобы хорошо выглядеть, обычно удостаивается снисходительной улыбки. В худшем положении находится лишь тот, кто уделяет одежде больше пяти страниц своей книги.

О воспитании без потребительской зашоренности

Дети — это благословение? Да, но и самое серьезное испытание. Если в обычном торговом центре вы спросите продавщицу, нет ли у них старой, доброй «детской почты», то на вас посмотрят, как на исламского террориста. Вульгарный капитализм обнажает в магазинах детских игрушек свою отвратительную сущность: все находится в руках двух-трех крупных концернов, которые, как фантастические киношные монстры, поделили на части весь мир. Пластмассовые игрушки содержат пластификаторы и выделяют ядовитые вещества, независимо от того, сосут ли дети игрушки или просто берут их в руки. Около ста процентов всех игрушек производят в Китае или Вьетнаме. Тамошние дети, не разгибая спины, вкалывают для здешних, в таких местах, как Кунчулин и Хайфон, в плохо проветриваемых заводских цехах, которые время от времени сгорают.

Причем, к ужасу исследователей рынка, детям больше не нужны обычные игрушки. В Северной Америке и Западной Европе половина всех детей от четырех до шести лет предпочитают видеоигры. Гиганты, вроде «Toys'H'Us» и «F. А. О. Schwarz», пребывают в панике, потому что их целевая группа становится все моложе и моложе. Раньше одиннадцатилетние дети с удовольствием играли в конструктор, а сегодня шести летних малышей в основном интересует только папочкин ноутбук.

Маркетинговые стратеги постепенно осознают феномен, который наглядно проявился в моей семье: обычные игрушки нужны детям не больше чем рыбе зонтик. Моему сыну компьютер интереснее, чем вся пластмассовая дребедень, вместе взятая. Если оставить его без присмотра на несколько минут, то он либо начнет расхаживать по квартире с туалетным ершиком, потому что недавно видел его у меня в руках, либо отыщет радиотелефон и наберет любимый американский номер. Вызывать пожарных он умел задолго до того, как научился выговаривать слово «машина». Дочери тоже много не надо, ее интересует одна-единственная любимая кукла. Та, как и все любимые куклы девочек, выглядит далеко не самым лучшим образом: у нее остался только один глаз и почти нет волос. Однако все, что ей дарят, моя дочь принимает без особого восторга и снова играет со старой, любимой куклой, которую всюду таскает за собой.

Страсть к подаркам и игрушкам никак нельзя назвать врожденной. Очевидно, мы сами постепенно прививаем ее детям. Чтобы дети не утратили интерес, надо уметь себя ограничивать. Родители со скромным бюджетом часто приобретают множество игрушек и детских вещей, которые им не по карману. Из страха обделить ребенка они покупают кучу ненужной ерунды: говорящие игрушки, школьные портфели с изображениями диснеевских персонажей, видеоигры, полное спортивное обмундирование от «Найк» и т. п. А когда дети вырастают в самостоятельных потребителей, то они уже не могут контролировать себя — им обязательно нужно то, что есть у соседа. В худшем случае детей заваливают подарками с самого рождения до конца школы, после чего им во взрослой жизни недостает сильных ощущений. С такими детьми происходит то же, что и с главным героем романа Кристиана Крахта «1979», который все время бежит от мира безвкусной роскоши, пока не оказывается в китайском исправительном лагере.

Самым бедным из встречавшихся мне детей был Али Кашогги, младший сын мультимиллионера Аднана Кашогги. Его детская во дворне, возвышающемся над Марбельей, по площади не уступала спортивному залу. А все игрушки были одного размера: XXL. Гигантские плюшевые мишки, гигантские игрушечные машины, в том числе «феррари» и «роллс-ройсы», на которых можно было ездить. Среди пищащих, звенящих, гудящих и мигающих игрушек сидел Али, первоклассный мучитель, который вовсю издевался над своими сестрами и не мог себя занять. Настроение у него менялось с быстротой молнии. После обеда мальчика развлекали клоуны, но я ни разу не видел, чтобы Али смеялся. Потом я слышал, что его отправили учиться в Нью-Йорк. Наверно, в одну из школ для богатеньких: в «Двайт», «Спенс» или «Сент-Эннс». Школа «Спенс» знаменита тем, что там сумочками «Прада» щеголяют уже одиннадцатилетние девочки, а «Двайт» и «Сент-Эннс» — пристрастием учеников к алкоголю и наркотикам. Чем же эти дети могут порадовать себя во взрослом возрасте? По-видимому, им не остается ничего, кроме как стать хиппи на Гоа или бродягами-наркоманами в Алжире, чтобы хоть как-то компенсировать избыточность детских чувств.

Для того чтобы испытывать радость, надо сперва научиться отказывать самому себе. Философ Арнольд Гелен утверждал, что человек чувствует непрерывное влечение к вещам, находящимся за пределами его обычных потребностей. Это влечение он называл «избытком побуждения». По Гелену, человек никогда не достиг бы того, чего он достиг, не будь у него избытка побуждения. Стремление к большему, к лучшему, к новому, как и тяга к радости, к наслаждению заложены в человеческой природе. Тот, кто пытается им противостоять, обрекает себя на неудачу, потому что идет против собственного естества. Тайна радости и наслаждения заключается в познании своих желаний и в умении ими управлять, а не подавлять их или игнорировать. Латинистам знакомо красивое слово «temperantia». Красота его заключается в

том, что оно указывает не на обуздание и послушание, а на искусство правильно составлять композицию. Так же обстоит дело с кулинарными рецептами, которые не запрещают использование сахара и муки, а лишь учат, сколько того и другого надо добавлять, чтобы не испортить единое целое. В христианском мире воздержание является одной из главных добродетелей. Умеренность проповедуют и буддисты. Что уж там говорить о докторе Мюллере-Вольфарте, главном враче мюнхенской «Баварии»?

Педагогическую задачу можно сформулировать следующим образом: как защитить своих детей от мира несовершеннолетних потребителей, которые жаждут всего, что рекламируют? Как воспитать в них волю, пробудить самосознание? Ясно, что общего рецепта здесь нет и быть не может. Можно добиться лишь того, чтобы ваши дети играли искусно вырезанными деревянными уточками, но нельзя предугадать, понравятся ли им когда-нибудь переполненные насилием видеоигры или говорящая кукла под названием «Лавинг беби». Понятно, что если выбирать между игрушкой, хорошей с педагогической и экологической точек зрения, и пластмассовым монстром, то… надо сделать правильный выбор. И пусть мне неизвестно, как воспитывать дружелюбных и экономных граждан мира с хорошим вкусом, но я точно знаю, что было бы большой ошибкой не обращать внимания на индивидуальные склонности и потребности ребенка или подменять их стереотипом — чаще всего ничего путного из этого не выходит.

Основываясь на многолетней психотерапевтической практике, Криста Мевес утверждает, что именно дети тех заботливых родителей, которые хотят отучить своих отпрысков от влечения к материальной собственности, впоследствии отличаются особой алчностью, а иногда становятся и одержимыми кладоискателями. В израильких кибуцах практикуется коллективное воспитание детей, при котором роль матери сводится только к кормлению грудничка. Израильский психоаналитик С. Наглер показал, что у детей, которых пытались лишить чувства собственности, от подобного воспитания оставались тяжелые душевные травмы. Так, например, психоаналитик рассказывает о смышленом малыше, который не хотел учиться считать, потому что ему запрещали брать и оставлять у себя что бы то ни было. Такие попытки отучить детей от стяжательства редко заканчиваются успешно. Желание иметь свое — не слабость, а нормальная человеческая потребность, которой надо учиться управлять, а не подавлять ее всеми силами.

Одно педагогическое правило я все-таки позволю себе привести. Оно состоит в том, что надо воспитывать в детях самостоятельность, так как она открывает прямой путь к свободе. Дети должны сами уметь принимать правильное решение. Например, моя дочь чистит зубы не потому, что так «надо», и не потому, что так делают «другие», — она просто знает, что иначе на зубах начнут скапливаться бактерии. И чем легче человеку самостоятельно принимать правильное решение, тем он счастливее! Когда мы называем музыканта виртуозом, то подразумеваем не только способность сыграть без единой ошибки «с листа», но и легкость его игры. Она-то и отличает виртуоза от начинающего бедолаги, который играет с видимыми усилиями. Тот, кто умеет поступать правильно и непринужденно, безусловно, заслуживает уважения. А к этому можно прийти только через внутреннее осознание, ведь заставить человека быть непринужденным нельзя.

Однако внутреннее осознание просто так не появляется. Если моя дочь захотела мороженого вслед за подругой, то у меня есть три возможных варианта действий. Первый вариант: купить ей мороженое и тем самым быстро закрыть тему. Второй: наотрез отказаться покупать мороженое и примириться с ее негодованием. И наконец, третий вариант: попытаться разъяснить дочери, что люди отличаются от овец тем, что могут не блеять, когда остальные закричат «ме-е». В восьмидесяти процентах случаев это приводит к тому, что моя дочь по-настоящему начинает хотеть мороженого. И тогда уже мне остается выбрать между двумя первыми вариантами. Третий вариант пользуется у дочери большим успехом. Порой ей даже доставляет удовольствие отказываться от мороженого в жаркий день, когда мимо проходят люди с огромным рожком и так вкусно едят, что у нас обоих текут слюнки. Тайным паролем тогда становится «ме-е». Когда кто-нибудь из нас произносит «ме-е», это значит, мы пытаемся побороть в себе овцу, которая все время хочет того, что есть у других.

При воспитании самостоятельности важно соблюдать меру и не требовать от детей, чтобы они всегда чем-нибудь отличались от других. Как и птицы, дети любят собираться в стайки — быть может, потому, что опасаются взрослых хищников. Патентованного рецепта для воспитания нонконформизма не существует хотя бы из-за того, что, по закону природы, дети рано или поздно стремятся перепутать родителям все карты. Дети вегетарианцев почти наверняка станут большими любителями мясного, а дети, сызмальства приучаемые к игре на музыкальных инструментах, позднее приложат все усилия, чтобы не стать музыкантами. Хотя если пытаться последовательно приноравливать воспитание к этому закону от обратного, то родителям придется делать все, чего они не пожелали бы своим детям. Такое даже трудно себе представить.

Когда я перестал работать в офисе, то мне стало легче воспитывать детей. Теперь они знают: работа вполне может сочетаться с подстриганием ногтей и послеобеденным сном. И хотя статья семейного бюджета, предназначенная на детские игрушки, была сильно урезана после того, как я лишился регулярного заработка, у меня появилась возможность щедро дарить детям то, на чем экономят богатые семьи, — внимание. Ведь преуспевающим на работе родителям часто не остается ничего другого, как успокаивать свою совесть беспорядочной скупкой игрушек.

В детской психологии широко известен случай родителей, которые обратились за помощью к психологам, поскольку их сыновья девяти и одиннадцати лет, у которых было «все, что нужно», бесконечно ссорились друг с другом. После беседы психологи сделали вывод: родители почти не уделяли детям внимания; даже когда они были дома, то чаще всего принимали гостей. Ссоры мальчиков были похожи одна на другую. Они спокойно занимались каждый своим делом, пока мама не приходила посмотреть, все ли в порядке. С ее появлением дети начинали ссориться, и матери, разумеется, приходилось их успокаивать. А через полчаса после заключения перемирия ссора возобновлялась вновь. Потому что стоило детям в очередной раз поднять шум, как приходила не только мать, но и отец, который ругался еще громче, чем мальчики. Дети успокаивались, однако на их лицах оставалось выражение, которое в учебниках по детской психологии, получило название «улыбка Моны Лизы». Когда родители спросили психологов, отчего ссорятся их мальчики, те объяснили: «Ваши дети ссорятся лишь потому, что таким способом они обязательно привлекут к себе ваше внимание».

Так что самым драгоценным даром для детей обладают те родители, у которых меньше денег, но больше свободного времени. Внимание ребенку можно уделять, отправляясь в опасное путешествие к ближайшему почтовому ящику или стряпая вместе аппетитное кушанье — главное, все делать сообща. Одним из таких совместных действий, от которого я долгое время воздерживался, был поход в магазин. Ведь люди и без того проводят за шопингом огромную часть своей жизни, поэтому мне не хотелось приучать детей к бессмысленному валанданью. Но с другой стороны, в магазине есть возможность лишний раз показать ребенку, что искушений может быть много и не всем следует поддаваться.

Товары, вызывающие у детей выброс дофамина, в западных супермаркетах предусмотрительно расположены на досягаемой для них высоте. Чтобы защитить себя от подобного террора, мы с дочерью придумали игру: для нас прогулка по магазину — это преодоление пути, на котором стоят сотни ловушек, заставляющих покупать то что нам не нужно. Смысл игры заключается в том, чтобы пройти по этому пути и не поддаться соблазну. Выигрывает тот, кто покупает товар, за которым пришел: литр молока, связку бананов или любимые фигурки из мармелада. Когда мы отправляемся за покупками всей семьей, то делимся на команды. Для победы необходимо, чтобы тележка как можно дольше оставалась пустой.

Игровое начало помогает заметно уменьшить потребительскую зависимость. Уже нам, поколению молодых отцов, было нелегко жить в мире, где люди круглые сутки бегают за привлекательными разноцветными продуктами. Но следующему поколению надо приготовиться к более серьезным искушениям, потому что чем меньше денег будет оставаться у населения, тем острее будет борьба между производителями.

В некоторых калифорнийских супермаркетах сети «Сэйфвэй» будущее уже стало явью. Там каждый покупатель прослушивает рекламу — но не из примитивных, старомодных колонок, а персональное сообщение, находящее адресата с помощью специальной ультразвуковой волны. Стоит подойти к полкам с сырами, как дружелюбный женский голос расскажет вам, что на «пекорино сардо», который вы так любите, сегодня объявлена скидка. Причем этот сыр предлагают только вам, а полноватую даму, стоящую рядом с вами, соблазняют новым «блё д'Овернь».

Если эта технология завоюет потребительский рынок (а в этом можно не сомневаться), то нас ожидает мир персонально адресованной рекламы. Широкое распространение технология, несомненно, получит, если на каждого покупателя заведут досье с информацией о личных пристрастиях. Это позволяют сделать чипы радиочастотной идентификации, или, коротко, чипы RFID. Такие мини-микрочипы не имеют никакого отношения к музыкальным носителям будущего, их уже давным-давно используют, например, в автомобильных сигнализациях или для лучшей сохранности библиотечных книг. По размеру они не больше песчинки, а по вместительности вполне сравнимы с органайзером. С такими чипами выпускали билеты на чемпионат мира по футболу 2006 года, и они есть в новых европейских паспортах. Энтузиасты, ратующие за внедрение RFID, говорят, что нам не надо будет стоять в очереди у кассы: деньги будут автоматически сниматься с банковского счета при выходе из магазина.

Потребитель скоро станет довольно прозрачным существом, средства которого будут выманивать все более изощренными способами. И только если нам удастся воспитать в детях самостоятельность, они поймут, что иногда приятнее устоять перед искушением, чем поддаться ему, и у них сохранится возможность быть богатыми вне зависимости от количества денег на счету.

Как ходить за покупками, не теряя головы

Во дворе Пекинского ветеринарного института стоит памятник неизвестной подопытной крысе. И это совершенно справедливо, если вспомнить о том, сколько тысяч крыс, мышей и обезьян стали жертвами научных экспериментов. Только наивные до сих пор верят, что походы по магазинам могут быть действенным средством против депрессий. Ученые уже давно выяснили, что шопинг отнюдь не делает людей счастливее, а, напротив, отупляет их. Согласно проведенным исследованиям, человека вдохновляет предвкушение радости, тогда как исполнение желаний лишь навевает скуку.

Широко известен эксперимент Вольфрама Шульца над обезьянами. Подопытных животных посадили в клетки с небольшим отверстием величиной с ладонь, над которым повесили маленькую лампочку. Перед тем как дать обезьянам кусочки яблока, исследователи включали свет. Обезьяны быстро уловили взаимосвязь: когда зажигалась лампочка, в их мозгу резко увеличивалась выработка дофамина. Шульц установил, что это происходит только в состоянии ожидания. Стоит обезьяне получить вожделенное угощение, и выработка нейрогормона снова возвращается в обычное русло. Так что само вознаграждение не приносило обезьяне никакой радости, не вызывало в мозгу особой реакции.

Однако профессор Шульц пошел в своих исследованиях дальше. Ему хотелось узнать, вызовет ли более вкусное вознаграждение более сильную реакцию. И тогда он решил вместо яблока давать обезьянам изюм. Все вышло, как и предполагал профессор! Теперь, как только загоралась лампочка, в мозгу обезьян вырабатывалось еще больше дофамина. Но в скором времени обезьяны привыкли к лакомству, и количество вырабатываемого нейрогормона снизилось до уровня, который был при виде кусочков яблока. А когда Шульц снова перешел на яблоки, мозг обезьян стал вырабатывать еще меньше дофамина. Включение света больше не вызывало у обезьян бурной реакции. Если раньше сотый кусочек вызывал у них такую же радость, как и первый, то теперь при виде яблок они испытывали лишь разочарование. В итоге профессор сделал следующее заключение: чем выше наши потребности, тем сложнее нам испытывать радость. И еще: радость мы получаем не от самого удовлетворения потребностей, а от его предвкушения.

Знаменитому философу Эрнсту Блоху для установления того же факта даже не пришлось ставить опыты на обезьянах. Его теория о «меланхолии от достигнутого» задолго до научных экспериментов над животными установила, что желания угасают на пути к исполнению.

А ведь если поверить в справедливость подобного вывода, можно сэкономить много денег. Хорошо иметь карманный компьютер или последнюю модель цифровой камеры, но так как эти вещи доставляют лишь непродолжительную радость, вы нисколько не обделите себя, отказавшись от их приобретения.

Моя сестра Майя поверила в справедливость этого вывода, так толком и не рассмотрев вопрос с научной точки зрения. Во всяком случае, ходить с ней за покупками — одно удовольствие. Она переступает порог обувного магазина с твердым намерением купить себе пару туфель. Перемерив несколько пар, она просит принести ей еще одну, последнюю, со склада или из другого магазина той же сети, а потом, когда настает время идти к кассе, сестра говорит: «Вы знаете, я еще немного подумаю и вернусь к вам попозже». И конечно, не возвращается. Гуляя по пешеходной зоне, торговому центру или зданию аэропорта, сестра не упускает случая зайти в магазин парфюмерных товаров и надушиться, потом выбирает какой-нибудь флакон духов или новую пену для ванной и отправляется к кассе. Простояв некоторое время в очереди и порядком заскучав, Майя возвращает товар на его законное место и выходит из магазина. Эта усовершенствованная версия давнего, но подзабытого в наши времена варианта похода в магазин хороша, только если вы действительно собираетесь что-то купить. Ходить по магазинам ради издевательства над продавщицами не стоит.

Майя, Эрнст Блох и профессор Шульц сошлись в одном: приобретение товаров, к которому нас побуждают рекламой и распродажами, приносит нам радость в очень редких случаях. Те вещи, за которые мы расплачиваемся деньгами, при ближайшем рассмотрении оказываются ненужной, не представляющей никакой ценности мишурой. Хотя, если верить рекламе, без них никак нельзя обойтись. Теперь давайте посмотрим на понятие «ценная вещь» глазами вора. Что сегодня привлечет внимание грабителя в первую очередь? Телевизор, DVD-проигрыватель, музыкальный центр, компьютер — все, что через два-три года будет стоить гроши. Историк Рольф Петер Зиферле утверждает, что, несмотря на наше относительное благополучие, мы живем в «обществе без собственности». У каждого человека, независимо от социальной принадлежности, есть сотни личных вещей, но настоящими ценностями обладает абсолютное меньшинство.

Сегодня представитель нижнего слоя среднего класса может неплохо зарабатывать. Квалифицированный рабочий получает за свою жизнь больше миллиона евро, однако в личную собственность обращается лишь часть этих денег. Много тратится на всякий хлам и бессмысленное времяпрепровождение: поездки на Сейшелы, бары из мягкой древесины, клубные карты, вафельницы, йогуртницы, утварь для изготовления фондю, туфли на платформе, спортивные рюкзаки, непромокаемые комбинезоны, весы, взвешивающие жир отдельно от остальной массы тела, мясорубки из «сверкающего металла» электрические массажеры, соковыжималки и магнитные подушки.

Один из наиболее приятных аспектов относительного обеднения — это возможность освободиться от ненужного благополучия. Сначала, правда, надо осознать, как хорошо поставлено у нас промывание мозгов простым потребителям. Почему рекламе всегда удается убедить нас в абсолютной необходимости товара, который на самом деле только обременяет нас? Почему в кафе мы заказываем фрапуччино с карамельным вкусом, посыпанный шоколадной крошкой, а не чашку обычного, более приятного нам кофе? Почему одни люди платят за мелодии для мобильных, а другие за бутылку «мутон-кадет» с красивым шале на этикетке и второсортным красным вином внутри? Почему компании «Жиллет» постоянно удается выпускать новый станок для бритья с каким-нибудь абсурдным названием вроде «МАСН 3 Turbo» и вбивать людям в голову, что он бреет лучше, чем предыдущий?

Чтобы понять механизмы воздействия рекламы, я советую прочитать книгу Фредерика Бегбедера «99 франков». Бегбедер сам писал рекламные тексты в течение десяти лет. Главный герой книги, Октав Паранго, испытывающий отвращение к миру, где все и вся, в том числе и он сам, продажно, говорит следующее: «Когда вы, затянув пояса, соберете денежки и купите наконец машину — предел ваших мечтаний, она моими стараниями давным-давно выйдет из моды. Я ведь иду на три круга впереди вас и, уж будьте уверены, позабочусь о том, чтобы вы чувствовали себя облапошенными. Гламур — это праздник, который всегда с другими — не с тобой. Я приобщаю вас к наркотику под названием «новинка», а вся прелесть новинок состоит в том, что они очень недолго остаются таковыми… Сделать так, чтобы у вас постоянно слюнки текли, — вот она, моя наивысшая цель. В моей профессии никто не желает вам счастья. Ведь счастливые люди — не потребляют»[26]. Уже в двадцатых годах прошлого столетия один специалист по рекламе говорил филадельфийским предпринимателям: «Продавайте людям то, о чем они мечтают, то, чего они жаждут и ждут… Они покупают не необходимое. Они покупают надежду, надежду, воплощенную в вашем товаре». Реклама работает за счет постоянного обмана чувств. Если обман прекратится, то рухнет и вся система. Обещания надо обновлять, а обещанное держать на расстоянии. Случай с ослом и морковкой на палке — прекрасная иллюстрация происходящего.

Особенно эффективным оказалось обещание эксклюзивности. Так, например, часы должны показывать не только время, но и высокий социальный статус их владельца. Правда, в нашу эпоху, когда предприятия по производству дешевой текстильной продукции приглашают на работу модных кутюрье, а сети супермаркетов держат модных поваров в качестве консультантов по диете, требуется только отборная морковка. Сегодня даже самые простодушные люди не верят, что продукты массового потребления могут считаться роскошью. Долгое время подобная точка зрения насаждалась за счет создания искусственного дефицита. Концерны, производившие товары роскоши, следили за тем, чтобы не снизить интерес покупателей, завалив рынок модной продукцией. Люди, желавшие приобрести сумочку «Келли бэг» от «Гермеса» или часы «ролекс-дайтона», должны были месяцами дожидаться товара, несмотря на то что не существовало никаких особых препятствий для мгновенного удовлетворения спроса.

А сейчас даже в Рурской области, войдя в общественныйтранспорт, вы увидите двух-трех человек с сумками от «Гуччи» и «Луи Вюиттона». И никто не переживает если вместо оригинала носит дешевую подделку. Оригиналы даже считаются «неклевыми». Вокруг копий ведь создается некий романтический ореол далеких странствий, потому что их не найти на немецких торговых улицах, за ними надо ехать в Гонконг или Бангкок. И если даже моя сестра Глория говорит в интервью «Шпигелю» что предпочитает сумкам от «Луи Вюиттона» хорошие подделки, которые стоят на порядок меньше («оригиналы пусть покупают русские олигархи»), а моя теща идет в монхенский магазин «Картье» с гонконгской подделкой, просит немного укоротить ремешок часов и на тактичное замечание продавщицы о том, что это — фальшивка, непринужденно отвечает: «Я знаю», то времена индустриальной роскоши, безусловно, миновали.

Что же тогда говорить о таких классических символах престижа, как золото и драгоценные камни? Их носят только люди с плохим вкусом, которые минуту назад дорвались до денег. Тот, кто хочет «потрясти брюликами», пусть включит какой-нибудь рекламный канал вроде QVC. Там продают то, чего уже не найти на улицах Цюриха и Гамбурга: золотые цепи толщиной с сосиску, кольца величиной с огромный фурункул, колье «для королевских приемов» предлагаются продавцом по имени Боб, который уверяет, что «короли и принцы» тоже носят украшения с филигранью и надо поторопиться с заказом, потому что на всех зрителей может не хватить.

Что касается технических игрушек, то тут ситуация изменилась кардинальным образом. Когда появились первые портативные модели телефонов, они вызывали большой интерес. С некоторой грустью вспоминаю я теперь свой пятикилограммовый «Сименс» размером с дамскую сумочку. Он так резво звонил, что вызывал панику среди окружающих. Сегодня же нет ничего обычнее мобильного телефона, и те, кто стремится выделиться из толпы, отказываются от круглосуточной доступности. Смешно выглядят старики, которые возятся со своими мобильниками, как дети с приставкой «Нинтендо». Трудно представить себе бундесканцлера Ангелу Меркель, заседаюшую в правительстве с осоловевшим от «Нинтендо» взглядом и беспрестанно посылающую CMC.

Престиж и статус определяются потребительскими склонностями человека, однако в еще большей степени они определяются отказом от потребительства. Материальное благополучие крайне редко делает людей счастливыми — оно для этого просто не приспособлено. В упомянутой нами «Теории праздного класса» (1899) Торстейн Веблен утверждает, что богатство является признаком силы и интеллигентности, а бедность свидетельствует об отказе от борьбы. К сожалению, до недавнего времени эту точку зрения разделяло большинство людей. Владелец новой модели автомобиля считался достойным уважения членом общества, а владелец старой развалюхи — не способным ни на что бездельником. С точки зрения капитализма любой человек обязан быть потребителем, потому что потребление — это способ самоутверждения. Иными словами, благополучие долгое время считалось вопросом бюргерской чести.

Однако в последнее время все, к счастью, изменилось. Тот, кто сегодня кичится благополучием, вызывает подозрение (русский? сутенер? Татьяна Гзель?[27]). Ведь настоящая роскошь заключается в самостоятельном сопротивлении потребительскому давлению. Так что грядущее уменьшение благополучия может, как ни странно, привести к повышению качества нашей жизни.

В последнее десятилетие прошлого века возникло движение сопротивления материальным благам. В Америке его спровоцировали книги «Последний оплот беспорядка» (1984) и «Добровольная простота» (1989). А недавно вышла книга Наоми Кляйн «No Logo» (2000), после которой отказ от продукции всемирных концернов стал отличительным признаком авангарда. Центром антипотребительского движения традиционно считается Ванкувер. Там живет Калле Ласн, автор книги «Глушение культуры». Он издает ежеквартальный журнал «Эдбастерс», который прославился не только статьями по культурологии, но и антирекламой («uncommercials») использующей типичную рекламную психологию для высмеивания потребительства. Одна из самых известных антиреклам — пародия на рекламу Кельвина Кляйна. Исполненный достоинства мужчина смотрит в свои трусы, а внизу подпись: «Obsession»[28]. На другой антирекламе Джо Кэмел, главный герой рекламы сигарет «Кэмел» изображен под именем Джо Кэмо[29] в онкологической клинике

У Калле Ласна есть и антирекламные видеоролики, но их показывают только на кинофестивалях, потому что телеканалы не хотят отпугивать своих зрителей. Появление антирекламы на телевидении — заветная мечта Ласна. Для него это — захват главного штаба потребительской культуры, величайший триумф. Его ролики рекламируют неделю без телевизора, обвиняют институты красоты в распространении булимии и похудания, а также издеваются над автомобильной промышленностью. Большинство uncommercials создают высокооплачиваемые рекламисты-профессионалы, которые, по словам Ласна, обращаются к нему для очистки совести.

Ради контроля за своим потребительским поведением люди используют разнообразные уловки. В Америке борцы против потребительства проводят «Buy Nothing Day»[30]. Это затея гениальна хотя бы потому, что в ней есть элемент игры. Один день в неделю (например, по пятницам) люди не тратят ни единого цента — не расплачиваются ни наличными, ни кредитной картой. А то не так-то просто. Любой, кто участвовал в этой игре, знает, сколько раз на дню приходит желание что-то купить. Легче всего, конечно, играть тем, у кого нет таких дорогостоящих привычек, как курение или походы в кафе.

В США даже возникло движение по популяризации «credit card condoms»[31]. Люди прятали свою кредитную карточку в небольшой конверт с надписью «Do you really need that?»[32] или «Are you buying this to fill some kind of inner hole?»[33]. И при каждой покупке приходилось вытаскивать карточку из конверта. Понятно, что широкого успеха эта инициатива иметь не могла. Но идея была абсолютно верной: в основном мы покупаем ненужные вещи, а по-настоящему деньги нам требуются в самых редких случаях.

Другая ловушка, которой стоит поостеречься, — это мелочность. Больше всего денег люди теряют в погоне за копейкой. С началом экономического спада рынок заполонили книги, советующие покупать в «Алди» дешевое шампанское, а на аукционах, которые проводит бюро находок Немецких железных дорог, — выторговывать горные велосипеды. При этом никто, видимо, не задавался вопросом: зачем пить плохое вино или кататься на горных велосипедах в Гамбурге, где в радиусе трехсот километров нет ни одной серьезной возвышенности?

Владельцы торговых сетей давно заметили, какое внимание привлекает снижение цены, поэтому в некоторых магазинах уже почти не осталось товаров без скидок. А приводит это к тому, что люди покупают двойные упаковки каких-нибудь антибактериальных салфеток для уборки ванной, хотя вполне могли бы обойтись обычным «Доместосом». В Швейцарии у меня есть знакомый, который в один прекрасный день решил покупать веши только тогда, когда на них делали скидку. Казалось бы, правильно делает. Но потом он стал покупать все товары со скидкой и остановился, только когда едва не купил подстилку для кошки, которой у него не было.

В отказе от роскоши нет ничего нового — так завершается любая эпоха благополучия. Поздняя Античность отказалась от роскоши по эстетическим соображениям, Средние века — по религиозным, а эпоха английской индустриальной революции — из приверженности к романтизму и салонному социализму (Джон Рёскин, Уильям Моррис и др.). Однако эти устремления никогда не были особо популярными, потому что всегда отличались излишней назидательностью. После того как Рёскин упрекнул своих соотечественников в том, что экономический прогресс заставил их забыть о простых жизненных радостях, критик из «Сатердей ревью» сравнил его с чересчур усердной гувернанткой.

Сегодня ситуация изменилась. Отказ от потребительства вызван не стремлением выполнить моральный долг, преуспевая в добродетели, и не желанием сохранить окружающую среду. Сегодня мы вынуждены остановиться. И раз мы признаем, что наше неприкосновенное благополучие будет нарушено, если продолжать жить по-старому, то, отказавшись от роскоши, мы обретаем некую свободу. Промышленность, пытаясь удержать нас в своих сетях, заваливает нас товарами для фитнеса и веллнеса, поэтому современное мыло или крем для кожи спокойно можно намазывать на хлеб. Однако увлечение подобной продукцией — лишь временная победа промышленности. Нам остается подождать, когда во всех уголках потребительского мира люди поймут, что благополучие не продается, но его можно обрести, сократив количество покупок.

Почему деньги мешают снастью

Должно быть, вы уже поняли, что большинство вещей, которые относятся к категории «роскошь», безвкусны и обременительны. Кому нужны трюфели, если есть свежий хлеб, масло и соль? Хотя, наверно, будь селедка такой же дорогой, как и красная икра, то все Тани Гзель этого мира ели бы ее с большим благоговением, отведя мизинчик в сторону.

Если не бояться за свое существование и не терпеть нужду, платить за квартиру и иметь возможность покупать действительно необходимые веши, можно вести стильную жизнь и быть счастливым. А вот мечтая о богатстве, вы станете все время сравнивать то, что имеете и что могли бы иметь, и вам будет трудно угодить. В этом случае один из самых верных способов сделать себя несчастным — играть в лотерею.

Счастье не зависит от размера банковского счета. Самое баснословное богатство не в силах осчастливить человека. Многие богачи знают это и хотят жить «просто», но, как они ни стараются избавиться от груза благосостояния, он все равно не дает им целиком окунуться в «simple life». А вот стильному бедняку не надо прилагать никаких усилий, чтобы освободиться от тяжкого груза. Его к этому принуждает ситуация. Богачи всегда остаются пленниками своих денег — и если хранят их как зе ницу ока, и если бегут от них. Именно богачи — как бы капитализм ни старался убедить нас в обратном — самые бедные люди. Они вызывают зависть, потому что много зарабатывают, а им впору вызывать жалость и сострадание.

Большинство богачей живут в страхе, что их ограбят Я знаком с одной супружеской парой, которая живет на прибрежной вилле в Сен-Тропе, — казалось бы, о таком можно только мечтать. Однако бедные супруги словно за решеткой сидят. На вилле хранится множество дорогих предметов искусства: у входа стоит скульптура Джакометти, в столовой висит картина Ренуара, в гостиной — Пикассо. Поэтому страховая компания согласилась выдать полис лишь при одном условии: кто-то всегда должен находиться дома и на участке круглые сутки будут дежурить охранники. Супруги, купившие виллу, чтобы красиво провести остаток жизни на Ривьере, ни на минуту не покидают свое владение вместе. Им приходится мириться с тем, что вечером, когда они сидят в своей золотой клетке, каждые полчаса в окно заглядывает усатый страж, дабы удостовериться, что все в порядке.

Одного из беднейших богачей, которого мне доводилось встречать, зовут Марк Рич. И это не псевдоним. Свое состояние американец сколотил на торговле сырьем, причем не обошлось без укрывательства от налогов, мошенничества и нелегальных сделок с Ираком и Ливией, после чего он попал в черный список ФБР. Мистер Рич бежал от преследования в Швейцарию и поселился в кантоне Цуг, из которого не решался выезжать, опасаясь ареста. В скором времени у американца, который имел привычку летать по всему свету на своем реактивном самолете, начались острые приступы швейцарской клаустрофобии. От этих приступов Рича спас Билл Клинтон, амнистировавший его своим последним указом. До сих пор неизвестно, отблагодарил ли Рич своего благодетеля многозначным счетом в швейцарском банке или нет, однако сам он стал образцом заключенного роскошной тюрьмы, того типа людей, который часто встречается в Цуге, Монте-Карло или на Бермудах. Этибеглецы от налогов особенно заслуживают сострадания. Люди, которые могли бы позволить себе жить в любой точке земного шара, должны селиться в какой-нибудь дыре вроде Цуга, потому что им очень не хочется отдавать несколько миллионов налоговой службе. Потеря этих денег никак не отразилась бы на уровне их жизни, однако жадность заставляет богачей влачить жалкое, одинокое существование в ненавистном им месте.

Пару слов по поводу одиночества. В Мюнхене я знал одного очаровательного молодого человека, который вырос в небогатой семье, но уже в юности стал много зарабатывать, подписав контракт с главной футбольной командой города. Однако ему совершенно не хотелось заводить новых друзей. Но когда теперь он гулял по городу с давними приятелями, было видно, что их отношения изменились. Он постоянно расплачивался за всех, отчего друзья стали чувствовать себя неловко. Появились новые знакомые, которым нравилось развлекаться за чужой счет. Постепенно встречи со старыми друзьями сошли на нет, потом он избавился от свиты нахлебников, и теперь его можно увидеть лишь среди людей, которые получают примерно столько же, сколько он. Только в их обществе он может быть уверен, что его не используют. Круг его знакомых стал намного однообразнее и скучнее.

Особенно неприятной стороной богатства является то, что богатые всегда хотят, чтобы их любили не ради денег. Им невдомек, что любить «ради денег» нельзя. Можно любить, не обращая внимания на деньги, потому что богатство делает людей претенциозными и придирчивыми, капризными и закомплексованными. Этому феномену посвящено множество книг, тысячи театральных пьес и фильмов. Ведь богатые женихи и невесты больше всего боятся свадьбы по расчету. И чем сильнее эти опасения, тем вероятней, что они осуществятся, принцессу Монако Каролину постоянно предостерегали от замужества с красавцем, который польстится на ее деньги. В результате она вышла за Филиппа Жуно, который был воплощением всего, что так не нравилось родителям. Есть даже такой анекдот. Две нью-йоркские даны встречаются после долгой разлуки. У одной на пальце красуется огромный брильянт. «Ах, какой он чудесный», — восхищается другая. «Да, — говорит первая, — жаль только, что над ним тяготеет проклятие Платни-ка». — «Какое такое проклятие Платника?» — «Мистер Платник».

Абсолютное большинство богачей — разумеется, за исключением моих друзей-миллионеров — просто невыносимы. По-человечески с ними можно общаться, только если им богатство досталось по наследству. В таком случае они или стараются помогать другим, или притворяются, будто у них нет денег, что, наверно, весьма непросто.

В Гштаде я однажды попал в компанию молодых людей, детей очень состоятельных родителей. Гштад — это небольшая деревенька в Бернских Альпах, куда временами съезжается столько богачей, что тихие улочки вмещают в себя больше денег, чем все страны — кандидаты на вступление в ЕС, вместе взятые.

Бернские горцы, слывущие мрачноватым народом, относились к заполонившим их родные места миллиардерам как к корове, дающей большой удой: недоверчиво и удивленно. А тинейджерам, чьи фамилии значатся в списках Доу-Джонса, в такой глуши было явно неуютно. Приехав сюда, они сделали большое одолжение родителям. Ни внешностью, ни манерами они старались не показывать своего богатства. Ходили в затасканных джинсах, какие можно увидеть по MTV на братве из гетто, слушали «Эминем» и «Стрите», болтали только о том, как им нравится «нормальная жизнь». Один из них говорил, что уехал из отцовского дома на авеню Фох и перебрался в квартиру на окраине Парижа, откуда каждый день добирается до школы на метро. Другой уверял, что отец дает ему очень мало денег. Этот мальчик, когда ему надоело, что фамилию отца все время переспрашивают («Делл? Случайно, не ваша семья владеет «Делл Компьютере?»), сменил ее на девичью фамилию матери. Третий был отчаянным антиглобалистом. На каникулах он всегда ездил на встречи «Большой восьмерки» и тому подобные мероприятия. С необыкновенной гордостью он рассказывал о том, как «тогда в Давосе» был сорван Всемирный экономический форум.

То, что наследство может и навредить, доказывает случай одного моего знакомого. Его отец, предприниматель-миллионер, всегда мечтал, что сын пойдет по его стопам: закончит тот же университет и в один прекрасный день займет его место во главе предприятия. А сын, как часто бывает в подобных случаях, совсем не разделял взглядов отца. Он хотел стать художником. Отец пригрозил урезать или совсем прекратить ежемесячные выплаты, но, разумеется, до сих пор не сделал ни того, ни другого. Подобное положение стало настоящей катастрофой для молодого человека, имя которого я не хочу называть из дружеских чувств. Сегодня он работает в своей мастерской на севере Лондона, рисует одну картину за другой, но вряд ли когда-нибудь станет знаменитым, потому что в отличие от коллег из соседних мастерских у него всегда найдутся деньги, чтобы оплатить аренду. Талантом он, может, даже превосходит своих нищенствующих собратьев, однако ему, естественно, не хватает стимула добиваться большего. Именно такие случаи имел в виду Жан Поль, когда говорил, что «под золотыми горами и трона и наверняка погребен не один гигант духа».

Много лет наблюдая за сверхбогатыми людьми, я заметил интересный феномен: богачи, обладающие чувством такта, с юных лет пытаются вести себя как можно проще и чем они богаче, тем больше им нравится имитировать «нормальную» жизнь. Чем просторнее их загородные дворцы, тем привлекательнее для них маленькая городская квартира со всеми удобствами. Роскошью считается не сидеть за накрытым другими столом, а пойти на рынок (или лучше — в супермаркет) и, вернувшись домой с туго набитыми пластиковыми пакетами, самому приготовить еду и вымыть посуду.

Точно так же читатели глянцевых журналов пытаются подражать привычке богатых проводить летний отпуск на яхте. Яхта — это походная жизнь для состоятельных людей. Они спят вдвоем или втроем в тесной каютке и кое-как умываются в ванной комнатке, которую ванной-то и не назовешь. Им нравится ходить целый день в футболке и вести простой образ жизни. А вышеупомянутые читатели журналов разглядывают фотографии греющихся на солнышке богачей и воображают себе всякую всячину. На самом деле богачи отчаянно пытаются подражать читателям тех же журналов — просто они не читают на солнце, жалея глаза.

Попытки богатых вести простой образ жизни можно воспринимать с улыбкой или называть декаденством. А ведь они немногим отличаются от попыток Отто Горожанина приобщиться к природе прогулками, походами и пикниками на открытом воздухе. Ведь походники тоже берут с собой палатку и прочие блага цивилизации, а люди, выбирающиеся на пикник, жарят купленные в магазине сосиски. Собираясь на прогулку, люди не ищут полного единения с природой, а надевают удобные ботинки и куртки. Подышав свежим воздухом, они хотят снова вернуться к родному очагу. Так что у всех нас, если говорить начистоту, стремление к «простой жизни» сводится лишь к символическим жестам.

Высокооплачиваемые менеджеры и медийные миллионеры, пресытившиеся путешествиями на Красное море и Маврикий, нашли для себя новый способ времяпрепровождения: они нанимаются пастухами на альпийские луга. Несколько швейцарских туристических агентств предлагают подобную работу и с трудом отбиваются от уймы желающих. Однако еще задолго до появления широкого интереса к «отпуску на крестьянском дворе» высшие слои общества любили отдыхать среди крестьян от ужасов цивилизации. В романе Толстого «Анна Каренина» есть замечательное место, которое может послужить тому иллюстрацией. Богатый помещик Левин, осматривая свое имение в пору сенокоса, решает сам пойти на луг с косой в руках. Работа доставляет ему такое удовольствие, что он хочет провести среди косцов несколько дней. Дальше приводится следующий диалог между Левиным и его братом Сергеем Ивановичем:

«— Я очень люблю эту работу, — сказал Сергей Иванович.

— Я ужасно люблю. Я сам косил иногда с мужиками и завтра хочу целый день косить.

Сергей Иванович поднял голову и с любопытством посмотрел на брата.

— То есть как? Наравне с мужиками, целый день?

— Да, это очень приятно, — сказал Левин.

— Это прекрасно, как физическое упражнение, только едва ли ты можешь это выдержать, — без всякой насмешки сказал Сергей Иванович.

— Я пробовал. Сначала тяжело, потом втягиваешься. Я думаю, что не отстану…

— Вот как! Но скажи, как мужики смотрят на это? Должно быть, посмеиваются, что чудит барин.

— Нет, не думаю; но это такая и веселая и вместе трудная работа, что некогда думать.

— Но как же ты обедать с ними будешь? Туда лафиту тебе прислать и индюшку жареную уж неловко.

— Нет, я только в одно время с их отдыхом приеду домой».

В итоге Левин так и не возвращается домой, чтобы поесть жареной индюшки, потому что предложенная стариком крестьянином «тюрька была так вкусна, что Левин раздумал ехать домой обедать».

Французская королева Мария-Антуанетта тоже была горазда на выдумки: она велела построить в версальском парке небольшую деревеньку. Королева надевала простой крестьянский наряд, соломенную шляпку, пила парное молоко, ела свежий хлеб, масло и сыр. Даже во время осады Бастилии королева орудовала подойниками из севрского фарфора и чашками, сделанными по форме ее груди, получившими название «sein de la reine» («грудь королевы»). Такое экстравагантное поведение свидетельствует о том, что стремление к «простой жизни» появляется из совершенно понятного, зачастую отчаянного желания хоть на короткое время освободиться от власти денег.

Прямо противоположный опыт временного погружения в мир роскоши из мира бедности может быть весьма полезным. Главное, уметь сопоставлять контрастные впечатления и не уподобляться игроку в лотерею, который жаждет того, чего не получит, а если и получит, то не станет счастливым.

Одним из самых контрастных впечатлений в моей жизни стала поездка в гости к султану Брунея, Ведь если у богатых есть чувство вкуса, то они тянутся к общению с «нормальными» людьми. Королева Великобритании однажды сказала, что в узкий круг ее друзей входят только новые бедные. Большинству богачей редко удается прорвать оболочку окружающего их мыльного пузыря. И они пользуются любым случаем (например, учебой в школе или службой в армии), чтобы обзавестись друзьями и приобщиться к настоящей жизни.

Во время учебы в военной академии брунейский султан подружился с сыном английского фермера. И когда тот несколько лет назад решил жениться, султан воспользовался возможностью вырваться из замкнутого мира дворцового протокола и поехать на празднование свадьбы в Англию. Там, посреди английских пампасов, мы с женой и познакомились с одним из самых богатых людей на планете, а он пообещал пригласить нас когда-нибудь к себе.

Когда примерно полгода спустя ранним утром в квартире зазвонил телефон и на другом конце вежливый голос стал что-то говорить с сильным иностранным акцентом, я был уверен, что это владелец киоска на углу, торгующий кебабами, спрашивает, может ли его дочь сегодня снова погулять с нашей собакой. Прошло некоторое время, пока я догадался, что со мной говорит человек, у которого родной язык малайский. И этот человек приглашает меня отпраздновать пятьдесят седьмой день рождения брунейского султана.

Разумеется, мы приняли приглашение. Однако нерешенным оставался один щепетильный вопрос: как нам добраться до Брунея? Каким-то образом мне удалось объяснить личному секретарю султана, что мы бы с радостью приехали к ним в гости, но авиабилеты на другой конец земного шара в клочки разорвут весь семейный бюджет. В результате мы полетели на самолете местной авиакомпании «Брунейские королевские авиалинии». В той графе билетов, где обычно написано «No changes, no refunds»[34], было помечено «On Royal Brunei Government expenses»[35].

Билеты нам доставили весьма оригинальным способом. Король же не приглашает никого сам, а поручает это своим придворным. И еще королевские приглашения не посылают по почте, а доставляют лично. Так что сотрудника берлинского посольства попросили отвезти приглашение к нам домой. Тогда мы еще жили в районе Кройцберг, и наша квартира располагалась в новостройке возле того самого киоска с кебабами. Архитектор, проектировавший здание, позаботился о том, чтобы у входа, над почтовыми ящиками, был небольшой навес. Сам он приехал из Беблингена и не понимал, что под навесом сразу начнут собираться все кройцбергские бомжи. Здесь можно было укрыться от Дождя и ветра, отдохнуть от палящего зноя. А так как чистота и опрятность, увы, не относятся к числу добродетелей кройцбергских бомжей, то у входа постоянно валялись осколки пивных бутылок, горы сигаретных бычков и стоял запах уборной.

Наверное, сотрудник посольства решил, что попал в Калькутту, когда шофер остановил машину перед нашим подъездом. Думаю, удивились и бомжи, увидев, как он вышел из «мерседеса» со штандартом, пробрался мимо них и оставленных ими нечистот и опустил приглашение в наш почтовый ящик. Оно было отпечатано на бумаге ручной выделки, которую почти нельзя было согнуть. Это была не обычная печать. Буквы были оттиснуты едва ли не золотом. Эти приглашения я решил сохранить, ведь одна их материальная стоимость способна прокормить нашу семью в небогатую заработками зиму.

Спустя несколько недель мы с Ириной поднялись на борт самолета «Брунейских королевских авиалиний», который раз в неделю летает из Франкфурта до Брунея Даруссалама (в переводе: «Бруней, оплот мира») через Дубай. Как только мы вошли в салон, наша немецкая, полная финансовых тягот жизнь осталась далеко позади. Мы летели первым классом, а в арабских авиакомпаниях это гарантирует великолепный сервис, который лично я оценил сполна. Я ни на секунду не смыкал глаз, чтобы не пропустить ни одной мелочи, а Ирина преспокойно дремала, словно мы ехали на рейсовом автобусе из Котбуса в Эйзенхюттенштадт. Каждый час из своей кабины выходил капитан и осведомлялся о нашем самочувствии. А у нас все было просто замечательно! Я бы с удовольствием еще летел и летел, но самолет приземлился, и нам пришлось выйти из него и окунуться в жаркое и влажное брунейское утро.

В аэропорту нас встречала делегация из двенадцати придворных, которую возглавляла сестра султана. Среди придворных стоял и советник посольства Германии в Брунее, который даже не предполагал, кого, собственно, дожидается и зачем. Прибытие немецкого графа с супругой даже самый исполнительный немецкий служащий никогда не воспримет как «официальный визит». Вот если бы прилетал депутат крейстага, тогда ладно, но приезжать в аэропорт из-за частного визита людей, о которых МИД Германии не мог сообщить ничего особенного, советнику казалось излишним.

Колонна «роллс-ройсов» отвезла нас в дом для гостей султана, где температура была такая же, как внутри холодильника. Приветливые слуги вносили наш багаж, пока я осматривал дом, а жена принимала ванну. При этом каждый из нас сделал открытие. Жена поняла, что даже богатейший человек в мире не всегда может позволить себе горячую воду — вода в ванной была чуть теплой. А я понял, куда исчезают с аукционов импрессионистов картины Моне и Сезанна, когда публике объявляют, что их приобрел покупатель, пожелавший остаться неизвестным.

После официальных торжеств в честь дня рождения султана, военного парада, вручения орденов и банкета нас пригласили на аудиенцию во дворец, который, казалось, был построен исключительно из мрамора и золота. Везде стояли вазы, но не с живыми цветами, а с искусственными, из драгоценных камней. Мы подарили султану маленький глиняный сосуд в стиле модерн производства королевского фарфорового завода, так как единственным материалом, пришедшимся по душе султану и по кошельку нам, была глина.

К счастью, султан вырос и жил в той среде, где подарки делают прежде всего гостям. Каждое утро к нашей двери приносили по небольшому презенту: одни часы Ирине, другие — мне. Жаль, что мы пробыли там всего два дня. Когда немецкие банки опять стали отказываться оплачивать мои счета, у меня порой возникало искушение продать подарки султана. С другой стороны, я чувствую, насколько это стильно: не иметь возможности оплатить счет, однако носить на руке механизм швейцарской фирмы, который стоит дороже многих легковых автомобилей.

Не так-то легко было вернуться из прекрасного далека в маленькую кройцбергскую квартирку, где меня ждала стопка писем с просьбой погасить задолженность и CMC-сообщение об отключении услуг на исходящие звонки с дружеской подписью телефонной компании. Тем не менее я окончательно понял: глупо пытаться перенести размах чужой жизни на свою. Тот, кто так поступает, никогда не почувствует себя богатым: сколько бы он ни накопил денег, всегда найдется другой богач, у которого их больше. А копить можно до бесконечности. Поэтому лучше научиться чувствовать себя богатым с тем имуществом, которое при тебе. Иначе можно вечно ощущать себя бедняком, не имея того, что есть у других.

Однажды мне довелось брать интервью для журнала «Эсквайр» у Аднана Кашогги, которого в восьмидесятых часто называли самым богатым человеком на планете. Он сидел в своем личном Boeing business jet (реактивном «боинге») в лондонском аэропорту Хитроу, когда грузовой автомобиль врезался в хвост его самолета. И пока он дожидался замены транспорта, я взял у него интервью. Из здания аэропорта мы видели, как к соседнему терминалу подогнали «Гольфстрим V» сэра Джеймса Голдсмита. Кашогги не мог оторвать глаз от этого чуда техники. Белый фюзеляж был украшен полосками темно-зеленого цвета (British racing green), тянувшимися вдоль всего корпуса. На хвосте вместо привычных инициалов был нарисован скорпион. От прежней невозмутимости моего собеседника не осталось и следа. Он начал говорить о всевозможных преимуществах «боингов», хотя было очевидно, что ему просто захотелось такой же самолет, как у Голдсмита.

Стремление ни в чем не отставать от других — один из вернейших способов лишить себя счастья. И не важно, на каком уровне достатка это стремление начинает развиваться. Счастье возможно лишь при условии, что человек умеет быть довольным тем, что у него есть, и не завидует состоятельным людям. А тот, кто хочет жить не по средствам, обречен на неудачу.

Вероятно, у богатых есть только один способ вести непринужденную жизнь. Апостол Павел открыл его почти две тысячи лет назад, когда сказал, что «имеющие должны быть, как не имеющие». Тот, кто живет по возможностям, обладает многими преимуществами — например, хорошим вкусом. Вспомним хотя бы Розамунду Пилчер[36]. Родители ее были зажиточными англичанами, а она, выйдя замуж, поселилась в Шотландии, в просторном загородном доме. Когда к ней пришла известность, она отнюдь не стала обустраивать жизнь на широкую ногу, и, после того как гонорары за ее книги превысили миллион фунтов стерлингов, Пилчер вовсе сделала то, на что не решилось бы большинство из нас: они с мужем переехали из загородного дома в небольшой коттедж.

У максимы апостола есть и практическое значение. Тому, кто имеет, словно не имеет, не придется перекраивать свою жизнь, если в один прекрасный день он лишится своего состояния. Чем дороже привычки, чем вычурней мечты, тем больнее внезапное падение. Когда Карл Маркс оказался беженцем в Англии, то в отличие от своей жены Дженни, уроженки Вестфалии, вел себя далеко не лучшим образом. Маркс привык к множеству слуг и скандалил из-за того, что его жене приходилось готовить. А вот сама супруга была более кротким созданием и, нисколько не унывая, великолепно овладела кулинарным искусством. У нее было то, чего явно недоставало ее мужу: способность мириться с обстоятельствами.

Что же сказать о тех, кто вышел за рамки апостольской максимы и совершенно отказался от обременительного имущества? Кто заслуживает большего восхищения: те, кто стойко переносят потери, или те, кто Целиком отказываются от владения материальными благами? На первый взгляд полный отказ от власти, денег и социального положения выгладит благороднее, но, по-моему, в нем всегда остается доля какой-то неестественности.

Когда в истории или литературе нам встречаются люди, прославившиеся своим пренебрежительным отношением к собственности, в большинстве случаев мы имеем дело с Детьми очень богатых родителей. Алексий, отпрыск римских аристократов, живший безвестным нищим под окнами родителей и питавшийся объедками с их стола, Франциск Ассизский, сын торговца сукном, и святая Клара, его спутница, ушедшая за ним от богатых родителей, Сиддхартха, сын брахмана, — слишком часто знаменитыми аскетами становились дети из знатных и состоятельных семейств.

Особенно выразительный пример — философ Людвиг Витгенштейн. В пьесе Бернхарда «Племянник Витгенштейна» племянник бросает дяде такой упрек: «Мультимиллионер и сельский учитель в одном лице — не кажется ли тебе, что это слишком?»

Людвиг Витгенштейн родился в богатейшей семье Австрии. Его слава во многом подкреплялась репутацией аскетичного денди. Он гордился своей самоотрешенностью, кичился своей бережливостью. Пройдя солдатом Первую мировую войну, Витгенштейн отказался от прав на наследство в пользу братьев и сестер. Вместо того чтобы изучать философию в университете, он стал сельским учителем в каком-то горном захолустье и лишь позже превратился в величайшего мыслителя своего времени, которого боготворили студенты. Пока кембриджские профессора еще ходили по улицам в мантиях, Витгенштейн намеренно одевался в поношенный твидовый пиджак. Целое поколение кембриджских студентов копировало поведение Витгенштейна до мельчайших подробностей. Они спали на узких кроватях, овощи носили в сетках, чтобы те «дышали», а ели совсем немного, в основном пареный сельдерей, пили кипяченую воду. Правда, сам Витгенштейн, когда ему надоедала аскеза, отдыхал от нее у своих родственников в Австрии.

Как бы человек ни старался, а от аристократических привычек избавиться сложно. Люди, знавшие Витгенштейна лично, утверждают, что его умеренность была исключительно показной. Чрезвычайная проницательность ума сочеталась в нем с заметным высокомерием. При всей отрешенности у него всегда сохранялись манеры представителя высшего венского общества.

В качестве другого примера можно привести Уильяма С. Берроуза, с которым я познакомился благодаря своему другу, коллекционеру Карлу Ласло. Берроуз был одним из основателей движения битников вместе с Ал-леном Гинзбергом и Джеком Керуаком. В знак недовольства цивилизацией он вел подчеркнуто антибуржуазный образ жизни, но всегда оставался отпрыском богатых южан, предпочитавшим, как большинство бухгалтеров, серые костюмы. Его дед был изобретателем счетной машины и основателем могущественной корпорации «Берроуз». А внучок Билл жил в Нью-Йорке среди сутенеров и уличных воров, обирал пьяных в метро, чтобы купить очередную дозу героина, а после перебрался в Танжер и писал романы о жизни низших слоев общества.

Когда Гинзберг и Керуак, у которых не было богатой родни, хотели подшутить над Берроузом, они вспоминали об инвестиционных фондах, созданных для него родителями. Фондов-то, конечно, никаких не было — Берроузу во время путешествий по Южной Америке однажды даже пришлось продать свою пишущую машинку. Тем не менее на протяжении многих лет он ежемесячно получал деньги от отца и свои первые книги (в том числе роман «Джанки») издавал под псевдонимом, опасаясь лишиться родительского воспомоществования. Несмотря на то что Берроуз воспевал мелких жуликов, промискуитет и наркотическую зависимость, ничто не заставляло его жить в этой среде, она требовалась ему только для чувственного и интеллектуального удовлетворения. Качеству его прозы подобная смесь буржуазности и уличных материй повредить никак не могла. Напротив, она только повышала притягательность его книг.

Эрнесто Че Гевара тоже относился к числу простых денди. Че превратился в культовую фигуру целого поколения, стал мучеником и мстителем за обездоленных, но ему никогда не удавалось скрыть свое знатное происхождение, хотя он и демонстрировал открытое пренебрежение к деньгам и разделению общества на социальные классы. После свержения Батисты в 1959 году Гевара стал президентом Национального банка Кубы и министром национальной промышленности, а прозвище Че сделалось нарицательным и приобрело значение «дружище, приятель». Че Геваре нравилось принимать гостей в незаправленной рубашке, положив ноги в дырявых носках на письменный стол. Его вдохновляла идея отмены денег на Кубе, мораль, ориентированная на общее благо, должна была стать двигателем экономики и общественной жизни. При этом Че выступал и в роли палача: он вынес более двухсот смертных приговоров, один из которых привел в исполнение собственноручно.

Когда его миссия на Кубе была закончена, Гевара отправился в Конго, чтобы разжечь там мировую революцию. Затея не удалась во многом потому, что конголезцы не доверяли революционеру-аристократу. В итоге Гевара перебрался в Боливию, где с небольшим отрядом своих приверженцев пытался устроить государственный переворот. Однако боливийские крестьяне не видели в нем освободителя. Самые бедные из них владели крохотным участком земли и не подходили на роль тех неимущих, о которых часто рассуждал Че. Но революционера это нисколько не смущало: скромные потребности боливийских крестьян казались ему незначительными в масштабах мировой революции — в этом он оставался верен высокомерию верхних социальных слоев. Когда спецподразделения ЦРУ захватили его отряд в октябре 1967 года посреди джунглей, у Гевары нашли двое часов «ролекс» и пятнадцать тысяч долларов.

После того как Че тайно казнили, он стал современной альтернативой Христу, а его портрет — модным аксессуаром, которым поп-индустрия отомстила пуританской революции. Теперь без труда можно купить пиво «Че» и сигары «Че», производство которых стало, пожалуй, величайшим наказанием революционно настроенному аристократу. То, что Гевара был ярым палачом, что он разозлился на Хрущева за ненанесение ядерного удара по Америке во время Карибского кризиса, никак не повредило мифу. От Гевары остался образ аскета-альтруиста, ратующего за права бедняков. А на самом деле бедняки на Кубе, в Конго и Боливии бежали без оглядки, заслышав имя аргентинского аристократа и студента-медика, «дружищи» Гевары.

Из мифологизированных за свою скромность персонажей мировой истории, добровольно отказавшихся от материального достатка, самым известным, безусловно, является Франциск Ассизский, которого церковь почитает как одного из главных святых и основателя знаменитого ордена. Для Франциска, сына богатого торговца сукном, стоимость денег никогда не превышала стоимости… дерьма. И он постоянно твердил об этом своим братьям по ордену. Когда какой-то прихожанин однажды оставил под крестом несколько монет, а один из братьев взял их, собираясь выбросить в окно, Франциск строго наказал своего ученика за то, что тот прикоснулся к деньгам. После чего монаху пришлось собрать монеты, надев на руку мешок, и отнести их на навозную кучу, где им было самое место.

В пору своей юности Франциск стал свидетелем одного из первых успешных восстаний буржуазии против аристократов. В 1198 году ассизцы захватили замок, на руины которого можно взглянуть по сей день, и с удивительной быстротой возвели оборонительную стену вокруг города. Франциск, которому по происхождению следовало бы поддерживать аристократов, на горе родителям разделял взгляды восставших. Когда в 1203 году бежавшим в Перуджу аристократам удалось-таки отвоевать Ассизи в битве при Коллестраде, Франциск, как и сотня других молодых ассизцев, сражался на стороне бунтарей, был схвачен и брошен в тюрьму. После этого он окончательно порвал со своим прошлым и основал орден нищенствующих монахов.

Гилберт К. Честертон, написавший биографию знаменитого святого, предлагает нам воспринимать Франциска как милого сумасброда («loveable lunatic»), как человека, который, слишком уж соблюдая рыцарский этикет, характерный для его времени, дошел до чудачества: проповедовал птицам и просил прощения у стульев, прежде чем на них сесть. Франциск видел во всем проявление божественной природы и поэтому благоговейно относился к любому творению Создателя.

Если бы Франциск жил сегодня, то его родители давным-давно упрятали бы его в психиатрическую лечебницу. Радикальность святого вызвала бы, мягко говоря, непонимание. А ведь именно эта радикальность Франциска так восхищает людей. Что же касается его духовных воззрений, его благоговения перед мирозданием, то они не утратили актуальности и сегодня, когда люди при помощи эзотерики ищут утраченную связь с космосом и полагают, что потребление дешевого мяса со скотобойни — одно из основных прав человека. И хотя трудно оценивать поведение человека, который жил восемь веков назад, ригоризм святого Франциска (например, по сравнению с убежденностью святого Бенедикта в том, что роскошь и аскеза одинаково вредят духовной жизни) кажется некатолическим. Во всяком случае, чувство меры, temperantia, явно не принадлежало к числу главных добродетелей Франциска.

Вероятно, только бедные люди могут вести богатую жизнь. Только тот, у кого нет денег, может почувствовать нечто именуемое роскошью, а для богача роскошь — это бремя. Человек, который не способен позволить себе ужин в дорогом ресторане, но пришел туда по приглашению, сможет получить большое удовольствие. А вот богач будет все время переживать из-за того, что у Эберлинов[37] или в «Серебряной башне»[38] цыплят готовят вкуснее.

Так что настоящая бедность присуща именно богачам. Ведь деньги — это наркотик, отдаляющий от жизни, позволяющий укрыться за неким фасадом: путешествиями или одеждой из престижных ателье. У кого на счету слишком много денег, может бежать от жизни на реактивном самолете в Нью-Йорк или Сен-Тропе, останавливаясь в самых дорогих отелях, и оставаться таким же несчастным, как и прежде. Счастье всегда подразумевает некоторую долю смирения, а смирение с трудом дается богатым. Способность признавать собственные ошибки, ценить других людей независимо от их социального статуса напрочь отсутствует у большинства состоятельных людей.

Беднее богачей, пожалуй, только бедняки, которые стремятся стать богачами. Единственный игрок в лотерею, которым я не перестаю восхищаться, проживает в земле Северный Рейн — Вестфалия. Всю свою жизнь он каждую неделю играл в лотерею и, разумеется, даже не мечтал, что ему повезет. А в один прекрасный день выиграл 9,1 миллиона евро. Сперва он пребывал в состоянии шока, а потом, оставив себе 10000 евро, пожертвовал остальное на благотворительность. И сделал он это для того, чтобы его жизнь не вышла из привычного русла. Chapeau![39]

О том, что делает нас богатыми

Принц Чарльз любит попадать в скандальные истории. Один случай из его послужного списка можно назвать прямо-таки показательным. Некая юная особа, принятая во дворец Сент-Джеймс на место секретарши, в письменной форме поинтересовалась у старшего слуги, есть ли возможность занять во дворце более выгодную должность. Ее запрос в конечном счете попал к наследнику престола, который в гневе записал свои соображения по этому поводу, а те каким-то образом стали достоянием общественности и послужили причиной долгих дебатов на щекотливую тему: стоит ли мириться со своим общественным статусом или надо пытаться повысить его. Чарльз написал: «Что творится с людьми? Почему каждый считает себя призванным делать то, к чему не имеет ни малейших способностей? Люди сегодня так и лезут в поп-звезды, телеведущие и т. п. Наверное, виновата в этом изнеживающая система воспитания».

После обнародования личных записей принца общественность, разумеется, вознегодовала. Министр образования выразился в том смысле, что у престолонаследника слишком старомодные взгляды на современную жизнь. «Не все рождаются королями, — сказал министр в радиоинтервью, — зато у всех есть право желать лучшей участи для себя и своих близких». В самом дворце скандал попытались замять. Королевский пресс-секретарь заявил, что принц Чарльз далек от мысли лишать людей права на мечту, он хотел лишь подчеркнуть необходимость развивать индивидуальные способности каждого человека и т. д. Но слово уже вылетело, и поймать его не представлялось возможным. Когда у Тони Блэра спросили, что он думает о произошедшем, тот воздержался от комментариев.

Конечно, огласка записей принца не способствовала увеличению числа его поклонников. Зато ему удалось затронуть одну из ключевых проблем нашей общественной жизни, проблему беспочвенных ожиданий. Социализм внушил нам иллюзию того, что все люди равны и нет больше никаких наследуемых привилегий, а капитализм убаюкивает нас сказками о кухарках, которые становятся миллионершами. Скоро уже нельзя будет включить телевизор, не наткнувшись на программу, участники которой хотят стать звездами или миллионерами. Повсюду нам обещают счастье и успех. Нет ни «верхов», ни «низов», во всяком случае, согласно бытующему мифу, любой выходец из «низов» может достичь «верха». Подобные убеждения, без сомнения, полезны, но есть в них и один большой недостаток: тот, кто не пробивается «наверх», считается неудачником и бездарем.

Одним из первооткрывателей этой дилеммы был Алексис де Токвиль, который в тридцатых годах позапрошлого столетия посетил Соединенные Штаты, «страну неограниченных возможностей», и написал по впечатлениям от поездки книгу «О демократии в Америке» (1835–1840). Токвиль проанализировал слабые стороны нового демократического социального устройства, а также упомянул чрезвычайно актуальную на сегодняшний день проблему: «Если все привилегии, которые даются рождением и собственностью, отменены, если все должности доступны для каждого… то для человеческого честолюбия открывается ровная, бесконечная дорога, а сами люди легко воображают себе, что способны на многое. Однако тут они заблуждаются, в чем мы удостоверяемся каждый день… Когда неравенство является основным законом общества, то люди не обращают внимания на самые вопиющие контрасты, а когда все подстрижено под одну гребенку, то малейшие различия вызывают возмущение… В этом и кроется причина меланхолии, которую испытывают граждане демократических государств, живущие внешне благополучно… В Америке я не встречал ни одного бедняка, который не смотрел бы на довольство богачей с надеждой и завистью».

Токвиль был отнюдь не реакционером, а либералом. Так что он не мечтал о возвращении в феодальную эпоху с четкими социальными границами. Но он назвал проблему, которая беспокоила людей в эпоху эгалитаризма. Нам постоянно внушают, что мы можем подняться на верхнюю ступеньку социальной лестницы. «Хотя вера в неограниченные возможности и придает, особенно молодежи, силы, способствует успеху самых талантливых и удачливых, большинство людей со временем впадает в отчаяние и ожесточается».

С тех пор как сгладились границы между общественными слоями, недовольство собственным социальным положением стало повсеместным. Чем больше нас убеждают в том, что богатство — вполне доступно, тем сильнее наше разочарование, когда его нет. Впрочем, разбогатеть не так уж и трудно, если суметь придумать собственное определение богатства. Если под богатством я буду подразумевать «феррари» и дом на Коста-Смеральда, то, скорее всего, так и останусь жалким бедняком. А вот если я определю богатство как наличие свободного времени, которое я потрачу не только на себя любимого, но и на общественно полезную работу, то смогу фантастически разбогатеть. Другими словами, если я установлю взаимосвязь между чувством собственного достоинства и тем, на что могу оказывать ощутимое влияние, то стану богатым, а если мое счастье будет целиком и полностью зависеть от вещей мне недоступных, то я так и останусь несчастным.

Половину своей жизни я провел возле людей намного богаче меня и был несчастен, поскольку мне казалось, будто я смогу быть счастливым, только если у меня появится столько же денег, сколько у «других». А когда я понял, что в моей жизни — такой, какая она есть, — много своих прелестей и что это моя жизнь, а не чья-либо другая, я почувствовал себя свободным. Богатство — материя тонкая, и если осознать, что большинство наших воображаемых потребностей надуманны, а в некоторых случаях даже противоположны нашим истинным потребностям, то неожиданно появляется хорошая возможность разбогатеть — хотя и не по правилам потребительского рынка.

Когда первые европейцы высадились на американский континент и попытались начать торговать с тамошними жителями, то столкнулись с серьезными затруднениями. У европейцев не было ничего, что представляло бы интерес для индейца, а самим им очень хотелось заполучить медвежьи шкуры. Чтобы добраться до охотничьих трофеев, европейцы прельстили туземное население бисером и пристрастили к алкоголю. В XVII веке английский колониалист Джон Банистер писал, что индейцев научили «стремиться к обладанию вещами, в которых прежде не было никакой надобности, но которые с началом ведения торговли стали совершенно необходимыми».

Подобное стремление можно излечить, лишь поняв, каким бесстыдным способом создается искусственная потребность. Индейцев так долго убеждали, что бисер имеет высокую ценность, что они этому и в самом деле поверили. Затем на рынке появились алкоголь и оружие. Всем известно, к чему это привело.

Сегодня искусственные потребности создаются в основном СМИ. В 1896 году Альфред Хармсворт основал английскую газету «Дейли мейл», цинично заявив, что ее идеальным читателем будет человек, зарабатывающий сто фунтов в год и мечтающий о тысяче. Ален де Боттон, анализирующий в своей книге, как людям навязываются потребности, говорит, что у появившихся примерно в одно время журналов «Космополитен» и «Вог» была одна общая цель: прельстить представителей среднего класса образом жизни высшего. Первый номер американского «Вога» вышел в 1892 году, из него читатели узнали, кто плавал на яхте Джейкоба Астора «Нурмагал», что было модно в лучших школах для девочек, кто устраивал самые интересные вечеринки в Ньюпорте и Саутгемптоне, а также с чем надо подавать икру (с картошкой и сметаной). «Подобная возможность заглянуть в мир высшего общества, — утверждает де Боттон, — создает у читателей иллюзию, что они сами к нему принадлежат. Этот же эффект впоследствии станет вовсю использоваться радио, кино и телевидением».

Создание искусственных потребностей подкреплялось появлением множества книг в жанре «ты тоже можешь». Основателем жанра был не кто иной, как Бенджамин Франклин. В своей автобиографии Франклин описывает путь сына бедного свечника в большую политику. Обманчивый посыл книги таков: по этому пути сможет пройти каждый, у кого хватит дисциплины и прилежания. Литература подобного рода пользуется большим успехом и по сей день. Книги с названиями вроде «Найди в себе героя», «Подумай и разбогатей», «Долгожданный успех», «Магия успеха», «Все достижимо» гарантированно попадают в число бестселлеров, а их авторы получают огромные гонорары.

К счастью, есть и обратная тенденция. Одной из самых популярных книг последних лет является труд некоего Джона ф. Демартини, который отстаивает позицию прямо противоположную той, которую проповедуют кузнецы успеха. Эта книга называется: «Count Your Blessings». На немецкий заглавие перевели несколько старомодно: «Наслаждайся тем, что даровано свыше». Более удачным был бы перевод: «Принцип Робинзона Крузо». Демартини предлагает не гнаться за несбыточными мечтами, а ценить то, что есть под рукой. Никто не воплощал в жизнь эту стратегию лучше, чем герой романа Дефо.

Когда Робинзон Крузо остался один на острове, жизнь ему спасла простая хитрость. Взяв перо и бумагу, Робинзон составил два списка: в один попало все «зло», которое он претерпел, а в другой — то «добро», которому он мог порадоваться. Зло: «Я заброшен судьбой на мрачный, необитаемый остров и не имею никакой надежды на избавление». Добро: «Но я жив, я не утонул, подобно всем моим товарищам». Зло: «У меня мало одежды, и скоро мне будет нечем прикрыть свое тело». Добро: «Но я живу в жарком климате, где я не носил бы одежду, даже если бы она у меня была». И так далее. Потом Робинзон решает вычеркнуть из памяти все плохое, сосредоточиться только на хорошем и делает поразительное заключение: «Теперь, наконец, я ясно ощущал, насколько моя теперешняя жизнь, со всеми ее страданиями и невзгодами, счастливее той позорной, исполненной греха, омерзительной жизни, какую я вел прежде».

Конечно, можно сказать, что Крузо занимался самообманом, забывая про зло. Однако самообман позволял ему не терять того мужества, без которого он бы не смог прожить долгое время на острове и спастись.

Преимущество «принципа Робинзона Крузо» состоит не в банальном «positive thinking»[40], а в умении видеть противоречия и продолжать действовать. Тогда как литература жанра «ты тоже можешь» делает людей несчастными, потому что заставляет поверить в ложный образ счастья. Жизнь полна неурядиц, и никуда от этого не деться. Человек, который хочет стать счастливым, должен принимать жизнь такой, какая она есть, а не погружаться в мир сладостных грез. Во всяком случае, тот, кто смиряется с несовершенством бытия, имеет больше шансов стать счастливым, чем тот, кто ищет вечного здоровья, бесконфликтных семейных отношений и осуществления всех мечтаний о материальных благах. Удивительным образом счастье никак не зависит от внешних обстоятельств. Есть несчастные среди богатых, здоровых, семейных людей, и есть счастливые среди нищих, больных и одиноких. Одно можно сказать наверняка: люди, стремящиеся к постоянному счастью, будут несчастливы. А тот, кто всю жизнь гоняется за материальным благополучием, останется бедным.

Целительница, к которой обращается моя жена, сказала бы сейчас: «Вот именно! Нужно уметь раскрепощаться». И была бы, как ни странно, права, ведь в подобном умении и заключается весь секрет. Зачастую даже секрет материального благополучия. Аднан Кашогги всегда говорил, что разбогател только потому, что освободился от денежной зависимости, а не благодаря скрупулезному накопительству. Когда он был студентом в Америке, у него не водилось лишних денег, поскольку отец Аднана, личный врач короля Саудовской Аравии, не хотел ему помогать. На те скудные средства, что у него имелись, Аднан купил себе самый дорогой из попавшихся ему на глаза костюмов, сел в фойе лучшего нью-йоркского отеля «Вальдорф Астория» и принялся ждать. Последние пятьдесят долларов он дал официанту на чай. Этим он привлек к себе внимание предпринимателя, который решил познакомиться с молодым, хорошо одетым арабом и предложить работу — ему могли пригодиться представительные люди. Так началась головокружительная карьера Аднана Кашогги.

Психологи называют подобную манеру действий «парадоксальным вмешательством». В результате неожиданных поступков довольно часто решаются серьезные проблемы. Когда на поверхности только два решения какого-нибудь жизненно важного вопроса, парадоксальное вмешательство означает поиск третьего, непривычного, необъяснимого здравым смыслом решения. Знаменитый психолог Пауль Вацлавик на историческом примере показал, насколько полезным может стать третье решение. В XIV веке тирольская графиня отправилась завоевывать Каринтию, и на ее пути оказалась крепость Хохостервиц. Войска графини приступили к обычной по тем временам осаде. Но осада затянулась, близилась зима, и графиня, как и ее войска, начинала терять терпение. У осажденных дела обстояли ничуть не лучше. Коменданту крепости сообщили, что из провизии остались один бык да два мешка зерна. Казалось бы, любой главнокомандующий, получив подобные сведения, прикажет сдаться. Однако комендант нашел необычное решение: он приказал зарезать быка, набить его тушу зерном и сбросить с крепостных стен. Так как положение в любом случае было аховым, то его послушались, и бык полетел вниз к осаждавшим. А те, увидев тушу, пришли в отчаяние. Ведь бык доказывал, что в крепости провианта хватит еще надолго, а тирольцы долго ждать не хотели. Графиня сняла осаду и убралась восвояси. Крепость Хохостервиц была спасена.

Робинзона Крузо, Кашогги и коменданта крепости отличает то, что они не сидели сложа руки, а продолжали действовать. При сегодняшней экономической ситуации опыт Робинзона Крузо показывает нам, с какой легкостью можно отказаться от мнимых потребностей, если к этому вынуждают обстоятельства. С другой стороны, действительно необходимые нам вещи во времена нужды становятся роскошью. И хотя сейчас в каждом немецком доме техники столько же, сколько в средней болгарской деревне, все скоро изменится. То, о чем сегодня мы даже не задумываемся, в будущем снова станет роскошью. Многие не смогут принять ванну, включить посудомоечную машину или отправиться в путешествие. Вкус к простым вещам вернется, когда нам трудно будет их себе позволить.

Внимательный читатель уже давно заметил, что эта книга адресована не тем, кого новое положение дел в экономике ввергает в панический страх за свое существование, а тем, кому попросту приходится «урезать бюджет». Большинство из нас способно вести достойную, порой роскошную жизнь, обходясь весьма скромными средствами. Надеюсь, мне удалось показать, что тощий кошелек может повысить качество жизни. Понятия «роскошь» и «бедность» неоднозначны, и, даже если нам удастся вложить в них некий особый смысл, это не улучшит и не ухудшит нашей жизни. В книге «Любовь, роскошь и капитализм» Вернер Зомбарт пишет: «Роскошью считается любая трата, выходящая за границы необходимого. Это понятие, безусловно, относительно и обретает смысл, лишь когда мы можем установить, где начинается и заканчивается "необходимое"».

Единственное стоящее определение «необходимого» дал великий Адам Смит. В его «Исследовании о природе и причинах богатства народов» (3776) написано следующее: «Я вынужден признать, что порядочному человеку даже из низших слоев не пристало жить не только без предметов потребления, объективно необходимых для поддержания жизни, но и без соблюдения любого обычая, принятого в его стране: строго говоря, льняная рубашка не является жизненной необходимостью, но сегодня порядочный работник не появится без нее на людях».

В 1966 году льняной рубашке соответствовал радиоприемник, в 1986-м — телевизор. А что будет соответствовать ей в 2006-м? Льняная рубашка Смита — тот товар, который не требуется для физического выживания, но помогает человеку не чувствовать себя изгоем в своей социальной среде. Индийский экономист, лауреат Нобелевской премии Амартья К. Сен, основываясь на смитовском примере, утверждает, что бедность и богатство не столько зависят от материального дохода, сколько от социальной среды. Не сытный обед и мягкая постель определяют богатство человека, а возможность считаться признанным членом общества. И беден тот, кто лишен такой возможности.

Немецкий закон о социальной помощи, принятый бундестагом в 1961 году, был прогрессивным в том, что на двадцать лет предвосхитил данное Сеном определение бедности. Согласно этому закону, государственная поддержка — не милостыня нищим, а подтверждение права на общественную жизнь. Первый параграф закона гласит: «Социальная помощь призвана обеспечить ее получателю жизнь, достойную человека». Это значит, что государство обязуется снабдить граждан не только товарами, необходимыми для выживания, но и теми товарами, без которых жизнь в обществе невозможна.

Решающим фактором, вне зависимости от вопроса о «необходимом», является существование вещей, определяющих социальный статус человека. Не надо думать, что деление общества на слои вовсе исчезло из нашего сознания. Каждому хочется, чтобы его признали другие. Хорошо, правда, что со временем вещи и поступки, обеспечивающие чужое признание, меняются. В античной Спарте, например, авторитетом в обществе пользовалась сила тренированного воина, а все остальное считалось несущественным. К концу XIX века, когда буржуазия окончательно освободилась от власти бывших феодалов, признания добивались те, кто подражал жизни свергнутой социальной верхушки, строил себе просторные дома и путешествовал по дальним странам. Обедневшие аристократы продавали свои особняки, и в них открывались роскошные отели.

Сегодня, сто лет спустя, происходит новое преобразование общества. Его легко заметить, если взглянуть на людей, летающих первым, бизнес- и экономическим классом. Впереди обычно сидят ярко накрашенные дамы, с ног до головы одетые от «Версаче». За ними располагаются мужчины в просторных пиджаках от «Босса», с которыми стюардессы обходятся запросто, позволяя себе пренебрежительное отношение к пассажирам не первого класса. Люди, которые хотя бы отчасти умеют соблюдать приличия, встречаются лишь в эконом-классе. И хотя только некоторых из них можно назвать «элегантными» в старомодном смысле слова, все они выгодно отличаются от двух сидящих впереди классов тем, что менее вульгарны.

Знаменитая законодательница мод Эльза Скьяпарелли сказала однажды: «Истинная роскошь заключается не в богатстве и не в вычурности стиля, а в отсутствии вульгарности». Вульгарно же все, что источает запах денег. Не замечают этого только нувориши. Никто не станет восторгаться стилем Оливера Кана, хотя он ходит с сумкой от «Луи Вюиттона», носит одежду от модных кутюрье, а приезжая на отдых в Дубай, останавливается в пятизвездочном отеле «The Palace at the One & Only Mirage». Чтобы представить себе, как сегодня выглядит вульгарность, достаточно вспомнить английского футболиста Уэйна Руни и его суженую Коллин Маклафлин. По случаю помолвки Руни подарил Коллин бриллиантовое кольцо ценой в 40000 евро, к тому же она носит часы «ролекс» за 30 000 евро и одевается у «Миссони». Так как в Манчестере редко выглядывает солнце, а Коллин нравится быть загорелой, то она пользуется самым дорогим спрей-автозагаром «Сен-Тропе» ценой 120 евро за бутылочку. За покупками Уэйн и Коллин отправляются на полноприводном «кадиллаке эскалада» или «крайслере ЗООС V8». Отсутствием вульгарности, то есть настоящей роскошью, сегодня отличается только нижний слой налогоплательщиков, у которого деньги появились не вчера, и его представителям хватает вкуса, чтобы избежать показухи.

То, что приносит настоящее наслаждение, купить нельзя. Потерю предмета настоящей роскоши не в силах восполнить ни одна страховая компания в мире. Написанное от руки письмо. Неповторимый экслибрис. Цветы из сада пожилой дамы, которая иногда позволяет вам собрать у нее букет. Духи, которые вы смешали сами, а не купили в парфюмерном магазине. Работа, выполненная мастером по его собственному эскизу. Прогулка в парке под легкое похрустывание снега. Купание в озере жарким летним днем. Вино, замурованное для вас вашим отцом в день его пятидесятилетия. Роскошь, как пишет мой друг Карл Ласло в своей книге «Воззвание к роскоши» (I960), это «обладание тем, чем хочется обладать, и отказ от того, чем обладать нужно». Серийная продукция, ночь в номере люкс, дорогая машина — все, что покупается и продается, не может быть роскошью по определению.

Бедные богачи, которые до сих пор не поняли, что излишек благосостояния не только обременителен и скучен, но и давным-давно вышел из моды, даже не вызывают нашего сострадания. А вот стильные бедняки принадлежат к авангарду, ведь в скором времени все мы, без исключения, станем куда беднее. И чем быстрее мы научимся относиться к этому спокойно, не теряя свой стиль, тем меньше у нас будет лишних забот. Богатыми останутся только те, чьи потребности неподвластны деньгам, потому что утрата материального богатства, к счастью, никак не влияет на богатство духовное.

То, что придает нашей жизни смысл, не зависит от уменьшения средств на банковском счету. Например, внутренняя свобода совершенно не связана с материальным достатком. Начитанность. Вежливость. Мой дядя, родители которого потеряли состояние после войны, сделал карьеру в отельном бизнесе. Начинал он официантом, а в один прекрасный день стал директором отеля. Единственное, что в его жизни не менялось, — это поражавшая меня исключительная вежливость. Однажды дядя позвал к себе на ужин гостей. Гостям, среди которых был австралиец, не знавший европейских обычаев, подали спаржу. Рядом с тарелками стояли маленькие плошки с водой и лежали лимонные дольки. Разумеется, они предназначались для мытья пальцев после еды. Австралиец же этого не знал и выпил воду из плошки, вызвав у присутствующих неодобрительное покачивание головой. Дядя отреагировал мгновенно: он тоже взял и выпил воду, чтобы гость не почувствовал своей оплошности.

Вежливость, обходительность, дружелюбие, готовность прийти на помощь, все те добродетели, которые у крашают жизнь, можно совершенствовать до бесконечности, и они ни в коей мере не зависят от материального достатка. Если нравственные законы устанавливают жесткие рамки, предписывая «делай так и никак иначе», то добродетели имеют неоспоримое преимущество: у них нет границ. Нельзя слишком сильно любить, верить или надеяться. Быть слишком умным, храбрым, справедливым или воздержанным. В трудные времена богатство приобретается именно добродетелями.

Если в эпоху благополучия некоторые добродетели вышли из моды, то в нелегкие времена они наверняка переживут свое возрождение. Истощение природных ресурсов, понижение уровня благосостояния необязательно повлекут за собой ожесточенную борьбу, а, напротив, могут привести нас к социальному ренессансу. Пройдут те времена, когда заботу о ближних можно перепоручить какому-нибудь казенному учреждению. И это станет одной из побед нового времени, вне зависимости от глубины экономического кризиса.

Когда людям приходится помогать друг другу, в них пробуждаются давно забытые человеческие качества. Подтверждением тому служит любое историческое лихолетье. И не исключено, что кризис, в который мы сегодня погружаемся, — лучшее из того, что может с нами произойти.