Эта книга является логическим продолжением опубликованной ранее работы И. В. Зимина «Александровский дворец в Царском Селе». Обращение к истории Александровского парка с его многочисленными сооружениями и павильонами обусловлено тем, что парк и дворец составляют единое пространство загородной императорской резиденции и изучать историю одного вне истории другого неправомерно.
История Александровского парка имеет более глубокие корни в прошлом, нежели история Александровского дворца. Все императоры и императрицы, с начала XVIII в. жившие в Царском Селе, с любовью и усердием обустраивали свои резиденции и парки. В результате на территории Александровского парка возник причудливый сплав архитектурных фантазий и предпочтений, в которых проявился не только талант архитекторов, но и отблеск личных увлечений российских монархов…
v 1.0 – создание fb2 – (nys23)
© Зимин И. В., 2017
© ООО «Рт-СПб», 2017
© «Центрполиграф», 2017
Эта книга является продолжением опубликованной в 2015 году работы, посвященной Александровскому дворцу Царского Села[1]. Обращение к истории Александровского парка с его многочисленными сооружениями и павильонами обусловлено тем, что парк и дворец составляют единое пространство загородной императорской резиденции и изучать историю одного вне истории другого неправомерно.
История Александровского парка имеет более глубокие корни в прошлом, нежели история Александровского дворца. Она восходит к самому началу XVIII в., когда на Саарской мызе устроили Зверинец, так тогда называли ухоженные лесопарки, в которые завозили разную дичь для неспешной охоты монархов и их придворных. Затем во второй половине 1740-х – начале 1750-х гг. близ Зверинца был разбит регулярный Верхний сад. Эти два пространства – Зверинец и Верхний сад – в XIX в. стали основой двух неразрывных составляющих Александровского парка – пейзажной и регулярной.
С постройкой в 1796 г. Нового дворца (так до 1855 г. называли Александровский дворец) парк стали именовать по дворцу – Новым. После решения Александра II об официальном именовании Нового дворца Александровским, парк также изменил свое название, став с 1856 г. Александровским.
Все императоры и императрицы, с начала XVIII в. жившие в Царском Селе, с любовью и усердием обустраивали свои резиденции и парки. Монархи, являясь заказчиками всех сооружений в парке, от вполне прагматичных караулок, оранжерей и теплиц до фантазийных парковых павильонов, фактически определяли архитектурный мейнстрим эпохи. Так, увлечение Екатерины II английскими парковыми фантазиями воплотилось в обширном комплексе архитектурных памятников, выдержанных в стиле шинуазри, или «китайщины». Александр I и Николай II заказывали романтические неоготические павильоны, опять-таки ориентируясь на европейские тренды паркового искусства. В результате на территории пейзажно-регулярного Александровского парка возник причудливый сплав архитектурных увлечений, фантазий и предпочтений, в которых проявился не только талант архитекторов первого и второго ряда, но и отблеск личных увлечений российских монархов.
Историография, посвященная Царскосельским дворцам и паркам, огромна. И у очень многих, кто работает, живет, приезжает в Царское Село, есть свои любимые места в этом уникальном городе. Обращение к выбранной теме было связано с тем, что я, как и многие, просто люблю этот дворец и парк[2]. Я, как и многие, очень жду окончания реставрации Александровского дворца и радуюсь обновлению парка с его отреставрированными павильонами и открывающимися музеями.
Начало истории Александровского парка восходит к временам царствования Петра I, когда в 1710 г. Сарская мыза была подарена Марте Скавронской, будущей супруге Петра I (с 1712) и императрице (1725–1727) Екатерине I Алексеевне. Вскоре на территории мызы построили небольшой каменный дворец[3], при этом обширную часть елового леса, со сторонами в одну версту, примыкавшую с запада к Сарской мызе, обнесли тыном, превратив в Зверинец. Такие Зверинцы, представлявшие собой некий «зоопарк» в облагороженном лесопарке, использовались для неспешной, придворной «охоты». При этом сам Петр I охоту не любил[4], но в Зверинце охотились Екатерина I, Петр II и Елизавета Петровна в компании с придворными дамами и кавалерами.
Место для Зверинца выбрали в 1710 г., когда Петр I и Екатерина впервые посетили Сарскую мызу. Выбранную территорию «дикой рощи» огородили тыном, устроив решетчатые, столярной работы ворота с калитками посредине трех сторон огороженного периметра Зверинца. В центре Зверинца, на пересечении перпендикулярных и диагональных просек («плезиров»), на искусственной горке, соорудили решетчатую беседку, под которой разместился погреб для хранения различных охотничьих припасов.
Следуя законам жанра, в Зверинце на вольном выпасе держали потенциальную охотничью «добычу»: лосей, оленей, маралов, кабанов, зайцев. Охотились в Зверинце и на тетеревов. Для ухода за животными при Зверинце имелся штат служащих царской охоты во главе с вальдмейстером. О том, что Зверинец активно использовался по прямому назначению, свидетельствуют «ремонтные работы», проведенные уже в 1715 г.[5].
В 1720-х гг. протекавшую через Зверинец речку Кузьминку (р. Киока) перегородили мельничной плотиной, при которой устроили мельничный и житный амбары. В результате этих работ образовался Звериночный пруд с причудливой береговой линией.
В 1728 г. резиденция, перешедшая во владение к Елизавете Петровне[6], представляла собой настолько глухое место, что цесаревна сочла необходимым купить ружья для прислуги, поскольку вокруг бродило непуганое зверье. Поскольку Елизавете Петровне в царствование Анны Иоанновны денег катастрофически не хватало, ее Царскосельские угодья постепенно приходили в упадок. Но в 1739 г. цесаревна изыскала средства, и 8 июля последовало распоряжение, чтобы «наряд для лесной и плотницкой работы в Село Царское крестьян из ближайших, кроме окрестностей Царскосельских, дворцовых Ея высочества волостей для нового обгорожения зверинца и сада; поскольку прежняя горотьба вся оказалась ветха и гнила»[7].
Когда в 1741 г. цесаревна превратилась в императрицу Елизавету Петровну, она начала постепенно обустраивать свое Царское Село. В числе прочего во второй половине 1740-х гг. было запланировано устройство регулярного сада, носившего вплоть до конца XVIII в. именование «Верхний сад».
Поскольку планируемый Верхний сад вплотную примыкал к Зверинцу, то их изначально следует рассматривать в неразрывной связи, учитывая, что уже при Екатерине II Зверинец стал постепенно преображаться в пейзажный парк, а регулярная основа Верхнего сада сохраняется по настоящее время. Собственно Верхний сад, названный так в противовес Нижнему саду у нынешнего Екатерининского дворца, начали обустраивать во второй половине 1740-х гг.
Во-первых, привели в порядок сам Зверинец, который являлся привычной площадкой досуга придворных[8]. В 1749 г. в центре Зверинца началось строительство роскошно декорированного павильона Монбижу (от фр.
В 1752–1756 гг., по проекту арх. Ф.-Б. Растрелли, Зверинец обнесли кирпичной стеной высотой в 4,5 аршина (чуть больше 3 м). Посредине трех стен, как и ранее, устроили ворота. По четырем углам Зверинца возвели бастионы (инж. П. Островский), на которых соорудили беседки-люстгаузы[10]. От дворца, который для Елизаветы Петровны начал строить Ф.-Б. Растрелли, до Монбижу проложили широкую липовую аллею, которая проходила через Верхний сад. После завершения строительства «яхт-камеру» Монбижу (т. е. центральный охотничий зал) украсили картинами, написанными немецким художником Иоганном Фридрихом Гроотом (всего 43 картины). В 1755 г. в юго-западном углу зверинца построили церковь.
Во-вторых, в конце 1740-х гг. решили крайне острую проблему водоснабжения резиденции. Для этого прорыли Виттоловский канал (в 1748–1749 гг.), начинавшийся от ключей близ деревни Большое Виттолово[11]. Из Виттоловского канала, частью которого была р. Кузьминка, вода стала поступать и в каналы будущего Александровского парка. В январе 1750 г. через Кузьминский ручей «на дороге в Пулковскую мызу подле Зверинца» был построен «безопасный деревянный мост».
К середине 1750-х гг. интерьерные работы в Монбижу были в целом закончены. Во всем блеске Монбижу был запечатлен на гравюре художника М. Махаева (1755 г.)[12].
В-третьих, в 1748 г. началось обустройство самого Верхнего сада, который был выдержан в единственно возможном тогда французском регулярном парковом стиле. Автором проекта Верхнего сада, вероятно, был садовник Корнелиус Шрейдер[13], а непосредственно разбивал сад садовый подмастерье М. Кондаков и другие помощники знаменитого мастера. Тогда Верхний сад представлял собой квадрат со стороной в 400 саженей (280 метров), который был разделен крестообразно пересекающимися аллеями на четыре квадратных боскета. В результате квадрат Верхнего сада примыкал к квадрату Зверинца.
Поскольку основой идеологии симметрично выверенных регулярных парков было стремление сделать природу не похожей на саму себя в естественном виде, то садовникам предстоял немалый труд. Об этом свидетельствует распоряжение Елизаветы Петровны (26 сентября 1748 г.), в котором она приказывала привлечь 1000 чел. солдат и крестьян для выкапывания деревьев в лесу и перевозки их на территорию разбиваемого Верхнего сада. Об объемах работ свидетельствует то, что к середине октября 1748 г. в Верхнем саду высадили 935 штамбовых[14] берез.
Симметрия Верхнего сада органично подчеркивалась «рамкой» Крестового канала[15], проложенного одновременно с Виттоловским каналом: «22 августа 1748 года садовнику Шрейдеру дан именной указ, чтоб в Новом саду по апробированному чертежу были произведены следующия работы: земля выровнена для посадки деревьев (для этого можно было употребить всех солдат), вокруг всего сада выкопан канал, сделан особый спуск для скопляющейся в каналах воды, выложен канал по утвержденному профилю вышиной отвесно на 4 фута, а откосы стенок углом в 45 градусов»[16].
Землю, вынутую при прорытии Крестового канала, пустили на возведение насыпной горы Парнас. С 1751 г. Крестовый канал начали использовать для водных «путешествий», поскольку 9 августа в него были спущены «два трешкоута для плавания по оному каналу».
В-четвертых, планировщики Верхнего сада, превратили упомянутые четыре боскета в стилистически самостоятельные территории. Например, в первом боскете насыпали искусственную конусовидную гору[17], получившую название Парнас[18]. Спиральная дорога на вершину горы завершалась смотровой площадкой. Второй боскет поначалу рассматривался как площадка для развлечений придворных (качели-карусели), но в 1778 г. Екатерина II распорядилась вырыть в центре боскета два пруда с искусственными островами, соединенные узким проливом, получившими название «Прудки»[19]. В третьем устроили под открытым небом земляной амфитеатр в «античном духе». Позже, при Екатерине II, в этом боскете, на месте Елизаветинского «воздушного театра», выстроили Китайский театр. В четвертом боскете устроили «Скарпир» – круглую насыпную площадку с откосами, на которой возвели деревянную галерею, состоящую из отдельных беседок[20]. Фактически этот боскет представлял собой простенький лабиринт.
К началу правления Екатерины II Верхний сад представлял собой ухоженный садово-парковый ансамбль, обильно декорированный любовно подобранными растениями. Согласно описи 1762 г., «в оном же верхнем саду, по обеим сторонам за каналами, 13 куртин[21], из коих 8 обсажены липовыми шпалерами и внутри посажены фруктовые деревья, а остальные 5 куртин обсажены в шпалер же вишневыми деревьями, в середине».
О количестве и видах фруктовых деревьев, росших на территории сравнительно небольшого Верхнего сада, их тщательном подборе и плотности посадки свидетельствуют следующие данные: «859 плодоносных яблонь, 994 больших и средних вишен, 25 алых, 26 московских, 29 испанских, 228 кустов орешника, 2184 куста красной смородины, 1219 сажень в длину черной смородины, 697 сажень малины, 77 сажень крыжовнику, 59 кустов розанов, 65 – сирени, 35 – барбарису, 424 больших штамбовых лип, 2064 штамбовых берез».
В 1760-х гг. Екатерина II, развивая пространства Царскосельских парков, была сосредоточена на территориях, непосредственно примыкавших к Екатерининскому дворцу. Тем не менее, как упоминалось выше, в одном из регулярных боскетов вырыли «Прудки» с их причудливой береговой линией и романтическими островками, соединенными мостами. Фактически это была некая «проба пера», связанная с формированием фрагментов пейзажного парка, который должен был прийти на смену регулярной планировке, столь раздражавшей императрицу.
Но были и утраты. Поскольку вкусы Екатерины II во многом были противоположны вкусам Елизаветы Петровны, то пострадал столь любимый последней Монбижу. В 1764 г. со стен его залов по распоряжению Екатерины II сняли часть «охотничьих полотен» И.-Ф. Гроота и разместили их в одной из циркумференций[22] Екатерининского дворца. В 1765 г. еще пять картин Гроота из Монбижу передали в Академию художеств.
Обновление Верхнего сада началось в 1770-х гг., когда увлечение императрицы стилем «шинуазри»[23] вылилось в идею строительства Китайской деревни[24]. Одновременно с началом реализации стилизованного «под Китай» масштабного проекта начинается трансформация пространства регулярного Верхнего сада в пейзажный. Поскольку стилистика пейзажного парка пришла в Россию из Англии, то с начала 1770-х гг. Верхний сад в документах периодически стали именовать Английским.
В трансформации Верхнего сада в Английский сад, безусловно, проявились вкусовые предпочтения Екатерины II, последовательно «выкорчевывавшей» следы елизаветинского барокко в своем личном пространстве. Об увлечении Екатерины II стилистикой английских пейзажных парков ярко свидетельствует ее письмо к Вольтеру, написанное летом 1772 г.: «В настоящее время я люблю до сумасшествия английские сады, кривые линии, нежные скаты, пруды наподобие озерков и резко определенные береговые очертания и питаю глубочайшее отвращение к линиям прямым, похожим друг на друга. Я ненавижу фонтаны за ту пытку, которой они подвергают воду, заставляя ее следовать направлению, противному ее естественному течению; статуям отведены места в галереях, в передних и т. д. – одним словом, англомания овладела вполне моею плантоманиею».
В результате в 1770-х гг. Верхний сад начинают постепенно приводить «в естественное состояние». Поначалу проявлялось это в том, что деревья и боскеты перестали подрезать и они постепенно начали утрачивать геометрическую четкость своих очертаний. Свидетельством тому распоряжение императрицы от 16 апреля 1770 г.: «В старом и Новоразведенном садах дерев не подрезовать, кроме средней дороги от дворца к Армитажу, оную только с боков подстригать».
В 1770 г. началось возведение Малого и Большого Капризов. В июне 1770 г. В. И. Неелов сообщал о том, что ему поручено построить «проезд или ворота наподобие грота со сводом и насыпать землею из озерка и канальцев на обе стороны горою, чтоб сделать ход или коммуникацию от гор в Новый сад». В 1771 г. вокруг части Верхнего сада была проложена объездная дорога, шедшая вдоль стены Зверинца[25].
Об этой дороге и фрагментах парка упоминает И. Г. Грегори: «Едучи от Санкт-Петербурга, проезжаешь в лесу мимо стены зверинца через две высокие, наподобие естественных развалин из мохового торфа возведенные, главные входа, на одном из коих есть Китайская караульня, и проходишь на большую площадь перед замком. Здесь по правой стороне дороги есть сад, а по левой прекрасная Китайская деревня, состоящая из 15 неравных домов или около, чрез которую идет дорога в зверинец чрез Китайский мост, построенный высокую дугою с маленькою башнею. Здесь поблизости находится также построенный в 1779 году театр»[26].
В ходе работ по сооружению Большого и Малого капризов просчитывалась и инженерно-гидротехническая составляющая (инж. И. К. Герард). Так, у Подкапризовый дороги выкопали Продолговатый пруд и уложили подземную трубу под Малым капризом, связавшую в единую гидротехническую систему пруды и каналы Старого (Екатерининского) и Нового садов.
Примечательно, что на рубеже 1760–1770-х гг. в документах территорию Верхнего сада начинают устойчиво именовать Новым садом («Новоразведенным»). Видимо, это было связано не только с переменой первых лиц на Олимпе власти, но и со стилистическими изменениями, связанными с утверждением классицистических подходов в садово-парковой архитектонике.
Екатерина II, прогуливаясь по уже своему Верхнему (Новому) саду, мимоходом инспектировала и оценивала проведенные архитекторами (В. И. Неелов) и садовниками (И. Буш[27]) работы. О таких прогулках мимоходом упоминается в камер-фурьерских журналах за 1771 г.: 10 мая «в 5-м часу пополудни соизволила Ея Величество, в одноколке, для прогуливания, шествовать за Зверинец, по петербургской перспективе»; 15 июня «в обыкновенное время пополудни соизволило Ея Величество со всеми персонами для гуляния следовать в верхний сад и быть на Парнасе…».
Поскольку на 1770-е гг. пришелся пик увлечения Екатерины II парковой «китайщиной», это увлечение оставило отчетливые следы на территории Нового сада. В мае 1776 г. она повелела арх. В. И. Неелову «построить в Царском, в Новом саду через канал и к Капризу каменную Китайскую беседку на арках, на четыре всхода, облицованную малиновым, желтым и голубым глазурированным кирпичом». В эти же годы через Крестовый канал перебросили Китайский, Драконов и др. мосты.
Наряду с новыми парковыми проектами поддерживались и старые. Например, 22 января 1778 г. императрица распорядилась выделить «на починку Зверинской стены две тысячи рублей»[28]. Замечу, что хотя из Кабинета и выделили деньги на ремонт «Зверинской стены», но к этому времени Зверинец как площадка для традиционной придворной охоты утратил свое значение, да и сама охота была постепенно перенесена в Гатчину. Фактически к началу 1780-х гг. Зверинец был «приговорен» стать основой будущего пейзажного парка.
И. Г. Грегори писал о Зверинце: «Зверинец лежит напротив замка. Он имеет довольную величину, окружен каменною стеною, украшен приятными дорожками для прогулки в смешанном лесу, великолепными охотничьими павильонами и т. п., в нем однако же весьма мало красных зверей, на охоту коих никогда не ходят»[29].
Говоря об архитектурных решениях императрицы, следует иметь в виду, что Екатерина II широко пользовалась архитектурными альбомами, из которых черпала не только идеи, но и выбирала понравившиеся ей архитектурные силуэты для их последующей «реализации» на просторах Царскосельских парков.
Сформировавшиеся к 1780-м гг. пейзажные парки требовали огромных трудозатрат для поддержания их в «естественном состоянии». Эти пейзажные парки напоминали «простенькую» женскую прическу, со «случайно выбившимися» прядями пейзажных композиций, а любая дама прекрасно знает, сколь трудна в исполнении может быть подобная «простота». Поэтому совершенно не случайно 1 июня 1782 г. Екатерина II принимает решение «Отпускать ежегодно из Кабинета в Контору Строения Села Царского по 800 руб. на содержание подмастерьев, выписанных из Англии для здешнего сада»[30]. В своих именных указах Екатерина II входила даже в незначительные детали устройства своих любимых парков, предписывая «английскому[31] садоводу Бушу иметь попечение об траве около берегов пруда» (1778)[32].
Новый сад получил мощный импульс развития в ходе (1792–1796 гг.) строительства Нового (с 1856 г. Александровского) дворца. Тогда границы Нового сада определялись следующим образом: на западе – Крестовый канал; на севере – каменная стена Зверинца; на юге – Петербургская дорога с каналом вдоль нее, питаемым водой из Кухонного пруда; на востоке – ров, вал и канал дворцовой слободы, за которыми простирались поля «кузьминских крестьян». Основой планировки регулярного Нового сада продолжал оставаться крест – пересечение Липовой аллеи, начинавшейся у Большого Китайского моста, и широкой аллеи, начинавшейся от Полуциркульного зала Александровского дворца.
Когда на месте бывших яблочных куртин начали строить Новый (Александровский) дворец, мода на регулярные парки ушла в прошлое, поэтому бо́льшая часть парка оформлялась в стилистике пейзажных парков. В этом парке уже имелись искусственные пруды с причудливой береговой линией и маленькими островками, живописные лужайки и насыпные холмы. Руководил этими работами садовый мастер Джозеф Буш-младший.
Если говорить о прудах, то важной частью формирующегося пейзажного парка стали три пруда неправильной формы, получившие названия Кухонного, Детского и Фасадного, буквально окружавшие Александровский дворец. На этих прудах, учитывая юный возраст великого князя Александра Павловича и его супруги Елизаветы Алексеевны, устроили забавы. Так, в русле «протекающей в Кузьмино воды», летом 1796 г. возвели два малых и один большой каскад с плотинами. Плотины обеспечивали необходимый уровень воды для купальни великого князя Александра Павловича. Строительством каскадов и бассейна занимался инженер-майор Александр фон Толь. Согласно указу Екатерины II от 7 июня 1796 г., руководство строительством бассейна «из дикого тесанного камня»[33] возлагалось на генерал-поручика П. И. Турчанинова. Деньги на строительство в сумме 16 556 руб. выделили из Кабинета. В результате при большом каскаде построили «купальный бассейн» длиной 30 саж. и шириной 13 саж. (примерно 6,5 м на 3 м), с дном, выложенным тесаной путиловской плитой. Реализацию проекта завершили в октябре 1796 г.[34]
Когда Екатерина II в ноябре 1796 г. ушла из жизни, ее преемник Павел I на протяжении нескольких лет буквально обирал любимые резиденции матери, предполагая обустроить «конфискатом» строящийся Михайловский замок. Например, 26 апреля 1798 г. последовал именной указ Павла I, обращенный к управляющему Царскосельской конторой А. И. Леонтьеву[35]: «Из числа имеющихся в Царском Селе статуй, отпустите под расписку архитектора Бренн, те, кои от вас им будут потребованы, пребываем к вам благосклонны. Павел»[36].
Лето 1800 г. Павел I провел в Царском Селе. Видимо, к этому времени долго вынашиваемые обиды стихли, поскольку в это лето распоряжением императора были отпущены внушительные суммы не только для приведения в порядок дворцовых «ветхостей», но и на осуществление новых проектов. Например, тогда был наконец оштукатурен Новый (Александровский) дворец.
Некоторые деньги были выделены и на Новый сад. Например, в именном указе от 23 августа 1800 г. А. И. Леонтьеву предписывалось «зверинец исправить починками, и к оному вновь вороты с жилыми покоями…»[37]. Судя по всему, эти работы были намечены еще весной 1800 г., поскольку составление самого проекта новых ворот сначала поручили Д. Кваренги, а затем (28 июля 1800 г.) он был заменен Ч. Камероном[38]. Последнему Павел I предписал составить «план и фасад воротам с небольшими по сторонам домиками для Царскосельского Зверинца» и «приступить тотчас к построению». По проекту предполагалось построить «каменные ворота с железными по бокам решетками и двумя жилыми флигелями», на что по смете выделялось 57 163 руб. Однако этот проект так и не был реализован, поскольку импульсивный и непредсказуемый император уже 20 сентября 1800 г. распорядился к работам «не приступать, а оставить оное до определения».
Александр I с самого раннего детства был хорошо знаком с Царскосельскими парками. А поскольку Царское Село при нем было восстановлено в статусе главной загородной резиденции, это не могло не сказаться на состоянии парков, включая и Новый. 27 июля 1801 г. Александр I, видимо, по совокупности заслуг наградил «Царскосельского садовника Буша» золотой табакеркой с бриллиантами, стоимостью в 400 руб.[39]. 10 августа 1801 г., следуя из Павловска в Петербург, императорская чета остановилась у Екатерининского дворца, изволила, «вышед в верхний сад, с час времени по оному гулять». Но главным парком для Александра I и Елизаветы Алексеевны оставался Старый парк, примыкавший к Екатерининскому дворцу.
Так или иначе, но в начале правления Александра I работы по Новому парку носили фрагментарный характер. Например, в 1803 г. последовало распоряжение императора об отводе части территории Зверинца «для опытов» созданной в Софии[40] Школы лесоводства. На протяжении лета 1803 г. провели работы по углублению Крестового канала. При этом извлеченный грунт вывозили на территорию от Крестового моста до Каприза и «от оного, до мосту Китайской деревни, ценою за двести рублей»[41]. Целью этих работ было повышение уровня горизонта парка, поскольку вечной проблемой Китайской деревни был высокий уровень грунтовых вод, а следовательно, сырость.
В начале 1810 г. Александр I инициировал начало работ по развитию Царскосельских парков. В числе прочего, некоторые средства выделили и для Нового сада. В распоряжении императора от 24 января 1810 г. упоминается: «1. В Новом саду построить пять деревянных мостов». Принимались и организационные решения. 14 июня 1810 г. последовало распоряжение вернуть Зверинец из лесного ведомства в подчинение Царскосельской конторе. 6 августа 1810 г. по распоряжению Александра I образовали «Комитет для рассмотрения и улучшения садов Царскосельских, и распоряжения суммами, на оные отпускаемыми». 17 октября 1810 г. перед обер-гофмейстером графом Ю. П. Литта была поставлена задача ревизии «Села Царского по всем его частям»[42].
В 1810 г. Александр I принял решение уволить садового мастера Д. Буша-младшего и заменить его Меннерсом (в документах – Менас). В процессе кадровых перемен работы, проведенные Д. Бушем, внимательно проинспектировали новый садовый мастер Меннерс и архитектор П. В. Неелов, которые в ходе проверки выявили множество недочетов в содержании Нового парка. Например, подрядчиком «мещанином Мазом проездные и прогульные дорожки от малого положения на оные щебня весьма низки ‹…› отводные трубы, сделанные тем же Мазом для стоку воды, никакого действия не имеют, и вода вокруг Грибка, и в других местах, в куртинах и по дорожкам, стоит на поверхности».[43] В результате от подрядчика Маза категорически потребовали все «переделать и дорожки поправить». Кроме этого, «из числа посаженных отставным садовником Чекалиным в разных местах по Новому саду и около Старого сада 1330 березок, большая часть имеется посохшие». Чекалину также предписали «переделать во всем по приказанию садового мастера Менаса…, равно и садовнику Чекалину подтвердить, чтоб он посохшие из посаженных березок, ныне немедленно переменил подсадкою вновь», иначе «выдача денег произведена не будет».[44] В результате в 1811 г., наряду с прокладкой аллей в Новом парке, подрядчики пересаживали засохшие деревья.
В июле 1811 г. Александр I, будучи в Царском Селе, вновь распорядился о продолжении работ по Новому парку: «1. Сделать смету на отделку в Александровском саду подле Нового дворца езжалых дорог и пешеходных дорожек как на плане назначено; «…» 4. Кругом Грибка для отвращения сырости сделать подземельную трубу, для которой употребить как кирпичный, так и плитной, и из пудожского камня щебень, от помянутого строения остающийся от 15 до 20 саж.; 5. Сделать исчисление, чего будет стоить отделка места кругом Парнаса и осмотреть существуют ли при оном показанные на плане дорожки; 6. Кругом Концертного зала, для отвращения в оном сырости, осмотреть удобно ли будет сделать трубу или можно будет истребить оную сырость посредством чугунных печей, кои ставить в нем на зимнее время; мозаичной в оном зале пол исправить, а равно и всю живописную работу подновить по-прежнему; 7. В новом зале подле Малого каприза для отвращения сырости сделать подобные же испытания чугунными печами и будь сим средством сырость не истребится, тогда сделать каменную трубу, представить смету».[45] Собственно из этого перечня видно, что одной из серьезнейших проблем парка оставался высокий уровень грунтовых вод, что не только сокращало жизнь парковых павильонов, но и делало жизнь в них не самой комфортной. При этом непроходящую сырость часто усиливал петербургский дождливый климат:
Этим распоряжения императора по совершенствованию инфраструктуры Александровского парка не ограничились. В начале августа 1811 г. Александр I вновь предписал: «…с переменою некоторых аглицких дорог, как означено карандашом на плане, и с уничтожением предполагаемой решетки, а вместо оной насадить деревья на аллее от моста Кузьминской дороги до угла напротив дворца; а от оного другого угла дворца элептическою фигурою, на что и сделать новый план и смету».[46]
Следует подчеркнуть, что даже начавшаяся в 1812 г. война с Наполеоном не прервала работы на территории Нового парка. Распоряжения Александра I, отданные в конце строительного сезона 1811 г., реализовывались летом 1812 г. Например, в сентябре 1812 г. «купцам Яхонтову и Томилину по отделке перед Александровским дворцом площади» выплатили «впредь до расчета 1000 руб.».[47]
Кроме того, в 1812 г. император вновь вернулся к идее проекта по сооружению на горе Парнас беседки: «…смету же на сделание пешеходных дорог вокруг Парнаса с настилкою кайм оных дерном суммою на 3900 руб. Государь Император повелеть изволил: осмотреть могут ли оные дорожки быть вместо пешеходных, поезжалые, и что бы ширина их была по крайней мере три или две сажени; а для построения наверху Парнаса Храма или другого здания, зделать прожект».[48]
Отмечу, идея сооружения на горе Парнас павильона «в античном духе» витала в воздухе буквально с момента насыпки самой горы. В работе над проектом беседки на горе Парнас начиная с XVIII в. принимали участие многие архитекторы: Д. Кваренги[49], П. Неелов, Л. Руска, В. Стасов, В. Гесте и П. Гонзаго, но, в силу разных обстоятельств, ни один из проектов так и не был реализован, как не были устроены и «поезжалые» дорожки на вершину горы. По крайней мере еще в декабре 1816 г. князь П. М. Волконский просил доставить ему «прожект архитектора Стасова о предполагаемом в Царском Селе на горе Парнас строении».[50]
В связи с тем, что основные работы по благоустройству Нового парка велись летом, это требовало значительного увеличения численности персонала за счет привлечения сезонных работников. Например, в 1813 г. к 15 штатным работникам, занимавшихся парком, наняли на летнее время еще 64 человека «для чистоты при дворцах, чистки в садах по прудам тины и прорастающей травы».[51]
Очень многое в Новом парке начало меняться после того, как в 1817 г. должность начальника Царскосельского Дворцового управления занял генерал-майор Я. В. Захаржевский, который оставался на своем посту почти 50 лет – с 1817 по 1865 г. Его деятельность высоко ценили три императора, которые регулярно отмечали его работу благодарственными рескриптами, высочайшими пожалованиями и чинами[52].
В свой первый летний сезон 1817 г. энергичный генерал-майор приказал (с санкции Александра I, конечно) сократить территорию, занимаемую Зверинцем, за счет чего площадь пейзажного парка, трудами архитектора А. А. Менеласа[53] и садового мастера Ф. Ф. Лямина, значительно увеличилась, и он начал украшаться парковыми павильонами в неоготическом стиле.
Именно А. А. Менелас сформулировал в 1817 г. концепцию развития огромного парка, включавшего регулярный Верхний сад, пейзажные фрагменты Нового сада и огромную территорию Зверинца, с вновь распланированными пространствами и новыми парковыми павильонами. Согласно проекта 1817 г., составленного А. А. Менеласом, предполагались не только прокладка новых аллей, но и расширение старых водоемов, изменение рельефа парка, высадка деревьев и кустов, устройство мостиков и плотин. Еще осенью 1816 г. Александр I распорядился высадить кусты и деревья рядом с Новым дворцом и о перестройке каскада на Фасадном пруду. Эти задачи с 1817 г. по 1823 г. реализовывал А. А. Менелас. С возведением каскада Фасадный пруд углубили и проложили канал для отвода воды. В этом же 1817 г. садовник Ф. Ф. Лямин высадил перед Новым дворцом и колоннадой кусты сирени, которые со временем стали неотъемлемой частью внешнего облика летней резиденции. Результатом работ А. А. Менеласа (1817 – сер. 1820-х гг.) стало формирование знакомого нам облика пейзажного Александровского парка[54], включавшего в свое пространство территорию упраздненного Зверинца.
Зверинец закончил свою 100-летнюю историю именно при Менеласе. В 1814 г. его территорию использовали как питомник для деревьев, которые были необходимы в огромных количествах для формировавшегося пейзажного парка. В 1819–1823 гг. на территории Зверинца в дополнение к симметричным просекам, существовавшим с начала XVIII в., проложили пейзажные дороги и дорожки. Тогда же (с 1818 по 1823 г.) разобрали краснокирпичную стену Зверинца[55], сохранив при этом восточный бастион со рвом, ставший основой павильона Белая башня.
Объем работ, проведенных в Александровском парке в летний сезон 1817 г., поражает. Прежде всего, в огромных количествах высаживались деревья и кусты. Так, еще в феврале 1817 г. закупили (16 100 руб.) липы и кусты сирени, которые высадили перед дворцом весной[56]. Только в Верхнем саду, в куртине «у железного зонта» (т. е. в боскете «Грибок»), «в шпалер», высадили 3-метровые липы («в 4 аршин») на протяжении 1800 метров («860 погонных саженей»). При этом на каждую сажень высаживали по 9 деревьев. В итоге только в одном боскете высадили 7200 деревьев «с посадкой, поливкой и подвязкой». Все работы обошлись в 3600 руб. Напротив Александровского дворца «в яблонной куртине» высадили 12 дубов и 100 «разных дерев», а саму куртину выровняли и застлали дерном (350 руб.).
Поскольку сиреневые кусты с 1817 г. стали буквально частью фасада Александровского дворца, то приведу данные, показывающие, как они рассаживались. Итак, в 1817 г. вокруг дворца садовник Ф. Ф. Лямин высадил всего 800 кустов сирени[57], обошедшиеся в 12000 руб. Во-первых, самое большое количество кустов сирени (600 кустов с расстоянием от куста до куста в 2 метра) высадили на аллеях близ дворца. Во-вторых, 100 кустов сирени высадили между лип на центральной аллее, начинавшейся от Полуциркульного зала. В-третьих, 60 кустов сирени высадили на клумбах в Собственном садике императрицы. В-четвертых, перед террасой Александровского дворца высадили еще 40 кустов сирени.
Как упоминалось выше, все работы в Верхнем парке были связаны с именем садовника Ф. Ф. Лямина. Как следует из архивных документов, путь Ф. Ф. Лямина в профессию начался в 1784 г., когда Павел I «приказал отдать сына солдата Федора в обучение садовничеству»[58]. В 1802 г. Ф. Ф. Лямин участвовал «в обсадке на устраиваемой аллее по Невской перспективе»; в сентябре 1803 г. «принял сад на Каменном острове»; в 1806 г. «Каменноостровский садовый мастер» Ф. Ф. Лямин за добросовестную работу был удостоен «прибавкой жалованья». И, наконец, 7 августа 1814 г. граф Литта распорядился об определении Ф. Ф. Лямина в Царское Село «на место садового мастера Манаса». При этом по приказу Александра I должно было состояться обследование парка и всего садового хозяйства «с наискрупулезнейшей точностию по ведомостям и описям ‹…› при личном свидетельстве других двух садовников Раштета и Шумана за общим с коим подписанием»[59].
Судя по всему, работой Ф. Ф. Лямина Александр I остался доволен. Со слов садовника, в 1816 г. распоряжением Александра I ему была пожалована «в Новом саду куртина, занятая хворостом из садов, по отделке которой на свой счет получал я дохода по 1500 руб. в год, отдавая клубнику на откуп за 200 руб. и издерживая на содержание по 500 руб.»[60]. Забегая вперед, поясню, что при Николае I эту куртину, приносившую садовнику устойчивый доход, изъяли. Собственно этим мы и обязаны появлению цитируемого прошения Ф. Ф. Лямина, датированного маем 1826 г. В этом документе он просит заменить изъятую куртину «прибавкою к жалованью 1500 руб. за 43-летнюю службу».
В ходе разбирательства выяснилось, что никаких документов на передачу упомянутой куртины Ф. Ф. Лямину нет. Со слов самого садовника «в 1825 г. император Александр I во время прогулки, заметив на упоминаемом месте русских нарядных девок вместо белорусских, по большей части нанимающихся в садовые работы, спросил у Лямина: что это за девки? Лямин отвечал, что это кузьминские, собирают ягоды с его гряд, присовокупя, что он землею сею пользуется, но бумаги не имеет». Далее в документе констатируется, что садовник «сам сознался, что бумаг у него нет, и тогда же решено оную куртину, как казенную присоединить к теплицам для обращения в фруктовый сад»[61]. На документе имеется резолюция: «Объявить о сем Лямину», который, как следует из документа, никаких денег так и не получил.
Возвращаясь в 1817 г., отмечу, что в этот год с большим размахом проводились гидротехнические работы. Например, вокруг части парка планировали выкопать канал «вокруг Нового саду при Александровском Дворце с постановлением посреди оного полисаду и с наружной стороны столбов с брусками»[62]. Поскольку планируемый канал со всеми работами стоил внушительные 21 233 руб., то император Александр I распорядился сделать только земляные работы, прочие работы «оставлены за дороговизной до удобнейшего времени»[63].
Тогда же прокладывались новые дороги и ремонтировались (расширялись) старые. Для прокладки и ремонта дорог навозили песка и щебня[64]. Среди прочего, проложили дорогу к каскаду и расширили имеющуюся дорогу «по назначению Менеласа».
В парке разбивались новые клумбы: «В Александровском саду перекопать клумбы дерновые, кои никогда не были перекопаны» (500 руб.). «На островках» Китайской деревни устроили 8 клумб «у сосны в верхнем Александровском саду» (по 50 руб. на клумбу). Всего в 1817 г. было сделано 35 клумб «с цветами, сиренью и разными деревьями»[65]. Поэтому, когда молодожены, великий князь Николай Павлович и Александра Федоровна, 19 июня 1817 г. приехали в Царское Село[66], Александровский парк было не узнать.
Работы по высадке новых деревьев и кустов активно велись и в последующие годы. Всего с 1817 по 1820 г. «в дворцовом саде Его Императорского Высочества Великого Князя Николая Павловича в Царском Селе» было высажено более 4000 деревьев и кустарников, например, кленов 175 шт., барбариса 4 шт., берез 210 шт.[67].
Любопытно, что, когда в 1817 г. в Царскосельских садах начались активные посадочные работы, Александру I стали дарить деревья.
Например, курляндский граф Медем в 1819 г. подарил императору 120 саженцев каштана из своего питомника. Император отдарился бриллиантовым перстнем. Для садового мастера Ф. Ф. Лямина перевели на русский язык письмо графа Медема, в котором давались советы по уходу за саженцами, в частности рекомендовалось не сажать их в глинистую почву и в направлении северных ветров. Граф писал императору: «Я надеюсь что деревья, посаженные в Царском Селе, привьются удачно, в случае же, ежели некоторые из них пропадут, осмеливаюсь покорнейше просить Государя Императора их заменить растениями из моего питомника».[68]
Как упоминалось выше, столь масштабные работы по приведению в порядок Александровского парка были связаны с женитьбой великого князя Николая Павловича, будущего Николая I, для которого старший брат, император Александр I, и шел на эти внушительные траты. Впрочем, и в последующие годы на развитие Александровского парка усилиями генерал-майора Я. В. Захаржевского продолжали выделяться значительные средства.
Например, в отчете Я. В. Захаржевского за 1818 г. упоминаются следующие расходные статьи, так или иначе связанные с развитием Александровского парка:
«За относку булыжного камня с плотины Верхнего сада на Кухонный двор при Новом дворце» (40 руб.);
«На сделание в Новом саду вокруг Китайской деревни 8 садиков и деревянного моста с работою, материалами и прочими принадлежностями» (73 633 руб.);
«За починку Крестового мостика» (552 руб.);[69]
Кроме того, в 1818 г. Александр I приказал садовому мастеру Ф. Ф. Лямину расширить дорогу, идущую от Малого Каприза вдоль Крестового канала мимо Кухонного флигеля до казарм Гвардейской инвалидной роты. Эти работы весной 1819 г. провел генерал-лейтенант А. А. Бетанкур «за счет сумм, определенных на исправление дорог».[70]
В 1819 г. масштабные работы в Царсоксельских парках продолжили. Сведения об этих работах встречаются в скупых строках финансовых документов:
– «Ассигнование в Новом Царскосельском саду вокруг Китайской деревни семи садиков и деревянного моста – 9405 руб.»; при этом на ремонт Крестового мостика пошло только 642 руб. 45 коп.[71]
– «За сделание на гончарном заводе для беседки на Крестовом мостике фаянсовых изразцов» – 368 руб.;
– «На отделку при Зверинце парка» – 16 904 руб.;
– «За разобрание части стены Зверинца со стороны Верхнего сада и Петербургской дороги» – 2232 руб.;
– «За бревна на сделание палисада во рву около Зверинца и Петербургской дороги» – 1115 руб.;
– «За разные материалы на построение в Верхнем саду оранжереи для вишневых дерев» – 4395 руб.[72].
После начала масштабных работ в 1817 г. Александр I сделал расходы на восстановление «ветхостей» в Царскосельских парках приоритетными. Однако денег постоянно не хватало, и многие планы Я. В. Захаржевского «по исправлению ветхостей» и новому строительству в императорских резиденциях оставались нереализованными. Ситуация была объяснима. Страна недавно вышла из тяжелой войны с Наполеоном, финансы были расстроены, усилились инфляционные процессы. Поэтому Захаржевскому деньги приходилось буквально выбивать. Такая характерная история произошла в 1820 г., когда Захаржевский попытался получить из Государственного казначейства огромную сумму 2 512 540 руб. на исправление «ветхостей» в Царском Селе, Петергофе и Ораниенбауме.
Даже зная о поддержке императором Александром I инициатив Захаржевского, министр финансов Д. А. Гурьев твердо заявил, что бюджет сверстан и выделение таких колоссальных денег невозможно. Он предложил Захаржевскому получить эти деньги по статье чрезвычайных расходов «с ведома императора». Однако главный дворцовый хозяйственник князь П. М. Волконский ответил, что сумма на чрезвычайные расходы уже распределена и не предполагает более «никакого отпуска». Тогда Захаржевский представил свои огромные сметы прямо Александру I. После состоявшейся беседы император распорядился, чтобы Захаржевский вновь отправился к министру финансов и предметно, по каждой позиции, «определил на какие строения можно будет отпустить суммы в 1821 г.». В результате Захаржевский и Гурьев пришли к компромиссу – из Государственного казначейства финансировались работы на 1821 г. в сумме 339 743 руб., как «нужные на исправление самоважнейших и нетерпящих ни малейшего отлагательства».[73]
Из этой суммы в 339 743 руб. на Царскосельские дворцы и парки выделялось 284 445 руб. и на г. Царское Село – 56 916 руб. Но это были буквально крохи по сравнению с тем, что первоначально хотел получить Захаржевский на три дворцовых пригорода – 2 512 540 руб.[74]. Добавлю, что еще в 1819 г. при планировании бюджета на 1820 г. были заложены крупные сверхсметные средства на содержание Царскосельских садов, оранжерей и теплиц «в порядке и чистоте» – 71 133 руб.[75].
После таких значительных трат Александр I счел возможным, впервые после многих лет, устроить «презентацию» обновленного Александровского парка. 22 июля 1821 г., в день тезоименитства матери, племянницы и сестры (императрицы Марии Федоровны, а также маленькой великой княжны Марии Николаевны и великой княгини Марии Павловны), в Александровском парке устроили фейерверк с иллюминацией.
Любопытен перечень «ресурсов», необходимых для проведения фейерверка с иллюминацией «императорского уровня»: чистого сала 26 бочек; шкаликов больших и малых 18 873 шт. (на 990 руб. 83 коп.); ракет; «фитилей палительных свеч» (на 6 руб. 50 коп.); светильников плошечных; факелов восковых 960 шт. При этом шкалики из цветного стекла, переложенные сеном, везли из Петергофа[76] на 79 колясках.
В результате за один вечер «сожгли» по первоначальной оценке 17 537 руб., но позже сумму уточнили, увеличив до 25 541 руб.[77] Поясню, что почти 19 000 шкаликов цветного стекла развешивали на деревьях в парке и одновременно зажигали. Зрелище само по себе, без всякого фейерверка, было фантастическим.
Поскольку мероприятие удалось, то непосредственные сценаристы и организаторы придворного действа получили подарки из Кабинета Е.И.В. в соответствии со своим статусом: архитектор коллежский советник П. В. Стасов получил бриллиантовый перстень, архитекторские помощники А. А. Тон, Е. И. Диммерт – золотые часы и А. М. Горностаев – золотую табакерку.[78]
В конце 1821 г. история с определением объема бюджетных средств, выделяемых на развитие Царскосельских садов и парков, повторила историю выбивания денег в 1820 г. Так же как и в 1820 г., Я. В. Захаржевский планировал потратить на приведение в порядок подведомственного ему хозяйства значительные суммы. Например, в документах упоминается, что предлагалось выделить на «постройку у стены Зверинца вишневой оранжереи второго отделения» 17 792 руб. и на «сделание в Верхнем саду в куртине, близ Оперного дома у молодых лип, шпалера и 4 чугунных канапей» 3 777 руб. Самые крупные затратные позиции шли по восьми сметам архитектора А. А. Менеласа «на разные построения в Царскосельском парке», на общую сумму 295 917 руб. Если выбрать работы по Александровскому парку, то картина будет следующей:
«На вырытие остальной части рва по С. Петербургской дороге и постановление в нем бревенчатого палисада» (36 511 руб.);
«На отделку вырытого рва на стороне кузминского поля и постановление в нем бревенчатого палисада» (35 569 руб.);
«На разобрание остальной части зверинской стены по С. Петербургской дороге: от каменного моста до гончарной мастерской до 600 пог. саж.» (7638 руб.).[79]
В конечном счете после всех поправок по Царскосельскому Дворцовому правлению в 1821 г. предлагалось потратить 284 445 руб., хотя по первоначальной смете планировались 1 419 691 руб. Однако и эти почти 300 000 руб. безжалостно урезали. 5 марта 1822 г. П. М. Волконский сообщил Я. В. Захаржевскому, что Александр I вновь скорректировал выделяемые средства: «Государь Император высочайше повелеть соизволил: копание рва и другие работы на избранном месте для выгона лам (26 240 р.) – отложить впредь до повеления, остальные работы ‹…› произвести из ассигнованных сумм на другие работы» (ров по Петербургской дороге с палисадом, ров против Кузьмина).[80] В числе прочего выделенные деньги по сметам архитектора А. А. Менеласа и садового мастера Ф. Ф. Лямина планировалось потратить на развитие системы оранжерей и теплиц, Ферму и Ламский павильон.
Последний раз Александр I отдал распоряжения по перечню строительных работ в Александровском парке в декабре 1824 г. Тогда на рассмотрение императора архитекторы представили 10 смет «на назначенные Государем Императором разные построения и работы, также и на окончательную отделку произведенных уже таковых в чернь». Из них архитектор Менелас представил 9 смет: по Царскосельскому парку и Большому саду на 409 565 руб. 67 коп. Архитектор Стасов представил одну смету на строительство Экрезцицзала 13 612 руб. (при общей сумме, отпущенной на строительство 423 177 руб.).[81]
Если привести «Реестр сметам на предполагаемые в производство работы в парке в 1825 г.», то картина будет следующей:
1. «На построение Баболовских ворот с 16 чугунными колоннами» – 119 553 руб.
2. «На построение Шапели» – 85 103 руб. (в 1825 г. потрачено 54 200 руб.[82]).
3. «На отделку башни (близ Нового дворца)» – 62 676 руб. (за 1825 г. освоили 26 656 руб.).[83]
4. «На отделку при башне ворот» – 21 745 руб. (в 1825 г. потрачена вся сумма).
5. «На сделание при башне садика, огороженного чугунною решеткою и сделание в оной железных ворот» – 21780 руб. (в 1825 г. потрачено 11 590 руб.).
6. «На сделание во рве круг парка, со стороны Кузьмина, палисада» – 57941 руб. (в 1825 г. потрачено 20 000 руб.).
7. «На отделку бывшего огородного места за Большим капризом с сделанием на пруде 2-х плотин и мостика».
8. «На сделание железного езжалого моста через канал в Старом саду между каменными мостами» – 13 749 руб.
9. «На выкопание за банею пруда (на Ферме для купания овец. –
4 февраля 1825 г. Александр I слегка сократил смету по всем дворцовым правлениям до 407 369 руб. В Царском Селе предполагалось только достраивать уже начатые постройки. На это планировалось потратить 110 547 руб. Позже сумму увеличили до 124 159 руб. Деньги планировалось выделить из Государственного казначейства и большую часть – из средств Кабинета Е. И. В.
Как мы видим, история финансирования парков даже такого уровня стара как мир: архитекторы составляют сметы, администрация пытается выбить деньги по максимуму, сметы урезаются, в результате что-то строится, но совершенно не в том объеме и не теми темпами, как предполагалось. При этом следует иметь в виду, что ранее, только в 1823 г., на Царскосельские дворцы было потрачено 424 901 руб., а в 1824 г. – 388 207 руб. Из них в 1824 г. потратили 199 075 руб., а остальные 189 132 руб. император повелел перенести на 1825 г. В ноябре 1825 г. Александр I умер в Таганроге, и незавершенные парковые павильоны достраивались уже при Николае I.
При Николае I Александровский парк сохранял тот облик, который он обрел в 1817–1825 гг. Но его территория расширилась в северо-западном направлении, выйдя за границу бывшего Зверинца. Это произошло за счет постепенного освоения в 1840-х гг. болотистого участка, находившегося между Столбовой дорогой и рекой Кузьминкой. На этом участке тогда возникает 2-й Ламский пруд, и территория парка к концу 1860-х гг. достигает границ деревни Александровская. Конечно, развитию парка уделялось много внимания, но главные деньги шли на поддержание парка и дворца в должном виде, на завершение начатых парковых павильонов и вкладывались в развитие его инфраструктуры. Изменения если и были, то они носили преимущественно «косметический характер».
Например, в январе 1845 г. Николай I утвердил идею Я. В. Захаржевского об устройстве большой клумбы на месте площади-плаца перед Александровским дворцом. После этого садовый мастер Ф. Ф. Лямин составил смету на предполагаемые работы, которая вместе с устройством шпалер из акаций должна была обойтись в 451 руб. При этом император пожелал, «чтобы решетка, находящаяся около цветника в Собственном садике у оного дворца, употреблена была вокруг клумбы».[84] Император распорядился в новой решетке «сделать двое ворот, посадку же розанов у сей решетки не уничтожать, но оставить, как теперь существует».
Поскольку в цитате упомянут Собственный садик у Александровского дворца, следует сказать о нем несколько слов. Прежде всего, подобные «Собственные садики» были традицией, устойчиво воспроизводившейся во всех пригородных резиденциях. Эти садики, как правило, разбивались под окнами комнат императриц и служили местом для их приватных прогулок. Это было личное пространство императриц, что подчеркивалось оградкой (иногда вполне серьезной оградой). Такой садик и был разбит под окнами великой княгини Елизаветы Алексеевны в 1796 г. К концу лета 1796 г. садик огородили низкой чугунной решеткой, отлитой по рисунку Д. Кваренги[85]. На плане арх. Неелова, высочайше утвержденном Александром I 21 сентября 1811 г., этот садик огорожен решеткой, имеющей скобовидную форму.
На то время пространство Собственного садика было довольно внушительным: на западе он граничил с Крестовым каналом; на юге – с Петербургской дорогой с каналом вдоль нее; на востоке – ограничивался рвом с валом, за которым простирались поля «кузьминских крестьян». Во второй половине XIX в. территория Собственного садика значительно уменьшилась и фактически представляла собой цветник под окнами и небольшой луг перед Полуциркульным залом.
Вполне возможно, что полученные в апреле 1840 г. китайские цветочные семена, проделавшие бесконечно далекий путь от пограничной Кяхты до Царского Села, садовники высадили именно в Собственном садике императрицы Александры Федоровны. В архивном документе приводится следующий список семян: бархатцы; бальзамины; гребешки; ноготки; ночная красавица (мирабилис. –
Однако вернемся в 1845 г. Выполняя распоряжение императора, на плац перед Александровским дворцом для клумбы завезли «землю черную» и у «иностранца Кукмана» купили «для посадки в клумбу растения филадельфис коронариа».[89] В результате чугунная решетка длиною 37 пог. саж. (почти 80 м), при двух чугунных воротах между клумбою, соединила правый и левый флигели Александровского дворца. У решетки ламповый мастер Иван Леклер установил четыре фонаря «с органскими лампами» (по 12 руб. сер. за каждый).[90]
В июле 1845 г. в Александровском парке, в память о скончавшейся в 1844 г. дочери Николая I, великой княгине Александре Николаевне, возвели памятник в виде мраморной открытой часовни (Малая Шапель, арх. А. И. Штакеншнейдер) со статуей великой княгини с ребёнком на руках (статую работы И. П. Витали установили в 1850 г.). Тогда же на берегу Лебединого пруда был поставлен деревянный домик (арх. А. Ефимов) в память об умершей, выполненный по собственному эскизу великой княгини Александры Николаевны, который она нарисовала незадолго до смерти. На этом месте она еще в детские годы любила сидеть на берегу пруда и кормить ручных лебедей.
Идея возведения этого мемориального комплекса принадлежала Николаю I, который пожелал «шапель сию […] иметь в том роде, как имеются в Италии по дорогам». Он лично выбрал место для нее и «указал направление монумента». Что касается крытого соломой домика с двумя открытыми террасами на березовых столбах, поставленного на берегу озера, туда, наряду с садовой мебелью, сделанной фирмой Гамбса, перенесли кушетку, письменный стол и кресла из комнаты великой княгини Александры Николаевны в Александровском дворце. Враз постаревший император время от времени приходил в этот домик покормить черных лебедей.
Если говорить о жизни императорской семьи на плэнере Александровского парка, то Николай I ежедневно совершал длительные прогулки по парку, иногда беря с собой ружье. Во время прогулок он время от времени стрелял из ружья по воронам. Поскольку попасть в умных птиц у царя получалось не всегда, император называл это «ходить с ружьем на промахи»[91]. Дети императора, как и все дети, играли на приволье Александровского парка. В начале 1850-х гг. будущий Александр III со своими братьями много времени проводил в Александровском парке. Его воспитатель вспоминал: «Любы и милы были… отведенные каждому из них вблизи дворца садики и огороды, где они сами усердно насаждали цветы и овощи; сетка с лестницами, канатами и высокими мачтами, устроенная для их гимнастических упражнений и игр; игрушечная крепость, которую они попеременно то брали штурмом, то обороняли; зверинец со старым любимым слоном, которого они никогда не забывали навестить, поласкать и накормить. Любимым местом в парке был… Детский остров… где играл в юношеские годы их отец. Весь день проводили они на свежем воздухе и так полюбили Царское Село, что не могли терпеливо дождаться переезда туда, а покидали его всегда с чувством глубочайшей грусти и огорчения».
После смерти Николая I (1855), а затем и императрицы Александры Федоровны (1860) строительные работы в Александровском парке фактически прекратились. Это было связано с тем, что в это время в Министерстве Императорского двора начал проводиться режим жесткой экономии и весьма скудные средства выделялись только на поддержание инфраструктуры парка и обычные сезонные работы. Если что новое и делалось, то в силу некой сохранявшейся инерции и по мелочам.
Например, в 1858 г. Александр II распорядился заказать каменный пьедестал для большой бронзовой вазы, временно установленной на траве в Собственном саду перед Александровским дворцом. Эту вазу подарил императрице Александре Федоровне ее брат – король Пруссии. Пока изготавливался каменный пьедестал, для вазы установили деревянный, выкрасив его под камень.
Архитектор И. А. Монигетти составил смету работ, вылившуюся в 1700 руб. и предполагавшую изготовление гранитной корзины под пьедестал. Камень планировали взять из оставшегося гранита от разобранных Баболовских ворот. Императрица Александра Федоровна одобрила проект Монигетти. Однако заминка вышла с определением места, где должны были установить бронзовую вазу. В июне 1859 г. Я. В. Захаржевский писал министру Императорского двора В. Ф. Адлербергу, что «упомянутая ваза стоит и ныне на временном пьедестале в Собственном садике посредине лужка пред Александровском дворцом. По случаю, что это место не одобрено Ея Величеством, модель оной вазы выставлена на плузе против полукруглого крыльца». Замечу, что по мнению самого Захаржевского – это место «весьма приличное». В конечном счете с местом определились – «в Собственном садике, при второй дорожке от розовой рогатки».[92] Однако эта ваза так и не нашла своего места у Александровского дворца, поскольку осенью 1860 г. императрица Александра Федоровна умерла и вазу с готовым гранитным пьедесталом передали в собственность великого князя Михаила Николаевича и установили на его Михайловской даче.
Но идея не умерла. Спустя несколько лет, в 1862 г., министр Императорского двора предписал Захаржевскому «сделать фундамент в саду, против Александровского Царскосельского дворца для постановления большой мраморной вазы… вместо бывшей там бронзовой вазы».[93] Эту мраморную вазу предполагалось доставить из Императорского Эрмитажа. В сентябре 1862 г. всю техническую сторону проекта поручили архитектору Видову и вазу успешно установили перед Александровским дворцом в 1863 г. Сегодня, как и очень многого, этой вазы в Александровском парке нет.
В 1865 г. умер Я. В. Захаржевский, который был главным хозяйственником Царскосельских резиденций с 1817 г., на протяжении почти 50 лет. Он до последнего дня сохранял свой авторитет, и к его мнению прислушивались члены императорской фамилии. В 1856 г., в дни коронации Александра II, Я. В. Захаржевскому был пожалован орден св. Владимира 1 степени. 7 ноября 1860 г. 80-летний Я. В. Захаржевский по случаю 60-летия службы в офицерских чинах, вновь удостоился благодарственного рескрипта Александра II[94]. Я. В. Захаржевский, ставший буквально достопримечательностью Царского Села, скончался 1 марта 1865 г. на 86-м году жизни[95]. Преемником Я. В. Захаржевского в должности Управляющего Царскосельским Дворцовым правлением и г. Царское Село назначили генерал-а дъютанта Григория Федоровича Гогеля[96], который с 1860 г. проходил «стажировку» в Царском Селе в качестве возможного кандидата на эту должность. Немаловажным было и то, что Гогель был близок к семье Александра II, являясь (с 1849 г.) воспитателем его сыновей.
Надо сказать, что Г. Ф. Гогель был отличным офицером и добросовестным воспитателем, но как хозяйственник значительно уступал Я. В. Захаржевскому. Да и особых средств на новые проекты в кассе Кабинета и Министерства Императорского двора тогда не имелось. Периодически случались и неприятные недоразумения, связанные с актами вандализма.
Особо отмечу, что акты вандализма случались в императорских парках и «при царях». И это при довольно жесткой охране парковой территории. Например, в 1868 г. министр Императорского двора был извещен, что с террасы Царскосельского сада похитили статую. Царскосельская полиция немедленно начала дознание по этому делу. Попутно доброжелатели сообщили министру, что кроме статуи украли и растения «из тамошней оранжереи и теплиц». Поэтому министр в письме к Г. Ф. Гогелю счел необходимым упомянуть, что он располагает сведениями о том, что «кусты роз, похищенные будто бы с ведома садовых мастеров, проданы огороднику Курицину… что положенная на содержание садов сумма далеко не вся расходуется на сей предмет». При этом министр оговаривался, что он «не придает безусловной веры этим сведениям», но считает «полезным сообщить об оных».[97] Оправдываясь, Г. Ф. Гогель отправил министру пространное письмо, написанное собственноручно, в котором упоминал имена садовых мастеров, работавших при Захаржевском и получавших по штату содержание: Миллер (858 руб.), Барлов (858 руб.), Гейдорн (572 руб.) и Фрейндлих (572 руб.).
Когда в 1865 г. великий князь Александр Александрович стал цесаревичем, а затем осенью 1866 г. женился на датской принцессе Дагмар, Александровский дворец и окружающий его парк начали постепенно оживать[98]. Впервые будущий Александр III приехал в Александровский дворец семейно в 1867 г.: в апреле-мае скоротечно, в сентябре более чем на месяц. Тогда за Собственный садик отвечали «подмастерье Иван Романов и садовник Дмитрий Леньков», а за «наружную чистоту» вокруг дворца – вахтер унтер-офицер Зиновий Федоров[99].
Вплоть до 1880 г. Александровский парк оставался одной из главных «площадок» для игр детей великого князя Александра Александровича, в том числе и будущего Николая II. Но при этом никаких масштабных работ в парке не велось. Его поддерживали на должном уровне, но не более того.
Когда в 1877 г. генерал-адъютанта Гогеля в должности управляющего Царскосельским Дворцовым правлением и Царским Селом сменил генерал-адъютант К. Г. Ребиндер, Александр II сказал ему: «Я знаю, что теперь не те средства, что прежде, и не претендую на то, чтобы все Царское Село содержалось, как прежде, но прошу тебя, чтобы мои любимые места по крайней мере были содержимы хорошо».
Оживать Александровский парк стал при Николае II. В начале XX в. территория пейзажного Александровского парка расширилась за счет включения Баболовского парка и комплекса построек в неорусском стиле, столь любимом Николаем II: Федоровский городок, Федоровский собор, Ратная палата, казармы и конюшни Собственного конвоя, Императорский железнодорожный павильон и здания императорского гаража.
Император любил Царское Село, в том числе и из-за его обширного Александровского парка. Даже после того, как у западного фасада Зимнего дворца для Николая II разбили сад для прогулок, царю его пространства категорически не хватало, о чем красноречиво говорят его дневниковые записи: «Гулял целый час – больше я не могу выдержать в этом ограниченном пространстве сада» (19 февраля 1903 г.). С другой стороны, каждый раз, приезжая в Царское Село и выходя на прогулку в Александровский парк, Николай II буквально вздыхал полной грудью: «…переехали в милое Царское Село. Тотчас по приезде пошел гулять и наслаждался парком и одиночеством» (18 марта 1899 г.); «В последний раз погулял в чудесном тенистом парке и обошел могилки Ворона и Имана на Детском острове» (31 мая 1903 г.); «Прибрав все и уложив, что следует, пошел гулять по милому парку в последний раз» (13 января 1904 г.).
Уже в первую «императорскую» весну 1895 г. последовали первые распоряжения Николая II, начавшего вносить свои изменения в сложившийся облик Александровского парка. Тогда, намечая работы на летний сезон 1895 г., Николай II распорядился:
«Назначенную к устройству гранитную пристаньку у озерков поставить к ближайшей к Александровскому дворцу стороне»;
«Дорогу в Александровский парк, ведущую к станции вновь устроенной соединительной ветви Варшавской железной дороги, обсадить ясенью, причем деревья должны быть посажены за канавами, пролегающими вдоль этой дороги»[100];
«В Собственном садике при Дворце очистить пруд, устроить гранитные пристаньки и отремонтировать домик на Детском острове»[101];
«Закрыть на Детском островке изгородь проволочною сеткою»[102];
«Заменить три деревянных моста (два через Крестовый канал и один у пруда Собственного садика) железными»;
«Ремонтировать Китайские мосты (через Крестовый канал) и при устройстве решетки в Александровском парке сделать ворота с чугунными столбами по утвержденному рисунку»[103].
Для Николая II, большого любителя водных прогулок, пруды и каналы Александровского парка изначально были важной частью досуга. К 1895 г., как свидетельствуют документы Ремонтной комиссии о строительных работах по Царскосельскому Дворцовому управлению на 1895 г., пруд в Собственном садике был запущен – «очень сильно засорен и дно его затянуто глубокой тиной»[104]. Поэтому в перечне работ и была намечена чистка пруда.
Наряду с работами в Александровском парке по смете на 1895 г. выделялись средства «на ремонт в текущем году мостика между кегельбаном и Концертным залом в Собственном садике Старого дворца»[105]. Но, пожалуй, самым неожиданным пожеланием императора, за которым просматривается воля Александры Федоровны, было распоряжение от 8 августа 1895 г., предписывающее «фазанов, находящихся ныне в Баболовском парке близ караулки у сараев[106], перевести в Александровский парк к Парнасу»[107].
Таким образом, в Александровском парке, близ горы Парнас, осенью 1895 г. началось строительство фазанника по проекту архитектора Видова. План фазанника был высочайше утвержден 17 августа 1895 г. По завершении строительства фазанник представлял собой огороженную железной оградой[108] территорию, на которой стоял небольшой деревянный домик (в 1897 г.), предназначавшийся для зимовки птиц, с помещением для фазанного егеря. Доступ публики на Парнас и к фазаннику воспрещались. Дочь С. А. Данини вспоминала: «Было и несколько фазанов, которым отец строил фазанник в Александровском парке. Эти фазаны иногда улетали в Екатерининский парк, и мы с интересом ими восторгались» (так в тексте. –
В 1896 г. работы в Александровском парке были продолжены, поскольку многое из того, что наметили на лето 1895 г., не закончили. Поэтому в перечне первоочередных работ по парку, наряду с новыми задачами, многие позиции повторяли задания 1895 г.:
– «Устройство цветников у Александровского дворца, перед окнами Собственных комнат» (1500 руб.);
– «Переделка дорог, обсадка Кухонного флигеля со стороны дворца кустами сирени»;
– «Устройство фазанника» (2500 руб.);
– «Укрепление решетки Александровского парка» (2500 руб.);
– «Устройство гранитной пристаньки у Озерков» (1132 руб.);[109]
В письме с грифом «Секретно» на имя управляющего министерством Императорского двора от 25 июня 1896 г. уточнялось: «Государь император при отъезде 25 июня высочайше повелел, чтобы к осеннему переезду Их Императорских величеств в Александровский дворец были произведены следующие работы: назначенную к устройству гранитную пристаньку у Озерков поставить к ближайшей к Александровскому дворцу стороны».[110]
Тогда царственные супруги с 5 апреля по 5 мая 1896 г. прожили в Александровском дворце, почти ежедневно гуляя по парку. Для Александры Федоровны эти прогулки были неким тренингом перед коронационными торжествами, где по протоколу ей необходимо было много времени проводить на ногах. Но, конечно, она не могла всегда сопровождать супруга, поскольку с юных лет страдала крестцово-поясничными болями.
Тем не менее, периодически супруги совершали совместные длительные прогулки не только по Александровскому, но и Павловскому и Баболовскому паркам (1896 г.): «Поехали в Павловск с собаками, где я гулял. Дороги были сравнительно чистые» (5-го апреля. Пятница); «В 3 часа поехал с Аликс в Баболово, где мы прошлись по водопроводу и нашли первые желтые цветы» (9-го апреля. Вторник); «Отправились вдвоем в Баболово; там вылезли из коляски и пошли пешком по водопроводу домой. Идя вдоль него, искали голубые цветы» (11-го апреля. Четверг); «В 2 1/2 поехали вчетвером в Баболово, откуда вернулись пешком домой» (14-го апреля. Воскресенье); «Поехали в Баболово и оттуда пришли пешком» (20-го апреля). Как правило, такие прогулки бывали после завтрака (после 13.00) или вечером после обеда (20.00).
К этому времени у Николая II выработался определенный порядок прогулок по огромному парку. Он специально вставал пораньше для того, чтобы перед докладами министров на протяжении часа погулять в одиночестве. Факт таких прогулок император пунктуально обозначал в дневнике (1896 г.): «От 10–11 ч. гулял по парку; давно не пользовался утренней прогулкой!» (5-го апреля. Пятница); «Проснулся с отличным днем, чем воспользовался, чтобы совершить хорошую прогулку до 11 ч.» (7-го апреля. Воскресенье); «Сделал один с собаками большую прогулку – обошел весь парк вокруг Баболова» (4-го мая. Суббота).
Когда весной 1896 г. сошел снег, император к своему «расписанию» добавил регулярные прогулки на велосипеде и работу по колке льда на канале и прудах Александровского парка (1896 г.): «Катался на велосипеде» (15-го апреля. Понедельник); «Гулял и работал на льду нашего пруда. После чтения сделал хорошую прогулку на велосипеде, с Иманом» (18-го апреля. Четверг); «Гуляли и катались в баркасе на пруду, расчищая его от льда» (19-го апреля. Пятница). Когда подросли дочери, они начали участвовать в занятиях отца: «Начал ломать лед с детьми у моста в Кухонный пруд» (7 апреля 1911 г.).
Наряду с ежегодным разгребанием и колкой льдин на прудах и каналах император с подросшими дочерьми предавался экстремальным забавам: «На больших льдинах переезжали с места на место» (12 апреля 1909 г.).
Когда лед почти сошел, Николай II счел возможным начать готовить свою байдарку к открытию сезона (1896 г.): «Шлюпка и байдарка уже на своих местах, кролики выпущены на остров» (25-го апреля. Четверг). На следующий день байдарочный сезон был открыт: «Ездил в байдарке, пока Аликс с Васильчиковой катались вдвоем в лодке».
Время от времени дорожки Александровского парка становились сценическими площадками. Так, накануне тезоименитства императрицы, 23 апреля 1896 г., Николай II подарил супруге драгоценности, столь любимый ею жемчуг, а под окнами комнат Александры Федоровны в Александровском дворце играл роговой оркестр императорской охоты: «День именин моей душки Аликс. Кстати, погода стояла чудная и жара была летняя. Во время кофе под окнами ее комнат наши музыканты сыграли несколько вещей на „рогах“; петербургский Лидертафель[111] пропел восемь №№ по собственному желанию».
Летом 1897 г. работы в Александровском парке вновь продолжили. Согласно распоряжениям императора тогда предполагалось:
«Устроить верховые дорожки в Александровском парке от Дворца через мост у Кухонного пруда к воротам, выходящим к зданию бывшего Лицея и в Императорском саду: от ворот при въезде у Большого Царскосельского дворца, вдоль так называемой Сиреневой аллеи Верхней ванны, Придворной пекарни до выезда на прямую дорогу, ведущую к мосту между 2 и 3 парковыми прудами»;
«Снять существующие плотинки на Крестовом канале для свободного проезда по нем в лодке из прудов, так называемых „Островков“, где в прошлом 1896 г. была устроена гранитная пристань»;
«Существующие фазанники несколько увеличить пристройкой для зимнего помещения фазанов».[112]
Кроме этого, в конце лета 1897 г. Николай II распорядился устроить под мостом шлюз «для соединения Крестового канала с прудом Собственного садика при Александровском дворце»[113]. Проект шлюза архитектора А. Ф. Видова был реализован инженером надворным советником Макаревичем. Примечательно, что, давая это задание, Николай II лично обозначил направление канала пунктиром на чертеже. Опробован был шлюз в апреле 1898 г.: «Утром и днем долго катались в шлюпке и переходили из нашего пруда в Крестовый пруд посредством вновь устроенного шлюза под мостом» (24 апреля 1898 г.). За проделанную работу в октябре 1898 г. инженеру Макаревичу выдали подарок стоимостью в 500 руб. из Камерального отделения Кабинета Е. И. В.
Каждый раз приезжая в Царское Село и первый раз выходя на прогулку в парк, император буквально наслаждался его просторами: «… отправились в Царское Село. Давно с таким нетерпением не ожидал переезда сюда, как этот раз! Сейчас же пошел гулять с собаками и обошел весь парк. В лесу довольно много снегу, на прудах еще везде остался лед» (14 апреля 1898 г.); «С каким приятным чувством я проснулся, сознавая, что я в Царском, а не в городе» (5 марта 1901 г.).
Все было как всегда, и это «как всегда» Николай II очень ценил: император гулял с собаками[114], катался на велосипеде[115], слушал с супругой любимый оркестр народных струнных инструментов
В. В. Андреева[116], ломал лед на прудах[117], проводил время на балконе Александровского дворца[118], катался с Александрой Федоровной на байдарках[119], посещал оранжереи[120], собирал с супругой цветы в известных только им местах[121]. Для них конец 1890-х – начало 1900-х гг. было спокойным и счастливым временем.
Фактически император каждый год писал в дневнике об Александровском парке одно и то же, повторяя из года в год, «по образцу прошлых лет», круг устоявшихся дел: «Тотчас по приезде пошел гулять и наслаждался парком и одиночеством» (18 марта 1899 г.); «Здесь, в Царском, все это как-то гораздо приятнее, чем в городе, поэтому и занимаешься тут более охотно и усидчиво» (19 марта); «В 3 часа переехали снова в милое Царское Село. Сейчас же отправился гулять со стаей. Весь лед на прудах сошел» (21 апреля). Каждый год император наслаждался ароматом расцветающей сирени[122] и пением соловьев[123].
Следует подчеркнуть, что свои дни рождения (6 мая), а иногда и тезоименитства (6 декабря) император встречал в Александровском дворце, не упуская возможность прогуляться с гостями по аллеям Александровского парка: «Сегодня мне незаметно исполнилось 32 года. Погода была милостивая и теплая. Утром, идя к Мама, прошли сквозь строй садовников с цветами и фруктами. В 11 час. поехали к обедне, затем принимали поздравления и завтракали со всеми в Зеркальной зале. Вернувшись домой в 2 часа, начал отвечать на телеграммы! Гуляли с Мама и катались в лодке. Продолжал отвечать на поздрав[итель ные] телегр[аммы] и окончил их к 8 час. Мама уехала с Ольгой в 10 час; проводили на станцию и поехали кататься» (6 мая 1900 г.).
Когда в семье Николая II подросли дочери, они стали периодически сопровождать отца в прогулках по парку. Зимой они все вместе катались на лыжах, санках, строили гигантские снежные крепости.
Строительство с матросами Гвардейского экипажа огромной снежной крепости – традиция, пришедшая в Александровский парк из детства Никлая II, проведенного в Гатчине.
Например, 11 января 1911 г. император записал в дневнике: «…начал с Алексеем строить башню из снега на катке». Это была забава на всю зиму. Работы хватало всем: и царю с детьми, и матросам Гвардейского экипажа. Записи об этих работах делаются практически ежедневно[124]. Работу над башней закончили 20 марта: «Заделали башню доверху и закрыли вход».
Удивительно постоянство в проведении досуга в императорских парках. Например, десятилетиями семья развлекалась зимой в Александровском парке так называемыми каруселями. Как только устанавливался санный путь, все общество дружно усаживалось в салазки, составляя так называемую карусель. На одной из фотографий 1910-х гг. мы видим Николая II на такой саночной карусели. И такую же саночную карусель мы видим на рисунке А. Ф. Чернышова, датированном 1848 г.
Эту зимнюю забаву адмирал Ф. П. Литке описывал в 1841 г. следующим образом: «Вот как оно происходит, огромные двойные или тройные сани, в которых могут сесть человек 15, запряженные в 8 лошадей, имеют на буксире дюжину или больше маленьких салазок, из которых в каждую садится по одному. Государь обыкновенно тут же садится; передние две занимаются дамами, в задние, напротив, садится молодежь. La fnesse de la chose состоит в том, чтобы на заворотах, прогнав вдруг лошадей, опрокинуть несколько задних салазок, и когда это удается, раздается всеобщий восторг… случалось многим с этих потех увозить синяки, значительные ушибы»[125]. Конечно, на рисунке Чернышева динамики больше, но, кажется, художник буквально прочел воспоминания Литке: в большой карете – дамы, за ними, на двадцати салазках, скрепленных «паровозиком», – молодежь. Трое задних салазок опрокинулись, вывалив в снег седоков. В дневнике великого князя Михаила Николаевича содержится описание приведенного рисунка. Все происходило 23 ноября 1848 г., в последний день пребывания августейшей семьи в своей загородной резиденции: «С вчерашним большим обществом опять в салазках. Сначала сидел Дубельт и считал 3, потом Паткуль считал 1; Низи считал 1; я считал 1; Костя считал 1. И как с места дернуло, то вышибло Александра, Мердера (который себе тут глаз подшиб), Костю и Паткуля (который затем и спину ушиб). Было очень весело. «…» Жаль оставлять Царское Село»[126].
Иногда в Александровском парке происходили чрезвычайные события: «Утром забежало в парк два лося; к сожалению, корова наскочила на зубцы решетки, страшно ободрала бок и околела» (19 мая 1900 г.).
В последующие годы время от времени следовали новые высочайшие распоряжения. Так 22 мая 1902 г. Николай II распорядился «устроить в Александровском парке, близ Б. Ламского моста, пешеходную дорожку от проложенной там же в 1890 г. к дороге, ведущей через этот мост».[127]
В Александровском парке имелся и теннисный корт. Этот вид спорта начал развиваться в России на рубеже 1860–1870-х гг. Тогда в Петербурге начали появляться различные спортивные клубы, создававшиеся в столице английской диаспорой. Постепенно игра приобрела поклонников среди российской аристократической молодежи. В результате в конце XIX в. большой теннис становится популярным видом развлечений золотой молодежи.
В российской императорской семье в теннис начали играть в середине 1870-х гг. Одними из первых теннисистов стали сыновья Александра II. В дневнике великого князя Сергея Александровича (31 мая 1875 г.) упоминается, что он «с братьями» играл в Царском Селе «для тренировки» в «теннис на траве»[128]. В начале 1880-х гг. младший брат Александра III великий князь Владимир Александрович без ведома императора использовал Концертный зал Александровского дворца для игры в теннис. Когда Александр III узнал об этом, то младший брат немедленно получил нагоняй за «нецелевое» использование одного из парадных залов дворца[129]. Из этих упоминаний следует, что одна из первых любительских теннисных площадок с травяным покрытием была устроена в Александровском парке Царского Села.
Николай II впервые взял в руки теннисную ракетку 2 июня 1896 г. в с. Ильинском, где он отдыхал с супругой после коронации. Тогда император записал в дневнике: «После чаю пошел играть с другими в lawn-tennis, в первый раз». В этом же году был построен теннисный корт в Петергофе.
Теннисный корт в Александровском парке устроили к осени 1899 г. Инициатором его строительства выступил командир Сводно-гвардейского батальона флигель-адъютант С. С. Озеров[130]. 7 сентября 1899 г. полковник Тулинский (временно исполняющий обязанности начальника Царскосельского Дворцового управления) писал министру Императорского двора, что «Государь Император соизволил приказать ему устроить в Александровском парке для офицеров баталиона место для игры в лаун-теннис, с тем чтобы работы были произведены нижними чинами баталиона, а за содействием в материалах и инструментах обращаться к Начальнику Царскосельского Дворцового управления». В ноябре 1899 г. теннисный корт был уже построен[131].
Периодически об этом теннисном корте упоминалось в дневнике Николая II: «От 6 до 7 играли в теннис очень оживленно. Он[132] хорошо оброс вокруг кустами» (27 мая 1903 г.); «После чая играли в теннис, было очень жарко» (28 мая 1903 г.). Об этом теннисном корте император упоминает в дневнике после отречения. Видимо, это был корт, периодически устраиваемый из дощатых щитов, так же как это делалось в Финляндии, близ стоянки императорской яхты «Штандарт». В годы Первой мировой войны еще один теннисный корт был сооружен на территории Федоровского городка.
Одновременно со строительством теннисного корта по распоряжению императора к ноябрю 1899 г. построили «теплое помещение для собственных Его Величества собак», так называемый «Собачий домик», окруженный металлической решеткой.[133]
Любопытно, что ежегодно, несмотря на развитую гидротехническую сеть Александровского парка со всеми каналами и прудами, его подтапливало в районе Ламского павильона. Например, 20 марта 1909 г. император записал в дневнике: «В парке в обычном месте началось наводнение»[134]; «Сделал прогулку по всему парку и увидел наводнение около фотографии (9 апреля 1911 г.); «Посмотрел на наводнение и поработали на старом месте» (10 апреля 1911 г.).
Шли годы, но характер записей, так или иначе связанных с Александровским парком, практически не менялся. Иногда просторы парка становились для царя индикатором его физической формы. Например, в свой день рождения 6 мая 1909 г. он записал в дневнике: «Мне минул 41 год, а внутренне чувство еще 30 лет с хвостиком!» Через несколько дней – новая запись: «Покатался в „Гатчинке“ ради моциона и обошел весь парк в 40 минут» (9 мая 1909 г.)[135]. Иногда у царя в одном предложении соединялись события совершенно разного масштаба: «Утром утвердил бюджет на этот год и погулял» (5 апреля 1911 г.)[136]. Поясню, что речь идет об утверждении годового бюджета Российской империи и о прогулке по Александровскому парку.
В 1911 г. устоявшийся облик Александровского парка обогатился настоящим сказочным домиком. После Царскосельской выставки 1911 г. руководство Московско-Виндаво-Рыбинской железной дороги, финансировавшее создание этого, так называемого Великокняжеского охотничьего домика (павильона), ходатайствовало о возможности всеподданнейшего его подношения Николаю II. В прошении указывалось, что «Павильон с внутренней обстановкой исполнен по рисункам художников Васнецова и Билибина и представляет собою высокохудожественный образец русского искусства»[137].
Поскольку вкусы императора, тяготевшего к искусству допетровской Руси, были общеизвестны, то это был беспроигрышный ход. Великолепные интерьеры, выполненные по эскизам И. Билибина и В. Васнецова, никого не могли оставить равнодушным.
И действительно, 13 июля 1911 г. Николай II распорядился подарок принять, а дарителей благодарить.
Естественно, возник вопрос как о размещении домика в уже сложившемся и устоявшемся пространстве Александровского парка, так и о его функциональном использовании. Последнее определилось довольно скоро. Дворцовые хозяйственники предложили «приспособить этот павильон к продаже молока с Императорской фермы». Предполагалось, что молоко будет продаваться «во время отсутствия Высочайшего двора», и полученная прибыль пойдет на содержание павильона.
Что касается места, то одним из условий было обязательное расположение домика поблизости от решетки Александровского парка, для того чтобы имелась возможность торговать молоком, пропуская на территорию парка покупателей. Было составлено несколько проектных эскизов, для того чтобы представить, как будет выглядеть домик с той или иной стороны. Наконец, с местом определились: «Рядом с Белой башней на развилке дороги на Ферму и к Железнодорожному павильону».[138]
Хотя за Александровским парком следил довольно многочисленный штат, это не избавляло его от текущих и внезапно возникающих проблем. В январе 1917 г., буквально накануне Февральской революции, покончившей не только с 300-летней династией, но и с привилегированным положением Александровского парка, был составлен документ, который можно считать неким итоговым отчетом о состоянии парка на начало XX в.
В отчете указывается, что в результате заболачивания почвы в 1909 г. отмечена гибель деревьев. Эту проблему, естественно, пытались решить и в 1912–1913 гг.: провели несколько совещаний «об улучшении парков», на которых рассматривались различные способы осушения Александровского парка. 6 марта 1913 г. под председательством князя М. С. Путятина провели совещание, посвященное всестороннему обследованию природы Царскосельских парков, т. к. в них обнаружили короедов. В целях борьбы с ними в парках начали вырубать мертвые и больные деревья. О масштабе проблемы свидетельствует то, что в Александровском парке больных деревьев насчитывалось 772, из них предназначались к вырубке 636 стволов. В Баболовском – 2151 больных деревьев, в Екатерининском парке – 119, в Отдельном парке – 234. Всего было выявлено 3276 мертвых и больных деревьев. В результате проведенной работы с 26 июля 1913 г. до января 1917 г. в Царскосельских парках вырубили 1572 ствола. Кроме того, в это же время были намечены работы по устройству птичьих гнезд, посадке ягодных кустарников у мест гнездования птиц и отстрелу хищников.
Не единожды деревья Александровского парка валили сильные ветра. Например, 2 июня 1912 г. Николай II записал в дневнике: «…погулял до 12 ч. В это время началась гроза, сопровождаемая таким вихрем, что масса старых деревьев оказалась поваленною. Когда мы вышли погулять – по многим дорогам нельзя было проехать шарабанчику Аликс».
Катастрофически на Царскосельских парках сказалась буря 17 апреля 1914 г., приведшая к гибели свыше 6000 деревьев. Работы по уборке поваленных деревьев носили такой масштабный характер, что к ним привлекли солдат лейб-гвардии Стрелкового Его Величества полка «при надзоре и содействии садовников и сторожей парков».[139] Работы по расчистке парка продолжились и после отречения Николая II, который принимал самое деятельное личное участие в распилке поваленных и мертвых деревьев. Записями об этом пестрит его дневник за весну-лето 1917 г.: «После завтрака хорошо поработали там же; срубили две ели – подходим к седьмому десятку распиленных деревьев» (11 июля 1917 г.); «Поработал на той же просеке; срубили одну ель и начали распиливать еще две. Жара была большая» (30 июля 1917 г.).
Нельзя не упомянуть и о захоронении Г. Е. Распутина близ территории Александровского парка[140]. Старца, столь чтимого семьей Николая II, решением императрицы Александры Федоровны временно[141] похоронили поблизости от Александровского парка, на месте, где началось строительство Серафимовской церкви и приюта для выздоравливающих воинов. В день похорон (21 декабря 1917 г.) Николай II записал в дневнике: «В 9 час. поехали всей семьей мимо здания фотографий и направо к полю, где присутствовали при грустной картине: гроб с телом незабвенного Григория, убитого в ночь на 17 дек. извергами в доме Ф. Юсупова, кот. стоял уже опущенным в могилу.
О. Ал. Васильев отслужил литию, после чего мы вернулись домой. Погода была серая при 12° мороза».
Спустя годы А. А. Вырубова вспоминала, что в этот день «Его похоронили около парка, на земле, где я намеревалась построить убежище для инвалидов. Приехали Их Величества с Княжнами, я и два или три человека посторонних. Гроб был уже опущен в могилу, когда мы пришли; духовник Их Величеств отслужил краткую панихиду, и стали засыпать могилу. Стояло туманное холодное утро, и вся обстановка была ужасно тяжелая: хоронили даже не на кладбище. Сразу после краткой панихиды мы уехали. ‹…› Государыня не плакала часами над его телом, и никто не дежурил у гроба из его поклонниц».
Лили Ден уточняет в воспоминаниях, что Александра Федоровна поначалу была категорически против захоронения Г. Е. Распутина в Царском Селе, но ее сумели убедить, что это захоронение будет носить временный характер: «Анна уладила вопрос, предложив похоронить тело Распутина в центральной части часовни, рядом с ее лазаретом для выздоравливающих. Часовня и лазарет строились на земле, приобретенной Анной на ее собственные средства»[142].
Могила Г. Е. Распутина время от времени посещалась. Например, 27 февраля 1917 г. (понедельник) Александра Федоровна, среди прочего, записала в дневнике: «9.55–11. С Аней встретили Лили на станции, панихида, могила». И буквально в следующем предложении в дневнике появилось роковое: «Ужасные вещи происходят в Санкт-Петербурге. Революция». Под словами «панихида» и «могила» имеется в виду, что императрица присутствовала на панихиде в домовой церкви Александровского дворца по убитому Г. Е. Распутину, а затем посетила его могилу.
Для новой демократической власти фигура Распутина была неким символом «темных сил», окружавших трон. Поэтому Г. Е. Распутина «преследовали» и после смерти. 8 марта 1917 г. по распоряжению министра юстиции Временного правительства А. Ф. Керенского солдатами Царскосельского гарнизона под командованием начальника батареи воздушной охраны Царского Села капитана Климова гроб с телом Распутина выкопали из земли и 9 марта отправили в Петроград на автобазу Временного правительства, находившуюся в помещении Придворно-конюшенной части на Конюшенной площади. В конечном счете, гроб с покойным Г. Е. Распутиным был сожжен в кочегарке Политехнического института. В 2003 г. в память о событиях 1917 г. поблизости от бывшего захоронения Г. Е. Распутина, близ Нижне-Ламского пруда, был установлен памятный знак.
После отречения императора, с марта по конец июля 1917 г. все прогулки Николая II с членами семьи в парке проходили под охраной, которая старалась, как могла, унизить «гражданина Романова». Николай II в письме к сестре Ксении писал из Тобольска (5 ноября 1917 г.): «Выход наш в сад вместе со всеми нашими людьми, для работы или на огороде, или в лесу, должно напоминал оставление зверями Ноева Ковчега, потому что около будки часового у схода с круглого балкона собиралась толпа стрелков, насмешливо наблюдавшая за этим шествием. Возвращение домой тоже происходило совместное, т. к. дверь сейчас же запиралась ‹…› Летом было разрешено оставаться на воздухе до 8 час. вечера; я катался с дочерьми на велосипеде и поливал огород, т. к. было очень сухо. По вечерам мы сидели у окон и смотрели, как стрелки возлежали на лужайке, курили, читали, возились и попевали».
На центральной аллее, напротив полуциркульного зала, соорудили памятник жертвам Февральской революции. 30 марта 1917 г. Николай II записал в дневнике: «…сегодня проходили похороны „жертв революции“ у нас в парке против середины Александровского дворца, недалеко от Китайского. Слышны были звуки похоронного марша и Марсельезы». Всего в могилу опустили семь гробов солдат Первого стрелкового полка, «павших» в дни революции. Трудно сказать, откуда взялись эти жертвы, поскольку боевых действий вокруг Александровского дворца не велось[143]. Скорее всего, это были жертвы «дружественного огня»[144].
Николай II в том же письме упоминал, что «в марте и апреле по праздникам на улицах проходили процессии (демонстрации) с музыкой, игравшею Марсельезу и всегда один и тот же Похоронный Марш Шопена. Шествия эти неизменно кончались в нашем парке у могилы „Жертв Революции“, кот. вырыли на аллее против круглого балкона. Из-за этих церемоний нас выпускали гулять позже обыкновенного, пока они не покидали парк. Этот несносный похор. марш преследовал нас потом долго, и невольно все мы посвистывали и попевали его до полного одурения».
Позже в этой же могиле похоронили погибших в дни Октябрьской революции 1917 г. и Гражданской войны.
Упомянутый выше огород перед полуциркульным залом, как следует из камер-фурьерского журнала, начали разрабатывать 30 апреля 1917 г.: «в 2 ч. дня… общими усилиями начали разрабатывать огород под овощи, было также предложено и прочим, живущим во дворце»[145]. Даже в день рождения Николая II 6 мая 1917 г., отмеченного семейным завтраком на 7 персон, «в 2 ч. дня работали на огороде»[146]. Так же был отмечен день рождения императрицы Александры Федоровны 25 мая 1917 г. – сначала семейный завтрак, а затем «работа на огороде», за которой последовала велосипедная прогулка императора с дочерьми.
Александровский парк на протяжении многих лет застраивался самыми разными парковыми павильонами. Многие из них до сих пор несут на себе отчетливый отпечаток личностных предпочтений монархов: увлечения Екатерины II стилем шинуазри, увлечения Александра I идеей развития скотоводства или коллекционирования Николаем I средневекового оружия. Все это приводило к тому, что в разные годы на обширном пространстве Александровского парка появлялись строения, каждое из которых со временем приобретало не только историю, связанную со строительством, отделкой интерьеров и перестройками, но и историю, связанную с различными эпизодами жизни первых лиц Российской империи. В таком ключе, учитывая обе составляющие, и будет вестись повествование в этой главе…
В XVIII в. мода «на Китай» стала общеевропейским трендом, сохранявшимся беспрецедентно долгое время. Свое отражение эта мода нашла и в Российской империи. Пик увлечения «китайщиной»[147] пришелся на время правления Екатерины II. Масштабы проявления этой моды были различными, от грандиозных архитектурных проектов в Александровском парке (Китайская деревня и Китайский театр) до различных стилизаций «в китайском вкусе» и подлинной китайской «мелочевки» в интерьерах императорских резиденций. Китай для дворянской элиты имперского периода на десятилетия стал неким символом загадочного Востока, и этот символ воплощался как в бесчисленных китайских вазах в парадных интерьерах, так и различных павильонах-увеселениях в «китайском духе». В Царском Селе возник целый комплекс построек в китайском стиле.
Наиболее масштабно увлечение столь модным в Европе[148] стилем шинуазри проявилось в 1770-х гг. в ходе реализации проекта Китайской деревни, авторство которой приписывается как А. Ринальди, так и В. И. Неелову[149]. Идея сооружения Китайской деревни в Александровском парке была заимствована из Европы, в разных концах которой появлялись подобные стилизованные «под Китай» павильоны-игрушки.
Екатерина II как главная заказчица и человек, «принимающий окончательные решения», не единожды лично вмешивалась в принятие архитектурных решений. Вероятно, источником ее архитектурных идей стала книга У. Чемберса «Планы, фасады, разрезы и перспективные виды садов и построек в Кью в Суррее», попавшая в руки императрицы в 1770 г. Именно оттуда она почерпнула главные идеи «англо-китайского» сада.
Финансирование проекта началось в 1772 г., когда русскому посланнику в Лондоне А. С. Мусину-Пушкину отправили деньги на сбор материалов, которые должны были стать основой для изготовления натурной модели некоего «китайского строения». Тогда же Кабинет Е. И. В. ассигновал средства на оплату работ по изготовлению «Китайской модели», которая исполнялась в мастерских Конторы строений домов и садов мастерами, работавшими под началом А. Ринальди в Ораниенбауме.
Композиционным центром Китайской деревни должна была стать восьмиярусная пагода-обсерватория, вокруг которой были сгруппированы восемнадцать домиков в китайском стиле, окруженных галереями. При въезде на маленькую улочку, вдоль которой располагались домики-павильоны, предполагалось поставить ворота в китайском стиле. Таким образом Екатерина II, принимая окончательное решение, имела перед глазами модель Китайской деревни[150].
Следует подчеркнуть, что павильоны Китайской деревни изначально планировали использовать не только как архитектурную игрушку, но и вполне прагматично, поселив в ярких домиках, как на дачах, сановников из окружения Екатерины II. Домики были разной планировки и площади, самые маленькие включали по два помещения, самые большие – по 5–6 комнат различной планировки. Отапливались домики печами и каминами. Как очень часто бывало, реализованный проект серьезно отличался от планов, прорисованных архитекторами. Причин к тому было множество, но главная – нехватка денег на причудливые архитектурные фантазии и последующие перестройки[151].
Реализовал проект Китайской деревни Ч. Камерон, который в октябре 1781 г. представил на утверждение Екатерине II строительные сметы, в которых детально перечислены главные строительные объекты: «19 китайских домов[152], 3 ворота, да башню о семи этажах разными красками из фаянца сделать, 4 или 5 раз жечь и работу надежну сделать, также лаком навести, который против мороза и дождя простоит и все закрепит, чтоб вода между не проходила».
Строительство «Китайской деревеньки» Ч. Камерон начал в 1782 г., и ее возведение продолжалось до начала 1786 г. На этот проект были потрачены огромные деньги – 420 092 руб. 69 коп.[153], но при этом к началу 1786 г. строительство было далеко от завершения. Екатерине II докладывали, что китайские домики и трое ворот отделаны, но некоторые еще «не совсем совершенно». Екатерина II на свой запрос[154] о готовности Китайской деревни получила в 1789 г. ответ, что хотя отделано уже десять домиков, все работы остаются неоконченными, потому что в 1787–1788 гг. деньги на строительство не были ассигнованы, поэтому «по несовершенной отделке» жить в этих домиках «еще не можно». При этом, еще 22 января 1778 г. Екатерина II распорядилась, в числе прочего, «отпустить из Кабинета»: «На строение между каприсами Китайского дома – семь тысяч сто тридцать рублей шестьдесят копеек»[155]. В результате, несмотря на потраченные колоссальные средства, в конце 1780-х – начале 1790-х гг. жилыми были только четыре домика, да и то очень условно, поскольку внутри домиков было очень сыро. Для борьбы с высокой влажностью пришлось проложить дополнительные дренажные трубы под черными полами домиков, засыпав их колотым кирпичом и песком.
Следует заметить, что проект был довольно сложен в реализации, поскольку требовалось возводить изогнутую «в китайском духе» кровлю, украшать домики многочисленными декоративными «китайскими» элементами: зонтиками, пальмовыми листьями, цветами, раковинами, фигурами фантастических животных, дельфинами, на углах домиков сидели драконы, крыши расписывались «под рыбью чешую».
Так или иначе, но заботами Екатерины II к 1780-м гг. в Царском Селе формируется комплекс построек, выдержанных в стиле шинуазри: Китайская деревня, Большой и Малый капризы[156], Скрипучая беседка[157] и пять мостов через Крестовый канал, также выдержанных в духе шинуазри: Крестовый мост[158], два почти одинаковых Китайских мостика[159], Драконов мост[160] и Большой Китайский мост[161].
В конце 1792 г. объем невыполненных из-за отсутствия ассигнований работ оставался значительным: в шести домах Китайской деревни необходимо было завершить столярные работы, доделать тротуары и цоколи, а также покрыть домики и ворота железом, докрасить кровли, двери, колонны, украшения; изготовить, а затем вызолотить недостающие «различные на китайский вкус украшения» из железа и жести для установки на воротах и кровлях, окончить «средний китайский дом, называемый купольным» (пагоду-обсерваторию). На все это требовалось 71 751 руб. 30 коп., и так до бесконечности. В результате Екатерина II отказалась от идеи строительства восьмиярусной башни-пагоды, которая превратилась в «купольный китайский дом». Так или иначе, царскосельский долгострой под названием «Китайская деревня» так и не был завершен на момент смерти Екатерины II в ноябре 1796 г.
Со смертью императрицы Екатерины II работы в Китайской деревне, как и над многими другими проектами в Царском Селе, прекратили. Более того, Павел I приказал разобрать уже построенные домики, т. е. уничтожить Китайскую деревню, рассчитывая получить строительные материалы для возведения Михайловского замка. Фактически это был предлог для уничтожения архитектурного проекта, столь любимого Екатериной II.
Распоряжение Павла I выполнить не успели, и «недострой» простоял в замороженном состоянии до 1811 г. С 1811 г. в Китайской деревне ремонтно-строительные работы возобновили, их по 1822 г. курировал архитектор В. П. Стасов. Одной из главных проблем оставалась непроходящая сырость в домиках.
Когда в 1817 г. Александр I принял радикальное решение о восстановлении «ветхостей» в Царском Селе и других дворцовых пригородах, некоторые средства были выделены и на продолжение бесконечных работ в Китайской деревне. Фактически перед В. П. Стасовым стояла задача не столько завершения строительства, сколько реконструкции Китайской деревни. В 1817–1818 гг. В. П. Стасов соединил между собой попарно восемь одноэтажных домиков, которые образовали два низких длинных здания, разделенных на две квартиры каждое. Пятые домики каждой стороны соединили с угловыми, и получилось еще 2 дома. В остальных домиках, окружавших площадь деревни вокруг круглого храма, устроили квартиры и службы. Недостроенный павильон-обсерваторию В. П. Стасов завершил сферическим куполом. Фактически эта реконструкция оставила ничтожно мало от первоначального замысла А. Ринальди.
Одновременно со строительными работами в самой Китайской деревне облагородили прилегающую к ней территорию парка. Так, в 1818 г. А. А. Менелас разбил у каждого из восьми домиков миниатюрные «китайские садики», окружив их железными решетками с калитками и фонарями. По заказу А. А. Менеласа в 1818 г. закупили саженцы деревьев[162] и кустарники[163] на 395 руб. Кроме этого, в 1818 г. было профинансировано строительство деревянного моста. Общие затраты в 1818 г. на «сделание в Царскосельском Новом саду вокруг Китайской деревни 8 садиков и деревянного моста»[164] составили 83 461 руб. Тогда же выделили «за починку крестового мостика» 552 руб. В 1819 г. финансирование проектов было продолжено[165]. Эти работы продолжались и в 1820 г., когда на отделку «при Китайской деревне садиков» потратили еще 5461 руб. 81 коп.[166].
В конце 1830-х гг. было принято решение усилить «китайскую составляющую» вышеописанных садиков, для чего через Кяхту в Китае заказали «китайские цветочные семена», которые доставили в Царское Село в апреле 1840 г.[167].
После завершения ремонтных работ в 1820 г. привели в порядок обстановку каждого из домиков. 3 ноября 1820 г. на рапорте гоф-фурьера появилась резолюция «осмотреть и донести» о состоянии «попорченной и изломанной мебели» в «домах Китайской деревни во время проживания в оных разных особ». Буквально на следующий день была составлена соответствующая ведомость, в которой зафиксировали различные «неисправности». Например, в кабинете домика № 1: «У ломберного стола березового дерева не ровна пола, надобно сделать ровно против другой польи» (так в документе. –
В 1822 г. Стасов вновь осуществил тщательную отделку всей деревни. Как и в 1817 г., белые крыши окрасили в зеленые и красные цвета, «в китайском духе». Тогда же все фасады перештукатурили и нанесли на них полихромную роспись. Таким образом, коренная перестройка и приспособление китайских домов для жилья под руководством В. П. Стасова была произведена в 1817–1818 гг., отделка же фасадов и благоустройство – в 1822–1824 гг.
Надо заметить, что с летней сыростью в домиках, несмотря на все усилия так и не справились, и в них даже летом было прохладно. В последующие годы ремонты в Китайской деревне производились примерно каждое десятилетие, причем наиболее существенной была перестройка в 1859–1861 гг., когда архитектор И. А. Монигетти соединил в длинные корпуса все домики по улице, создав два параллельных непрерывных фасада.
С XVIII в. и вплоть до 1914 г. Китайская деревня использовалась как гостевые апартаменты. По замечанию П. П. Свиньина, домики Китайской деревни «служили во времена пребывания здесь пышного Екатеринина двора жилищем для царедворцев». Подтверждает это и И. И. Дмитриев[169]: «Это было пристанище ее секретарей и очередных на службе царедворцев». Графиня Шуазель-Гуффье, вспоминая лето 1824 г., писала: «…Так я дошла до Китайского города, как называют построенные в китайском вкусе хорошенькие домики, числом около двадцати, где живут адъютанты его величества. У каждого из них свой особый дом, конюшня, погреб и свой сад. В средине этого небольшого городка, расположенного в форме звезды, находится окруженная тополями круглая беседка, где г.г. адъютанты собираются на балы и концерты…»
За годы существования Китайская деревня повидала немало гостей, но, пожалуй, самым знаменитым из них был историк Н. Карамзин. В 1822–1825 гг., живя с весны до глубокой осени в домике Китайской деревни, он работал над главным своим трудом – «Историей государства Российского». 19 мая 1822 г. в одном из писем он упомянул: «Мы уже 10 дней в Китае: чисто и красиво».
И. И. Дмитриев, побывавший летом 1822 г. в Китайской деревне, позже вспоминал: «Живущие в домиках имеют позволение давать… для приятелей и соседей и своих обеды, концерты, балы и ужины. В каждом домике постоялец найдет все потребности для нужды и роскоши: домашние приборы, кровать с навесом и ширмами; уборный столик, комод для белья и платья, стол, обтянутый черною кожею с чернильницею и прочими принадлежностями, самовар, английского фаянса чайный и кофейный прибор с лаковым подносом и, кроме обыкновенных простеночных зеркал, даже большое, на ножках, цельное зеркало. Всем же этим вещам, для сведения постояльца, повешена в передней комнате у дверей опись, на маленькой карте, за стеклом и в раме. При каждом домике садик: посредине круглого дерна куст сирени, по углам тоже, для отдохновения железные канапе и два стула, покрытых зеленою краскою. Для услуг определен придворный истопник, а для надзора за исправностью истопников один из придворных лакеев».
И далее, вспоминая первые числа июня 1822 г., Дмитриев сообщает: «Я нашел Карамзина в Сарском Селе. Государь… назначил ему с семейством его два китайские домика, которые и были занимаемы с начала весны до глубокой осени… В Сарском Селе, мне был отведен для временного житья один из китайских домиков, в ближайшем соседстве с Карамзиным… Наши домики разделяемы были одним только садиком, чрез который мы друг к другу ходили. Всякое утро он, отправляясь в придворный сад, захаживал ко мне и заставал меня еще в постели… По возвращении с прогулки Карамзин куривал трубку табаку и пил кофий с своим семейством. Потом уходил в кабинет и возвращался к нам уже в исходе четвертого часа, прямо к обеду. После стола он садился в кресло дремать или читать заграничные ведомости; потом, сделав еще прогулку, проводил вечер с соседями или короткими приятелями. В числе последних чаще других бывали В. А. Жуковский и старший Тургенев».
Самому Карамзину, несмотря на сырость Китайской деревни, очень нравилось это дачное житье близ императорской резиденции. 14 октября 1822 г. он писал Вяземскому: «Живем в уединении, которое имеет свои прелести. Поутру занимает меня „История“, а ввечеру романы. Сидим семейным кружком, читаем вслух и плачем. Барышни наши уверяют, что таких приятных вечеров не может быть в городе. На сей раз и домики наши довольно теплы. Думаем остаться здесь до ноября». Результатом работы Карамзина в «Китае» стали 9-й и 10-й тома его «Истории», вышедшие в 1824 г.
В Китайской деревне у Карамзина бывали многие, в том числе и А. С. Грибоедов. «…Стыдно было бы уехать из России, не видавши человека, который ей наиболее чести приносит своими трудами. Я посвятил ему день в Царском Селе и на днях еще раз поеду на поклон», – писал Грибоедов Вяземскому перед отъездом в Персию.
В свою последнюю осень 1825 г., проведенную в Китайской деревне, Карамзин писал И. И. Дмитриеву (22 октября 1825 г.): «…я точно наслаждаюсь здешнею тихою, уединенною жизнью, когда здоров и не имею сердечной тревоги. Все часы дня заняты приятным образом: в девять утра гуляю по сухим и в ненастье дорогам вокруг прекрасного, нетуманного озера… В 11-м завтракаю с семейством и работаю с удовольствием до двух, еще находя в себе и душу, и воображение; в два часа на коне, несмотря ни на дождь, ни на снег, трясусь, качаюсь – и весел; возвращаюсь с аппетитом, обедаю с моими любезными, дремлю в креслах, и в темноте вечерней еще хожу час по саду, смотрю вдали на огни домов, слушаю колокольчик скачущих по большой дороге и нередко крик совы; возвратясь свежим, читаю газеты, журналы… и девять часов пьем чай за круглым столом, и с десяти до половины двенадцатого читаем с женою и с двумя девицами Вальтер-Скотта, романы… Всегда жалея, что вечера коротки….Рад жить так до конца жизни….Что мне город?…Работа сделалась для меня опять сладка: знаешь ли, что я со слезами чувствую признательность к небу за свое Историческое дело?»
15 ноября 1825 г. Карамзины переехали в Петербург. В январе 1826 г. Карамзин тяжело заболел и 22 мая умер. Он не успел закончить «Историю». Двенадцатый том обрывался на фразе: «Орешек не сдавался…»
Весной 1826 г. по распоряжению Николая I домики Китайской деревни заселять не стали. Тогда же к Я. В. Захаржевскому от кн. А. Н. Голицына последовал запрос: «Кто, когда и где жил во дворцах Царского Села и Китайской деревне?» На что 2 апреля 1826 г. в ответе, среди прочего, указывалось, что «под коллонадою» жили врачи: лейб-медик Я. В. Виллие (врач Александра I) и К. К. Штофреген (врач императрицы Елизаветы Алексеевны), а в Китайской деревне домики № 5–6 занимал действительный статский советник Карамзин[170]. Видимо, этот запрос был связан с тем, что в июне 1826 г. в домиках Китайской деревни разместился дипломатический корпус, приглашенный на праздник в Царское Село, поскольку церемония коронации в Москве была перенесена в связи с кончиной императрицы Елизаветы Алексеевны.
Традиция летнего, дачного проживания в домиках Китайской деревни сохранялась вплоть до 1917 г. Например, С. Н. Карамзина сообщала в одном из писем к Е. Н. Мещерской (8 августа 1839 г.), что «В четверг целый день у нас была м-ль Плюскова[171], которая приехала провести неделю в „Китае“». В 1865 г. «в Китае» жил граф Б. А. Перовский[172]. В 1909 г. в доме № 1 «Китая» жил адмирал Д. С. Арсеньев (1832–1915), который с 1864 по 1885 г. состоял воспитателем, а затем попечителем великих князей Сергея и Павла Александровичей. Там же несколько сезонов (в 1912 и 1913 гг.) жила его дочь – фрейлина Н. Д. Арсеньева. Кроме жилых помещений в Китайской деревне при Николае II разместили Придворную аптеку, переведенную туда из левого пулуциркуля Екатерининского дворца.
Яркую оценку поздней Китайской деревни дал в одном из своих писем Н. Н. Пунин (19 сентября 1911 г.). Он писал, что Китайская деревня «это удивительное сочетание китаизма, наивного и странно-глубокого вкуса, желтого, красного и голубого экстаза и мистики, грубости и чванства с роскошью, блеском, непревзойденным величием Людовиков, отраженным в несколько варварском, несколько татарском и слишком умном зеркале екатерининского двора – наша „китайская деревня“ может восхищать, восторгать не за чистоту стиля – Китай, эта загадочная страна, меньше всего, может быть, рассказана в этих прямых линиях стен и зубцах крыш, но остроумие, но несравненный вкус, такт вкуса, если так можно выразиться, с каким Екатерине удалось соединить слишком чуждый нам стиль со стилем века».
Дворцовый стандарт пригородных резиденций требовал непременного обустройства придворного театра. При Елизавете Петровне в Царском Селе для театральных постановок использовались несколько специально оборудованных площадок.
Решение о строительстве первой театральной площадки в Царском Селе Елизавета Петровна приняла в июне 1749 г., когда придворный театр «для комедий» разместили в новой Оранжерейной зале. Видимо, работы затянулись, и в июле 1750 г. императрица Елизавета Петровна высочайшим именным указом повелела «сделать театр… без малейшего задержания»[173]. Отвечал за работы «живописный мастер» Джузеппе Валериани[174] и машинных дел мастер Жибеллий. Судя по перечню материалов, тогда «в царскосельской новой оранжерейной зале» шли уже отделочные работы, предполагавшие устройство театра «для играния комедий». Эта театральная площадка просуществовала по крайней мере до 1776 г., т. к. известно, что Екатерина II 20 июня[175] и 22 августа[176] 1776 г. посещала этот театр.
Вторая сценическая площадка была устроена в 1756 г. под открытым небом, в одном из боскетов Нового сада. Подобные театры именовались «воздушными», или «зелеными». Для зрителей в таком театре сооружался амфитеатр с дерновыми скамьями. На одном из планов Ф.-Б. Растрелли (1756–1758 гг.) этот «воздушный театр» довольно тщательно прорисован. Каких-либо упоминаний о постановках в этом театре нет. Видимо, от него быстро отказались, поскольку под Петербургом был далеко не греческий климат, лето часто дождливое.
В то время «воздушные», или «зеленые», театры были обычным делом в загородных резиденциях русской аристократии[177]. Например, в подмосковном имении Кусково, принадлежащем роду Шереметевых, тоже имелся подобный театр. Сооруженный в конце 1750-х – начале 1763 гг., он был полностью создан из зелени: кулисы из стриженых лип и елей, дерновые скамьи для зрителей, боскеты со шпалерой из барбариса вокруг амфитеатра. Даже полуциркульные артистические «комнаты» по сторонам сцены были образованы из стриженого кустарника[178]. На Царскосельском плане Растрелли просматривается несомненное сходство с планировкой кусковского «воздушного театра».
Решение о строительстве третьей сценической площадки было принято Екатериной II в сентябре 1777 г., когда она повелела архитектору И. В. Неелову: «Китайский снаружи театр в назначенном квадрате строить против зверинца; буде отыщу план, пришлю: а буде нет; то надлежит план делать, взяв за основание внутреннее расположение Ораниенбаумского театра. Сделать».
В этой записке обращает на себя внимание, во-первых, точное указание места строительства – «в назначенном квадрате против зверинца», т. е. в одном из четырех боскетов регулярной части Нового парка, на месте «воздушного театра». Во-вторых, императрица, как это было уже не раз, сама определила архитектурный стиль здания. Судя по тому, что И. В. Неелов представил императрице план и фасад «Оперного дома», у нее так и не нашлось времени найти в каком-либо из английских архитектурных альбомов соответствующее строение «в китайском духе». Следует иметь в виду, что рабочие чертежи театра были подготовлены тонким знатоком стиля шинуазри Антонио Ринальди[179].
За строительный сезон 1778 г. «Оперный дом», или «Китайский театр», был вчерне построен, и с октября этого года в нем начались отделочные работы. Следует подчеркнуть, что насыщенность Нового сада павильонами и другими сооружениями[180] в стиле шинуазри, которым была тогда увлечена Екатерина II, была частью ее намерения превратить бывший Зверинец в пейзажный англо-китайский парк.
Естественно, в процессе строительства в проектные чертежи вносились дополнения и исправления. Но упрощенные «китайские» черты сохранились, например, карниз имел сложный рисунок и был разноцветным, была сооружена высокая кровля с загнутыми «по-китайски» углами. Постройка театра обошлась в удивительно скромные[181] 29 023 руб. 14 коп.
По своему устройству это был полноценный театр с прекрасной акустикой зала овальной формы на 500 человек, царской ложей, сценой, партером, ярусами лож и пр. Интерьер театра, выдержанный в голубых тонах, был очередной «китайской» репликой[182]. Потолок зала, барьеры ярусов, сцена были ярко разрисованы драконами, фигурами китайцев, восточным орнаментом, знаками зодиака, отовсюду свешивались колокольчики, бусы из шариков, подвески. Зрительный зал освещался золоченой бронзовой люстрой в виде чаши, украшенной живописью «в китайском вкусе», колокольчиками, десятью драконами. Вся эта «восточная» мишура должна была подчеркнуть фантастические представления европейцев «о таинственном Китае». Даже традиционный мраморный камин, находившийся в фойе театра за царской ложей, был покрыт барельефами, изображающими «китайцев».
Впрочем, в интерьере присутствовали и подлинные китайские вещи, которые находились преимущественно в центральной императорской ложе и двух боковых великокняжеских.
От глаз придворных были скрыты артистические гримерки, к которым вела отдельная лестница. Отдельный вход был и для членов императорской фамилии. Также театр оснастили необходимыми механизмами, придававшими действу дополнительную динамику.
Как правило, в придворных театрах билеты раздавались бесплатно, и места в театре были прямо связаны с положением зрителя в обществе и придворной иерархии. Супруги и дочери размещались в соответствии со статусом мужей. Как это ни удивительно, но в партере Китайского театра можно было только стоять и там «места» занимали придворные и офицеры в скромных чинах.
Китайский театр был открыт 13 июня 1779 г. представлением новой оперы придворного композитора Джованни Паизиелло[183] «Дмитрий Артаксеркс». Кроме придворных, живших в Царском Селе, из Петербурга и других дачных мест приехали «знатные персоны обоего пола, господа чужестранные министры и знатное шляхетство». В царской ложе находились Екатерина II, великий князь Павел Петрович с супругой Марией Федоровной. Любопытно, что в средней ложе сидел (лежал?) и полуторагодовалый внук императрицы – великий князь Александр Павлович. Успех спектакля (возможно, и театра) был такой, что спектакль повторили 16 июня для тех же зрителей. 21 июня оперу повторили в третий раз, примечательно, что на этом представлении присутствовали и все члены Святейшего Синода. 29 июля 1779 г. Екатерина II смотрела оперу Д. Паизиелло «Идол китайский» «с балетом», которая стилистически была связана с самим театром. В этот же театральный сезон итальянской труппой была поставлена еще одна опера Д. Паизиелло «Деметрио». Такой темп постановок в Китайском театре стал стандартом для последующих летних сезонов Екатерины II в Царском Селе.
Супруга английского врача Т. Димсдейла баронесса Димсдейл присутствовала на одной из постановок в Китайском театре в 1781 г.[184]. Театр она называет «увеселительным домом», указывая, что это «славное здание» находится «рядом с дворцом, где дают оперу раз или два в неделю, полностью за счет императрицы». Баронесса обратила внимание на ложу императрицы, которая была «очень большая, с креслом, крытым алым бархатом, приближенные стояли вокруг нее. Великие князья и княгиня сидели в ложе прямо на сцене, как в Англии король, королева и королевская семья»[185].
В июле 1792 г. Екатерина II смотрела в Оперном доме обычный сборный концерт, в котором была представлена комедия в пяти действиях, разыгранная французской труппой, затем балет, в котором танцевали танцоры и танцовщики, принятые ко двору из труппы умершего князя Г. А. Потемкина. Завершился концерт малой пьесой. Вместе с императрицей действо смотрели сын с невесткой и внуки: Александр, Елена и Мария. Причем члены императорской семьи находились не в царской ложе, а «сидели в партерах в первых лавках». Видимо, это имела в виду баронесса Димсдейл, упоминая, что «великие князья и княгиня сидели в ложе прямо на сцене».
После смерти Екатерины II Китайский театр опустел на долгие годы (1796–1821), но его продолжали поддерживать в рабочем состоянии[186]. Представления возобновились 22 июля 1821 г. парадным спектаклем на именины вдовствующей императрицы Марии Федоровны[187].
При Николае I в Китайском театре не единожды выступали европейские гастролеры. Например, летом 1830 г. состоялось исполнение оперы Д. Россини «Севильский цирюльник» с участием знаменитой немецкой певицы Г. Зонтаг. Примечательно, что в эти годы публика в театре несколько изменилась, поскольку билеты начали продавать и простым людям, но только в ограниченном количестве.
Дочь Николая I, великая княгиня Ольга Николаевна, в мемуарах упоминает, как страстно желала попасть в Китайский театр, где она, тогда 9-летняя девочка (в 1831 г.), не была ни разу. Любопытно, что главным условием для посещения театра царскими дочерьми Марией и Ольгой была их отличная учеба. Им пообещали «посещение Царскосельского театра в одно из воскресений, если мы будем иметь хорошие оценки в течение недели». Но старшая сестра подвела, поэтому не пустили в театр и младшую. Скорее всего, дело было не в оценках, а в репертуаре, вероятно, шел балет. Известно, что даже подросших сыновей Александра II лет до 18 на балет старались не брать, считая, что лицезрение танцовщиц может плохо на них повлиять. Но через некоторое время для девочек подобрали спектакль: «В этот момент Папа неожиданно вошел в комнату и сказал: „Олли. Иди!“… Давали „Отелло“: это была первая опера, которую я слышала!» Как мы видим, приобщение 9-летней великой княжны к волшебному миру театра произошло в царскосельском Китайском театре.
В конце николаевской эпохи, в 1849 г., заводчик Франц Берд изготовил и установил металлический зонт «при театре в Верхнем саду» (1050 руб.), т. е. навес (зонт) над главным входом в Китайский театр[188], каркас которого сохранялся до 1909 г.
При Александре II, с его сложными семейными обстоятельствами и политикой тотальной экономии, проводимой руководителем Контроля министерства Императорского двора бароном К. К. Кистером, Китайский театр крайне редко задействовался в придворной жизни, протекавшей в основном в Зубовском флигеле Екатерининского дворца. Но в апреле 1868 г., во время празднования 50-летия императора, в Китайском театре состоялся праздничный спектакль.
Сцена Китайского тетра пустовала и при Александре III, поскольку он с лета 1880 г. фактически перестал бывать в Царском Селе. При Александре III Китайский театр если и использовался, то царская семья на постановках присутствовала только изредка. Например, когда 19 апреля 1893 г. в Китайском театре состоялась премьера пьесы Л. Н. Толстого «Плоды просвещения», в царской ложе находились император Александр III, императрица Мария Федоровна, ложи заполнял столичный бомонд. Дело в том, что Главное управление по делам печати пьесу запретило, поскольку автор «намеревался осмеять в этой комедии дворянское сословие»[189]. Однако император разрешил ставить пьесу на любительских сценах[190]. С 1891 г. пьесу разрешили играть только в императорских театрах[191]. Наконец, в апреле 1893 г. пьесу увидел Александр III. В 1893 г. на сцене Китайского театра три дня шла трагедия Софокла «Царь Эдип» в исполнении учеников Царскосельской Николаевской гимназии.
Периодически сцену Китайского театра использовали для различных мероприятий. Например, в мае 1899 г., когда торжественно отмечалось 100-летие со дня рождения А. С. Пушкина, поэт И. Ф. Анненский на Пушкинском празднике в Китайском театре произнес речь «Пушкин и Царское Село».
9 мая 1902 г. на сцене Китайского театра для французского президента Э. Лубе был дан парадный спектакль. Николай II записал свои впечатления в дневнике: «В 9 час. поехали в Китайский театр на торжественное представление в честь Лубе. Он казался довольным и совсем не устал. Было два акта разных балетов[192], и все окончилось к 11 час. Вернулся с Мишей пешком; вечер был чудный. Театр выглядел замечательно красиво».
Театр действительно выглядел эффектно, поскольку его специально для этого мероприятия отремонтировали и электрифицировали. В 1908–1909 гг. Китайский театр был капитально отремонтирован под руководством придворного архитектора С. А. Данини. Дочь архитектора вспоминала: «За императорской ложей фойе обито зеленым штофом, с золоченой мебелью по рис. Данини. Другое фойе отделано лепкой в стиле Людовика XV. В этом зале были двери полированного ореха с фарфоровыми медальонами, также по его рисункам». Тогда же был устроен противопожарный железный занавес между сценой и зрительным залом и «железный подъезд» на чугунных колоннах со стороны главного входа в театр вместо прежнего, меньших размеров. Тогда же установили люстру майсенского фарфора XVIII в., приспособленную под электрическое освещение. В 1910 г. в здание театра провели паровое отопление.
Важным событием в истории Китайского театра стала постановка 2 февраля 1909 г. в присутствии Николая II трагедии Шиллера «Мессинская невеста». В качестве актеров выступали офицеры лейб-гвардии Измайловского полка, входившие в «Измайловский досуг». Они сыграли все 38 мужских ролей. Великий князь Константин Константинович исполнял роль Дона Цезаря. Император записал в дневнике: «После обеда приехали Мама и Ольга. К 9 час. собрались в Китайском театре. Шла трагедия „Мессинская невеста“, в кот. играл Костя и почти весь Измайловский полк. Постановка отличная, и пьеса смотрелась с большим интересом. Вернулся домой в 12 1/2 час.»[193]. Судя по всему, пьеса пользовалась успехом и желающих ее посмотреть было много. Только этим можно объяснить запись в дневнике Николая II: «В 9 час. отправился с ним[194] в Китайский театр, где второй раз шла „Мессинская невеста“ с Костей и измайловцами. Дома в 12 1/2» (9 апреля 1909 г.)[195].
В 1911 г. великий князь Константин Константинович представил в Китайском театре еще один спектакль. Как записал Николай II: «Мама приехала из Гатчины, и я с ней отправился в Китайский театр. Шла „Принцесса Грёза“, в которой играл Костя с сыновьями и измайловцами. Было красиво представлено, но длилось долго. Вернулся домой пешком в 1 1/4 дивною ночью» (13 мая)[196].
Позже специально для Николая II в Китайском театре выступали актеры театра-кабаре «Кривое зеркало», пользовавшиеся колоссальным успехом в Петербурге и Москве.
Во время Царскосельской юбилейной выставки в 1911 г. театр открыли для широкой публики. Тогда в Китайском театре шел ретроспективный показ спектаклей, иллюстрирующий развитие русского театра и музыки за 200 лет[197]. В феврале 1913 г. в театре состоялось торжественное заседание «памяти» Козьмы Пруткова. Был также сыгран отрывок из «Ревизора».
Театральная жизнь в Китайском театре окончательно замирает в 1914 г. Его сцена используется в основном для различных мероприятий, сборных концертов, на одном из которых свои стихи читал Сергей Есенин.
Скотный двор появился в Царском Селе буквально сразу же после основания императорской резиденции в начале XVIII в. Во второй половине XVIII в. вполне прагматичные коровники начали превращаться в пасторальные парковые фермы, на фоне которых время от времени разыгрывались аристократические игры в пастушков и пастушек, окруженных надушенными коровами.[198] Например, такая прагматично-декоративная ферма имелась в Павловске[199].
На рубеже 1760–1770-х гг. в Царском Селе, близ Екатерининского парка, по проекту арх. Неелова возвели комплекс кирпичных зданий Скотного двора, но при этом сохранялись деревянные здания старого Скотного двора. Павел I предполагал снести эти постройки, однако в силу скоротечности его царствования это не было осуществлено, и выстроенный «покоем» комплекс оставался на своем месте вплоть до начала XIX в.
При Александре I в 1810 г. новую Ферму заложили на окраине Александровского парка. Там, по проекту садового мастера Джозефа Буша-младшего, у кирпичной Зверинской стены соорудили первые деревянные постройки для содержания императорского стада или, как оно именовалось в документах, – «английского скотоводства». На месте деревянных построек архитектор Менелас в 1817–1822 гг. воздвиг кирпичные постройки в столь модном тогда англо-готическом стиле. Отмечу, что все строительные работы в Царском Селе шли под непосредственным контролем Александра I, который предпочитал Царское Село другим пригородным резиденциям.
Трудно сказать, почему Александр I так увлекся «английским скотоводством». Возможно, сказались сельскохозяйственные экзерсисы времен его детства; возможно, он подсмотрел что-то во время своих многочисленных поездок по Европе, но, скорее всего, многолетнее увлечение «английским скотоводством» просто типичное хобби, которое не поддается рациональному объяснению.
Кроме того, император рассматривал свою Ферму как некий полигон для обкатки животноводческих и сельскохозяйственных новаций, рассчитывая улучшить породы крупного рогатого скота в России.
Поскольку император увлекся теорией животноводства, то при проектировке помещений Фермы наряду с функционально-хозяйственными постройками предусмотрели возведение и представительских помещений – «павильона для Высочайших присутствий». Предполагалось, что время от времени члены императорской семьи будут вкушать парное молоко прямо из-под коровы, как это делалось в Павловске, Гатчине и, позже, в Петергофе.
На финансирование Фермы и в первую очередь – английского скотоводства, наряду с расходами на содержание «американских зверей» и «казенных птиц[200] и уток матросских», ежегодно выделялось из казны 4970 руб.[201]. Замечу, что уход за «английским скотоводством» был делом весьма хлопотным, о чем свидетельствует рапорт садового мастера Ф. Лямина (от 2 февраля 1818 г.), в котором он настоятельно просил продать двух английских коров «по неспособности для держания». Что примечательно, породистых коров продавали на объявленном аукционе, но большого ажиотажа он не вызвал, и коровы ушли за начальную цену в 150 руб. Их купил некий крестьянин Степан Громов из «вотчины г. Салтыкова»[203]. К лету 1820 г. построили первые три здания Фермы: Павильон, Молочную и Коровник[204].
Казалось бы, что все вопросы по содержанию «английского скотоводства» решены, но у Александра I появилась новая забава. Он пожелал заняться и овцеводством, для чего купил в Европе породистых испанских овец-мериносов.
В 1820 г. Александр I, «в бытность свою в Троппау, изволил купить у князя Лихновского 110 мериносов для мызы, заводимой Его Величеством в Царском Селе»[205]. Поскольку стадо было большим, то для овец понадобились новые помещения. Курировал строительство на Ферме лично князь П. М. Волконский. В декабре 1820 г., для «доклада Государю», ему потребовались следующие данные: «1. Показаны ли архитектором Менеласом в проекте Фермы в Царском Селе овчарня, если показана, то начаты ли постройки оной уже в нынешнем году, или оставлена до будущего, и на какое число овец. 2. Собирается ли в Царскосельском парке довольно сена, чтобы оным прокормить сто овец в продолжении 8 месяцев».[206]
Из ответа Я. В. Захаржевского (23 декабря 1820 г.) становится ясной ситуация, сложившаяся вокруг Фермы: «…в проекте Фермы, о устройстве овчарни упомянуто вовсе не было; но ежели нужна оная, то архитектор Менелас полагает, что и теперь весьма удобно будет ее поместить, тем более, что в нынешнем году построены только три здания, которые совсем различны с таким заведением, именно: павильон, молочня и конюшни на 64 шт. рогатого скота, и предполагаемое число овец может иметь достаточное пастбище на месте, присоединенном к парку от Кузьминского поля. ‹…› сено ‹…› собирается в парке до 2170 пудов, но садовый мастер Лямин прикупает к сему количеству еще ежегодно на зимние месяцы до 4 пуд. для прокормления казенных 34 коров и 7 лошадей»[207].
Примечательно, что копию записки Я. В. Захаржевского направили К. В. Нессельроде, следившему за перевозкой купленного императором стада мериносов из Германии в Россию. К маю 1821 г. стадо мериносов доставили из Троппау в Штеттин, предполагая отправить морем в Петербург, застраховав его предварительно в Гамбурге на 4 тыс. червонных. Поскольку помещения в Царском Селе не были готовы, то император распорядился разместить овец в Ораниенбауме, а затем, по готовности помещений, перегнать в Царское Село.
1 июля 1821 г. 114 мериносов благополучно разгрузили в Ораниенбауме и разместили на бывшем Конском заводе. Там овцы прожили целый год. Только на следующий 1822 г. мериносов[208] перевели из Ораниенбаума в Царское Село, где поместили на запасном дворе лейбгвардии Гусарского полка. К этому времени решили все вопросы, связанные с содержанием стада[209]. Любопытно, что К. В. Нессельроде, глубоко вникнув в вопосы содержания мериносов, предлагал свои варианты решения проблемы приплода[210]. Впрочем, по решению Александра I породистых овец не только продавали, но и дарили.[211]
Все лето 1821 г. строительные работы в Александровском парке велись самым активным образом, только на развитие Фермы было выделено около 70 000 руб.: «На постройку другой начатой каменной службы при Скотном дворе, для помещения скотниц, одного сарая для Шпанских овец, стоел для 4 лошадей и чердака для покладки сена» (50 690 руб.); «На отделку: молочной, сыроварни и ледника» (16 210 руб.).[212] Отмечу, что в перечне 1821 г. упомянута сыроварня, следовательно, на ферме изначально предполагали заняться изготовлением сыров.
В 1822 г. строительство Фермы по проекту архитектора Менеласа закончили. Но при этом на 1823 г. планировалось возведение еще двух флигелей для овец, наряду с прудом «для купания овец и мытья на них шерсти» (2000 руб.). Также летом 1823 г. предполагалось «вымостить булыжным камнем двор между овечьими сараями» (5700 руб.) и «сделать фундамент под смотрительский дом при Скотном дворе» (3090 руб.).
Александр I во время своих многочисленных поездок по Европе постоянно держал в уме «свое» стадо. Только этим можно объяснить, что, проезжая в 1822 г. через Тироль, он лично выбрал «пять колокольчиков разной величины и столько же к ним ошейников, для тирольского рогатого скота[213]». Наверное, у императора имелись любимые коровы, которым и предназначались колокольчики.
По воле императора постоянно наращивалось поголовье породистого скота. 5 февраля 1823 г. П. М. Волконский писал послу в Англии графу Х. А. Ливену, что император распорядился «купить в Англии для Царскосельской фермы еще одного быка большой породы, ‹…› чтобы он был способен к приплоду и не белый, ибо из числа быков, присланных Вами в прошедшем году, один оказался вовсе к приплоду неспособным».[214]
Быка доставили в Александровский парк в июле 1823 г.: «бык буро-пегий, 3-летний, дюргамской породы, один из лучших в Англии, способный к приплоду», и император передал Х. А. Ливену, что он «доволен сею присылкою», обошедшейся в 69 фунтов 5 шиллингов и 3 пенса. В этом же году купили в Швейцарии двух рыже-пегих коров (1998 руб.), добавив в 1824 г. еще двух коров «той же породы и той же шерсти» к стаду.
Как и планировалось, в 1823 г. Я. В. Захаржевский начал постройку двух каменных флигелей для мериносов «с жилыми покоями»[215]. Тогда же началась отделка главного павильона Фермы и Молочной[216], строительство надворных служб и сенного сарая (43 191 руб.), для коров устроили денники с тремя отделениями для стельных коров и телят (45 831 руб.) и построили баню с жилой избой (14 862 руб.)[217].
«Овечий проект» Александра I был доведен до логического конца в самом конце его правления, когда из пряжи, полученной из шерсти мериносов, выткали ткань, из которой сшили императору мундир, чем он немало гордился. Мундир – из шести собственных овец! Вряд ли кто-то сообщил императору о себестоимости этой шерстяной ткани. Впрочем, на такие мелочи при императорском дворе внимания не обращали.
Как и планировалось, со временем породистых мериносов стали продавать аристократам, заинтересованным в породистом скоте или желающим сделать приятное Александру I. Например, 1 июня 1825 г. князь Н. Б. Юсупов писал графу А. А. Аракчееву из Москвы: «Взял я смелость еще вас беспокоить: посылаю трех человек за десятью мериносами-овцами, дал им на дорогу семьсот рублей. Еще дал шестьсот пятьдесят рублей, чтоб заплатить на будущий год за содержание и обучение мальчика у пастуха-немца. Оные люди явятся в Грузине к вашему сиятельству, прошу приказать их отправить в Царское Село к генералу Захаржевскому, к которому они имеют от меня письмо».
В свою очередь граф А. А. Аракчеев писал Я. В. Захаржевскому (16 июня 1825 г.): «Его сиятельство князь Николай Борисович Юсупов прислал уже к вам людей своих для принятия купленных на Ферме овец, то и прошу ваше превосходительство не задержать оных и отпустить уже с ними все назначенное число овец, как вы сами мне об этом лично изволили говорить. После отправления людей прошу вас, милостивого государя, приказать меня уведомить, как об отправленном числе овец, так и о расчете денег, как главного его сиятельства комиссионера, дабы я мог дать ему следуемый отчет». Понятно, что граф Аракчеев отчитывался о проданных овцах перед Александром I. Понятно, что это дело совершенно не императорского уровня, но это было хобби Александра I, которому он с удовольствием отводил часть своего времени[218].
К июню 1825 г. работы по отделке помещений Фермы в целом закончили, и хозяйственный павильон стал внешне очень похож на небольшой рыцарский замок, по крайней мере Ферма выглядела так, как это представлялось почитателям романов Вальтера Скотта. В основной комплекс зданий Фермы вошли: «Смотрительный дом», в котором находилась квартира смотрителя императорской фермы; коровник на 84 стойла (примечательно, что это здание изначально проектировалось для содержания разных пород скота, поэтому в проекте предусматривалось восемь выходов с пандусами, для каждой породы – отдельный); Молочный флигель, в котором находились ледник и маслобойня с сепаратором, сыроварней и молочным погребом.
В результате с легкой руки Александра I, а также следуя «традиции прежних лет», с 1823 г. Ферма входит в число парковых павильонов, время от времени посещаемых членами императорской фамилии. Великий князь Николай Павлович 25 июня 1823 г. записал: «…с женою к матушке, поехал с Литта на Ферму в Царское Село, обед в семейном кругу». 1 июля 1825 г. новая запись: «вместе в английской коляске на Ферму, Мэри и Олинька, Саша верхом… смотреть мытье овец». Это была, наверное, очень сентиментальная картина: яркий летний день, в коляске будущий Николай I с супругой и маленькими дочерьми, а рядом с ними, верхом, 5-летний будущий Александр II.
Безусловно, архитектурным акцентом молочного флигеля являлась круглая 15-метровая башня со смотровой площадкой наверху. Поскольку в башне также располагались помещения «для Высочайшего присутствия», то сама башня официально именовалась как «Флигель для высочайших прибытий», в котором находились кабинет, две гостиные, столовая, кухня, четыре комнаты на антресолях для отдыха, именовавшиеся по цвету ситца, которым были обиты стены этих комнат, – палевая, синяя, розовая и зеленая.
Со временем комплекс построек Фермы был дополнен многочисленными хозяйственными постройками: сарай для экипажей, сенной сарай, каменная баня и пр.
Следует особо отметить режимный характер работы Фермы, проявлявшийся не только в жестких правилах доступа на ее территорию, но и в ежедневном контроле состояния здоровья всех работников фермы, запрещении держать им личный скот и во время эпидемий посещать соседние деревни. Это вполне понятно и объяснимо, поскольку продукты с фермы шли непосредственно на стол первых лиц империи.
Например, когда семья Николая II отправлялась на отдых в финляндские шхеры, молочные скопы (т. е. сливки, масло и молоко) брали с собой с фермы «по потребности на первые три дня». Предполагалось, что на остальные дни молочные продукты будут доставляться на яхту «Штандарт» либо миноносцами охраны, либо специальным «хозяйственным» паровым судном, на котором в числе прочего Николаю II доставлялись и свежие газеты. Примечательно, что при транспортировке провизии на «Штандарт» жестко соблюдались режимные меры по обеспечению безопасности царской семьи. Как вспоминал офицер яхты: «Провизию привезли в плетеных корзинках, а молочные продукты, как мы потом имели случай видеть, привозились в деревянных ящиках со льдом, запертых на специальные замки. Их закрывали на царской ферме, своими ключами, а на яхте у гоф-фурьера и у няни наследника Вишняковой были вторые комплекты ключей, так что по дороге с фермы и до, в данном случае, яхты никто не мог открыть этих молочных ящиков и так или иначе попортить продуктов».[219]
Ответ на вопрос, что конкретно и в каких количествах поставлялось с фермы на императорской стол, дают архивные документы. Если обратиться ко времени становления фермы, к 1820-му году, следует иметь в виду, что отвечал за работу фермы садовый мастер Ф. Ф. Лямин, который включал все продукты фермы, отправляемые к высочайшему столу, в ежемесячные ведомости[220] (см. табл. 1):
Таблица 1
Как мы видим, Ферма работала почти в круглогодичном режиме, обеспечивая даже в зимнее время императорский стол маслом, сливками и молоком. Наибольшая «производственная» нагрузка приходилась на май – июнь, когда высочайший двор выезжал «на дачу» в Царское Село. На это же время приходилось максимальное производство простокваши. Дело в том, что придворные врачи настоятельно рекомендовали Александру I включать простоквашу в ежедневное меню, поскольку император страдал запорами – «тугостью желудка».
Судя по «премиальным», которые Александр I «выписал» Ф. Ф. Лямину и его подчиненным в июле 1819 г., он был доволен многогранной деятельностью садового мастера. В июле 1819 г. князь П. М. Волконский распорядился отослать «в комнату Государя Императора на известное Его Величеству употребление, из Кабинетской суммы ассигнациями три тысячи четыреста рублей». Из этой суммы Ф. Ф. Лямин получил 1000 руб.[221].
Последним проектом Александра I на любимой ферме стал приказ о выделке кумыса для болевшей супруги – императрицы Елизаветы Алексеевны, у которой придворные врачи подозревали туберкулез. Вернувшись из Оренбурга, где императора угощали кумысом, он приказал в феврале 1825 г. купить на ферму несколько кобыл с жеребятами. Одновременно в Петербург вытребовали трех башкир и башкирку для делания экзотического напитка. Занимался покупкой кобыл садовый мастер Ф. Ф. Лямин, консультировал лейб-медик императора баронет Я. В. Виллие.
О степени внимания к этому проекту императора свидетельствует его прямое распоряжение (9 апреля 1825 г.) «приготовить башкирам с Царском Селе приличную квартиру». Выполняя распоряжение, Я. В. Захаржевский отвел «башкирцам» квартиру со службами «на Леонтьевской улице, при каменном доме, которую некогда занимал Н. М. Карамзин». Кроме этого, «башкирцы» получали ежемесячное содержание на еду 300 руб., на наем квартиры, кухарки, на дрова и свечи по 92 руб.[222]. В итоге всех этих усилий летом 1825 г. императрица пила кумыс, но его качество оказалось совершенно несопоставимо с оренбургским, несмотря на все усилия «башкирцев». После отъезда в сентябре 1825 г. императорской четы в Таганрог уехали на родину и башкиры.
Императорская ферма прочно стала на ноги в хозяйственном отношении при Николае I. Тогда упорядочили штаты, выделяли стабильное финансирование, внедряли технические новинки. Например, на ферме установили паровую машину, которая качала воду из Фермского пруда в коровники. Продолжали покупать породистый скот.
Иногда крупные закупки породистого скота вызывались его массовым падежом. Например, такой падеж случился в 1829 г., когда из большого стада осталось только 5 коров, «годных для завода»[223]. Поэтому в 1830 г. в Петербург вновь прибыло целое стадо коров и быков «тирольской породы» – 28 коров и 9 быков. Я. В. Захаржевский, отправившись в Петербург и лично осмотрев скот, сообщил министру Императорского двора М. П. Волконскому (10 августа 1830 г.), что «скотина есть отличная. Находя случай сей весьма удобным для пополнения нашего тирольского стада и снабжения дачи Ея Величества – Дудергоф», из этого стада для Царскосельской Фермы Захаржевский лично отобрал «рыжих или каштановых 7 коров и 2 быка», предлагая оплатить их «из капитала фермы принадлежащего». Любопытен уровень принятия решений «по коровам» – князь и министр Императорского двора Волконский доложил об этом деле Николаю I, который и повелел купить лучших коров «для пополнения тирольского стада Царскосельской Фермы»[224]. Впрочем, Николай I и сам периодически осматривал скот, закупаемый для его фермы. Так, в мае 1847 г. он лично осмотрел купленного быка «у подъезда Его Величества» в Зимнем дворце[225], которого затем отправили на императорскую ферму в Царское Село.
Впрочем, коров с фермы могли отправить и в Петербург. Дело в том, что маленьким детям Николая I парное молоко требовалось не только летом, но и зимой. Например, в октябре 1829 г. министр Императорского двора князь П. М. Волконский в записке к генерал-лейтенанту Я. В. Захаржевскому потребовал прислать в Зимний дворец «дойную корову для Государыни Императрицы». Понятно, что свежее молоко требовалось не для императрицы, а для ее маленьких детей, поэтому министр требовал «хорошую, здоровую дойную корову с коровницею и потребною посудою». В результате корова оказалась столь «важной персоной», что ее «принимал и устраивал на дежурной конюшне в Зимнем дворце»[226] шталмейстер князь Долгоруков.
С 1868 г. такая же корова появилась в Аничковом дворце, в котором рос будущий Николай II. Более того, цесаревна, а затем и императрица Мария Федоровна придавала такое значение парному молоку в процессе взросления своих детей, что корова с Царскосельской фермы время от времени «селилась» и на императорской яхте «Полярная звезда». В официальном описании яхты упоминается, что «в кормовой части жилой палубы, близ входных наружных трапов, расположены две каюты, из которых левая предназначена для коровы и потому отделана мягкими, съемными щитами, обитыми клеенкой; при отсутствии ея каюта приспособляется для жилья: мягкие щиты заменяются обыкновенными деревянными, ставится мебель. Объем (чистый) 358 куб. ф. Правая каюта предназначена для коровницы, но приспособлена для жилья и других лиц»[227]. Корова на яхте появилась по настоянию императрицы Марии Федоровны, которая категорически считала, что детей нельзя оставлять без парного молока даже на те два дня, что яхта шла от Петербурга до Копенгагена.
Традиция содержания коров с Царскосельской императорской фермы в Аничковом дворце сохранялась вплоть до 1904 г., пока семья Николая II не переехала окончательно в Зимний дворец. Судя по всему, корову по традиции держали в Аничковом дворце, а парное молоко для детей Николая II возили в Зимний дворец.
Периодически на ферме изготавливались сыры. Напомню, что сыроварня была заложена изначально. В архиве сохранилась «Докладная записка о приготовлении сыра на Царскосельской ферме», датированная 1859 г. Из нее следует, что «с самого учреждения Царскосельской Фермы делание сыра на оной не было обязательным предметом, а приготовлялся таковой иногда и случайно в летнее время, когда скотина была на травяном довольствии, особенно в те годы, когда сливки не требовались в Петергоф и другие места летнего пребывания Высочайшего двора».[228]
Судя по документам, с начала 1820-х гг. на Ферме регулярно делали швейцарские сыры, но после массового падежа скота в 1829 г. производство сыров постепенно свернули. Когда в феврале 1831 г. Николай I распорядился «присылать для стола Государя Императора из Царскосельской фермы сыров», Захаржевский отвечал: «…швейцарские сыры только тогда бывают хороши, кои делаются из цельного молока и в то время, когда скот находится на травяном продовольствии, а не во время сухого их корма, при том оные требуют по крайней мере одного года, а иногда и более, чтобы достигнуть своей спелости. С учреждением Фермы запас таковых сыров составлялся год от году, из которого и не было затруднительно удовлетворять требования; но сии сыры все уже вышли. По сей причине Дворцовое правление вынужденным нашлось ‹…› отвечать, что на Ферме такого сыра, который бы годен был для Высочайшего употребления, теперь не имеется».[229]
В 1830 г., несмотря на пополнение молочного стада после падежа, ситуация была такой, что молока по-прежнему не хватало даже для удовлетворения «требований молочных скопов для высочайших особ, а тем менее представляло возможность делать сыры прошедшим летом для чего надо по крайней мере 20 дойных коров. Почему и на нынешний год не сделано запасу». Тем не менее в 1830 г. кое-какие круги сыра сделали[230], но сделаны они были из молока, полученного не на свежей траве, а из сена, поэтому, по мнению Захаржевского, эти сыры «совершенно не годятся для стола Государя Императора».
После долгого перерыва сыры на ферме делали три года подряд – с 1855 по 1858 гг., но в очень ограниченных количествах. Любопытно, что поводом к возобновлению опытов по изготовлению сыра стали омолаживающие процедуры императрицы Марии Александровны, которая с 1855 г. стала принимать ванны из сыворотки. Рецепт подобных ванн известен с глубокой древности и именуется «ванной Клеопатры», поскольку улучшает состояние кожи, тормозит развитие целлюлита и пр. В документе упоминается, что в 1855 и 1856 гг. «от приготовления сыворотки для ванн Государыни императрицы была возможность сделать и сыр в довольном количестве не только из собственного молока, но и покупаемого из ближайших деревень».[231] Конечно, 32-летняя императрица о целлюлите и не знала, но впереди у нее была коронация, когда ей «по должности» надо было выглядеть блестяще.
Сыра в 1855 и 1856 гг. изготовили немного, и лучшую часть сырных кругов отослали к высочайшему двору, прочие же круги сыра «по ненадежности к сохранению» продали. В 1858 г. опыт по изготовлению сыров повторили, и хотя в это лето молочные скопы не изготавливались, поскольку Александр II с наследником совершали вояж по стране, тем не менее «из своего молока сыру, возможно, было сделать только 8 кругов, из коих 7 кругов отосланы к Высочайшему Двору в 1858 г., а остальной небольшой круг в январе сего 1859 г.».
В заключении документа констатируется, что «от 44 дойных коров фермы в состоянии лишь выполнять доставление к Высочайшему Двору лучших сливок и цельного молока, да и не имеется знающего сыровара, ибо уволенный от службы старший скотник Эйман занимался приготовлением сыра. Нарочно же выписывать для сего знающего швейцарца стоило бы недешево». Собственно на этом и закончилась история изготовления собственных сыров на императорской ферме.
При Александре I и Николае I императорская Ферма достигла своего расцвета. При Александре II Ферма хотя и поддерживалась, но уже ей не уделялось столько внимания и денег, как это было ранее. Понижение статуса Фермы проявилось и в том, что в 1860-х гг. попечительство над ней принял великий князь Николай Николаевич. Из документов видно, что Ферма во второй половине XIX в. переживала не лучшие времена. Поголовье скота сократили до уровня обеспечения молочными скопами исключительно императорской семьи. Это было связано с тем, что при Александре II на хозяйственной инфраструктуре министерства Императорского двора всячески экономили, не вкладывая средств в ее развитие. Кроме того, в 1869 г. на Ферме в результате вспыхнувшей эпидемии произошел очередной падеж рогатого скота[232]. В то время привычной стала схема самофинансирования фермы, начавшей продавать излишки своей продукции жителям Царского Села.
При Александре III основной упор делался на развитие хозяйственной инфраструктуры Гатчинского дворца. Кроме этого, в 1883 г. на Царскосельской ферме случился пожар, на который пожарные команды прибыли с большим опозданием. Ферму, конечно, восстановили, но без прежних излишеств[233]. Горела Ферма и в июле 1895 г. Тогда сгорела деревянная конюшня, пристроенная к каменному коровнику, с двумя лошадьми[234].
В 1891 г. в молочном павильоне Фермы устроили холодильник и установили новый сепаратор[235]. В этом же году закупили коров для расширения стада[236].
Работы по развитию инфраструктуры Фермы продолжились при Николае II. Например, с 1905 по 1908 г. выделили деньги (13 953 руб.) на «постройку флигеля на ферме для двух квартир, бани и прачешной и ремонт флигеля у телятника… Устройство бетонных навозных ям на императорской ферме… Устройство комнаты для переодевания молочниц над ледником в башне, в здании молочного павильона на императорской ферме». В 1906 г. начался капитальный ремонт зданий царскосельской фермы, переустройство полов, кормушек и пр. Тогда же устроили «приспособления для промывки подполья при посредстве брансбойта в большом коровнике при ферме… и в других коровниках фермы»[237].
Время от времени Николай II посещал Ферму, фиксируя это в своем дневнике: «Хороший солнечный день. Во время второй прогулки с д. Сергеем и Андреем (деж.) зашел на Ферму, кот. нашел в отличном порядке» (19 ноября 1899 г.); «Прогулялись на Ферму, где пили молоко и осмотрели спящих коров» (12 мая 1900 г.).
Отмечу, что тогда, как следует из документов, на императорской ферме, кроме коров, содержались птицы, лани, лебеди, голуби[238] и другие животные. Например, в 1903 г. с Царскосельской фермы отправили в Ливадию козла и козу[239].
В 1905 г. в стаде фермы были зафиксированы случаи сибирской язвы, что вызвало целый комплекс мер по ужесточению санитарных норм[240]. Возможно, в связи с этим эпизодом в 1905 г. комплекс Фермы был отделен от Александровского парка оградой, став основой Фермского парка.
Дворцовые хозяйственники после 1906 г., когда для министерства Императорского двора стала отпускаться из Государственного казначейства фиксированная сумма, старались сделать все подразделения министерства доходными. Затронуло это и императорскую Ферму. О доходности и продуктивности императорской Фермы свидетельствуют бухгалтерские документы. Например, в 1907 г., по образцу и подобию прошлых лет, планировалось(!!!) получить следующий доход: «От стада в 60 голов дойного скота предполагаем получить 220 800 бутылок, из них к высочайшему двору: молока – 40 700 бутылок по 10 коп. – 4070 руб.; сливок – 16 500 бутылок по 55 коп. – 9075 руб.; масла – 4800 фунтов по 60 коп. – 2880 руб., всего на 16 025 руб.; от продажи 40 телят – 400 руб. Всего 16 425 руб.»[241].
Любопытно, что породистые холмогорские и ярославские коровы периодически становились неким символом единения царя и народа, символом «беспредельной верноподданнической преданности». Причем традиция дарения императорам породистых коров восходит ко временам правления Александра I. Например, в январе 1822 г. крепостной крестьянин фрейлины Писаревой Иван Ильин (Новгородская губерния) подарил императору «единственно от одного усердия» трехлетнюю телушку холмогорской породы, «от домашних племенных коров». Император повелел корову принять на Царскосельскую ферму и «причислить к казенному скоту, в Царском Селе находящемуся». В свою очередь крестьянин в подарок получил 300 руб.[242].
Спустя почти сто лет, в феврале 1908 г., из Канцелярии императрицы Александры Федоровны начальнику Царскосельского Дворцового управления Ф. И. Пешкову сообщили, что «Императрица, снисходя к сообщенному Ярославским Губернатором ходатайству крестьян… Ивана и Елизаветы Харламовых… дала согласие на доставку Харламовыми… выращенной ими коровы… для выражения, таким образом, своей беспредельной верноподданнической преданности»[243].
Замечу, что процесс дарения был не так прост. Полиция собрала информацию о дарителях, которые оказались «поведения безупречного, люди старого патриархального склада, занимаются выращиванием телят и коров», а сама корова – типичная «ярославка». Корову с незатейливой кличкой «Зина» обследовал в присутствии Ярославского губернатора(!) доктор ветеринарной медицины, который составил акт исследования молока. При этом дарители пожелали лично доставить корову в Царское Село. Их сопровождал упомянутый доктор ветеринарной медицины. В мае 1908 г. корову Зину успешно подарили, а дарители в знак благодарности получили: Иван Харламов – золотые часы с цепочкой с изображением Государственного герба, его жена Елизавета – перстень и доктор-ветеринар – серебряный портсигар с видом Царского Села.
Видимо, Харламовым царские подарки пришлись по вкусу, и на следующий 1909 г. супруги вновь поднесли «корову ярославской породы» уже «царским дочерям». Поскольку крестьяне Харламовы были уже проверены спецслужбами, подарок приняли без проволочек и корову доставили на императорскую ферму[244]. В 1913 г., в честь 300-летия Дома Романовых, супруги Харламовы вновь подарили Николаю II быка и корову ярославской породы[245].
Еще в период Московского царства в пригородных резиденциях сложилась практика устройства теплиц, которые на протяжении всего года поставляли свежие фрукты и овощи к царскому столу. Эта же практика была воспроизведена после переноса столицы из Москвы в Петербург. Поэтому, когда в XVIII в. в пригородах Санкт-Петербурга начали формироваться комплексы загородных резиденций, в их хозяйственную инфраструктуру обязательно включали теплицы (оранжереи), в которых наряду с привычными земляникой и клубникой выращивались и экзотические фрукты и овощи. Все эти продукты разнообразили императорский стол, придавая ему не только своеобразие и исключительность, но и решая банальную проблему весеннего авитаминоза.
Комплекс Зверинской линии Верхних теплиц сформировался в конце царствования Петра I, в 1722–1724 гг. В описи 1727 г. упоминается, что теплицы находились «в верхнем саду по левую сторону к слободе». При Елизавете Петровне, любившей Царское Село, комплекс теплиц и оранжерей значительно расширили. Рядом с теплицами и оранжереями в открытый грунт начали высаживать ягодные кустарники и плодовые деревья.
Квалификация царских садовников была высокой, поэтому сад принялся и стал плодоносить. Поскольку Елизавета Петровна до своего воцарения жила довольно скромно и постоянно нуждалась в деньгах, то и от сада ей шел хоть какой-то доход. Например, уже в 1729 г. «по причине отсутствия Ея Высочества Царскосельский сад, со всеми плодами и ягодами», 21 июня отдали «на откуп за 50 рублей, а Пулковские оба на горе и полевой, или вишневый, так же со всеми плодами и грядками, кроме ягод, за 47 рублей». Ситуация, когда дворцовые хозяйственники старались пополнить бюджет по причине «высочайшего отсутствия» в резиденции повторялась впоследствии неоднократно. Например, в 1762 г., когда Екатерине II после переворота было не до спокойного отдыха в Царском Селе, 9 августа было принято решение об «отдаче плодов в Старом и Новом садах на откуп за 600 рублей… кроме белых вишен и заморских фруктовых деревьев». Судя по всему, это была уже традиционная практика, поскольку 25 июля 1767 г. вновь повторилось распоряжение «сдать на откуп плоды и ягоды в Старом саду и заморские в оранжереях» за 600 руб.
0 том, что это были за «заморские» фруктовые деревья, свидетельствуют данные, что с ноября 1762 г. по октябрь 1763 г. садовый мастер Царского Села Якоб Рехлин «поднес» императрице 11 ананасов, 50 апельсинов и 413 померанцевых яблок[246]. При этом, следуя режимным мерам, садовник доставлял фрукты к императорскому двору «за казенной печатью».
Комплекс Верхних теплиц неоднократно перестраивался, постепенно расширяя свои «производственные» площади, на которых произрастали различные плодоносные кусты и деревья. Так, в начале правления Екатерины II в Новом саду росли: «859 плодоносных яблонь, 994 больших и средних вишен, 25 алых, 26 московских, 29 испанских, 228 кустов орешника, 2184 куста красной смородины, 1219 сажень в длину черной смородины, 697 сажень малины, 77 сажень крыжовнику, 59 кустов розанов, 65 – сирени, 35 – барбарису, 424 больших штамбовых лип, 2064 штамбовых берез»[247].
Значительные изменения в «географии» Верхних теплиц произошли в середине 1820-х гг., когда архитектор А. Менелас начал строительство новых оранжерей (в 1819 г. – новая вишневая оранжерея).
Комплекс Верхних теплиц имел свой бюджет, предполагавший не только поддержание его в должном виде, но и развитие. Иногда часть средств этого бюджета использовалась на поддержание парка. Например, с учетом того, что Александр I часто приезжал в Царское Село и зимой, дорожки Нового парка расчищались и посыпались песком. Навоз, столь необходимый для теплиц и оранжерей, закупался у кавалерийских частей[248], квартировавших в Царском Селе. У «гвардейских инвалидов» закупались метлы (в 1822 г. куплено 1020 шт. метел по 24 руб. за тысячу)[249]. В Царском Селе закупались и рогожи «для покрытия арбузных, ананасных, дынных и огуречных ящиков». Периодически ремонтировались подгнившие рамы (в 1822 г. были отпущены средства на «переделывание в Новом саду в персиковой теплице 25 рам»).[250] Огромное внимание в работе теплиц и оранжерей уделялось учету производимой продукции. В первую очередь, конечно, фруктов и несезонных ягод, которые шли исключительно на стол первых лиц. После того как в ноябре 1810 г. садовый мастер Джозеф Буш-младший получил распоряжение «давать сведения о количестве отправленных из Царскосельских оранжерей фруктов к Высочайшему двору», всё выросшее в теплицах и оранжереях Царского Села стало тщательно фиксироваться. Поначалу это было непросто. Так, 19 ноября 1810 г. садовый мастер Д. Буш сообщал А. И. Леонтьеву, что «фруктов, доставляемых к Высочайшему двору, не было заведения делать счисления, а потому и не имею сведения, сколько их мною отправлено»[251]. В этом же рапорте Д. Буш писал, что «сумма Ораниенбаумская сады и теплицы содержимая, на здешние (т. е. теплицы и оранжереи Царского Села. –
В отличие от Д. Буша, садовый мастер Менас начал регулярно подводить «вкусные» итоги своей работы в ведомостях. Первая ведомость была составлена по итогам 1812 г.[253].
Таблица 2
Как видим, зимний и летний стол первых лиц был действительно разнообразен и богат витаминами. Согласно ведомости «Об отпускаемых к высочайшему столу фруктах и прочем», зимой 1820 г. (январь – февраль) на стол императора Александра I и его ближайшего окружения в изобилии поступала самая разная зелень – бобы, спаржа, салат, петрушка, укроп, лук, редис.
Ежегодно с первых чисел марта из теплиц и оранжерей на императорский стол отправлялись ранние фрукты и ягоды[254] (см. табл. 2):
Всего с 1 января 1820 по 1 января 1821 г. к императорскому столу и в Кондитерскую часть кухни поставили овощей и фруктов: ананасов – 135 шт.; винограда – 15 пудов 31 фун.; зеленого винограда – 11 фун.; персиков – 5609 шт.; абрикосов – 3499 шт.; слив – 1257 шт.; вишен – 5774 шт.; ранней земляники – 18 130 шт.; ранней клубники – 5540 шт.; ранней малины – 3700 шт.; земляники воздушной (т. е. выращенной в открытом грунте. –
За этот же период – ранней зелени: бобов турецких – 35 фун.; шпината – 27 фун.; спаржи – 1 пуд. 2 фун.; кресс-салата – 3 фун.; петрушки – 17 фун.; перделго – 13 фун.; редиса – 342 шт.; салата кочанного – 650 шт.; укропа раннего – 8 фун.; лука-шниду – 7,5 фун.; капусты кочанной – 20 шт.; щавеля – 36 фун.; брауншвейгской капусты – 1 пуд 2 фун.
При чтении подобных отчетов за разные годы привлекают к себе внимание несколько моментов. Во-первых, набор овощей и фруктов мало менялся на протяжении царствования Александра I. Только при Николае I, по мере развития теплично-оранжерейного комплекса, номенклатура начала постепенно расширяться. Но ее основу продолжали составлять ранняя земляника, ананасы, арбузы и дыни. Во-вторых, ранние фрукты учитывались поштучно, и только когда наступало лето и начинили вызревать грунтовые фрукты-ягоды – их учет велся фунтами, пудами и корзинами. В-третьих, значительная часть собранного урожая поступала в распоряжение Кондитерской части императорской кухни, в которой изготовлялось знаменитое дворцовое мороженое, «конфекты», фруктово-яблочная пастила и пирожки.
Поскольку теплицы часто посещали члены императорской фамилии, для того чтобы лично сорвать с ветки созревшую вишню или кисть винограда, то при ферме хранился соответствующий «инструментарий» императорского уровня. Например, специальные ножницы для обрезки винограда. Конечно, не предполагалось, что аристократки в поте лица будут заниматься уборкой винограда, но вполне допускалось, что кто-либо из великих княгинь, взяв позолоченные ножницы, выйдет утром на дворцовую террасу, для того чтобы лично срезать понравившуюся гроздь винограда.
Поскольку в 1811 г. в Царском Селе обосновались лицеисты, то они не могли пройти мимо царского фруктово-ягодного изобилия. О мальчишеских набегах лицеистов на императорские сады время от времени докладывалось Александру I. Однако император сквозь пальцы смотрел и на их более серьезные шалости. Но время от времени и его терпению приходил конец, и он выговаривал директору Лицея: «Твои воспитанники не только снимают через забор мои наливные яблоки, бьют сторожей садовника Лямина, но теперь уже не дают проходу фрейлинам жены моей». То есть, как следует из контекста, Александр I расценивал воровство яблок как «цветочки», за которыми пошли уже «ягодки».
Надо сказать, что факты воровства фруктов и ягод из придворных теплиц фиксировались и раньше, и позже. Слишком уж соблазнительной была «продукция» теплиц. Например, камер-медхен Екатерины II М. С. Перекусихина вспоминала, как однажды во время прогулки по Царскосельскому парку императрица увидела «нескольких дворовых служителей, выносящих из дворца разные плоды на прекрасных фарфоровых блюдах. Екатерина улыбнулась и, поворотившись в другую сторону, чтобы не идти им навстречу, сказала сопровождающим ее: „Хоть бы блюда-то оставили мне!“».
При Николае I деятельность дворцовых теплиц и оранжерей реорганизовали. Реформы проводил Я. В. Захаржевский, который с 1817 г. возглавлял Царскосельское Дворцовое управление. В это время комплекс теплиц и оранжерей Александровского парка несколько лет возглавлял садовый мастер Федор Федорович Лямин (1773–1845), который в августе 1814 г. сменил садового мастера Менаса.
Суть реформы, проведенной в 1826 г., заключалась в том, что с целью добиться максимальной урожайности теплиц и оранжерей садовым мастерам, их возглавляющим, предоставили хозяйственную самостоятельность: «каждый в своей части сделан полным хозяином и с ответственностью за нее, в той уверенности, что они с большим усердием займутся улучшением заведений, их надзору порученных…».[255]
Рассчитывая на конкуренцию садовых мастеров (Ф. Лямина, И. Тикстона[256] и Кононова), Я. В. Захаржевский ожидал резкого роста урожайности. Однако, подводя спустя 10 лет итоги эксперимента (21 октября 1836 г.), Я. В. Захаржевский был вынужден констатировать: «Со всем тем, по истечении 10 лет, еще слышу от мастеров, заведующих фруктовыми теплицами, разные отговорки в неудачах, у одного в том, у другого в ином… довольно сказать, что в Петербурге простые огородники умеют наилучшим образом выводить дыни и арбузы, а здесь их нет, да и земляника при теплицах против Большого сада, плохо ведется»[257].
В результате Я. В. Захаржевский, констатируя неудачу эксперимента, распорядился «…чтобы отныне… каждый мастер подавал правлению, независимо месячных ведомостей, общую ведомость о количестве годового сбора фруктов… объяснять подробно причины неурожая, буде таковой случится». Также садовым мастерам предписывалось завести шнурованные тетради «…для отметки каждогодно: с которого дерева сколько снимается плодов…». Фактически это было возвращение к системе учета и ведения хозяйства, бытовавшей со времен Елизаветы Петровна, когда в документах учитывалась каждая ягодка.
Собственно, такие тетради велись и до 1836 г., однако в них прежде всего учитывалось, сколько «ягодок» подавалось на высочайший стол. Это любопытнейший документ эпохи, наглядно показывающий, что статус в дворцовой иерархии отношений определял буквально все, включая количество ягод на той или иной тарелке.
То, что ранняя земляника на тарелке подчеркивала статус того или иного лица, отмечали многие мемуаристы. Фрейлина А. О. Смирнова-Россет вспоминала, что, когда она была еще смолянкой, увидела, что «императрица стоя кушала что-то; она меня увидела, и вижу, что она рукой меня зовет. Когда я пришла в кабинет, она мне сказала: „Ели вы когда-нибудь землянику не в сезон – вот в этой маленькой корзинке, это из оранжерей Царского. Как вас зовут?“ – „Александрина, мои именины 23 апреля“ – „Моя милая, в этот день коров выгоняют в поле. Мои именины 21 апреля“»[258].
Об объемах апрельской, несезонной земляники, поступавшей к высочайшему столу, свидетельствует ведомость «об отпущенных к Высочайшему двору из Царскосельских теплиц, противу Большого сада ягод в апреле и мае месяцах 1834 года», когда только «в комнаты Ея Императорского Величества» было отправлено ранней земляники[259] (см. табл. 3):
Таблица 3
Если в мае 1834 г. вся ранняя земляника шла на стол только императрице, способствуя успешной борьбе с весенним авитаминозом, то начиная с июня из теплиц «против Большого сада», которыми заведовал садовый мастер И. Тикстон, значительная часть урожая направлялась в Кондитерскую часть. Кроме этого, на императорский стол подавались ранний виноград, персики и сливы (см. табл. 4):
Таблица 4
После наступления северного лета на императорский стол подавалась земляника, виноград, персики, абрикосы, сливы и вишни. В августе ассортимент фруктов, подаваемых на императорский стол, в целом сохранялся – земляника, виноград, персики, сливы, вишни, абрикосы, крыжовник. В сентябре, когда начинался второй сезон пребывания императорской семьи в Царском Селе, на стол подавали виноград, персики, сливы.
Года могли быть урожайными или неурожайными, теплыми или прохладными, однако дворцовые садовые мастера старались сохранить неизменным состав ранних овощей и фруктов, подаваемых к императорскому столу. В 1837 г. садовый мастер Кононов, отвечавший за теплицы «Верхнего сада», поставил:
«В мае – абрикосы, вишни и землянику, которые направлялись в комнаты императрицы и Кондитерскую должность. В июле – персики (793 шт.), абрикосы (148 шт.), вишни (8.500 шт.), дыни (6 шт.), клубника (2 пуда 1 фун.), земляника (3 пуда)[260].
В августе – в комнату их высочества и в Кондитерскую должность было поставлено: персики (567 шт.), абрикосы (110 шт.), сливы (1212 шт.), вишни (16 300 шт.), груши (83 шт.), арбузы (25 шт.), дыни (7 шт.), виноград (5 пудов 33 ф.), крыжовник (1 пуд 29 ф.), малина (2 пуда 13 ф.), клубника (1 пуд. 4 ф.), земляника (1 пуд 35 ф.). Сентябре в комнату их высочеств из теплиц отправили: персики, сливы, виноград, арбузы, яблоки из теплиц и куртин. В октябре – в комнату их высочеств и Кондитерскую часть: виноград (2 пуда 11 ф.) и яблоки из теплиц (310 шт.) и куртин (935 шт.)»
Представление о специализации теплиц «против Большого сада» дает их перечень 1837 г. Итак, в первом Павильоне находилось 4 теплицы «с топками», в которых выращивали: землянику (теплица № 1, в 1837 г. в ней вырастили 36 815 ягод ранней земляники разных сортов и собрали с гряд 4 пуда 14 фунтов грунтовой земляники); сливы (теплица № 2, сорта – рейнклот[261], чернослив, красная смородина, «все своей разводки»; сливы и вишни (теплица № 3, сорта – сливы рейнколот, вишни майские, стеклянные, шелковица[262]) и вишни (теплица № 4, сорта – марель[263] и шелковица)[264].
Во втором павильоне выращивали экзотику – ананасы: теплица № 5, в ней выращивали ананасы разных сортов «в грунту». В теплице имелось две топки на 200 рассад 3-летних ананасов, высаженных в 1835 г. Ананасы были «своей разводки», и к 1837 г. урожай еще ни разу не собирали, поскольку ананасы еще росли. Теплица № 6 также была ананасная, в ней выращивались фрукты «разных сортов в грунту и в горшках».
Во второй линии располагались виноградные теплицы: теплица № 1 «виноградная», в которой «грунту» были высажены лозы сортов: сирского, черногамбургского, мускат, фронтиньяк; теплица № 2 «виноградная», в грунту рос виноград сортов: черногамбургский, сирский, белоранний и мускат; теплица № 3 «виноградная», в которой выращивался виноград сортов черногамбургский и белоранний; теплица № 4 «виноградная» сорта: мускат, кисмичу и «разные сорта».
На третьей линии находились 7 теплиц: № 1 «сливная», сорта – французский черный (высажены в 1817 г.), яичный желтый, рейнклот (высажены в 1830); № 2 «персиковая», сорта – монтан, венус; № 3 «виноградная», сорта – черногамбургский, белоранний, сирский, фронтиньяк; № 4 «виноградная», сорта – черногамбургский, мускат; № 5 «абрикосовая», сорт – виноградный; № 6 «персиковая», сорт – монтан, № 7 «абрикосовая и персиковая», сорта – виноградный и монтан. На этой же линии находился Круглый павильон, в котором выращивались цветы и горшковые персики. Кроме этого, имелся Вишневый сарай, в котором выращивались шпанские вишни. Вишневые деревья сорта «марель» росли и в открытом грунте. Также в открытом грунте росли яблони «разных сортов», саженцы которых были привезены «из Риги». Рядом с яблонями росли кусты крыжовника (95 кустов) «разных сортов», с которых в 1837 г. собрали 2 пуда 24 фунта. Смородина росла традиционных красных, белых и черных сортов.
В отчете за 1837 г. садовый мастер И. Тикстон указывает, что ему и его подчиненным удалось собрать за год: абрикосов – 329 шт., винограду – 14 пудов 38 фун., вишни – 22 084 ягод; персиков – 1012 шт., слив – 1066 шт., земляники – 36 815 ягод, крыжовнику – 2 пуда 24 фун. Но в этот год не было урожая шелковицы, смородины и яблок. Ананасов не собрали, поскольку они не достигли возраста плодоношения.
Традиционно много выращивалось цветов. В 1837 г. садовник И. Тикстон отправил к высочайшему двору теларгониу 200 шт., песочных роз 400 шт., гвоздики 200 шт., махровых георгин сняли со 150 корней, гортензии 100 шт., фиолио 200 шт. Из числа декоративных растений, выращивавшихся в конце 1830-х гг., упомянем: антирринум маюс, фиоли, левкоя, цинерариа гибрида, гвоздика садовая, гортензии, роза центифолиа, розмарин аптекарский, сирень сибирская, сирень китайская.
Садовый мастер Кононов, заведовавший в 1837 г. теплицами Верхнего сада, указывает, что в его ведении находились[265]: в первой линии 8 теплиц и павильон использовались для выращивания: теплица № 1 «персиковая», сорта – обыкновенный, монтан, желтый, весь материал привезен из Москвы и высажен в 1832 г.; теплица № 2 «виноградная», сорта – мускат, сирийские, черногамбургский, высажены в 1832 г.; теплица № 3 «виноградная» – пустая; теплица № 4 «персиковая», сорта – желтый, обыкновенный, монтан, высажены в 1833 г.; теплица № 5 «абрикосная», сорт – виноградный, высажены в 1834 г.; теплица № 6 «персиковая», сорта – монтан, венус, обыкновенный, магдалин, желтый, высажены в 1834 г.; теплица № 7 «персиковая», сорта – обыкновенный, гладкий, магдалин, желтый, высажены в 1835 г.; теплица № 8 «виноградная», сорта – мускат, черногамбургский, высажены в 1835 г.
Во второй линии находилось 5 теплиц: теплица № 1 «абрикосная», сорт – виноградный, высажен в 1837 г.; теплица № 2 «персиковая», сорта – аван-гатив, ментан, минвюн, желтый, метразон-гатив, обыкновенный, адмирабль, высажены в 1837 г.; теплица № 3 «виноградная», сорта – белый ранний, мускат, сирийский, черногамбургский, высажены в 1837 г.; теплица № 4 «персиковая», сорта – аван-гатив, желтый, адмирабль, метразон-гатив, монтан, Розль-Жеорж, обыкновенный, высажены в 1836–1837 гг.; теплица № 5 «персиковая», сорта – желтый и обыкновенный, высажены в 1836 г.
В третьей линии находились три теплицы: теплица № 1 «грушевая», в которой в кадках росли груши бланковых сортов, привезенные из Рязани еще в 1819 г.; теплица № 2 «вишневый сарай», в котором росла вишня черная и теплица № 3 «яблонная», в которой в 1833 г. высадили сорта гольд-пипин, гольд-ранетт «своей разводки». Там же находились парники (арбузный, дынный) и ящики для летних цветов.
На четвертой линии находилось 8 теплиц: теплица № 1 «цветная»; теплица № 2 «грушевая», сорта – бланковый, бонкретвен, духовой, бланкетки, весь материал привезен из Рязани, когда – неизвестно; теплица № 3 «сливная», сорт – рейнглот, посадка 1827 г.; теплица № 4 «абрикосная», сорт виноградный, высаженный в 1827 г.; теплица № 5 «абрикосовая», сорт виноградный, посадка 1830 г.; теплица № 6 «сливная», сорта – желтый, рейнгольт, чернослив, высаженные в 1822 г.; теплица № 7 «сливная», сорта красная и вишни майские, высаженные соответственно в 1823 и 1835 гг.; теплица № 8 «яблонная», сорта – гольд-ранет, годьд-пипин, наливное.
Кроме этого, имелись небольшие теплицы, в которых деревья выращивали в горшках: «сливная» теплица, где росли яблони сортов бессарабский и крымский; также выращивали груши и фиги, абрикосы сортов оранж, бреда, моорпарк, виноградный, персики сортов минвюн, етразон-гатив, адмирабль, вишни, яблони и землянику. Надо сказать, что в 1837 г. в верхних теплицах удалось собрать всего 13 дынь и 31 арбуз. Вероятно, из этих теплиц по распоряжению Александра II приносили яблони в кадках в комнаты императрицы Марии Александровны, чтобы она сама сорвала с ветки приглянувшееся яблочко.
Поскольку оранжереи и теплицы имелись не только в Царском Селе, но и в Петергофе и Гатчине, то в мае 1839 г. Я. В. Захаржевский распорядился об очередности в доставлении к императорскому столу ранних фруктов и ягод: «чтобы из Царского Села доставляли фрукты в места пребывания Их Императорских Величеств по понедельникам, из Петергофа – по средам, из Гатчины – по пятницам, по воскресеньям же, когда обыкновенно бывают большие столы, доставляют фрукты из всех сих мест».[266]
Понятно, что Захаржевский всячески поддерживал дух здоровой конкуренции между садовыми мастерами. Видимо, когда составлялись итоговые отчеты по каждой из теплиц, неизбежно наступало время «разбора полетов», с соответствующими выводами. Об этом свидетельствует сравнительный реестр фруктов за 1838 г. из дворцовых теплиц и оранжерей (см. табл. 5)[267].
Таблица 5
Поблизости от Александровского дворца издавна имелись яблоневые куртины. Упомяну попутно, что и сам дворец был выстроен на месте бывших яблоневых куртин. В 1839 г. на куртинах росло 240 яблонь, высаженных еще при Александре I в 1811 г. Плодоносили они, как это бывает, неравномерно. Например, в яблочный 1839 г. с них собрали 2870 яблок, а в 1838 г. только 85 шт. Близ яблочной куртины росли вишни (сорта морель и черные шпанские), смородина разных сортов (белая, красная и черная), крыжовник (48 кустов), сливы (8 деревьев), малина, земляника (в 1839 г. – собрали 2 п. 5 ф.) и клубника (в 1839 г. – 1 п. 30 ф.).
Еще раз напомню, что значительную часть плодоносящих деревьев и кустов в Александровском парке высадили еще при Александре I, после 1817 г., когда обширное дворцовое хозяйство Царского Села возглавил Я. В. Захаржевский. Позже эти насаждения активно пополнялись, в том числе и нетипичными для Царского Села культурами. Например, 10 апреля 1822 г. садовый мастер Ф. Лямин принял виноградные лозы, доставленные в трех ящиках из Турина от графа Моцениго. В сопроводительном письме князь П. М. Волконский писал Я. В. Захаржевскому: «прошу садового мастера Лямина, чтобы к прививке сих поступлено было на основании врученной мною Вам записки»[268].
В мае 1822 г. в Царское Село доставили из Бессарабии 280 саженцев (в документе – «лоз») различных плодоносящих деревьев, которые Ф. Лямин принял и рассадил в горшки по теплицам[269]. В июне 1822 г. садовый мастер Ф. Лямин заказал в Московских слободских дворцовых оранжереях целый список различных плодовых деревьев (всего 75 штук[270]), которые доставили в Царское Село уже 13 июля.
В июле 1823 г. в Царское Село из Венеции прислали «12 цитронных деревьев», заказанных для оранжерей главным придворным хозяйственником князем П. М. Волконским в 1822 г., во время его пребывания в Италии. Кроме этого, он попросил составить реестр плодовых деревьев, произрастающих в Италии. Кроме «цитронных деревьев», князь заказал два растения – «Bergamotus Major» и «Bergamotus Minor». Летом 1823 г. весь груз в трех больших ящиках доставили морем в Петербург. 20 июля 1823 г. Ф. Лямин принял груз в Царском Селе. Кроме приемки груза, Ф. Лямин отметил в доставленном реестре, какие бы деревья он хотел еще получить из Италии для своих оранжерей[271]. Александр I разрешил эти закупки, и в сентябре 1824 г. садовый мастер И. Тиксон принял очередную посылку из Италии с 23 заказанными померанцевыми и лимонными деревьями[272].
В результате этих планомерных работ в теплицах, оранжереях и куртинах Царского Села сформировалась уникальная коллекция плодовых деревьев и кустов. Собственно то, что в конце апреля – начале мая императорская семья традиционно выезжала в Царское Село, было обусловлено и тем, что «на даче» в изобилии имелись ранние фрукты и ягоды, столь необходимые после долгой зимы. Поэтому двухмесячное пребывание в Царском Селе имело и профилактическое значение в борьбе с авитаминозом.
Еще раз подчеркну, что львиная доля фруктов и ягод предназначалась императрице Александре Федоровне, а не детям. Даже в этой мелочи статус определял все. Об этом свидетельствует рапорт садового мастера Кононова, составленный в июне 1849 г., «о фруктах и ягодах, отправленных в Петергоф. ‹…› из Царскосельских теплиц, противу Большого и Верхнего сада – зелени и ягод в течение марта, апреля и мая 1849 г.» (см. табл. 6).[273]
Таблица 6
Из теплиц Верхнего сада в мае 1849 г. поступило (выборка) (см. табл. 7):
Таблица 7
Если задуматься над приведенными цифрами, то нам сегодня удивительны эти, скажем, 380 ягодок земляники в комнаты императрицы Александры Федоровны по сравнению с всего 75 ягодами на двоих для великих князей Николая и Михаила. Нынешняя максима «Все лучшее детям» при российском императорском дворе не работала, а действовали жесткие статусные нормы, о которых в народе говорят: «Всяк сверчок, знай свой шесток». Собственно, эти нормы буквально с младенчества вбивались на уровне подсознания всем членам императорской фамилии. В том числе урок закреплялся и количеством ягодок ранней земляники на тарелках в тех или иных комнатах.
В 1847 г. было принято решение не считать ягоды поштучно, а вести учет фунтами. Однако инерция сознания была такова, что еще долго ранние ягоды продолжали учитывать в документах поштучно. Например, в 1849 г., несмотря на холодное лето, в теплицах Царского Села собрали (см. табл. 8):
Таблица 8
Отправлено к Высочайшему двору (см. табл. 9):
Таблица 9
Судя по документам, фруктовые теплицы, обновленные в 1830-х гг., к 1850-м гг. вышли на пик своей «производительности». Об этом свидетельствует «Рапорт садового мастера Кононова о состоянии фруктовых теплиц в Верхнем саду в 1851 г.»[274]. Первое, что обращает внимание, – это разнообразие сортов по сравнению с тем перечнем 1820-х гг. Например, в грунте выращивались персики 5 сортов (гросс-миньон, монтан, магдален, ментан, гладкий), и в горшках – 7 сортов (миньон большой, адмирабль, рояль жеорж, дубль монтан, цвелых, эндель, виктория). Абрикосы шести сортов (бреда, дубль, абрезия, империаль, оранж, бугут оранж). Сливы восьми сортов (желтые, мирабель, чернослив, красные, диамант, катерина, вилансе, рейнклодт). Яблоки – бессарабского сорта, грушевые «в кадках разных сортов»: бланковые, бонкретьень, духовые, бланкетки. На куртинах в грунте росли вишни (владимирские, лецковские, морели, черные) и различные кусты (малина, крыжовник, красная, белая и черная смородина).
Согласно «Описи фруктовым деревьям, имеющимся в теплицах в Куртинном и Верхнем саду в 1851 г. на 1 января», имелось: абрикосовых деревьев – 34; вишневых – 206; виноградных лоз – 118; грушевых деревьев – 56; персиковых деревьев – 76; сливных – 63 и яблонь – 394[275]. Соответственно, с этих деревьев снимали урожай. Так, в 1851 г. было собрано персиков 5843 шт.; абрикосов – 3294 шт.; слив – 2172 шт.; вишен – 21 270 шт.; яблок – 19 269 шт.; арбузов – 97 шт.; дынь – 21 шт.; винограда – 13 пудов 14 ф.; земляники ранней – 11 505 шт.; земляники поздней – 1 пуд 5 ф.; клубники – 2 пуда 10 ф.; малины – 4 пуда 23 ф.
Как уже упоминалось, в теплицах выращивались десятки сортов цветов. Эти цветы в изобилии украшали дворцовые интерьеры как в Петербурге, так и в пригородных дворцах. Судя по всему, среди садовых мастеров имелись специалисты именно в области разведения цветов. Например, в 1840-х гг. счета на закупку цветов в Германии подписывал садовый мастер Л. Маркварт. Так, в феврале 1842 г. он предлагал купить «цветные семена голландских растений» в количестве 50 штук[276]. А в марте 1842 г. садовый мастер Л. Маркварт докладывал, что им «выписано… из Эрфурта… цветных семян разных сортов… на сумму 48 руб. 43 коп. сер.». Среди этих семян упомянуты летние сорта – Кальциольреа, Астер, Левкой, Илигощгенс, Виола, Алтеа, Петуниа, Дельфиниум, Шизантус – всего более 20 названий.
Упоминаются и двулетники: флоксы, мимоза – всего 12 названий. Выписывались из Германии и зимние сорта: аконитум, флоксы, всего 4 названия. Среди новых голландских растений упомянуты: Борониа, Амоушлис, Касине, Протеа, Полозалиа – всего 18 названий[277]. Из кустарниковых упомянуто 6 названий, среди которых пинус и таксус.
Садовый мастер Л. Маркварт летом 1842 г. выписал семена из Англии: «Выписано мною из города Кембритча от садовника Виднальса для Царскосельских оранжерей 46 георгинных кореньев на сумму 74 р. сер.», среди которых упоминаются сорта: Карлес XII, Гренадиер, Хайде Кинг оф розес, Лади лидле, Регина, Триумф, Принцесс Райле, Принце Альберт, Адвокате – всего 46 сортов[278]. В 1851 г. в дворцовых оранжереях выращивались левкои, фисли, гвоздика садовая, георгины махровые, пеляргонциум, роза центрофелиа разных сортов. Садовый мастер Кононов отмечал в рапорте, что «летних цветов ожидается до 20 000».
Тесные контакты с мастерами садового искусства Европы поддерживались вплоть до Первой мировой войны. При этом ведущими садоводами в Царском Селе очень часто работали подданные Англии, Германии и Голландии, которых периодически отправляли в командировки в Европу. Например, в начале 1911 г. Главный садовод Людвиг Ремпен подал рапорт, в котором, «ввиду не состоявшейся в прошлом 1910 г. командировки», просил отправить его в Европу на 20–25 дней для того чтобы изучить «типы построек фруктовых оранжерей с водяным отоплением». Свой маршрут он спланировал следующим образом: Германия (Дрезден, Франкфурт, Кельн и Гамбург); Франция и при необходимости Англия. После многочисленных согласований маршрут слегка поправили: северная Франция и Голландия, «где приобретается более 50 % товара». Любопытно, что чиновник для особых поручений при министре Императорского двора гофмейстер барон Кнорринг посчитал, что срок командировки следует удлинить, поскольку «надо 25 дней только на Германию». В результате Ремпен уехал в Европу, оставив «на хозяйстве» своего помощника Адольфа Гартмана[279].
Уровень, достигнутый царскосельскими садоводами к середине XIX в., в целом удерживался вплоть до 1914 г. Более того, после переселения семьи Николая II в Александровский дворец началось обновление парников и оранжерей. Если взять в качестве примера 1902 г., то 23 мая «Их Величествам» к столу доставили: 3 кг 3 фун. земляники; 1 кг 1,5 фун. винограда; 1 кг и 6 шт. персиков; 6 шт. абрикосов. Позже пошли малина и сливы, а 6 июня к императорскому столу подали первую дыню.
8 июня 1902 г. «Их Величествам» доставили: 3 корзины (5,4 фунта) земляники; 1 корзину винограда (2 фунта); 8 персиков; 5 абрикосов; 8 слив. Одновременно в кладовую Кухонного корпуса доставили 1 корзину (1,5 фунта) земляники и 1 корзину (10 шт.) персиков. Отмечу, что все эти данные взяты из напечатанного в типографии стандартного бланка, в котором имелись графы: дыни (14 июня к столу подали уже 3 дыни), клубника, мирабели, ананасы, вишни.
Любопытно, что если первые лица по каким-то делам уезжали из Царского Села, то все фрукты отправлялись на стол к их ближайшим родственникам. Например, 17 июня 1902 г. фрукты пошли к столу великих князей Владимира и Павла Александровичей. Периодически фрукты отправлялись императрице Марии Федоровне и в Главную кладовую[280]. Отмечу, что в 1902 г. в ведомостях совершенно не упоминаются клубника и ананасы. Николай II с супругой периодически посещали теплицы лично и как записал император в дневнике «…жрали фрукты и пили чай» (4 мая 1911 г.)
Согласно ведомости строительных кредитов в 1905–1908 гг. значительные средства выделялись на постройку бетонных парников (130 рам) в теплицах Верхнего сада, на постройку теплого парника для роз во дворе цветочных теплиц, на устройство водяного отопления в средней линии теплиц в Верхнем саду[281].
Повторю, что как среди специалистов императорской Фермы, так и среди садоводов всегда было много иностранцев. Когда началась Первая мировая война, это серьезно сказалось на взаимоотношениях сотрудников этих хозяйственных подразделений. Так, Дворцовой полиции пришлось заниматься делом главного садовода Царскосельского Дворцового управления Людвига Ремпена. В документах указывается, что уже в начале августа 1914 г. «при разговоре с некоторыми из служащих дворцовых оранжерей, я узнал, что… происходит большой ропот на то, что почему главный садовод Ремпен сохранил германское подданство, но еще не арестован и не выслан из России… какой-то немец с семьей приехал к Ремпену и жил пятеро суток без прописки и уехал только тогда, как только узнала об этом полиция. В субботу 2 августа двое рабочих не сняли шапку… кричал и приказал уволить… в воскресенье ни один из рабочих не вышел на службу… доложили Путятину… вызвал Ремпена… приказал принять рабочих обратно… Путятин хлопочет о принятии его в русское подданство, а, между прочим, тот же Ремпен два года тому назад говорил, а что я дурак что ли пойду в русское подданство»[282].
Далее «компромат» продолжал накапливаться. Как сообщалось в секретной записке Особого отдела управления Дворцового коменданта в ноябре 1914 г. «по полученным Дворцовым комендантом сведениям, главный садовод Царскосельского Дворцового управления Л. Ремпен восторгается будто бы военными успехами немцев и однажды при разговоре по телефону[283] высказался, что „Николай хотя и обещал много полякам, но это ему не удастся“»[284].
Тем не менее, начальник Дворцовой полиции Б. А. Герарди, хорошо зная Ремпена, не предпринял никаких действий репрессивного характера. Однако когда с 26 по 29 мая 1915 г. по Москве прокатилась волна антигерманских манифестаций, сопровождавшихся погромами, Л. Ремпена уволили от службы 30 мая 1915 г.
В это время был уволен еще ряд сотрудников Царскосельского Дворцового управления. И не без повода. Например, 6 июня 1915 г. начальник Дворцовой полиции Б. А. Герарди получил конфиденциальную записку от начальника Контрразведывательного отделения при Генерал-Квартирмейстере Главного управления Генштаба, в которой сообщалось, «что по полученным сведениям смотритель царской Фермы в Царском Селе Кемпке передает будто бы шведам русские военные секреты». В ходе негласной оперативной разработки контрразведчики выяснили, что «Кемке (Камке) Рольф, 34 лет, лютеранин, бывший шведский подданный, русское подданство с 15 октября 1915 г., смотритель Императорской Фермы… выдает себя за ученого агронома и офицера шведской кавалерии… человек совершенно необразованный и ранее служил где-то простым сыроваром; женившись на дочери смотрителя комнатного имущества Императорского Гатчинского дворца около 2 лет тому назад по ходатайству своего тестя получил настоящую должность… за Камке и Ремпеном ведется негласное наблюдение… но ввиду того, что Николай Ремпен служил в конторе акционерного общества „С. Клячкин и К“… фирма эта под видом собирания справок о торговой кредитоспособности отдельных лиц и предприятий занималась шпионажем, что и вызвало прекращение ее деятельности в России»[285].
Вплоть до 1917 г. теплицы успешно работали, обеспечивая императорский стол фруктами и овощами. Только в апреле 1917 г. новая власть довольно мелочно запретила доставлять продукцию теплиц на императорский стол.
История Арсенала самым непосредственным образом связана с историей Зверинца и павильона Монбижу, о которых упоминалось выше. Зверинец как облагороженное охотничье угодье появился в 1710-х гг. Сначала квадрат Зверинца обнесли тыном, а затем кирпичной стеной. В центре Зверинца, на пересечении диагональных и перпендикулярных просек, на насыпной восьмиугольной площадке, обрамленной каналом, в 1747–1750 гг. архитекторы С. И. Чевакинский и Ф.-Б. Растрелли[286] возвели роскошный парковый павильон в стиле елизаветинского барокко, названный Монбижу (
Последний раз Монбижу отремонтировали при Павле I – в летние сезоны 1800–1801 гг. Сначала в июле 1800 г. последовало устное повеление императора: «…состоящий в Царском Селе зверинец привести в совершенную исправность и в оном отделать каменный Монбижу и прочие здания под присмотром архитектора Неелова»[287]. Тогда же садовый мастер Д. Буш-младший подготовил смету «на отделку в Царскосельском зверинце дорог» (20 929 руб.). Выполняя волю Павла I, архитектор Неелов составил смету ремонта Монбижу, вылившуюся в 51 214 руб. Сметы на Монбижу[288] и дороги составили внушительные 72 144 руб. По именному указу Павла I, col1_0 от 1 августа 1800 г. деньги в 1800 и 1801 гг. выделялись траншами[289].
В литературе упоминается, что после гибели Павла I в марте 1801 г. и воцарения Александра I эти работы были приостановлены. Однако имеющиеся в архивном деле расписки подтверждают получение выделенных средств не только в марте, но и в июне 1801 г. Следовательно, все запланированные работы по Зверинцу и Монбижу были выполнены в полном объеме в летний сезон 1801 г.
В XIX в. стандарты охоты изменились, она стала более спортивной, да и трон занимали не женщины, которых вполне устраивали Зверинцы, а мужчины, которым хотелось настоящей охоты. Поэтому в XIX в. Царскосельский Зверинец постепенно трансформируется в пейзажную часть Александровского парка.
Как упоминалось, Александр I охоту не любил и участвовал только в статусных «дипломатических» охотах. Поэтому неудивительно, что в первый год своего царствования император повелел остановить все работы в Зверинце. Только после 1817 г., когда Александр I постоянно субсидировал восстановление в дворцовых парках разных «ветхостей», было принято решение разобрать обветшавший павильон Монбижу, предполагая, что на его фундаменте выстроят новый парковый павильон в неоготическом силе, который тогда вошел в моду под влиянием романов Вальтера Скотта.
В литературе указывается, что «образцом для предпринятой Менеласом перестройки Монбижу послужил неоготический павильон Кренборн-Тауэр на Шрабс-хилл в Виндзорском парке (Беркшир).
Предложение, вероятно, исходило от самого Александра I, который не мог не знать гравюру с изображением этой английской достопримечательности: в числе других английских гравюр она украшала стену Голландского зала Царскосельского Адмиралтейства»[290].
В отчете Я. В. Захаржевского за 1819 г. указывается, что на перестройку «Монбежа вчерне» выделили «за материалы и работы – 97 193 руб.»[291]. Это означало то, что четыре павильона Монбижу разобрали до фундамента, декор центральной «башни» и ее завершение сняли и обложили кирпичом. Таким образом, с 1819 г. по проекту арх. А. А. Менеласа начал возводиться Арсенал.
Основные работы по возведению нового павильона развернулись в 1820 г. В «Отчете об употребленной в расход суммы на исправление нижеописанных предметов по Высочайшему повелению порученных архитектору Менеласу» указываются следующие позиции «на перестройку в Царскосельском Зверинце Монбежа»: «За вбитие свай под 4 угла башен; за разобрание старых стен Монбежа; за подборку гранитного камня под фундамент к каждой башне под один цвет; за сделание вокруг Монбежа каменной подземельной трубы с колодцами; за крашение крыши серою краскою на масле три раза».
Всего на эти позиции из Государственного казначейства выделили 140 361 руб. 88 коп. Тем не менее этих денег оказалось недостаточно даже «на отделку в чернь Монбижу в 1820 г.», поэтому из-за перерасхода средств потребовалось выделить из бюджета еще 30 000 руб. Всего архитектором Менеласом было «передержано на Монбижу» 64 415 руб.[292].
Когда императором в декабре 1825 г. стал Николай I, строительство здания обрело новый импульс. Отмечу, что на протяжении 1820-х гг. в документах еще сохранялось старое название «Монбижу», хотя в Зверинце уже не охотились и функциональное назначение строящегося павильона еще четко не определили. Название павильона «Арсенал» закрепилось в повседневном обиходе только во второй половине 1830-х гг., когда завершилось оформление его интерьеров. Например, в хозяйственных документах 1832 г., в которых речь идет об «отделке Монбижу в Царскосельском парке», имеется характерная фраза: «…в башнях отделанном Монбижу (что ныне Арсенал)».[293] Занимался отделкой интерьеров неоготического здания архитектор А. А. Тон[294].
В 1826 г. молодой император принял решение разместить в центральном зале Монбижу свою коллекцию оружия. Собрание оружия Николая I перевезли из Аничкова дворца в Царское Село в 1827 г. В соответствии с новыми задачами выполнялась и внутренняя отделка здания в стиле средневекового рыцарского замка.
В результате в Александровском парке появился неоготический павильон, включавший как жилые помещения на первом этаже (спальня императрицы, библиотека и кабинет), так и «музейную» часть (на первом этаже – комната огнестрельного оружия и Албанская комната; на втором этаже, куда вела парадная лестница, – зал рыцарей, русская комната, две турецкие комнаты и индо-мусульманская комната). При этом даже жилые комнаты декорировались оружием и доспехами. Например, в спальне императрицы Александры Федоровны стояла кровать под балдахином с занавесками и стеганым одеялом из китайского атласа, расшитого цветами и фигурами. Кровать с обеих сторон «охраняли» два полных максимилиановских доспеха[295].
В XIX в. почти каждый из мужской половины рода Романовых считал себя охотником. У многих из Романовых со временем формировалась собственная коллекция холодного и огнестрельного оружия. Причем собирание начиналось буквально с детства. Оружие дарилось детям их родителями. И это были не простые подарки. В мальчиков буквально с пеленок вколачивалась мысль о том, что для них есть только один путь служения России – путь офицера. Ну и, кроме этого, холодное и огнестрельное оружие, выполненное «по детскому размеру», считалось обычным «мальчиковым подарком».
Так, первыми игрушками будущего Александра I стали миниатюрная шпага, сделанная Екатериной II из булавки, и маленькая шпага с деревянным клинком. За ними последовали «детская сабля с рукоятью и оправой из золота с финифтью» в «ножнах из белого шагрина», «маленькая турецкая сабля с рукояткой и оправой золотом, с черною насечкою», в «ножнах из черного шагрина», «ящик с пятью маленькими детскими ружьями и парою маленьких пистолетов», «два маленьких детских барабана»[296].
Александра I оружие сопровождало постоянно. Почти половину своего царствования он провел в войнах. Но, как отмечают исследователи, разнородное оружие, оставшееся после смерти Александра в Царском Селе, отнюдь не свидетельствовало о воинственных пристрастиях императора. Оно состояло из детских оружейных образцов, подаренных ему августейшей бабкой и матерью, нескольких личных шпаг и дипломатических подарков.
Традиции коллекционирования оружия сохранялись в XIX в. и при последующих императорах. Так, Николай I стал одним из известнейших коллекционеров оружия в Европе. При нем Царскосельский Арсенал стал систематическим собранием, которое регулярно пополнялось трофеями, подарками, специально закупленными образцами. Он увлекался военной историей и собирал в течение всей своей жизни старинное оружие и другие военно-исторические реликвии.
Дочь императора, великая княгиня Ольга Николаевна, вспоминала: «Для Мама ему самое прекрасное никогда не было достаточно хорошо, в то время как себе он не позволял дарить ничего, кроме носовых платков, и время от времени мы баловали его каким-нибудь оружием, которое он неизменно передавал в Арсенал». Например, осенью 1840 г. наследник Александр Николаевич начал собирать деньги с братьев и сестер на общий подарок – «древний Италианский щит», купленный во Франции за 6500 руб. Сумма была внушительной. Все сложились на подарок (Александр Николаевич и Мария Александровна – 3000 руб.; Константин, Николай и Михаил – по 500 руб.; Ольга и Александра – по 500 руб.). Впрочем, старшая дочь императора – великая княгиня Мария Николаевна и ее муж сообщили, что приготовили для императора свой подарок. Поэтому недостающие 1000 руб. наследник доплатил из своих сумм[297].
Николай I, когда у него появились дети и внуки, регулярно сам дарил им оружие. В декабре 1844 г. Николай I приобрел у «ружейного дел мастера Орлова» два детских ружья[298]. Это был не пустой подарок, поскольку подрастающих в императорских резиденциях юных великих князей в обязательном порядке учили стрелять гвардейские унтера-«дядьки», преподававшие военную науку царским детям и внукам. Например, к 1859 г. относится счет за использование «оружия и патронов, различных образцов, для преподавания Государю Наследнику Цесаревичу науки об огнестрельном оружии»[299].
Со временем детские коллекции оружия становились основой взрослых оружейных собраний. Эти локальные оружейные коллекции имелись практически во всех дворцах. Как правило, их использовали для тематических интерьерных решений дворцовых залов. Например, в Большом Царскосельском дворце имелась Турецкая комната, обильно декорированная военными трофеями русско-турецких войн.
В личных комнатах монархов также хранилось холодное и огнестрельное оружие. Эти экземпляры были дороги или памятны их владельцам. Так, в кабинете Александра II в Зимнем дворце хранился двуствольный пистолет с одним заряженным стволом. Именно из этого пистолета 4 апреля 1866 г. в царя стрелял Д. Каракозов, положив начало эпохе политического терроризма в России. Второй ствол Каракозов разрядить не успел, и пистолет так и хранился заряженным в кабинете императора. Николай I со знанием дела коллекционировал средневековое оружие. Первоначально коллекция Николая Павловича размещалась в одном из павильонов Аничкова дворца, где также имелось помещение, именовавшееся Арсеналом. Причем в его коллекции оказывались не только двуручные мечи, но и ружья и даже пушки. Например, в марте 1834 г. англичанка «Его Высочества Великого князя Константина Николаевича, за купленную чрез нее старинную пушку для Его Величества», получила 300 руб.[300].
В 1834 г., после завершения интерьерных работ, собрание оружия Николая I разместили в Царскосельском Арсенале, в результате он стал крупным частным музеем оружия, открытым по определенным дням и для публики. Коллекция регулярно пополнялась за счет военных трофеев, дипломатических и частных даров и приобретений на аукционах в европейских странах. В разные годы в собрание влились коллекции императора Александра I и великих князей Константина Павловича и Михаила Павловича. Таким образом, к 1854 г. коллекции всех четырех сыновей Павла I собрали в Царскосельском Арсенале и двух павильонах Аничкова дворца.
О внутреннем убранстве Царскосельского Арсенала мы можем судить по акварелям, выполненным художником А. Рокштулем, работавшим над ними в течение двадцати лет. Интерьеры Арсенала были великолепны: стрельчатые окна с подлинными средневековыми витражами, приобретенными в Европе. Изящные легкие витые колонны и росписи, украшавшие помещения, восхищали посетителей. Центральное место занимал восьмиугольный «Зал рыцарей», расположенный на втором этаже, в котором размещалась лучшая часть коллекции оружия, принадлежавшей императору Николаю I. В каждой комнате экспонировались отдельные группы вещей, объединенные какой-либо темой. В прихожей стояли, создавая иллюзию караула, манекены в доспехах; в Албанской комнате были представлены ценнейшие предметы из императорского собрания японского, китайского, персидского и турецкого оружия. У лестницы гостей встречала группа, изображавшая посвящение в рыцари; в кабинете можно было видеть великолепные испанские, итальянские и немецкие шпаги; в библиотеке размещалось огнестрельное оружие[301].
Изучением и систематизацией коллекции оружия «всех эпох и народов» занимались императорские библиотекари. Они же издавали описания коллекции и каталоги[302]. Хранителем Арсенала с 1840 по 1863 гг. состоял Ф. А. Жиль[303].
Обслуживали оружие отставные унтер-офицеры гвардейских полков, назначаемые туда лично Николаем I. То, что унтеров лично знал монарх, подтверждает их право ежегодно поздравлять царя со всеми праздниками: Рождеством, Новым годом, днем рождения, Пасхой и тезоименитством. Эти поздравления влекли за собой ответные денежные подарки царя. Так, в январе 1833 г. арсенальные унтер-офицеры «по случаю поздравления» царя с Новым годом получили на всех 1025 руб.[304]. А в ноябре 1834 г. унтер-офицеру Арсенала Ивану Федорову выплатили «именинных» из собственной гардеробной суммы Николая I 100 руб.[305].
Надо сказать, что император обращался к своим унтерам и с «непрофильными» просьбами. Например, они его периодически стригли, чистили его духовые инструменты, перешивали его мундиры, и все эти услуги непременно оплачивались. Поэтому становится понятным один из пунктов завещания Николая I, написанного 4 мая 1844 г. в Александровском дворце перед поездкой в Англию. В завещании отдельным пунктом значилось: «15. Прошу императора милостиво призреть стариков-инвалидов, у меня живших по разным местам под названием арсенальных. Желаю, чтоб они доживали свой век на прежнем положении, разве угодно будет ему улучшить их содержание»[306].
Очень редко экспонаты из коллекции оружия Арсенала использовались «по назначению». Когда в 1842 г. у Николая I с императрицей Александрой Федоровной приближалась дата серебряной свадьбы, то император в качестве подарка жене решил устроить рыцарскую карусель, в ходе которой использовались подлинные максимилиановские доспехи.
При императорах-охотниках – Александре II, Александре III и Николае II – коллекция Царскосельского Арсенала значительно пополнилась различными экспериментальными и подносными образцами охотничьего оружия. Сам факт увлечения охотой первого лица страны рассматривался изобретателями и оружейниками, русскими и иностранными, как удачный шанс для того, чтобы через подношение царю того или иного образца огнестрельного оружия пробиться на оружейный рынок России, получив солидный заказ от Военного министерства. Для таких «маркетинговых» расчетов имелись все основания, поскольку на рубеже 50–60-х гг. XIX в. Военное министерство и Главное артиллерийское управление активно выбирали базовую модель казнозарядного нарезного оружия, которое должно было заменить устаревшее оружие времен Крымской войны (1853–1856).
Проблема скорейшей замены устаревшего оружия была тогда столь остра, что это отчетливо осознавали и профессиональные оружейники, и особы императорской фамилии. При этом следует иметь в виду, что в России еще в 1803 г. в войска впервые поступил кавалерийский штуцер с граненым стволом и 8 нарезами в канале. В 1805 г. ввели винтовальное унтер-офицерское ружье с 6 нарезами и егерский штуцер с 8 нарезами. Однако все они заряжались с дула, были дорогими в производстве и поэтому не получили широкого распространения в войсках. После поражения России в Крымской войне переход на казнозарядное нарезное оружие стал одним из важных элементов военной реформы.
Сложившаяся ситуация активно использовалась европейскими оружейниками, которые всячески старались лоббировать свои разработки казнозарядных винтовок[307]. Например, в сентябре 1855 г. швейцарский механик Фаснахт прислал Военному министру записку об изготовленном им оружии, которую 30 сентября 1855 г. передали на рассмотрение Комитета «Об улучшении штуцеров и ружей». В январе 1856 г. модель карабина Фаснахта передали в штаб Инспектора всей артиллерии. Покровительствовал оружейнику секретарь великой княгини Анны Федоровны[308].
Результатом переписки стало прибытие в Петербург женевского оружейника мастера Фаснахта, который лично лоббировал свой «штуцер особого устройства». Из «Краткой записки об изобретениях швейцарского оружейного мастера Фаснахта по части ручного огнестрельного оружия» указывается, что его штуцер возбудил «внимание агентов Франции и Англии». Это дело держал на личном контроле сам Александр II, который и разрешил вызов Фаснахта в Россию. Однако по результатам испытаний военные признали штуцер «не соответствующим современным требованиям, находя в то же время полезным приобретение штуцера и карабина». В результате Фаснахт, получив по распоряжению царя 700 руб. сер., отбыл на родину[309]. По этой же схеме прошло испытание карабинов оружейников Дюпра и Прела-Брюнан. При этом образцы штуцера остались в коллекции Арсенала.
Периодически оружейную коллекцию Арсенала посещали высокопоставленные знатоки. В число таких знатоков, несомненно, входил имам Дагестана и Чечни Шамиль, два десятка лет воевавший на Кавказе с русскими войсками и плененный ими в ауле Гуниб. Он посетил Царскосельский Арсенал 29 сентября 1859 г. после встречи с императрицей Марией Александровной.
В Арсенале также хранились различные образцы охотничьего оружия, которое во множестве дарилось (покупалось) русским императорам известными европейскими оружейными мастерами.
Например, в 1858 г. «Государю Императору благоугодно было удостоить известного оружейного мастера в Париже Девима принятием поднесенного им карабина нового для разрывных пуль устройства»[310].
При этом Ж.-Л. Девим указывал, что он постоянно представляет «изобретения и улучшения на благорассмотрение русского Правительства» в различных «оружейных конструкциях». За свое «подношение» и конструкторские разработки мастер просил пожаловать «ему медаль для ношения на шее». В результате по высочайшему повелению Девим получил золотую медаль на аннинской ленте с надписью «За полезное» для ношения на шее.
В 1860 г. для Александра II купили карабин за 800 франков (224 руб. сер.) у этого же оружейного мастера (
В начале 1860 г. оружейному мастеру Лардере отправили по счету 102 руб., «за делание им для Его Величества разных охотничьих принадлежностей»[313]. В сентябре 1860 г. английский оружейный мастер Ланкастер[314] по заказу графа Ферзена сделал для Александра II карабин, который вместе «с зарядами» отправили заказчику на пароходе «Санкт-Петербург». 12 сентября 1860 г. «карабин с зарядами» доставили в Царское Село, «в комнаты Его Величества», и сдали «под расписку дежурному камердинеру Грищенко»[315].
Видимо, Александр II предпочитал на охотах стрелять из английских ружей. По крайней мере счета от английских мастеров встречаются в архивных делах чаще всего. Так, в ноябре 1860 г. граф Ферзен доносил министру Императорского двора, что «счет английского оружейного мастера Ланкастера, за заказанные мною для Его Величества два карабина, со всеми принадлежностями, и бывшие уже в употреблении на охотах в Беловежской пуще…».[316]
В 1868 г. английский оружейный мастер Ланкастер «вышел» на министра Императорского двора с прошением о пожаловании ему «медали первого достоинства». Проблема состояла в том, чтобы и «лишнего» не дать, и мастера не обидеть. Видимо, граф Ферзен доложил о «проблеме» прямо на охоте Александру II, и «Его Императорское Величество, в бывшую охоту изволил выразить желание на пожалование медали первого достоинства ружейному мастеру Ланкастеру, живущему в Лондоне».[317]
После переписки между министром финансов и графом Ферзеном выяснили, что имеется в виду академическая золотая медаль «
Купленное за границей охотничье оружие ремонтировали у известных петербургских оружейников. Например, в 1859 г. граф Ферзен доносил министру Императорского двора В. Ф. Адлербергу о том, что «счет оружейного мастера Лардере на сумму 91 руб. 55 коп. за исправление Собственных Его Императорского Величества ружей и сделание разных охотничьих принадлежностей с 4 января 1858 г. по 17 марта текущего года» необходимо срочно оплатить[319]. У этого же оружейного мастера, державшего оружейный магазин на Невском проспекте д. 5 (дом Боссе), заказывалось все необходимое для охоты Александра II. В декабре 1860 г. по счету матера Ж.-М. Лардере (
За границей оптом приобреталось оружие и для свиты Александра II. При этом граф Ферзен, планируя дорогостоящие покупки, ссылался «на опыт прежних лет». И такие прецеденты действительно были. Например, при Николае I, в 1830 г., за 20 ружей, приобретенных в Германии, «заплатили 1056 талеров, по курсу на российскую монету 3600 руб. асс. За доставку их из Берлина в Петербург, комиссионеру Беккеру 424 руб., да сверх того пошлины в Таможню – 2056 р. 32 коп., а всего – 6068 руб. 32 коп. асс.»[321]. Обратим внимание на огромные таможенные пошлины, безропотно платившиеся Придворной охотой. Затем, в 1836 г. купили в Праге 10 двуствольных ружей. Эти ружья пропустили «по Высочайшему повелению через Таможню без пошлины». Эта оптовая партия охотничьего оружия обошлась казне в 2577 руб. асс.[322]. Потом вплоть до 1862 г. таких крупных закупок не было.
К 1862 г. эти 20 двуствольных ружей «фабрики Аншюца», купленные в Берлине в 1830 г., «по заказу состоящего в должности Егермейстера генерал-майора Пашкова», и «10 таковых же ружей», купленные в 1836 г., «пришли ныне в совершенную ветхость и требуют постоянной значительной починки». Поэтому граф Ферзен испрашивал у министра Императорского двора В. Ф. Адлерберга «…сделать заказ, примерно, до 20 подобных ружей за границей…». Сначала министр поинтересовался: «Сколько примерно это будет стоить?», а затем, понимая, что охота – любимый отдых императора, на котором экономить не следует, распорядился: «Покупку разрешить, не определяя цены. Гр. Ферзен изустно объявил мне, что она обойдется примерно от 2-х до 3-х тысяч рублей». Министр разрешил графу Ферезену «заказать 20 таких же ружей за границу по вашему выбору и усмотрению»[323].
Оружие и все необходимые для охоты аксессуары приобретались для Александра II и в России, как в специализированных магазинах, так и напрямую у известных оружейных мастеров. В 1860 г. в магазине Манагина на Невском проспекте, 4, купили для царской охоты различных предметов на 28 позиций. К январю 1860 г. относится «счет из магазина Клифуса и Бусса за сделание трех больших и шести малых значков с нарисованными орлами, щитка на 5 кольях с железными шпицами и железного станка о трех ножках для ружей Его Величества, употребляемых во время осенних охот». Весь заказ обошелся в 120 руб. сер.[324].
Примечательно, что «станок с ружьями Его Величества» находился в Зимнем дворце на половине императора, и в этом станке хранились те немногие ружья, которыми Александр II пользовался на своих охотах. В свою очередь «означенные 9 значков и щиток» хранились в «Императорской охоте у Биксеншпаннера».
Значительные деньги тратились и на «оформление» охотничьих трофеев. При Александре II в императорских резиденциях появились медвежьи чучела, волчьи и медвежьи ковры на полах личных кабинетов. Так, в 1860 г. в Арсенальном зале Гатчинского дворца появились чучела медведей, простоявших там вплоть до 1941 г., а к этим «памятным» медведям вырезали «две медные доски с надписью» за 14 руб.
Вполне возможно, что эти охотничьи увлечения Александра II стали основой для рождения такой устойчивой европейской легенды «ля рюсс» о медведях, блуждающих по улицам Петербурга. По крайней мере, в 1876 г. Александр II распорядился упаковать в ящик со льдом убитого на охоте медведя и приложить к нему медвежий ковер. Ящики упаковали прямо в Зимнем дворце и отправили в Лондон для зятя императора – герцога Эдинбургского. Вероятнее всего, герцог пожелал иметь медвежье чучело, но при этом хотел изготовить его в Лондоне. Только этим и можно объяснить факт отправки в Лондон замороженной туши русского медведя[325].
Такое торжество, как коронация Александра II в 1856 г., стало поводом для многочисленных подношений императору. Среди них было множество «охотничьих» подарков, поскольку все хорошо знали об увлечении царя. Среди дарителей было много отечественных оружейников, в том числе и тульский оружейный мастер Мартьян Ананьевич Мурашов, который на коронацию подарил Александру II «двуствольное, собственного изобретения, ружье с откидным штыком». В прошении М. А. Мурашов писал: «В 1847 г. отправился я на Кавказ с Его Сиятельством князем Барятинским в Кабардинский полк, где представил это ружье. В 1856 г. по приказанию Барятинского сделал такое же для подарка к коронации»[326]. Это ружье «ценою в 200 руб.» мастер передал через графа Баранова, и оно затерялось в коронационной суете. Однако мастер дела не оставил, и дважды, в 1860 и 1864 гг., обращался с прошением о награде.
Ружье начали искать, хотя после коронации прошло уже 8 лет. Запросы посыпались во все инстанции, пока его не нашли у графа Баранова, который объяснял это тем, что «ружье не известно кем прислано», поэтому и оставалось у него «по сие время». Поскольку об этой истории был извещен Александр II, то разысканное ружье «представили Его Императорскому Величеству». В результате по высочайшему повелению ружье поместили «в Арсенал Собственного Его Императорского Величества дворца», а оружейнику Мурашову выплатили 200 руб. в декабре 1864 г.
Из этой истории следует, что если при Николае I основу коллекции Царскосельского Арсенала составляло трофейное восточное оружие и оружие эпохи Средневековья, то при Александре II там формируется коллекция подносного экспериментального и охотничьего оружия. С этими ружьями Александр II, как правило, не охотился, но они тщательно хранились арсенальными унтер-офицерами.
Отмечу попутно, что Александр II продолжил прочные семейные традиции коллекционирования оружия. Коллекционировать он начал в юности, привозя оружие из путешествий, приобретая его и получая в дар. О размахе коллекционной деятельности Александра II говорит факт закупки на аукционе в 1861 г. необычайно ценной, уникальной коллекции восточного оружия князя Петра Салтыкова, которая значительно обогатила и украсила Царскосельский Арсенал.
Следует подчеркнуть, что не всякое оружие, подносимое Александру II, автоматически оказывалось в Арсеналах Царского Села или Аничкова дворца. Сначала оно проходило экспертизу специалистов придворной охоты и лично графа Ферзена на предмет «достойности». Если оружие считали «недостойным», то его просто возвращали владельцу, если же оно было «достойным», то даритель мог рассчитывать на ответный щедрый царский подарок.
В 1866 г. Александру II подарили три ружья, присланные из Франции. Чуть позже пришел аналогичный подарок из Пруссии. Мастер Лодомез прислал три ружья, «из коих два для Государя Императора, а третье (малого размера) для Государя великого князя Сергея Александровича». Все ружья немедленно отправили графу Ферзену на экспертизу: «…достойны ли оные принять и во сколько могут быть оценены…»[327].
В результате граф Ферзен ответил: «Из трех ружей прусского подданного Ледомез, два для охот Государя Императора нахожу неудобными, а третье (малого размера)… оценено в 450 франков»[328]. После подобной экспертизы министр Императорского двора распорядился: «Малого размера ружье осталось у Его Величества для подарка в. кн. Сергею Александровичу и за оное, Высочайше повелено выплатить из Кабинета 150 руб., остальные два ружья вернуть автору». Эти два ружья вернули вместе с патронами.
Подобная история произошла и с английским оружейным мастером Эдуардом Шепардом, который в 1864 г. был лично представлен в Царском Селе Александру II, где преподнес ему ружье «изящной работы, выложенное серебром и заряжающееся с казенной части»[329]. После этого Шепард уехал из России, но при этом желание получить за «поднесенное» ружье «какой-либо знак монаршей милости» его не покидало. В 1871 г. мастер в письме напоминал, что в 1847 г. он был лично представлен Николаю I и «получил тогда бриллиантовый перстень с вензелем имени Его Величества». Начались поиски поднесенного в 1864 г. английского ружья. Пока они шли, подтвердился и факт награждения английского оружейника бриллиантовым перстнем стоимостью в 600 руб. при Николае I. Правда награждение в 1847 г. было связано с открытым англичанином новым способом «отпирать и запирать крепостные ворота». Вскоре выяснилось, что действительно в 1864 г. в Россию приезжал офицер английской милиции Эдуард Кларенс Шепард, который привез с собой «заряжаемый сзади карабин изобретенной им системы для стрельбы металлическими патронами. Карабин этот по приказанию Военного министра был испытан на Волковом поле Оружейною комиссию, и после опытов взят изобретателем обратно»[330]. Специалисты из Главного артиллерийского управления пришли к выводу, что казнозарядный карабин Шепарда, заряжаемый металлическими патронами с центральным воспламенением, признан «заслуживающим внимания, а потому и предложено было г-ну Шепарду доставить нам для более обширных опытов четыре пехотных ружья, деньги за сии ружья, так и за патроны к ним, уже уплачены Управлением. Испытание означенных ружей показало, что вследствие недостаточной прочности запирающего механизма оружия Шепарда, стрельба из этого ружья не вполне безопасна для стрелка, а потому дальнейшее испытание ружей Шепарда было прекращено»[331]. В 1871 г. Эдуарду Кларенсу Шепарду отправили подарок, поскольку министр Императорского двора записал на докладной записке: «Мне положительно помнится, что был подарок. Это было в Царском Селе в августе 1864 г. по возвращении из-за границы. Представлен по инициативе кн. Горчакова».
Тогда же, в начале 1870-х гг., Александру II поднесли еще одно охотничье ружье, заряжающееся с казенной части. И опять за этим подарком стоял «маркетинговый ход», рассчитанный на крупный заказ ружей Военным министерством. История была следующая…
В октябре 1872 г. русский чрезвычайный посол в Константинополе граф Н. М. Игнатьев направил рапорт на имя министра Императорского двора графа В. Ф. Адлерберга. Посол сообщал, что французский торговец оружием «Азариан, уже имевший заказы от нашего правительства» выразил «желание поставлять Военному министерству ружья системы „Winchester“. Г. Азариан представил мне в то же время охотничье ружье той же системы с отличной выделкой, ходатайствуя о разрешении поднести оное Государю Императору». Посол подчеркивал, что «турецкое правительство уже приобрело у него 52 тыс. ружей системы „Winchester“ для кавалерии и флота»[332].
Александру II доложили о письме посла, и царь «высочайше повелеть соизволил охотничье ружье… прислать в Санкт-Петербург, где оно и будет представлено Его Величеству». «Winchester» срочно доставили в Петербург вместе с 8 пачками патронов. В ноябре 1872 г. ружье выставили в Запасной библиотеке Зимнего дворца для «представления» царю. Александр II принял «Winchester» и распорядился выдать Азариану в подарок стандартный бриллиантовый перстень, но в дела Военного министерства вмешиваться не стал. В результате Главное артиллерийское управление Военного министерства в январе 1873 г. ответило Азариану, что «означенное предложение не может быть принято», поскольку русская армия «не имеет в настоящее время надобности в ружьях»[333].
Возвращались изобретателям экспериментальные модели оружия и российских подданных. Отметим при этом, что уже тогда, в 1870-х гг., было известно, что в Арсенале Царского Села имеется коллекция ружей экспериментальных конструкций. Не рассчитывая на большее, многие конструкторы желали оставить свои изобретения именно в этой коллекции. Так, в 1874 г. в прошении на имя министра Императорского двора агент Либавской железной дороги, коллежский советник С. А. Черневский, указывал, что он, «изобрев простую и довольно удобную систему скорострельного штуцера», желал бы поместить ее «как модель в кабинет Вашего Величества разных ружейных изобретений…»[334].
По отработанной схеме подарочный штуцер переправили в Егермейстерскую контору для экспертизы. Приводимый ниже текст заключения интересен не только тем, как испытывались подобные новаторские модели, но и описанием самой модели: «1. Механизм, поднимающий подвижную (казенную) часть ствола, шестерня, недостаточно прочен, и при частом употреблении зубцы должны стереться и механизм будет действовать неудовлетворительно; 2. При опускании подвижной части, она не плотно приходит на место, отчего неминуемо должны быть осечки и неправильное движение пули при переходе из казенной части в ствол ружья; 3. При заряжании ружья патрон вставлять неудобно, так как казенная часть собственною тяжестью запирается, ее нужно придерживать одною рукою, а другою вставлять патрон, что препятствует скорому заряжанию ружья, тем более, что при ружье нет экстрактора и выстрелянный патрон нужно вынимать особым крючком. 4. При малейшей ржавчине казенной части, движения ее как снизу вверх, так и сверху вниз будет затруднено и заряжание еще более неудобно; 5. Вся отделка ружья как-то: березовая ложа, винты, замок, не только проста, но и небрежна. По этим причинам ружье изобретения г. Черского не только не заслуживает помещения в Собственный Его Величества Арсенал, но едва ли могло быть принято в собрание оружий частного лица. Обер-егермейстер генерал-адъютант барон Ливен»[335].
Впрочем, были и подарки, которые принимались царем без всякой экспертизы. Это были «охотничьи подарки» людей, лично знакомых Александру II. Например, когда бывший военно-походный шталмейстер отставной генерал-майор А. И. Беклемишев преподнес Александру II «два охотничьих ружья в подарок», то император распорядился поместить их в Собственный Его Величества Царскосельский Арсенал[336]. И в этом решении не было ничего обидного для дарителя. Просто у Александра II было несколько пристрелянных ружей, которыми он и пользовался во время своих охот. Воспользоваться всем подаренным оружием у него не было ни возможности, ни желания. Все «отложенное» оружие «копилось» в Арсенале Царского Села.
Поскольку в XIX в. широко была распространена практика «дипломатических охот», то монархи, за неимением в то время автомобилей, охотно «мерялись» своими ружьями. Более того, в обязанность дипломатов входило отслеживать, какой маркой ружья или оружием какого мастера пользуется тот или иной монарх. Такие сведения помогали выбрать хороший ответный подарок монаршей особе. Вполне возможно, что именно с этими соображениями связано письмо российского генерального консула в Генуе на имя министра Императорского двора гр. В. Ф. Адлерберга. В октябре 1871 г. консул сообщал, что он отправил «описания охотничьего ружья, приобретенного королем Италии» на промышленной выставке в Милане, начальнику Управления Императорской охоты барону Ливену[337].
Александр III, избравший местом своего постоянного пребывания Гатчину, был не только заядлым охотником, но и большим любителем и знатоком оружия. В Гатчине хранилась и его личная оружейная коллекция. Поскольку Александровский дворец перестал посещаться монархом, видимо, это и послужило основанием для перемещения коллекции оружия из Царскосельского Арсенала в Императорский Эрмитаж.
В 1886 г. коллекция оружия Царскосельского Арсенала была передана в Императорский Эрмитаж. В 1910-х гг. в Арсенал, по приказу Николая II, передали «военные фигурки» скульптора Газенбергера, в деталях воспроизводившие форму русских конных полков. Они были сделаны из папье-маше и изображали офицеров или нижних чинов верхом. Все детали обмундирования воспроизводились с мельчайшей точностью. Эти фигурки ранее находились в комнатах Николая I в Александровском дворце.
Николай II в память об отце – собирателе предметов русской старины, покровителе искусств – в 1895 году издает именной высочайший указ «Об учреждении Русского музея Императора Александра III». Первыми фондообразователями этого музея стали сам Николай II и члены императорской семьи. Они передали в музей предметы русской старины, в том числе и оружие.
У Николая II в Александровском дворце имелся довольно широкий выбор оружия, с которым он выезжал на охоту. Также у царя имелись ружья типа «Монтекристо»[338], из которых он стрелял ворон в Александровском парке. Три ружья на специальной подставке стояли у него в Мавританской уборной комнате. Имелись и парадные образцы, поднесенные в дни торжеств, посвященных 300-летию дома Романовых в 1913 году, охотничье оружие, образцы табельного стрелкового оружия стран Европы и оружие, принадлежащее частям русских и зарубежных армий, шефами которых числились члены императорской фамилии.
Традиции коллекционирования дома Романовых были прочно связаны с оружием. Его почитали и собирали, преумножая российский коллекционный фонд оружия. Благодаря собирательской деятельности царственных почитателей и знатоков, замечательные коллекции памятников оружейного искусства сохранились до наших дней.
Одним из многочисленных неоготических павильонов Александровского парка стала Шапель (от. фр.
Проект Шапели архитектора А. А. Менеласа был высочайше утвержден в самом конце царствования Александра I, строительство павильона началось в 1825 г. и в целом закончено уже при Николае I в 1828 г. В качестве фундамента Шапели А. А. Менеласом был использован южный люстгауз Зверинца времен Ф. Растрелли. Таким образом, павильоны Белая башня и Шапель оказались на одной линии «север-юг», замыкая разобранный кирпичный периметр Зверинца.
Пространственная схема Шапели включала две квадратные башни (одна из которых «разрушена» до первого яруса, другая – «укреплена» по углам готическими контрфорсами). Башни связаны переходом с расположенным под ним арочным проездом. На стены и средний ярус (террасу) Шапели ведет узкая лестница, по которой можно было пройти в саму капеллу.
Стены Шапели прорезаны стрельчатыми порталами-входами, в верхних ярусах – ложными стрельчатыми окнами. Единственный настоящий стрельчатый «готический» оконный проем был украшен цветными витражами с изображениями библейских сюжетов. Венчает Шапель высокая шатровая кровля с небольшими «сказочными» башенками, завершающимися острыми шпилями. На главной («уцелевшей») башне находятся часы (традиционный символ утекающего времени) и флюгер-петух (символ отречения апостола Петра). Деревья, растущие вплотную к Шапели, камни, поросшие мхом, усиливали впечатление «древности» павильона.
Внутренний интерьер зияющей пустотой башни только отчасти дополнялся фигурами ангелов, расположенными у основания сводов и держащими в руках раскрытые Евангелия (скульптуры работы В. И. Демут-Малиновского). Свод Шапели был расписан художником В. Дадоновым, роспись стен изображала висящую на них драпировку, на своде было изображено золотое сияние, стены окрашены в светло-зеленый цвет. Центральное место в интерьере Шапели занимало беломраморное изваяние Христа, которое императрица Мария Федоровна приобрела (100 000 руб.) у скульптора И. Г. Даннекера[339] в 1824 г.[340]. Мраморное изваяние находилось на втором этаже часовни[341]. Кроме этого, в Шапель поместили египетский саркофаг, подаренный Александру I графом Толстым.
Функционально Шапель служила местом «романтического уединения» и отдыха придворных и членов императорской семьи в ходе прогулок по Александровскому парку. Некоторое время в Шапели жил духовник Николая I – протоиерей Н. В. Музовский.
Парковый павильон Белая башня был построен на обжитом месте. Когда-то здесь находился один из бастионов Царскосельского Зверинца. Его территория, огороженная кирпичными стенами, была густо населена разным зверьем, которое без особых хлопот и в неимоверных количествах отстреливали царственные «охотники». К началу XIX в. эта забава отошла в прошлое, и кирпичные стены Зверинца начали разбирать (1818–1823 гг.). Однако этот бастион Зверинца сохранили, и на его фундаменте по проекту А. Менеласа построили Белую башню высотой 37, 8 м (1822–1827)[342].
Как и очень многое в Царскосельских парках, готическая Белая башня имела английские корни. Дело в том, что в этот период шла перепланировка Александровского парка по типу английских пейзажных парков с их ярко выраженным романтическим началом. Поэтому одним из важнейших штрихов и стали готические павильоны.
Белая башня, напоминающая донжон рыцарского замка, стала одним из последних парковых проектов, построенных по распоряжению Александра I. Графиня Шуазель-Гуфье упоминает, что, гуляя по Александровскому парку, она и Александр I «подошли к новому зданию, которое государь ради развлечения строил в парке. Это была очень высокая четырехугольная башня, так называемая башня рыцарей, так как с четырех сторон ее, в нишах, стояли статуи рыцарей. В этом здании предполагалось поместить юного великого князя Александра»[343]. Это упоминание очень важно, поскольку косвенно подтверждает намерение Александра I обустроить семью своего младшего брата и его детей в Царском Селе по императорскому стандарту, реализуя весьма затратные проекты.
О том, насколько дорогим был этот проект, затеянный «ради развлечения», позволяют судить следующие данные: в 1823 г. на «постройку башни близ Нового дворца» было выделено 72 899 руб.[344]; в 1824 г. «на сделание в Башне близ Нового дворца чугунной лестницы, настилку террасы, сделание баляс и решеток и отлитие из чугуну фигур и львов» потратили еще 56 732 руб. Тогда же на «заготовку внутренних украшений для оной башни» истрачены 25 000 руб. И, наконец, на устройство «при оной башне служб и сделание поезжалой дороги» пошло 30 000 руб.[345]. Следовательно, на строительство Белой башни, обустройство ее внутреннего убранства и окружающей инфраструктуры только в 1823–1824 гг. потратили 184 631 руб.
Архитектоника Белой башни формируется тремя ярусами, поднимающимися кверху ступенями. Основанием башни служит широкая, квадратная в плане терраса, на которой высится кубический массив первого яруса. Окна башни и главный вход, как и положено по жанру, – арочные.
Упомянутые выше «чугунные фигуры» (на которых потратили 56 732 руб.) – это скульптуры работы В. И. Демут-Малиновского, представляющие английского, французского, немецкого и русского[346] воинов-рыцарей, олицетворяющих «Священный союз»[347], одним из отцов-основателей которого был Александр I. (Как пишет Шуазель-Гуфье, на каждой из четырех сторон по два рыцаря, всего восемь, то есть каждая скульптура повторялась дважды.) Лежащие на террасе Белой башни четыре чугунных скульптуры львов были отлиты в 1825 г. по модели Л. Ландини.
Работы по «доведению до ума» Белой башни продолжались и в последующие годы. Так, после окончания строительства башню окрасили в белый цвет, поэтому ее стали называть Белой. Вокруг нее разбили садик, опоясали по внешнему периметру бастиона рвом с водой и огородили чугунной решеткой.
Внутренняя планировка Белой башни была следующей. На первом этаже находилась столовая и буфетная; на втором – две камердинерские комнаты; на третьем – Готическая гостиная, стилизованная в отделке (богатая резьба по дубовым панелям) и во всех интерьерных предметов под «вальтерскоттовское» Средневековье. Гостиная предназначалась для игр и учебных занятий детей. Интерьер гостиной дополняли обязательные беломраморные камины (А. Трискорни), зеркала в богатых рамах «под готику», декоративные фонари. На четвертом этаже находилось две комнаты. Первая именовалась «Кабинетом рыцаря», интерьерное решение которого было выдержано в строго неоготическом стиле. Замечу, что многие «готические» помещения украшались средневековым оружием из личной коллекции Николая I. Из «Кабинета рыцаря» можно было выйти на балкон башни. Вторая была спальней, интерьер которой был выдержан в ампирном стиле. На пятом этаже была устроена одна комната-зал с девятью окнами, которая использовалась как игровая. Там находились детский бильярд и различные игрушки. На шестом этаже – небольшая комната без окон. Далее по лестнице можно было подняться на верхнюю площадку Белой башни.
С 1835 г. комнаты пятого и шестого, а также верхняя площадка, украшенная зубчатым парапетом, использовались как служебные помещения оптического семафорного телеграфа. Сигналисты, обслуживавшие телеграф, жили в подвале башни. В годы Первой мировой войны Белая башня стала одним из звеньев системы ПВО, прикрывавшей Александровский дворец. На ней выставлялся пост Сводного полка для наблюдения за вражескими самолетами.
Время от времени Белую башню ремонтировали. Например, в 1833 г. выяснилось, что чугунное покрытие террасы, уложенное по проекту А. А. Менеласа, не держало воду, и основание Белой башни начало отсыревать[348]. 1 марта 1833 г. об этом сообщил министру Императорского дворца Я. В. Захаржевский: «Еще до начала работ я предварял Менеласа, что чугунные плиты не предохранят свод от сырости… от морозов и гранит даст трещины… ошибочное заключение архитектора Менеласа, ибо с первой зимы морозами начало поднимать плитки и сырость с открытием весны обнаружилась на сводах»[349]. В результате в башне начала распространятся «повсеместная сырость», которая «испортила всю живопись». А. А. Менелас неоднократно пытался исправить свой просчет. Во-первых, «по требованию Менеласа завод неоднократно замазывал швы цементом». Это не дало результатов, терраса продолжала течь. Во-вторых, «Менелас предложил сделание навеса на террасе» и подготовил два варианта, однако Захаржевский их отверг, поскольку навесы не защищали террасу от косого дождя. В результате Я. В. Захаржевский предложил свой проект – «снять чугунную настилку… разобрать своды… положить слой свинца… покрыть свинец войлоком», на него уложить чугунные плиты и пропаять их свинцом. По подсчетам генерала, это должно было обойтись в 8000 руб.
Дальше рапорт пошел по отработанному алгоритму: о предложении Захаржевского доложили Николаю I, который, в свою очередь, высочайше повелеть соизволил: пригласить директора Александровского завода М. Е. Кларка, показать ему потекшую террасу и спросить, «согласен ли он провести описанные работы… без особенной за сию платы заводу?»[350]. Уже 5 марта 1833 г. все заинтересованные лица собрались на террасе Белой башни. При этом М. Е. Кларк заявил, что он изначально предлагал постлать пропаянный свинец под чугун, но почему Менелас не принял его предложение, «ему неизвестно», и спросить у архитектора уже было нельзя, поскольку он умер в 1831 г. Так или иначе, в 1833 г. свинцовые, пропаянные листы были уложены на своды террасы, что обошлось в 42 742 руб. Параллельно с этими работами, растянувшимися до 1834 г., починили оконные переплеты Белой башни.
Следующий значительный ремонт павильона Белая башня провели летом 1856 г. 9 июля 1856 г. «живописный мастер» Карл Мекет подписал расписку, обязуясь «находящиеся в нишах башни близ Нового дворца и на террасе при оной бронзовых: четыре льва и восемь рыцарей, всего двенадцать штук, подготовить, выкрасить и выбронзировать своими материалами за 180 руб. сер. …в течение двух недель»[351]. Как следует из рапорта архитектора И. А. Монигетти, все работы были выполнены к 28 июля 1856 г.[352].
Практически одновременно с Белой башней возводился павильон Ворота-руина (1823–1824). Этот павильон композиционно формировался двумя крепостными башнями, связанными переходом, и был стилизован под разбитую ядрами часть стены замка около его главных ворот. Арочные ворота имитировали въезд в замок с обязательным подъемным мостом через ров. Сами ворота были оснащены имитацией подъемной решетки-герсы. Над воротной аркой размещалась лепная композиция с геральдическим щитом. В функциональном плане двухэтажные пристройки к павильону использовались в качестве квартир ближайшей императорской прислуги.
В результате в 1830–1840-х гг. Белая башня и Ворота-руина стали еще одной «территорией детства» для детей и внуков Николая I. Постепенно появлялись новые «детские объекты»: рядом с павильоном Ворота-руина возник кронверк «Звезда». Композиционно все они с Белой башней образовывали единый архитектурный комплекс.
Предмостный земляной кронверк «Звезда» был устроен за Воротами-руиной. Это был полноразмерный натурный полигон в виде восьмиконечной звезды, устроенный для сыновей Николая I (Николая и Михаила), обучавшихся фортификации в 1841–1845 гг. (учитель Ф. Ф. Ласковский). Мальчики сами рыли рвы, расставляли орудия и учились стрелять из пушек. Там же у них проходили «уроки труда», на которых великие князья долбили «доску для ворот нашей крепости в Царском Селе», пилили «ворота», долбили «мост», работали «на крепости» и «штурмовали ее с нашими мальчиками» (из дневниковых записей великих князей). В день рождения племянника[353], первенца будущего Александра II, юные великие князья Николай и Михаил салютовали из пушек с кронверка «Звезда»[354]. Там же для сыновей Николая I устроили небольшой огород, на котором они сажали рожь, деревья, рыли маленькие водоемы для поливки саженцев, учились варить картофель под руководством унтер-офицеров роты Дворцовых гренадер. Позже у Белой башни установили мачту с веревочными вантами и сеткой-батутом у основания, за которой приглядывали матросы Гвардейского экипажа[355].
В сентябре 1835 г. на Белой башне установили телескоп для наблюдения за звездами, поскольку детям преподавались начала астрономии: «В 4 ч. мы пошли обедать к сестрицам и после бегали в горелки и ходили на башню, где устроили телескоп, чтобы смотреть на комету. После чая в залах и чтения в 9 ч. мы с сестрицами отправились на башню смотреть комету, но ничего не видели» (из дневника цесаревича Александра Николаевича)[356].
В Белой башне великая княжна Ольга Николаевна училась писать маслом: «Наш учитель рисования Зауервейд устроил мне в Сашиной башне ателье, к которому вели сто ступенек. Оттуда можно было наблюдать за облаками и звездами. Он хотел научить меня быстрой и успешной манере писать. Я принялась за это с восторгом и была вскоре в состоянии копировать некоторые картины в Эрмитаже». Да и вообще дети, даже повзрослев, очень любили свою Белую башню. В начале 1840-х гг. великая княжна Ольга Николаевна упомянула в письме к младшему брату Михаилу: «Мы часто гуляем в лодке и бываем у башни»[357]. Выйдя замуж и уехав из России, она продолжала с ностальгией вспоминать родное Царское Село: «…я очень рада, что вам весело в Царском Селе. Мне скучно и грустно без вас и меня тянет домой» (4\16 сентября 1845 г.)[358].
Николай II, став в 1894 г. хозяином Александровского дворца, не единожды упоминал Белую башню, которую он хорошо знал по детским годам, проведенным в Царском Селе: «Вернулся в 3 в Царское. Гулял с д. Сергеем и осмотрел арсенал и белую башню, влезли на самый верх ея. Пили чай на балконе. Обедали впятером и катались в Павловске. Жаль покидать милое Царское так рано!» (8 мая 1899 г.); «Поехали вчетвером в наш гараж, кот. показали Ерни и Онор. Гулял с ним, и влезли на белую башню. Работали на острове» (24 марта 1908 г.); «Чудный день. В последний раз погулял и влез на белую башню» (27 мая 1909 г.); «днем влезал на белую башню, катался с Алексеем в “Гатчинке” и на велосипеде» (14 апреля 1910 г.); «Долго катался и гулял с Алексеем, влезал с ним на белую башню» (22 апреля 1910 г.); «Днем влез на белую башню и затем ломал лед с Алексеем. Вечером чувствовал себя утомленным весенним воздухом» (8 апреля 1911 г.).
Когда дети Николая II начали вести свои дневники, то и в них периодически упоминалась Белая башня. Так, великая княжна Татьяна записала в дневнике, что они «Днем с Папа ходили на башню» (13 августа 1914 г.). 8 февраля 1916 г. цесаревич Алексей в своем первом дневнике также упомянул, что он «Днем гулял у Белой башни».
Наряду с «обычными» слонами в Александровском парке содержались экзотические для XIX в. ламы. Это была настоящая диковина, поскольку эти «верблюды Нового света» водятся исключительно в Южной Америке, и до начала XIX в. их никогда не привозили не только в Россию, но и в Европу.
В финансовых документах лам попросту именовали «американскими зверями»[359]. Поясню, что под американскими зверьми имелись в виду 9 лам, подаренных Александру I в 1816 г. «директором, надворным советником и кавалером Булдаковым»[360], возглавлявшим Российско-американскую компанию. В Петербург лам доставили на шлюпе «Суворов», вернувшемся из кругосветного путешествия 11 августа 1816 г.[361].
А началась эта история еще в октябре 1813 г., когда шлюп «Суворов» под командованием капитана П. М. Лазарева отправился в кругосветное путешествие. Задача капитана сводилась не только к исследованиям неизвестных вод, но и налаживанию торговых связей со странами Южной Америки. Один из участников плавания вспоминал, что в ходе решения этой задачи руководители экспедиции на собственные средства решили купить экзотических, невиданных в России животных. Он пишет, что на корабль привезли «9 лам, 1 альпаку и 1 вигонь с Кордильерских гор. Этих животных, никогда еще не вывозимых из Америки, мы купили на свой счет, чтобы по доставке в Россию оставить у одного из нас в имении для опытов акклиматизирования. За всех за них заплачено 500 талеров»[362].
Таких зверей в России никто не видел. Как пишет участник плавания С. Я. Унковский: «Сколько ни старались испанцы, а потом Наполеон I, перевезти этих животных из Перу в Европу, но всегда неудачно: они все погибали на пути. Может быть, и у нас то же самое могло случиться без тщательного ухода за ними и строгого наблюдения. Защитою во время знойного солнца в тропических странах над ними был устроен парусиновый тент. Ни ламы, ни альпака, ни вигонь не станут пить воды из одной и той же посуды, и потому для каждой отдельно было особое ведро и всегда чистая вода, под ними всегда было чисто и вытиралось все время, два матроса, приставленные к ним, так хорошо обращались с ними, что животные кроме них не любили никого к себе подпускать… Мы привезли тоже двух черепах с острова Галопагос; эти тоже были редкостью для посетителей»[363].
Поскольку моряки сумели доставить редких животных до Кронштадта, то, видимо, тогда и родилась идея подарить их Александру I. Подарок не был случайным или проходным, поскольку Александр I последовательно поддерживал деятельность Российско-американской компании, о деятельности которой сегодня по большей части известно из романтической рок-оперы «Юнона и Авось».
Подарок оказался к месту и ко времени. Когда 23 июля 1816 г. зверей доставили в Петергоф, шел второй день празднования тезоименитства императрицы Марии Федоровны и великой княгини Марии Павловны. И в этот день в камер-фурьерском журнале появилась запись: «Высочайшая фамилия соизволили из церкви сойти по церковной лестнице вниз под палатку и соблаговолили смотреть вновь привезенных из Америки ланей и двух черепах»[364]. О событиях июля 1816 г. упоминает и С. Я. Унковский: «Привезенных лам, альпаку и вигонь живых передали за 2 тыс. руб. компании, равно и черепах, которых свезли в Петергофский сад, чтобы там во время праздника 23 июля, в день тезоименитства императрицы Марии Федоровны, эти небывалые в Европе обитатели Кордильерских гор, как редкость невиданная, могли быть показаны как императорскому двору, так и присутствующему народу на гулянье»[365].
Особенно понравились звери императрице Елизавете Алексеевне, которая не только любовалась ими, но и сама кормила их белым хлебом. Видимо, звери понравились настолько, что Елизавета Алексеевна лично озаботилась их судьбой, а впоследствии курировала строительство и украшение Ламского павильона в Александровском парке.
Поскольку ламы были неведомы в России, то уже 12 августа 1816 г. ученые подготовили справку как о самих ламах, так и об условиях их содержания. Эта справка сама по себе представляет любопытный документ: «Вывезенные из Лимы с тамошних Кардельянских гор – вершины коих покрыты снегами – животные суть рода горных овец, …три ламы, самцы; три – самки. Шерсть их схожа с шерстью гишпанских овец: 1 алпако, самец; 1 гванака, смесь с визонью, самка; 1 вигон, молодая самка, из шерсти которой делаются самые лучшие ткани»[366].
Кроме этого, вместе с ламами в Петербург доставили двух галапогосских черепах, названных в справке «земляными», живущими «по 70 лет». Ухаживали за животными во время плавания матросы 2-й бригады 2-го ластового экипажа: матрос 1-й статьи Александр Федоров и бомбардир Родион Шушков, которых оставили в Царском Селе для ухода за ламами, положив каждому жалованья по 150 руб. в год.
В августе 1816 г. Ф. П. Ожаровский распорядился об ограждении в Зверинце кольями «места для 9 зверей, называемых лама и 2 земляных черепах». Но было понятно, что ламам требуется как минимум теплый сарай, да и с земноводными черепахами надо было что-то делать, поскольку одна из них погибла уже зимой 1816–1817 гг.
Академия наук немедленно пожелала получить труп черепахи «для разъятия» и для «украшения академического музея». Кроме этого, в октябре 1816 г. умерла и одна из лам. Для того чтобы ламы перезимовали, архитектор Неелов предложил временно использовать «в Александровском саду при теплицах простенка или холодной залы к помещению на зимнее время американских зверей и черепах».
Поскольку лам поместили в отапливаемые теплицы, то они попали в сферу ответственности садового мастера Ф. Ф. Лямина, отвечавшего за всю живность, включая «английское скотоводство». Он закупал отруби «для коровы и телят», а также ножницы для стрижки лам. Например, в документе от 19 сентября 1822 г. указывалось: «выдано садовому мастеру Лямину на содержание зверей называемых ламм… 549 руб.».[367]
Содержать экзотических зверей было сложно, поскольку две ламы тут же заболели банальным сапом, который лечил коновал Михайла Иванов, получивший за лечение и медикаменты 20 руб. Несмотря на лечение, в 1818 г. умер от сапа самец ламы (его зарыли в саду у Зверинца), а вскоре погибла и последняя диковинная черепаха. Об этом доложили Александру I, который приказал отправить усопшую черепаху в Кунсткамеру для изготовления чучела. Вполне возможно, что где-то в фондах Кунсткамеры это чучело и сохранилось.[368]
Следует заметить, что ламы заинтересовали не только Елизавету Алексеевну, но и Александра I, поскольку в 1817 г. он распорядился отыскать в «библиотеке Эрмитажа и коллекции эстампов», «в книжных лавках [в Москве]», «в Лондонских книжных лавках в раскрашенных эстампах различные виды городов с окрестностями и других мест Северной и Южной Америки… Сверх того Его Величество поручает… объявить надворному советнику Дашкову, чтобы и он доставил все таковые виды и вновь издаваемые в Америке»[369].
В январе 1820 г. последовало распоряжение Александра I «на постройку каменного сарая для американских зверей, называемых ламы, с жилыми покоями и амбарами для корма». Возводил комплекс Ламского павильона арх. А. Менелас. К этому времени у архитектора имелась смета на построение «дворика с сараями и навесом для ламов, двумя избами для сторожей, башнею с комнатами и балконом для украшения места и при оной железные ворота для въезда в Зверинец со стороны деревни Александровки». Тогда же появилась и «смета на сделание на вновь избранном месте выгона для лам, на очистку леса, засевку клевером и окружение рвом и палисадником». Все здания этого комплекса были связаны между собой и образовывали каре с замкнутым внутренним двором и с трехъярусной башней на восточном углу. Внутренний двор предполагалось вымостить мелким булыжником.
Работы по возведению Ламского павильона продолжались в 1821–1822 гг. Так, на строительный сезон 1821 г. финансирование проекта составило: «На постройку каменного сарая для лам, с жилыми комнатами для сторожей и анбаром для корма, в число полной суммы 20 926 руб., за ассигнованием 8 тыс. руб., остальных – 12 926 руб.»[370]. На лето 1822 г. А. Менелас планировал «для сде лания на вновь избранном месте выгона для лам: очистить лес, спахать землю, засеять клевером и окружить рвом и палисадом» (26 240 руб.). Кроме этого, отдельной строкой в 1822 г. шло финансирование постройки «надворных служб: как-то сараев с навесами, двух изб для сторожей, башни с комнатами и балконом для украшения места, и на сделание чугунных ворот с калитками, в полную сумму 50 172 руб.»[371].
Ламский павильон стал еще одним неоготическим проектом в Александровском парке. Высокая трехъярусная башня с рустованными углами и зубчатым парапетом напоминает средневековый донжон, в котором смешались итальянские и английские мотивы. Как и во всех павильонах Александровского парка, в «ламах» устраивались комнаты «для высочайших прибытий»: кабинет и библиотека.
Примечательно, что при оформлении Ламского павильона учли пожелания императрицы Елизаветы Алексеевны (супруги Александра I), «следов» которой в Александровском парке осталось очень мало. Так, Кабинет, или «покой для отдыха», стены лестницы в башне были расписаны придворным живописцем Дж.-Б. Скотти, по эскизам, утвержденным императрицей Елизаветой Алексеевной. Учитывая специфику павильона, среди росписей встречались фигуры в «национальных американских костюмах», написанные в цвете. На стенах кабинета были развешаны иллюминованные гравюры с видами Центральной и Южной Америки.
Все последующие годы ламы содержались в Ламском павильоне. Иногда к ним добавляли других экзотических животных, так или иначе попадавших в Александровский парк. Например, в одной из ежемесячных ведомостей за январь 1830 г. указывалось (см. табл. 10):
Таблица 10
Впрочем, в этом же месяце умер самец ламы, но к маю 1830 г. на Ферму доставили четырех настоящих верблюдов. А 26 мая 1830 г. Николай I распорядился отправить самца и самку лам князю Юсупову. В июле две ламы успешно родили двух детенышей.[372]
Описание диковинных лам попало в путеводители. Так в одном из них, изданном в 1838 г., упоминается: «К Александровскому замку примыкает Парк. Некогда здесь было множество разных диких животных, ныне же только осталось несколько горбатых лам, которыя очень ручны. Я думаю не надо Вам объяснять, что животные эти водятся в Мексике, где служат отчасти для переноски тяжестей, как ослы и мулы, отчасти же для верховой езды как лошади»[373].
При Александре II Ламский павильон опустел. Режим жесткой экономии, проводимый руководителем Контроля министерства Императорского двора бароном К. К. Кистером, привел к постепенной ликвидации весьма затратных дворцовых «зоопарков».
Вместе с тем, в 1860 г. Ламский павильон, при сохранении его общего облика, был модернизирован арх. И. Монигетти. Деревянные балки заменили металлическими, поменяли силуэт окон на главной башне. В 1870-х г. архитектор А. Ф. Видов устроил железный световой фонарь со стоячими и лежачими рамами.
При Николае II часть Ламского павильона – галерею над фуражным сараем, где проходил световой фонарь, – стали использовать в качестве фотолаборатории. В этой лаборатории проявляли пленки и печатали фотографии, сделанные владельцами Александровского дворца (у всех членов семьи Николая II были свои фотоаппараты фирмы
В 1907 г. в Ламском павильоне вновь появились ламы, привезенные из южной Монголии подполковником 14-го Стрелкового полка Жуковским. Вокруг павильона был расчищен парк, вырыт пруд и колодец, территория ограждена полуциркульным рвом с палисадником и засеяна клевером.
У каждого из российских императоров имелись лошади «собственного седла». Лошади «собственного седла» провожали своих хозяев и в последний путь[374], где для них в печальной процессии имелось свое, строго определенное место. Собственно, имевшиеся прецеденты и подтолкнули Николая I накануне похорон Александра I в марте 1826 г. распорядиться, чтобы две лошади умершего старшего брата провожали его в последний путь[375].
Тем не менее только уважительное отношение Николая Павловича к старшему брату привело к появлению такого весьма затратного феномена, как «Пенсионерские конюшни». Дело в том, что Николай Павлович с юных лет буквально преклонялся перед старшим братом, без всякой иронии именуя его в записных книжках «Ангелом»: «Ангел» сказал, говорил с «Ангелом» и т. д. Поэтому после смерти Александра I император Николай I позаботился о создании «Пенсионерских конюшен», в которых императорские лошади на покое должны были доживать свой век.
Это решение было принято в январе 1826 г., когда улаживались вопросы, связанные с похоронами Александра I, когда определялась судьба его личных вещей, включая лошадей, которые на тот момент находились в дворцовых конюшнях. Реестр «лошадей собственного седла» был представлен императору шталмейстером В. В. Долгоруковым. Николай Павлович, просмотрев его, распорядился пять лошадей передать цесаревичу Константину Павловичу, пять – великому князю Михаилу Павловичу, остальных же «изволил представить для себя»[376].
Следует иметь в виду, что подобная практика существовала с незапамятных времен[377], и на момент смерти Александра I восемь его лошадей уже находились на покое в дворцовых конюшнях[378]. Именно этих лошадей отправили из Петербурга в Царское Село, где предполагалось разместить их в имевшихся конюшнях. На летнее время предполагалось переводить лошадей «собственного седла» на Ферму для свободного выпаса.
Распоряжения императора были выполнены, но при этом возникло множество хозяйственных проблем. Например, для императорских лошадей-пенсионеров не хватало места на Ферме. Были проблемы с финансированием. Так, 1 февраля 1826 г. Я. В. Захаржевский сообщал, что «8 верховых лошадей… весьма удобно могут быть помещены в зимнее время на большой каменной конюшне в угольном отделении. Что же касается до летнего времени, то на ферме не имеется никакого помещения не только для лошадей, но даже и для людей, которые с ними будут»[379], добавляя, что удобнее было бы сделать деревянную пристройку к одному из строений в Баболове[380].
На протяжении 1826 г. рассматривались различные варианты размещения «почтеннейших Пенсионеров». При этом разместить их надо было вполне достойно, поскольку предполагалось, что члены императорской семьи будут время от времени навещать лошадей «собственного седла» и кормить их с рук. В результате в декабре 1826 г. Николаем I было принято весьма затратное решение по устройству в Александровском парке недалеко от Фермы отдельного двухэтажного здания конюшни для пенсионеров, с жилыми покоями для конюхов наверху и домом для смотрителя. Весной 1827 г. было начато строительство Пенсионерской конюшни по проекту А. Менеласа, которое продолжалось до 1829 г.
В результате был построен двухэтажный кирпичный павильон с круглой башней-бельведером, завершенной зубчатым парапетом, двумя стрельчатыми трехгранными эркерами и одноэтажной пристройкой в стиле столь популярной тогда английской готики. На первом этаже располагались восемь стойл и небольшое помещение для хранения конских уборов, за которым закрепилось название музея, на втором этаже находились квартиры для смотрителя и конюхов.
Закрытый двор был образован деревянными хозяйственными постройками. Часть луга к западу от здания конюшни была превращена в клеверное поле для выпаса лошадей.
Любопытно, что, затратив внушительные средства на возведения комплекса зданий Пенсионерских конюшен, селить там в августе 1829 г. оказалось некого. Дело в том, что к этому времени из восьми лошадей Александра I пять лошадей пало «изнеможением старости», а трех пристрелили «вследствие неизлечимой болезни». Правда, хозяйственники указывали, что имеются еще две лошади Александра I, которых можно поместить в роскошную конюшню. Николай Павлович был разгневан таким финалом своего проекта.
Видимо, сложившаяся ситуация подтолкнула Николая I к мысли поместить в Пенсионерской конюшне кроме упомянутых выше двух лошадей Александра I еще кобылу императрицы Александры Федоровны Бьюти, которая находилась на покое в конюшне Аничкова дворца, «буде она может дойти до Царского Села». С этого времени Пенсионерская конюшня стала использоваться для размещения в ней лошадей «собственного седла», непригодных по каким-либо причинам для верховой езды.
14 сентября 1829 г. «Пенсионерные конюшни» освятили. К этому времени на конюшне появился соответствующий персонал для ухода за лошадьми во главе с рейнкнехтом Шором и смотрителем конюшен Яковом Десятеревым[381]. Тогда же был заведен порядок, что о смерти каждой из лошадей докладывали лично императору. Кроме того, в 1829 г. был заложен фундамент своеобразного музея при конюшне[382], в котором в «особых шкафах со стеклами» размещали мемориальную конскую упряжь. Одним из первых экспонатов стало седло одной из лошадей Александра I, «бывших в походах в Париже и других местах во время французской войны со всем к нему прибором и попоною». Со временем в Пенсионерских конюшнях фактически возник «музеум», посвященный войне 1812 г.
Наладилась и повседневная жизнь конюшни, тем более что она поддерживалась не только бюджетным финансированием, но и личным вниманием Николая I. Он начал время от времени отправлять на покой в Пенсионерскую конюшню и своих лошадей[383]. В 1830 г., после того как на конюшню поместили кобылу императора Матильду 1-ю и гнедого жеребца императрицы Александры Федоровны Фрица[384], все стойла в ней были заняты. Впоследствии образовалась даже очередь из «собственных» лошадей на замещение привилегированных лошадиных стойл.
В результате в первой половине 1830-х гг. Пенсионерские конюшни включали в себя три комплекса: конюшню для лошадей «собственного седла»; музей при конюшне и кладбище лошадей «собственного седла» с намогильными памятниками.
Комплекс развивался в последующие годы. Это касалось и музея, и кладбища. В музее постепенно формировалась коллекция тематических «лошадиных» картин[385].
Что касается кладбища, то начало ему было положено 7 апреля 1834 г., когда пала «за старостью» 26-летняя Бьюти. Как и предписывалось инструкцией, Николаю I немедленно доложили о произошедшем, и он повелел «упалую лошадь зарыть близ сего дома в лесу и зделать на камне надпись „Лошадь Ея Императорского Величества Бьюти служила Государю Императору 24 года“». Так, Николай I создал не только прецедент захоронения лошадей «собственного седла», но и некий текстовый стандарт, которому следовали вплоть до падения империи.
Каждый памятник павшей лошади состоял из фундамента тосненской плиты высотой в 12 вершков, на котором возвышался прямоугольный цоколь высотой 8 вершков, сложенный из двух рядов путиловской плиты. Сверху горизонтально укладывалась путиловская плита длиной два аршина, шириной пять четвертей. В плиту врезалась доска белого сибирского мрамора, на которой вырезалась продольная надпись[386]. При последующих захоронениях при составлении надписи уже следовали имеющемуся образцу, не испрашивая высочайшего повеления. К 1844 г. на кладбище Пенсионерской конюшни насчитывалось десять погребений, расположенных в три ряда. В настоящее время кладбище насчитывает 122 захоронения.
При Александре II комплекс Пенсионерских конюшен начал приходить в упадок. Это было тяжелое для министерства Императорского двора время, когда экономили на всем. Дворцы, в которых жили члены императорской фамилии, поддерживались на должном уровне, но сопутствующая инфраструктура постепенно приходила в упадок.
С одной стороны, в 1866 г. в музей Пенсионерских конюшен поступили мемориальные предметы, связанные с Николаем I. С другой стороны, доход старались получить любым возможным способом. Только этим можно объяснить факт продажи лошади «собственного седла» с публичных торгов в 1870-х гг.
При Александре III ситуация изменилась. Дворцовым служащим увеличили жалованье, начали ремонтироваться дворцы и парковые павильоны, в число которых попали и Пенсионерские конюшни. 24 ноября 1884 г. состоялось высочайшее повеление с довольно жесткой формулировкой, наглядно показывавшей состояние комплекса: «восстановить Пенсионерскую конюшню в Царском Селе, с подчинением ее во всех отношениях Заведующему Царскосельскими дворцами». Тогда же было принято решение о восстановлении штата конюшен: «Назначить смотрителя и 3 конюхов (всех вольнонаемных)… с отводом квартирного помещения». Финансирование предполагало «расходы по содержанию 8 лошадей»[387] по «образцу прошлых лет».
Текст этого документа показывает, что к 1884 г. Пенсионерская конюшня фактически перестала функционировать: не было штата, не было лошадей, требовался капитальный ремонт помещений (провести который поручили арх. А. Ф. Видову). Отмечу, что еще накануне ремонта мемориальные вещи из музея Пенсионерских конюшен передали Конюшенному музею.
В ходе ремонта предполагалась и полная реконструкция конского кладбища, проведенная в 1885 г. Видимо, именно в ходе этой реконструкции разработали «бюджетный» вариант намогильной плиты без мраморной вставки, поскольку надпись стали вырезать прямо на путиловской плите в поперечном направлении, для удобства ее чтения. Самое позднее захоронение на конском кладбище датируется 1915 г.
Последний хозяин Александровского парка Николай II иногда заходил на Пенсионерскую конюшню. Со временем такие визиты для него стали обязательной частью «открытия ежегодного сезона» в Александровском парке. Как следует из его дневниковых записей, первый раз с беременной супругой они посетили конюшню 29 апреля 1899 г.: «Катал Аликс в кресле по всему парку; зашли в конюшню старых лошадей»; «Осмотрели пансионную конюшню» (29 марта 1901 г.); «Выпустили старых лошадей на луг» (29 мая 1904 г.).
Павильон «Слоны» по распоряжению Николая I был построен на территории бывшего Зверинца по проекту арх. А. А. Менеласа в 1828 г. Как следует из названия, павильон предназначался для содержания слонов в Александровском парке, близ императорской резиденции.
К 1828 г. при императорском дворе имелась почти 100-летняя традиция содержания слонов в не самом подходящем для них климате. Слоны появились в Петербурге в качестве дипломатических подарков еще во времена Петра I. Первого слона Петру I в 1714 г. подарил персидский шах Хуссейн. Дарили слонов и Анне Иоанновне. Для их содержания в Петербурге построили Слоновый двор. Содержать слонов в столице было не совсем удобно, поэтому еще в 1778 г. слонов перевели в Царское Село, где они вскоре погибли. Тем не менее прецедент был создан.
Деревянный павильон «Слоны», возведенный в 1828 г., был стилизован в традициях восточной архитектуры. Его украшали небольшие башенки в «индийском стиле», четырехугольный в плане двор замыкался служебными постройками. Территория «Слонов» по понятным причинам была огорожена прочной металлической оградой. В архивном документе упоминается, что «находящийся в Царскосельском парке сарай построен для помещения двух слонов и жительства смотрителя и сторожей»[388]. Как писал С. Н. Вильчковский (1911): «Здание „Слоны“ стоит в стороне от Еловой аллеи, почти у самой Столбовой дороги, недалеко от двух каменных караулок, от которых начинаются упомянутые выше Старо-Красносельская и Ново-Баболовская дороги».
После завершения строительства, в 1828 г., в павильон из Петербурга доставили слонов, державшихся на Волынкином дворе. В силу разных причин слоны периодически гибли, но их поголовье регулярно пополнялось за счет дипломатических подарков.
Первый слон был подарен Николаю I в 1832 г. Следующего слона, сопровождаемого тремя «авганцами», подарили Николаю I в 1839 г.[389]. В октябре 1839 г. слона доставили в Царское Село. Естественно, слон вызвал горячий интерес мальчишек – великих князей. Воспитатель великого князя Константина Николаевича Ф. П. Литке в ноябре 1839 г. писал в своем дневнике: «Сделали прощальный визит слону… Преумное и доброе животное. Он родился от ручной пары в Бухаре – сколько мне известно, еще первый пример, и прислан государю от хана в подарок. Егерь, на руках которого он остается, говорил, что вчера он развозился, ревел, вертелся… Он ест в день 2 пуда лепешек, которые пекут для него с маслом и сахаром, и пуд 6 сена, и выпивает 2 ушата воды». Судя по всему, эти слоны были живы вплоть до 1849 г., поскольку о них упоминается в архивных документах.
Визиты в слоновник старались вписывать в образовательную программу великих князей и княжон. Дети ходили туда просто навестить и покормить старого любимого слона, а воспитатели желали, чтобы дети «в учебных целях» осмотрели «зубы и ступни слона». Царские дети кормили слона яблоками и сахаром, вместе со смотрителем выгуливая его по двору. «После полудни ходили к слону, которому великий князь давал сахару и очень много забавлялся его беганьем по двору и искусством щипать хоботом траву», – записал помощник воспитателя великого князя Константина Ф. С. Лутковский.
Отмечу, что в Александровском парке наряду с «профильными» животными содержали и случайных зверей, которых периодически дарили детям императора. Так, в 1842 г. преподаватель русского языка и литературы великих князей Николая и Михаила Николаевичей П. Г. Ободовский подарил своим ученикам маленьких медвежат, которых поселили рядом с гимнастической площадкой у Белой башни.
В том же 1842 г. на корвете «Або» в Петербург доставили «бразильского тигра», которого решили поместить в слоновнике, окруженном прочной решеткой. Тогда князь П. М. Волконский направил Я. М. Захаржевскому предписание поместить зверя в Царскосельском парке – «в здании, где помещается слон»[390]. «Бразильский тигр» был на самом деле пантерой, подаренной будущему Александру II бразильским императором. Невиданный зверь вызывал всеобщий интерес, а из правил по его содержанию поначалу знали только то, что «бразильского тигра» надо «кормить свежим мясом поутру и вечеру по 1 фунту в каждый раз». Для выработки детальных правил привлекли специалистов из Императорской Академии наук, которые собственно и установили, что это не тигр, а пантера. Сам Захаржевский сообщал Волконскому в конце октября 1842 г., что «зверек этот похож на большую кошку и очень зол». Пантера, измотанная долгим плаванием (июль – октябрь 1842 г.) на парусном судне и тяжелым для тропического зверя климатом, долго не продержалась. Уже в январе 1843 г. Я. М. Захаржевский докладывал министру императорского двора, что «тигр болен и день от дня делается ему хуже». Для лечения пантеры пригласили ветеринара лейб-гвардии Гусарского полка, который констатировал, что зверь «одержим гастритом», сопровождавшимся «совершенной потерей аппетита». 26 января 1843 г. Захаржевский сообщал Волконскому, что «тигр сего числа издох», и запрашивал инструкций – «не сделать ли чучелу» для ее помещения «в музей Императорской Академии наук». В результате «чучелу» сделали и отправили ученым.
В 1845 г. в Александровском парке поместили яка, о котором упоминал маленький великий князь Михаил Николаевич: «Ездил смотреть слона, у которого находится бык, приведенный, говорят, из Китая; он меньше наших, голова широкая, рога сбоку торчат, и хвост весьма пушист».
Помимо этого в Царском Селе жили зубры, верблюды и обезьяны. «Мы видели верблюдов, они очень гадки. Один из смотрителей хотел нам показать, как на них ездят. Верблюд стал скакать самым глупым образом и уронил его. Сначала мы все испугались, а потом смеялись»; «Был в зверинце, где чудесные звери, между прочим 26-дневная обезьянка, родившаяся в клетке, она уморительная», – писали дети отцу-императору. Что касается зубров, то, судя по архивным документам, первая зубрица появилась на императорской ферме в 1848 г. В 1852 г. туда доставили еще одного зубра. Эта пара прожила в Александровском парке вплоть до 1860 г.
В 1849 г. бухарский хан подарил Николаю I очередного слона-самку. Слониха в сопровождении трех «бухарцев» дошла до Оренбурга, откуда ее уже сопровождали чиновник, урядник и 4 казака. В июне 1849 г. П. М. Волконский, предполагая прибытие слонихи в Петербург в сентябре, запрашивал Захаржевского, «нельзя ли сего слона поставить в одном сарае с тем слоном, который уже имеется в Царском Селе и буде нельзя, то нет ли там для него другого помещения».[391]
К этому времени один из двух слонов умер и в слоновнике оказался свободен один из павильонов.
Тем не менее, хотя А. Менелас выстроил «Слонов» из расчета на содержание двух животных, в 1849 г. после длительных консультаций было принято решение «выстроить другое помещение», и Волконский затребовал от архитектора Монигетти план и смету «пристройки». Сумма на «архитектурные излишества» вылилась в 2174 руб., поэтому руководство министерства решило «пристройку отложить до времени». К этому времени слониха дошла до Нижнего Новгорода, откуда ее по воде доставили до с. Усть-Ижора, где выгрузили 2 сентября 1849 г. Оттуда слониха своим ходом прошла через Колпино до Ям-Ижоры и, наконец, дошла до Царского Села. Весь путь от Оренбурга до Царского Села занял 107 дней.
Сопровождавших слониху бухарцев одарили (сукном, атласом и деньгами), при этом бухарца Камаля уговорили задержаться в России на один год. Ему предложили должность смотрителя при слонах (жалованье 342 руб. в год, казенную квартиру, освещение и отопление и оплату возвращения на родину). За год Камаль обязывался обучить уходу за слонами двух тенетчиков императорской охоты. Два других бухарца (главный Ашурбай и погонщик Якубай) отправились на родину.
Любопытно, что слониху сопровождала справка. Из нее следует, что слониху Гангру поймали в Индии в 3-летнем возрасте и продали гератскому хану, от него она перешла к бухарскому эмиру, у которого пробыла 5 лет, а затем уже оказалась в России в числе прочих дипломатических подарков. К этому времени слонихе было уже 74 года (высота 3 аршина 9 вершков, длина 5 аршин 5 вершков, толщина 6 аршин 9,5 вершков). Надо заметить, что подарок в смысле возраста был довольно сомнительный, поскольку средняя продолжительность жизни индийского слона примерно 60 лет. Так или иначе, но еще в 1860 г. в Царском Селе жили два слона, за которыми ухаживали «бухарец и 4 егеря»[392]. В 1860 г. с разрешения Александра II двух слонов передали в петербургский зверинец Крейцберга.
Следующий «подарок слонами» пришелся на время правления Александра II. В мае 1870 г. в Царскосельское Дворцовое управление передали высочайшее повеление: «Из числа доставленных Его Величеству от Эмира Бухарского трех слонов, одного назначить для Царского Села, с помещением его в том здании, где и прежде находились слоны»[393]. К этому времени слон уже был в Нижнем Новгороде, откуда по железной дороге через Москву его должны были довезти до Колпино, где его ожидали чиновники из Царского Села.
Руководство Царскосельского Дворцового управления немедленно озаботилось решением внезапно возникшей хозяйственной проблемы. Во-первых, «по примеру прошлых лет» из придворной егермейстерской конторы были командированы два егеря для постоянного ухода за слоном. Во-вторых, был определен рацион для слона и рассчитана его стоимость: «сена сеянного лучшего по 2 пуда в сутки на каждого; соломы ржаной на подстилку ок. 2,5 пуд в сутки; муки пшеничной 1-го сорта по 1 пуду в сутки; муки пшеничной 2-го сорта по 1 пуду в сутки; масла русского по 5 фунтов в сутки; песку сахарного по 5 фунтов в сутки». По подсчетам, годовое содержание слона обходилось в 2560 руб. Из ресурсов императорской Фермы «для кормления слонихи в течение зимы заготовлялось: моркови крупной 5000 шт.; петрушки крупной 500 шт.; чесноку сушеного 1000 головок; луку репчатого 2 куля». Кроме этого, до 1860 г. в корм слонам добавляли «сало топленое (баранье и говяжье), имбирь, перец, гвоздику, масло деревянное итальянское».
Когда по железной дороге слона доставили на станцию Александровка, все организационные вопросы были решены, в том числе достигнута договоренность с «бухарским главным вожаком» Хатамом Якубаевым в том, что он «обязуется остаться в Царском Селе для присмотра за слонами» на следующих условиях: бухарец письменно подтвердил, что он «остался по воле Государя Императора, дабы его не сочли изменником»; срок пребывания в России 1 год; жалованье 2 руб. сер. в сутки или 730 руб. в год; главная задача – приучить двух егерей уходу за слоном; Дворцовое управление обязуется доставить его в Ташкент за свой счет[394].
Однако бухарский подарок в Царском Селе не задержался. Дети у императора выросли, денег в бюджете императорского двора было критически мало, и поэтому считали каждую копейку. Видимо, все эти обстоятельства подтолкнули в мае 1872 г. отдыхавшего в Ливадии Александра II принять следующее решение: «…к полезному существованию Зоологического сада, содержимого в Санкт-Петербурге Софиею Гебгард, изволил предоставить в дар сему заведению находящегося в Царском Селе слона»[395].
История слонов Николая II началась в 1891 г., когда в Царское Село доставили из Одессы сиамского слона, подаренного наследнику-цесаревичу во время его кругосветного путешествия. Этого слона пленили во время загонной охоты на глазах великого князя Николая Александровича. Сиамский слон прожил в Царском Селе вплоть до 1902 г.
Когда Николай II в 1895 г. знакомил супругу с Александровским парком, он привел ее и в слоновник посмотреть на слона (29-го октября 1895 г.): «Опять сделали большую прогулку пешком и посетили слона»; (2-го ноября) «Аликс и Элла поехали к слону; д. Сергей и я направили туда же наши стопы. Смотрели на все его проделки».
Следующий слон появился в Царском Селе после коронации Николая II в 1896 г. Его доставили из Абиссинии «для поднесения в дар Его Величеству»[396]. Подарок был неслучаен. Дело в том, в 1895 г. российский отряд Красного Креста, укомплектованный слушателями Военно-медицинской академии, оказал существенную помощь Негусу Менелику II в борьбе за независимость Эфиопии, и он отблагодарил за эту помощь, в том числе и таким подарком. «Презент» прибыл на станцию Александровскую Санкт-Петербургско-Варшавской железной дороги 17 августа 1896 г.
Николай II, вернувшись в Александровский дворец после коронации и вояжа по европейским странам осенью 1896 г., посетил слоновник. 26 октября 1896 г. он записал в дневнике: «Посетили большого слона и нового маленького из Абиссинии».
Вскоре, в ноябре 1896 г., в Царское Село доставили оленя (ответный подарок в 200 руб.), а в октябре 1897 г. на императорскую ферму доставили из Абиссинии подаренного Николаю II «быка с горбом».
Судя по всему, именно этот африканский («абиссинский») слон прожил в Царском Селе вплоть до 1917 г. Именно этого слона видела в юные годы балерина Мариинского театра А. Я. Ваганова, проводившая каникулы на даче в Царском Селе. По ее словам, они «…часто наведывались к дрессированному слону, подаренному в юности Николаю II». Именно этого слона кормил цесаревич Алексей и дочери Николая II.
В архиве сохранились хозяйственные документы, связанные с содержанием «абиссинского» слона. В феврале 1905 г. месячная норма содержания слона включала: «песок сахарный 7 фунтов, изюм 7 фун., мука 7 пудов, горох 3 п. 20 фун., отруби 7 п., рис 7 п., картофель 7 п., морковь 5 п. 24 фун., свекла 7 п., солод 2 п. 4 фун., чеснок 6 фун., лук 7 гарцев., мыло 6 фун. Всего на 70 руб. 24 коп.». Кроме этого, с императорской Фермы для слона доставляли «снятое молоко по 70–80 бутылок»[397]. Конечно, в этом перечне несколько озадачивает мыло, но, видимо, оно предназначалось исключительно для гигиенических нужд. В 1907 г. на содержание слона потратили 1650 руб.
Слонов смотрели многие поколения Романовых, включая детей Николая II. Да и сам император, помня свои молодые годы, мог покормить «своего» слона: «Катался с Алексеем на велосипеде. Вывели слона из его помещения и привели к нашему пруду около дома, в котором он долго купался» (22 мая 1911 г.).
Любил бывать у «Слонов» и цесаревич Алексей, для которого этот павильон был важной частью его детства.
При императорском дворе всегда были любители домашних животных, которые держали породистых кошек и собак. Например, в 1817 г. из Турции по приказанию Александра I (не самого большого собачника и охотника) доставили «трех борзых собак, одну суку и двух кобелей лучшей породы, переслав сюда морем на коммерческом корабле». Выполнял это поручение «российский чрезвычайный посланник» в Турции[398]. Однако век домашних животных недолог, и рядом с императорскими резиденциями формировались кладбища домашних животных.
Если говорить о захоронениях собак, то начало этой традиции положила Екатерина II, которая очень любила собак. Например, совершенно неслучайно на картине художника В. Л. Боровиковского «Екатерина II на прогулке в Царскосельском парке» императрица запечатлена со своей любимицей Земирой[399]. Поначалу Екатерина II вслед за Петром I следовала практике бальзамирования своих любимцев, но затем собак стали предавать земле. А поскольку царственная хозяйка их очеловечивала, то в ее летней резиденции, Царском Селе, появилось первое кладбище домашних животных, с мраморными досками и эпитафиями на могилах любимых собак, находившееся в Екатерининском парке, позади павильона «Турецкая баня».
Там на трех мраморных плитах были вырезаны эпитафии с посвящениями Земире, Сиру Томасу Андерсону и Дюшессе. Известно также, кто составлял надписи, вырезанные на плитах. На одной из могил на мраморной доске был вырезан текст, составленный самой Екатериной II: «Под Камнем сим лежит Дюшесса Андерсон, которою укушен искусный Роджерсон»[400]. Другое, весьма причудливое посвящение, было составлено французским послом при дворе Екатерины II графом Сегюром.
У супруги императора Николая I императрицы Александры Федоровны также были свои любимцы. Так, в 1853 г. для нее из Англии специально выписали трех собачек. В документах их порода не указана, но можно предположить, что это были очень дорогие комнатные собачки, модные в ту пору. Посланник России в Лондоне барон Ф. И. Бруннов заплатил за них колоссальные деньги – 112 фунтов 15 шиллингов. Доставка их в Россию обошлась еще в 20 червонцев, уплаченных англичанину Бретту.[401]
Для комнатных собачек императрицы Александры Федоровны в Царском Селе заложили второе «кладбище домашних животных», которое находилось в Александровском парке на Детском острове. Над могилами любимых собак установили не дошедшие до нас гранитные пирамидки, изготовленные по проекту одного из ведущих архитекторов николаевской эпохи – А. Менеласа.
У страстного охотника Александра II было много собак, и постепенно у личных покоев цесаревича, а впоследствии императора Александра II сформировалось еще одно «кладбище домашних животных». Оно находилось в Собственном садике, разбитом напротив Зубовского флигеля, там, где находились апартаменты Александра II. Иногда этот участок Екатерининского парка называли садиком Александра I[402], или Фрейлинским садиком. Согласно описи 1918 г., там находились четыре надгробные плиты белого мрамора. На всех плитах были высечены надписи, явно составленные царственными хозяевами умерших собак. Например, Верный Муля, который с 1833 по 1846 г. был неразлучен с цесаревичем Александром Николаевичем и сопровождал его в поездке по России, Германии, Голландии, Италии и Англии. Верный Моксик был с цесаревичем с 1849 по 1858 год. Именно о нем писала в дневнике в 1855 г. фрейлина А. Тютчева: «Я приготовила суп для Мока, любимой левретки императора. Когда я брала сухарь, чтобы помочить его в молоке, император подал мне другое печенье, говоря: „Нет, вы всегда вот это брали для Мока, ради Бога, не меняйте ничего в наших добрых привычках“»[403]. Еще об одной собаке было просто сказано «Верный Пенч. 1867–1875». Кроме мраморных надгробий этот садик был украшен скульптурной группой «Монито» – собака, играющая с щенком.
Портрет «Александр II на коне с собакой» на фоне Александровского дворца кисти художника Н. Е. Сверчкова был написан в 1880 г., за год до смерти императора. Это едва ли не единственный портрет императора на коне с собакой. 19 февраля 1880 г., «в день 25-летия царствования Александра II», ему поднесли портфель с металлической табличкой, на которой было изображение Милорда, написанное художником Бернардом.
Поскольку при императорском дворе существовала прочная традиция прецедентов, то после того как ушли из жизни две собаки Николая II, над их захоронениями установили гранитные пирамидки по образцу менеласовских. Они сохранились, и сегодня на Детском острове можно увидеть четыре небольших гранитных пирамидки, под которыми лежат две собаки Николая II и две собаки его супруги Александры Федоровны. На пирамидах выбиты надписи: «Воронъ Декабря 1889 г. Сентября 1895 г.»; «Иманъ 6 Декабря 1895 г. 2 Октября 1902 г.»; «Шилка 1894–1910» и «Эра 1894–1906».
Николай II в своей семье полностью сохранил патриархальные семейные традиции своего детства. Это имело отношение и к собакам. В семье императора было много собак. Когда Николай Александрович был еще цесаревичем, его личными собаками последовательно были колли Ворон и Иман. Это были собаки его юности. Ворона цесаревич возил с собой, и собака сопровождала его на прогулках. 2 октября 1894 г. цесаревич записал в Ливадии: «После завтрака пошел гулять с Вороном по всему берегу моря и разными крупными тропинками вернулся к дому».
Ворона закармливали, и пес часто болел. Эти заболевания для собаки не прошли даром. 27 сентября 1895 г. император Николай II записал в дневнике: «Только что встал, люди мне принесли грустную весть о том, что бедный Ворон сегодня околел от воспаления легких. Потеря моей верной собаки, которая прожила всего шесть лет у меня, совсем расстроила меня на целый день. Он всего неделю был болен. Я приказал его зарыть на Детском острове». Таким образом, Николай II продолжил традицию своих предшественников, сделавших Детский остров Царского Села «кладбищем домашних животных». Следуя традиции, над могилой Ворона установили гранитную пирамиду, на которой выбили даты его службы царю: «Воронъ Декабря 1889 г. Сентября 1895 г.».
Вторую собаку, по кличке Иман, подарили Николаю II через два месяца после смерти Ворона. 6 декабря 1895 г., в день ангела Николая II, великая княгиня Елизавета Федоровна подарила императору щенка колли. Николай II немедленно записал в дневнике: «Элла подарила чудного
В октябре 1902 г. Иман внезапно умер. Царь в дневнике назвал его «добрым и верным» псом, а его смерть – «чувствительным горем». Пес умер внезапно, ночью. Ветеринар объяснил царю, что смерть наступила от порока сердца. Николаю II сильно недоставало пса во время прогулок.[404] В письме к матери, императрице Марии Федоровне, Николай II писал из Ливадии: «Другое мое горе, совсем уже личное горе, потеря милого Имана, случилось в самом начале октября почти в тот же день, что и бедный Ворон… Это была такая умная, верная и добрая собака»[405]. В 1903 г. на Детском острове появилась новая гранитная пирамидка с надписью: «Иманъ 6 Декабря 1895 г. 2 Октября 1902 г.»[406].
Вскоре к захоронениям собак на Детском острове добавились еще две маленькие гранитные пирамидки, под которыми были захоронены Шилка и Эйра – собачки императрицы Александры Федоровны. О скотч-терьере Эйре упоминает подруга императрицы А. А. Вырубова: «У Государыни был маленький английский терьер Эйра; я её не любила, так как она имела обыкновение бросаться неожиданно из-под кресла или кушетки. Когда Эйра околела, Императрица плакала по ней». Шилка, судя по воспоминаниям и упоминаниям в дневнике Николая II, – это колли. В мае 1897 г. Шилка принесла двух щенков от Имана, как записал в дневнике Николай II: «Это вызвало в доме большой переполох».
Больше всего с собаками в семье Николая II возились дети. Поскольку они росли без общества сверстников, то именно собаки стали их настоящими друзьями.
Очень много внимания уделялось в семье Николая II наследнику – цесаревичу Алексею. И в его жизни немалое место занимали животные – кошки и собаки. Чаще всего собаки, потому что котята могли оцарапать цесаревича Алексея, который был болен гемофилией. Хотя были и котята. Одного из котят цесаревича звали без затей – Васькой. Когда цесаревич был маленьким, то щенки были «разовыми». На фотографии видна одна из таких собак, которую доставили для наследника на борт императорской яхты «Штандарт». Причем порода в этом щенке явно не просматривается.
Наряду со случайными собаками у цесаревича были и собаки, подаренные царственными родственниками. Так, в 1908 г. английский король, посетив яхту «Штандарт», подарил четырехлетнему цесаревичу шпица. За нелегкий нрав собачку назвали Бойкой. Но она не пришлась по сердцу мальчику, и он не привязался к ней[407].
Были у Алексея и другие собаки. Например, в дневнике великой княжны Ольги Николаевны упоминается, что 18 октября 1914 г. у цесаревича Алексея умер пес по кличке Шот, которого «похоронили сегодня на островке, и у него теперь его брат, тоже Шот». Судя по всему, на Детском острове, кроме захоронений под 4 пирамидками, имеются захоронения и других собак.
Когда цесаревич подрос, ему подарили спаниеля, которого назвали Джой. Видимо, это произошло летом 1914 г., когда цесаревичу исполнилось 10 лет. На множестве фотографий он запечатлен именно с этой собакой.
С Джоем охотно играла вся семья. Джой сопровождал цесаревича Алексея в ссылку в Тобольск и Екатеринбург в 1917–1918 гг. После расстрела царской семьи летом 1918 г. собака уцелела. Ее подобрали и через Дальний Восток вывезли в Англию. Там Джой доживал свой век Букингемском дворце.
Свои собаки были и у императорских дочерей. Младшая Анастасия имела японского пекинеса Джемми. Свою вторую собаку, которая появилась около 1916 г., – королевского спаниеля, она тоже назвала Джемми.
Вторая дочь Николая II Татьяна воспитывала французского бульдога по имени Ортипо. 12 октября 1914 г. она записала в дневнике: «Аня мне привезла от Маламы маленького французского бульдога, невероятно мил. Так рада». На фотографии бульдог часто сидит у нее на коленях. Ортипо спал в ногах на кровати Татьяны, однако он слишком громко храпел, и его пришлось удалить из спальни, поскольку он мешал старшей дочери Николая II – Ольге, которая спала со своей сестрой в одной комнате. Татьяна имела коллекцию фигурок любимой собаки, вырезанных из горного хрусталя. На глаза собачек пошли синие сапфиры, а ошейник был изготовлен из золота. Татьяна хранила эти фигурки в своей спальне. В настоящее время эти фигурки рассеяны по различным коллекциям. Последний раз Ортипо видели, когда императорское семейство прибыло в Екатеринбург. Татьяна несла тяжелый чемодан в одной руке и Ортипо в другой.
Таким образом, каждое из поколений семьи Романовых имело свою «собачью» историю. И отношение к собакам со стороны монархов было своеобразной калькой их отношений к людям, которые окружали трон.
С конца 1820-х гг. в Александровском парке формируется особая «территория детства», закрытая для взрослых. Это был Детский остров, расположенный на пруду, близ Александровского дворца. До сих пор на острове стоит маленький синий домик, видны спускающиеся в воду гранитные ступени и столбы паромной переправы.
Детский остров обустроили в конце 1820-х гг. при Николае I для игр детей императора. Как вспоминала дочь Николая I великая княгиня Ольга Николаевна в 1824 г. «Папа подарил нам остров», на котором «Саша и товарищи его соорудили… домик из четырех комнат с салоном… нам подарили лодки. Матрос следил за нашей маленькой гаванью и учил нас морским обычаям. В кухне мы готовили настоящие обеды… небольшое возвышение было названо „мысом Доброго Саши“[408]».
Все так и было, но, конечно, Ольга Николаевна слегка преувеличила, написав, что домик был «сооружен Сашей». Замечу, что в 1824 г. великой княгине Ольге Николаевне было только 2 года, а ее старшему брату, будущему императору, – 6 лет. Поэтому Детский остров был востребован детьми только когда они подросли, т. е. в конце 1820-х гг. Вероятно, тогда Николай I и «подарил» его своим детям, что, конечно, никак не оформлялось на уровне документов. Но при этом в императорской семье сложилась прочная традиция «запрета» на нахождение на этом острове взрослых. Там могли играть только дети.
В действительности небольшой домик в стиле позднего классицизма построили профессионалы под руководством архитектора А. М. Горностаева по проекту В. П. Стасова в 1827–1830 гг. Домик имел небольшую террасу по всей его ширине, гостиную в центре и четыре маленькие, просто отделанные комнаты с детской мебелью, названные по имени их маленьких владельцев. Деревянные перегородки между комнатами могли раздвигаться. Интерьеры украшала лепка и орнаментальная роспись плафонов в стиле Людовика XVI. Домик отапливался двумя каминами. Поблизости от домика была устроена кухня, и две пристани для парома.
22 февраля 1828 г. Захаржевский писал П. М. Волконскому, что «в прошлом 1827 г. по Высочайшей воле построен вчерне каменный павильон в Царскосельском Новом саду на Детском острове». На эти работы было потрачено 4610 руб. 93 коп., и генерал запрашивал министра, кто компенсирует Царскосельскому Дворцовому правлению потраченные деньги. На рапорте Захаржевского имеется резолюция: «Высочайше повелено заплатить из Кабинета. 25 февраля 1828 г.»[409].
Окончательно работы по отделке Детского домика закончились к осени 1830 г. 7 ноября 1830 г. Захаржевский рапортовал Волконскому: «По приведению к окончанию отделки Павильона на Детском острове в Царскосельском Верхнем саду, составлен в Царскосельском Дворцовом правлении счет о следующих к заплате деньгах – всего на сумму 16 584 руб.»[410]. О том, что счет, представленный Захаржевским, детально проверялся, свидетельствует запрос П. М. Волконского: «почему не показано в счете… деньги за зеркальные стекла, поставленные в том Павильоне». Захаржевский, который вникал во все детали своего обширного хозяйства, немедленно пояснил министру, что «стеклы и зеркала для Павильона на Детском острове, по объяснению архитекторского помощника Горностаева с казенного завода подарены, как сказал ему г. генерал-майор Мердер, почему и счета на оные от Стеклянного завода в получении не имеется». Только тогда состоялся именной указ Николая I от 17 ноября 1830 г. по Кабинету – уплатить 16 584 руб.
В 1830 г. рядом с домиком была выстроена небольшая деревянная кухня (она не сохранилась), а на берегах острова и пруда – две деревянные пристани для паромной переправы.
К этому времени дети Николая I уже поделили комнаты своего домика на Детском острове. Великая княжна Ольга Николаевна в мае 1830 г. писала отцу: «Наш остров прекрасен, деревья на нем разрослись, а дом скоро будет готов. Я выбрала себе комнату, в которой окошки прямо к Александровскому дворцу. Я не хочу, чтобы в моей комнате был ковер, потому что это было бы слишком по-городскому, однако ж в ней будет мраморный камин… Наш остров теперь чудо как хорош. Дом почти готов, только стены еще не крашены. Моя комната будет голубая, а зала малиновая. Снаружи стоят две вазы с цветами и с двух сторон, где нет окон, приделаны зеркала, так что весь остров в них виден. Кухня также почти выстроена»[411].
До острова можно было добраться на пароме или на лодке – такой способ переправы был выбран сознательно, чтобы подчеркнуть изолированность Детского острова от мира взрослых, хотя, конечно, за детьми присматривали и там. На острове постоянно дежурили несколько матросов Гвардейского экипажа, в обязанности которых входил надзор за переправой и обучение детей морским обычаям.
На мысу, правее домика, был устроен гранитный док для лодок. С лёгкой руки сестры Александра II Ольги Николаевны, за ним утвердилось название «Мыс доброго Саши» (в честь старшего брата Александра). Каждое лето остров становился местом детских игр.
Юные хозяева справляли на нём детские праздники, ловили с берега рыбу, работали в саду, делали заданные преподавателями уроки, учились готовить на настоящей кухне. Например, великий князь Михаил Николаевич в дневнике упоминает: «Пошли с Сережею на остров удить, и потом варили бобы, позвали повара, который зарезал щуки и несколько окуней и стал их жарить. Пошли обедать и ели свою рыбу. После обеда опять на острове, где во время дождя сварили чудесный кофе и выпили его»[412].
Замечу, что кухня детского домика была оборудована «по-взрослому». В комнатной описи «в здании Детского острова в Собственном садике при Александровском дворце» среди прочего значатся: 12 шт. серебряных золоченых столовых ложек (весом 51,5 золотников); 12 шт. серебряных золоченых столовых ножей с перламутровыми ручками и 12 шт. таких же вилок. Этот столовый набор хранился в футляре, обтянутом снаружи алым сафьяном, а внутри синим бархатом, крышка футляра была подбита белым атласом. В описи также упоминаются 24 шт. золоченых серебряных чайных ложек (весом 1 фунт 66,5 зол.), чайное ситечко, золоченая ложка для горчицы. Кроме этого, там хранились серебряные столовые принадлежности: ложки, ножи, вилки, ситечко, щипцы для сахара, ножик для масла и даже ложка для вынимания спаржи.
Завершает обширный перечень судок с графином для перца и стаканом для горчицы[413].
Детский остров каждое лето становился местом игр, которые по мере взросления менялись. Там не только играли, но и справляли детские праздники. Так, в июне 1829 г. по случаю возвращения наследника Александра Николаевича из-за границы, где он провел два месяца, на Детском острове был впервые устроен праздник.
В 1830 г. воспитатель цесаревича К. К. Мердер предложил придумать девиз для Детского острова. В результате совместного творчества появился рисунок с изображениями «промытой скалы, муравья и якоря», что символизировало «постоянство, деятельность и надежду». Видимо, муравей как один из символов Детского острова дал название рукописному журналу «Муравей», который начал «издавать» цесаревич с друзьями в 1831 г.
В начале 1850-х гг. по распоряжению наследника Александра Николаевича на Детском острове установили два памятника его умершим воспитателям, Мердеру и Жуковскому. В июле 1853 г. столоначальник Канцелярии наследника Ф. Оом сообщил П. А. Плетневу, что «Государь Наследник Цесаревич желает поставить в Царскосельском саду памятник Тайному советнику В. А. Жуковскому, с посвящением на подножии оного, последнего стихотворения покойного „Лебедь“» и просил выверить текст стихотворения[414]. Сам бюст заказали проф. Витали (2350 руб. сер.). Примечательно, что деньги равными долями (по 587 руб. 50 коп.) на бюст собирали все те, кому преподавал Жуковский: Александр, Константин, Мария и Ольга. В ноябре 1853 г. гофмаршал двора наследника В. Д. Олсуфьев писал Я. В. Захаржевскому, что бюст «предположено поставить по весне на Детском Острове, приготовленные и находящиеся теперь здесь в коридоре под колоннадою, мраморный пьедестал и плиту, приказать перевезти по наступлению зимнего времени на означенный остров и хранить там в удобном месте». Памятник установили в сентябре 1854 г. справа от детского домика, на «мысу доброго Саши». Место для установки памятника указал лично цесаревич. Как и предполагалось, под бюстом В. А. Жуковского укрепили бронзовую доску с текстом одного из последних стихотворений поэта, написанного в 1851 г., «Царскосельский лебедь».
Осенью 1854 г. начались работы над памятником К. К. Мердеру. Конкурс[415] на изготовление памятника выиграл скульптор Ф. Трискорни, который в расписке (16 ноября 1854 г.) гарантировал изготовить «пьедестал из белого каррарского мрамора 2-го сорта цельный и цоколь из гранита для постановки бюста… 300 руб. сер. …готовы к 15 января будущего 1855 г. и доставлены в Царское Село, а там, где показано будет, под этот пьедестал сделать прочный фундамент на мой счет»[416]. 14 октября 1854 г. цесаревич утвердил эскизный проект памятника. 12 февраля 1855 г. скульптор доставил все компоненты памятника на Детский остров. Летом этого же года памятник К. К. Мердеру установили перед входом в детский домик. На постаменте памятника высекли надпись: «Незабвенному Карлу Карловичу Мердеру».[417]
Когда у Александра II и его братьев подросли собственные дети, они также продолжили освоение территории, которую ранее «занимали» их родители. И новое поколение любило Детский остров с той же силой, что и их родители. В 1860-е гг. в домике, «собственноручно выстроенном» Александром II и его товарищами, бережно сохранялась мебель, действительно сделанная руками Александра II во время его занятий «по ремеслу».[418]
В упоминавшемся сочинении старшего сына Александра II, 11-летнего Николая Александровича (19 октября 1854 г.), упоминается и Детский остров. Он описывает «свой флот», хранившийся в башне Адмиралтейства на озере в парке Екатерининского дворца: «одна турецкая большая лодка, длинная индейская байдарка… и старый буер». Он перечисляет тех, кто «на постах» обслуживал детские сооружения и одновременно присматривал за детьми: «на сетке» два человека, на Детском острове четыре, на трех паромах по одному. Следовательно, только на Детском острове «на постах» находилось 5 матросов. Кроме этого, для того чтобы Детский домик всегда был теплым, выделялся специальный истопник: «В собственном садике при Детском острове»[419].
Любовь к Детскому острову перешла и к внукам и правнукам Александра II. На этом острове с младшим братьями играл будущий Николай II. В свою очередь, его дети – цесаревич Алексей, а до его рождения великие княжны Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия тоже играли здесь, плавали вокруг острова на лодках, сажали цветы, убирали зимой снег, кормили кроликов. Николай II нередко присоединялся к ним.
Детский остров был востребован не только детьми. Например, в апреле 1895 г. Николай II с молодой женой «встали рано и долго сидели на Детском острове, наслаждаясь погодой». Через несколько дней молодые супруги, покатавшись в шлюпке по каналам Александровского парка, «трогательно пили чай вдвоем на Детском острове. Благодать стояла неописанная». Наверняка тогда император рассказывал супруге о своих детских годах, проведенных в Александровском парке.
После того как семья Николая II летом 1895 г. переехала в Петергоф, на Детском острове немедленно начались работы, поскольку император распорядился «отремонтировать домик на Детском Острове». Для Николая II все эти пруды, острова и каналы были знакомы с детства, поэтому они им любовно обустраивались, в том числе он предполагал, что там же будут играть и его дети. Поэтому в документах детально прописывалась задача по восстановлению двух гранитных пристаней у парома, соединявшего «большую землю» с Детским островом, пристань для причала лодки, двух гранитных сходов к воде, «гавани и пристани при оной в Собственном садике».[420]
Выполняя распоряжение императора, 4 июня 1895 г. архитектор академик Видов представил рисунки и смету на устройство гранитных пристаней и гавани у Детского острова в Собственном садике при Александровском дворце. 19 июня 1895 г. Николай II утвердил смету на замену деревянной пристани и гавани на гранитные в течение лета 1895 г. При этом в документах указывается, что сам паром «между этими пристанями был сделан вместо деревянного металлический, по прилагаемому при сем рисунку» и «поставлен на место не позднее 1 августа». Отмечу, что этот металлический паром должны были исполнить по образцу гатчинского парома, как и металлическую решетку для шлюпочной пристани на плотине, заказанную на заводе Сан-Галли. Кстати, этот «гатчинский след» встречается в документах поначалу довольно часто. Так, в мае 1895 г. Николай II приказал, «чтобы мосты в Царскосельских парках были постепенно переделаны по образцу устроенных в г. Гатчине»[421].
В апреле 1896 г. в дневнике Николая II появилась запись: «После обедни состоялся завтрак по-прежнему со всеми офицерами и с музыкой, кот. играла около горы. Работал на Детском острове в снегу». На следующий день, 7 апреля, Николай II записал: «Сделали хорошую прогулку вчетвером; дочку впервые вынесли на воздух. Посидели на острове и грелись на солнце». Под «островом» имеется в виду Детский остров. И таких записей множество[422].
Отмечу, что эти записи продолжались буквально до лета 1917 г. Периодически в записях монарх отмечал, где собственно он находился: «После завтрака гулял и работал на катке у мыса „доброго Саши“ (26 марта 1909 г.)[423]; «После завтрака гулял и работал с Дмитрием на острове – рыли окоп в снегу» (27 марта 1909 г.)[424].
Семья бывала на острове и после отречения Николая II в 1917 г., когда они с марта по август находились под арестом в Александровском дворце и могли гулять лишь по дворцовому парку.
Вот как вспоминает это время воспитатель цесаревича Алексея П. Жильяр, чудом выживший в мясорубке революции (воскресенье 10 июня 1917 г.): «Несколько дней тому назад дети играли на своем острове (искусственный остров среди маленького озера). Тогда цесаревич Алексей Николаевич играл с маленьким ружьем, которым очень дорожит, так как это ружье Государь получил от отца, когда был ребенком. Один из офицеров подошел к нам и предупредил меня, что солдаты решили отнять у Цесаревича его ружье и что они сейчас придут его взять. Услыхав это, Алексей Николаевич положил свою игрушку и подошел к Государыне, сидевшей на лужайке в нескольких шагах от нас. Минуту спустя подошёл караульный офицер с двумя солдатами и потребовал, чтобы ему сдали требуемое ими „оружие“. Я пытаюсь вступиться в это дело и объяснить им, что это не ружье, а игрушка. Напрасный труд – они отбирают его. Алексей Николаевич начинает рыдать. Его мать просит меня еще раз попробовать уговорить солдат, но это мне снова не удается, и они уходят со своим трофеем.
Полчаса спустя дежурный офицер отзывает меня в сторону и просит сказать Цесаревичу, что он в отчаянии от того, что ему пришлось сделать. После бесплодных попыток уговорить солдат он предпочел прийти с ними сам, во избежание возможности грубых выходок с их стороны».
После войны в детском домике, как и в других павильонах парка, долгое время жили люди, на остров рядом с паромной переправой был перекинут деревянный мостик. В настоящее время домик законсервирован, фонари на острове давно не горят, паром канул в небытие, а попасть на остров можно только зимой по льду.
История существования в императорских резиденциях эскадры гребных судов, как и очень многое при высочайшем дворе, восходит ко временам Московского царства, когда водные пути были подчас безопаснее и комфортнее сухопутных.
Эскадра малых яхт и гребных судов (позже – третья эскадра[425] Гвардейского экипажа) при Императорском дворе сформировалась еще при Петре I. По мере увеличения числа загородных императорских резиденций, эскадра малых яхт и гребных судов разрасталась, поскольку во всех пригородных императорских резиденциях имелись озера, реки и каналы. Все эти водные пространства были насыщены малыми судами, наследниками «потешного флота» Петра I. На этих судах дамы и кавалеры могли совершить неспешную прогулку, дети могли научиться грести и управлять парусными лодками, с лодок можно было половить рыбу. За все эти суда отвечали чины особой «гребецкой команды», а затем моряки Гвардейского экипажа, размещавшиеся в большей части императорских резиденций.
Первые суда появились на прудах и каналах Царскосельских парков при императрице Елизавете Петровне. Самая ранняя дата – апрель 1750 г., когда императрица повелела обер-гофмаршалу Шепелеву, «чтоб перевезена была в Царское одна двенадцативесельная позолоченная шлюпка из собственных Ея Величества гребных судов ведомства Придворной конторы со всеми принадлежащими к ней уборами». При этом требовалось перевести в ведение Царскосельской конторы самых надежных гребцов и квартирмейстера.
В 1753 г. по распоряжению Елизаветы Петровны прорабатывался проект, главная идея которого заключалась в том, чтобы «водою на шлюпке можно было плавать из Петербурга до Села Царского». Однако в силу объективных причин этот проект реализован не был.
К середине 1750-х гг. пруды и каналы Царскосельских парков были довольно плотно «укомплектованы» малыми судами. Так, на август 1755 г. в Царском селе имелись трешкоуты, две шлюпки и два ботика для плавания по Большому пруду. Все это активно использовалось императрицей и ее придворными в летние месяцы[426].
Для того чтобы сохранить зимой собранные в Царском Селе малые суда, при Елизавете Петровне был выстроен близ Катальной горы деревянный шлюпочный сарай, который в октябре 1763 г. по распоряжению Екатерины II был перенесен на тот берег Большого пруда, где ныне находится Адмиралтейство.
При Екатерине II с обустройством Большого Екатерининского дворца и прилегающих к нему парков, насыщенных водными артериями, коллекция малых судов получила новый импульс развития. Именно тогда в Царском Селе появились два дубовых 4-весельных трешкоута длиной чуть более 19 футов (5 м 80 см). Один из бытописателей Царского Села писал: «Для гулянья по большому пруду содержались всегда разные двувесельные мелкие суда; а в августе 1777 года привезены и спущены на большой пруд сделанные по высочайшему повелению на партикулярной верфи два четырехвесельных трешкоута, обошедшиеся построением в 507 рублей 71 коп. с позолотою резьбы в приличных местах и окрашением, один зеленого, а другой красного цвета, краскою, на коих ея величество, по благорассуждению, изволяла иногда по большому пруду забавляться плаванием. Суда сии в торжественные праздники и доныне украшаемы бывают множеством разноцветных флагов, всегда для сего сохраняющихся в шлюпочном сарае, а при происходивших в садах Села Сарского иллюминациях самым прелестным образом освещаемы бывали множеством разноцветных фонарей, по всем снастям и бортам, отсветом своим к поверхности водной производивших вид бесподобный».
Использовались для прогулок и более мелкие суда. Например, 4 мая 1777 г. Екатерина II вместе с великим князем Павлом Петровичем и Марией Федоровной гуляла по саду и «на большом пруду изволила кататься на шлюпках», при этом светское общество наблюдало, как в пруд выпустили 34 сазана, привезенных из Петергофа[427].
К этому времени на берегу Большого пруда уже было построено здание Адмиралтейства. Этот симметричный архитектурный ансамбль из трёх садово-парковых павильонов в голландском стиле построили летом 1773 г. по распоряжению Екатерины II по проекту В. И. Неелова[428]. Столь любимые Петром I голландские мотивы в облике Адмиралтейства совершенно неслучайны, поскольку Екатерина II всегда позиционировала себя как продолжательница дел Петра I. Как прагматичный политик, она была убеждена, что мелочей не существует, и продолжила восходящую к Петру I традицию коллекционирования маломерных судов.
Построенные здания Адмиралтейства заменили собой деревянный шлюпочный сарай, в котором лодки хранились ранее. Впоследствии в новом двухэтажном здании Адмиралтейства на первом этаже хранились трешкоуты[429] Екатерины II, каик, подаренный Николаю I турецким султаном, суда из Венеции (гондола), Китая (сампан) и других далёких стран (пироги, байдарки и т. д.). На втором этаже Адмиралтейства размещался оркестр, игравший во время водных прогулок. Эта уникальная коллекция, связанная с историей русского флота, погибла во время Великой Отечественной войны.
Рядом с Адмиралтейством находился «Матросский домик», построенный в 1780-х гг. для размещения гребцов-матросов. Крытый причал, построенный для прогулочных лодок в 1774 г. (инженер И. К. Герард), был после революции 1917 г. разобран.
В октябре 1854 г. старший внук Николая I – 11-летний великий князь Николай Александрович – в сочинении, описывая Адмиралтейство, упоминает, что там хранилась «одна турецкая большая лодка, длинная индейская байдарка… и старый буер… В одно время, я помню, содержались все посты, именно на сетке два человека, на Детском острове 4, на трех паромах по одному…»[430].
При Павле I царскосельская флотилия была слегка разграблена, впрочем, как и значительная часть дворцового убранства Екатерининского дворца, в пользу Павловска, Гатчины и строящегося Михайловского замка. В августе 1799 г. из Царского Села в Гатчину отправили «большой трешкоут, меньших два и шесть яликов». Тем не менее, несмотря на ряд утрат, коллекция маломерных судов в Царском Селе оставалась самой крупной в пригородных резиденциях[431].
При Александре I Царскосельская коллекция судов вновь начала пополняться. Например, адмирал И. Ф. Крузенштерн подарил императору индейскую пирогу с противовесом, длиной 38 футов (11 м 60 см), изготовленную на островах Тихого океана. Коллекцию малых судов старались поддерживать в рабочем состоянии, для чего каждую весну в Царское Село приезжал «шлюпочный плотник из Адмиралтейств коллегии», привозивший сало, гвозди, дубовые доски и прочий материал, необходимый для ремонта «разных судов и плотиков».[432]
При Николае I Царскосельская коллекция малых судов пополнилась в 1830 г. «каиком турецким», изготовленным в Константинополе. Это был дипломатический подарок российскому императору со стороны Турецкого султана Махмуда II после окончания русско-турецкой войны (1828-29 гг.). Поскольку Николай I готовил своего второго сына к занятию должности генерал-адмирала русского флота, то в 1830–1840-х гг. малые суда из коллекции в Царском Селе стали использоваться для практических занятий морским делом всех сыновей императора.
В результате к середине XIX в. в каждой из императорских резиденций сложилась своя коллекция различных видов гребных и парусных лодок. При этом большая часть хранилась в Царском Селе.
Расцвет собрания пришелся на 1860-е гг. В этом просматривается и увлечение самого Александра II различной водной экзотикой, и его стремление воспитать характер сыновей через увлечение водными видами спорта. Кроме этого, одного из сыновей – великого князя Алексея Александровича – император прочил на пост генерал-адмирала российского флота.
Именно для великого князя Алексея Александровича по предложению контр-адмирала К. Н. Посьета в сентябре 1863 г., с одобрения Александра II, у Большого пруда в Адмиралтействе строятся «бревенчатые мастерские и эллинг с сараями». Эллинг был построен летом 1864 г., и поручик Боярский с семью мастеровыми начал обучение практическому кораблестроению великого князя Алексея Александровича. Этот эллинг финансировался вплоть до 1882 г.[433]. Всей царскосельской флотилией с 1869 по 1874 г. командовал капитан 2-го ранга К. А. Гирс[434].
О том, насколько была велика царскосельская эскадра малых яхт и гребных судов, дают представление две ведомости, датированные 1865 г. и 1906 г.
Список царскосельской флотилии появился в 1865 г. в связи со смертью наследника – великого князя Николая Александровича. Значительная часть судов принадлежала ему, в связи с чем возникла необходимость определить их дальнейшую судьбу[435]. Список 1865 г. достаточно подробный, в нем указывается не только владелец того или иного судна, но и его название, характеристики, время и место постройки, вид парусного или весельного снаряжения[436].
Коллекция пополнялась и при Николае II. Это были и как вполне современные байдарки, так и экзотические суда, например пробковая лодка, которая была подарена императору родственниками. В 1906 г. «заведующий загородными судами и Петергофской военной гаванью» генерал-майор Е. И. Аренс[437], занимавший эту должность с 1903 по 1913 г., составил упомянутый список. В обязанность Аренса входило поддержание в порядке Царскосельской флотилии и устройство шлюпочных парадов и соревнований на царскосельских прудах и каналах. Как это ни удивительно, но на 1906 г. Е. И. Аренс не владел даже той информацией о судах своей флотилии, которая имелась в 1865 г. Поэтому список 1906 г. информационно скуден.
Поражают правила пользования коллекцией судов императорской Царскосельской флотилии. Как следует из документов, всеми приведенными в списке малыми судами пользовались не только высочайшие особы, но и «публика», гулявшая в парках императорских резиденций. Единственное исключение представляла Стрельна, в которой малыми судами пользовались исключительно высочайшие особы. Например, в Царском Селе «все шлюпки, кроме собственно императорских в Александровском парке, предоставляются с высочайшего соизволения для катания публики в Большом Царскосельском озере безвозмездно на все время навигации». В Гатчине «во время пребывания Высочайших Особ все шлюпки находятся в их исключительном распоряжении. В остальное время они с незначительными изъятиями отпускаются публике на тех же основаниях». В Петергофе «кроме царских в Александрии и портовых шлюпок имеется несколько ялов для публики (на Ольгином острове). Последними можно пользоваться лишь во время высочайшего пребывания в Петергофе, тоже безвозмездно»[438]. В Павловске флотилия маломерных судов эксплуатировалась по тем же правилам.
В качестве примера приведем цитату из дневника Н. Н. Пунина (3 июня 1913 г.): «Только что вернулся из Адмиралтейства и бесконечно грустное настроение. Вышел на „Праще“ на озеро, закатывалось солнце, Адмиралтейство было огненным, были, как иглы, раскаленные стволы сосен. Объехал вокруг острова, вокруг „Шквала“, один…» Поясню, что «Пращ» – это лодка-одиночка, построенная на охтенской верфи в 1865 г. и принадлежавшая великому князю Алексею Александровичу. «Шквал» – парусный калифорнийский плот с выдвижным килем, также принадлежавший великому князю Алексею Александровичу.
Появление американских плотов в Царскосельской коллекции было типичной детской забавой, вероятно, связанной с игрой в ин дейцев. Великие князья и их сверстники, начитавшись Майн Рида и Фенимора Купера, с удовольствием играли «в индейцев». Видимо, той же цели служили индейская пирога и «челн индейский», хранившиеся в Царском Селе. О том, что царские дети играли «в индейцев», свидетельствует дошедший до наших дней игрушечный набор цесаревича Алексея, включавший вигвам и две индейские пироги.
Что касается «плотов рыболовных» (по два в Гатчине и Петергофе), то это явный след увлечения императора Александра III, который по ночам при помощи факела лучил рыбу острогой. Весной 1884 г. по личному указанию Александра III на рыболовном плоту установили электрический фонарь. Естественно, во время рыбалки рядом с императором находились матросы Гвардейского экипажа, которые были у царя «на подхвате».
Что касается «паромов перевозимых» (по два в Царском Селе и Гатчине), то ими пользовались только дети, по крайней мере одним, в Александровском парке Царского Села у Детского острова, где действовала паромная переправа, обслуживаемая матросами Гвардейского экипажа.
Венецианские гондолы (по одной в Царском Селе и Павловске) были напоминанием как о галантном XVIII в., так и о периодических поездках великих князей и княгинь в Венецию. В качестве «гондольеров» также выступали матросы Гвардейского экипажа. Любопытно, что с 2003 г. венецианские гондолы вновь появились на Большом пруду Екатерининского парка Царского Села, и любой турист «за денежку малую» может совершить в них неспешную прогулку.
Байдарок в императорских резиденциях хранилось целых 15 штук. Больше всего их было в Царском Селе (4 шт.) и Гатчине (8 шт.). Первые «этнографические» байдарки были привезены из Гренландии и Алеутских островов в 1860-х гг. Самым большим почитателем байдарок был Николай II, которому родители на 16-летие купили его первую байдарку. При этом ему сначала дали посмотреть каталог байдарок, из которого он выбрал то, что хотел, а уже затем в Гатчинский дворец привезли лодку. Кстати, на один из дней рождения императору Николаю II родственники подарили и пробковую шлюпку, которая упоминается в ведомости 1906 г.
В результате Николай II ходил на байдарках с 1884 г. по лето 1917 г. В его дневниках имеется множество «байдарочных фиксаций». При этом император как настоящий фанат открывал байдарочный сезон в апреле-мае и заканчивал его в ноябре. Конечно, император не сплавлялся на байдарке по бурным рекам Карелии, его уделом была гладь каналов Александровского и Гатчинского парков. Когда Николай II начал регулярно выходить с семьей на яхте «Штандарт» на отдых в финляндские шхеры, то с собой он брал несколько байдарок, на которых с офицерами свиты совершал неспешные плавания, радуясь, когда попадал «в волнушки»[439]. Один из офицеров яхты «Штандарт» упоминает, что Николай II «очень любил грести на двойке, что бывало почти каждый день, и очень любил байдарки, причем для него всегда привозили собственную байдарку английского производства»[440].
Во время плавания «Штандарта», когда позволяла погода, «после чая подавалась байдарка или двойка, и государь греб час, иногда два, возвращаясь ко времени командного обеда в 11 часов, и тут ему подавали пробу, которую он всегда с аппетитом отведывал»[441].
В свои байдарочные походы Николай II пытался вовлечь и императрицу Александру Федоровну, но ей эта забава не пришлась по душе. Зато императора охотно сопровождали офицеры Гвардейского экипажа. Поскольку байдарок для большой компании стало не хватать, то «государь приказал заказать для офицеров четыре байдарки на его личные средства. …Строителем в яхт-клубе был известный спортсмен Е. А. Кун, который нам и сделал байдарки из красного дерева, три поменьше, а одну побольше, специально для людей с весом, вроде флигель-адъютанта Дрентельна и меня»[442].
Когда подросли дочери императора, они охотно разделили увлечения отца, и до нас дошло множество царских семейных «байдарочных» фотографий, в том числе и на каналах Александровского парка.
Если говорить о больших весельных лодках (ялах и гичках), то они использовались во время различных соревнований, в которых охотно участвовали молодые поколения великих князей. Так, Александр III бережно хранил в своем кабинете бронзовую статуэтку, полученную в качестве приза за выигранную им в Царском Селе весельную гонку. На весельных лодках учились грести не только великие князья, но и княжны, о чем опять-таки свидетельствуют фотографии. Даже больного гемофилией царевича Алексея сажали за весла, формируя его характер.
Единственный к 1906 г. буер в царскосельской флотилии (в начале 1860-х гг. в Царском селе имелось три буера) был наследником буера[443], купленного Петром I в Голландии за 425 гульденов[444].На гатчинских прудах периодически ходили две малые парусные яхты.
Судя по дошедшим фотографиям, это были яхты, стилизованные под парусные суда XVIII в. Одна из яхт была трехмачтовой, а другая – одномачтовой. На яхтах были установлены пушки. Например, на фотографии трехмачтовой яхты видно, что у нее имелась артиллерийская палуба с 10 орудийными портами по каждому борту. У малой яхты орудийных портов было 8. Наверное, на этих судах юные великие князья не только играли «в пиратов», но и поднимались на довольно высокие мачты. Конечно, для гатчинских прудов это были очень большие суда, которые скорее выполняли роль «парусных тренажеров» и являлись площадкой для мальчишеских игр. Наверное, для того чтобы выводить эти яхты на центр озера, предназначались два катера (паровой и бензиновый), хранившиеся в Гатчине.
В царской коллекции маломерных судов имелись лодки специальной конструкции, например так называемые лодки-гатчинки. В списке 1906 г. они, вероятно, проходят как шлюпки. Это были килеватые лодки с одной парой весел, частым набором шпангоутов и центральным расположением гребца. Судя по фотографиям, эти узкие, с острыми обводами лодки могли развивать большую скорость. Есть несколько фотографий, на которых Николай II катается с сыном в такой лодке на канале Александровского парка.
Большие весельные «катера», оборудованные на корме удобными диванами, предназначались для семейных прогулок по озерам и каналам пригородных резиденций. Вся остальная экзотика в виде джонок, сампанов, манильских лодок и норвежских йолов представляла собой скорее этнографический интерес. Так же следует рассматривать и многочисленные «специализированные» отечественные лодки: карбас архангельский, дышку, астраханскую ловецкую лодку и челноки волжские. Например, промысловую «косную лодку» цесаревич Николай Александрович заказал в 1863 г. во время своего пребывания в Астрахани на рыбных промыслах. Длинную лодку с большими трудностями доставили в 1864 г. в Царское Село, где лодочному мастеру подарили серебряные часы, а руководителю «проекта» – купцу Александру Плотникову – золотую украшенную бриллиантом булавку[445].
Среди этой экзотики имелись и дипломатические подарки, например упоминаемый в литературе «каик, подаренный Николаю I турецким султаном». Подчеркну, что все эти лодки были подлинниками: гондолы были изготовлены в Венеции (в 1860-х гг. одну повторили в Петербурге), норвежский йол построен в Норвегии. В январе 1866 г. в Петербург пришло известие, что «с устья Амура отправлена на транспорте „Гиляк“ для Царскосельского озера ольрочаи гиляксакая лодка и что командиру транспорта поручено на пути приобрести для того же озера маньчжурскую и японскую лодки».[446]
В начале XX в. летом всю маломерную флотилию, разбросанную по разным резиденциям, обслуживали 96 нижних чинов и специалистов Гвардейского экипажа. Зимой это число значительно сокращалось, поскольку все лодки находились на хранении в «Адмиралтействах». Как видно из сочинения великого князя Николая Александровича (1856), матросы дежурили и на Детском острове, и на паромах, и на сетках. В Царском Селе в 1906 г. команда Гвардейского экипажа состояла из 15 матросов и боцмана.
При Александре III, много времени проводившем в Гатчине и Петергофе, рыбалка на озерах входит в круг повседневных занятий всех членов императорской семьи, и для нее активно использовали различные лодки. Например, в детских дневниковых записях великой княгини Ксении Александровны упоминается шлюпка для рыбалки с забавным именем «Моя-моя»: «Мама и я пошли в Адмиралтейство, где сначала кормили уток, а потом, забрав матроса и удочки, отправились на „Моя“ под большой мост около зверинца, где высадились и стали ловить рыбу! Чрезвычайно увлекательно! Мама ловила все окуней, а я плотву, и наловила очень много, что меня обидело!»[447]. А в письме Александра III к супруге 28 апреля 1892 г. сообщалось, что «Миша вернулся из Заречья в восторге, весь красный от загара и привез с собою более 150 форелей, ловили кроме Миши, кн. Голицин, Диц, Тормайер и сам профессор Хис, который, конечно, наловил почти половину всего количества рыбы»[448]. Судя по дневниковым записям, дети Александра III активно использовали на гатчинских озерах некий «аквапед» – прообраз современного водного велосипеда. В 1882 г. на озере появилась лодка с электрическим двигателем.
29 июня 1903 г. заведующий загородными судами и Петергофской гаванью полковник Е. И. Аренс сообщил начальнику Царскосельского Дворцового управления В. Е. Ионову, что «Государю Императору благоугодно было приказать построить для защиты от непогоды байдарок Его Величества в саду „Александрия“ и в Царскосельском парке Александровского дворца легкие навесы»[449]. К этому времени в Петергофе такой навес уже был построен по чертежу С. Данини (смета – 438 руб. 36 коп.). Через короткое время навес был построен и в Александровском парке. Император, как ярый байдарочник, желал, чтобы его «материальная часть» всегда была в хорошем состоянии и «под рукой».
Начавшаяся летом 1914 г. мировая война принесла новые заботы, но сезон в Александровском парке был открыт как обычно в апреле. 23 апреля 1915 г. в дневнике царя появилась запись: «Катался на байдарке и гатчинке». В августе 1915 г. царь принял на себя обязанности Верховного главнокомандующего и большую часть времени проводил в Ставке в Могилеве, но когда он на короткое время возвращался к семье в Царское Село, то он не упускал возможности вновь (запись за 25 сентября) покататься в байдарке с сыном и поесть «картошку и печеные яблоки с Алексеем у костра».
К весне 1916 г. положение на фронте стабилизировалось и, как обычно, в дневнике 16 апреля появилась запись: «Начал сезон на байдарке». Отречение Николая II в марте 1917 г., тяжелая болезнь детей в марте и апреле выбили царскую семью из колеи обычной жизни, но, тем не менее, в дневнике царя 13 мая 1917 г. появляется запись: «Катался в байдарке и шлюпке». Это последнее упоминание царя о своем любимом увлечении.
Императорские резиденции во все времена подлежали усиленной охране. Но порядок охраны императорских резиденций менялся в соответствии с политическими реалиями времени. Кроме того, любая из императорских резиденций имела свои особенности, поэтому охрана каждой из них «ставилась» индивидуально, с учетом всех ее особенностей.
С начала XVIII в. охрану императорских резиденций несли караулы гвардейских полков. Фактически со времен обустройства Сарской мызы при Петре I был обеспечен режим ограниченного допуска в новую императорскую резиденцию. По крайней мере уже в 1717 г. упоминается, что солдаты, занимавшиеся строительством дороги «в село Сарское… из Петербурга от Средних рогаток через Пулково и Кузьмино», должны были также запретить «по ней ездить всем, без билета приказчика Сарскосельского». Если говорить сегодняшними канцеляризмами, то на дороге, соединявшей пригородную резиденцию и столицу, в 1717 г. был введен режимный порядок проезда.
Судя по всему, этого порядока придерживались и в последующие десятилетия. Об этом свидетельствует документ 1728 г.: «В мае из Канцелярии конюшенного двора прислано шестеро матросов для караула, чтобы никого без билета не пропускать проезжать по пулковской перспективной дороге от Средних рогаток, а ездить через Вологодскую Ямскую и Коерово». Поясню, что дважды упомянутый «билет» являлся пропуском на проезд в Царское Село.
Фактически это означало, что с первых десятилетий существования Царского Села как императорской резиденции существовали как минимум три кольца охраны. Первое – внутридворцовые краулы; второе – караулы вокруг резиденции, включая парки; третье – на дорогах, ведущих в резиденцию. Такая система охраны была стандартом для того времени, которое принято именовать «эпохой дворцовых переворотов».
Когда в 1756 г. Ф.-Б. Растрелли закончил возведение в Царском Селе Большого дворца, Елизавета Петровна представила его своему окружению и дипломатам. К этому времени в новой резиденции несли службу караулы гвардейских полков. Особая кордегардия была построена близ дворца в 1761–1762 гг.[450].
Каждый день по сложившейся издавна практике для караула определялись пароли и отзывы («лозунги»), а по ночам офицеры проверяли несение службы. В качестве примера приведу некоторые «пароли и лозунги», установленные сразу же после переворота Елизаветы Петровны с 25 по 31 ноября 1741 г.[451]. Возможно, нечто подобное звучало и близ нынешнего Екатерининского дворца (см. табл. 11):
Таблица 11
При Екатерине II сложившийся порядок охраны практически не изменился. Из года в год императрицу во время ее переездов в Царское Село сопровождали 65 казаков, которые в будущем стали ядром лейб-гвардии Казачьего полка. Позже в состав охраны Екатерины II был включен лейб-гвардии гусарский эскадрон[452].
При Павле I охрану всех императорских резиденций усилили. После того как император провел лето 1800 г. в Царском Селе, великий князь Константин Павлович в августе передал устное повеление Павла I «исправить и вновь построить караульные домы, фрунты, шлагбаумы, бутки»[453]. В результате Царское Село, как и Гатчина, «украсилось» прусскими цветами (бело-черно-красный).
Кроме налаженной системы охраны резиденции, со времен Елизаветы Петровны установили особый порядок охраны парков, прилегавших к дворцу. Например, Елизавета Петровна 10 мая 1746 г. повелела: «В сад никого не пускать; ежели кто силой и упрямством пойдет, в таких упрямых стрелять из ружья горохом». Несомненно, что такое распоряжение появилось не на пустом месте и, видимо, прецеденты имелись.
Постепенно парки начали обноситься оградами. Сначала они окапывались рвами, вдоль которых устанавливали сначала рогатки, а затем устраивали палисады. Например, так в 1773 г. обнесли вдоль рва палисадом Английский (т. е. Верхний) сад.
Публику пускали в императорские парки свободно, но только тогда, когда Екатерина II отсутствовала в резиденции. Тем не менее разные «просильщики» время от времени прорывались лично к Екатерине II во время ее прогулок по парку. Видимо, в связи с этим 8 августа 1778 г. она констатировала, что в Царском Селе «всяких всякого чина просильщиков много», и распорядилась «сказать, чтоб отселе выехали и здесь без билета от дежурного генерал-адъютанта» не находились[454]. Упоминание о «билете» позволяет утверждать, что загородная резиденция изначально существовала как закрытая режимная территория.
Как упоминалось, при Екатерине II ее парки были открыты для приезжих и царскоселов. Это неизбежно влекло за собой самые разнообразные «издержки». Что это были за «издержки», наглядно свидетельствуют правила, обнародованные в мае 1782 г.
Согласно этим правилам, гуляющим в садах запрещалось пугать птиц, ловить рыбу, ломать деревья, рвать цветы и проч., под опасением взыскания одного рубля в пользу садового ученика, «подсмотревшего оное». Публика информировалась об этих правилах на специальных досках, расставленных по Нижнему и Верхнему садам.
На следующий год усовершенствованные правила по соблюдению порядка в Нижнем и Верхнем садах были вновь обнародованы главным хозяйственником Царского Села генералом А. П. Кашкиным: «Ея императорское Величество именным указом за Собственноручным Своим подписанием высочайше повелеть соизволила: учинить строжайшее прещение и подтверждение, чтобы никто в ЦарскоСельском саду птиц не дразнил, и как оных, так и летающих не ловил, и нигде птичьих гнезд не разорял, не ломал деревьев, не рвал цветов, не портил дорог, и поставленных канапе и скамей не обваливал, и ничего не вредил, также расставленных по разным прудам для гуляния водою судов не портить, и ничего на них не ломать, весел с собою не уносить, веревок не отрезывать и не отрывать, и к островам не приставать, под опасением заплаты пени по рублю в пользу птичников или садовников, или же огородников, которые за тем наблюдать имеют, а кому платить будет нечем, тот долженствует работать в саду, покуда заработает цену сей пени; чего для всем и каждому сим и объявляется июня 5 дня 1783 года»[455].
Понятно, что этот ужасающий перечень возник не просто так, и за каждым пунктом наверняка стоял не единственный прецедент.
Кажется, что природа человеческая неизменна… Тем не менее Екатерина II сохранила практику свободного доступа в императорские парки, и со временем это превратилось в устойчивую традицию, поддерживавшуюся больше 100 лет.
После того как в июне 1796 г. великий князь Александр Павлович и великая княгиня Елизавета Алексеевна переселились в Александровский дворец, была организована его охрана.
Поскольку Главная гауптвахта находилась в Екатерининском дворце и маршрут движения караулов к Александровскому дворцу получался слишком длинным, то в 1796 г. рядом с Александровским дворцом по проекту П. Неелова построили небольшой восьмигранный деревянный павильон-караулку. Кроме того, в подвале Александровского дворца отвели помещение для размещения гвардейского караула[456]. 22 мая 1796 г. генерал-майор Турчанинов распорядился «вход для солдат караульных в их комнаты сделать спуском без ступеней»[457].
Когда Императорский двор находился в столице, охрану Екатерининского и Александровского дворцов несли дворцовые сторожа. Когда Двор переезжал из Петербурга в Царское Село «на дачу», охрану резиденций брали на себя караулы гвардейских полков, расквартированных в Царском Селе: лейб-гвардии Кирасирский, Гусарский и Гренадерский Его Величества Императора Австрийского полки[458]. После окончания Отечественной войны Александр I приказал разместить в Царском Селе лейб-гвардии Инвалидные роты, сформированные из солдат, получивших увечья в ходе боевых действий. Инвалиды несли службу в караулках, расположенных по периметру царскосельских парков. Иногда в размеренной караульной службе происходили накладки[459]. Например, 31 декабря 1816 г. командир «Гренадерского Его Величества Императора Австрийского полка» полковник И. М. Стессель писал управляющему г. Царское Село графу Ф. П. Ожаровскому: «Мой полк назначен будущего января 6 числа 1817 г. к параду, почему покорнейше прошу Ваше Сиятельство кому следует предписать на 2 число января назначить караул в Александровский дворец инвалидов из других команд»[460]. В свою очередь Ожаровский предписал командиру Гвардейской инвалидной роты № 2 подпоручику Агафонову «назначить наряд в караул и на выезды в Александровский дворец»[461].
Дворцовые караулы делились на круглосуточные и ночные, внутренние и наружные.
Круглосуточные выставлялись у ворот парков, окружавших резиденцию, ночные – под окнами собственных половин и в парке у ворот. Внутренние – у дверей в личные покои императорской четы. Следует подчеркнуть, что караул внутри резиденции, выставлявшийся от лейб-гвардии Гусарского полка как особо важный, именовался «офицерским». Существовал также унтер-офицерский караул и ефрейторский караул «на выездах»[462].
Охрана резиденций в начале XIX в. оставалась довольно символичной, и публике разрешили гулять в парках даже во время пребывания членов императорской семьи в Александровском и Екатерининском дворцах. Поэтому в парках Царского Села периодически случались акты вандализма. Тем не менее царскосельские хозяйственники закрывали на это глаза, поддерживая «традицию прежних лет», связанную со свободным допуском публики в императорские парки.
Когда в мае 1811 г. до обер-гофмейстера, главноначальствующего над Гоф-интендантской конторой, графа Ю. П. Литта дошли слухи, что «будто бы запрещается в Царскосельских придворных садах прогуливаться публике», то он в письме к К. Берхману[463] писал, что «не могу я принять сие достоверным, ибо от меня о том никому никакого предписания не было, однако же желательно мне знать немедленно, от чего сие произошло, и что было поводом к разъяснению таковых слухов»[464].
Ю. П. Литта был столь возмущен даже предположением, что дворцовые парки могут быть закрыты для публики, что категорически предписывал подчиненным, «чтобы как живущим в Царском Селе, так и приезжающим позволено было везде гулять, и чтобы входы все в садах все были открыты по-прежнему, без всякой перемены». Обеспокоенный К. Брехман немедленно ответил, что «нет никому воспрещения входить в оные…, все входы открыты, кроме двух: 1. Против садового мастера Менаса… 2. Гатчинские ворота, где нет караула»[465].
Для публики закрывались только Собственные садики и территория, непосредственно примыкавшая к резиденциям. При этом Собственные садики, как правило, ограждались художественно выполненными решетками. Первая такая решетка была устроена в ходе строительства Александровского дворца. Еще в 1795 г. Екатерина II предписывала: «…из углового кабинета в цветной садик, также цоколь для решетки цветного садика начать делать как наискорее…»[466] Чугунная решетка, отлитая по чертежам Дж. Кваренги, имела «скобовидную форму» длиной 49 сажен и 2,5 аршина. Она поддерживалась 59 колоннами и включала двое ворот, которые запирались замками[467].
Зимой, когда заканчивался дачный сезон, все ворота и калитки в Царскосельских парках закрывались, «чтобы в зимнее время сквозного чрез оный сад ходу не было». Ворота открывались в это время только «для возки материалов и чистки снега и прорубей»[468]. Впрочем, некоторые из дорожек парка постоянно очищались от снега и зимой, и их посыпали песком. Связано это было с тем, что Александр I довольно часто приезжал зимой в Екатерининский дворец.
Большая часть караулок и ворот Александровского парка была архитектурно и функционально оформлена в рассматриваемый период. Так, в 1820 г. в ограду Александровского парка на пересечении нескольких дорог были встроены двустворчатые с калитками Александровские ворота, спроектированные А. Менеласом. Чугунные въездные столбы в виде мощных ликторских связок украсили двуглавыми орлами с коронами. Створки ворот были оформлены с элементами столь характерной для пейзажной части парка готики.
В 1823–1824 гг. на границе Александровского парка по проекту арх. А. А. Менеласа были возведены роскошные неоготические Красносельские ворота с двумя караулками. Сначала в 1823 г. на строительство каменных караулок «при красносельских воротах» было потрачено 27 955 руб.[469]. В 1824 г. были выделены средства на «Отделку красносельских ворот с караулками при оных». Тогда же в 4000 руб. обошлась посадка деревьев «около бани красносельских ворот и в других местах»[470].
Двухэтажные караулки были украшены зубчатыми парапетами, стрельчатыми окнами, облицованы пудостским известняком и соединены чугунными воротами. В 1846 г. после присоединения Баболовского парка к Александровскому металлические ворота перенесли на Старо-Красносельскую дорогу, а между караулками поставили новые ворота.
При Николае I, в 1827 г., около Собственного садика Александровского дворца появилась новая металлическая решетка[471]. Спустя почти 20 лет эту решетку убрали и перенесли к клумбе, устроенной перед колоннадой Александровского дворца. 16 января 1845 г. Я. В. Захаржевский сообщил П. М. Волконскому, что Николай I лично распорядился, «чтобы решетка, находящаяся около цветника в Собственном садике у оного дворца, употреблена была вокруг клумбы»[472]. Эта чугунная решетка длиною 37 погонных саженей, с двумя чугунными воротами, с 1845 г. соединяла флигели Нового дворца. На акварели А. М. Горностаева «Александровский дворец в Царском Селе», датированной 1847 г., эта решетка отчетливо просматривается. Также решетку хорошо видно и на фотографиях и открытках начала XX в.
Со временем появилась решетка и вокруг Александровского парка. Ей предшествовали деревянные ограды-палисады и шпалеры из различных кустарников. Эти символические ограды со временем начали заменять на металлическую решетку, которой постепенно окружили всю обширную территорию Александровского парка. По мере необходимости в решетку «врезали» ворота или скромные калитки, строили караулки.
Довольно рано для пригородов дворцовые ограды стали освещать. Делалось это не только для удобства царскосельских обывателей, но и для обеспечения режима безопасности охраняемого паркового периметра. В 1819 г. Александр I утвердил предложение Я. В. Захаржевского об установке вдоль ограды Царскосельского парка фонарей «от чугунных ворот до Баболовского просека» и далее «от просека до Большого каприза». При этом предполагалось, что фонари будут устанавливать «на каждые 20 сажень по одному фонарю», следовательно, понадобилось 46 фонарей, с 4 теплыми, с печами, будками для часовых от гвардейских полков. Весь проект обошелся более чем в 5000 руб.[473].
При Николае I процесс сооружения металлической ограды по периметру Александровского парка продолжился. Поскольку площадь парка была значительной, то дело шло весьма неспешно, сопровождаясь строительством караулок у ворот и калиток. Подчеркну, что в первой половине XIX в. охрана Александровского парка и дворца носила довольно патриархальный характер, скорее работая не на решение задач охраны первого лица империи, а просто обозначая его некое личное пространство.
Из документов видно, что вопрос и об ограде, и о караулках время от времени поднимался, но решения принимались неспешно. То денег не было, то возникали куда более важные задачи. Например, в документах, датированных 1832 г., упоминается о постройке «в полуциркуле против Кузьминской дороги ворот[474] с караулками и решеткою при оных»[475].
Время строительства каменных караулок по периметру Александровского парка пришло в 1840-х гг. Начало этому процессу было положено в апреле 1839 г., когда Я. В. Захаржевский сообщил П. М. Волконскому, что «во исполнении Высочайшего повеления полученного мною изустно от Его Императорского Величества» он подготовил 14 проектов фасадов караулок, взяв за образец «домики», выстроенные для сторожей в Павловском парке при железной дороге[476]. Необходимость в этих караульных «домиках» возникла в связи с расширением территории Александровского парка. В августе 1839 г. Волконский сообщил Захаржевскому, что «Его Величество изволил избрать рисунки под № 9 и 10, если же домиков нужно много, то под № 11»[477].
Однако этот проект на время «заморозили», поскольку, по словам самого Захаржевского, не представлялось в караулках «доселе особенной в них надобности». Но к концу 1840 г. такая «надобность» обозначилась вполне отчетливо, поскольку население близлежащих деревень по инерции слегка браконьерничало на территориях, уже включенных в Александровский парк: «…вырубка в зимнее время некоторого числа молодых дубков и вязов – убеждает, что стража необходима», поскольку «…может мало помалу истребиться вся новая посадка». То есть речь шла не об охране императорской резиденции и самого императора, а об охране молодых насаждений на территории парка. Поэтому на рассмотрение министра Императорского двора была представлена смета на 1841 г. в 2628 руб. на строительство двух караулок, «одной у Александровских, а другой у ворот при Красносельской дороге»[478]. В результате в 1846 г. появились новые Красносельские ворота, получившие также название Слоновьих, поскольку рядом с воротами находился павильон «Слоны». В свою очередь старые Красносельские ворота, установленные между караулками в 1823–1824 гг., перенесли по распоряжению Николая I в 1846 г. на Старо-Красносельскую дорогу в Красное Село, и они получили название Старокрасносельских.
В 1840 г. на этой дальней от дворца стороне Александровского парка металлической ограды еще не было. Ее роль поначалу должен был выполнять «земляной вал с брусчатым шпалером» длиной в «1420 саженей по Красносельской и Белорусской дорогам». На возведение этого земляного вала также запланировали в смете денежные средства (3087 руб.). В результате караулки и земляной вал «с брусчатым шпалером» должны были «уединить парк и сохранить находящиеся в нем рощи».
Отмечу, что Николай I подавлял своей волей ближайшее окружение и был вынужден решать пустяковые вопросы совершенно не его уровня просто потому, что не хотел делегировать полномочия. Например, тот же Захаржевский не мог самостоятельно решить «по правую или левую сторону от ворот» должны были находиться планируемые караулки. Судя по всему, прецеденты, пресекавшие излишнюю инициативу подчиненных, имелись, если довольно самостоятельный в принятии хозяйственных решений Я. В. Захаржевский запрашивал императора о таких совершеннейших пустяках. Рубленные из бревен караулки были построены к 1844 г.
В 1848 г. на месте караулки у Большого каприза, где со времен Екатерины II находился гвардейский пост, был выстроен Швейцарский домик. Несмотря на свой романтический облик, это была сугубо функциональная постройка, предназначавшаяся для гвардейских караулов, охранявших императорскую резиденцию.
Металлическая ограда непосредственно близ Александровского дворца появилась во второй половине 1840-х гг., когда Николай I принял решение (6 июня 1846 г.) «О решетке у Нового дворца», выбрав из представленных эскизов рисунок ограды. Тогда же император распорядился «решетчатые чугунные ворота перенесть от Лам в полуциркуль к д. Александровке, а от Красносельских ворот на Красносельскую дорогу» с пометой «исполнить, когда удобно будет»[479].
При Николае I наряду с гвардейскими частями, расквартированными в Царском Селе, к охране Александровского дворца с 1832 г. начали привлекать казаков Собственного конвоя, входивших в казачью Команду Кавказского Линейного войска, сформированную в октябре 1832 г.
В 1830-х гг. Конвой еще не имел собственных казарм в Царском Селе, временно размещаясь в деревне Красная Слободка и частично в казармах л. – гв. Кирасирского полка. В 1845 г. для конвойцев выстроили отдельное здание. Отдельная казачья команда охраняла наследника цесаревича Александра Николаевича. После смерти Николая I эту команду включили в состав Конвоя, который в 1850-х гг. размещался в домах Софийской части Царского Села[480]. Говоря об охране первых лиц в 1830–1840-х гг., следует упомянуть о камер-казаках, которые выполняли функции личных телохранителей императриц.
Появление камер-казаков при российском императорском дворе имеет свою историю. Впервые казаки появились в ближайшем окружении императриц в 1775 г., когда по воле Екатерины II при императорском дворе создается «придворная Донская казачья команда» (65 чел.). Несколько позже при императорском дворе сформировали еще одно казачье подразделение – «Чугуевскую казачью команду». Главной задачей донских и чугуевских казаков являлась охрана Екатерины II во время ежегодных переездов из Санкт-Петербурга в пригородные резиденции. Во время нахождения императрицы в дворцовых пригородах казаки несли караульную службу вокруг императорских резиденций.
В 1796 г. Павел I приказал развернуть придворные казачьи отряды в лейб-гвардии Гусарский Казачий полк[481]. 30 декабря 1796 г. император Павел I утвердил «Придворный штат», в котором упоминалось о 12 гусарах, набранных из лейб-гвардии Гусарского Казачьего полка для несения внутренней дворцовой службы[482]. Отмечу, что в ряде документов их именуют «камер-гусарами».
В 1811 г. из казаков лейб-гвардии Казачьего полка для сопровождения императора Александра I сформировали Черноморскую сотню, которую в 1813 г., в период заграничных походов русской армии, развернули в эскадрон. Таким образом, с 1775 г. казаки привлекались для обеспечения безопасности первых лиц империи, а с 1796 г. казаки обеспечивали и внутреннюю охрану в резиденциях.
Судя по всему, должность камер-казака появилась при Александре I. Среди ближайшей прислуги, бывшей при умирающем в Таганроге Александре I, упоминается камер-казак Федор Кузьмич Овчаров, служивший у императора с 1812 г. По устойчивой легенде, именно его имя якобы взял Александр I, «уходя» из Таганрога в образе старца Федора Кузьмича. При коронации Николая I о камер казаках также упоминается в перечне придворных служителей, шедших в коронационном кортеже в 1826 г. В 1828 г. был образован Собственный Е. И. В. Конвой, из рядов которого впоследствии вышло большинство камер-казаков при комнатах российских императриц.
Вероятно, инициировал процесс официального введения в придворный штат должности камер-казаков граф И. Ф. Паскевич-Эриванский, с 1828 г. командовавший Отдельным Кавказским корпусом. Там он познакомился как с уровнем боеспособности, так и с беззаветной храбростью донских, терских и кубанских казаков. Отмечу, что И. Ф. Паскевич-Эриванский был первым строевым командиром великого князя Николая Павловича – будущего Николая I, который, став императором, продолжал именовать Паскевича «отцом-командиром», всегда внимательно прислушиваясь к его рекомендациям.
В результате 12 октября 1832 г. в составе Собственного Е.И.В. конвоя появилась команда Кавказских линейных казаков. Команда набиралась из состава Сборного Линейного казачьего полка, который с 1831 г. воевал в Польше и находился в ведении Главнокомандующего армией графа И. Ф. Паскевича-Эриванского[483]. По штату в команде (эскадроне) состояли два офицера, четыре урядника и 24 терских казака. Осенью 1832 г. эскадрон терских казаков Собственного Конвоя уже патрулировал петергофские и царскосельские парки, где располагались летние резиденции Николая I. Именно из урядников этого подразделения и вышли первые «официальные» камер-казаки, отвечавшие за личную безопасность императриц.
В 1835 г., вскоре после подавления восстания в Польше (1830–1831.) Николай I с супругой отправился в польский город Калиш, в окрестностях которого предполагалось провести совместные маневры российских и прусских войск. Отправляясь в Польшу, Николай I не исключал возможности покушения. 30 июня 1835 г. он писал И. Ф. Паскевичу из Петергофа: «Я знаю, что меня хотят зарезать, но верю, что без воли Божией ничего не будет, и совершенно спокоен. Меры предосторожности беру, и для того официально объявил, и поручаю и тебе разгласить, что еду из Данцига на Познань смотреть укрепления, но одному тебе даю знать, что въеду в Царство чрез Торунь на Нешаву. Конвои вели приготовить на Познань, других не надо»[484].
Поскольку И. Ф. Паскевич-Эриванский хорошо знал демонстративное пренебрежение императора собственной безопасностью, то он из Варшавы в Данциг отправил Собственного Е. И. В. Конвоя урядника Герасима Подсвирова и казака Макара Рубцова «как бы для встречи имеющих прибыть в Данциг экипажей Государя императора»[485]. Но при этом Паскевич возложил на казаков обязанности личных телохранителей императора, поэтому казаки так и остались рядом с Николаем I, отправившись вслед за ним из Польши в Богемию. По возвращении Николая I в Россию казаки получили по 100 руб. наградных.
Фактически эпизод поездки Николая I за границу в 1835 г. создал прецедент, когда охрана императора, наряду с Собственным конвоем, первым специализированным подразделением государственной охраны, возлагалась и на личных телохранителей-казаков.
Судя по всему, Николай I запомнил казаков и, оценив их службу, решил использовать их для охраны своей семьи. Дело в том, что спецслужбы империи во второй половине 1830-х гг. время от времени получали информацию о готовящихся покушениях на Николая I. Сам император считал, что его охрана, осуществлявшаяся Собственным Е. И. В. Конвоем, III Отделением Собственной Е. И. В. Канцелярии и Отдельным корпусом жандармов, вполне достаточна. Но при этом он понимал, что его супруга – императрица Александра Федоровна, также находившаяся «под колпаком» упомянутых служб, нуждается в дополнительной, вполне зримой охране. Он помнил, как гром пушек 14 декабря 1825 г. на Сенатской площади навсегда травмировал его супругу и у нее, совсем еще молодой женщины, при малейшем волнении начинала трястись голова. Поэтому Николай I, желая защитить супругу от малейших случайностей, приставил к ней в 1836 г. урядника Герасима Подсвирова.
Урядника Г. Подсвирова перевели из Конвоя в состав комнатной прислуги императрицы в должности камер-казака, подчинив руководству Гофмаршальской части. Подчеркну, что Подсвиров предпочел «назначение это производству в офицеры по истечении 10-летнего срока. По словам Бенкендорфа, урядник Подсвиров выделялся „отличным поведением, трезвостью и в повиновении начальству всегда служил примером своим товарищам, а с тем вместе росту большого и наружности самой удовлетворительной“»[486].
Подчеркну, что характеристику Г. Подсвирову давал лично А. Х. Бенкендорф, возглавлявший главные спецслужбы империи – III Отделение Собственной Е. И. В. Канцелярии и Отдельный корпус жандармов. Следовательно, это назначение шло с его ведома и он с 1835 г. лично знал казака. Но окончательное решение по выбору телохранителя императрицы, несомненно, принимал Николай I. Со временем стало традицией, что на должность камер-казаков можно было попасть только по высочайшему выбору. Поэтому многие из будущих камер-казаков сначала служили в ближайшем окружении наследника или императора и только после этой службы оказывались при комнатах императриц.
Отмечу также, что в документе упоминается о внешнем виде Подсвирова: «росту большого и наружности самой удовлетворительной». Действительно, на протяжении большей части XIX – начала XX в. камер-казаки являлись некой визитной карточкой российского императорского двора, производя сильное впечатление на всех иностранных гостей, посещавших Петербург. Поскольку камер-казаки относились по должности к верхнему слою придворных служителей, то их внешний вид наряду с боевыми заслугами должен был соответствовать высокому статусу. Поэтому выбирали их весьма тщательно. Так как служба камер-казаков при Дворе, как правило, сводилась к представительским задачам, то в первую очередь отбирали казаков красивых, высокого роста, с окладистыми бородами. Их облик напоминал всей Европе о колоритных бородачах-казаках, запомнившихся ей со времен заграничного похода русской армии 1813–1814 гг., когда эти казаки стояли лагерем на Елисейских полях в Париже.
Главной задачей камер-казака Г. Подсвирова было сопровождение императрицы Александры Федоровны на выездах, выполнение обязанностей телохранителя. Поскольку при императорском дворе существовала практика недельных дежурств, то, видимо, по рекомендации Г. Подсвирова в качестве напарника к нему распоряжением императора был приглашен его сослуживец – урядник Макар Рубцов.
Таким образом, в 1836 г. в придворный штат императрицы были введены две штатные должности камер-казаков. После того как в составе Собственного Конвоя появился Кубанский эскадрон, камер-казаков стали выбирать и из него, попеременно меняя эскадроны. Со временем в штат императрицы была добавлена третья должность камер-казака.
В силу разных обстоятельств среди камер-казаков имела место некая «текучка кадров». Например, камер-казак Герасим Подсвирин прослужил до 1 мая 1845 г. и был уволен в чин хорунжего[487]. В 1842 г. вышел в отставку камер-казак Стекольников. В 1848 г. были уволены от службы камер-казаки Коключин, Костин, Пономарев и Попов. Их сменили на должности камер-казаков: Емельян Чумаков, Яков Пономарев и Самсон Попов. Видимо, именно они сопровождали карету императрицы Александры Федоровны на коронации Александра II в 1856 г. В описании коронационных торжеств 1856 г. в Москве упоминается, что при торжественном въезде в столицу по сторонам кареты вдовствующей императрицы Александры Федоровны «шли четыре камер-казака»[488].
Наряду с военной охраной, за императорскими резиденциями постоянно «присматривали» силовые структуры, созданные в 1826 г.: III Отделение Собственной Е. И. В. Канцелярии и Отдельный корпус жандармов. Когда в их распоряжение в очередной раз поступала информация о потенциальном поляке-террористе, то негласный контроль за публикой, фланирующей по императорским паркам, сразу же усиливался. Отмечу и то, что поселиться в Царском Селе можно было только с разрешения охраны. Фактически Царское Село являлось закрытым полувоенным городом. К 1847 г. в Царском Селе были расквартированы: лейб-гвардии Кирасирский Его Величества полк; лейб-гвардии Гусарский полк; Образцовые конная и пешая артиллерийские батареи; Образцовый пехотный полк; Учебный саперный батальон; Команда Кавказского линейного войска Собственного Его Величества Конвоя; Гвардейские Инвалидные роты; военный госпиталь; жандармская команда; военно-рабочие роты. На 1851 г. в официальной статистике указывалось, что общая численность Царскосельского гарнизона составляла 6600 чел. (действующие войска) и 364 чел. (тыловики, инвалидные и рабочие команды).
Таким образом, вплоть до смерти Николая I главную роль в охране Александровского парка и дворца играли парковые сторожа[489], караулы гвардейских полков, казаки Собственного конвоя, чиновники III Отделения с чинами Отдельного корпуса жандармов. Охраняемую территорию обозначала решетка, постепенно окружившая всю территорию Александровского парка.
Александр II, приняв от отца всю полноту власти, сохранил не только особенности его рабочего дня, но и все «традиции прежних лет». Поэтому, как и при Николае I, публика, гулявшая по Царскосельским паркам, могла периодически видеть императора. То есть посещение публикой парков при императорских резиденциях не ограничивалось даже в присутствии императорской семьи. Такой порядок посещения Царскосельских парков, включая Александровский, сохранялся со второй половины XVIII в. по 1880 г. И свидетельств о таких мимолетных встречах в мемуарах довольно много. Причем на аллеях парков, включая Александровский, с Александром II встречались самые разные люди.
Например, поэт и камергер Ф. И. Тютчев (1803–1873) с начала 1850-х гг. регулярно выезжал в дачный сезон в Царское Село. В 1858 г. во время прогулки поэт столкнулся с императором. В письме от 2 октября 1858 г. он рассказывал: «Прошлое воскресенье я отправился в Царское и, подходя по саду к дворцу, на повороте аллеи встретился нос к носу с государем или, скорее, с его лошадью; но он был на ней, и, с высоты своего коня поклонившись мне очень приветливо, он счел себя обязанным сказать мне, что очень давно меня не видел».
Впрочем, были и те, кто специально подкарауливал Александра II, пока еще без намерений убить монарха. Так, 24 сентября 1858 г. в парке Царского Села радикал Н. А. Серно-Соловьевич сумел лично подать императору записку о необходимости отмены крепостного права. Следует пояснить, что практика личной подачи монархам петиций не только считалась недопустимой, но и жестко преследовалась. Но сам факт состоявшейся подачи петиции ярко показывает, что подданные имели вполне реальный шанс оказаться рядом с монархом.
Сначала 1860-х гг. система охраны Александра II начинает меняться. Наряду с имевшимися Отдельным корпусом жандармов и III Отделением, в декабре 1861 г. для охраны императорских резиденций создается самостоятельное подразделение – Дворцовая полиция. Это была небольшая по численности личного состава структура, чьей главной задачей являлась охрана резиденций, в которых находился император. Поэтому чины Дворцовой полиции переезжали из резиденции в резиденцию вслед за охраняемым лицом.
30 марта 1862 г. министр императорского двора В. Ф. Адлерберг в письме с грифом «Секретно» потребовал от Главноуправляющего Дворцовыми правлениями и г. Царское Село «по случаю предстоящего переезда Высочайшего Двора в г. Царское Село» применения к «тамошнему Дворцу того внутреннего полицейского порядка, который по Высочайшему повелению введен в Зимнем дворце» и предписывал «немедленно осмотреть во всех подробностях Царскосельский дворец»[490]. Речь, естественно, шла об усилении охраны Зубовского флигеля Екатерининского дворца, в котором проживала семья Александра II.
Александровский дворец после смерти в 1860 г. императрицы Александры Федоровны и до свадьбы наследника великого князя Александра Александровича в 1866 г. находился в запустении, и за ним присматривали только парковые сторожа.
Надо отметить, что Александр II уже в начале 1860-х гг. не единожды лично вмешивался в порядок расстановки своей охраны. Так, 6 мая 1862 г. министр Императорского двора В. Ф. Адлерберг сообщал Главноуправляющему Дворцовыми правлениями и г. Царское Село, что «Государю Императору в изменение п.3. сих правил благоугодно было ныне повелеть, чтобы днем под колоннадою означенного дворца находились только: 1 урядник и 2 казака Собственного Его Величества конвоя, точно так, как было прежде. Для обхода же по наружности Дворца, из под колоннады на право, до выходных дверей парадной лестницы и на лево, около решетки Собственного садика, до конца спуска, ведущего на верхнюю площадку колоннад – наряжать казаков только на ночь, равно как и казака, назначаемого на верху колоннады»[491].
В качестве главной угрозы жизни монарха тогда продолжали рассматриваться террористы-поляки, поскольку в Польше произошло очередное восстание (1863–1864), снова подавленное русскими войсками. Поэтому, когда 27 апреля 1863 г. Александр II переехал в Зубовский флигель из Зимнего дворца, его сопровождали 21 унтер-офицер Дворцовой полиции, которых поселили на время «командировки» в подвале Александровского дворца. Тогда же в дворцовых парках Царского Села были впервые организованы ночные патрули.
Меры по охране Александра II немедленно усилили после неудачного покушения на императора в апреле 1866 г. у Летнего сада[492]. С этого времени обеспечение безопасности первого лица становится приоритетной задачей спецслужб. Именно с этого времени периметры Царскосельских парков, включая Александровский, начинают рассматриваться как важнейшие рубежи охраны первого лица.
Говоря об организации охраны Александра II и последующих императоров, живших в Царском Селе, следует иметь в виду и психологическую составляющую. Дело в том, что Николай I был последним российским императором, позволявшим себе без охраны прогуливаться по Петербургу. Александр II с 1866 г. этого удовольствия уже не имел, но он еще помнил, как его отец свободно чувствовал себя в столице и пригородных резиденциях. Поэтому постоянно уплотнявшееся кольцо охраны вызывало у императора глухое раздражение. С другой стороны, Николай II, выросший в условиях жесткой охраны и видевший своего деда, умиравшего от ран в кабинете Зимнего дворца, принимал довольно жесткие меры по своей охране и охране семьи.
Также следует иметь в виду, что главной резиденцией Александра II в Царском Селе был Зубовский флигель Екатерининского дворца, поэтому в его царствование главные усилия охраны были сосредоточены именно на нем. Но, так или иначе, усиление охраны пригородных резиденций распространялось и на Александровский дворец, особенно после того как с осени 1866 г. там стал жить наследник-цесаревич Александр Александрович (будущий император Александр III).
В архиве сохранились доносы, направлявшиеся тогда в III Отделение из Царского Села. В одном из таких доносов сообщалось (май 1866 г.), что секретарь Дворцового правления надворный советник Буржинский назвал переодетых в статское платье унтер-офицеров Дворцовой полиции «чертями III Отделения». В ходе «профилактической беседы» Буржинский все категорически отрицал, утверждая, что «это гнуснейшая на него возведенная клевета злого человека»[493].
После взрыва, организованного народовольцами в Зимнем дворце 5 февраля 1880 г., охрану Зубовского флигеля Екатерининского дворца вновь усилили. В качестве руководящего документа использовали обширное «антитеррористическое» «Наставление унтер-офицерам охраны Императорского Царскосельского дворца»[494]. В числе прочего унтер-офицерам охраны предписывалось особое внимание уделять чердакам и подвалам дворца, которые подробнейшим образом осмотрели и закрыли прочными металлическими дверьми. Собственно с этого времени установилась практика, когда в подвалах под покоями первых лиц могли размещаться только чины императорской охраны. Кроме этого, была изменена многолетняя традиция свободного доступа публики в Царскосельские парки. В 1880 г. парки полностью закрыты для публики во время присутствия в Зубовском флигеле Александра II. После его отъезда из Царского Села парки вновь открывались.
Когда наследник великий князь Александр Александрович осенью 1866 г. женился, Александровский дворец стал для него главной летней резиденцией, куда он каждый год приезжал в апреле-мае, так же как и в годы своего детства. В 1866 г. в подвале Александровского дворца продолжали жить унтер-офицеры Дворцовой полиции («в подвальном этаже правого флигеля в 7 номерах проживало 26 городовых унтер-офицеров, находящихся в ведении корпуса жандармов капитана Прусака»[495]), а на первом этаже Кухонного корпуса – «12 семейств городовых унтер-офицеров в ведении полковника Рылеева находящихся»[496].
После гибели Александра II от бомбы террористов «Народной воли» 1 марта 1881 г. меры по организации охраны Александровского дворца были немедленно усилены. Тем более что для Александра III Александровский дворец являлся главной летней дачей и предполагалось, что весной 1881 г. он, уже в качестве императора, вновь прибудет в свою резиденцию.
Поэтому 24 марта 1881 г. управляющий Царскосельским Дворцовым управлением и г. Царское Село генерал К. Г. Ребиндер направил на имя министра Императорского двора А. В. Адлерберга служебную записку, в которой перечислил первоочередные меры, связанные с усилением охраны Александровского дворца: «Ввиду могущего быть в скорости переезда Их Императорских Величеств считаю долгом высказать нижеследующие соображения: 1. Назначение смотрителя в Александровский дворец; 2. Вытребовать саперную команду для подробного осмотра чердаков, подвалов и в особенности подземных труб при Александровском дворце; 3. Очистить подвальный этаж левого флигеля Александровского дворца от жилых помещений и должностей, в другой части подвала ограничиться не позволением жить с семействами, при помещении которых нет никакой возможности уследить за происходящим; 4. Из шести выходов из подвала Александровского дворца, по примеру прошлого года, оставить открытым только два: один против кухни, а другой в левом флигеле; 5. Поставить постоянные посты из нижних чинов охранной стражи для осмотра и сопровождения приходящих неизвестных; 6. Дымовые трубы на левом флигеле должны быть осмотрены своевременно с дворцом. Ключи от них передать трубочистному мастеру и всякий раз чинам охраны сопровождать работающих; 7. Учредить контору для приема писем, пакетов и посылок; 8. На всех подъездах Александровского дворца поставить настоящих швейцаров и к ним помощников для сопровождения неизвестных лиц до места назначения. Имеющие бляхи не избавлены от этого правила»[497].
Принципиально, что весной 1881 г. Г. К. Ребиндер предложил повторить опыт по охране всего периметра Александровского парка на время высочайшего присутствия, сделав эту практику постоянной. Он указывал, что Александровский парк ежедневно посещают от 300 до 100 человек, поэтому Ребиндер предлагал назначить «по примеру прошлого года вместо наемных работников, военной команды в числе 120 чел. при необходимом числе унтер-офицеров, которые в прошлом году с таким отличным успехом для охраны работали в Царскосельских парках и садах».
Кроме этого, по правилам, введенным в 1880 г., свободное посещение парков прекращалось после приезда Царское Село особ императорской фамилии. В это время для передвижения по паркам требовались специальные пропуска (билеты), выдаваемые Дворцовым управлением «только лицам имеющим надобность в таковом проезде только по делам службы»[498].
Однако Александр III не приехал весной 1881 г. в Царское Село, поскольку 27 марта 1881 г. он отправил из Петербурга всю семью на постоянное жительство в Гатчинский дворец. За время своего царствования он периодически бывал в Царском Селе, заезжая в Александровский дворец, но главной его загородной резиденцией стала Гатчина.
Поэтому, хотя периодически и поднимался вопрос об увеличении штатов Царскосельской полиции, но решался он минимальными средствами. Да и то только потому, что в Царскосельских дворцах продолжали жить младшие братья Александра III. Например, в январе 1882 г. генерал-адъютант К. Г. Ребиндер подал рапорт на имя министра императорского двора, предлагая увеличить штат полиции г. Царское Село[499]. В результате Ребиндеру удалось выбить только семь ставок «добавочных вольнонаемных унтер-офицеров», да и то только «на время пребывания в г. Царское Село Их Императорских Величеств и великих князей». Отмечу, что частью системы безопасности Александровского дворца (в том числе и пожарной) с 1882 г. стали электрические звонки, проложенные в резиденции ревизором телеграфов Волковым[500]. Они не только связывали внутренние дворцовые коммуникации, но и выполняли роль «тревожной кнопки», связывая Александровский дворец с царскосельской полицией. В 1884 г. электрические звонки связали в единую сеть Александровский дворец, Ферму и оранжереи Верхнего сада: «Ввиду бывшего в прошлом году на Императорской Царскосельской Ферме пожара, на который пожарные команды прибыли довольно поздно, как вследствие отдаленности Фермы… находящиеся в парке здания, как то Александровский дворец, Ферму, оранжереи Верхнего сада соединить с полициею телеграфными пожарными звонками».[501] Кроме того, в середине 1880-х гг. на служащих Царскосельских дворцов распространили требование об обязательном фотографировании всех придворнослужителей и оформлении удостоверений личности с фотографиями. Эти фотографии на документы делал царскосельский фотограф Василий Семенович Лапре – по три карточки одного человека за 1 руб.
Собственно благодаря этим фотографиям мы можем представить, кто и на какой должности работал в Александровском дворце в середине 1880-х гг. Например, тогда во главе дворцовой прислуги стояли два гоф-фурьера: прислугой Екатерининского дворца командовал Иван Трубицын, а прислугой Александровского дворца заведовал (до 1903 г.) Павел Яковлев[502]. Лакеев 1-го разряда, непосредственно обслуживавших семью императора, насчитывалось 20 человек. Среди них упоминается Василий Шалберов 2-й[503], происходивший из семейства придворнослужителей Шалберовых и наверняка родственник Н. Ф. Шалберова (1853–1910), камердинера Николая II, который начинал службу в 1868 г. в качестве истопника Царскосельских дворцов. Когда умрет Павел Яковлев, его преемником на должности гоф-фурьера Александровского дворца станет Василий Шалберов.
Характерно и то, что 90 % лакеев 1-го разряда, обслуживавших императорскую семью, были выходцами из почти закрытой касты – семей придворнослужителей, так называемых «дворцовых мальчиков». Лакеев 2-го разряда насчитывалось 59 человек[504]; 11 работников, 13 полотеров, садовый подмастерье и два садовника[505]. Всего в Александровском дворце работало 107 человек.
Охрана Александровского дворца и парка была вновь усилена в конце 1894 – начале 1895 г., когда Николай II превратил эту резиденцию в свой главный загородный дом. Хотя время народовольческого террора уже подзабылось, но налаженный механизм личной охраны императора продолжал исправно действовать. Буквально после первого весеннего сезона, проведенного в 1895 г. Николаем II в Александровском дворце, под его покоями в подвале разместились чины Сводно-гвардейского батальона. Местонахождение охраны под императорскими покоями, в подвале правого флигеля Александровского дворца, случайным, конечно, не было. В 1898 г., после прокладки тоннеля, в подвале Александровского дворца отвели помещение для караула у входа в резиденцию со стороны Кухонного флигеля[506].
В июне 1896 г. был поднят вопрос о строительстве дома для чинов Дворцовой полиции. Это связано с тем, что Александровский дворец изначально рассматривался Николем II в качестве главной резиденции, поэтому чинов Дворцовой полиции требовалось обеспечить нормальными условиями проживания в Царском Селе[507].
Торжественная закладка дома дворцовых городовых состоялась в июле 1899 г.
Порядок посещения парков в начале правления Николая II продолжал определяться инструкциями, введенными в 1880 г. На время присутствия монарха в Царском Селе парки закрывались, а для прохода через их территорию по служебной надобности требовалось оформить специальный пропуск. Например, в 1904 г. капитан 2-го ранга И. И. Ланг[508] просил начальника Царскосельского Дворцового управления В. Е. Ионова выдать «во вверенный мне батальон[509] на 1904 г. 16 билетов для проезда через парки, 14 билетов для гг. офицеров на обороте сего поименованных…»[510]. Тогда же председатель Строительно-хозяйственной комиссии по устройству канализации в г. Царское Село просил В. Е. Ионова «продлить членам комиссии билеты», дававшие право проезда через парковые территории.
Подчеркну, что эти строгости действовали только тогда, когда в Александровском дворце находилась императорская семья. После ее переезда в другие резиденции все ограничения на посещение парков снимались. Когда в 1895 г. завершили обносить металлической решеткой Александровский парк, то после отъезда семьи Николая II в Петергоф чины охраны запрашивали руководство министерства Императорского двора: «Следует ли часть Александровского парка, огражденного решеткою, оставить открытой для публики?» Имеется в виду, что решеткой была огорожена часть парка, непосредственно примыкающая к Александровскому дворцу.
Тогда этот вопрос решили положительно, сохранив прежний, существовавший с 1880 г. порядок, когда парки закрывались для публики только на время пребывания в резиденции императорской семьи. Как это ни удивительно, но, несмотря на все социально-политические потрясения начала 1900-х гг., гулять по Александровскому парку при отсутствии семьи Николая II в резиденции можно было вплоть до 1911 г., за исключением той его части, которая непосредственно примыкала к самому дворцу. Под посторонними людьми имелись в виду и те, у кого имелись билеты на проезд (проход) через территорию Александровского парка. В 1912–1913 гг. Александровский парк можно было осматривать только по специальным билетам, вне зависимости от того, находится семья в резиденции или нет. С 1914 по 1917 г. Александровский парк был закрыт для всех, без всяких исключений, круглый год[511].
Тем не менее, несмотря на имеющуюся охрану Александровского парка, в нем периодически случались различные происшествия, отголоски которых прослеживаются в официальных документах. Так, в 1902 г. в охраняемом Александровском парке произошло несколько ограблений гуляющих. 20 июля 1902 г. полицмейстер Царского Села сообщал начальнику Царскосельского Дворцового управления, что «20 числа сего месяца дочь коллежского советника Екатерина Мухина и дочь потомственного почетного гражданина Мария Ковалева… явились и заявили, что сего числа во 2 часу пополудни, прогуливаясь в Александровском парке, шли по ездовой дороге, то, пройдя здание Императорской фотографии приблизительно шагов 30 от оной по направлению к Александровским воротам, за железной решеткой догнал их неизвестный человек, который схватил за ридикюль, находившийся в руках Мухиной… ручка оторвалась… неизвестный скрылся в парке… на крик прибежал трубочист Дворцового ведомства… погнался… не нашел… по розыску грабителя приняты меры»[512]. Что и было выполнено немедленно, в том числе «для спокойствия публики назначено три лесника, которые ни на минуту не будут оставлять без наблюдения участок между Александровскими воротами и Ламским мостом, от Ламского моста и до Арсенала особо два сторожа», но грабителя найти так и не удалось.
Осень 1904 г. Николай II по традиции проводил в своей загородной резиденции – Александровском дворце Царского Села. К этому времени в жизни семьи Николая II изменилось многое. Подрастали четыре дочери. В июле 1904 г. родился долгожданный наследник – цесаревич Алексей. Почти сразу же выяснилось, что он болен неизлечимой болезнью – гемофилией. Этот диагноз был отнесен к разряду государственных тайн, и даже ближайшие родственники царя не были осведомлены об этом. Сохранить эту тайну было проще вдали от Петербурга. Также в условиях назревавшей революции личную безопасность царской семьи было сподручнее обеспечивать именно в пригородных резиденциях, которые в это время начали превращаться в фактически закрытые, режимные города. Кроме этого, для Николая II движение и физические нагрузки были жизненной потребностью, а большой парк Александровского дворца давал ему возможность безопасно совершать длительные ежедневные прогулки, в которых он остро нуждался. Все эти соображения привели к тому, что Николай II осенью 1904 г. так и не вернулся в Зимний дворец. А на следующий год в стране уже полыхала революция, и из соображений безопасности Николай II остался в Александровском дворце Царского Села, который с 1905 г. превратился в постоянную резиденцию Николая II. Этот статус Александровский дворец сохранял вплоть до марта 1917 г.
С 1895 г. всем подразделениям государственной охраны пришлось проделать огромную работу, чтобы превратить Александровский дворец в надежную и безопасную резиденцию. Эта работа осложнялась тем, что ее приходилось вести в условиях политической нестабильности.
В июне 1900 г. было сформировано подразделение дворцовой охраны, ориентированное исключительно на охрану Александровского дворца. Это подразделение состояло из 15 унтер-офицеров сверхсрочников гвардейских полков во главе с офицером. Поначалу они носили военную форму, но затем их переодели в дворцовую – мундир в талию со сборками сзади, с красным воротником при золотых петлицах с черными гербами, с красными обшлагами, с поперечными золотыми галунами, украшенными черными орлами и красным кушаком. Чины этого подразделения, «замаскированные» под слуг, несли внутреннюю охрану резиденции. По службе они подчинялись Дворцовому коменданту, но содержание получали от Царскосельского Дворцового управления. Когда Двор покидал осенью Царское Село, чины охраны занимали пять круглосуточных постов: пропускной в подвале и на всех четырех подъездах. После переезда семьи Николая II в Царское Село за ними были сохранены только два поста – «пропускной» в подвале (пост № 1 Сводного полка) и на Собственном 1-м подъезде.
Пост № 1, находившийся в подвале дворца при спуске в тоннель, соединявший резиденцию с Кухонным корпусом, занимал особое место в системе охраны резиденции. Поскольку через него за день проходило множество людей, то там была налажена жесткая пропускная система. Она включала в себя необходимость записи всех дворцовых служителей в постовую (шнуровую) книгу. На пропускном пункте был алфавитный список всех дворцовых служащих с указанием номеров их фотокарточек. На этом посту дежурили семь «присмотрщиков», которые выходили на звонки внутренних постов и докладывали обо всем дежурному офицеру. Столь жесткая процедура исключала проникновение в Александровский дворец через кухню и тоннель потенциальных террористов.
В начале 1905 г. Россия вошла в полосу революционных потрясений. 9 января 1905 г. в Петербурге были расстреляны войсками рабочие, шедшие к царю в Зимний дворец. Это событие резко изменило отношение народа к императору. Возникла реальная угроза его личной безопасности. Поэтому уже 11 января 1905 г. Дворцовый комендант приказал сосредоточить войска Царскосельского гарнизона «по направлению возможного прохода стачечников». Дороги из Петербурга в Царское Село были заняты войсками[513].
В ситуации политической нестабильности императрица Мария Федоровна переехала в Александровский дворец. 13 января 1905 г. император упомянул в дневнике, что он с супругой «пили чай у Мамá на той стороне», а вечером император «читал Мамá и Аликс вслух». 19 января 1905 г. император принял в Александровском дворце рабочих, представлявших разные предприятия Петербурга: «принял депутацию рабочих от больших фабрик и заводов Петербурга, которым сказал несколько слов по поводу последних беспорядков»[514].
На протяжении 1905 г. систему охраны Александровского дворца и парка усилили. Это сопровождалось сменой руководства дворцовых спецслужб, развертыванием старых подразделений охраны из батальонов в полки и созданием новых подразделений охраны. Ключевую роль в охране императора играли начальник Дворцовой полиции полковник Б. А. Герарди[515] и начальник подвижной охраны полковник А. И. Спиридович[516]. Координировал и возглавлял службу всех подразделений государственной охраны Дворцовый комендант. Реформирование службы спецподразделений провел в конце 1905 г. дворцовый комендант Д. Ф. Трепов[517], вошедший в историю как «генерал-патронов-не-жалеть».[518]
Для более эффективного несения охраны обширного Александровского парка в 1906 г. организовали питомник для содержания охранных собак. Он находился неподалеку от Александровского дворца в дер. Александровка. Для несения этой службы в Дворцовую полицию привлекались служащие Петергофской охоты, имевшие навыки обращения с собаками[519]. В 1907 г. Дворцовым комендантом В. А. Дедюлиным был основан Петергофский питомник, в котором также выращивали собак для охраны императорских резиденций. Как правило, собак использовали для охраны обширных дворцовых парков в ночное время[520]. Эта практика сохранялась вплоть до 1917 г.[521].
Как это ни покажется странным сегодня, но только в условиях революции в 1906 г. городовые Дворцовой полиции, несшие наружную охрану Александровского дворца, были вооружены револьверами[522]. До 1906 г. наружная охрана была вооружена только драгунскими саблями офицерского образца.
В 1905 г. к числу первоочередных мер по усилению системы охраны Александровского дворца можно отнести следующие. Было увеличено число постов внешней охраны около Большого Царскосельского и Александровского дворцов. В 1906 г. около этих дворцов было 10 суточных постов (40 чел.); 8 дневных постов (с 7 часов утра до 7 часов вечера) у ограды Александровского парка (16 чел.). Посты охраны имели свои уровни ответственности – «особо ответственный», «унтер-офицерский» и т. д. Все наружные посты и вся агентурная служба в дворцовых городах были подчинены Дворцовому коменданту.
Внешние посты вокруг ограды Александровского парка и дворца охраняли чины нескольких подразделений: Дворцовой полиции, Сводного полка, Собственного Конвоя и гвардейских полков Царскосельского гарнизона. Все посты, кроме одного, располагались с наружной стороны ограды. От местного гарнизона выставлялось четыре наружных поста, непосредственно вокруг Александровского дворца: у 1-го «Собственного» подъезда, у колоннады, у 4-го подъезда и у полукруглого зала Александровского дворца.
Если суммировать посты внешней охраны, то чины Сводного полка несли круглосуточную караульную службу по периметру ограды Александровского парка на 26 постоянных и 3 временных постах. Из 26 постоянных постов на 11 постах службу несли чины Сводного полка, и на 9 наиболее важных постах солдат Сводного полка усиливали дворцовыми городовыми. Надо отметить, что в нумерации постов прослеживается желание усовершенствовать караульную службу. Так, изначально постоянных постов было меньше, но по мере роста террористической угрозы их число возросло, и новые посты шли под особой нумерацией и назывались «дополнительными», хотя они, как и остальные, носили круглосуточный характер. Пять казачьих разъездов прикрывали ограду дворца со стороны ст. Александровки и с. Б. Кузьмино. На время прогулки царя охрана парка усиливалась тремя дополнительными наружными постами.
Кроме этих постов, занимавшихся чинами Сводного полка и отчасти дворцовыми городовыми, были ненумерованные наружные посты, службу на которых несли только дворцовые городовые. Такой пост был у ворот Кухонного корпуса. Главные ворота также охранялись двумя дворцовыми городовыми. В часы прогулок Николая II по парку пост у Главных ворот усиливался старшим околоточным надзирателем, который должен был знать всех дворцовых городовых по фамилии и в лицо. Дворцовые городовые также охраняли 1-й, 2-й и 4-й подъезды Александровского дворца.
Все прибывавшие в Александровский дворец пропускались, как правило, через пост у Главных ворот и пост № 5. Из числа прибывших не задерживались на постах только те лица, которых часовые твердо знали в лицо. Если у часовых возникали малейшие сомнения, то по инструкции они были обязаны останавливать прибывавших во дворец и сообщать о них дежурному офицеру. У дежурного были списки всех должностных лиц и всех прибывавших во дворец для представления царю.
Если задержанные не подчинялись часовым, то часовые имели право стрелять на поражение. Такой случай, описанный воспитательницей царских детей С. И. Тютчевой, произошел близ Ропшинского дворца в 1908 г.: «В конце июля или начале августа мы поехали на маневры в Ропшу. На этот раз наше пребывание там омрачилось трагическим событием. В Ропше находился питомник фазанов, который обслуживали специальные фазанщики. Однажды поздно вечером или ночью один из них проходил мимо дворца и на оклик часового ничего не ответил. Часовой окликнул его вторично и опять не получил ответа. Тогда часовой предупредил, что будет стрелять, и, когда за этим последовало то же молчание, он выстрелил и убил фазанщика наповал. Можно себе представить, как все мы были взволнованы, узнав об этом происшествии. Особенно возмущались дети. В этот день, как и год тому назад, мне довелось сидеть за завтраком рядом с великим князем Николаем Николаевичем. Он спросил у меня, что говорят о случившемся. Я ему рассказала. „Часовой был совершенно прав, он не мог поступить иначе“, – возразил он. Я не могла не согласиться с ним, но тем не менее это печальное событие наложило тень на все наше пребывание в Ропше». Добавлю, что действия часового в 1908 г. вполне соотносятся и с современными параграфами Устава караульной службы.
Следует также упомянуть о том, что в 1905 г. в связи с ужесточением режимных мер были «переписаны» все служащие, жившие в пределах ограды Александровского парка. Поэтому мы имеем возможность совершенно точно представить, кто жил в Александровском парке в августе 1905 г. Эти сведения точны, поскольку речь шла о безопасности императора и они собирались полицмейстером дворцовых зданий.
Судя по документу, Александровский дворец и парк были населены довольно плотно. Например, в 30 жилых помещениях подвала Александровского дворца постоянно или посменно жили из числа прислуги 30 человек, включая гоф-фурьера В. В. Шалберова[523]. В разных зданиях Александровского парка жили в основном сторожа с семьями[524]. Был также составлен список тех, кто по должности имел доступ на территорию Александровского парка[525]. Рабочие по очистке Александровского парка допускались на его территорию с 6 ч. до 10 ч. утра и с 12 ч. до 2 ч. дня[526]. Во время прогулок Николая II из парка выводили всех служащих и рабочих.
Параллельно с внешней охраной была налажена внутренняя охрана дворца. Караул от Сводного гвардейского полка располагался в подвале Александровского дворца. Караульная комната дежурных офицеров была расположена под императорской спальней. В эту комнату были проложены линии «тревожных» звонков. Один из этих звонков находился на письменном столе в кабинете Николая II[527], другой – в императорской спальне на ночном столике. Согласно инструкции, по звонку дежурный офицер был обязан бегом выстроить караул в коридоре первого этажа и без всякого предупреждения войти в личные комнаты, в которых находилась семья императора[528].
За весь период действия этой инструкции было только две «внештатные» тревоги. Один раз на «тревожную кнопку» из шалости нажала маленькая Анастасия, а второй раз Александра Федоровна случайно положила на кнопку в спальне книгу. Оба раза монархи благодарили дежурных офицеров за бдительность и беспокойство.
В подвальной дежурной комнате постоянно находилось два офицера. Один отвечал за внутреннюю охрану, второй – за наружные посты. Все посты, как внутренние, так и наружные, были оборудованы звонками или телефонами. В подвале Александровского дворца для охраны было выделено 6 обширных помещений.[529]
Если суммировать все внутренние посты, то только круглосуточных постов от Сводного полка в Александровском дворце выставлялось девять, при одном дополнительном, одном временном и двух дневных постах (из них один наружный, особый). Эти посты усиливались тремя ночными казачьими постами и двумя особыми наружными постами от Сводного полка. Таким образом, внутри Александровского дворца императора ежедневно охраняли часовые на 13 постах, а ночью число постов увеличивалось до 14.
Силами Дворцовой полиции охранялись ближайшие подступы к Александровскому дворцу. Одетые в статское платье агенты Дворцовой полиции были расставлены на 12 дневных постах[530] (с 9 часов утра до 5 часов вечера) на углах улиц, выходивших к охраняемым паркам. Пост у подъезда Дворцового коменданта в Певческом переулке охранялся круглосуточным постом. В результате Дворцовая полиция контролировала не только периметр Александровского, но и Екатерининского парков.
Те, кто жил в Царском Селе, прекрасно знали о характере службы чинов Дворцовой полиции, даже если они и были в статском платье: «На мостике через канавку, против ворот в Школьное, иногда появлялся некий господин в пальто с каракулевым воротником и в такой же шапке. Летом он был в отличном костюме, в котелке и с тросточкой. Это был агент тайной полиции, но ничего в нем не было „тайного“, все мы отлично знали, что, если он тут появился, значит здесь поедет царь или царская семья. Такой же агент стоял и у Орловских ворот. Они, собственно, не стояли, а прогуливались, разговаривали с проходящими знакомыми, казаками конвоя и делали вид, что окружающее их не интересует»[531].
Кроме Дворцовых городовых и чинов Сводного полка дворцы охранялись еще и чинами специальной Садовой роты, которая насчитывала 40 человек. Они занимали три суточных поста у Александровского парка[532] и 11 постов в Екатерининском парке.
Поскольку с 1895 г. в Александровском дворце постоянно велись строительные работы, то в обязанность чинов Дворцовой полиции был вменен присмотр за многочисленными рабочими, трудившимися в резиденции. Например, в 1902 г. после капитальной перестройки правого флигеля Александровского дворца архитектор Р. Ф. Мельцер составил список служащих охранной команды Царскосельских дворцов (15 чел.), которых он премировал (по 19 руб. 50 коп.) «за дежурство при работах в Александровском дворце»[533].
Говоря об охране периметра Александровского парка, следует иметь в виду, что ныне существующая металлическая решетка появилась не сразу. Но с самого начала эта решетка рассматривалась прежде всего как важная часть системы безопасности Александровского дворца.
Первый шаг к ее созданию был сделан в 1895 г., когда в дополнение к открытому «на устройство решетки кредиту в размере 40 000 руб.» выделили еще средства на устройство 18 калиток в решетке Александровского парка (по 300 руб. на каждую)[534]. Металлическая решетка состояла из ряда невысоких квадратного сечения прутьев, заканчивавшихся еловыми шишками, но она не представляла серьезной преграды. Позже решетку Александровского парка укрепили раскосами, т. к. «решетка, установленная в 1895 г., недостаточно хорошо укреплена в земле и легко может быть раскачиваема»[535]. Установленная в 1895 г. металлическая решетка вплоть до 1904 г. ограждала парк только вдоль Дворцовой улицы от Чихачевских (Фермских) ворот до Малого Каприза.
Тогда начались работы по ограждению Александровского парка металлической решеткой более простых форм и с непарадной его стороны. На заводе Сан-Галли, подрядившимся изготовить металлическую изгородь, подготовили четыре варианта решетки, исходя из заказа на 1000 погонных саженей[536]. Металлическая решетка наращивалась вокруг парка постепенно и к октябрю 1904 г. общая ее протяженность составила «до 5,5 верст».[537]
В 1898 г. Николай II утвердил один из трех представленных проектов Главных ворот в металлической дворцовой ограде (арх. С. А. Данини), а также эскизы фонарей по сторонам 1-го и 4-го подъездов[538].
Осенью 1904 г. дворцовый комендант поднял вопрос о необходимости устройства освещения парковой решетки. 4 ноября он писал министру Императорского двора В. Б. Фредериксу, что парковая ограда простирается «до 5 верст», поэтому он «не может гарантировать от проникновения в дворцовый парк злонамеренных лиц ночью, когда сказанная ограда освещена лишь местами», и потребовал проведения работ по освещению ограды на всем ее протяжении. К апрелю 1905 г. ограда была освещена[539].
В феврале 1905 г. Дворцовый комендант поставил вопрос перед министром Императорского двора о необходимости увеличения высоты ограды Александровского парка от Александровского дворца по Дворцовой улице до Китайской деревни. В качестве компромисса предлагалось либо поднять существующую решетку, либо «надстроить на оной верх». Работы хотели провести летом 1905 г.[540]. Они осложнялись тем, что теплицы, Китайская деревня и Ферма к тому времени не были огорожены.
Выполнял указания руководства архитектор С. А. Данини. 21 февраля 1905 г. он представил две сметы (№ 1 – наращивание существующей решетки (17 425 руб.) и № 2 – переделка решетки полностью (25 585 руб.)), указав, что «существующая железная решетка, идущая от Чихачевых ворот вплоть до Малого каприза, не может быть переделана в более высокую, а потребуется заменить ее новою по типу существующей, но более массивной и на каменных в земле столбах для большей устойчивости»[541].
Окончательно вопрос решился в марте 1905 г., когда начальнику Царскосельского Дворцового управления сообщили, что «Государь Император 19 марта 1905 г. повелеть соизволил: часть ограды Царскосельского парка от Малого Каприза до Чихачевых ворот (высота 1 арш. 12 верш. от уровня земли) на протяжении около 500 саж. заменить новою, согласно чертежу № 1 (высота увеличена до 2 арш., увеличены острия), остальную же ограду этого парка на протяжении 5-ти верст (высота 2,5 арш.), лишь нарастить, как показано на чертеже № 2»[542].
Что касается наращивания решетки, то архитектор С. Данини также представил два проекта[543], оговорив, что решетка наращивается металлическими «уголками с натянутою на них колючей проволокой, с уклоном наружу, что хотя и неудовлетворительно в эстетическом отношении, но значительно увеличивает недоступность ограды»[544]. Тогда же оговаривалось, что металлическая решетка вокруг Александровского дворца будет выкрашена в белый цвет. Цвет решетки был выбран неслучайно, поскольку на фоне белой решетки легче следить за теми, кто к ней приближался. После завершения работ снятую старую решетку передали в Дом призрения увечных воинов в Царском Селе.
Наращивали ограду постепенно. Из металлических «уголков» были изготовлены рамы, заплетенные колючей проволокой, с заостренными пиками по верхней части рам. Звенья были укреплены с помощью приваренных трубок на старой ограде. При этом вся наращиваемая ограда также была перекрашена в белый цвет. Все работы обошлись более чем в 55 000 руб.[545].
Увеличение высоты решетки не обошли своим вниманием критики самодержавной власти, и в иностранной печати появились карикатуры на «царский зверинец». Поэтому, согласно одной из легенд, Николай II распорядился убрать весь верхний ярус с колючей проволокой. Как вспоминала баронесса С. К. Буксгевден, он заявил: «Уберите это немедленно. Я не фазан, не улечу»[546]. Однако следует напомнить, что именно по воле императора был выбран вариант с колючей проволокой, поэтому приводимая фраза сомнительна, уж очень значительные средства были затрачены на этот проект.
Так или иначе, 24 сентября 1905 г. новую металлическую решетку, окружившую Александровский парк по всему периметру, принимала комиссия в составе представителя Дворцовой полиции князя Н. Г. Туманова[547], офицера Сводно-гвардейского батальона и архитектора С. А. Данини. По итогам осмотра в рапорте отмечались следующие недостатки: необходим ремонт поломанных пик решетки, необходимо поднять дерн под решеткой, чтобы «злодеи не могли пролезть под нее»; необходимо убрать снаружи решетки кусты и деревья и необходимо «вдоль части дворцовой ограды от Кухни до Полуциркуля протянуть редкую и малозаметную сетку», для защиты от собак. Все мосты, соприкасавшиеся с оградой парка, были также защищены дополнительными решетками, уходившими в воду каналов[548].
Кстати говоря, идея защитить Александровский парк от бродячих собак (случаи бешенства собак тогда не были редкостью) мелкой сеткой была творчески развита. 12 ноября 1905 г. командир Сводногвардейского батальона полковник В. А. Комаров направил начальнику Царскосельского Дворцового управления служебную записку, в которой предлагал закрыть мелкой сеткой весь периметр Александровского парка: «Ввиду повторяющихся случаев забегания собак через решетку в Александровский парк… если найдете это возможным, установить вдоль решетки парка низкую проволочную сетку, подобно тому, как это сделано по лицевой стороне решетки на Дворцовой улице»[549]. Надо сказать, что на охране резиденции не экономили. Поэтому С. А. Данини составил смету на установку оцинкованной проволочной сетки вокруг всего парка (5238 руб.), которую вскоре и установили.
В контексте усиления охраны Александровского парка упомянем и о зеленых насаждениях, которые высаживались, в том числе и для «замаскирования зданий Сводно-Пехотного Его Величества полка». В 1908 г. приняли решение «об обсадке растениями открытого места против Александровского Дворца для замаскирования зданий Сводно-Пехотного Его Величества полка». Судя по смете, высаживалось 900 шт. «простых елок… от караулки 5-й части сада до дороги к Императорскому павильону на протяжении 400 погонных сажен». Кроме этого, предполагались «посадки растений между гаражами и железной дорогой».[550]
Частью охранных мероприятий стала практика регулярных «зачисток» Александровского парка. Осмотр Александровского парка начинался от Дворцовой улицы и Подкапризовой дороги. Если этот осмотр проводился накануне возвращения высочайшего Двора в Царское Село, то в нем участвовало от 150 до 200 человек. Солдаты Сводного полка проходили по парку тесной цепью дважды – вдоль и поперек. Кроме этого, тщательно осматривалась дренажная система парка. По воспоминаниям очевидцев, капитан II ранга И. И. Ланг[551] с двумя матросами из особой «подвальной команды»[552] лично проползал по всем дренажным трубам парка в поисках возможных мин. После чего все решетки выходных к пруду отверстий запирались и опечатывались[553]. Во время пребывания двора в Царском Селе осмотры парка проводились ежедневно в шесть часов утра нарядом из 25–30 человек. Иногда парк осматривали повторно в 12 часов дня. Интервал в цепи между солдатами по инструкции составлял 25 шагов. Солдатам вменялось в обязанность внимательно осматривать все места в парке, где мог бы укрыться человек: кусты, ямы, ветви деревьев, копны сена. Зимой внимательно отслеживались следы на снегу. Осмотр парка занимал примерно 30 минут.
В 1900-х гг. был выработан порядок сопровождения и охраны членов царской семьи во время прогулок по Царскому Селу и ближайшим окрестностям. После того как дежурный камердинер требовал лошадей для прогулки, об этом немедленно сообщалось по телефону в дом Дворцовых городовых[554] и все свободные от нарядов городовые[555] немедленно занимали посты по предполагавшемуся маршруту прогулки царственных особ. При этом дежурный Дворцовой телефонной станции прослушивал все телефонные разговоры, включая разговоры первых лиц (!!!), пытаясь определить маршрут предполагавшейся прогулки. Если ему это удавалось, то он немедленно докладывал об этом в канцелярию Дворцового коменданта. Следом за дворцовыми городовыми (в форме) на маршрут прогулки выдвигались агенты Дворцовой полиции (в статском платье). Они уточняли маршрут прогулки, наводя справки о пути следования охраняемых лиц через городовых, стоявших на постах или по телефону в канцелярии Дворцового коменданта. В результате если императрица Александра Федоровна и А. Вырубова выезжали в Павловск, то там через самое короткое время появлялись агенты Дворцовой полиции. Поэтому совершенно неслучайно казарма семейных городовых Дворцовой полиции построена именно на Павловском шоссе, 64. Если кто-либо из царской семьи заговаривал с кем-нибудь на улице, то охрана (после того, как царь отходил) немедленно осведомлялась о фамилии и положении собеседников и о поводе к разговору (эта практика существовала со времен Николая I).
Столь плотное прикрытие, конечно, раздражало и самого императора, и членов его семьи. Но если император понимал необходимость плотной охраны в условиях революционного террора, то женщины искренне радовались, «обманув» охрану. Воспитательница великих княжон С. И. Тютчева упоминает, что агентов Дворцовой полиции в статском платье они именовали «ботаниками»: «…так назывались на придворном языке чины охраны, одетые в штатское платье и изводившие нас своим присутствием в Петергофе. При приближении кого-нибудь из нас они делали вид, что интересуются чем-то в траве, вследствие чего и получили это прозвище. Девочки говорили: „Здесь никто за нами не следит“».
При этом следует иметь в виду, что императрица, ее дети и ближайшее окружение вряд ли представляли всю плотность и сложность системы их охраны. Все то, что они могли видеть, было только верхушкой айсберга[556]. Но даже это восторга у них не вызывало[557].
Особенно тщательно контролировались все передвижения Николая II вне Александровского дворца, но в пределах Царского Села. Так, во время его прогулок по Александровскому парку выставлялись дополнительно два поста. Часовые на постах были обязаны немедленно по прохождении императора сообщать дежурному офицеру о времени и месте прохождения царя в парке. Если к Николаю II приезжал кто-либо из сановников по срочному делу, то дежурный офицер ехал за царем в парк на велосипеде, всегда точно зная, где он в этот момент находится. Так что приватность прогулок императора была весьма призрачной, поскольку за ним постоянно следили глаза кого-либо из чинов охраны.
Конные казачьи разъезды Собственного Конвоя во время прогулок царя прочесывали по всем направлениям Баболовский и Отдельный парки. При поездках царя по железной дороге от решетки Александровского парка до Императорского железнодорожного павильона вдоль шоссе также выставлялись посты дворцовых городовых. При поездках царя в части Царскосельского гарнизона выставлялся только один пост дворцового городового, у здания, в котором находился Николай II. Само здание снаружи и изнутри охранялось личным составом самого военного подразделения.
В Александровском дворце, на 1-м «Собственном подъезде», записывались в шнуровую книгу и упаковывались все вещи, выносившиеся из дворца. В «Собственном коридоре», при выходе в Палисандровую гостиную, справа у двери, дежурил камердинер императрицы, который принимал всю ее корреспонденцию. Там же, за выступом арки, в часы обедов, завтраков и прогулок, постоянно находился один из дворцовых арапов. Он открывал дверь при царском выходе. В часы и дни приемов в Александровском дворце дежурили скороходы.
Множество людей, приходивших в Александровский дворец в течение дня, «сортировалось» на главных воротах резиденции или на его многочисленных калитках. Большая часть технического персонала попадала во дворец по тоннелю, через Кухонный флигель, регистрируясь на посту № 1. Меньшая часть проходила в Александровский дворец через подъезды.
Все приходящие во дворец фиксировались охраной в шнуровой «Книге для записывания лиц, приходящих в Александровский дворец», в которой страницы типографским образом были разделены на графы: прибыл – убыл; звание – фамилия; к кому и куда; фамилия надсмотрщика, сопровождавшего гостя; оставался ли гость ночевать во дворце и производился ли его обыск.
Сразу отмечу, что обыскивали 95 % посетителей, включая портниху императрицы госпожу Безак. Без обыска проходили такие персоны, как архитектор Р. Мельцер или ювелир К. Фаберже. Конечно, большинство приходивших во дворец – технический персонал: дворники, трубочисты, почтальоны, слесари, фельдъегеря и казаки охраны. Первые посетители приходили во дворец в 6-м часу утра (например, в 5.30 утра в Александровский дворец доставляли из булочной в Собственный буфет свежий хлеб). Последние посетители приходили около 12 часов ночи, после чего двери подъездов резиденции закрывались и выставлялась ночная охрана.
Обратимся к документам за конец 1907 – начало 1908 г. 13 ноября 1907 г. в книге зафиксировано 50 чел. Среди них «девушка Елизавета Сидорова», прибывшая «на половину великой княгини Елизаветы Федоровны» (№ 27, с вещами, был обыск, во дворце с 1630 до 2215). 14 ноября (всего 24 чел.) «на половину Их Величеств» прошел архитектор Р. Ф. Мельцер (1045 – 1155). 15 ноября (всего 60 чел.) – портниха Петрова к фрейлине Орбелиани (950 – 1740). 18 ноября начала посещать дворец массажистка Тимофеева, приходившая к фрейлине Орбелиани (1048 – 1150). 20 ноября садовник Макеев из Таврических оранжерей привез цветы императрице (940 – 1025)[558]. 31 декабря 1907 г. Александровский дворец посетили 85 человек. Среди них была монашка Воробьева, которая пришла на Детскую половину к няне М. Вишняковой (1420 – 2255). Последним посетителем в этот день был казак 2-й сотни Конвоя Юрченко с телеграммой «Их Величествам и Их Высочествам» (010 – 018).
1 января 1908 г. поток разных людей в Александровский дворец оставался прежним: садовник Мокнев «из Таврических оранжерей» вновь привез свежие цветы «Их Величествам» (800 – 1110); также цветы привезли садовники из Елагиноостровских оранжерей, Петергофа и Аничкова дворца. Императора поздравляла его кормилица Легонькова (855 – 1015), получившая от Николая II традиционную денежку.
Время от времени Александровский дворец посещала портниха императрицы Безак. 26 января «г-жа Брезак с мастерицей» прошли на Детскую половину (с 1545 до 1640). Свой визит портниха повторила 15 марта (945 – 1202)[559].
Во второй половине 1908 г., когда императорская чета находилась в Петергофе, в Александровском дворце начался очередной ремонт помещений, и в «Книге для записывания лиц, приходящих в Царскосельский Александровский дворец», ежедневно отмечались маляры, штукатуры, водопроводчики, печники, чернорабочие. С 16 августа 1908 г. начали работать «минеры казенные», прокладывавшие различные электрические кабели, садовые рабочие занимались газоном у дворца. С 31 августа живописцы начали отделывать «уборную Ея Величества», а маляры работали «в комнате Его Величества». В начале сентября плотники и лакировщики работали на Детской половине дворца, 10 сентября маляры работали на английской половине, 23 сентября мраморщики приводили в порядок «Малиновое зало» и т. д.[560]. Результатом почти трехмесячных работ в Александровском дворце стала единственная фраза в дневнике Николая II (23 октября 1908 г.): «Прибыли в Царское Село. Нашли все помещения в удивительном порядке и чистоте».
Жесткий контроль за всеми передвижениями членов императорской семьи имел еще одну сторону. Все выходы царя, царицы и их детей отмечались швейцарами и дежурными унтер-офицерами на записочках, которые затем передавались в гоф-маршальскую часть для занесения в камер-фурьерские журналы.
Для того чтобы представить режим работы подразделений охраны, приведу маршрут всех передвижений Николая II в рядовой день 28 января 1911 г. При этом следует иметь в виду, что все приведенные маршруты прикрывались чинами различных спецслужб империи. Итак, 28 января 1911 г. высочайший завтрак состоялся как обычно в 1300 (присутствовало 7 особ); затем с 1500 до 1610 «Его Императорское Величество изволил гулять в Александровском парке пешком»; в 1850 Николай II «в двухместных санях изволил отбыть с 1 подъезда Александровского дворца: через Белый мост и ворота № 2 по Фермерской и Павильонной дорогам на Императорский павильон, откуда в 1855 «на Собственном поезде» отбыл в Санкт-Петербург, с вокзала отправившись в Аничков дворец, куда прибыл в 1925. В 1930 во дворце императора ждал «Высочайший обед» на 6 особ. По окончании обеда Николай II и императрица Мария Федоровна отправились в карете в Мариинский театр, куда прибыли в 2028. По окончании спектакля Мария Федоровна «на моторе» в 025 отправилась в Аничков дворец, а Николай II также «на моторе» – на Царскосельский вокзал, где его ждал Собственный поезд. В Александровский дворец император прибыл в 102 ночи. Что касается императрицы Александры Федоровны, то она весь день провела на своей половине, пообедав с Анной Вырубовой и детьми в 2000 вечера[561]. Эти скрупулезно указанные в журнале минуты позволяют судить не только о скорости и траектории перемещений императора, но и о плотности охраны, прикрывавшей его.
Постоянно совершенствовались инструкции по контролю за публикой, так или иначе соприкасавшейся с членами императорской семьи. В первую очередь, в обязанность охраны вменялось ограждать членов царской семьи от передачи каких-либо прошений. Такой порядок был частью системы охраны первого лица со времен Павла I. Тех, кто прорывался через охрану, задерживали и отправляли на допрос либо к чинам Дворцового коменданта, либо в Секретное отделение Санкт-Петербургского градоначальника. Охрана задерживала тех, кто не снимал головного убора при царских проездах; тех, кто фотографировал виды Царского Села без специального разрешения; тех, кто приезжал в Царское Село «без надлежащего вида на жительство». Для постоянного контроля за публикой дворцовым городовым вменялось в обязанность стоять спиной к царю.
Была тщательно разработана процедура охраны Большого Екатерининского дворца Царского Села во время официальных церемоний. За несколько часов до начала официальных мероприятий дворцовые городовые тщательно осматривали весь дворец от чердака до подвалов. После этого чины Сводного полка в полном объеме вторично повторяли тщательный осмотр дворца, дублируя и проверяя коллег. Далее чины Сводного полка выставляли вокруг дворца девять постов[562]. Особенно тщательно прикрывался Церковный подъезд Екатерининского дворца, через который во дворец проходил император.
Об эффективности созданной в Царском Селе системы охраны свидетельствуют воспоминания баронессы С. К. Буксгевден: «Мне никогда не приходилось слышать никаких толков или разговоров о готовящемся покушении на жизнь Государя во дворце. Хотя дворцовая полиция и была очень бдительна, но в ее среде бывало тревожное и нервное напряжение. Но среди дворцовой прислуги никакого волнения не замечалось. Иногда скрытое тревожное настроение было у Императрицы, когда Государь поздно возвращался из города, но она никогда не делала даже намека на причины ее тревоги»[563].
Вместе с тем бывали и «проколы». Например, в 1915 г. охрана обнаружила в Александровском парке на дереве человека, поджидавшего царя, чтобы лично передать ему петицию. После этого охрана начала прочесывать парк еще более тщательно. Обычно на рассвете дежурный офицер с нарядом «человек в двадцать» обходил «лавой» (т. е. цепью) весь парк[564].
Постепенно вокруг Александровского дворца складывалась своя специфическая инфраструктура. Заметное место в ней занимал комплекс зданий, получивших название «Федоровского городка».
В облике зданий «Федоровского городка», расположенного поблизости от Александровского дворца, нашли отражение вкусовые пристрастия Николая II, впитанные им с детства. Этот архитектурный стиль получил название «неорусского», поскольку его основные стилевые доминанты ориентировались на лучшие образцы зодчества Московско-Владимирской Руси XIV–XVII вв. В числе этих построек были здания, предназначенные и для подразделений государственной охраны. Так, Федоровский Государев Собор считался полковым храмом Сводного пехотного полка и Собственного Конвоя и был приходом семьи императора.
В 1895–1896 гг. в районе Египетских ворот на Кузьминской улице Царского Села (сейчас Академический проспект) для Сводного полка построили деревянные казармы. При этом уже тогда поднимался вопрос о строительстве для подразделений охраны собственной церкви. В конце 1908 г. – начале 1909 г. вопрос о храме для подразделений охраны был решен.
Строительство собора рядом с постоянной императорской резиденцией было вызвано целым рядом причин. Во-первых, Николай II, императрица Александра Федоровна и их дети были искренне и глубоко религиозными людьми. Во-вторых, хотя в бывшей Малиновой гостиной Александровского дворца и находился походный иконостас Александра I, у которого молилась царская семья, но это было светское помещение, которое было только приспособлено для религиозных нужд. Это не устраивало семью. В-третьих, регулярное посещение других храмов Царского Села не рекомендовалось дворцовой охраной по соображениям безопасности. В-четвертых, императорская семья всегда внимательно относилась к нуждам своей охраны, у которой не было своей постоянной церкви. Видимо, все перечисленное и способствовало принятию решения о возведении близ Александровского дворца храма, который фактически стал домовой церковью семьи Николая II.
Император в дневнике педантично фиксировал различные этапы, связанные с возведением Федоровского собора: «Принял Комарова с проектами церкви для сводного полка и конвоя – здесь, в Царском Селе» (25 января 1909 г.)[565]; «В 3 часа пошел с Дедюлиным, Комаровым, Трубецким и Пешковым к казармам выбирать место для постройки полковой церкви» (7 марта 1909 г.)[566]; «На избранном зимою месте против середины казарм была совершена закладка церкви Сводного полка и Конвоя» (20 августа 1909 г.)[567].
Не останавливаясь на вопросах, связанных с декоративным убранством храма, хотелось бы обратить внимание на ряд планировочных особенностей Федоровского собора, которые, возможно, были продиктованы заботой о максимальной безопасности царской семьи.
Прежде всего необходимо отметить, что в храме, вмещавшем до 1000 чел., было несколько входов, размещенных с разных сторон здания и предназначенных для разных категорий посетителей. В результате царская семья, духовенство, офицеры, солдаты и частные лица входили в храм отдельно. Каждый из потоков молящихся проходил через «свои» двери. При этом они сразу же попадали к тем местам в храме, которые предназначались именно для них. С южной стороны был вход для офицеров и чинов Конвоя, решенный в виде трехступенчатых арок и украшенный мозаичным изображением Георгия Победоносца на коне. С этой же стороны имелся отдельный вход для царской семьи в подвальный этаж, в Пещерный храм. Вход был украшен мозаичным панно с изображением Преподобного Серафима Саровского. Всего для царской семьи было предусмотрено два входа: один с южной стороны (упомянутый), другой, ведущий в верхний храм, – в юго-восточном углу здания, оформленный в виде каменного крыльца с шатровым синим верхом, завершенным золоченым орлом, который как бы отдыхает на скипетре (точная копия орла в Патриаршей палате Кремлевского дворца). Над входом – иконы Святого Благоверного князя Александра Невского, Марии Магдалины, Святой Царицы Александры.
Внутренняя лестница этого входа ведет в небольшую прихожую, откуда можно пройти прямо в ту часть храма, которая предназначалась для царской семьи: у правого столпа при алтаре. От прихожей была отделена молельня императрицы Александры Федоровны.
Специальная лестница соединяла молельню императрицы при алтаре Федоровского собора с молельней при Пещерном храме.
Поскольку царская семья регулярно посещала Федоровский собор, то была выработана схема расположения постов поблизости и внутри собора при высочайших его посещениях[568]. Императорская семья входила в храм через свой вход на правый клирос. Дворцовый комендант следовал за ними и занимал место около клироса, впереди команд казаков и нижних чинов, стоявших во всю ширину Собора, отделяя царскую семью от «профильтрованной» публики. Николай II и наследник стояли в соборе на виду у публики, большая колонна скрывала места императрицы и великих княжон. Простые миряне допускались в собор только по пригласительным билетам, выдачу которых контролировала дворцовая охрана.
Обеспечение безопасности Николая II при посещении Федоровского собора обеспечивалось тремя подразделениями – Собственным Конвоем, Сводным полком и Дворцовой полицией. При каждом высочайшем посещении храма они выставляли девять постоянных постов, не считая агентов Дворцовой полиции, находившихся поблизости. Тем не менее организация все время совершенствовалась, и летом 1916 г. для проработки вопросов охраны царя в Федоровском соборе была образована специальная комиссия[569].
Таким образом, вокруг Александровского дворца была налажена надежная система охраны. В основе ее был принцип многоступенчатого прикрытия императорской семьи различными подразделениями охраны. Несмотря на отдельные «проколы»[570], система охраны доказала свою высокую надежность, и террористам так и не удалось повторить успех февраля 1880 г., когда С. Халтурин произвел взрыв в Зимнем дворце.
Во время Первой мировой войны руководители охраны императора считали, что наибольшую угрозу семье представляет авиационная атака на резиденцию[571]. Попутно упомяну, что Николай II летом 1913 г. посетил аэродром в Царском Селе, поднявшись по приставной лесенке на балкон тяжелого бомбардировщика (балконом называлась открытая площадка у застекленной кабины самолета. –
Для того чтобы обезопасить резиденцию от возможных авиационных налетов, разработали ряд мероприятий. Например, на 1917 г. Дворцовый комендант В. Н. Воейков планировал заменить кровлю крыши Александровского дворца «блиндированной», т. е. бронированной. Была начата инженерная проработка этого проекта, которой занимался придворный архитектор С. А. Данини. При этом прорабатывался вариант устройства особого спуска над карнизом, который бы в случае сбрасывания с аэропланов бомб мог помешать падать им возле стен и при взрыве убивать сидевших у окон. «Дальновидность» Воейкова доходила до того, что он планировал окружить дворец рвом с откосами, отражающими осколки взрывающихся бомб в стороны, противоположные наружным стенам Александровского дворца[573].
В апреле 1915 г. организовали воздушную охрану Александровского дворца, которой командовал артиллерийский полковник А. И. Мальцев. Отдельная зенитная батарея[574] была развернута в четырех точках[575], прикрывая резиденцию от возможной атаки германских аэропланов. Зенитчики располагали прожекторами, сами зенитные орудия были закреплены на автомобилях, что позволяло быстро перебрасывать их в направлении возможной атаки вражеских бомбардировщиков. Зенитные орудия прикрывались пулеметной командой, позиции которой располагались на башнях – Орловской, Певческой и Белой[576]. Одну из позиций пулеметной команды развернули на крыше церковного дома в с. Большое Кузьмино. Все позиции были оснащены вращающимися площадками с установленными на них пулеметами[577].
В мае 1915 г. в Царском Селе сформировали авиационный отряд под командованием подполковника В. А. Павленко[578]. Его личный состав разместили в деревянных казармах 1-го Железнодорожного полка в с. Большое Кузьмино, рядом с Царским павильоном собственной железной дороги. Там же разместили и авиационную технику. Предполагалось, что аэропланы в случае авиационной атаки на Царское Село будут взлетать прямо с Кузьминского шоссе. Для того времени это было абсолютно новаторское решение[579].
В 1916 г. предполагалось усилить авиационный отряд еще одним подразделением. У станции Средняя Рогатка на 13-й версте Московско-Виндаво-Рыбинской железной дороги началось строительство аэродрома и служебных помещений для авиационного отряда, который предполагалось перевезти с Гатчинского аэродрома.
В апреле 1916 г. Дворцовый комендант В. Н. Воейков поставил перед инспекцией императорских поездов новую задачу. Предполагалось срочное создание «Особого поезда охраны Высочайших путешествий». Это был поезд мобильного силового прикрытия, главной задачей которого являлось постоянное сопровождение императорского состава и оборона Ставки. Предполагалось, что в 35 вагонах и платформах особого поезда разместятся Батарея артиллерийской обороны и Авиационный отряд.
По штатам Батарея артиллерийской обороны включала в себя пулеметную команду (16 человек) и четыре зенитных орудия, расположенных на пятитонных грузовиках. Артиллерию сопровождали автомобиль с прожектором и генератором, два мотоцикла с колясками для разведчиков, автомобиль с боеприпасами и автомобиль-кухня. То есть это подразделение было полностью моторизовано, размещаясь на 11 автомобилях. Всю технику обслуживало 79 человек.
Что касается Авиационного отряда, то ясности по его структуре нет. В архивных документах упоминается, что для этого подразделения выделялось в составе поезда на пять вагонов и платформ больше, чем артиллеристам[580]. О самолетах упоминалось только то, что их заказали во Франции. Видимо, их предполагалось транспортировать со снятыми крыльями, приводя в боевое положение при угрозе авиационной атаки на императорский поезд. В октябре 1916 г. этот состав перегнали в Ставку в Могилев, где началось его оборудование[581].
Все вышеперечисленное говорит о том, что воздушная бомбардировка Александровского дворца в 1915–1917 гг. рассматривалась дворцовый охраной как вполне реальный сценарий развития событий. Сам же комплекс мероприятий по защите Александровского дворца фактически превратил его в первую в России базу ПВО, располагавшую как истребительной авиацией, так и зенитным прикрытием.
В феврале 1915 г. увеличили жалованье сотрудникам Дворцовой полиции. Мотивировалось это тем, что жизнь вздорожала настолько, что чинам Дворцовой полиции «приходится жить впроголодь». Впрочем, Дворцовую полицию только уравняли в жалованье с другими частями охраны, которые получали «усиленное жалованье» с начала войны[582].
Во время Первой мировой войны охрана Александровского дворца подразделениями государственной охраны в целом сохраняла традиционный характер. Дворец охранялся отдельными постами, расположенными вокруг ограды Александровского парка, которые с наступлением темноты связывались между собой конными дозорами. Особый караул из состава Сводного полка занимал подвальные помещения дворца, выставлялись часовые к подъездам и во внутренние залы. Император мог спать спокойно…
Команда для обслуживания судов
В свое время автор два года отслужил в Царском Селе в казармах лейб– гвардии Кирасирского полка в должности командира взвода звуковой разведки артиллерийского пока (в/ч 24451). Из историков на военной кафедре ЛГУ им. А. А. Жданова почему-то готовили офицеров-артиллеристов.
Дворец построил в 1718–1724 гг. арх. Иоганн Браунштейн.
См. подробнее:
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 8. Доношения и рапорты приказчика села Царского А. И. Лукоперова в Канцелярию конюшенных дел о ремонтных работах в Зверинце. 1715. При этом И. Яковкин в «Царскосельском летописце» указывает, что 1718 г. – это год начала «Зверинца, нынешнего парка, на квадратной версте и основание погреба посреди него, где выстроен нынешний Монбеж».
И. Яковкин в «Царскосельском летописце» упоминает под 1728 г.: «С начало сего года Село Царское с мызами и приписными, так же многие Новгородские, Псковские и внутри России дворцовые волости, по завещанию Екатерины I и именному Указу Государя императора Петра II, поступило в полное и непосредственное владение Благоверной Государыни Цесаревны Елисаветы Петровны, так что и Указы во все подведомственные вотчины писаны именем Ея Высочества».
Периодически поголовье животных в Зверинце восстанавливали. Например, 8 января 1743 г. в Зверинец доставили «из Олонецкого уезда 42, да от графа Разумовского 4 оленей для зверинца Царскосельского». См.: Яковкин И. Царскосельский летописец // Отечественные записки. 1827. Ч. 30. 27 марта 1752 г. в Зверинец пригнали 100 оленей, причем «для присмотру за ними присланы Самоеды и оставлены при Зверинце».
16 августа 1749 г. состоялся именной указ Елизаветы Петровны, которым предписывалось «за зверинцем» построить «господину архитектору Чевакинскому каменный дом», в котором «вместо деревянной беседки на том же месте построен каменный дом с куполом около оного зделан канал, при том же доме зделана каменная кухня и кофишенская».
Люстгауз – парковый павильон-беседка. Первые два бастиона-люстгауза были построены по восточным углам зверинца в 1748–1755 гг. С зимы 1753 г. начали подвозить землю «для устроения Бастионов по трем углам Зверинца».
Высочайшее повеление «О новых покушениях и исследованиях для приведения хорошей обильной воды в сады Царскосельские» состоялось еще 1 октября 1745 г.
Специально для зарисовки этого объекта художник провел в Царском Селе август 1754 г.
В ряде источников упоминается, что авторами планировки Верхнего сада являются Н. Жирар и арх. С. И. Чевакинский.
Штамбовое дерево – обязательный элемент регулярных парков XVIII в. У таких деревьев формировалась искусственная крона. Как правило, ветви деревьев притягивались книзу. Для того чтобы сформировать такую крону, необходимы многолетние усилия квалифицированных садовников.
Крестовый канал – 1748–1749 гг., инж. П. Островский.
Гора Парнас была насыпана при расширении и углублении прудов и Крестового канала в 1755 г.
В греческой мифологии Парнасом называлась гора, на которой обитали Аполлон и музы.
«Прудки» – арх. И. В. Неелов, 1778 г. Островки соединялись с «материком» тремя деревянными (впоследствии металлическими) мостами: один в центре куртины, второй перекинут с берега к островку (арх. Дж. Кваренги), третий – «косой мост» на протоке из Крестового канала (арх. А. Ф. Видов заменил деревянную конструкцию на металлическую в 1882 г.).
Этот боскет был разделен перпендикулярными и диагональными аллеями, сходящимися к центральной площадке. В середине боскета находилось возвышение с зеленым откосом и шестью каменными лестницами. Упомянутые беседки с мраморными полами были вызолочены и богато декорированы. В 1770-е гг. беседки убрали и соорудили в центре боскета «резное дубовое дерево» с железной шатровой кровлей, расписанной изнутри «под цвет облаков». Со временем эту беседку стали называть «Грибок». Это же название закрепилось и за всем боскетом.
Куртина в регулярном парке – это открытый участок газона, обрамленный стрижеными кустами или деревьями.
Циркумференция – низкий корпус с дугообразным планом, примыкающий к главному дворцовому корпусу.
Шинуазри, шинуазери (от фр. chinjiserie, китайщина) – использование мотивов и стилистических приемов средневекового китайского искусства в европейской живописи, декоративно-прикладном искусстве, костюме, в оформлении садово-парковых ансамблей XVIII в.
О Китайской деревне подробнее речь пойдет ниже.
Дорогу от Царского Села до Пулковской горы, проходившую от «большой каменной оранжереи подле каменной Звериночной стены», начали строить еще весной 1752 г. 18 октября 1764 г. «повелено устроить новую дорогу через Зверинец и мимо Пулковской горы на старую перспективную в Петербург дорогу».
Грегори Иоганн Готлиб Описание российско-императорского города Санкт-Петербурга и достопамятностей оного. М., 2001. С. 537.
Садовый мастер Иоганн Буш начал работать с арх. В. И. Нееловым с 1771 г.
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 126. Л. 29. Именные указы императриц Елизаветы Петровны и Екатерины II Конторе вотчинного правления и Конторе строений села Царского. 1748–1792.
Грегори Иоганн Готлиб. Описание российско-императорского города Санкт-Петербурга и достопамятностей оного. М., 2001. С. 544.
РГИА. Ф. 468. Оп. 43. Д. 104. Л. 9. Копии указов императрицы Екатерины II Кабинету о назначении и выдаче денежных сумм. 1765–1796.
В литературе указывается, что садовый мастер Иоганн Буш (1725–?) родился и вырос в Германии. После трехлетнего обучения на садовода при ганноверском великокняжеском дворе, его в 1743–1744 гг. направили сначала в Голландию, а затем в Англию, откуда он и приехал в Россию. Именно этим объясняется то, что Екатерина II именует Иоганна Буша «англичанином», а в документах имя садовника Иоганн превращается в «Джона». В 1775 г. Иоганн Буш занимает должность садового мастера. Садовый мастер И. Буш работал в России до 1789 г. Свою должность перед отъездом он передал своему сыну Джозефу Бушу.
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 126. Л. 37. Именные указы императриц Елизаветы Петровны и Екатерины II Конторе вотчинного правления и Конторе строений села Царского. 1748–1792.
РГИА. Ф. 487. Оп. 18. Д. 101. Л. 1. О постройке плотины и купальни в Новом Царскосельском саду. 1798.
РГИА. Ф. 468. Оп. 37. Д. 340. Л. 4. О построении по высочайшему повелению в Новом Царскосельском саду государя цесаревича и великого князя Александра Павловича большой плотины и купальни.1796.
Леонтьев Алексей Иванович (1748–1811) – управляющий Царскосельской конторой (с 16 февраля 1798 г.), управляющий г. Царское Село (с 29 апреля 1808 г.).
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 190. Л. 14. Именные указы Екатерины II, Павла и Александра I управляющим Царскосельской конторой.
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 190. Л. 16. Именные указы Екатерины II, Павла и Александра I управляющим Царскосельской конторой.
РГИА. Ф. 487. Оп. 18. Д. 823. Л. 1. О постройке ворот из Нового сада во Зверинец по проекту архитектора К. К. Камерона. 1800.
РГИА. Ф. 468. Оп. 43. Д. 966. Книга о пожалованных подарках. Кабинет Императора. Камеральное отделение. 1801–1805.
София – образцовый уездный город, застраиваемый с 1780 г. по указу Екатерины II. В 1808 г. по указу Александра I София утрачивает статус самостоятельного поселения и становится частью Царского Села.
РГИА. Ф. 487. Оп. 19. Д. 406. Л. 1. О выдаче денег крестьянину Федору Спиридонову Кузьминой слободы за чистку и углубление канала около Нового сада. 1803.
РГИА. Ф. 487. Оп. 20. Д. 61. Л. 1 Об уплате мещанину Мазу за устройство дорожек и починку отводных труб в Новом саду. 1811.
РГИА. Ф. 487. Оп. 20. Д. 61. Л. 1 об. Об уплате мещанину Мазу за устройство дорожек и починку отводных труб в Новом саду. 1811.
РГИА. Ф. 487. Оп. 20. Д. 87. Л. 1 Об отделке Александровского дворца, Парнаса и Большого дворцового двора. 1811.
Там же. Л. 12.
РГИА. Ф. 487. Оп. 20. Д. 343. Л. 1. О выдаче денег купцам Иванову, Яхонтову и Томилину по отделке Верхнего садика и площади перед Александровским дворцом. 1812.
РГИА. Ф. 487. Оп. 20. Д. 343. Л. 1. О выдаче денег купцам Иванову, Яхонтову и Томилину по отделке Верхнего садика и площади перед Александровским дворцом. 1812.
РГИА. Ф. 519. Оп. 1. Д. 176. Л. 1. О предполагаемом строении в Царском Селе на горе Парнас. 1816.
РГИА. Ф. 487. Оп. 20. Д. 357. Л. 4. О доставлении к его сиятельству графу Ю. П. Литт примерного расписания о предполагаемых в 1813 г. расходах по содержанию дворцов и зданий с садами. 1812.
30 августа 1821 г. Александр I наградил Я. В. Захаржевского табакеркой, украшенной алмазами, с вензелем императора; 27 апреля 1823 г. – алмазными знаками ордена Св. Анны I степени; 21 февраля 1827 г. – рескрипт с изъявлением монаршей признательности «За совершенный порядок во всех частях вверенного ему управления и за благоразумные распоряжения, коими он успел в 1827 г. значительно увеличить экономические капиталы по Царскому селу»; в 1828 г. – по выслуге лет чин генерал-лейтенанта; 24 марта 1828 г. вновь рескрипт с изъявлением благодарности и табакерка с вензелем императора, украшеннfz алмазами; 5 декабря 1838 г. – орден Cв. Александра Невского; 15 апреля 1841 г. – алмазные знаки к этому ордену. В 1849 г., когда отмечалось 50-летие службы Я. В. Захаржевского в офицерских чинах, Николай I в благодарственном рескрипте писал: «Желая изъявить Вам совершенное Мое благоволение, по случаю совершившегося ныне пятидесятилетия службы Вашей, всегда отличной и ревностной, как на военном, так и на гражданском поприще, жалую Вам препровождаемую при сем, бриллиантами украшенную табакерку, с моим портретом…».
Следует иметь в виду, что А. А. Менелас был знаком с территорией Нового парка еще с конца 90-х гг. XVIII в., когда он работал наставником по архитектуре и сельской механике в Школе практического земледелия (1797–1803) в Белозерке (деревня между Царским Селом и Павловском), обучая слушателей огнеупорному «земляному битому строению».
Главными породами лиственных деревьев пейзажного парка стали дубы, липы, вязы, ясени, клены, ильмы, березы, орешник, ивы, но высаживались и пихты с елями.
Фрагмент зверинской стены сохранился в районе теплиц.
РГИА. Ф. 519. Оп. 1. Д. 244. Л. 1. О земляных работах при Царскосельских Садах и каналом вокруг сада. 1817.
Каждый куст «с посадкою» обошелся по 15 руб.
РГИА. Ф. 519. Оп. 9. Д. 244. Л. 2. О куртине при теплицах Верхнего сада, которой пользовался садовый мастер Лямин. 1826.
РГИА. Ф. 519. Оп. 9. Д. 244. Л. 6. О куртине при теплицах Верхнего сада, которой пользовался садовый мастер Лямин. 1826..
Там же. Л. 1.
Там же. Л. 10.
«Примерная смета на выкопание канала: За копание канала вокруг сада длиною 650 саж.; шириною по верху 9 аршин; внизу 2 аршина; в глубину 2,5 арш.; кубических сажен 993 – по 6 руб. – 5956 руб. За сделание посредине каналов полисадника с материалом и работою, вышиною в 2,5 арш.; толщиною полисадника 4 вершка, погонных сажен 650 по 16 р. – 10 400 р. За сделание вокруг канала деревянных перил с материалом и работою погонных сажен 650 по 2,5 р. – 1625 р. За окраску полисадника с обоих сторон с перилами, с масляною краскою три раза, погонных сажен 650 по 5 р. – 3250 р. Итого 21 233 руб.». Подрядчик Семен Карпов по 6 руб. за кубическую сажень.
РГИА. Ф. 519. Оп. 1. Д. 637. Л. 3. Доклад артиллерии генерал-майора Захаржевского с отчетами за 1817 год по Дворцовым правлениям Царскосельскому, Петергофскому и Ораниенбаумскому. 1818.
Например, «В Верхнем саду у зонта в ½ сажени зделать дороги 740 погонных, 1244 квадратных»; проложили новую дорожку у Александровского дворца, расширили «на аршин» имеющиеся у дворца дороги. В Александровском «Верхнем саду в куртине у железного зонта отделать вновь дороги по назначению рисунка из генерального плана».
РГИА. Ф. 519. Оп. 1. Д. 637. Л. 4. Доклад артиллерии генерал-майора Захаржевского с отчетами за 1817 год по Дворцовым правлениям Царскосельскому, Петергофскому и Ораниенбаумскому. 1818.
Свадьба великого князя Николая Павловича и Александры Федоровны состоялась 13 июня в Большом соборе Зимнего дворца.
РГИА.468. Оп. 35. Д. 492. Л. 134. Высочайшие повеления, описи, чертежи и рисунки из дел бывших Строительных комиссий с 1817 по 1820 г.
РГИА. Ф. 519. Оп. 1. Д. 877. Л. 10. О деревьях каштановых, присланных графом Медем для Царскосельского сада. 1819.
РГИА. Ф. 519. Оп. 4. Д. 1067. Л. 5. Отчеты генерал-майора Захаржевского за 1818 год по вверенным ему управлениям. 1819 г.
РГИА. Ф. 519. Оп. 1. Д. 856. Л. 1. О расширении дороги, идущей от Малого Каприза по каналу мимо Кухонного флигеля и казарм Гвардейской инвалидной роты в Царском Селе. 1819.
РГИА. Ф. 519. Оп. 1. Д. 868. Л. 3. Об ассигновании 75857 р. Царскосельскому Дворцовому правлению, в замене издержанных на разные исправления по Царскосельскому и Петергофским дворцам в 1818 г.
РГИА. Ф. 519. Оп. 3. Д. 268. Л. 4. По Отчету генерал-майора Захаржевского, о денежных суммах и о всех действиях по Дворцовым правлениям: Царскосельскому, Петергофскому и Ораниенбаумскому за 1819 год. 1820.
РГИА. Ф. 519. Оп. 4. Д. 300. Л. 5. О сметах на расходы в 1822 году, по ведомству Царскосельского Дворцового правления. 1821.
РГИА. Ф. 519. Оп. 4. Д. 300. Л. 19. О сметах на расходы в 1822 году, по ведомству Царскосельского Дворцового правления. 1821.
РГИА. Ф. 519. Оп. 3. Д. 268. По Отчету генерал-майора Захаржевского, о денежных суммах и о всех действиях по Дворцовым правлениям: Царскосельскому, Петергофскому и Ораниенбаумскому за 1819 год. 1820.
Шкалики везли из Петергофа, поскольку 1 июля там ежегодно устраивалась традиционная иллюминация в честь императриц Марии Федоровны, а затем и Александры Федоровны. 20 июля 1821 г. довезли из Петергофа в телегах, переложенных сеном, 34 больших шкаликов и 8 малых; 21 июля – 44 больших и 8 малых.
РГИА. Ф. 487. Оп. 8. Д. 6535. Л. 1. По сделанию в Царскосельском Новом саду иллюминации. 1821-24 гг.
Там же. Л. 53.
РГИА. Ф. 519. Оп. 4. Д. 300. Л. 5. О сметах на расходы в 1822 году, по ведомству Царскосельского Дворцового правления. 1821.
РГИА. Ф. 519. Оп. 4. Д. 300. Л. 42. О сметах на расходы в 1822 году, по ведомству Царскосельского Дворцового правления. 1821.
РГИА. Ф. 519. Оп. 8. Д. 261. Л. 1. О суммах, назначенных к ассигнованию из Государственного казначейства и из Кабинета в 1825 г. на разные постройки и исправления по ведениям: Царскосельскому и Петергофскому. 1825.
РГИА. Ф. 519. Оп. 9. Д. 227. Л. 5 об. По отчетам генерал-майора Захаржевского о денежных суммах по Дворцовым правлениям за 1825 год.
Кроме этого, в 1825 г. при Башне у Бастиона сделали чугунную решетку, углубили ров, сделали в конце рва стены с аркою, парапеты у ворот и построили ледник – 37 160 руб.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1912. Л. 2. Об устройстве клумбы на площади пред Новым дворцом. 1845-47.
8 августа 1796 г. архитектор Д. Кваренги сообщал Конторе, что «статским советником и кавалером Гаскоином», к цветному садику Александровского дворца по договору сделана чугунная решетка по его рисунку.
Просвирник – травянистое растение из семейства мальмовых. Имеет ветвистые стебли высотой 30–120 см.
Цинния (от лат. Zinnia) – род однолетних и многолетних трав и полукустарников семейства астровых.
РГИА. Ф. 470. Оп. 1. Д. 76. Л. 1. О присланных от Министра Императорского Двора, полученных из Кяхты китайских цветочных семенах для дворцовых садов. 1840.
Осенью 1920 г., по постановлению особой комиссии все кусты перед колоннадой были выкорчеваны.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1912. Л. 57. Об устройстве клумбы на площади пред Новым дворцом. 1845–1847.
Из письма к цесаревичу Александру Николаевичу от 2 ноября 1838 г.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1938. Л. 20. О сделании пьедестала под бронзовую вазу, подаренную Королем Прусским Ея Величеству Государыне Императрице Александре Федоровне. 1858.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1940. Л. 1. О постановке против Александровского Дворца большой мраморной вазы из Императорского Эрмитажа. 1862.
«Шестидесятилетняя, постоянно усердная служба Ваша всегда отличалась примерным рвением, как на военном, так и на гражданском поприще. В Отечественную войну 1812–1813 годов личная храбрость и неустрашимость Ваша ознаменованы получением Вами ран и потерею ноги в сражении под городом Лейпцигом; затем в течение сорока трех лет Вы, в звании Главноуправляющего дворцовыми правлениями, неусыпными трудами и благоразумными распоряжениями содержите все вверенные управлению Вашему части в совершенном благоустройстве и отличном порядке и непрерывно заботитесь о возможном сокращении расходов. Таковое долговременное, ревностное и истинно полезное служение Ваше Престолу и Отечеству, обращавшее на себя внимание двух в Бозе почивающих Императоров, Моих предшественников, приобрело Вам полное право и на Мою особенную к Вам признательность, в ознаменование коей с удовольствием жалую вам вензеловое изображение Имени Моего на эполетах и пребываю к вам навсегда благосклонным».
Должность Главноуправляющего Царским Селом была упразднена, и хозяйственное управление Царским Селом возложили на Ратушу.
Гогель Григорий Федорович (1808–1881) – 6 декабря 1860 г. с производством в генерал-лейтенанты назначен помощником Главноуправляющего Царским Селом. В марте 1865 г. – управляющий Царскосельским дворцовым правлением и городом Царское Село. В августе 1869 г. произведён в генералы от инфантерии. В 1877 г. уволен от занимаемой должности с оставлением генерал-адъютантом и по армейской пехоте и предоставлением ему отпуска «до излечения болезни».
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 398. Л. 41. Переписка с Министерством Императорского двора и III Отделением СЕИВК об охране членов императорской фамилии во время их пребывания в г. Царское Село. 1862–1882.
Вместе с семьей цесаревича в Александровском дворце поселилось множество слуг из Аничкового дворца, сопровождавших своих хозяев: официанты (3 чел.); буфетчики (Динне и Александров); их помощники (3 чел.); лакеи (6 чел.); истопники (6 чел.); швейцар; помощник швейцара; повара (Мофре и Егоров); помощники поваров (4 чел.); работники для кухни (4 чел.); к буфету (3 чел.); для комнат камер-юнгфер (1 чел.); для гоф-фурьера (1 чел.). Также в документе упоминаются полотеры, прачки, поломойки, машинист при водокачальне, обойщики и подмастерья. См.: РГИА. Ф. 1339. Оп. 1. Д. 53. Л. 3. О распоряжениях по случаю пребывания Их Императорских Высочеств в Царском Селе и в других загородных местах в 1867 г.
РГИА. Ф. 1339. Оп. 1. Д. 53. Л. 8 об. О распоряжениях по случаю пребывания Их Императорских Высочеств в Царском Селе и в других загородных местах в 1867 г.
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 434. Л. 3. О строительно-ремонтных работах в Александровском дворце. 1892–1905.
Поясню, что на 1894 г. в Собственном садике имелись только деревянные пристаньки и, вероятно, подгнившие. А поскольку Николай II планировал лодочные и байдарочные прогулки по каналам Александровского парка, то он решил проблему «пристаней» кардинально. РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1958. Л. 9. О работах, вызванных пребыванием в г. Царское Село Высочайшего Двора и о назначении кредита Особого ассигнования, на работы по Александровскому Дворцу. 1894–1897.
На Детском острове весной выпускали кроликов, выгораживая сеткой вольер.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1958. Л. 54. О работах, вызванных пребыванием в г. Царское Село Высочайшего Двора и о назначении кредита Особого ассигнования, на работы по Александровскому Дворцу. 1894–1897.
Там же. Л. 72.
Там же. Л. 92.
До 1895 г. фазаны содержались в караулке у сенных сараев.
РГИА. Ф. 468. Оп. 15. Д. 897. Л. 1. О перенесении с Высочайшего повеления находящегося в Царском Селе в Баболовском парке фазанника в Александровский парк к Парнасу. 1896.
Железная ограда, устроенная архитектором С. А. Данини в 1909 г., заменила устроенную ранее деревянную.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1959. Л. 2. О ремонте комнат в Александровском дворце и о других работах, вызванных пребыванием высочайшего двора. 1895–1900.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1959. Л. 2, Л. 11. О ремонте комнат в Александровском дворце и о других работах, вызванных пребыванием высочайшего двора. 1895–1900..
Лидертафель (нем.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1958. Л. 234. О работах, вызванных пребыванием в г. Царское Село Высочайшего Двора, и о назначении кредита Особого ассигнования, на работы по Александровскому Дворцу. 1894–1897.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1960. Л. 3. По устройству шлюза у Крестового канала, переустройства главной кухни Александровского дворца и винного погреба. 1897.
«После обычного чтения утренних бумаг пошли гулять со всею стаей собак – их теперь 7 штук» (15 апреля 1898 г.).
«…отправился покататься на велосипеде» (15 апреля 1898 г.).
«Слушали с удовольствием наш струнный оркестр, который сыграл много красивых вещей» (19 апреля 1898 г.). См. подробнее: Зимин И. В. Русская балалайка в семье Николая II // «Музыка все время процветала…» Музыкальная жизнь императорских дворцов. Материалы научно-практической конференции 22–23 октября 2015 г. С. 71–78.
«Провели два часа времени на пруду, ломая лед из неуклюжего баркаса, и страшно оба перепачкались дегтем. Зато очистили пруд от остатков льда» (22 апреля 1898 г.).
«Зелень сразу подвинулась. Были у обедни, завтракали со всеми и курили и разговаривали на балконе» (26 апреля 1898 г.).
«Долго катались вдвоем по всем прудам в байдарках» (26 апреля 1898 г.).
«Осмотрели все оранжереи, где мы наелись разных плодов земных» (8 мая 1898 г.).
«Гуляли, собрали букет ландышей из знакомого нам только места и катались в лодке. Погода стояла идеальная» (19 мая 1898 г.).
«Аромат сирени был чудесный» (30 мая 1900 г.).
«После обеда пошли прогуляться в лес, несмотря на холод, соловьи исправно заливались по кустам» (27 мая 1900 г.).
Из дневника Николая II: «Работал с Алексеем над постройкой башни посреди катка» (22 февраля 1911 г.); «Гулял… работал на катке над башней» (23 февраля); «Работал с Алексеем на льду» (24 февраля); «Днем катался с детьми с горы и работал с ними над постройкой башни» (26 февраля); «гулял и работал с Деревенько у башни» (3 марта); «Много работал с Дмитрием на башне, которая значительно подвинулась в высоту» (6 марта); «Работал на острове и затем с Алексеем на башне» (7 марта); «Ударно поработал на башне» (15 марта).
Цит. по:
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1961. Л. 79. Л. 79. По устройству водяного отопления в Александровском дворце и облицовке стен искусственным мрамором в угловой гостиной, 1 и 2 библиотечных комнатах, установке 64 оконных грелок, по ремонту водопровода и ватерклозетов. 1901.
Великий князь Сергей Александрович: биографические материалы. Кн. 1: 1857–1877. М., 2006. С. 266.
ОР РНБ. Ф.1000. Оп. 2. Д. 672. Ч.1. Л. 53 //
Озеров Сергей Сергеевич – флигель-адъютант Александра III, генерал-майор Свиты Николая II, командир лейб-гвардии Преображенского полка (1900–1904), исполнял обязанности Дворцового коменданта в 1905 г.
РГИА. Ф. 468. Оп. 15. Д. 1821. Л. 1. Об устройстве в Царском Селе, близ Александровского дворца теплого помещения для собак и места для игры в лаун-теннис для офицеров Сводно-Гвардейского баталиона. 1900.
Имеется в виду теннисный корт.
РГИА. Ф. 468. Оп. 15. Д. 1821. Л. 1. Об устройстве в Царском Селе, близ Александровского дворца теплого помещения для собак и места для игры в лаун-теннис для офицеров Сводно-Гвардейского баталиона. 1900.
Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 2: 1905–1918. М., 2011. С. 373.
Там же. С.384.
Там же. С.554.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1976. Л. 1. О перенесении с Высочайшего соизволения так называемого Великокняжеского павильона, принадлежащего Московско-Виндаво-Рыбинской ж. д., находившегося на станции Павловск II, в Александровский парк. 1911.
Этот домик, как и многое в парке, погиб в годы Великой Отечественной войны. Фашисты его разобрали, использовав бревна на перекрытия землянок, вырытых в откосах Бастиона.
РГИА. Ф. 468. Оп. 43. Д. 1672. Л. 1–3. Краткий отчет о состоянии Императорских Царскосельских парков, план проекта их улучшения, сметы на работы по переустройству, о расходах по Управлению Царскосельскими дворцами и ведомости содержания личного состава по Управлению Царскосельскими дворцами. Янв. 1917–1918.
Г. Е. Распутин был убит в ночь с 16 на 17 декабря 1916 г. в Санкт-Петербурге во дворце князя Ф. Ф. Юсупова. Наиболее значимыми «исполнителями» были: князь Ф. Ф. Юсупов; депутат Государственной думы В. М. Пуришкевич и великий князь Дмитрий Павлович.
А. А. Вырубова пишет: «Решили временно похоронить в Царском Селе, весной же перевезти на родину».
См. реконструкцию по дням событий вокруг Александровского дворца в феврале – марте 1917 г.: Зимин И. Александровский дворец в Царском Селе. Люди и стены. 1796–1917. Повседневная жизнь Российского императорского двора. М., 2015.
Дружественный огонь (
РГИА. Ф. 516. Оп. 1(241.2870). Д. 9. Камер-фурьерский журнал б. императора Николая II за время его пребывания в Царском Селе с марта по июль 1917 г.
Там же.
Chinoiserie – от фр.
Подобные китайские деревни были в XVIII в. построены в Швеции (в парке королевского замка Дротнингхольм близ Стокгольма), и в Германии (в Вильгельмсхёе, близ Касселя).
Имя А. Ринальди упоминается среди возможных авторов проекта в связи с тем, что к этому времени он считался признанным мастером шинуазри, построив великолепный Китайский дворец в Ораниенбауме с его изысканными интерьерами. Предполагается, что А. Ринальди был главным автором идеи, которую в деталях прорабатывал В. И. Неелов.
Модель была даже раскрашена «лакирным мастером» Ф. Власовым, одним из исполнителей модели был «вольный кровельного дела мастер» Ф. Риддер.
Например, не была реализована идея строительства композиционного центра всего проекта – восьмиярусной башни-пагоды по образцу фарфоровой пагоды в Нанкине. Из восемнадцати одноэтажных жилых домиков удалось построить только десять. Кроме того, построенные павильоны отделывались буквально до смерти Екатерины II по мере появления свободных средств.
19 – с учетом пагоды.
Для сравнения. В 1793 г. Дж. Кваренги определил сметную стоимость строящегося Александровского дворца в 351 166 руб. 69 коп. К июню 1796 г. общая сумма, потраченная на строительство Александровского дворца вместе с внутренним убранством, составила 606 286 руб. 21 коп. Архитекторы Царского села. От Растрелли до Данини / под ред. И. К. Ботт. СПб., 2010. С. 33.
«…не сыры ли они и в таком ли виде, чтобы в них жить можно?».
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 126. Л. 29. Именные указы императриц Елизаветы Петровны и Екатерины II Конторе вотчинного правления и Конторе строений села Царского. 1748–1792.
Издавна бытуют две версии происхождения названия «Капризов» в Царском Селе. По одной версии, когда Екатерине II представили смету на возведение этого паркового павильона, она ее подписала, воскликнув: «Быть так, это мой каприз». По второй версии, поскольку здесь находился выезд из Царского Села, императрица именно в этом месте приказывала кучеру, в какую сторону ехать – в Екатерининский дворец или в Петербург, говоря: «Мой каприз». Большой и Малый капризы были возведены в 1770–1774 гг., руководил строительством архитектор В. И. Неелов.
Территориально Скрипучая беседка является одним из павильонов Екатерининского парка.
Крестовый мост был построен по распоряжению Екатерины II: «Построить в селе Царском в Новом саду через канал и к Капризу каменную Китайскую беседку на арках, на четыре всхода». Мост облицевали малиновым, желтым и голубым глазурированным кирпичом. В 1819 г. «За сделание на гончарном заводе для беседки на крестовом мостике фаянсовых израсцов» по распоряжению Я. В. Захаржевского выплатили 368 руб. См.: РГИА. Ф. 519. Оп. 3. Д. 268. Л. 4. По Отчету генерал-майора Захаржевского, о денежных суммах и о всех действиях по Дворцовым правлениям: Царскосельскому, Петергофскому и Ораниенбаумскому за 1819 год. 1820. Строительство продолжалось с 1776 по 1779 гг. Руководил работами архитектор В. И. Неелов.
Построены в 1781 г. по проекту Ч. Камерона и первоначально были деревянными, декорированными в «китайском вкусе». В 1786 г. их заменили металлическими, изготовив необходимые элементы на Сестрорецких оружейных заводах по проекту архитектора К. Шпекле.
Создан в 1785 г. по проекту Ч. Камерона. При Екатерине II был украшен четырьмя фигурами драконов – «чудовищными фигурами», изготовленными из известняка. В 1860 г. обветшавших драконов заменили отлитыми из чугуна по моделям скульптора И. Шварца.
Большой Китайский мост построен в 1785 г. по проекту Ч. Камерона. Его украшают 13 гранитных ваз, из которых «вырастают» ветви кораллов. На постаментах находятся фигуры четырех китайцев с фонарями. В 1860-х гг. выполненные из известняка и обветшавшие фигуры заменили на раскрашенные цинковые.
123 саженца деревьев 16-ти различных пород, в основном тополя. В списке упоминаются: каштаны «молодые без корней»; тополь «бальзамины» (т. е. тополь бальзамический, лат.
Были закуплены 160 кустов 8-ми сортов. В реестре упоминаются: «лонисера татирака» (лат.
РГИА. Ф. 519. Оп. 4. Д. 1067. Отчеты генерал-майора Захаржевского за 1818 год по вверенным им управлениям. 1819 г.
«Ассигнование в Новом Царскосельском саду вокруг Китайской деревни семи садиков и деревянного моста – 9405 руб.». См.: РГИА. Ф. 519. Оп. 3. Д. 268. По Отчету генерал-майора Захаржевского, о денежных суммах и о всех действиях по Дворцовым правлениям: Царскосельскому, Петергофскому и Ораниенбаумскому за 1819 год. 1820.
РГИА. Ф. 519. Оп. 3. Д. 208. Л. 4. Об отпуске 327 433 рублей на производство разных работ в Царскосельском парке в течение 1820 года и на оплату прежних работ. 1820.
Об этих семенах упоминалось выше. См.: РГИА. Ф. 470. Оп. 1. Д. 76. Л. 1. О присланных от Министерства Императорского двора, полученных из Кяхты китайских цветочных семенах для дворцовых садов. 1840.
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 229. Л. 1–3. О починке казенными обойщиками попорченной мебели в домах Китайской деревни во время проживания в оных разных особ. 1820.
Дмитриев Иван Иванович (1760–1837) – поэт, баснописец, министр юстиции (1810–1814). Ему принадлежат известные строки про муху и быка: «Откуда? Мы пахали!»
РГИА. Ф. 519. Оп. 9. Д. 227. Л. 29. Отчет генерал-майора Захаржевского о денежных суммах по Дворцовым правлениям за 1825 год.
Плюскова Наталия Яковлевна (ок. 1780–1845) – фрейлина императрицы Елизаветы Алексеевны, близкая к литературным кругам. К ней обращено стихотворение А. С. Пушкина «К Н. Я. Плюсковой» (1818).
Перовский Борис Алексеевич (1815–1881) – граф, генерал-адъютант (1862), член Государственного Совета (1874–1881), один из создателей Российского исторического общества. С 1860 по 1862 г. состоял при великих князьях Александре и Владимире Александровичах. С 1862 по 1865 г. генерал-адъютант при наследнике Николае Александровиче.
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 166. Л. 1. Доношение об устройстве в Селе Царском театра для комедий под руководством Джузеппе Валериани. 1750.
Джузеппе Валериани (1708(?)–1761) – итальянский художник, занимался живописью и сценографией, в России с 1735 г., в 1745 г. – профессор Петербургской Академии наук. Имел мастерскую в Петербурге. В числе прочего расписал плафон в Большом Царскосельском дворце.
«1776 20 июня вечером в 6-ть часов Ее Императорское Величество с находящимися в свите знатными особами, изволила шествовать на маленькую круглую лестницу в сад и тем садом пройти в театр. Театр находился в помещении оранжереи, и изволила смотреть, представленную российскими актерами русскую комедию».
«1776 22 августа в оперном доме (что в оранжерее) Императрица с ближайшими приближенными смотрела французскую комедию».
В 1811 г. «Воздушный театр» был устроен в Павловском парке.
Зодчие Москвы. Сост. Яралов Ю. С. Сборник статей. М., 1981.
В собрании Государственного Эрмитажа сохранились 7 чертежей А. Ринальди для Китайского театра.
Кроме Китайского театра, в этот комплекс входили: Скрипучая беседка, Большой каприз, Китайская деревня, Крестовый мост, Китайские мостики, Драконов мост, Большой Китайский мост.
Например, по сравнению с Китайской деревней.
Например, на театральном занавесе (1779 г.) была изображена панорама фантастического китайского города на берегу моря или многоводной реки. Занавес, расписанный сценками в стиле шинуазри, был изготовлен из оранжевого китайского шелка.
Паизиелло Джованни (1741–1816) – итальянский композитор, представитель неаполитанской оперной школы. В 1776 г. приглашен Екатериной II в Петербург, где проработал придворным композитором до 1784 г. В Петербурге написал не менее 10 опер и интермедий, в том числе «Севильский цирюльник» по комедии П. Бомарше (1782). Давал уроки великой княгине Марии Федоровне, для которой написал учебное пособие «Правила хорошего аккомпанемента на клавесине» (1782).
В 1781 г. в Китайском театре шла комическая опера «Мельник», французские комедии с балетом, итальянские комические оперы, немецкие комедии с балетом, опера Екатерины II «Февей».
Например, см.: РГИА. Ф. 487. Оп. 18. Д. 113. О выплате денег кровельному мастеру Нейману за починку крыши на Оперном доме в Новом саду. 1798–1799.
После спектакля для именинницы в Новом саду был устроен роскошный фейерверк «по петергофскому стандарту». Для этого сотни цветных шкаликов с горящими в них свечами развесили на деревьях.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1926. Л. 1. Л. 41. О переделке комнат в Новом дворце для помещения Его Императорского Высочества Великого Князя Константина Николаевича с Супругою. 1848–1849.
Красная новь. 1928. № 11. С. 139.
На докладе министра внутренних дел И. Н. Дурново появилась резолюция: «Его Величество изволит находить пьесу неудобною для сцены, на любительских же театрах она может быть разрешаема». См.: Красная новь. 1928. № 11.С. 140.
26.09.1891 – в Александрийском театре; 12.12.1891 – в Малом театре.
На сцене Китайского театра шел второй акт «Конька-горбунка» с участием московской балерины Л. А. Рославлевой и петербургской танцовщицы Ю. Н. Седовой и второй акт «Лебединого озера» с участием артистов Мариинского театра О. О. Преображенской, П. А. Гердта, А. Д. Булгакова, Н. А. Солянникова и других. Великий князь Константин Константинович с гвардейскими офицерами играл на этой сцене в «Принцессе Грёзе» (Э. Ростан).
Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 2: 1905–1918. М., 2011. С. 364.
С великим князем Дмитрием Павловичем.
Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 2: 1905–1918. М., 2011. С. 377.
Там же. С. 863.
Играли «Семиру» А. П. Сумарокова (в постановке 1757); «Невесту-невидимку» Екатерины II (1772) с декорациями М. В. Добужинского; «Несчастье от кареты» В. Б. Княжнина; «Бахчисарайский фонтан» князя А. А. Шаховского по А. С. Пушкину; комедию «Арлекин в серале» Ж.-Ф. Сен-фуа в переводе Г. П. Гагарина (1769) и др.
Коровы также играли свои роли в придворных пасторалях, поскольку носили сплошь мифологические имена – Аврора, Афродита, Прозерпина, Ариадна, Флора, Олимпия, Пенелопа, Минерва и пр.
Здание Фермы было построено в 1805 г. по проекту арх. А. Н. Воронихина. Ферма включала: птичник, конюшни, ледник и скотный двор. На «Собственной Ферме» вдовствующая императрица Мария Федоровна лично угощала своих гостей молоком после прогулки по парку. Периодически на Ферме накрывали столы для завтраков. Для императрицы на Ферме были устроены соответствующие статусу помещения, в том числе и библиотека.
Птицы содержались в специальном птичнике, за них отвечал специальный комиссар. Например, в 1812 г. в птичнике содержалось «казенных птиц»: лебедей – 27, гусей американских – 62, всего 89 птиц. Для полноценного питания птицам отпускались «крупы пшеные и овсяные, яйца муравьиные и молоко свежее». См.: РГИА. Ф. 487. Оп. 20. Д. 357. Л. 4. О доставлении к его сиятельству графу Ю. П. Литт примерного расписания о предполагаемых в 1813 г. расходах по содержанию дворцов и зданий с садами. 1812.
РГИА. Ф. 519. Оп. 1. Д. 637. Л. 2. Доклад артиллерии генерал-майора Захаржевского с отчетами за 1817 год по Дворцовым правлениям Царскосельскому, Петергофскому и Ораниенбаумскому. 1818.
На рисунке: Екатерина II (на мостике), Александр и Константин Павловичи плетут венки, слева внизу – различные сельскохозяйственные инструменты. На скамье, рядом с Марией Федоровной и Павлом Петровичем, – дочери. См.: Царское Село – любимец двух столетий: каталог выставки. Под. ред. И. К. Ботт. СПб., 2004.
РГИА. Ф. 487. Оп. 8. Д. 6815. Л. 37. О выдаче денег на содержание английского скотоводства, американских зверей и Царскосельского зверинца. 1817–1824.
Финансирование этих трех помещений Фермы обошлось в следующие суммы: «На скотный двор 72 990 руб.; на молошную 70 307 руб.; на павильон 49 721 руб.». См.: РГИА. Ф. 519. Оп. 3. Д. 208. Л. 7. Об отпуске 327 433 рублей на производство разных работ в Царскосельском парке в течении 1820 года и на оплату прежних работ. 1820.
РГИА. Ф. 519. Оп. 3. Д. 286. Л. 4. О устроении овчарни в Царском Селе для Мериносов, купленных в Троппау у князя Лихновского и о сумме потребной на годовое содержание Мериносов. 1820.
РГИА. Ф. 519. Оп. 3. Д. 286. Л. 1. О устроении овчарни в Царском Селе для Мериносов, купленных в Троппау у князя Лихновского и о сумме потребной на годовое содержание Мериносов. 1820.
РГИА. Ф. 519. Оп. 3. Д. 286. Л. 2. О устроении овчарни в Царском Селе для Мериносов, купленных в Троппау у князя Лихновского и о сумме потребной на годовое содержание Мериносов. 1820.
Баранов 10 и маток 101 шт.
На содержание овец выделялось – 11 033 руб.; приплод с 1 июля 1821 по 1 июня 1822 г. составил: барашков 78 шт., овечек 71 шт., итого 260 шт.
Рафинированный К. В. Нессельроде предлагал: «Часть приплода пускать в продажу… цену положить 100 руб. барану и 50 руб. овце – без выбора; с выбором барану от 250 до 150 руб., смотря по летам, овцы от 125 до 75 руб.». Кроме этого, он предлагал продавать шерсть, что, по его мнению, снижало издержки на содержание стада. Также Нессельроде предлагал ограничить численность стада овец 14 баранами и 140 матками.
В 1822 г. Александр I распорядился: «из числа молодых мериносов… отдать 12 графу Виктору Павловичу Кочубею». См.: РГИА. Ф. 519. Оп. 3. Д. 286. Л. 23. О устроении овчарни в Царском Селе для Мериносов, купленных в Троппау у князя Лихновского и о сумме потребной на годовое содержание Мериносов. 1820.
РГИА. Ф. 519. Оп. 4. Д. 300. Л. 5. О сметах на расходы в 1822 году, по ведомству Царскосельского Дворцового правления. 1821.
РГИА. Ф. 519. Оп. 6. Д. 276. Л. 3. О звонках, купленных во время проезда Его Величества через Тироль для Царскосельской фермы. 1823.
РГИА. Ф. 519. Оп. 6. Д. 278. Л. 3. О покупке в Англии, Швейцарии и Голландии рогатого скота для Царскосельской фермы. 1823.
Стоимость проекта 8483 руб. из выделенных ранее на строительство Фермы 112 170 руб.
Потрачено в число 1445 руб. из числа выделенных ранее 17 656 руб.
РГИА. Ф. 519. Оп. 7. Д. 396. Л. 4 об. По отчету генерал-майора Захаржевского о денежных суммах по Дворцовым правлениям за 1823 год.
27 июля 1825 г. князь Юсупов сообщил Аракчееву из Москвы, что «Овцы пришли в Архангельское благополучно, очень за них благодарю ваше сиятельство, очень они хороши, и желаю видеть вас в Архангельском, чтобы вам показать мои Фабрики и заведения».
РГИА. Ф. 487. Оп. 8. Д. 6532. Л. 181. О выдаче мастеру Лямину денег на содержание Царскосельских садов с Оранжереями и Теплицами, поставок и отпуск для оных материалов и об отправляемых к высочайшему двору фруктах и прочего. 1820–1822.
Лямину – 1000 руб.; Карзанову – 500 руб.; Степанову – 500 руб.; Забадуеву – 400 руб.; Славянскому – 400 руб.; Ламакову – 300 руб.; Кузьмину – 300 руб. Всего 3400 руб. См.: РГИА. Ф. 519. Оп. 1. Д. 1014. Л. 2. О награде Царскосельского Сада садового мастера Лямина и садоводов: Карзанова, Степанова, Забадуева, Славянского, Ламакова и Кузмина по собственноручному Его Императорского Величества назначению. 1819.
РГИА. Ф. 519. Оп. 8. Д. 288. Л. 4. О покупке кобыл с жеребятами для делания кумыса во время Высочайшего пребывания Двора в Царском Селе и о сумме, употребленной на содержание киргизцев. 1825.
РГИА. Ф. 472. Оп. 2. Д. 168. Л. 2. О присылке с Царскосельской фермы сыров для стола Государя Императора. 1831.
РГИА. Ф. 472. Оп. 1. Д. 1000. Л. 4. О покупке тирольского скота для Царскосельской фермы и дачи Дудергоф. 1830.
РГИА. Ф. 466. Оп. 1. Д. 367. Опись высочайшим повелениям в 1847 г. Придворную конторою полученным.
РГИА. Ф. 472. Оп. 1. Д. 793. Л. 2. О присылке из Царскосельской фермы дойной коровы для Государыни Императрицы.1829.
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 393. Л. 1. Докладная записка о приготовлении сыра на Царскосельской ферме. 1859 г.
РГИА. Ф. 472. Оп. 2. Д. 168. Л. 1. О присылке с Царскосельской фермы сыров для стола Государя императора. 1831.
В 1830 г. на Ферме заготовили швейцарского сыра: в марте – 3 круга; в апреле – 2; в мае – 2; в ноябре – 2; в декабре – 4; в январе 1831 г. – 2. Всего 15 кругов. См.: РГИА. Ф. 472. Оп. 2. Д. 168. Л. 4. О присылке с Царскосельской фермы сыров для стола Государя императора. 1831.
В 1830 г. на Ферме заготовили швейцарского сыра: в марте – 3 круга; в апреле – 2; в мае – 2; в ноябре – 2; в декабре – 4; в январе 1831 г. – 2. Всего 15 кругов. См.: РГИА. Ф. 472. Оп. 2. Д. 168. Л. 4. О присылке с Царскосельской фермы сыров для стола Государя императора. 1831.
РГИА. Ф. 479. Оп. 1. Д. 1552. О производстве строжайшего исследования на Царскосельской ферме по случаю появления там на рогатом скоте повальной болезни. 1869.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1953. Л. 1. О соединении Александровского дворца и теплиц Верхнего сада с Полициею телеграфными пожарными звонками. 1884.
РГИА. Ф. 468. Оп. 15. Д. 894. Л. 1. О произошедшем пожаре в ночь с 13 на 14 июля 1895 г. на Императорской ферме в г. Царское Село. 1895.
РГИА. Ф. 468. Оп. 15. Д. 67. О разрешении устроить в молочном павильоне Царскосельской фермы холодильник и заменить сепаратор новым. 1900.
РГИА. Ф. 468. Оп. 15. Д. 234. О закупке стада для Царскосельской фермы. 1891.
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 483. Л. 12. Ведомости строительных кредитов сметы 1905–1908 гг. по Царскосельскому дворцовому управлению. 1907-08.
РГИА. Ф. 468. Оп. 17. Д. 771. Л. 33. Сметы доходов и расходов по Царскосельскому Дворцовому управлению на 1907 г.
РГИА. Ф. 468. Оп. 15. Д. 2751. Об оплате расходов за доставку из Царского Села во имение Его Величества Ливадия козла и козы.1903.
РГИА. Ф. 468. Оп. 15. Д. 3182. О принятии мер к предупреждению распространения появившейся на скоте Императорской Царскосельской фермы сибирской язвы.1905.
РГИА. Ф. 468. Оп. 17. Д. 771. Л. 32. Сметы доходов и расходов по Царскосельскому Дворцовому управлению на 1907 г.
РГИА. Ф. 519. Оп. 5. Д. 256. Л. 1. О крестьянине фрейлины Писаревой Ильине, представившем Государю императору в подарок холмогорской породы телушку. 1822.
РГИА. Ф. 487. Оп. 8. Д. 6501. Л. 1. О подведении в дар Его Императорскому Высочеству коровы ярославской породы крестьянами Ярославской губ. И. и Е. Харламовыми. 1908.
РГИА. Ф. 487. Оп. 8. Д. 6502. Л. 1. О приведенной крестьянами Харламовыми царским дочерям корове ярославской породы. 1909.
РГИА. Ф. 487. Оп. 8. Д. 6514. О приведенных императору быке и корове ярославской породы. 1913.
Этот плод в записках русских купцов XVI–XVII вв. называли «турецким яблоком», иногда персиком или «персидским яблоком», изредка «померанцевым яблоком». Последнее название использовалось в старинных лечебниках («Роспись аптекарским лекарствам», 1654 г.) как средство борьбы с ревматизмом. Померанец, или горький апельсин, имеет круглые, оранжево-красные плоды с кисло-горькой мякотью.
Http://tsarselo.ru/content/0/yenciklopedija-carskogo-sela/adresa/ aleksandrovskii-park-verhnie-teplicy-oranzherei.html#.U6PYA0Dm7HY
В лейб-гвардии Гусарском и лейб-гвардии Кирасирском Ея Величества полках, при этом конский навоз смешивался с коровьим.
РГИА. Ф. 487. Оп. 8. Д. 6532. Л. 45. О выдаче мастеру Лямину денег на содержание Царскосельских садов с Оранжереями и Теплицами, поставок и отпуск для оных материалов и об отправляемых к высочайшему двору фруктах и прочего. 1820–1822.
Там же. Л. 157.
РГИА. Ф. 487. Оп. 19. Д. 1997. Л. 2. О предписании садовому мастеру Бушу давать сведения о количестве отправленных из Царскосельских оранжерей фруктов к Высочайшему двору. 1810 г.
РГИА. Ф. 519. Оп. 3. Д. 268. Л. 12. По Отчету генерал-майора Захаржевского, о денежных суммах и о всех действиях по Дворцовым правлениям: Царскосельскому, Петергофскому и Ораниенбаумскому за 1819 год. 1820.
РГИА. Ф. 487. Оп. 20. Д. 351. Л. 7. Об отправке к Императорскому двору фруктов, зелени и молочных продуктов в 1812 г.
РГИА. Ф. 487. Оп. 8. Д. 6532. Л. 181. О выдаче мастеру Лямину денег на содержание Царскосельских садов с Оранжереями и Теплицами, поставок и отпуск для оных материалов и об отправляемых к высочайшему двору фруктах и прочего. 1820–1822.
РГИА. Ф. 487. Оп. 8. Д. 6578. Л. 1. О предоставлении ведомостей о фруктах и о порядке доставления сих последних к высочайшему Двору. 1836–1840.
Садовый мастер при теплицах Большого сада.
Там же.
РГИА. Ф. 487. Оп. 8. Д. 6578. Л. 5. О предоставлении ведомостей о фруктах и о порядке доставления сих последних к высочайшему Двору. 1836–1840.
РГИА. Ф. 487. Оп. 8. Д. 6578. Л. 10. О предоставлении ведомостей о фруктах и о порядке доставления сих последних к высочайшему Двору. 1836–1840.
Ренклод – плодовое дерево (до 7 м в высоту) из рода слива. В настоящее время считается подвидом сливы домашней.
Шелковица, или тутовое дерево, с мясистыми плодами, из которых делают начинку для пирогов, изготавливают вина, водку-тутовку и безалкогольные напитки.
Морель (аморель) – плодовое дерево (до 1,5 м в высоту) из рода слива (русской селекции). Отличается морозостойкостью, засухостойкостью и ранним плодоношением.
РГИА. Ф. 487. Оп. 8. Д. 6578. Л. 18. О предоставлении ведомостей о фруктах и о порядке доставления сих последних к высочайшему Двору. 1836–1840.
РГИА. Ф. 487. Оп. 8. Д. 6578. Л. 25. О предоставлении ведомостей о фруктах и о порядке доставления сих последних к высочайшему Двору. 1836–1840.
РГИА. Ф. 487. Оп. 8. Д. 6578. Л. 40. О предоставлении ведомостей о фруктах и о порядке доставления сих последних к высочайшему Двору. 1836–1840.
Там же. Л. 82.
РГИА. Ф. 519. Оп. 4. Д. 363. Л. 8. О виноградных лозах, полученных из Турина от графа Моцениго. 1821.
20 саженцев Cerisurs (красная вишня); 49 – Pruniers (слива); 15 – Arbicolier (абрикосы?);13 – Peehers (?);102 – Pommiers (яблонь); 58 – Poiriers (груш); 14 – Jeunes replanls d arbres fruitiers (саженцы молодых плодовых деревьев?); 9 – Arbuster (садовых?); 280 – Nombre des Especes que menquent (саженцы различных видов?). См.: РГИА. Ф. 519. Оп. 5. Д. 285. Л. 1. О присланных от наместника Бессарабской области 280 лозах фруктовых и прочих дерев. 1822.
Для Царскосельских оранжерей потребовать из Московских: померанцевых дерев из первого сорта вышиною от кадки 3,5 арш. 5 шт.; померанцевых молодых от кадки вышиной 3 арш. 3 шт.; апельсинных в кадках 2 шт.; померанцевых молодых в горшках от 6 до 7 лет – 10 шт.; лимонных в горшках 5 шт.; для посадки в грунты разного сорта персиковых дерев 50 шт.; всего 75 шт. Садовый мастер Ф. Лямин. 8 июня 1822 г. См.: РГИА. Ф. 519. Оп. 5. Д. 292. Л. 1 О присылке из Московских дворцовых оранжерей в Царское Село разных дерев. 1822.
РГИА. Ф. 519. Оп. 6. Д. 309. Л. 3. О присланных из Венеции 12 цитронных деревьях для Царскосельских оранжерей. 1823.
РГИА. Ф. 519. Оп. 6. Д. 291. Л. 46. О покупке в разных садах близ Венеции лимонных и померанцевых деревьев для Царскосельских оранжерей. 1823.
РГИА. Ф. 487. Оп. 8. Д. 6615. Л. 3. О доставленных к Высочайшему Двору фруктах и ягодах.
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 338. Л. 15. Ведомость о состоянии теплиц в Верхнем саду и переписка. 1842–1851.
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 338. Л. 28. Ведомость о состоянии теплиц в Верхнем саду и переписка. 1842–1851
Там же. Л. 2.
Сорта цветов приведены в тексте в соответствии с их написанием в документе.
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 338. Л. 7. Ведомость о состоянии теплиц в Верхнем саду и переписка. 1842–1851.
РГИА. Ф. 487. Оп. 8. Д. 6787. ЛЛ. 1–3. О командировке главного садовода Ремпена за границу для осмотра и изучения типа построек теплиц и пополнения знаний по садоводству. 1911.
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 466. Л. 8. Ведомость фруктов, отпущенных из Царскосельских дворцовых оранжерей для Императорского двора. 1902.
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 483. Л. 2. Ведомости строительных кредитов сметы 1905–1908 гг. по Царскосельскому дворцовому управлению. 1907–1908.
РГИА. Ф. 508. Оп. 1. Д. 2509. Л. 2. Дело с перепиской о главном садоводе Царскосельского Дворцового управления Людвиге Ремпене. 1914.
Все телефонные разговоры в Царском Селе прослушивались чиновниками Дворцовой полиции.
РГИА. Ф. 508. Оп. 1. Д. 2509. Л. 13. Дело с перепиской о главном садоводе Царскосельского Дворцового управления Людвиге Ремпене. 1914.
РГИА. Ф. 508. Оп. 1. Д. 2509. Л. 19. Дело с перепиской о главном садоводе Царскосельского Дворцового управления Людвиге Ремпене. 1914.
Проект павильона был подготовлен С. И. Чевакинским, указом Елизаветы Петровны от 18 февраля 1747 г. сообщалось об утверждении плана Монбижу, в 1749 г. Ф.-Б. Растрелли внес изменения в проект и занялся его окончательной отделкой.
РГИА. Ф. 487. Оп. 18. Д. 824. Л. 1. Об устройстве в Царскосельском Зверинце аллей и дорог, ремонте Монбижу и об отпуске денег из Кабинета. 1800–1801.
В смету ремонта Монбижу арх. Неелов включил следующие позиции: на материалы – 41 942 руб.; на исправление при Монбижу двух кухонь – 1206 руб.; на починку каменной стенки вокруг Монбижу – 688 руб.; на починку двух шлюзгаузов – 752 руб.; на починку вокруг всего Зверинца на 4 версты каменной стены с воротами и в бастионе погреба – 6625 руб. Всего 51 214 руб. См.: РГИА. Ф. 487. Оп. 18. Д. 824. Л. 7. Об устройстве в Царскосельском Зверинце аллей и дорог, ремонте Монбижу и об отпуске денег из Кабинета. 1800–1801.
На дороги в Зверинце в 1800 г.: в августе – 5000 руб.; в ноябре – 5000 руб. В 1801 г.: в феврале – 5000 руб.; в мае – 5929 руб. На починку Монбижу в 1800 г.: в августе на заготовление материала – 11 214 руб.; в декабре – 10 000 руб. В 1801 г.: в марте – 10 000 руб.; в июне 10 000 руб.; в сентябре 10 000 руб. РГИА. Ф. 487. Оп. 18. Д. 824. ЛЛ. 22–23. Об устройстве в Царскосельском Зверинце аллей и дорог, ремонте Монбижу и об отпуске денег из Кабинета. 1800–1801.
Архитекторы Царского Села. От Растрелли до Данини. СПб., 2010. С. 211.
РГИА. Ф. 519. Оп. 3. Д. 268. Л. 4. По Отчету генерал-майора Захаржевского, о денежных суммах и о всех действиях по Дворцовым правлениям: Царскосельскому, Петергофскому и Ораниенбаумскому за 1819 год. 1820.
РГИА. Ф. 519. Оп. 3. Д. 208. Л. 7. Об отпуске 327 433 рублей на производство разных работ в Царскосельском парке в течение 1820 года и на оплату прежних работ. 1820.
РГИА. Ф. 487. Оп. 10. Д. 652. Л. 33 об. Книга № 13 Царскосельского Дворцового Правления о приходе и расходе материалов, заготовляемых для работ. 1832 г.
В 1831 г. был установлен чугунный неоготический камин. Два мраморных камина и 16 подоконных мраморных досок А. А. Менелас успел заказать мастеру А. Трискорни. После одобрения Тоном мраморные изделия были установлены на намеченные места. В 1832–1833 гг. был покрыт железом и окрашен купол, доделаны крыльца, выстланы плитами полы в подвале, уложены паркеты. Чугунная лестница, включенная еще в смету А. А. Менеласом (1821), была изготовлена на Казенном заводе в 1823 г. и после внесения в нее А. А. Тоном небольших изменений установлена в 1832 г. Чугунные перила для парадной лестницы, наружных крылец и при входе в подвал были изготовлены и установлены в начале 1834 г.
Максимилиановские желобчатые доспехи из полированной стали были введены в употребление императором Максимилианом I в конце XV в. Они составляли боевое вооружение немецких рыцарей до половины XVI в.
Царскосельский арсенал. 100 предметов из собрания российских императоров. СПб., 2000. С. 7.
РГИА. Ф. 522. Оп. 1. Д. 29. Л. 4. О древнем Италианском щите, купленном у парижского фабриканта Жюста для подарка Государю Императору на общий счет Их Высочеств Великих Князей и Великих Княжон за 6500 руб.
ОР РНБ. Ф.650. Д.1072. Л. 12 // Гардеробные суммы. 1844 г.
РГИА. Ф. 472. Оп. 4. Д. 772. Л. 1. Об уплате артиллерийскому ведомству издержанных денег по отпуску оружия и патронов для преподавания Государю Наследнику Цесаревичу науки об огнестрельном оружии. 1859.
ОР РНБ. Ф. 650. Д. 1069. Л. 15. Гардеробные суммы за 1833–1835 гг.
Каталог редкого, старинного и восточного оружия в Арсенале Царского Села. В 2-х частях. СПб., 1840.
Например, см.:
Жиль Флориан Антонович (1801–1864) – заведующий I Отделением Императорского Эрмитажа. Преподавал будущему императору Александру II французский язык, затем стал придворным библиотекарем и заведующим Царскосельским Арсеналом.
ОР РНБ. Ф.650. Д. 1069. Л. 5. Гардеробные суммы за 1833–1835 гг.
ОР РНБ. Ф.650. Д. 1069. Л. 37 об. Гардеробные суммы за 1833–1835 гг.
Духовное завещание в Бозе почившего Государя Императора Николая Павловича. 4 мая 1844 года // Николай I: личность и эпоха. Новые материалы. СПб., 2007. С. 461–462.
Официально термин «винтовка» был введен в 1856 г. для принятого в тот год на вооружение винтовального (т. е. нарезного) ружья системы Н. М. Баранова. До этого нарезное оружие в русской армии официально называлось штуцером или винтовальным ружьем.
Первая супруга великого князя Константина Павловича, давно жившая в Европе.
РГИА. Ф. 472. Оп. 9. Д. 43. Л. 17. По письму состоящего при Великой Княгине Анне Федоровне Статского Советника Воше, об изобретенном оружейником Фаснахтом карабине. 1856.
РГИА. Ф. 472. Оп. 4. Д. 680. Л. 1. О пожаловании оружейному мастеру в Париже Девимю золотой медали за поднесение Государю императору карабина. 1858.
РГИА. Ф. 472. Оп. 5. Д. 65. Л. 10. О покупке оружия для Придворной охоты. 1862.
РГИА. Ф. 472. Оп. 4. Д. 680. Л. 3. О пожаловании оружейному мастеру в Париже Девимю золотой медали за поднесение Государю императору карабина. 1858.
РГИА. Ф. 472. Оп. 4. Д. 817. Л. 4. О приобретении для Его Величества ружей и разных охотничьих принадлежностей и об исправлении оных. 1860.
Чарльз Вильям Ланкастер (1820–1878) – представитель династии британских оружейников, владелец одноимённой оружейной компании, разработчик оригинальных конструкций охотничьего оружия, боевых винтовок, артиллерийских систем и боеприпасов.
РГИА. Ф. 472. Оп. 4. Д. 817. Л. 7. О приобретении для Его Величества ружей и разных охотничьих принадлежностей, и об исправлении оных. 1860.
РГИА. Ф. 472. Оп. 4. Д. 817. Л. 10. О приобретении для Его Величества ружей и разных охотничьих принадлежностей, и об исправлении оных. 1860.
РГИА. Ф. 472. Оп. 6. Д. 59. Л. 1. О пожаловании ружейному мастеру Ланкастеру медали первого достоинства. 1868.
«Награда достойному». Медаль, учрежденная Николаем I для награждения иностранных ученых за выдающиеся достижения. Имела 3 степени.
РГИА. Ф. 472. Оп. 4. Д. 769. Л. 1. Об исправлении ружей Его Величества. 1859.
РГИА. Ф. 472. Оп. 4. Д. 817. Л. 13. О приобретении для Его Величества ружей и разных охотничьих принадлежностей и об исправлении оных. 1860.
РГИА. Ф. 472. Оп. 5. Д. 65. Л. 13. О покупке оружия для Придворной охоты. 1862.
За работу мастеров 500 гульденов и за провоз – 1237 руб.
РГИА. Ф. 472. Оп. 5. Д. 65. Л. 10. О покупке оружия для Придворной охоты. 1862.
РГИА. Ф.472. Оп. 4. Д. 817. Л. 1. О приобретении для Его Величества ружей и разных охотничьих принадлежностей, и об исправлении оных. 1860.
РГИА. Ф. 472. Оп. 7. Д. 571. Л. 1. Об отправлении в Лондон медведя и медвежьего ковра, подаренных Государем Императором Его Королевскому Высочеству Герцогу Эдинбургскому. 1876.
РГИА. Ф. 472. Оп. 5. Д. 178. Л. 10. О поднесении Государю Императору оружейным мастером Мурашовым двуствольного, собственного изобретения, ружья с откидным штыком. 1864–1865.
РГИА. Ф. 472. Оп. 5. Д. 275. Л. 1. О поднесении Государю Императору разного рода оружия и о приобретении такового для Его Величества по Егермейстерскому Ведению. 1866.
РГИА. Ф. 472. Оп. 5. Д. 275. Л. 4. О поднесении Государю Императору разного рода оружия и о приобретении такового для Его Величества по Егермейстерскому Ведению. 1866.
РГИА. Ф. 472. Оп. 7. Д. 77. Л. 3. По прошению иностранца Шепарда, о вознаграждении его за поднесенное в 1864 г. Государю Императору ружье (карабин). 1871.
РГИА. Ф. 472. Оп. 7. Д. 77. Л. 23. По прошению иностранца Шепарда, о вознаграждении его за поднесенное в 1864 г. Государю Императору ружье (карабин). 1871.
РГИА. Ф. 472. Оп. 7. Д. 77. Л. 23. По прошению иностранца Шепарда, о вознаграждении его за поднесенное в 1864 г. Государю Императору ружье (карабин). 1871.
РГИА. Ф. 472. Оп. 7. Д. 158. Л. 1. О поднесению Государю Императору поставщиком ружей, заряжающихся с казенной части, Азарианом охотничьего ружья. 1872.
РГИА. Ф. 472. Оп. 7. Д. 158. Л. 9. О поднесению Государю Императору поставщиком ружей, заряжающихся с казенной части Азарианом, охотничьего ружья. 1872.
РГИА. Ф. 472. Оп. 7. Д. 363. Л. 2. По прошению Коллежского Секретаря Сигзимунда Черневского, о разрешении ему поднести изобретенный им скорострельный штуцер для помещения в Собственном Его Величества Арсенале. 1874.
РГИА. Ф. 472. Оп. 7. Д. 363. Л. 4. По прошению Коллежского Секретаря Сигзимунда Черневского, о разрешении ему поднести изобретенный им скорострельный штуцер для помещения в Собственном Его Величества Арсенале. 1874.
РГИА. Ф. 472. Оп. 5. Д. 275. Л. 7. О поднесении Государю Императору разного рода оружия и о приобретении такового для Его Величества по Егермейстерскому Ведению. 1866.
РГИА. Ф. 472. Оп. 7. Д. 41. Л. 4. О ружье нового образца приобретенном королем Италии на промышленной выставке в Милане. 1871.
Монтекристо – мелкокалиберное ружье или пистолет, употреблявшийся для стрельбы по мелкой птице или для забавы. (По имени героя романа французского писателя Дюма-отца «Граф Монте-Кристо».)
Иоганн Генрих фон Даннекер (1758–1841) – немецкий скульптор, окончил военную академию, брал уроки у Кановы, придворный скульптор Вюртембергского герцога (1780), дружил с Шиллером, профессор Академии в Штутгарте (1790).
Скульптура была изготовлена в Штутгарте в 1820–1824 гг. Авторский вариант этой скульптуры находился в г. Регенсбурге.
В настоящее время мраморная фигура Христа из Шапели хранится в Государственном Эрмитаже.
В основании Белой башни сохранился расстреллиевский фундамент и потерна, т. е. подземный коридор-галерея, проходивший внутри стены.
Графиня София Шуазель-Гуфье. Исторические мемуары об императоре Александре и его дворе // Державный сфинкс. М., 1999. С. 364.
РГИА. Ф. 519. Оп. 7. Д. 396. Л. 4 об. По отчету генерал-майора Захаржевского о денежных суммах по Дворцовым правлениям за 1823 год.
РГИА. Ф. 519. Оп. 8. Д. 280. Л. 3об. По отчету генерал-майора Захаржевского о денежных суммах по Дворцовым правлениям за 1824 год.
В кольчуге русского воина XI–XIII вв.
Священный союз – союз монархических держав России, Пруссии и Австрии, созданный с целью поддержания установленного на Венском конгрессе (1815) международного порядка в Европе после разгрома Наполеона.
Из рапорта Я. В. Захаржевского от 1 марта 1833 г.: «…по проекту архитектора Менеласа терраса у башни покрыта чугунными плитками (квадраты по 10 1/2 аршин) …устройство по заказу Менеласа проведено в 1824 г. С.-Петербургском Александровским чугунно-литейным заводом за 20 111 руб.». См.: РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1881. Л. 13. По исправлению террасы у башни близ Нового дворца. 1835–1836. Чугунные плитки были уложены на чугунные рамки, в которых имелись желобки для стока воды.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1881. Л. 13. По исправлению террасы у башни близ Нового дворца. 1835–1836.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1881. Л. 5. По исправлению террасы у башни близ Нового дворца. 1835–1836.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 2056. Л. 3. О выдаче денег Мекету за выбронзование починенных мест на лепных украшениях по наружности Старого дворца и 12 фигур, находящихся у Башни близ Александровского дворца. 1856.
И. А. Монигетти указывает, что все работы обошлись Царскосельскому дворцовому управлению в 205 руб., поскольку кроме работ с 12 фигурами (180 руб.), К. Мекет получил еще 25 руб. «за делание флага для башни близ Нового дворца».
Великий князь Николай Александрович (1843–1865) – родился в Зубовском флигеле Екатерининского дворца 8 сентября 1843 г.
Из дневника: «Сегодня у Саши родился сын Никса, очень миленький. После молебна мы стреляли с нашей крепости из двух орудий 101 выстрел».
На мачте великие князья Николай и Михаил занимались гимнастикой, а великий князь Константин Николаевич обучался установке парусов.
С 1839 г. дети императора стали ездить для астрономических наблюдений в Пулковскую обсерваторию. Вообще увлечение астрономией в дворцовых интерьерах берет свое начало со времен Екатерины II, когда над Фонариком, на крыше Зимнего дворца была сооружена специальная будка, оснащенная телескопом. Эта будка просуществовала до 1826 г., когда ее разобрали по приказу Николая I. См. подробнее: Зимин И. Зимний дворец. Люди и стены. История императорской резиденции. 1762–1917. М., 2012.
РГИА. Ф. 706. Оп. 1. Д. 89. Л. 1. Письма великой княжны Ольги Николаевны (впоследствии королевы Вюртембегской) великому князю Михаилу Николаевичу. 1838–1863.
РГИА. Ф. 706. Оп. 1. Д. 89. Л. 2. Письма великой княжны Ольги Николаевны (впоследствии королевы Вюртембегской) великому князю Михаилу Николаевичу. 1838–1863.
См.: РГИА. Ф. 487. Оп. 20. Д. 357. Л. 4. О доставлении к его сиятельству графу Ю. П. Литт примерного расписания о предполагаемых в 1813 г. расходах по содержанию дворцов и зданий с садами. 1812.
Булдаков Михаил Матвеевич (1768–1830) – зять основателя Российско-американской компании Г. И. Шелихова, председатель совета директоров РАК (1799–1827). С 1800 г. жил в Петербурге на Миллионной улице. Лично знаком с Александром I.
Шлюп «Суворов», принадлежавший Российско-американской компании в 1813–1816 гг., совершил кругосветное путешествие под командованием М. П. Лазарева.
Цит. по:
Там же. С. 213.
Там же. С. 211.
Цит. по:
РГИА. Ф. 487. Оп. 20. Д. 1163. Л. 5. О помещении присланных от Российско-Американской Компании зверей в Царском Селе и с ними двух матросов. 1816–1817.
РГИА. Ф. 487. Оп. 10. Д. 363. Книга на сумму на содержание дворцов и садов. 1823.
На Птичьем дворе за многочисленными пернатыми также присматривали матросы Гвардейского экипажа, которым позволялось содержать в Птичнике за казенный счет собственных уток. Главноначальствующим Гоф-Интендантской конторой графом Ю. П. Литтой была разрешена «продажа находившихся в Царскосельском саду птиц, найденных излишними». Поэтому населению «по разным вольным ценам» регулярно продавались «американские гуськи», индейки, куры русские, английские и арабские. Также в Птичнике в 1817 г. содержалось 23 лебедя. См.: РГИА. Ф. 487. Оп. 8. Д. 6814. Л. 2 О приплоде и убыли казенных птиц, о покупке и отпуске в корм им овса, также для подстилки в зимнее время и покрытия бассейнов и др. мест в саду. 1817–1820.
Цит. по:
РГИА. Ф. 519. Оп. 4. Д. 300. Л. 5. О сметах на расходы в 1822 году, по ведомству Царскосельского Дворцового правления. 1821.
РГИА. Ф. 519. Оп. 4. Д. 300. Л. 34. О сметах на расходы в 1822 году, по ведомству Царскосельского Дворцового правления. 1821.
РГИА. Ф. 487. Оп. 8. Д. 6865. Л. 1. О предоставляемых месячных ведомостях о состоянии на ферме лам, коз и верблюдов. 1830–1831.
Прогулка с детьми по С.-Петербургу и его окрестностям. Сочинение Виктора Бурьянова. СПб., 1838. С. 115.
Со времен правления Петра I.
Николай Павлович из представленного ему реестра выбрал мерина Орловского и кобылу Аталанту, «бывших два раза с Его Величеством в Париже».
Турова Е. А. К истории комплекса Пенсионерной конюшни в Царском Селе // Сборник. Судьбы музейных коллекций. Материалы VI Царскосельской научной конференции. СПб.: ГМЗ Царское Село, 2000. Электронная версия: http://tsarselo.ru/yenciklopedija-carskogo-sela/adresa/aleksandrovskiipark-pensionerskaja-konyushnja.html#.VtfOH2LSUk
Вспомните «Песнь о Вещем Олеге», в которой боевой конь князя доживал свой век на покое.
Мерин бурый Тормазовский, мерин гнедой Регент, мерин гнедой Дюпор Робин, мерин гнедой Троялист, мерин темно-гнедой Баварской, кобыла Рыжая Бьюти, кобыла гнедая Аталанта, мерин темно-серый Толстой Орловской.
Цит. по:
Там же.
Десятерев Яков (1777–1852) – служил в Харьковском драгунском и лейб-гвардии Конном полках, участвовал во всех походах и сражениях с 1794 по 1815 г. Дважды ранен. Награждён разными знаками военного отличия и знаком Военного ордена святого Георгия. С 1828 г. служил при Главной квартире «с Верховыми Ея Величества лошадьми», с 1829 по 1852 г. – смотритель Пенсионерских конюшен.
Шестиугольное помещение первого этажа, выходящее тремя окнами на главный фасад здания.
Рыжий жеребец Александр и гнедая кобыла Милая.
О жеребце супруги Николай I упоминает в записной книжке 19 января 1825 г.: «Поехал с женой в двухместной карете в школу верховой езды, она на Фрице, я на Орвиле».
Картина Б. Шалона «Жокей, кормящий лошадь в конюшне». Пять живописных полотен, принадлежавших Николаю I, передали «музеум» после его смерти. Среди них были два холста, изображающих верховых лошадей императрицы Александры Федоровны, работы А. И. Зауервейда, изображение лошади Матильды и двух верховых лошадей седла самого Николая I кисти неизвестного художника.
Эпитафия на одном из последних захоронений: «Мерин рыжий Эмир служил под седлом Его Императорского Величества Государя Императора Николая Александровича с 1892 по 1901 г. Родился в 1884 году. Пал в 1914 году».
РГИА. Ф. 536. Оп. 1. Д. 54. Л. 1. О восстановлении Пенсионерской конюшни в Царском Селе. 1884.
РГИА. Ф. 487. Оп. 8. Д. 6493. Л. 1. О прислании Бухарским Ханом в дар Государю Императору слона-самки. 1849 г.
РГИА. Ф. 487. Оп. 8. Д. 6493. Л. 15. О прислании Бухарским Ханом в дар Государю Императору слона-самки. 1849 г.
РГИА. Ф. 487. Оп. 8. Д. 6492. Л. 1. О подаренном Государю Императору бразильским императором тигре. 1842–1843.
РГИА. Ф. 487. Оп. 8. Д. 6493. Л. 1. О прислании Бухарским Ханом в дар Государю Императору слона-самки. 1849.
РГИА. Ф. 487. Оп. 8. Д. 7007. О разных предметах по содержанию фермы и слонихи. 1862.
РГИА. Ф. 487. Оп. 8. Д. 6495. Л. 1. О присланном Его Величеству в дар от Эмира Бухарского слоне. 1870–1873.
РГИА. Ф. 487. Оп. 8. Д. 6495. Л. 36. О присланном Его Величеству в дар от Эмира Бухарского слоне. 1870–1873.
РГИА. Ф. 487. Оп. 8. Д. 6495. Л. 70. О присланном Его Величеству в дар от Эмира Бухарского слоне. 1870–1873.
РГИА. Ф. 487. Оп. 8. Д. 6497. Л. 2. О 2-х слонах, доставленных из Абиссинии, для поднесения в дар Его Величеству и Олене, приведенном жителем г. Нухи Мешади Керима Оглы для Его Императорского Величества.
РГИА. Ф. 487. Оп. 8. Д. 7151. Л. 7. По содержанию слона. 1905 г.; РГИА. Ф. 487. Оп. 8. Д. 7177. По содержанию слона. 1914.
Эта забава обошлась в 1270 руб. и заняла 50 дней. См.: РГИА. Ф. 519. Оп. 1. Д. 275. Л. 1. О собаках, привезенных из Турции для Государя Императора, и о подарке, присланному с оными Губернскому регистратору Степановичу. 1817.
В Петергофском дворце сохранилась «полноразмерная» фарфоровая статуэтка Земиры.
Английский врач Роджерсон был личным лейб-хирургом императрицы Екатерины II.
РГИА. Ф. 469. Оп. 9. Д. 324. Л. 1. О выписанных из Англии трех собачках, по повелению Государыни императрицы. 1853.
В 1850 г. в этом садике был установлен бюст императора Александра I (арх. А. Теребенев), по имени которого и было названо это место. В 1925 г. в путеводителе В. Курбатова этот садик был назван «Собачьим садом».
Из переписки Николая Романова с В. А. Романовым // Красный архив. Т. 4 (17). М., 1926. С. 221. Из дневника Николая II: «Грустный день! Утром, когда я встал, Радцих сообщил мне о смерти моего доброго и верного Имaна в эту ночь. Он давно уже болел, бедняга, и с приездом сюда был помещен внизу в отдельной комнатке. Нас обоих эта утрата сильно расстроила! Эта редко хорошая собака была неотлучно при мне почти 7 лет». Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1. М., 2011. С. 686.
Российский Императорский дом. М., 1992. С. 69.
РГИА. Ф. 468. Оп. 15. Д. 2755. О постановке памятника собаке Иман в Собственном садике при Александровском дворце в Царском Селе. 1903.
Сон юности. Воспоминания великой княжны Ольги Николаевны. 1825–1846 // Николай I. Муж. Отец. Император. М., 2000. С. 186.
РГИА. Ф. 472. Оп. 1. Д. 455. Л. 1. Об ассигновании 21 916 руб. 93 коп. на постройку каменного павильона в Царскосельском Новом саду на Детском острове. 1828 г.
Там же.
Цит. по: http://tsarselo.ru/yenciklopedija-carskogo-sela/adresa/aleksandrovskii-park-detskii-prud-i-ostrov.html#.VPqdKI5DbHY
Цит. по: http://tsarselo.ru/yenciklopedija-carskogo-sela/adresa/aleksandrovskii-park-detskii-prud-i-ostrov.html#.VPqdKI5DbHY
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 708. Л. 18. Опись имущества камерцалмейстерской кладовой, поступившего из дворцов и дворцовых зданий и находящегося в комнатах императрицы Александры Федоровны в Александровском дворце и в здании Детского острова. Б/д.
РГИА. Ф. 522. Оп. 1. Д. 509. Л. 1. По сооружению памятника покойному тайному советнику Жуковскому в Царском Селе. 1853–1854.
В конкурсе участвовали скульпторы Модерни и Мейер.
РГИА. Ф. 522. Оп. 1. Д. 536. Л. 4. О пьедестале, заказанном для бюста покойного Генерал-адъютанта Мердера. 1854–1855.
Памятники погибли в первые послереволюционные годы. Еще один памятник-обелиск К. К. Мердеру и В. А. Жуковскому был сооружен к 45-летнему юбилею Александра II (1863) по инициативе генерал-адъютанта С. А. Юрьевича, преподававшего наследнику фортификацию и артиллерию. Памятник из розового гранита (2,5 м) был установлен в Павловске на правом берегу Славянки. Надпись на памятнике: «В 1828 году здесь стояла мишень для первоначальныхъ упражненiй в стрельбе Императора Александра II»; «На память поставилъ своимъ детямъ С. А. Юрьевичъ МDССCLХIII»; «Посвящается незабвеннымъ моимъ друзьямъ и сослуживцамъ К. К. Мердеру и В. А. Жуковскому».
РГИА. Ф. 1339. Оп. 1. Д. 53. Л. 8 об. О распоряжениях по случаю пребывания Их Императорских Высочеств в Царском Селе и в других загородных местах в 1867 г.
Там же. Л. 81.
РГИА. Ф. 1339. Оп. 1. Д. 53. Л. 48. О распоряжениях по случаю пребывания Их Императорских Высочеств в Царском Селе и в других загородных местах в 1867 г.
«Великолепная теплая погода. После обедни немного погулял. Завтракали вдвоем. Аликс сидела на Детском острове, пока я разбивал тут же лед» (15 апреля 1901 г.).
Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 2: 1905–1918. М., 2011. С. 375.
Там же.
Первая эскадра – боевые корабли; вторая эскадра – императорские яхты; третья эскадра – малые яхты и гребные суда.
В камер-фурьерских журналах 1770-х гг. довольно много фиксаций плаваний Екатерины II на судах Царскосельской флотилии. Например, в
1771 г. «в 6-м часу пополудни Ея Величество соизволила со всеми персонами проходить на балконе парадного крыльца, где с часть времени продолжала с кавалерами разговоры; по сем для гуляния следовала в сад, и через большой пруд к горам соизволила переправиться на ботике»; «А в обыкновенное время пополудни соизволила Ея Величество для гуляния проходить в сад и на большом пруду прогуливаться на ботике, во время сего, посреди того же пруда на островку, играно в валторны и кларнеты».
Распоряжение Екатерины II о строительстве «каменного шлюпочного сарая с матросским домиком», т. е. Адмиралтейства, состоялось 24 июня
1772 г. 29 января 1773 г. этот проект был дополнен распоряжением о строительстве двух Птичьих корпусов по сторонам каменного шлюпочного сарая. Окончательно проект был утвержден императрицей 20 марта 1773 г.
Трешкоут – деревянное речное грузовое беспалубное судно длиной до 17 м, грузоподъемностью около 40 т.
ОР РНБ. Ф.650. Д. 1518. Л. 1. Сочинение великого князя Николая Александровича «Царское Село». 19 октября 1854 г.
РГИА. Ф. 487. Оп. 18. Д. 369. Л. 1. О покупке материалов для ремонта водоходных судов. 1799.
РГИА. Ф. 487. Оп. 19. Д. 583. Л. 1. О покупке материалов для починки водоходных судов. 1804.
РГИА. Ф. 540. Оп. 1. Д. 154. Л. 83. О постройке в Царском Селе эллинга с сараями и мастерскими и о назначении к оным корпуса корабельных инженеров поручика Боярского и 7 мастеровых. 1863–1882.
Гирс Константин Александрович (1829–1888) – контр-адмирал, участник Крымской войны и обороны Севастополя, награжден орд. Св. Владимира 4 ст. с мечами. С 1869 г. начальник Петергофского порта (до 1874 г.), командир Свеаборгского порта (с 1885 г.).
РГИА. Ф. 540. Оп. 1. Д. 191. Л. 1. О судах, принадлежащих покойному Наследнику Цесаревичу и поступивших в собственность Наследника Цесаревича Александра Александровича. 1865.
См. Приложение № 1.
Аренс Евгений Иванович (1856–1931) – генерал флота, ординарный профессор Николаевской морской академии по истории русского флота. Занимал должность заведующего загородными судами и Петергофской военной гаванью с 1903 по 1913 г. Семья Е. И. Аренса жила на втором этаже Адмиралтейства, прямо над коллекцией маломерных судов.
РГАВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 3638. Л. 77. Проект закона об охране судов под Штандартом и бейд-вымпелом императора и императрицы и запрещении другим судам приближаться к ним более чем на один кабельтовый. 28 ноября 1906 г.
Это фраза из дневника императора, означающая просто волны. Все байдарки императора были изготовлены лучшими мастерами Петербургского Императорского яхт-клуба, как правило, из красного дерева.
Буер (нидерл.
Русские императорские яхты. Конец XVII – начало XX века. СПб., 1997. С. 10.
РГИА. Ф. 540. Оп. 1. Д. 277. Л. 2. О косной лодке, доставленной из Астрахани по заказу Государя Цесаревича Николая Александровича. 1863–1864.
РГИА. Ф. 540. Оп. 1. Д. 370. Л. 6. О гонке судов на Царскосельском Большом озере. 1865.
Александр III в Гатчине. СПб., 2001. С. 40–41.
Там же. С. 58.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1968. Л. 1. О постройке навеса для байдарок Его Императорского Величества в парке у Александровского Дворца. 1903.
В 1761 г. началась заготовка материалов «для построения в селе Царском кордегардий для гвардейских караулов».
РГИА. Ф. 468. Оп. 1. Д. 3868. Л. 12. Реестр имеющимся в Кабинете именным Указам и писанным разным письмам и запискам с 1741 по 1761 г.
РГИА.Ф. ИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 190. Л. 17. Именные указы Екатерины II, Павла и Александра I управляющим Царскосельской конторой. 1793–1808.
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 126. Л. 28. Именные указы императрицы Елизаветы Петровны и Екатерины II Конторе вотчинного правления и Конторе строений Села Царского. 1748–1792.
Кашкин Аристарх Петрович (1723–1795) – окончил Сухопутный шляхетский корпус, состоял пажом при Анне Леопольдовне, камер-паж при Елизавете Петровне. С 1749 г. командирован «к строению Царского Села». Женат (1748) на камер-юнгфере великой княгини Екатерины Алексеевны Т. К. Скороходовой. Командовал Тобольским полком в ходе семилетней вой ны. Произведен Петром III в генерал-майоры. В июне 1763 г. назначен Екатериной II начальником Конторы строений Царского Села. Занимал эту должность на протяжении 30 лет. Уволен от службы в 1794 г. в 70-м возрасте.
В Царском Селе с 1815 г.
Автор два года отслужил командиром взвода артиллерийского полка, располагавшегося в казармах лейб-гвардии Кирасирского полка в Царском Селе (в/ч 24451), и хорошо представляет себе, что такое «размеренная караульная служба» со всеми ее форс-мажорами.
РГИА. Ф. 487. Оп. 20. Д. 1196. Л. 1. О нарядах караулов во Дворцы и на выезды из Гвардейской инвалидной роты. 1816–1817.
Напомню, что инвалидами тогда именовали ветеранов. После окончания Отечественной войны 1812 г. Александр I повелел разместить в Царском Селе лейб-гвардии Инвалидные роты, которые были сформированы из солдат, получивших увечья в сражениях. Инвалиды несли посильную службу в Царскосельских императорских резиденциях, в том числе и на караульных постах.
[
Вероятно, это Карл Петрович Берхман, который в 1813 г. в чине полковника получил должность командира л. – гв. Павловского полка (1813–1815).
РГИА. Ф. 487. Оп. 20. Д. 70. Л. 1. О предоставлении возможности жителям г. Царское Село свободно гулять в Царскосельских садах. 1811.
РГИА. Ф. 487. Оп. 20. Д. 70. Л. 2. О предоставлении возможности жителям г. Царского Села свободно гулять в Царскосельских садах.1811.
Там же. С. 28.
РГИА. Ф. 487. Оп. 20. Д. 129. Л. 1. О земляных работах в Новом саду, произведенных купцом Яхонтовым и Томилиным. 1811-12.
РГИА. Ф. 519. Оп. 7. Д. 396. Л. 4 об. По отчету генерал-майора Захаржевского о денежных суммах по Дворцовым правлениям за 1823 год.
РГИА. Ф. 519. Оп. 8. Д. 280. Л. 3 об. По отчету генерал-майора Захаржевского о денежных суммах по Дворцовым правлениям за 1824 год.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1874. Л. 2. О исправлении в Новом Дворце комнат для Государя Императора и сделании решетки при садике у оного дворца. 1827.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1912. Л. 2. Об устройстве клумбы на площади пред Новым дворцом. 1845–1847.
Смета столбы, фонари и будки – 2528 руб. и на освещение ежегодно – 2852 руб. См.: РГИА. Ф. 519. Оп. 1. Д. 767. Л. 1. О постройке вокруг Царскосельского сада четырех будок часовым и столбов 46 для фонарей и об отпуске суммы как на сию постройку так и на ежегодное освещение фонарей.
Александровские ворота, у которых во второй половине 1820-х гг. были поставлены караулки.
РГИА. Ф. 487. Оп. 10. Д. 652. Книга № 13 Царскосельского Дворцового Правления о приходе и расходе материалов, заготовляемых для работ. 1832 г.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1883. Л. 3. О постройке в Новом парке 2-х караульных домиков у ворот: Александровских и при Красносельской дороге. 1839–1847.
Там же. Л. 4.
Там же. Л. 5.
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 348. Л. 2. Перечни распоряжений императора Николая I об убранстве Старого и Нового дворцов. 1846–1865.
Яковлев В. И. Охрана царской резиденции. Л., 1926. С. 8. В 1846 г., после присоединения Баболовского парка к Александровскому, металлическая часть Слоновых ворот была перенесена на Старокрасносельскую дорогу (у выезда на Красное Село).
История лейб-гвардии Казачьего Его Величества полка. СПб., 1876. С. 25.
ПСЗРИ. 1 изд. Т. 24. № 17 700. Придворный штат. 1796.
Письма императора Николая Павловича И. Ф. Паскевичу. 1832–1847 // http://dugward.ru/library/nikolay1/pisma_paskevichu.html. Электронная версия.
РГИА. Ф. 522. Оп. 1. Д. 74. Л. 125. О камер-казаках Двора Наследника Дякове, Артамонове и Зипункове. 1841–1854.
Как следует из докладной записки Я. В. Захаржевского на имя министра Императорского двора В. Ф. Адлерберга (1856), при памятнике великой княгини Александры Николаевны и при караулках состояло восемь инвалидов.
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 398. Л. 1. Переписка с министерством Императорского двора и III Отделением СЕИВК об охране членов императорской фамилии во время их пребывания в г. Царское Село. 1862–1882.
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 398. Л. 1. Переписка с министерством Императорского двора и III Отделением СЕИВК об охране членов императорской фамилии во время их пребывания в г. Царское Село. 1862–1882. Л. 3.
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 398. Л. 1. Переписка с министерством Императорского двора и III Отделением СЕИВК об охране членов императорской фамилии во время их пребывания в г. Царское Село. 1862–1882. Л. 3.
В апреле 1866 г. перед воротами Летнего сада, выходящими на набережную, Д. Каракозов совершил первое покушение на Александра II.
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 398. Л. 35.
РГИА. Ф. 508. Оп. 1. Д. 13. Л. 1. По Царскосельскому дворцу. О действии охранения Дворца. 1880 г.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1941. Л. 33. О необходимых переделках и исправлениях в Александровском дворце. 1864–1866.
Там же.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1941. Л. 59. О необходимых переделках и исправлениях в Александровском дворце. 1864–1866.
РГИА. Ф. 487. Оп. 8. Д. 6764. Л. 1. О выдаче билетов для проезда по паркам.1904.
Штат Царскосельской полиции, введенный в 1844 г., включал: полицмейстер (1), частные приставы (3), квартальные надзиратели (7), городовые унтер-офицеры (7) и городская стража (66). Всего 84 чел. При этом летом население Царского села увеличивалось до 15,5 тыс. чел. См.: РГИА. Ф. 487. Оп. 8. Д. 8266. Л. 1. Об усилении охраны г. Царского Села. 1882.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1950. Л. 3. Об отделке Углового кабинета Ея Величества в бельэтаже Александровского дворца. 1882.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1953. Л. 1. О соединении Александровского дворца и теплиц Верхнего сада с Полициею телеграфными пожарными звонками. 1884.
Павел Яковлев – сын придворнослужителя, в 1885 г. – 58 лет, в службе с 17 февраля 1841 г. Содержание 1200 руб. по новому штату, квартира натурой, жалованья 115 руб., столовых 86 руб., добавочных по новому штату 999 руб. См.: РГИА. Ф. 487. Оп. 8. Д. 6415. Л. 1. О снятии фотографических карточек с придворнослужителей. 1885–1887.
Василий Шалберов 2-й – 27 лет, сын придворнослужителя, в службе с 1 января 1873 г., жалованье 420 руб., квартирные – 120 руб., жалованье – 58 руб., столовых – 28 руб., добавочных – 334 руб. Среди лакеев 2-го разряда упоминается 25-летний Александр Шалберов 1-й, а среди работников – Михаил Шалберов.
Среди лакеев 2-го разряда упоминается некий Николай Романов – 22-х лет, сын придворнослужителя, в службе с 1878 г.
Садовники: Федор Севастьянов и Василий Астафьев.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1958. Л. 5. О работах, вызванных пребыванием в г. Царское Село Высочайшего Двора, и о назначении кредита Особого ассигнования, на работы по Александровскому Дворцу. 1894–1897.
По первоначальному проекту предполагалось, что на 1-м этаже дома Дворцовой полиции будут находиться: кухня, столовая, квартиры фельдшера, старшего надзирателя, комнаты прислуги, младшего надзирателя, дворцовых городовых (98 чел. на 5 комнат), кухня дворцовых городовых (2 комнаты), гардеробная и кладовая, комната письмоводителя и канцелярии, комнаты дворцовых агентов (25 чел. на 2 комнаты), столовая агентов, кухня, комнаты прислуги агентов, комнаты жандармских унтер-офицеров (14 чел. на 2 комнаты), столовая и кухня. На 2-м этаже располагались спальни придворных музыкантов (120 чел. на 5 комнат), спальни взрослых певчих (22 чел. на 2 комнаты), спальня младших певчих (28 чел. на 1 комнату), общая столовая, комнаты прислуги, кладовая, кухня, квартиры капельмейстеров (2 чел. – передняя, спальня, чистая комната, столовая, кухня). На 3-м этаже находились квартиры руководителей Дворцовой полиции. См.: РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1959. Л. 11. О ремонте комнат в Александровском дворце и о других работах, вызванных пребыванием высочайшего двора. 1895–1900.
Ланг Иван Иванович (1885–1905) – капитан 2-го ранга, с 1881 г. начальник морской «диггерской» службы при императорских резиденциях.
Сводно-гвардейский батальон.
РГИА. Ф. 487. Оп. 8. Д. 6764. Л. 15. О выдаче билетов для проезда по паркам. 1904.
РГИА. Ф. 478. Оп. 21. Д. 468. Л. 1. Переписка о грабежах и нападениях в Александровском парке и о необходимости усиления надзора в парке. 1902.
«1 февраля (19 января) Его Величество Государь Император в среду, 19 сего января осчастливил депутацию рабочих столичных и пригородных заводов и фабрик в Александровском дворце в Царском селе следующими милостивыми словами: „Я вызвал вас для того, чтобы вы могли лично от Меня услышать слово Мое и непосредственно передать его вашим товарищам. Прискорбные события с печальными, но неизбежными последствиями смуты произошли оттого, что вы дали себя вовлечь в заблуждение и обман изменниками и врагами нашей Родины. Приглашая вас идти подавать Мне прошение о нуждах ваших, они поднимали вас на бунт против Меня и Моего Правительства…“»
Герарди Борис Андреевич (1870–1918?) – полковник, с 1905 г. начальник Дворцовой полиции. Убит в ходе Февральской революции (?).
Спиридович Александр Иванович (1873–1952) – в ОКЖ с 1899 г., прикомандирован к московскому охранному отделению, начальник Киевского охранного отделения (1903–1905), с 1 января 1906 г. по 16 августа 1916 г. возглавлял Особый отряд охраны, который обеспечивал физическую безопасность царя при выездах за территорию дворцовых резиденций. С 1916 г. ялтинский градоначальник.
Трепов Дмитрий Федорович (1855–1906) – генерал-майор Свиты (1903), обер-полицмейстер Москвы (1896–1904). С января 1905 г. генерал-губернатор Петербурга и начальник Петербургского гарнизона, с апреля 1905 г. товарищ министра внутренних дел и командующий Отдельным корпусом жандармов, дворцовый комендант с 26 октября 1905 г. по сентябрь 1906 г.
См.:
ГАРФ. Ф.97. Оп. 1. Д. 31. О питомнике служебных собак агентуры. 1906 г.
РГИА. Ф. 508. Оп. 1. Д. 724. Переписка относительно применения собак к Полицейской службе и о способах обнаружения государственных преступников по приметам. 1908.
Собак из питомника вывозили и для охраны Ливадийского парка в Крыму. Так, Дворцовый комендант В. Н. Воейков упоминал, что чины охранной агентуры везли с собой часть команды полицейских собак для несения службы на постах вокруг Ливадийского парка весной 1914 г. См.: Воейков В. Н. С царем и без царя. Воспоминания последнего Дворцового коменданта государя императора Николая II. Гельсинфорс. 1936. С. 57.
РГИА. Ф.475. Оп. 1. Д. 170. О вооружении револьверами унтер-офицеров охранной команды Зимнего дворца. 1906.
В подвале Александровского дворца постоянно и посменно проживали: гоф-фурьер В. В. Шалберов, два его помощника, лакеи 1-го разряда (4 чел.), лакеи 2-го разряда (18 чел.), лакеи 3-го разряда (5 чел.).
В Александровском парке в 1905 г. постоянно жили: некоторая часть придворнослужителей в Китайской деревне; при здании Белой башни – лакей 2-го разряда с женой; при Ферме – два лакея 2-го разряда (один из них с женой и дочерью); при Фотографическом кабинете – лакей с женой; в здании Шапель – сторожа; в Березовой караулке, рядом с Арсеналом – сторож с женой; в караулке при памятнике Александре Николаевне – сторож с женой; при Фазаннике – егерь с женой; при Арсенале – две семьи сторожей; во Второй каменной караулке – сторож-лесник с семьей и садовник с семьей; в Китайском театре – сторож с семьей; приходил за питьевой водой к ключу Арсенала вожак слона Сейфула Сейтбурханов.
В их числе были главные садоводы Август Зорт, Леоний Ремпен, Сергей Соколов; старшие садоводы – Эрнст Зорт, Василий Астафьев, Павел Томасов и 5 чел. садовников с рабочими (3 чел.).
РГИА. Ф. 487. Оп. 82. Д. 8247. Л. 10. Об охране Царскосельских дворцов. 1905 г.
В Гатчине, в кабинете Александра III, «тревожный звонок» был устроен на полу под письменным столом – для ноги.
В ходе реставрации Александровского дворца в 2016 г. была обнаружена лестница, ведущая из подвала в приемную Николая II. В приемной лестница была замаскирована стенной панелью. Возможно, в экстренной ситуации караул должен был просто выбить стенную панель. Но, может быть, этот ход предназначался для экстренной эвакуации императора.
1. Дежурная комната офицеров Сводного полка располагалась точно под спальней императорской семьи. 2. Пропускной пост Сводного полка у тоннеля в кухонный корпус. 3. Присмотрщик от Сводного полка. Его задачей было сопровождение всех приходящих во дворец через тоннель из Кухонного корпуса дворца. 4. Комната офицеров Собственного конвоя. 5. Караульное помещение Сводного полка. 6. Караульное помещение конвойцев. Для офицеров Сводного полка и Конвоя было устроено два особых туалета и собственный буфет.
Пост № 1. Угол Дворцовой улицы и Средней, напротив дома Шуваловой. Пост № 2. На площадке напротив арки через Садовую ул. и выезда на площадь Екатерининского дворца. Пост № 3. В Певческом переулке у подъезда Дворцового коменданта (круглосуточный). Пост № 4. На Садовой ул., напротив того же переулка. Пост № 5. Угол Садовой и Леонтьевской ул. Пост № 6. Угол Садовой и Оранжерейной ул. Пост № 7. На Садовой ул. у т. н. Булочных ворот. Пост № 8. Угол Садовой и Конюшенной ул. Пост № 9. У ворот «Любезным моим сослуживцам». Пост № 10. У ворот (корпусных) напротив Кадетского бульвара. Пост № 11. У Орловских ворот. Пост № 12. У Розовой будки. Пост № 13. Под колоннадой.
Цит. по:
Пост № 1. У Чихачевских ворот (при повороте с Дворцовой улицы на Ферму, недалеко от Главных ворот в парк). Пост № 2. У Главных ворот. Пост № 3. На Китайском мосту. Чины Садовой роты имели особую полувоенную форму: длинный касторовый сюртук, на рукавах и воротнике которых были золотые галуны с черными орлами.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1964. Л. 105. Документы по переустройству помещений Александровского дворца. 1902.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1958. Л. 60. О работах, вызванных пребыванием в г. Царское Село Высочайшего Двора и о назначении кредита Особого ассигнования, на работы по Александровскому Дворцу. 1894–1897.
Там же. Л. 70.
Описание вариантов решетки из расчета 1000 пог. саженей. Вариант № 1: состоит из железных колонок, с чугунною головкою и чугунною земляною тумбою, решетки внутри из колючей проволоки, а вверху и внизу с узорами, выш. 2,5 арш. Одна пог. саж. по 45 руб.; Вариант № 2: состоит из железных колонок с чугунною головкою и чугунною земляною тумбою; решетка внутри из плетенки, а вверху и внизу с узорами, выс. в 2,5 арш. за пог. саж. 55 руб.; Вариант № 3: решетка внутри из косой колючей проволоки… выс. в 2,5 арш. за пог. саж. 50 руб.; Вариант № 4: решетка из прутьев с пиками… выс. в 2,5 арш. за пог. саж. 65 руб. Сроки изготовления: Вариант № 1 – от 3 до 7 месяцев; Вариант № 4–9 месяцев; Вариант № 2 и № 3–6 месяцев. Ворота шириной 4 арш. по 500 руб.; Калитки по 175 и 150 руб. к каждому из вариантов. См.: РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 434. Л. 11. О строительно-ремонтных работах в Александровском дворце. 1892–1905.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1633. Л. 1. Устройство электрического освещения вокруг ограды Александровского парка, увеличение высоты решетки на протяжении 5 верст и замена существующей низкой решетки от Чихачевских ворот до Малого Каприза более высокою. 1904–1905.
РГИА. Ф. 468. Оп. 15. Д. 2981. Л. 1. О наращении железной решетки вокруг Александровского парка в Царском селе и об устройстве: освещения там же, верховой дорожки у здания Фермы. 1906.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1633. Л. 11. Устройство электрического освещения вокруг ограды Александровского парка, увеличение высоты решетки на протяжении 5 верст и замена существующей низкой решетки от Чихачевских ворот до Малого Каприза более высокою. 1904–1905.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1633. Л. 12. Устройство электрического освещения вокруг ограды Александровского парка, увеличение высоты решетки на протяжении 5 верст и замена существующей низкой решетки от Чихачевских ворот до Малого Каприза более высокою. 1904–1905.
Там же. Л. 15.
Смета на наращивание решетки составила 24 897 руб. 95 коп.
Там же. Л. 17.
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 483. Ведомости строительных кредитов сметы 1905–1908 гг. по Царскосельскому дворцовому управлению. 1907–1908.
Туманов Николай Георгиевич (1848–1917) – князь, генерал-лейтенант, до 1890 г. проходил службу в составе команды крымских татар собственного Конвоя. В 1896–1905 гг. в распоряжении дворцового коменданта, заместитель начальника Дворцовой полиции Е. Н. Ширинкина. С 1905 г. чиновник для поручений при министре императорского двора. Убит солдатами после Февральской революции 1917 г.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1633. Л. 70. Устройство электрического освещения вокруг ограды Александровского парка, увеличение высоты решетки на протяжении 5 верст и замена существующей низкой решетки от Чихачевских ворот до Малого Каприза более высокою. 1904–1905.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1969. Л. 1. О постановке проволочной сетки на решетку вокруг Александровского парка. 1905–1906.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1974. Л. 1. Об обсадке растениями открытого места против Александровского Дворца для замаскирования зданий Сводно-Пехотного Его Величества полка. 1908–1909.
Капитан II ранга И. И. Ланг умер в феврале 1905 г.
Это была команда минеров, организованная еще в 1881 г. и охранявшая Аничков, а затем и Гатчинский дворцы от подкопов. В 1895 г. эта команда начала работать в Александровском парке.
Дом дворцовых городовых находился на углу Оранжерейной и Колпинской улиц.
Свободные от нарядов дворцовые городовые были обязаны при отлучках оставлять свои координаты.
А. А. Вырубова упоминала о такой рядовой прогулке по Царскому Селу весной 1905 г.: «Мы выехали в открытой коляске… я была подавлена всей окружающей обстановкой этой прогулки, кланяющейся публикой, казаком, который скакал за нами по дороге…» Из охраны она увидела только камер-казака, открыто сопровождавшего императрицу.
Во словам А. А. Вырубовой: «Всем сердцем Государыня ненавидела эту „охрану“, которую она называла „шпионажем“, но была бессильна изменить раз заведенные порядки».
РГИА. Ф. 487. Оп. 9. Д. 667. Книга для записывания лиц, приходящих в Александровский дворец с 13 ноября 1907 года по 18 марта 1908 года.
РГИА. Ф. 487. Оп. 9. Д. 667. Книга для записывания лиц, приходящих в Александровский дворец с 13 ноября 1907 года по 18 марта 1908 года.
РГИА. Ф. 497. Оп. 9. Д. 669. Книга для записывания лиц, приходящих в Царскосельский Александровский дворец. 11 августа 1908 г. – 1 декабря 1908 г.
РГИА. Ф. 508. Оп. 1. Д. 1393. Дневник выездов Их Императорских Величеств в 1911 году. 1 января по 7 мая 1911 года включительно.
Пост № 1. На церковном подъезде. Унтер-офицерский. Пост № 2. На верхней площадке церковной лестницы. Пост№ 3. В овальной комнате (у чугунной лестницы) между зеленой столовой и арковой проходной в апартаменты Александра I. Пост № 4. За перегородкой зеленой столовой комнаты императрицы Марии Федоровны. Пост № 5. У наружного подъезда со стороны площади. Пост № 6. У серебряной столовой, при входе с буфетной лестницы. Пост № 7. В третьей антикамере (у чугунной лестницы). Пост № 8. На подъезде великого князя Павла Александровича. Пост № 9. В подвале у ризницы.
См.:
Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 2: 1905–1918. М., 2011. С. 362.
Там же. С. 370.
Там же. С. 409.
От Собственного Конвоя выставлялось два поста. Первый – у царского (Собственного) подъезда собора выставлялся почетный пост из двух казаков-конвойцев и разводящего урядника. Ктитор собора, лейб-гвардии Семеновского полка полковник Ломан, встречал царя и провожал в собор через царский подъезд, в котором находился пост от Сводного полка. Второй, внутри собора – уряднический пост, находившийся за царским местом (у ступеней правого бокового входа на клирос, ведущих в личные комнаты). Его обязанностью было никого не пропускать в комнаты из собора, кроме Дворцового коменданта и лиц по его указанию. От Сводного полка выставлялось еще четыре поста. Первый – посреди собора недалеко от выручки ктитора. Второй – с внутренней стороны у общего западного входа, ближайшего к южному фасаду. Третий – снаружи, у входа с северной стороны в пещерный храм. Четвертый – у входа для духовенства, нижних чинов Конвоя, Сводного и железнодорожного полков. От Дворцовой полиции в Федоровском соборе выставлялось еще три одиночных поста. Первый – снаружи у общего входа, где уже находился часовой Сводного полка. Второй – у Собственного подъезда, рядом с двумя конвойными казаками. Третий – на площади, напротив третьего поста Сводного полка. Кроме этого, на пути царя от охраняемой территории Александровского парка до Федоровского собора и на всей близлежащей территории (Казармы сводного полка и Собственного Конвоя) дежурили агенты Дворцовой полиции.
В ее состав вошли: командир Сводного полка генерал-майор Ресин, представитель управления дворцового коменданта Суслов, полковник Собственного Конвоя Перепеловский, ктитор Федоровского собора полковник Ломан, начальник дворцовой полиции полковник Герарди и его помощник, действительный статский советник Александров.
За всю историю охраны Александровского дворца было зафиксировано только несколько случаев несанкционированного проникновения в парк посторонних лиц. Так, известен случай, когда ехавший верхом артиллерийский офицер был пропущен в парк через Китайский мост мимо поста № 16 и свободно выпущен из парка с противоположной стороны. Был большой скандал, наказали не только охранников, но и офицера, который совершенно не знал о запрете въезда в парк. В июне 1905 г. в парке в 4 часа утра при дежурном обходе парка дворцовыми городовыми были найдены разбросанные по Фермской дороге и приклеенные к скамейкам 48 экземпляров прокламаций, в которых граждане России призывались к революции.
Вопросы обеспечения безопасности Александровского дворца от авиационных налетов начали прорабатываться еще в 1908–1909 гг., когда в Боевой организации партии социалистов-революционеров в практической плоскости отрабатывался такой план. Тогда на законодательном уровне было принято решение о полном запрете авиационных пролетов над императорскими резиденциями.
Бомбардировщик «Гранд» мог нести груз 737 кг и летать со скоростью 96 км в час.
Отдельная батарея для воздушной охраны императорской резиденции включала 3 полубатареи из 12-ти 76-миллиметровых полевых пушек образца 1900 г. на неподвижных установках системы генерала Розенберга, и автомобильной полубатареи с 4 пушками образца 1914 г., а также пулеметной команды.
Первая полубатарея была развернута на Гатчинском шоссе напротив Баболовского парка. Вторая – в поле, между Баболовским дворцом и деревней Александровкой. Третья – за Новой деревней и радиостанцией. Четвертая – в поле за Александровским парком и Фермой.
Сначала на Белой башне был выставлен пост Сводного полка № 21 для наблюдения за вражескими самолетами.
См.:
Приказ Верховного Главнокомандующего № 422 от 22 мая 1915 г.
Только в начале 1945 г. советский ас А. И. Покрышкин использовал этот метод, приказав истребителям своей дивизии взлетать и садиться с полотен германских автобанов.
16 платформ, два вагона 4-го класса и три крытых вагона.
РГИА. Ф. 237. Оп. 1. Д. 789. Л. 1–34. О поезде по обороне Царской Ставки в 1916 г.
РГИА. Ф. 508. Оп. 1. Д. 37. Л. 158 об. Дворцовая полиция. К сведению и руководству. Штаты. 1881–1816.
РГИА. Ф. 540. Оп. 1. Д. 191. Л. 4. О судах, принадлежащих покойному Наследнику Цесаревичу и поступивших в собственность Наследника Цесаревича Александра Александровича. 1865.
РГАВМФ.Ф.417. Оп. 1. Д. 3638. Л. 76. Проект закона об охране судов под Штандартом и бейд-вымпелом императора и императрицы и запрещении другим судам приближаться к ним более чем на один кабельтовый. 28 ноября 1906 г.