Вам бывало страшно просыпаться? Вроде и сна-то нормального нет, так междусоние какое-то. Одеяло совершенно не греет или наоборот, норовит удушить, как нетрезвая толстуха, дорвавшаяся до любовных утех. Подушка подлейшим образом норовит вывернуться из-под всклокоченной, больной головы. Сердце мотается вверх — вниз, как светящийся шарик на резинке. Но окончательно проснуться кажется и вовсе жутко. Наверное, бывало. Тогда Вы легко представите, что за ночка была у Великого Орка. Да еще жена! Неопытный в курортных делах, Великий Орк неосмотрительно взял с собой жену. А ведь намекали ему многоопытные служащие хоббиты из туристического агентства — не суйся к эльфам со своим кактусом, пожалеешь!

Да, жена, нежно любимая Изумрудная Оркесса, которая, увидев нетрезвого муженька, психанула и заперлась в своей спальне. Ох уж этот способ холодной постели — излюбленный прием обиженных оркских женщин. И ладно бы только оркских. Но, по правде говоря, эта черная карачуночка была очень даже ничего. Конечно, кожа зеленого цвета пошла бы ей больше, да и ушки маловаты…

Да, тьфу на тебя, Орчище блудовитое! Разве сравнится какая-то земная женщина с настоящей орчихой! Да ни в жизнь, зуб даю! Из Женильной, то есть, Целовальной Челюсти!

С такими, примерно, мыслями, владыка и проснулся. Точнее сказать, не проснулся, а очнулся. Очнулся, но не очухался.

— Дворецкий! — простонал Великий Орк. — Дворецкий, зараза, хватит дрыхнуть, дождешься, прикажу ноги побрить!

— Чего изволите, Ваша Зеленая Светлость? — в дверном проеме нарисовалась хитрая курносая физиономия хоббита-дворецкого.

— Очуху принеси, не видишь, что ли, хозяину худо!

— А вот не надо было вчера анакондовку пить, тогда и не было бы худо, — назидательно сказал хоббит, — а еще Ваша Жуткость изволила на спор бочонок драконовой сивухи употребить, кричали, что вы настоящих драконов влет бивали. А местный дракон и не дракон вовсе, а так, здоровая ящерица, и летать не умеет.

— Ну и как, выиграл я? Кстати, с кем спор-то был? — Великий был несколько озадачен.

— Ясное дело, не проиграли. А спорить Вы изволили на вчерашнем Урукхае, с вождем Черных Карачунов, причем, как принято у этих варваров, на жен. Вы говорили, ежели не выпью — забирай мою зеленую, а выпью — так вон та черненькая, с мобильником в ухе — моя. Только вот хитрый он, Карачун этот, у него жен, что блох на варге, ему одной больше, одной меньше — все едино.

— Ох, — только и смог сказать Великий Орк, — Ох и будет мне мобильник в ухо!

— А еще Вы сегодня приглашены к вождю Черных Карачунов на обед, на тушеного миссионера.

— На кого тушеного? — изумился Великий, — На какого еще такого миссионера?

— Ну, это у карачунов блюдо национальной кухни так называется. На самом деле, настоящих миссионеров всех давно поприжрали, так что это всего-навсего крокодил, ну, может, турист какой-нибудь. Вождь карачунов жаловался, что трудно стало поддерживать старые традиции, гибнет, говорит, культура.

— Разболтался тут, — опомнился Великий Орк, — живо очух неси, да побольше, а не то я тебя в миссионеры запишу и дружественному племени подарю. Чтобы поддержать традиции.

— Сию минуту, — дворецкий понял, что несколько зарвался и побежал за очухом.

Тут следует отвлечься и объяснить, что же такое этот самый «очух». В знаменитой книге про орков, хоббитов и прочих обитателей Средиземья, об очухе не сказано ни слова. Но ведь как-то же очухивались волшебники и герои после застолий, которых было немало. Так вот, про застолья в книге есть, а про очух — нет. А все потому, что книжку эту писали хоббиты, существа сами по себе приземленные, а, стало быть, в душе склонные к высокому стилю. А очух, между прочим, типично хоббитанский продукт. Приготовляется он из драконьих плевков, что само по себе требует немалого мужества. Какой-нибудь предприимчивый хоббит нанимает пару гоблинов позадиристей, чтобы те добыли драконий плевок. Гоблины направляются прямехонько к драконьей пещере и у входа начинают громко спорить. Один кричит, что золото подешевело, другой — что на драконьем золоте вообще проба не та, так что оно ничего и не стоит. В общем, разоряются они так до тех пор, пока доведенный до белого каления дракон не высунется из своей норы и не заорет — Тьфу на вас! И, соответственно, плюнет. Тут гоблины быстренько бегут к работодателю, тот поит их элем до бесчувственного состояния, а затем запихивает в бочку и выдерживает там недели полторы, а то и две. После чего очухавшиеся гоблины, получив положенное вознаграждение, уходят восвояси, а сам очух считается готовым. Справедливости ради надо заметить, что очух — не просто драконий плевок, а драконий плевок, настоянный на пьяных гоблинах.

Между тем Великий Орк в ожидании очуха ходил по спальне, обдумывая сложившуюся ситуацию. Плохо начался сегодняшний день и, судя по всему, главные неприятности были еще впереди. Наконец Великого осенило.

— А ведь на этот случай у меня имеются мои челюсти, — подумал он. — Какую вот только одеть? Если Боевую, то жена еще пуще обозлится, ее тогда и вовсе спальни не выманишь. Парадную? Да дело-то вроде личное, интимное, можно сказать. А вот Целовальную стоит попробовать, авось поможет. Дамочку эту черненькую передарю кому-нибудь. Или нет, пусть горничной пока побудет.

Великий Орк вздохнул и направился к письменному столу.

На зеленой, как эльфийская лужайка, столешнице сиротливо лежали лиловые бархатные подушечки со вмятинами от некогда присутствовавших артефактов. Рядом валялись небрежно отброшенные бархатные же тряпочки. Казалось, туристическая группа лилипутов, переночевав на державном столе, отправилась по утренним делам, позабыв прибрать за собой постели. Не было реликвий. Не было! Великий зажмурился и посмотрел еще раз. Потом заглянул под стол, вывернул ящики. Ничего. Пропали орчье мужество, сгинула орчья любовь, растворилось в нетях орчье величие. Верить в это не хотелось. Великий Орк не глядя, осушил вовремя подсунутую дворецким чашу очуха, очухался и заорал, как раненый паровоз:

— Укра-а-али!

— Может, не украли, может Ваша жена изволили прибрать? — осторожно заметил трясущийся от ужаса хоббит.

— Не изволили! — отрезал очухавшийся Великий. — Чего-чего, а этого от нее не дождешься. Она же королевских кровей, будет она тут прибирать. А потом, она с вечера заперлась в своей спальне и даже разговаривать не желает!

— Еще бы они желали, когда Вы давеча ее к этому, к Черному Карачуну пытались отослать. В знак дружбы народов. И не вечером это было, а почитай, утром уже, потому как уже светало.

— А это что еще такое? — Великий Орк брезгливо, двумя пальцами поднял с пола небольшое колечко из фальшивого золота. — Это что, моя жена уронила? Не носит она такой дешевки и носить не станет, хоть бриллиантами ее осыпь. Воры, воры в доме! Где охрана? Стра-ажа!

Стража, наконец, появилась, наполнив спальню мощным пивным духом. Очух им не полагался, поэтому Боевой гном по прозвищу Дробила и Кривой Гоблин, прозванный за удивительную способность попадать в цель в любой стадии опьянения «Ватерпасом», пользовались местными средствами. Их физиономии излучали решительность и готовность выполнить любой приказ Господина.

— Дармоеды! — Великий Орк был в ярости. — Только и умеете, что пиво на халяву трескать! Дрыхли на посту, признавайтесь? А воры тем временем основы державы порушили. Уши отрежу, на мифриловые рудники сошлю! Шелудивым Варгам скормлю!

— А чего? — Дробила с Ватерпасом переглянулись. — Вроде все тихо было. Разве что Вашество изволило шуметь, так это нам не в диковинку.

— Чего, чего! — А вот чего: — И Великий ткнул в морду подвернувшемуся подданному пустую подушечку. — Покража у нас, с политическим уклоном.

Подвернувшимся подданным оказался все тот же дворецкий, который, кстати, сам себя называл Базилем, хотя на самом деле был типичным Васей. Странное, конечно, имечко для волшебного существа, однако, почему хоббит может зваться Сэмом, а Васей нет?

Наконец властитель перестал орать и топать ногами, потребовал пива, и, отдышавшись, сказал:

— Надо бы вас, конечно, того… Да только ведь других слуг у меня здесь нет, поэтому я вас дома «того», а чтобы не очень больно я вас тогокнул — ищите!

— Говорил я вам, днем надо спать, а ночью бдить, — встрял Базиль, — ох и будет вам, если реликвии не сыщутся!

— А ты чего лезешь? Это, между прочим, и тебя тоже касается, смотри, Васька, не найдешь — ответишь! Я давно заметил, больно ты волю взял, забыл, кто ты есть?

— Я есть, с Вашего позволения, дворецкий, и называть меня прошу Базилем, — обиженно начал было хоббит, потом спохватился и возопил: — Я-то здесь причем, Вашество?

— А все при том! — Отрезал Великий. — Раз ты дворецкий, то должен двор блюсти, а ты чего делаешь?

— Да блюду я, блюду, по два раза на день блюду, — Базиль чуть не плакал. — А розыск покраж — не мой профиль.

— Профиль твой мы сейчас поправим, — усмехнулся Великий Орк. — От обязанностей дворецкого я тебя освобождаю и назначаю Старшим Дознатцем, сыщиком, стало быть. В общем, детективом, понял?

— Понял, — хоббит посопел немного и спросил, — а надбавка сыщику полагается?

— Какая еще надбавка? — изумился Великий.

— А за вредность. Воры, они знаете, какие вредные! Опять же, за риск. Агентуре платить, на такси, на… — Хоббит загибал пальцы, — Ух, сколько надбавок, не одна! Я, пожалуй, согласен, если с надбавками.

— За риск? — Взревел Великий, — Ну, сейчас ты и впрямь сильно рискуешь ушами, да и головой заодно! Вон отсюда, бездельники, и без реликвий не возвращайтесь.

Дробила с Ватерпасом уже успели выскочить из опочивальни, Васька же, зная отходчивый характер хозяина, гнул свое:

— Да как же мы искать-то будем. Ни улик, ничего.

— Вот тебе улика, — Великий Орк швырнул Ваське колечко. — Да, и еще… — Владыка снял с шеи цепочку, на которой болтался какой-то продолговатый предмет. Держи. Имей в виду, потеряешь — убью. Впрочем, я вас, скорее всего, и так убью. Это тоже реликвия. Мой молочный зуб. Если Артефакт, то бишь, какая-нибудь Челюсть находится поблизости, он даст знать.

— Каким образом, дозвольте спросить. — Новоиспеченный детектив слегка приободрился. — Светиться начнет, или мотивчик изобразит?

— Укусит! — пояснил Великий Орк, давая понять, что разговор окончен.

Хоббит Василий вывалился на крыльцо пятизвездочного бунгало. На ступеньках, пригорюнившись, сидели Дробило с Ватерпасом. Впрочем, невеселое настроение не помешало им подготовиться к ловле воров. Дробила облачился в тяжелые доспехи и вооружился своим любимым боевым молотом из черной бронзы, который звался так же, как хозяин — «Дробила». Ватерпас держал на коленях громадный самострел, который никак не назывался, потому что гоблин имел дурную привычку в моменты отдыха класть оружие на бочку с пивом и благополучно забывать. На другой день приходилось героически добывать новую стрелялку, что Ватерпас и делал. Только вот при таком отношении к инвентарю, имен собственных для всяких луков, самострелов и водяных пистолетов не напасешься, поэтому не стоило и утруждаться.

— Вы что, на мумака охотиться собрались? — поинтересовался Вася-Базиль. — Так здесь их не водится.

— А что? — искренне удивились разжалованные стражи. — Что нам, воров голыми руками брать? А вдруг они драться будут?

— Воров сначала надобно сыскать, — назидательно сказал хоббит, — а потом уж брать. И желательно живыми. Их завсегда живыми надо брать. Сколько я здешних фильмов пересмотрел, пока хозяин пузо загорал на пляже, так вот там, всегда вора стараются взять живым. Ну а потом уже раскалывают в подходящем месте. И вообще, таскаться по курортному городу с такими причиндалами — это все-таки дурной тон.

— Много ты понимаешь, — Дробила погладил рукоять молота. — По мне, так все просто: увидел вора — бей его по башке, он и расколется. Кроме того, где ты видел безоружных гномов и гоблинов? Сразу ведь заподозрят неладное! А так, ну подумаешь, пошли честные охранники немного прогуляться, все при них. Прогуляются — и опять на службу.

— Мне по должности много понимать положено, — скромно ответил на это хоббит. — Меня Сам старшим дознатцем назначил. С надбавками, между прочим.

— Ну, ты, Васятка, и жук! — хором восхитились стражи и побежали перевооружаться.

Дробила прихватил деревянный молоток, а Ватерпас — рогатку. Не следует думать, что деревянный молоток и рогатка — несерьезное оружие. В умелых руках с этим оружием ой-ой-ой, чего можно натворить.

Здраво рассудив, что всякому делу предшествует слово, а что за разговор под боком у начальства, троица отправилась искать местечко поуютней, чтобы там, не торопясь, с чувством, с толком, с расстановкой, выработать план поимки похитителей, а заодно и позавтракать. Таких местечек на острове Алаули, в городке Улаали было полным полно.

Красивый, между прочим, островок, а самое главное — находится он по дороге из Междуземья в наш приземленный мир, то есть, как бы, промежду. Так что если обитатели этих миров и могут встретиться, то это происходит именно здесь, в курортном местечке. Вообще, на отдыхе можно встретить кого угодно и это и хорошо и плохо одновременно. С другой стороны, кроме нашей, исконно земной нечисти, как-то: нечистых на руку дельцов, представителей разных там мафий, рэкетиров, просто бандитов, жуликов и остальных сопутствующих им типов, здесь в достатке присутствует и нечисть тамошняя. Причем темные личности и с той, и с другой стороны начисто лишены национальных предрассудков и уживаются так же хорошо, как земные мафиозные кланы. То есть мочат дружка дружку исключительно по соображениям экономической целесообразности и в порядке здоровой конкуренции. В городе на этот случай имеется даже специальное похоронное бюро, общество с ограниченной ответственностью под названием «Медный таз». Совладельцами этой уважаемой всеми фирмы являются Абрам Романович, уроженец российского города Гржопля, и черный эльф Абдулла из Междуземья. Ассортимент изделий и услуг, предоставляемых «Медным тазом», достаточно обширен, если вы намерены воспользоваться ими, обратитесь на сайт фирмы в Интернете. Владельцы подходят к своему делу творчески, с живинкой, так сказать, выбор тазов и цемента огромен. Для любимой тещи, работающей главой конкурирующей группировки, вы можете заказать золотой таз, с выгравированной на нем эпитафией, есть тазы попроще, алюминиевые, латунные, медные. Для любителей попариться напоследок имеются дубовые шайки, но за отдельную плату. Начинающих же преступников мочат в дешевых пластиковых тазах китайского производства. Вот почему они то и дело всплывают то тут, то там, чтобы снова приняться за своё. И так продолжается до тех пор, пока оная мелюзга не оперится и не заслужит, наконец, достойного упокоения, хотя бы в медном тазе, или алюминиевом. Такой вот местный криминальный колорит.

Между тем троица направила свои стопы в небольшой кабачок с непритязательным названием «Веселая нога», хозяином которого был хорошо знакомый им Огр-три-четверти Аркей, по прозвищу «Кандей». Во-первых, Аркей был существом цивилизованным и верил в долг, во-вторых, обслуга в «Ноге» была очень даже информирована обо всех мало-мальски значимых событиях, происходящих в городе. И вообще, уютное это местечко, хотя и несколько шумноватое, особенно вечером и ночью. Но стояло утро, так что в кабачке почти никого не было. Аркей, как обычно, сидел на стуле за стойкой и читал очередной опус Марьи Концовой, вздыхая и сморкаясь в желтую тряпочку, когда попадались особо заковыристые абзацы.

— Эй, Кандей, принимай гостей! — Срифмовал Василий, не чуждый изящной словесности. — Ты давай, кончай читать, принеси-ка нам пожрать!

— Погоди, тут Венера Скорпионова очередное наследство получает, — отозвался Кандей, — Выгодное, скажу я Вам дело, быть частным сыщиком, то и дело какие-нибудь бабки отламываются. А я вот что думаю, ребята, эта самая Венера Скорпионова и есть самая главная преступница, потому как все наследства в итоге ей достаются. Нет, все-таки эта Концова — гениальная женщина. Кого хочешь заморочит. Я на такой женился бы, ей Богу!

— Как же, только она и мечтает в судомойки податься. У нее, небось, таких как ты — мильён, так вокруг и вьются!

— Таких как я, у нее не было и нет! — трехчетвертной Огр отложил книгу и воздвигся над стойкой, словно монумент одинокому рабочему, потерявшему свою колхозницу. — Знаете ли вы, кем была моя матушка?

— Знаем! — хором отозвались голодные посетители. — Твоя матушка была огрской принцессой.

— А вот и нет, — прогудел Аркей-Кандей, — она была настоящей человеческой принцессой, а огрихой становилась только ночью. А как звали моего батюшку, знаете?

— Шмяком, кажется, — осторожно предположил Василий, самый образованный из троицы.

— Шрек! Его звали Шрек! Что значит «ужасный». Эх ты, рожа мохноногая! Язык сначала побрей, а потом уж высказывайся. Ты что, кино не смотришь? Зачали они меня в полдень, вот поэтому-то я и Огр-три-четверти, понятно?

— Понятно, чего тут не понять, — загалдели Дробила с Ватерпасом, — мы твоих родителей чтим, только ты поскорее пожрать и выпить принеси, а то на пустой желудок чтить как-то невесело.

— Нам дознатцам, некогда по кинам разгуливать, а если и приходится, то по служебной надобности и мы не на экран должны глазеть, а преступников в зале высматривать, — солидно отозвался хоббит.

— Ты что, Васятка, детективом подрабатываешь, — поинтересовался Кандей, расставляя тарелки и бутылки на столе, за которым восседала сыскная троица.

— Старшим дознатцем, — с достоинством сказал бывший дворецкий, — Его Величество меня сегодня утречком назначили. А ты-то, откуда знаешь?

— Значит, провинился или нашкодил, — глубокомысленно заключил Кандей, проигнорировав вопрос об источниках информации. — Дознатцы у нас долго не живут, быстро старятся, понимаешь ли. А кого ищем, если не секрет?

— Преступника, само собой, политического ворюгу, а знать бы кого конкретно, так давно бы поймали и раскололи! — Дробила взмахнул деревянным молотком, чуть не попав по стойке.

— Хм, — протянул Огр-три-четверти, — А что украли-то?

— Это тайна, — поспешно сказал Василий, — только покража эта может весь орчий род погубить, если не найдем, конечно. Но мы найдем. Великий так и сказал, найдите, говорит мне ворюгу поганого и расколите на мелкие кусочки, пропажу верните, а уж я тебя, Василий, не забуду. Надбавки обещал.

— Ну, если надбавки обещал, то дело, видно, серьезное, — заключил Кандей, — А какие-нибудь улики на месте преступления ворюга оставил?

— Не-а, не было улиток, — Ватерпас задумчиво почесался, — если бы были улитки, мы сразу поняли бы, что это кто-то из водянцов озорует, потом что, кроме водянцов никто этих улиток есть не станет.

— Во-первых, очень даже станет, — поправил орка гастрономически грамотный Кандей, а во-вторых, не «улитки», а улики. Ну, там, предметы какие-нибудь, волосья, клочки одежды, окурки. В общем, что из преступника вывалится на месте преступления, это и есть — улика.

— Ничего стоящего он там не оставил. Только колечко какое-то. Дрянь, а не колечко, даже не золотое. Вот если бы золотое потерял, тогда это была бы стоящая улика, — хоббит махнул рукой, — а так — чепуха!

— Ценность улики не в том, сколько в ней золота, а в том, сколько информации, — важно изрек образованный хозяин заведения. Покажи-ка колечко.

Хоббит помялся немного, все-таки, дело секретное, кто знает, не разглашает ли он тайну следствия, показывая кольцо Кандею. Но деваться было некуда, самостоятельно извлечь информацию из единственной улики новоиспеченный дознатец не мог, поэтому он вздохнул и протянул кольцо трехчетвертному огру.

Аркей-Кандей обернул лапищу чистой салфеткой и осторожно взял колечко.

— Ну, конечно, все отпечатки залапали, — недовольно протянул он, рассматривая колечко в большую лупу в медной оправе, извлеченную из-под стойки. — Ну вот, что мы имеем. Колечко алюминиевое, анодированное, простое… Ага, вот здесь и надпись имеется, только написано не по нашенски, и не по людски тоже, так что из всей надписи только одно слово и можно разобрать. Однако, колечко нам знакомое, очень даже хорошо знакомое колечко. Мне это колечко не раз в заклад предлагали, да только я не брал, больно уж дешевое.

— Кто предлагал, — хором спросили дознатцы.

— А вот услуги эксперта оплатите, тогда и скажу, — Кандей прищурился: — Что я даром, что ли вас консультировать буду? Не дождетесь.

Василий скривился, потом полез за пазуху, вытащил ворох скомканных зеленых бумажек, выудил из него пару наиболее потрепанных и протянул эксперту.

Трехчетвертной Огр молча смахнул бумажки куда-то под стойку, проницательно сощурился и произнес:

— Зовут вора Сеней. — И замолчал.

— Ты чего? — Удивился хоббит.

— Мало платишь, начальник, — с каким-то неприятным акцентом отозвался Кандей, — дай денежка, скажу еще.

— Вот жлоб, — встрял Дробила, — пусти меня, я его вмиг расколю!

— А вот этого не надо, — уже нормальным, только слегка севшим голосом сказал хозяин заведения, он же эксперт-самоучка, — я и так скажу. Но приплатить придется. Уж ежели стучать, то за хорошие деньги.

— Рассказывай в кредит, — потребовал Василий, — потом Великий тебя озолотит.

— Потом, потом… — вздохнул кабатчик, покосился на деревяшку в лапах Дробилы, вздохнул, и продолжил:

— Сенька Горлум это, больше некому. Он третьего дня это кольцо у меня заложить пытался, да я не взял. Парень на Коку подсел, а это, сами знаете, какое дело. Он часто здесь бывает, натрескается своей Коки, сидит, рыдает, на кольцо это любуется, и все повторяет: «Моя прелесть, моя прелесть…» Небось, по дамочке какой-нибудь тоскует. Из-за нее и на преступление, поди, решился. Жалко его, поганец вот, а жалко! Да и молодой еще…

— Сенька, значит… Как же, личность известная, медный таз по нему плачет. Вчера около бунгало ошивался, все что-то высматривал. Я его шуганул от души, он отбежал и давай в меня камнями пулять, гаденыш, эдакий. И где же нам его искать, Сеньку этого? — Хоббит задумчиво отхлебнул пива. — Здешний остров, он, конечно, маленький, но все-таки большой, спрятаться есть где.

— Вы дознатцы, вам и искать, — пожал могучими плечами Кандей, — может, он в порт пошел, а может в Аквариуме, у веселых рыбок кайфует. Опять же, приятель какой-то у него на Драконовой свалке. Добычу он, небось, уже продал, так что сейчас гуляет.

— Ладно, запиши все на счет Великого, а нам пора, — подвел итог старший дознатец. — Пошли, парни, работа не варг, но укусить может.

— Куда пойдем-то? — спросил Ватерпас, до сих пор помалкивавший. — По мне — так сначала в Аквариум, там, говорят, весело.

— Куда идет вор, после удачного дельца? — Риторически спросил хоббит, и сам же ответил: — Правильно, он идет к девкам, а где девки? Правильно, в Аквариуме, где же еще. Поэтому мы идем в Аквариум.

— К девкам, значит, — сообразил Дробила, — Это хорошо!

В каждом курортном городе есть такой квартал, и называется он обычно «Кварталом красных фонарей», но, с тех пор, как веселые дома в Улаали стали принимать на работу русалок, за кварталом прочно закрепилось название «Аквариум». Ох, не только золотые рыбки водились в том аквариуме, попадались и пираньи, и даже акулы, хотя неизвестно, что хуже, быть сожранным одной единственной акулой, или стайкой мелких зубастых рыбешек. Впрочем, у туристов «Аквариум» пользовался большой популярностью. В самом деле, ну где еще можно встретить, кроме обычных женщин всех цветов и размеров, ищущих острых ощущений утонченных эльфиек, пламенных орчих, шустрых хоббитанок, холодно-надменных русалок, неутомимых суккубанок? Имелись, по слухам, даже дома с умертвиями женского пола, но это для извращенцев, об этом даже и говорить не хочется.

Вот в это веселое местечко и направилась неутомимая троица.

Сенька сидел в баре «Голубой павиан», и тосковал. Деньги, полученные от трех доверчивых туристов из незнакомой страны России, подходили к концу, хотя, честно говоря, братаны, как они сами себя называли, не поскупились.

— Вот лохи, — лениво думал Сенька, — даже не поинтересовались, откуда цацки. Захомутают их на таможне, как пить дать, захомутают, да мне-то что. Вот куда колечко подевалось, это вопрос. Неужели оборонил, когда фатеру этого зеленого дурня потрошил?

У всех Горлумов была какая-то патологическая тяга к колечкам, причем, колечкам без камешков, гладким и простым. Сенька смутно помнил, что еще его папаша, пребывая в элегическом настроении, вытаскивал из кармана это вот самое, теперь потерянное колечко, и твердил, уставившись куда-то в пространство:

— Наша прелесть… прелесть… прелесть.

Сенька по младости полагал, что это следствие неразборчивости в выпивке, но когда горлуменок подрос и заполучил колечко в собственность, попросту украв его у задремавшего папаши, колечная зараза прицепилась к нему самому. Теперь без колечка никакой кайф не по-настоящему не ловился. Сеньке было просто необходимо, наглотавшись Колы, уставиться на кольцо и повторять, следом за своими предками: «Прелесть, прелесть…»

Вообще, недолгий жизненный путь Сеньки Горлума заслуживает отдельного описания. Если бы о Сеньке узнала какая-нибудь сентиментальная деятельница из «Общества защиты редких негодяев», она, безусловно, опубликовала бы в глянцевом дамском журнале душераздирающую историю о бедном подростке, лишенном родительского внимания и вынужденном бороться за существования просто-таки с пеленок. При этом она бы отметила, что ни пеленками, ни, тем более, памперсами Сеньку в детстве не баловали. Все пропивалось беспутными родителями. В результате, деятельница обвинила бы во всем общество и потребовала отмены наказания за грабеж для детишек с дурной наследственностью, а заодно и наказания за изнасилование, в период полового созревания преступников.

Сам же Сенька отнюдь не считал себя обделенным судьбой. Темные делишки были наследственным бизнесом семьи Горлумов, довольно-таки уважаемой в определенных кругах.

На самом деле, если не быть сентиментальной деятельницей какого-нибудь «Общества» или «Комитета», можно заметить, что многие Горлумы сделались очень даже влиятельными членами общества. Вы ведь нередко замечали за спиной видного политического деятеля некую молчаливую, невзрачную фигуру, казалось бы, попавшую на телеэкран совершенно случайно. И в самом деле, засветка на экране отнюдь не входит в планы этой разновидности горлумов — так называемых, «серых горлумов». А вот другие, прямо-таки не вылезают из ящика. Это горлумы публичные, не скрывающие, но и не афиширующие до поры, до времени своего происхождения, гибкие, длиннопалые и вкрадчивые, они подвизаются в качестве всевозможных научных и не очень предсказателей, специалистов по сексуальной меланхолии и прочих редких и высокооплачиваемых профессий, востребованных коренным населением нашей планеты. Я уж не говорю о некоторых бизнесменах, и деятелях культуры. Культура, честно говоря, так и кишит горлумами, правду говорят, что снаружи она смахивает на большое болото. Хотя, наверное, насчет культуры я немного переборщил, да и что я понимаю в культуре…

Но вернемся к нашему Семену. Итак, вот оно, Семеново детство. Оно не было таким уж безрадостным, как думают разные сентиментальные дамы, и родители отнюдь не забывали делиться с подростком Сенечкой основами жизненной премудрости, вовсе нет. Частенько, посиживая у телевизора, Сенечкин папаша говорил внимающему сыну:

— Помни, сынок, благородство, коварство, мудрость, та самая, которая выше корысти — все это существовало когда-то в том далеком сказочном мире, откуда мы пришли сюда. Там все совершалось по правилам, даже предательства и измены. Там не было случая, чтобы зло не осталось безнаказанным, или, хотя бы не разоблаченным. Злодеям благородство было свойственно почти в той же степени, как и героям, раскаяние посещало самые темные сердца и все истории, если и не кончались хорошо, то, во всяком случае, имели какое-то вразумительное завершение. Но в драке побеждает не тот, кто лучше сражается, а тот, кто не стесняется ударить исподтишка, в спину, тот, кто знает больше запрещенных приемов. Поговорка насчет победителей, которых не судят, существует в этом мире, а не в легендарном Средиземье, помни об этом! Учись побеждать любой ценой, сынок, и помни, наследственные способности семьи Горлумов помогут тебе в этом.

И сынок учился. Может быть, в нем изначально и было заложено что-то хорошее, но немного пообтершись среди людей, он понял, насколько мудр был его стареющий родитель.

На взгляд истинного горлума, то есть такого, чья бледная кровь была процежена десятками поколений предков, кажущихся такими несчастными, а на самом деле, ловкими и безжалостными, оборотистыми и расчетливыми, земному человечеству не хватало ограниченности. То есть, в самый неподходящий момент, в человеке вдруг взыгрывало нечто, называемое совестью, и успех оборачивался поражением. В этом смысле горлумы имели очевидное преимущество перед коренными обитателями нашего мира. С другой стороны, люди быстро учились, а примесь горлумской крови в некоторых, наиболее продвинутых из них, в сочетании со знанием местных обычаев, делала из людей опасных конкурентов в сфере темных и серых делишек.

— Работать становится все труднее, — жаловался, бывало, Сенькин дядюшка, известный агент по операциям с призрачной недвижимостью. Подумать только, такой выгодный заказ перехватили. И кто? Этот ловкач только на одну восьмую горлум! Да еще имеет наглость сватать своего сынка за мою дочку. До чего докатилось человечество!

И, хотя, последние слова могли быть истолкованы в совсем нелестном для горлумской породы смысле, негодование дядюшке, торговавшего, по преимуществу прошлогодним снегом, имело основания, да еще какие!

В такой вот обстановке формировался характер маленького Сенечки.

Будучи достойным представителем своей семьи, он начал свою карьеру с организации финансовой пирамиды в начальной школе, но ограниченность охваченного бизнесом контингента привела к быстрому разорению рядовых вкладчиков. Последние, будучи незнакомы с этикой современного бизнеса, не стали ходить вокруг Сенечки с плакатиками и униженно просить вернуть деньги, а попросту устроили начинающему предпринимателю темную.

Так Сенечка понял, что бизнес с человеками — вещь подчас отнюдь небезопасная. Слегка залечив синяки, он смирил юношескую гордыню и пришел к многоопытному дядюшке за советом. Дядюшка по-доброму посочувствовал прыткому родственнику, угостил его пивом, а потом спросил:

— Скажи-ка, племянничек, а на какой политической платформе ты выстроил свою пирамиду?

— Как это, на какой? — Удивился Сенечка. — Какая политическая платформа может быть у бизнеса? Бизнес, он ведь вне политики.

— А вот и нет! — Дядюшка внимательно посмотрел на юнца сквозь старомодные очки. — Платформа совершенно необходима. Наличие платформы позволяет списать убытки клиентов на неблагоприятную экономическую ситуацию, которая, в свою очередь, определяется политической обстановкой. Так что, если бы ты собирал бабки, скажем, на создание партии политических недомерков, то мог бы спокойно сказать, что вкладчики получат свои денежки, когда партия станет массовой и придет, наконец, к власти. Замороченные вкладчики потоптались бы немного возле офиса, да и разошлись. А может быть, еще денег принесли бы, чтобы, так сказать, поскорее эти твои недомерки силу набрали. Так что, не учел ты, племянничек, политического фактора. Вот мой тебе совет, отправляйся-ка ты потрудиться на ниве массовой информации. Там ты многое поймешь и многому научишься. Кстати, с тебя десятка, и учти, это по-родственному. Обычно я беру дороже.

Таким образом, Сенечка оказался на телевидении. Он долго отирался в коридорах телецентра, участвовал в массовках, подавал кофе маститым шоуменам и шоуменкам, в общем, вертелся, крутился и струился. И сгинуть бы ему в этом хорошо организованном бедламе, если бы не горлумское происхождение в сочетании с горлумской же находчивостью.

Однажды директор канала, на котором подвизался Сенечка, объявил конкурс на проект лучшего шоу на тему секса. Таких программ к тому времени расплодилось великое множество и, казалось, тема секса во всех видах полностью исчерпана. Зрители мужского пола поняли — то, чем они занимаются со своими женами или подругами, это вовсе не секс, а так, дилетантщина и убожество. Кое-кто под влиянием передач о сексе, вовсе прекратил всякие отношения с противоположным полом, другие попыталась привести свою интимную жизнь в соответствие с рекомендациями специалистов, в результате чего получили тяжелые психические повреждения. Несовместимые, между прочим, с половой жизнью. Но оставались отдельные упрямцы и упрямицы, которые продолжали заниматься этим делом по старинке, то есть так, как им нравилось. Вот для обуздания этих половых ретроградов и создавалось новое шоу, которое по своей омерзительности, а значит, и по рейтингу, должно было оставить далеко позади конкурентов.

Тут-то и появился Сенечка с проектом сногсшибательного шоу «Секс с земноводными». Это было ново, это было смело, это эпатировало и, что самое главное, до этого еще никто не додумался. Поначалу, как это часто бывает, от реализации проекта непосредственного автора отстранили, сославшись на отсутствие у него необходимого опыта, известности и поклонников. Ведущим шоу был назначен молодой упыренок, не то родственник владельца канала, не то дружок его жены. Несмотря на то, что упыренок страдал хронической водобоязнью, за дело он взялся довольно шустро и привлек к работе опытную русалку Люсенду, с которой познакомился на какой-то тусовке. Сенечка молча страдал, но терпел. Горлумское чутье подсказывало ему, что час торжества неминуемо настанет. И, надо сказать, на этот раз чутье оказалось на высоте.

Бодро начавшееся было шоу, в которое были вложены немалые деньги, медленно, но верно проваливалось. Виной тому была скудость фантазии организаторов и ведущих, которые не смогли предложить искушенному во всяких штучках-дрючках зрителю ничего, кроме унылых историй из жизни той же русалки Люсенды. Все истории непременно заканчивались утоплением партнеров (Люсенда упорно называла их «клиентами»). Интервью с молоденькими утопленницами, совершивших сей акт в порядке сублимации, по причине неразделенной любви к очередному эстрадному кумиру или неудачного выступления на конкурсе красоты «Мисс Одноразовая Зажигалка», тоже скоро приелись. Деньги, получаемые от рекламы чешуйчатого нижнего белья и колготок, не спасали положения. Шоу уже собирались прикрыть, когда в кабинете директора появился уже забытый, было, Сенечка.

Какие перспективы рисовал честолюбивый молодой горлум, к каким горизонтам манил — неизвестно. Известно только, что, в конце концов, уже забивший было на шоу директор, плюнул на условности и дал Сенечке шанс. О, это волшебное слово — шанс! В нем есть что-то шипящее, что-то щекочущее и шампанское. Воодушевленный Сенечка вышел из кабинета директора и бросился делать шоу.

Первым делом он уволил упыренка. Последний, кстати, отнюдь не пропал, а напротив, нашел свое призвание в отделе аналитических программ. Люсенду, поразмыслив немного, Сенечка оставил для собственных нужд. Очень вовремя утонули две знаменитых манекенщицы и одна кинозвездочка. Теперь они каждый вечер выступали перед телезрителями с подробностями личной жизни до, и после утопления. В качестве аналитика, третейского судьи и независимого эксперта в программе фигурировал Сенечка лично. Первым делом, он пустился доказывать глубокую народность, а стало быть, и актуальность самого понятия секса с земноводными. Чего стоит его панегирик ракам, давно и крепко вошедшим в фольклор, и даже давшим название одной из популярнейших поз народной Камасутры. Да, у Сенечки воистину, были все шансы стать великим журналистом, и те, кто в это не верит — да тьфу на них!

Конечно, у восходящей звезды появились многочисленные поклонницы и поклонники, да и как не появиться, ведь новый ведущий был совершенно неотразим. Бледный, в потрясающем зеленовато-сером костюме из мокрого шелка, он, казалось, только что вылез из болота, чтобы сообщить потрясенным зрителям нечто глубинное и тайное. Сообщить, осчастливить и снова скрыться в зеленоватой трясине, чтобы в назначенный час опять появиться на экранах.

Модельеры, вдохновленные Сенечкиными передачами, наперебой создавали новые коллекции, в которых, кроме уже приевшегося чешуйчатого белья присутствовали разбухшие от влаги туфли и черные раки, элегантно оттягивающие бахромчатые подолы вечерних платьев. Особенно преуспел на этом поприще знаменитый Савва Мазай, самолично появившийся перед публикой в красном рачьем панцире и с накладными усами.

Визажисты вовсю трудились над созданием макияжа «под утопленницу», включавшего в себя шевелящиеся, словно пиявки ресницы и пучки водорослей, изящно свисающие с ушей. В моду вошла также приятная опухлость и некоторая расплывчатость черт, придающая женщине особое очарование.

Словом, на доселе чересчур уж голубом небосводе телеэфира, взошла новая, буро-зеленая звезда, и имя ей было — Сенечка. И неважно, что всплыла эта звезда из болота, какое зрителю дело, откуда берутся звезды?

В общем, карьера Сенечки весьма и весьма складывалась удачно, сам он строил далеко идущие планы, подумывая о вовлечении в орбиту передачи головоногих моллюсков и голотурий, как вдруг…

Увы! Как часто первооткрыватели первыми падают жертвой своей предприимчивости. Открывающий бутылку некачественной водки по праву выпивает первый глоток, не думая о жестоких последствиях своего открытия. Копыта взбесившегося таланта мозжат голову нее сумевшего вовремя натянуть поводья седока, и это в порядке вещей!

Короче говоря, один из наиболее денежных спонсоров программы, вдохновленный на эротические подвиги Сенечкиными выступлениями, получил несовместимые с жизнью травмы, пытаясь в собственном бассейне доставить удовольствие смертельно ядовитой пупырчатой южноамериканской жабе. Причина смерти мецената не подлежала сомнению, поскольку, будучи натурой художественной, он записывал свои упражнения на видеокамеру. Некоторые поговаривали, что страсть к жабам известного бизнесмена не была такой уж случайностью, поскольку сам он здорово походил на это, в общем-то, безобидное существо, но начальству, правосудию и народу потребны жертвы.

Кто протянет руку упавшему? Кто милосердным пальцем заткнет дырку в боку однажды проколовшегося коллеги? Да никто, скажу я! Во всяком случае, никто из Сенечкиного окружения. Звезда качнулась, вспыхнула напоследок вонючим шумным скандалом и бухнулась туда, откуда появилась, то есть в болото. Но звезды, как правило, не падают в одиночку. Вот и Сенечка прихватил с собой верную Люсенду. Вместе они погружались в уютную зеленоватую жижу до тех пор, пока не коснулись дна. На дне, как оказалось, тоже можно было жить. Люсенда вскоре освоила, а точнее сказать, освежила, специальность русалки по вызову, и стала просто Люськой, а вот Сенечка…

Сенечка, увы, прочно подсел на Коку и теперь промышлял разной мелочью, а когда выдавался и вовсе неудачный денек, отбирал у несчастной женщины выручку, обзывал снулой селедкой, и даже, говорят, грозился почистить ей хвост.

Много чего было в недлинной Сенечкиной жизни, ох, как много, но не стоит вдаваться в подробности. Здесь же вам не ток шоу, все-таки!

Итак, Сенечка сидел в «Голубом павиане» и оплакивал потерю колечка, единственного предмета, напоминавшего ему о семейном очаге, босоногом детстве, беспутной юности и беспокойном отрочестве.

Владелец бара, одновременно и бармен и официант и повар, так и не дозревший до крупных дел упырь Панкратий, меланхолично протирал бокалы, с пляжа доносились воистину павианьи вопли мужчин и лирические взвизги женщин. Словом, все было, как всегда. И тут, не до конца утопленное в Коке горлумское чутье подсказало Сенечке, что что-то неладно.

— А вдруг меня ищут? — По-правде говоря, Сенечке очень не хотелось встречаться с представителями закона. — Неужели из-за этих штуковин? Впрочем, братаны еще ранним утром забрались в какую-то летающую штуковину и убрались восвояси. Сейчас они, наверное, выпили своей любимой водки и дрыхнут в креслах авиалайнера, уносящего их на далекую родину. Как, бишь, ее? Россия? Так что здесь все чисто! Вот если колечко нашли, тогда… а что, собственно, колечко? Этому колечку дайм цена в базарный день! Вдобавок, Люсенда куда-то пропала…

И тут Сенечка отчетливо понял, что всем его воспоминаниям, всему прошлому, всему, с чем связывало его дешевое анодированное колечко с выцарапанными кем-то на внутренней стороне каракулями, цена всего-то дайм! Десять центов, да и то, если брать оптом. И похоронят его, Сенечку, в дешевом пластмассовом тазу неприлично голубого цвета, цена которому те же распроклятые десять центов.

Эх, прелесть, прелесть! Прелесть ты моя распрелестная, прельстительная… — Печально вздохнул горлум, и, слегка покачиваясь, направился к стойке за очередной порцией Коки.

— Чтоб я еще когда-нибудь по такой жаре взялся совершать добрые дела! Да ни в жизнь! — сказал Старший Дознатец, когда сыскари изнывая от жары и истекая выпитым по дороге пивом добрались, наконец, до бара «Голубой павиан».

— Это ты, о каких таких добрых делах? — отдуваясь, поинтересовался гном. Кольчугу он снял и обмотал вокруг обширной талии. От обильного пота на кольчуге выступили пятна ржавчины, так что теперь она походила на плохо отстиранную юбку жертвы сексуальных репрессий.

— Как это, о каких? — А вернуть дракону его достоинство, это, по-твоему, не доброе дело? — хоббит присел на вовремя подвернувшуюся лавочку, над которой очень кстати был натянут полосатый тент. — Очень даже доброе, добрее не бывает. О нас, может быть, песню сложат. В эпос войдем. Вам что, ребята, в эпос не хочется?

— Не знаю, как там твой эпос, а бар он вон, рядышком. Там, наверное, и кондиционер имеется! — сообщил Дробила, усаживаясь рядом и со звоном обмахиваясь подолом кольчужной юбки. А куда Ватерпас подевался?

— Тут я, — сообщил гоблин, высовываясь из пыльных кустов. — Я в стрельбе тренируюсь. Давно, понимаешь, из рогатки не стрелял, надо потренироваться. Вон дамочек сколько, смотри, сейчас попаду.

— Ты давай завязывай на дамочках тренироваться, — Василий сурово посмотрел на гоблина. — Неровен час пришибешь какую-нибудь, под суд ведь пойдем. Только этого нам не хватало!

— Не пришибу, — уверенно сказал Ватерпас. — Во-первых, я в них изюмом стреляю, а это не больно. А во-вторых, я же не просто так, я со смыслом, я же знаю, куда целиться надо, чтобы не навредить. И будут дамочки с изюминкой.

— Во-первых, они и так с изюминкой, а во-вторых, где ты взял изюм. Дай сюда! — потребовал хоббит.

— У торговца реквизировал. Мы же теперь, вроде как полиция. — Сказал Ватерпас, неохотно протягивая хоббиту газетный кулек с остатками изюма.

— Тайная полиция, — уточнил Дробила, запуская лапу в кулек. — А, стало быть, надо было не реквизировать, а украсть.

— В следующий раз так и сделаю, — пообещал Ватерпас.

— Разболтались тут! — Прикрикнул на подчиненных старший дознатец. — пойдем лучше вора ловить. Вон он, «Голубой павиан». Рядышком. Сейчас поймаем вора, получим награду и отправимся пиво пить куда-нибудь в тенек.

— Расколоть еще надо. — С видом специалиста проворчал Дробила и взмахнул молотком. — Пойдем скорее, а то у меня от такой жары того и гляди, молот рассохнется. Деревянный же.

И бравые сыскари чмокая по разогретой асфальтовой дорожке босыми пятками, направились в бар «Голубой павиан» арестовывать уже почуявшего неладное Сеньку-Горлума.

Ох, и неудобно устроены эти курортные квартиры! Ни подземелий тебе с каменными мешками, ни пытошной подходящей. Ну, скажите, как в таких условиях работать порядочному дознатцу? Как правильно организовать рабочее место, чтобы, значит, в одном углу жаровня с раскаленными клещами, в другом — дыба с колесом, в третьем — всяческие причиндалы палаческие, клещи там или уховерты — все фирменное, блестит и сияет, все чин-чинарем. В четвертом — какая-нибудь «коза» а может, «козел» или какая иная пыточная скотина позанозистей. Ну, посередке, естественно, стол, покрытый зеленым сукном, на столе лампа, свечей этак на тысячу, чтоб он, подлец, ослеп, а за столом старший дознатец во всей своей грозной красе. В мантии с капюшоном, с цепью на пузе для солидности, подрезает ногти кривым ножиком и поглядывает на преступника с превеликим предвкушением. А сам преступник, козявка-букашка, скорчился на железном табурете и уже от одной только атмосферы здешней колется вовсю, так что не остановишь.

Не было ничего этого в бунгало Великого Орка. За исключением упомянутого уже стола с зеленым сукном, за которым и восседал Властитель. Преступник же, разместился на легкомысленном плетеном стульчике, даже с некоторым удобством. А самое обидное, что самому дознатцу и бригаде ловил и вовсе сидячего места не досталось. Так и стояли вокруг наглого шкета-горлума, словно официанты какие. Как, скажите в таких условиях работать? Как наставлять закоренелых рецидивистов на путь истинный?

— Где мои зубы! — грозно вопросил Великий Орк, сверкнув желтоватым натуральным оскалом. — Где артефакты, спрашиваю?

— Про зубки свои у дантиста спросите, — нагло проквакал подозреваемый, — он вам все про них расскажет, дантисты зубками занимаются. Я же, как существо, вечно несущее культуру в массы, пусть даже и с черного хода, к вашим зубкам отношения никакого не имею. Так что, позвольте откланяться…

Тут Сенечка сделал ловкое движения и почти уже вывернулся из плетеного стульчика, но не тут то было! Гном тоже сделал движение, и не менее ловкое, так что Сенечка мгновенно оказался на прежнем месте, только не целиком, а без чувств.

— Эк ты его! — недовольно покосился на Дробилу Великий Орк. — Так и пришибить недолго. Очуху принеси! — Это уже было адресовано Старшему дознатцу, вновь переведенному в дворецкие.

— Вот еще, на всякую погань очух переводить, а потом сами же маяться будете, — заворчал хоббит, однако за очухом пошел.

Сенечка, между тем, ожил и принялся озираться по сторонам, словно не понимая, как это он, мальчик из интеллигентной семьи, попал в эту компанию.

— Ничего, сейчас очухаешься! — зловеще пообещал Дробила.

Чтобы очухать несчастного Сенечку потребовались усилия всей ловчей команды, то есть, Дробила держал, Ватерпас прицеливался, чтобы плеснуть очух из стакана в раззявленный, орущий рот гордума, а Василий давал руководящие указания, вроде: «Левее, правее, да голову ему держи, голову, чего руки-ноги держать, он ими не пьет…»

— Не пьет, а лягается, — пыхтел гном. — Ногами. А руками царапается!

— А головой кусается! — сообщил Ватерпас, отдергивая руку и расплескивая драгоценный очух по полу. Ничего, из стакана не получается, по-другому попробуем! Эй, кто-нибудь, имеется в этом доме клизма?

— У-у-у! — завыл горлум, вытягивая губы трубочкой, так что попасть в них было и вовсе невозможно. — Насилу-у-уют!

Ватерпас, между тем, набрал очух в личную клизму его Величества и опять подступил к пытуемому.

Хоббит, наконец, перестал руководить и включился в работу, то есть, ловко ухватил горлума за уши, что и решило исход операции в пользу ловчей команды.

— Ма-а-а-ма! — заорал Сенечка.

На первом «а» Ватерпас прицелился, на втором — ввел поправки на ветер и скорость цели, а на третьем, мощно сдавил грязно-розовую грушу и попал-таки!

Сенечка поперхнулся, глотнул, выпучил и без того немалые очи, закашлялся и потерял сознание.

Да, очух, это вам не банальный нашатырь, три капли на стакан воды, очух, это, знаете ли, такая штука…

Впрочем, чтобы оценить отрезвляющее действие этого чудесного препарата, нужно самому хотя бы раз очухаться, а нам с вами это не светит. Очух в широкую продажу не поступает, прежде всего, по причинам технологическим, то есть, из-за нехватки сырья, а именно — драконов и гоблинов. Так что, все суррогаты очуха, рекламируемые по телевизору, суррогаты и есть, сиречь — подделка, не стоящая даже того, чтобы ее понюхать.

Хотя, по слухам, один предприимчивый хоббит наладил, было производство очуха в промышленных масштабах. Он, этот ловчила, поставил перед драконьей пещерой телевизор со спутниковой антенной и включил его. Сначала все шло, как и полагается, то есть, дракон исправно плевался, соревнуясь в скорострельности с авиационной пушкой, гоблины-иммигранты, нанятые предпринимателем, разными частями тел прикрывали надрывающийся телевизор и, таким, образом, получали необходимую порцию драконьей слюны, после чего мирно отправлялись дозревать в заблаговременно припасенные братские бочки. Хоббит-бизнесмен весело потирал волосатые ручонки, просматривая прайс-листы знаменитых футбольных команд и политических партий. Как вдруг неожиданно случилась неприятность. Нет, гоблины не подвели, они честно отрабатывали свой глоток портвейна, не выдержал дракон. От просмотра телевизионных программ бедной рептилии стало дурно и ее, как и следовало ожидать, стошнило. Знаете ли вы, чем тошнит драконов? Если не знаете, считайте, что вам повезло, а если знаете, то вы и впрямь везунчик, потому что мало кому удалось пережить этот процесс. Так вот, драконов тошнит исключительно раскаленной лавой, причем цвет лавы…

Нет, не будем об этом. А вдруг кто-нибудь завтракает?

Короче говоря, от телевизора остались… В общем, никто не знает, что там осталось от телевизора, потому что копаться в застывшей драконьей, э-э, лаве, дело, знаете ли, неблагодарное. Предпринимателя привлекли и оштрафовали за негуманное обращение с разумными рептилиями, а о гоблинах, естественно, никто не вспомнил, потому как, паспортов у них не было, и все такое…

Как бы там ни было, очух мощной струей ворвался в Сенечкино сознание, доселе подобное болоту с дремлющими под маслянистой пленкой гадами и, казалось бы, навсегда, подернутое зловонной дымкой Колы. Активные составляющие очуха, подобно трудолюбивым бойцам студенческого строительного отряда, выгребли зловонную грязь, осушили болото, где надо насыпали песочка, где надо — посадили березки и араукарии.

Солнце взошло над насильственно облагороженными пустошами Сенечкиной души, и он раскаялся. Впрочем, всяческая пакость не исчезла вовсе, а только затаилась до времени. Вот она поблескивает ржавыми глазками между кочек, пованивает тухлым яйцом из простодушной на первый взгляд бочаги. И еще, глядите-ка, это она разлеглась бесстыдным полиэтиленом рваного пластикового пакета на солнцепеке меж невинных березок, и ждет, сволочь, пока ее количество перейдет в качество. И дождется ведь, гадина, Тут не одна доза очуха нужна, а целая очухотерапия.

Действие очуха мгновенно, но результаты подчас непредсказуемы!

Глаза очухавшегося горлума расцвели, подобно бравым гвардейским цветам-фанфарам и вострубили, если, конечно, к глазам можно применить это слово. Бледно-зеленые, истерзанные Кокой губы полыхнули обжигающим ультрафиолетом и выдохнули:

— Вот это кайф!

После этого Сенечка рассказал все.

Он рассказал о своем прыщавом детстве, о первых мучительных симптомах полового созревания, о том, как в молодости торговал желаемым, выдавая его за действительное, и о том, как его за это били. Он рассказал об украденной у соседа по парте шариковой ручке с неприличной картинкой внутри и о зеркальце, которой подкладывал под стол училки, чтобы потом с выгодой для себя поспорить с одноклассниками на предмет цвета нижнего белья. Спор, кстати, разрешился вничью, потому что, белье, как таковое отсутствовало. И как его опять били, на этот раз училкин ухажер. Рыдая от собственной откровенности, он поведал смущенным дознатцам о бутылке отцовского коньяка, к которой тайком прикладывался. Не забывая, впрочем, доливать туда схожий с коньяком по цвету чай. Маленькая хитрость не помогла, и его опять били. На этот раз пороли ремнем.

Кайф от очуха был необыкновенный, не имеющий ничего общего с прочими кайфами. В нем была необъяснимая, неизведанная доселе Сенечкой сладость раскаяния и добровольного признания во всех грехах. Это было нечто!

Компания следаков, сам Великий, зашедшая на минутку жена Великого и любопытная челядь — все без исключения впали в некий транс под действием Сенечкиного рассказа. А Сенечка не умолкал! Он фонтанировал со всех сторон, подобно подбитой подводной лодке, струи его красноречия били справа и слева, сверху и снизу, и все находящиеся в комнате понимали — скоро конец. То есть, не Сенечка иссякнет, об этом не могло быть и речи, нет, все окружающие пойдут ко дну, если немедленно не бросятся затыкать дыры его речевого аппарата. Но сил не было, и воли не было, и вот уже не стало совсем ничего…

Но тут в пускающей последние пузыри, тонущей комнате раздался рев Великого Орка. Нет, не зря он все-таки был Властителем, ой, не зря. Неважно, какие у тебя зубы, была бы в порядке глотка.

— Заткнись! — зарычал Великий Орк.

На Сенечку это подействовало мало, а вот на подданных — очень даже подействовало. Подданные немедленно развили бурную деятельность по затыканию Сенечки и немало в этом преуспели.

Изловчившись, изобретательный Дробила воткнул горлуму в рот кляп. Точнее, затычку от бочки с пивом. Затычка была снабжена краном, который можно было открывать-закрывать по мере необходимости.

— Где украденные тобой челюсти! — отдышавшись, спросил Великий Орк и сделал знак Дробиле, чтобы тот отвернул кран.

— … когда я состоял в комплексной банде сатириков-юмористов, — запенилось из открытого крана, — мы делали вот так…

Как делали комплексные сатирики-юмористы, осталось неизвестным, поскольку Дробила поспешно завернул кран.

— Какая гадость, — искренне возмутилась Великая Оркиня, — надо же, до чего мальчика довели! С кем связался, с сатириками-юмористами! Хуже этого ничего и быть не может! А вдруг они за ним придут?

— Успокойся, милая, — Великий Орк погладил супругу по нежно-зеленому запястью, — Их всех сожгли и пепел по ветру развеяли.

— А вот и зря развеяли, — встрял Василий. — Их не развеивать надо было, а в Ородруин бросит. Живьем. Теперь этот пепел летает, где попало, а он, между прочим, заразный.

— Точно, — пробасил Дробила. — То-то меня время от времени на шуточки пробивает! Чувствую, что вот-вот ляпну какую-нибудь гадость, а удержаться не могу. Это все они, сатирики с юмористами в придачу. Летают, понимаешь ли, то в пиво попадут, то на воблу сядут. Спасу нет!

Хоббит осторожно подошел в корчившемуся в мучительных спазмах горлуму и сообщил:

— Надобно бы крантик-то приоткрыть, а то лопнет малец. Эвон, как его болезного от правдивости колбасит! Смотреть больно. Кто же знал, что очух так на него подействует?

— Это, наверное, опасно, — Великая Оркиня посмотрела на мужа. — Может быть, я пойду к себе. А ты, милый, будь поосторожней, береги себя!

— Ну, ступай, — облегченно согласился великий Орк. — Тут и впрямь даме не место. Допрос, все-таки. Да еще и с применением спецсредств.

— Открывай, только чуть-чуть, — скомандовал Властитель, отворачиваясь от заткнутого Сенечки. — Полегоньку, а то не ровен час, брызнет!

Дробила осторожно повернул ручку крана. Теперь из Сенечки доносилось невнятное шипенье, в котором можно было разобрать отдельные слова:

— … ваучер… доу-джонс… оффшоры… риэлтер…

— Это он, видать, на бирже играл, а может, политикой занимался, — пояснил грамотный Василий. — Надо же, такой молодой, а уже столько насвинил!

Постепенно из Сенечки, как из свежеоткрытой пивной бочки, вышла пена и потекла чистая, ядреная правда.

Ну-ка, приоткрой пошире, а то слов никак не разобрать, — сказал Великий Орк.

Дробила повернул кран и все, наконец, услышали правдивую историю о похищении артефактов.

«Душа горит, а сердце плачет! — возвестил горлум, — Но бабок нет, а это значит, что напрочь обломился кайф, и не поднять его никак. Ни на земле, ни в небе звездном, не отыскать задаром дозы! Пылает бедная душа, а кайфа нету ни шиша!

— Чего это он? Никак стихами заговорил! — Ватерпас задумчиво почесал нос. — Никак не врублюсь, чего у него там с душой, пожар, что ли?

— Это побочное действие очуха сказывается, — объяснил Василий. — Стишки-то, между прочим, так себе.

— Ага, — понял Ватерпас, — а вот у меня после очуха затылок чешется, и ругаюсь я почем зря. Только не в рифму, а просто так.

— Это потому что у тебя таланта к стихам нет, вот ты и ругаешься прозой, а у горлума, видать, есть, вот он и чешет в рифму.

— А к ругани, у меня, стало быть, талант есть, — пробормотал Ватерпас и задумался.

… храпит с похмелья грозный страж, ну чуя поступи дрожащей и от луны, в окно глядящей, морозом пробирает аж!

— Ишь ты, размер сменил! — восхитился хоббит. — «Морозом пробирает аж!» Сильно сказано!

— Это кто был с похмелья? — проворчал Дробила. — Я что ли? И вовсе я не храпел!

…кроваво-ржавое железо оскал свой до поры таит, достаток серебро сулит, но злато боле мне любезно!

— Надо же, как него получается, только вот про что это он? — сказал простодушный Ватерпас.

— Про артефакты, конечно. Железо, серебро, золото… Это же про наши зубы! — вскричал Дробила, обрадовавшись, что и он, простой боевой гном, кое-что смыслит в поэзии.

— Не про ваши, а про наши! — уточнил Великий Орк. — И не ори так, вдруг спугнешь! Если он еще и заикаться начнет, тогда пиши пропало! Ничего не добьемся.

Но Сенечка и не думал заикаться. Иногда он, правда, спотыкался, не попадая с разгона в размер или тормозя с рифмой, но в целом получалось довольно гладко, хотя и не всегда понятно. Но разве существует всегда понятная поэзия? То-то! В общем, речь его потекла длинными плавными периодами, как выразился один непризнанный классик.

… и драгоценны причиндалы, хватает дерзкою рукой. Беги скорее, отрок мой, забрав сокровища немалы, пока не пробудился жмот, что и за грош тебя убьет!

— Это кто это «жмот» и кого это «за грош убьет»? — возмутился Великий Орк. — Это я что ли жмот? Да я за грош и мухи не обижу! А за такие вирши — запросто убью. Хорошо хоть Оркесса ушла, не для ее нежных ушей такие слова!

— Тс-с! Ваша Зеленая Светлость, это же гипербола! Сейчас начнется самое интересное! — хоббит прижал палец к губам.

… у крестьянина три сына. Старший — умный был детина, средний был и так и сяк, младший — вовсе был дурак…

— Опять размер ломается. Да к тому же я это где-то слышал… или читал. — Поморщился старший дознатец.

А Сенечка, между тем, вошел в поэтический раж. Так неопытный пилот входит в глубокое пике, не зная, сумеет он выйти из него или нет. Стихи, правда, получались разного размера, словно пирожки у начинающей хозяйке, но суть стихотворения не в размере и не в содержании. А в чем? Если продолжить сравнение с пирожками, то в начинке. А еще пирожки должны быть горячими. Вот с этим все было в порядке.

… Золото — королеве! Слуге — серебром звенеть. Искусному мастеровому, для ремесла — медь. — Что ж, хорошо, — сказал барон, в рыцарском зале, один. — Но тот, кто владеет холодным железом — тот и этим и тем господин!

— Здорово сказано! — Восхитился Великий Орк. — Я тоже так думаю, железо — главнее всего! Да он и впрямь, поэт!

— Это не он, — пояснил грамотный хоббит. — Это один человеческий варлок сказал. А он только повторяет. Я же говорю, свои стихи у него кончились, сплошной плагиат пошел. Давай, Дробила, закрывай кран…

— Подожди, — остановил гнома Великий. — Мне кажется, в том, что он говорит, есть определенный смысл. А последнее стихотворение вообще, сильно смахивает на пророчество.

— Вот я и говорю, чисто варлочьи стихи, — не унимался Василий. — Закройте его поскорее, а не то он нам такого напророчит…

— Ты лучше не пререкайся с начальством, а записывай, что он там несет. — Великий сурово посмотрел на бывшего дворецкого, отчего тому сразу захотелось пить. — Ты хоть записываешь?

— Записываю, — пискнул Василий и продемонстрировал серебристую коробочку японского диктофона, выигранную им в кости у какого-то Черного Карачуна.

Между тем у Сенечки уже голова кружилась от собственной правды.

… Этап на север, срока огромные… — немелодично, но с большим чувством затянул, было, он, но тут в кране что-то заперхало, видно правда кончалась, а может быть, очух переставал оказывать свое действие.

Возникла пауза.

— Он еще и поет, зараза! — восхищенно сказал Дробила. — Надо же, какой разносторонний!

В ответ кран фыркнул, свистнул, и из него полилось: «Я люблю тебя, Россия…». И опять зашипело и забулькало, так что слов было не разобрать.

— Ну, в общем, все ясно, — задумчиво сказал Великий Орк. — Сейчас позовем Панзутия, прокрутим ему запись, и он все нам растолкует. Можно закрывать. — Он махнул лапой Дробиле.

Дробила с видимым удовольствием крутанул ручку, но, как всегда не рассчитал своих сил, потому что ручка сломалась, и остатки правды-матки хлынули на пол прямо-таки рекой. Конкретного ничего разобрать не удавалось, уж больно бурен был поток, но по мощному запаху чувствовалось, что это именно она — правда!

— А чего она такая вонючая? — спросил Дробила, когда все, включая Великого Орка, зажимая носы, выскочили из комнаты и расселись на крылечке, подышать нормальным воздухом, то есть, таким, в котором содержание правды не превышает допустимых для здоровья гоблина пределов.

— А потому что, пока до правды докопаешься, она завсегда протухнуть успеет, — пояснил мудрый хоббит. — Правда — она только сначала чистая, оглянуться не успеешь, а она уже голая, после чего естественным образом становится правдой-маткой. Хотя, все-таки непонятно, правда- матка есть, а правды-детки никто и в глаза не видел. Правду-матку принято резать, само собой, она после этого долго не живет. Здоровье не то. Время идет, и вот уже правда горькая, как поцелуй старухи. Смотришь, а правда-то взяла и померла, хорошо, если одна, а то так вместе с кем-нибудь и помрет. И, что характерно, всегда найдется кто-то, кто ее похоронит. В могилу иногда кладут собаку. Так что, когда до нее удается, наконец, докопаться, она уже того… испортилась.

— Кто испортился, правда или собака? — спросил Ватерпас.

Но ответить на этот актуальный вопрос старший дознатец не успел.

— Эй, ты, правдознатец, что-то ты разговорился сегодня! — прервал его Великий Орк. — Ступай-ка, позови Панзутия, да распорядись, чтобы после этой правды в моих покоях убрали и проветрили, как следует. Ну, живо!

Василий нехотя поднялся, пожал плечами — что, мол, с начальством поделаешь, и удалился.

Панзутий состоял при Оркине в качестве штатного толкователя снов, предсказателя, составителя гороскопов и для прочих мелких услуг. И в самом деле, гораздо экономнее содержать какого-нибудь собственного Панзутия, нежели обращаться к разным шарлатанам и шарлатанкам, которые так и норовят обчистить бедного провинциала. Особенно, если у того имеется приличное состояние.

Панзутий происходил из древнего и славного рода орков-шаманов. Его предки запросто повелевали погодой, точнее непогодой, бурями, грозами и прочими землетрясениями. Однако время шло, родовые тотемы ветшали, цивилизация крепчала, а вместе с ней и присущие ей, цивилизации, паразиты. Всякие там общества защиты животных, партии зеленых и голубых и прочие вредные образования.

Короче говоря, деятельность орков-шаманов по управлению непогодными явлениями была сначала засекречена, потом признана экологически вредной и экономически нецелесообразной. Панзутий, будучи по натуре свободным шаманом, наотрез отказался коротать свои дни за колючей проволокой какого-нибудь оборонно-магического предприятия или охранять границу от вероятного противника, махнул на все лапой, спрятал родовые тотемы в тайном месте и подался в шарлатаны.

Шарлатанил он, впрочем, чрезвычайно грамотно, сказывалась родовая профессия, так, что он и тут отличился. От личностей темного разлива — шулеров, букмекеров и просто игроков отбоя не было. Так что владельцы всяческих казино, да и автомобильных конюшен, вынужденные выплачивать солидные выигрыши клиентам отставного шамана, открыли на него форменную охоту. И, несмотря на свою истинно шаманью изворотливость, достали бы они бедного Панзутия, и украсили бы его чучелом вестибюль какого-нибудь игорного заведения. Для потехи одних и в назидание другим. Затравленный Панзутий уже совсем было решил спрятаться от неприятностей в армии, и быть бы ему штатной боевой единицей в каком-нибудь занюханном гарнизоне, если бы его не приметила и не пригрела Великая Оркиня. Вот так и стал потомственный Орк-шаман Панзутий придворным шарлатаном ее Величества. Все лучше, чем носить погоны, под которыми, говорят, у честных гоблинов тараканы заводятся.

Хоббит-дворецкий, он же старший дознатец не без труда отыскал Панзутия на заднем дворе бунгало. Бывший шаман в свободное от основной работы время увлекался широко распространенным в Междуземье гаданием на мурашках. Гадание на мурашках, вообще-то говоря, не поощрялось властями, в основном потому, что давало очень даже неплохие результаты. Устроители всякого рода лотерей и розыгрышей якобы халявных призов, пару другую раз выплатили довольно крупные и совершенно не виртуальные суммы именно благодаря гаданию на мурашках, азами которого которым буквально с пеленок владел каждый мало-мальски уважающий себя житель Средиземья.

Гадать на мурашках совсем просто. Для начала вы должны обзавестись мурашками. Для этого следует полежать или посидеть в неудобной позе, чтобы нужная конечность затекла. После того, как нога или рука должным образом онемеет, надо энергично растереть ее до появления мурашек. Остается только определить, в какую сторону побегут мурашки. В том стороне и находится предмет гадания.

Но это только самые общие сведения. На самом деле, как и во всяком деле, в гадании на мурашках есть свои тонкости, известные только профессионалам.

Например, если вы гадаете на любовь романтическую, то мурашки должны появиться в сердце, которое, предварительно необходимо отсидеть или отлежать. Если на любовь плотскую, то отсидеть или отлежать надо совсем другое место. Если на получение денег, то мурашки следует заводить в левой руке, а если наоборот, то, естественно, в правой. Мурашки в ногах, особенно в пятках, скажут вам, куда бежать от опасности. Мурашки, которыми пользовался шаман-шарлатан, были и вовсе особенными, появлялись они исключительно весной в лесах Междуземья и, по слухам, являлись мурашками самой природы-матери, просыпающейся после зимних холодов.

Исчерпывающие сведения о гадании на мурашках вы можете получить из книги Панзутия, которая так и называется «Мурашковедение», если, конечно, она будет когда-нибудь издана.

Итак, бывший шаман Панзутий сидел на пальмовом бревнышке и задумчиво считал весело шебаршащихся вокруг него мурашек.

— Панзутий! — осторожно позвал старший дознатец, не подходя, однако к придворному шарлатану слишком близко. — Слышь, Панзутий!

Несмотря на то, что шаман-непогодник находился, так сказать, не у дел, обращаться к нему следовало осторожно. Вдруг молнией шарахнет, или землю разверзнет. Не со зла, а так, рефлекторно. К счастью ничего такого не произошло, Панзутий медленно и величественно повернул косматую голову и оскалился, показав внушительные клыки.

— А, это ты, челядинец! Как, шубу уже купил? Нет? Зря, я на твоем месте побеспокоился заранее, а то всю суть свою холопскую отморозишь!

— Попрошу не оскорблять! — с достоинством ответил дворецкий. — Во-первых, я при исполнении, а во-вторых — сам был шаман, а стал шарман!

— Ну ладно, все мы немного холопы, — примирительно сказал Панзутий, — иди сюда, только осторожнее, мурашек не передави. А насчет шубы, это я серьезно. Бесплатный совет, основанный на научном прозрении.

Василий осторожно, стараясь ненароком не наступить на какую-нибудь мурашку, подошел к Панзутию и присел рядышком.

— Слышь, Панзутий, тебя Великий к себе требует. Для толкования протокола допроса.

— Знаю, знаю. Да посиди немного, сейчас вот мурашек соберу, и пойдем.

Панзутий что-то хрипло прошептал и подставил мурашкам широкий рукав своей робы, в который те немедленно заползли. Панзутий заглянул в рукав, потом нагнулся, осторожно, двумя пальцами поднял что-то с травы и, приговаривая нежным басом «ах ты моя хроменькая, умница…», отправил к остальным.

— Ну вот, теперь все в сборе, — удовлетворенно сказал Панзутий пивным басом. — Пошли.

В апартаментах Великого Орка уже успели прибрать. Теперь находиться в ней можно было без особого риска для жизни. Конечно, правдой еще пованивало, но не сильно, а так, слегка, вполне терпимо. Южная ночь, припав звездными ртами к оконным проемам, жадно вбирала в себя остатки правды, чтобы выдохнуть соблазн и надежду. Ведь соблазн и надежда, это почти всегда обман, а для качественного, стойкого обмана необходима некая толика истины. Как микроскопическая доза амбры для хороших духов.

Панзутий вежливо поприветствовал Великого Орка и его камарилью, внимательно посмотрел на расслабленного, бледного, тяжело дышащего свободным от кляпа ртом Сенечку. и скрестил руки на животе, ожидая указаний. Рукав робы он аккуратно придерживал пальцами, чтобы мурашки не рассыпались.

— Любезный Панзутий! — обратился к шаману-шарлатану Великий Орк, — Не могли бы вы объяснить нам вот это?

Великий Орк царственным жестом нажал кнопку воспроизведения на диктофоне.

Пока Панзутий внимательно слушал запись, очень напоминающую запись истинного голоса модного певца, поющего под фонограмму, Великий размышлял о том, что зря он послушался советников, рекомендовавших упразднить должность придворного шамана и заменить последнего социологом-пиарщиком. Штатный социолог-пиарщик много о себе мнил, много жрал и все время лез туда, куда его не просили. Кроме всего прочего, он оказался страшным хвастуном. По совокупности этих качеств, штатный социолог-пиарщик был оставлен дома в Средиземьи и командирован проводить агитацию среди горных троллей, известных своей тугоухостью и всеядностью.

— Ну, что скажешь? — по-приятельски обратился к Панзутию Ватерпас, с которым шаман состоял в отдаленном родстве.

Панзутий не ответил, только кивнул головой в сторону Властителя, давая понять, что отвечать подчиненному при начальстве невежливо. Дескать, жди, когда Сам спросит, тогда и скажу.

— Ну? — вопросил Великий.

— В общих чертах все ясно, Ваша Грозность. Вот этот шпендрик, воспользовавшись халатностью охраны проник в Ваши покои и похитил все три артефакта. Похитить-то похитил, а что с ними делать не знал. Поэтому он их продал по дешевке трем братьям, которые были в служебной командировке на этом острове. Командировка у братьев как раз заканчивалась, поэтому они вызвали на местный пляж некий летучий транспорт, и благополучно отбыли к себе домой, на север. Прихватив с собой в качестве сувенира полный комплект Ваших зубов. Вот, собственно, и все.

— Воспользовавшись халатностью, значит, — задумчиво протянул Властитель и посмотрел на команду сыскарей. — Ну-ну… Скажи-ка, любезный Базиль, где здесь можно купить голодного крокодила? Или на худой конец питона? Нет, трех крокодилов, или питонов, а то ждать долго придется, пока один заново проголодается.

— Ваша Мудрость, на что нам крокодил, он же жрет, знаете сколько, — засуетился дворецкий, — давайте лучше я вам попугая поймаю. Он и кушает мало и разговаривает. Давайте, а?

— Нет, крокодил, намного лучше, — сказал Великий Орк. — Попугай тебя одного месяц лопать будет, если ты ему вообще понравишься. Я же не садист какой, а гуманный правитель, так что, давай, все-таки, крокодила.

Помилуйте Вашество, заныли следаки, но Орк их уже не слушал.

— Так, Панзутий. В общих чертах понятно. А поподробнее нельзя?

— Можно, отчего же нельзя, — Панзутий плавным жестом простер руку к открытому окну. — Дозвольте мурашек выпустить?

— Валяй! — поморщился Великий. — Только смотри, чтобы ни одна мурашка на меня не села, я от них страсть как чешусь.

Мурашки стайкой светящихся мальков вылетели из широкого рукава шаманской робы, описали круг около головы, зажмурившегося от ужаса горлума, покружились вокруг Великого Орка, посидели на пустых подушечках-ложах, где некогда покоились драгоценные артефакты и брызнули в ночь, ненадолго добавив ей звезд, хотя, последних и так хватало. Одна мурашка отстала, села на нос старшему дознатцу, отчего тот страшно скосил глаза, потом весело стартовала с него, словно истребитель Ф-16 с авианосца и умчалась вслед за подругами.

В наступившей тишине отчетливо прозвучали тихие хлопки, словно попкорн лопался — это мурашки преодолели звуковой барьер.

Это только на земле мурашки медлительны, как, впрочем, и многие летучие твари, а в полете, они развивают очень даже приличную скорость. Хотя, конечно, немаловажно, чьи это мурашки. Если потомственного шамана, то будьте уверены, скорость у них очень даже немалая. Поменьше, конечно, чем скорость света, но значительно быстрее звука.

Наступила пауза. В образовавшейся тишине слышалось только тихое иканье Сенечки, да опасливое сопенье дознатцев, обдумывающих возможные последствия знакомства с крокодилом, которое посулил им Великий Орк.

Сам же Властитель, казалось, совершенно потерял интерес к проштрафившимся подданным. Но это только казалось. На самом деле, Великий Орк обдумывал сложившуюся ситуацию. С крокодилами он решил немного повременить, хотя и отметил эту мысль, как весьма конструктивную. Похоже, поиски артефактов будут делом непростым и небезопасным, решил он, и посмотрел на приунывшую ловчую команду. М-да… В сущности, хоть они и растяпы, но ведь других под рукой нет, так что придется посылать этих. То, что за артефактами предстоит отправиться в путешествие, Великому было ясно, оставалось выяснить куда.

Между тем в воздухе опять захлопало. Мурашки возвращались и одна за другой преодолевали звуковой барьер в обратном направлении. Теперь они светились каким-то тусклым красноватым светом, наверное, от усталости. Каждая подлетала к волосатому уху Панзутия, некоторое время шебаршилась в оливковой ушной раковине, после чего облегченно ныряла в родной рукав. На морде шамана появилось легкое недоумение, которое постепенно крепчало, переходя в крайнее изумление.

Наконец мурашки скрылись в рукаве робы, но Панзутий по-прежнему не говорил ни слова. Он подошел к распахнутому в ночь окну, пытаясь что-то высмотреть в густом пахнущем океаном мраке. Наконец вдали показалась бледно-розовая искорка. Она передвигалась судорожными скачками, словно бабочка, за которой гонится юный натуралист с сачком и банкой морилки. Искорка из последних сил влетела в окно и обессилено опустилась на воротник робы шамана.

Панзутий осторожно, двумя пальцами взял опоздавшую мурашку и, приговаривая «ах ты умница моя хроменькая…», поднес к уху. Покивав немного, он расплылся в клыкастой улыбке, бережно отправил мурашку в рукав и повернулся к измученной неопределенностью публике.

— Ну! — хором выдохнули все.

Панзутий приосанился, осторожно пригладил грязно-серые патлы, прокашлялся и начал:

— И поведали мне мурашки всю чистую правду, как она есть, неприкрытую и чистую, голую правду-матушку…

— Не надо нам правду, мы ее родимой уже нанюхались, так, что до сих пор в глотке свербит, — прервал его великий Орк. — Ты лучше нам суть расскажи.

— Ах, суть, — спохватился Панзутий, — ну, суть, в общем, такая. Зубки Ваши находятся в огромной северной стране, в активном, между прочим, состоянии. Целехоньки, все девяносто шесть штук. Пребывают они все в полном здравии, ни кариеса ни какой другой напасти. Только пара железных клычков слегка заржавела, но это поправимо, наждачком почистим, отполируем, будут как новенькие… Если, конечно, их вовремя вернуть.

— Ты кончай мне зубы заговаривать, — снова оборвал его Великий, — Ты лучше скажи нам, где их искать!

— Ах, искать! — Панфутий удивленно посмотрел на Великого Орка, словно тот спросил о чем-то совершенно само собой разумеющемся. — Ну, конечно же, в России. Какое-то время они пробудут под Москвой, на исторической родине, а потом — не знаю, куда их занесет. Бизнес это такое дело…

— Это, с каких же пор Россия стала исторической родиной народных гоблинских артефактов? — возмутился хоббит Василий. — Твоя правда не только голая, а еще и пьяная в драбадан!

— Не мешай вещать! — Огрызнулся придворный шарлатан, — Я не артефакты имею ввиду, конечно, а братцев-предпринимателей, которым этот придурок челюсти загнал!

— А что они предпринимают, эти предприниматели? — осторожно спросил Дробила.

— Это звание такое, предприниматель. У них там, в России все что-нибудь предпринимают. А тем, кто уже предпринял и остался на свободе, да еще живой, присваивают звание предпринимателя. — Панзутий гордо посмотрел на неграмотных гоблинов. — А эти еще и родственники. Они так сами себя и называют — «братаны»!

Бывший шаман-непогодник подумал немного, потом сообщил:

— Они раньше с крышей какой-то дело имели. Держали. Кариатидами что ли работали? Или над ними держали? Непонятно. Ну ладно. Короче говоря, зубки в полном здравии отбыли в российскую столицу, куда за ними кое-кто и направится. Кстати, одного из этих братанов зовут Василий!

— Понятно! — сказал Великий Орк и выразительно посмотрел на присмиревших дознатцев. — Собирайтесь, охламоны! И этого, — он ткнул когтем в сторону Сенечки, — прихватите, а то он мне своей правдой весь остаток отпуска отравит. Тот, что вы еще не успели испоганить!

Подведя итог гадания, Великий задумчиво обвел взглядом компанию и поманил к себе Панзутия.

— А ты…

Расстроенные перспективой неоплачиваемой поездки незнамо куда, гоблины встрепенулись и злорадно уставились на любителя мурашек.

— А у меня справка, у меня в высоких широтах головы кружится, — быстро среагировал Панзутий. — И вообще, мне тут один приезжий работу предлагал. В разведке. Высоко оплачиваемую должность шамана-шпиона, так что… Кстати, с артефактами поспешать надо, а то беда будет…

Но Великий Орк его не дослушал.

— Ладно, оставайся при мне, будешь обеспечивать связь. И докладывать мне лично каждое утро, — оборвал шамана-шарлатана Властитель, и задумчиво добавил:

— А крокодилов я все-таки прикажу купить. Вообще, надо завести временный крокодилий питомник. И дело доходное, и на кормежке сэкономить можно, дармовая, можно сказать кормежка. Дармоедами кормить будем. А для державы какая польза! И крокодилы сыты, и дармоедов меньше! Как это я раньше не додумался?

На этой оптимистической ноте, Великий Орк и закончил аудиенцию.

Василий, впавший в ступор при известии о том, что придется куда-то ехать или лететь, наконец, оклемался, и вспомнил о том, что в любой безвыходной ситуации следует устраиваться с максимальным комфортом, вопросил:

— А командировочные? Суточные, прогонные, подъемные, проездные? Не пешком же нам в это Россию топать?

— А хотя бы и пешком, — не оборачиваясь сказал Великий Орк. — В государстве денег на крокодилятники не хватает, а он туда же, командировочные ему подавай!

— Так мы же на острове! — завопил хоббит, — Как же мы…

— А хоть вплавь, — донеслось с трона. — Мне все едино! Вы бы лучше, чем денег клянчить, у этих… у братанов бы поучились! Те тоже, пока крышу держали, небось без денег сидели, то бишь, стояли. Голуби на них гадили, туристы словечки разные на животах выцарапывали. Надоела им такая жизнь, оторвали они свои кариатидские задницы от стены, взяли и предприняли что-то. И теперь запросто наше национальное достояние скупают. Вот как жить-то надо!

— Если мы в России что-то предпримем, нас ведь посадить могут, — логично возразил хоббит. — Или вообще, прикончить. Тогда никаких артефактов мы не привезем. Так что выдайте хоть что-нибудь на подкуп судебной системы!

— Ну, подкуп судебной системы — это дело святое, — подозрительно легко согласился Великий Орк. — Вот вам на подкуп! И немедленно отправляйтесь с глаз моих долой!

И на циновки, покрывающие пол бунгало, упала маленькая никелевая монетка.

— Это же… — начал было хоббит.

— Правильно, если судебная система продается, то больше она и не стоит, — Великий Орк встал. — А теперь уматывайте отсюда. Чтобы через двенадцать часов были в Москве. Тем более что здесь вас уже ищут, чтобы посадить. Ваши рожи на всех телеканалах маячат. И называют вас не иначе, как «бандой террористов». Все понятно?

— Все! — дружно выдохнули гоблины и поплелись к выходу, волоча за собой слабого после очуха Сенечку.

И в самом деле. Отчего вымерли мамонты? Может быть, и в самом деле тут постарались крысы? Мамонты ведь они большие и неуклюжие, а крысы — маленькие и нахальные. Так и с эпическими фигурами смутного времени. Большие они и неуклюжие, а крысы…

Как жаль, что эпоха первоначального накопления капитала оставила после себя так мало художественных произведений! Просто несоизмеримо мало в сравнении с размахом этой самой эпохи. Ну, разве что, киношники немного подсуетились, да бурно, дурным маковым цветом расцвел блатной шансон. Потом, правда, так же бурно и отцвел. Только все это не относится к жанру монументального искусства, а потому, увы, недолговечно. Ну, где, скажите, скульптурная группа «Браток и Путана»? Нет такой скульптурной группы! А между тем, в некоторых Российских городах она была бы очень даже уместна. Где грандиозное батальное полотно, скажем, «Стрелка на Васильевском острове» размером семь на восемь? Нет такого полотна!

Так что, господа мамонты капитализма, ей-богу, не жалейте денег на художников! Пока ваши волосатые ступни гордо топчут наши родимые просторы, пока вас не сожрали крысы, не жалейте! Пусть даже некоторые служители муз халтурят, но кто-то ведь и вправду выписывает билет в вечность. Самый настоящий. Хотя, насчет вечности — это заявление двусмысленное, признаю! Искусство надгробного памятника расцвело и даже очень! Но надгробный памятник увековечивает смерть, а вам же хочется вечной жизни! Скажем, всем известный венецианский купец был тот еще жлоб, а Монтекки и Капулетти типичные мафиозе, как генотипически, так и фенотипически. Но нашелся такой парень, Шескпир его звали, и на тебе! Бессмертие! А вы, господа все футбольные команды покупаете! Стыдно, ей богу!

Так вот и придется грядущим историкам восстанавливать картину эпохи, руководствуясь, прежде всего кладбищенскими монументами, телевизионными сериалами и литературно беспомощными бульварными изданиями. А могут ли эти, безусловно, коммерчески состоятельные, но какие-то неприкрыто прикладные формы искусства отразить время во всей его полноте? Наверное, нет. Потому что в полированном граните надгробного памятника ничего, кроме кладбищенского пейзажа не отражается и отразиться не может. А уж про телесериалы я и вовсе не говорю, ну кто, скажите, воспринимает их всерьез?

А между тем, времена эти были воистину эпическими, они бурлили и скворчали, как задница грешника на адской сковороде, или спина незадачливого кооператора под китайским утюгом «Филипс», направляемого жестокой рукой героя смутного времени.

Автор ни в коем случае не оправдывает насилия, но и не считает его чем-то из ряда вон выходящим. Просто автор не верит в искусственное облагораживание человечества. Поведение человека как такового очень даже зависит от того, чем ему предлагается гордиться. Если человеку предлагается гордиться исключительно количеством денег, то и поведение этого человека будет соответствующим. Юный лоботряс, удирающий на краденом автомобиле от милиции, мог бы при других общественных приоритетах стать летчиком-испытателем. Но не стал и не станет, потому что, обладать крутой тачкой — это престижно, а быть летчиком-испытателем, в смутное время — так себе.

Но это так, лирика, просто автор не знает с чего начать.

Итак, в небольшом подмосковном городке, пусть он называется, скажем, «Растюпинск», жили-были три брата-братка.

Происхождение их было самое обыкновенное. Отец — инженер на Растюпинскском заводе оптических металлоизделий, продукция которого была хорошо известна армиям всего мира, мать — учительница.

Комсомольским прошлым братья не грешили, поэтому говорить о типичности их судьбы в мире новорожденного капитализма, не приходится. Капитализм, как известно, подобно акуле, рождается с зубами и сразу начинает жрать, провоцируя защитные мутации у прочих существ. Если окружающие не успевают отрастить себе достойные клыки, шипы и прочие защитные приспособления, то тем хуже для них. Если хочешь выжить, то перво-наперво, прикончи в себе созерцателя. Найди и убей, а не то схавают! Так и вершится эволюция.

Старшего из братьев звали Даниилом. Не Данилой, заметьте, а именно Даниилом. Хотя, конечно, все путали и сбивались на Данилу, или того хуже — Даньку. С детства Даниил-Данила-Данька проявлял недюжинные способности к точным наукам, к механике, инженерии и электронике, с блеском окончил престижный технический институт и устроился работать в родном городе на том же РаЗОМете. Чего он там изобретал нам неведомо, потому что существовало тогда еще понятие государственной тайны, но уважали его сильно.

Так сильно, что до руководящих должностей не допускали. И правильно, если талантливого человека на руководящую должность поставить, то кто тогда изобретать будет? И работать тоже будет некому. Вот то-то же! В России ведь начальником всегда ставят человека, который ни в чем толком не разбирается, зато на других покрикивать горазд. Про таких индивидуумов так прямо и говорят, большой-де у него опыт руководства. Хоть чем руководить может, и все ему по фигу!

Смешно было Даниилу глядеть, как другие карабкаются вверх по служебной лестнице. Так он и посмеивался годов до сорока, а потом что-то у него с чувством юмора случилось. Видит, те, над кем он посмеивался, им же и командуют. Так что очень скоро смеяться стало не над кем. Разве что над самим собой, а это оказалось не так уж и интересно.

А потом и вовсе стало тоскливо. Особенно, когда в ведомости на зарплату расписывался. Стал он по разным злачным местечкам похаживать, на работу опаздывать. Раз выговор, два предупреждение, три — прогрессивка долой. Видно постарел Данила-мастер, раз судьба к нему спиной встала, дескать, гляди, дружок, какая у меня коса да попа, да руками трогать не моги. А зарплаты и вовсе платить перестали. Опыт-то руководства у заводского начальства большой-пребольшой, да толку мало.

Вот и не выдержал однажды Даниил, протянул руку, ухватил стерву-судьбу за косу, да и рванул, что было мочи. Дескать, что же ты зараза лица не кажешь, или вовсе забыла, какая у нас с тобой раньше любовь была?

Повернулась-таки к нему судьба-судьбина лицом. То есть, не совсем лицом, а так, наполовину. В общем, боком. А Даниил, как увидел, какое лицо у судьбы, так и обмер. Понял, что она к нему спиной не из пустого гонора поворачивалась, а со стыда. Тут ему и самому перед своей судьбой стыдно стало.

И показалось тогда сидение за кульманом при практически полном отсутствии зарплаты Даниилу занятием недостойным и даже позорным, поэтому он быстренько прикинул, что к чему и организовал кооператив по производству ультразвуковых пушек, способных разгонять крыс, собак и прочую недружелюбную человеку живность. В отличие от аналогичных изделий японских и американских умельцев, пушки Даниила имели одну маленькую особенность. А именно, встроенный контур, позволяющий транслировать мысленные команды, которые воспринимались объектом воздействия и неукоснительно им выполнялись. То есть, повернешь рычажок вправо, и все бродячие псы от тебя шарахаются, а повернешь влево — так все наоборот, выражают тебе небывалую любовь и почтение. Как выяснилось в результате экспериментов над соседями по подъезду, команды эти действовали не только на крыс и собак, но и на людей, что блестяще подтверждало гипотезу о единстве всего живого.

Даниил возрадовался, полагая, что создал чрезвычайно эффективное и недорогое средство самообороны и самоутверждения, и уже подумывал о расширении производства и связанных с этим перспективах быстрого повышения собственного благосостояния, однако не тут-то было.

Однажды приходит Даниилу официальная бумага с вызовом в одно очень серьезное учреждение. Ну, думает Даниил, заметили и оценили. Сейчас пойдут дела. Собирается, темный костюм утюжит, галстук завязывает официальным узлом и прибывает точно к указанному времени.

А в серьезном учреждении его уже ждут серьезные дяди, некоторые в лампасах, а некоторые, как и Даниил, в темных неброских костюмах и при галстуках, завязанных официальным образом, то есть, на резинках.

Расспрашивают дяди новоявленного изобретателя-предпринимателя, как это он додумался до своего приборчика, а сам приборчик — вот он — на столике стоит во всей своей гениально-скромной красе.

Даниил все обстоятельно растолковывает, на соответствующую научную литературу ссылается, потом предлагает приборчик включить, чтобы продемонстрировать его, так сказать, в действии.

— А вот этого не надо, — говорит самый серьезный дядя, — мы его уже включали, и убедились, что устройство ваше работает, да еще как! Обезьяны дохнут так, что любо-дорого посмотреть.

— Значит, вы собираетесь профинансировать дальнейшие работы в этом направлении! — радостно восклицает простодушный Даниил, не понимая, однако, при чем тут обезьяны. И почему они дохнут.

— Нет, не собираемся! — уверенно говорит самый серьезный дядя, а все остальные кивают, дескать, не собираемся, и даже более того.

— А зачем же вы меня сюда позвали? — недоумевает Даниил. — Не будете финансировать, так я и без ваших денег справлюсь, слава богу, заказов хватает.

— И этого не будет, — объясняют непонятливому Даниилу. — Приборчик Ваш всякие оппозиционеры да террористы могут на вооружение взять и вообще, изобрели бы Вы что-нибудь другое, а это изделие мы себе в контору забираем.

И опять про обезьян.

— Да не водятся у нас в Растюпинске никакие обезьяны, — не выдержал Даниил. — А если бы и водились, зачем мне их убивать?

— А вот это нам очень хотелось бы выяснить, — говорят серьезные люди, и становятся еще серьезней.

Тут Даниил смикитил, что ему, как говорится, «дело шьют», и уж не до бизнеса ему стало, а как-то сразу очень домой захотелось.

Задавали Даниилу еще разные вопросы, намеки всякие делали неприятные, так что совсем затосковал предприниматель и уже был рад — радешенек, когда на улицу вышел.

В общем, запретили приборчик. Дешево Даниил отделался. Так ему на прощание и сказали.

Даниил для подтверждения личной благонадежности немедленно в запой ушел. В России, известное дело, если ты пьешь горькую, значит, никакой серьезной опасности для государства не представляешь, махнут на тебя рукой — и все. В крайнем случае, позором заклеймят, но это, честное слово, не очень больно.

Пока Даниил пребывал в образцово-показательном запое, воротился из армии средний братец, Иван.

Братец Иван был хорошим солдатом. Именно поэтому служба его протекала не в какой-нибудь столице, где хорошему солдату, по разумению начальства, совершенно нечего делать, и даже не в гарнизоне сонного провинциального городка, где, опять же, хорошему солдату делать нечего, кроме как улучшать демографическую ситуацию, а в местах отдаленных и неуютных. Словом там, где его вовсе не ждут и где ему совсем не рады. Не рады до такой степени, что только и ищут возможности от него, от такого замечательного избавиться.

Надо сказать, что Иван, будучи действительно хорошим солдатом, всеми способами старался посеять в душах местных жителей любовь к Великой Родине, только они почему-то изо всех сил этому противились. Наверное, потому, что любили свою собственную страну. В результате такого несовпадения объектов любви, множество душ отделялось от тел и отправлялось в те края, где по слухам, царила вечная любовь. Так что, частично цель была все-таки достигнута.

Такая деятельность по перевлюблению отсталых аборигенов, наконец, надоела Ивану. Хотя он и был хорошим солдатом, но, тем не менее, и до него, наконец, дошло, что если Родина сама себя не любит, то заставить кого-нибудь еще полюбить ее — дело совершенно безнадежное. Даже если заправлять боевые машины пехоты «Шанелью N 5», а каждую боеголовку системы залпового огня снабдить букетом хризантем. Все равно, гады, любить не станут. Даже под градом хризантем!

Начинать деятельность по внедрению любви к отчизне следовало с тех товарищей, которые, понемногу, пока не особенно афишируя это, стали называть себя господами.

Так что, когда какой-то неведомый снайпер, действуя исключительно из любви к родине, разумеется, своей собственной, в очередной раз прострелил Ивану левое плечо, бравый капитан, по выходе из госпиталя, решил, что с него хватит, и демобилизовался.

Иван появился в родных краях через неделю после возвращения Даниила из стольного града, где состоялись похороны достославного крысогонного устройства, что, кстати, повлекло за собой скорое и, увы, необратимое, закрысивание города Москвы.

Да вы, наверное, помните времена, когда слухи о чудовищных размеров крысах, бегающих по тоннелям московской подземки, заполнили первые полосы красной, белой, желтой, голубой и прочей разномастной прессы. И помните, как эти слухи почему-то разом пропали.

Если вы думаете, что бравые собровцы и омоновцы при поддержке вооруженной тяжелой техникой группы народных депутатов спустившись в темные тоннели, перебили всех зловредных мутантов, то тут вы глубоко ошибаетесь. Ничуть не бывало! Спецназ как всегда занимался плановыми учениями, то есть, вылавливал фальшивых террористов в Тихом океане, будто террорист креветка какая-нибудь. А депутаты — те и вовсе находились в отпусках. Или в народ ходили. Так что, победить крыс было совершенно некому. А крысам, между тем потребовалось место под солнцем. Да и по обществу они соскучились. Известно ведь, если человек не идет травить крыс, то крысы сами приходят к человеку.

То есть, деградация человеков в сочетании с эволюцией крыс создает предпосылки для появления некой крысо-человеческой цивилизации, с чем я нас всех и поздравляю!

Однажды поутру, крысы-мутанты, к тому времени уже почти сравнявшиеся в разумности со средним россиянином, а по хитрости, беспринципности и наглости, значительно превосходящие последнего, вышли из метро на московские улицы.

Конечно, они постарались не сильно отличаться от людей, хотя бы внешне, тем более что с человеческой одеждой у них проблем не было — сколько людей вошло в метро и не вышло оттуда обратно, кто знает?

Оглядевшись и увидев, что оказались как бы на огромной помойке, что приятно согрело крысиные души, они радостно запищали и шустро бросились осваивать жизненное пространство. Благодаря некоторым чисто крысиным качествам, они быстро преуспели в бизнесе и политике — вот где помойка-то!

Наиболее романтичные особи устремились в средства массовой информации и шоу-бизнес, быстро превратив эти виды псевдоразумной деятельности в исконно крысиный промысел.

Конечно, в глубине своих серых душонок, грызуны все-таки осознавали, что они всего-навсего крысы, и от этого их слегка плющило, поэтому важнейшей задачей средств массовой информации была объявлена борьба с ксенофобией.

Так что, помните, крысы — они среди нас! Честное слово, не вру! Я вот недавно видел одного весьма упитанного крыса, разъезжающего по улицам столицы в спортивном «Ягуаре». Близко, правда, подойти так и не удалось, из-за охраны. В охране, между прочим, были сплошные человеки. Да что там! Включите-ка телевизор, и все сразу станет ясно.

Так что, когда Иван заехал в Москву, чтобы оформить документы и получить причитающиеся ему боевые гроши, остроморденький чиновник пискляво ухмыльнулся ему в лицо, и сообщил, что все документы, а особенно платежные ведомости и наградные листы сожраны крысами, а поэтому, увы, бравому ветерану ничего не причитается. После этого чиновник повернулся к Ивану-воину спиной и больше разговаривать не пожелал.

Напрасно он так поступил. Иван ловко ухватил чиновника за холеный розовый хвостик — предмет гордости последнего и тайных вздохов секретуток разного толка — и с размаху шмякнул об угол тяжелого бронированного сейфа, украшавшего кабинет. Сейф неожиданно открылся, из его черного нутра посыпалась и наградные и подъемные, и боевые. И, что характерно, все в долларах да евро. Иван аккуратно отсчитал причитающуюся ему по праву долю, а остальное прихватил на всякий случай, чтобы поделиться с товарищами. А потом взял, да и выкинул чиновника в окно, словно дохлую крысу, каковой тот, собственно, теперь являлся, и отправился в родной городок Растюпинск. Не торопясь, вышел из офиса, помыл руки в крысином туалете, дивясь нежному запаху, да и пошел себе прочь. И, что характерно, никто ведь его не остановил. Все-таки, побаиваются крысы человека. Так что, может быть, и не все потеряно.

А Иван-солдат отправился к себе домой, в Растюпинск.

Приехав, он обнаружил заросшего бурой щетиной старшего брата и после некоторых колебаний присоединился к нему. Братья всегда и во всем поддерживали друг друга, а уж в запое и подавно.

Сидят, стало быть, братья-братаны в гараже, потребляют спиртной напиток и беседуют за жизнь.

— Хреново, брат, — говорит старший.

— Хреново, — соглашается средний.

— А где-то наш младшенький сейчас? — спрашивает Иван-солдат. — Давненько не виделись, большой, наверное, стал.

— В Москву с гуслями укатил, песни повез, — отвечает Даниил- изобретатель. — Я ему такие гусли спроворил — все в столице так и ахнут! Почище фирменных! Там у него фиброусилитель, уникальная, между прочим, штука, сам изобрел.

— А что еще за фиброусилитель такой? — заинтересовался не совсем пьяный Иван.

— Да фибры души усиливает, — сказал Даниил. — У души, у нее знаешь, фибры такие имеются… Она ими чувствует. Вот и получается, фиброусилитель.

— Жаль, — сокрушается Иван, — а то бы сейчас спели. Пусть и без фибров всяких там, просто хором. Все на душе веселее стало бы. А без младшего нашего, без Васьки-гусляра, и не поется как-то!

— Он, небось, в Москве хорошо устроился, — успокаивает брата Даниил, — Ведь он единственный на всю планету рок-гусляр с фиброусилителем, других нет. У него, наверное, скоро концерт на Красной Площади будет. Хорошо бы послушать, только я теперь в Москву ни ногой! Ничего, по телевизору, небось, покажут. Только телевизор фибры не передает, частотка не та.

— Хорошо бы, — вздыхает Иван. — Хотя бы один из нас в люди выйдет, и то хлеб! А в Москву я тоже не ездок. Помойка она и помойка и есть! Одни крысы кругом.

— Хреново! — соглашается старший.

— Хреново! — подтверждает средний.

День сидят, другой, третий. Вот уже в соседних магазинах спиртное заканчиваться стало, а они все сидят и повторяют:

— Хреново, брат!

— Хреново…

Тут гаражная дверь заскрипела-завыла и отворяться начала.

— Кого это еще несет? — с некоторым трудом выговорил Даниил-умелец. — У нас, вроде, все дома.

И давай щуриться в дверной проем. Глаза-то за время гаражного сиденья от света отвыкли, вот и не видно ничего. Да еще накурили братовья так, что не топор можно повесить, а танк целый. Только не поместится танк в гараже.

— А-а… — промычал Иван-солдат и опять уткнулся мордой в пустую канистру из под самогона. Только гул пошел.

— Вот вы где! — донеслось из-за двери.

И в гараже появился третий братец, Васька-гусляр. И электрогусли, на которых он крутой русский народный рачешник лабал, при нем. Только поломанные. Струны кудрями, дека треснула, и провода из нутра свисают — смотреть противно. А на месте фиброусилителя и вовсе обугленная дыра.

— Ва-асятка! — промычал Иван слегка приподнимаясь над полом. — Ты чо здесь делаешь? Ты же должен сейчас на Красной площади с концертом выступать!

— Это не Васятка, — убежденно сказал Даниил. — Эта его голограмма. У меня на третий день запоя всегда голограммы бывают, а сейчас уже не третий. Какой, кстати?

— Да никакая это не Грамма, видишь, она и не голая вовсе! — Иван попытался потыкать в младшего брата пальцем, но все никак не мог попасть. — Но и не Васька!

Солдат с удивлением рассматривал свой палец, которым так и не попал в вошедшего.

— Вот ироды, нажрались тут без меня, — сказала голая грамма хорошо поставленным баритоном. Пустите меня к столу, я уже неделю не евши и не пивши.

— Не-а, раз жрать просит, значит, определенно Васька, — подумав, заключил Даниил. — Ну, здравствуй, братан. Чего-то ты какой-то потрепанный, и на звезду не похож!

— Да уж, звездануло меня будь здоров! — неопределенно заметил Василий, отложил изуродованные гусли и потянулся к бутылке.

Пока младшенький догонял братьев, разговаривать было не о чем, уж больно далеко ушли Даниил с Иваном. В отрыв ушли, так сказать, то бишь, в запой. И как ни пытался Василий рассказать им что, да как, и почему он сидит здесь на ящике от стеклотары, а не стоит на сцене, гордо потряхивая светлокудрой головой и повелевая восхищенным залом звоном рок-гуслей и нежными вибрациями фиброзвуков — ничего из этого путного не получалось.

На все попытки что-то объяснить, у старших братьев был один ответ, правда, утвердительный:

— Хреново!

Наконец Даниил улучил минутку и вынырнул из сумеречного состояния. Пошатываясь, добрел до захламленного столика в глубине гаража, смахнул с него груду старых бумаг, вытащил маленький железный стул, на котором лежало что-то вроде медной тарелки, скинул на пол пачки пыльных журналов и давай какие-то проводки крутить-скручивать. В темноте да в пыли и не видать — какие.

— Ба, а тут оказывается и радио имеется! — радостно воскликнул Иван, глядя, как брат нетвердой рукой жмет на какие-то кнопки и включает тумблеры. — Ну-ка, братан, слови что-нито веселенькое.

Братан, однако, ничего веселенького ловить не стал, а к удивлению всей компании вытащил из ящика металлическую штуковину, сильно смахивающую на щучью блесну и, к изумлению всей компании, заглотал ее.

— Совсем очумел! — прокомментировал Иван. — Эй, Данька! Ты чего, совсем очумел?

А Даниил, между тем и вовсе распоясался. В самом прямом смысле. То есть, расстегнул штаны и задом плюхнулся на металлическую тарелку, к которой тянулся толстый провод от непонятного прибора. Того самого, который был похож на радиостанцию.

— Тебе что, «по большому» приспичило? — заорал Иван. — Так давай быстро-быстро во двор, пока весь гараж не завалил!

А Василий, тот уже из гаража выскочил и нос зажал — одно слово — интеллигент, мать твою!

Старший брат, между тем, кряхтя, дотянулся до какой-то кнопки и нажал ее. Не с первого разу, конечно, но с третьего попал. Кнопка-то была большая. Специально для таких случаев.

В гараже грохнуло, полетели синие искры, а запах-то, запах!

Запахло мощно, только совсем не так, как того ожидали смущенные Даниловым бесстыдством братовья, да и мы с вами тоже.

Неожиданно запахло, свежо, остро, как после сильной грозы. Озоном. Табачный дым сразу свернулся и мелкой пудрой посыпался на пол. Воздух очистился. У братьев даже в головах прояснилось, но только слегка. А вот у Даниила прояснилось, похоже, совсем, потому как стоял он перед младшими братьями — волосы вздыблены, из ноздрей маленькие шаровые молнии выскакивают, одна рука штаны придерживает, в другой та самая блесна с проводом — совершенно трезвый и даже более того.

— Прошу! — твердым голосом сказал он, и указал на медную тарелку, с которой только что поднялся. — Давайте-ка трезветь, братцы!

Ивану что, солдат, он и есть солдат! Не в таких тарелках-переделках бывал. Поэтому средний брат чиниться не стал, а обтер блесну рукавом, да и в рот сунул. И тотчас же голым задом — хлоп на тарелку.

— Врубай свет, братец! — говорит.

— Погоди немного, — отвечает Даниил, — накопитель еще не зарядился, разряд слабый будет. Вон та лампочка загорится, тогда и включу.

— Ладно, подожду, — Иван поерзал на тарелке и закурил, чтобы времени даром не терять.

Тут лампочка, наконец, загорелась, и Даниил нажал кнопку.

И опять грохнуло. Все прошло как по писаному, только Иван еще и курить бросил, чему, надо сказать был рад, но не очень.

— Эй, Васька, ты где? — заорали трезвые братья. — Давай, присоединяйся! Вместе, так вместе!

— Спасибо, братишки, только я как-нибудь сам протрезвею, без этой штуковины, — прокричал Васька из-за какой-то поленницы. — Не нравится мне такое насилие над организмом, все должно происходить естественным путем, а не…

— Иди, иди, и все будет путём, — Иван выволок Ваську из-за поленницы — тот даже и пикнуть не успел, и нежно, но силком усадил на чудо-тарелку.

— А-а, — начал, было, брат-гусляр, но Даниил ловко всунул в открытый рот блесну-контакт и врубил напряжение.

— П-пух! — раздалось в гараже в третий раз, только немного потише, чем в прошлые разы, видно накопитель все-таки не успел до конца зарядиться, но ничего, подействовало! Василий все-таки помельче старших братьев был, да и в запой ушел последним, так что, не такой уж он и пьяный был. Придуривался больше.

Чем могут заняться трое молодых крепких мужчин, так, чтобы и душеньку потешить, и людям помочь, да и себя грешных не обидеть? Вы сразу скажете — пивоварню открыть, или авторемонтную мастерскую, или еще что-нибудь в этом роде. Можно, конечно, еще в Турцию за зипунами сходить, но этим в наших краях больше женщины занимаются. Все правильно, и пивоварня, и авторемонтная мастерская, безусловно, нужное и прибыльное дело, как, впрочем, и хождение за зипунами, но ведь, прежде чем пуститься в плавь по бурным водам Российского бизнеса, требуется научиться плавать. А что такое научится плавать применительно к нашей ситуации? Правильно, это значит, прежде всего, научиться защищать себя от всякого рода посягательств на нажитое и еще не нажитое добро.

Ах, как часто незрелые бизнесмены попадают впросак, доверив защиту своего дела всяким недобросовестным мордоворотам, у которых кроме желудка и прилагающихся к нему хватательных псевдоподий в процессе эволюции ничего так и не развилось. Но братаны были не из таких. Да и жизненный опыт, какой-никакой, а у каждого имелся. Поэтому они прекрасно понимали, что бизнес в России надо строить не как, к примеру, избу — пятистенку, а совсем наоборот. То есть, не с фундамента, и не со сруба даже, а с крыши!

В общем, кому, как не Ваньке-воину и быть этой крышей? Да никому. Никто лучше бывалого солдата, умело и недвусмысленно решавшего, в свое время сложные международные проблемы, не решит вопрос защиты будущего семейного бизнеса от посягательств разного рода прохиндеев и хапуг. Как казенного, так и самопального розлива.

А срубом, то есть, авторемонтной мастерской, кому ведать? Да кому же еще, как не Данюхе-мастеру, вот кому любой инструмент к рукам! А насчет пивоварни, это братья так, погорячились. А когда подумали, то и решили, для пивоварни слишком большой начальный капитал требуется, так что подождет пивоварня. Для личного пользования, слава Богу, электроопохмел имеется, работает покамест, спасибо Савкину.

Ну а Ваську-Гусляра лучше всего к рекламному делу приставить, там без звона никуда. Даниил гусли отремонтировал, да еще и апгрейт инструменту сделал, так что, играй Вася, шевели клиента! Рекламное дело, это, если продолжать сравнение с теремом, вроде резных наличников или петуха на крыше. Ну, и вывески, разумеется.

В общем, открыли братаны авторемонтную мастерскую.

Что такое авторемонтная мастерская в провинциальном русском городке, где большинство автомобилей пережили и вторую и третью молодость, а первую оставили далеко за задним бампером, еще в эпохе развитого социализма? В городе, где если и есть какие-то иномарки, так те и вовсе ведут загробное существование, то есть, после эксгумации с японских, да европейских свалок.

Правильно, гараж!

Зарегистрировали братаны свое предприятие, сидят, ждут клиентов. Клиенты, конечно, понемногу стали появляться, одному бампер отремонтируй, другому двигатель поправь, третьему…

А третьими были хорошо известные в городе ребята-ребятишки, тоже, между прочим, в каком-то смысле, братаны. Мальчиш да Безяйчик. Они-то как раз на крышевании и специализировались. Конечно, авторемонтная мастерская, это вам не рынок-базар, там с крыши очень даже хорошо капает, но все равно, пользу извлечь можно. Вот они и приехали познакомиться, тем более что Данюха в городе был личностью весьма даже известной. Да и братья его тоже.

Ну, приехали, и приехали. Выходит к ним Даниил-мастер, здоровается, смотрит на японское полноприводное чудо, на котором братва подкатила, но не удивляется, а так, изучает.

— Здорово, — лениво говорит Мальчиш. — Бизнесом, значит, решили заняться. Что ж, дело хорошее. Только, понимаешь ли, делиться надо, а не то, всякое может случиться.

— Нечем пока делиться, — отвечает Даниил. — Сами еле-еле концы с концами сводим. Да и с чего бы это нам с вами делиться? Тогда уж и вы с нами делитесь, так, по-моему, правильно будет. По-справедливости.

— Если бабок нужно для раскрутки — дадим, — говорит, Безяйчик. — Только потом бабки возвращать придется. В десятикратном размере и по первому требованию.

— Не надо нам ваших бабок, — Даниил обтер руки ветошью. — С вами только свяжись — прилипнешь.

— А платить-то все равно придется. — Мальчиш посмотрел на Даниила и сплюнул. — А то нам унижение получится. Не можем мы лицо терять. Только, вижу, взять с вас покамест нечего. Так что, давай так договоримся. Мы завтра тебе паленую тачку пригоняем, ты делаешь так, чтобы ни один опер не определил, что она паленая, а мы тебя месяц не трогаем. Лады?

— Никак нет, не лады, — говорит брат-солдат, выходя из гаража. — Я человек служивый, с законом всегда дружил, так что, валите отсюда ребятки, покуда я не обиделся. А то ведь отделаю так, что ни один опер не узнает. На пластических операциях, конечно, сэкономите. Заодно и честным трудом займетесь. В фильмах ужасов сниматься станете. В роли жертв землетрясений всяких…

— Э-э! — протянул Безяйчик. — Да ты, видать, крутой! — Ну, ничего, сейчас будешь всмятку.

И пистолет из-за пояса потянул.

— «Беретта» — презрительно сплюнул Иван-солдат. — Дерьмо.

Вроде и не произошло ничего. Так же стоит Даниил у раскрытого гаража, очки тряпочкой протирает. Только вроде сдвинулось что-то в мире, и вот уже лежат Мальчиш с Безяйчиком мордами в капот, и двинуться не могут.

— Ну, поняли, что есть такое русский солдат? — Говорит Иван. — Если поняли, так ступайте себе, и больше не грешите. Только за моральный ущерб заплатите — и свободны!

— Эй ты, Кент… — Начал было Безяйчик, но Мальчиш его оборвал.

— За моральный ущерб платить мы не будем, не по понятиям это. Но и трогать вас пока погодим. Ты конечно умный и все такое, да жизни, видать, не совсем знаешь. Заскорузнул на всяких там войнах. А жизнь — она не война, в мирной жизни умирать много страшнее. Ладно, мы тебе ничего плохого делать не станем. Мы вообще ничего делать не станем. А когда к тебе придут из налоговой инспекции, да из пожарной службы, да из санитарной, вот тогда ты запоешь! Ты сам к нам приползешь и деньги принесешь, если у тебя хоть какая-то заначка останется. Только не останется. Так что, думай, братан!

Отпустил брат-солдат рэкетиров, те закурили сигары, гараж скучными взглядами окинули, да и отправились восвояси.

А на другой день явились из налоговой инспекции.

Тут уж Иван-солдат ничего поделать не смог. Налогового инспектора мордой в багажник не сунешь, он при исполнении и грабит в полном соответствии с законом. А что у тебя пока денег нет, так это не его забота.

И пошло-поехало.

Пожарная инспекция, санэпидемслужба, земельный комитет, кого только за неделю не перебывало в старом гараже. Даже из общества защиты животных были. Где, говорят, у вас тут тараканы? Обижаете, значит братьев наших меньших, рожденных ползать…

Работать некогда, только успевай бумажки подписывать, да денежки отсчитывать.

Скоро кончились и боевые, и наградные, и подъемные. Кончились деньги.

А мытари все идут и идут. Дескать, давайте братцы, платите. И все по закону.

— Эх, — сказал Даниил-изобретатель, — видно эти бритые ребята знали, что говорили. Ступай-ка брат-солдат к Мальчишу с Безяйчиком, и забей эту… стрелку. Мириться будем.

— На хрен нужно, — проворчал брат-солдат, однако пошел.

Мальчиш с Безяйчиком официально держали керосиновую лавку на окраине города. Лавка размещалась в невзрачном приземистом строении из красного кирпича, бывшем лабазе купца Скороделова, вошедшего в историю города Растюпинска, как меценат и покровитель искусств. Благодаря купцу Скороделову город Растюпинск славился на всю страну своим театром, в котором ставили пьесы Шекспира и Шиллера, вследствие чего некоторые растюпинцы щеголяли звучными именами, типа «Гамлет» или «Вертер». Но это было давно. В этом же лабазе господина Скороделова местные и приезжие Вертеры да Фортинбрасы пустили в расход. В полном соответствии с канонами драматического искусства.

А теперь над бывшей лавкой-узилищем висела солидная вывеска, выполненная в стиле социалистического официоза. Золоченые буквы складывались в надпись:

«ООО «Мальчиш и Безяйчик» Керосин и сопутствующие товары».

Пониже мелким шрифтом было обозначено:

«Оказываем услуги в организации свадеб, юбилеев и похорон. Гробы напрокат. Недорого!»

Что собой представляют эти самые, сопутствующие керосину, товары, можно было только догадываться. Но искушенный клиент понимал, что «сопутствующие товары» как бы заполняли промежуток между собственно «керосином» и организацией свадеб, юбилеев и похорон с гробами напрокат.

Как бы там ни было, но пахнувший керосином бизнес Мальчиша и Безяйчика процветал, несмотря на непрезентабельный вид лавки. Об этом говорили могучие зверовидные автомобили, приткнувшиеся на засыпанной гравием площадке перед входом в лавку, ну и некоторые другие признаки. Например, вхожесть учредителей в высшие деловые и политические круги города Растюпинска, финансирование собственной газеты с претензионным названием «Солнце Растюпинска», а главное, народная молва. Зачем искать признаки состоятельности человека, когда об этом и так все знают, спрашивается?

Неразговорчивые ребята, все, как один трезвые, с шеями на ширине ушей, покосились на Ивана-солдата и вежливо попросили погодить немного. Потом самый широкий из охранников позвонил по мобиле и коротко бросил:

— Проходи.

Даже обыскивать не стали.

В лавке, как и полагается, пахло керосином.

Мальчиш сидел за обшарпанным конторским столом и пялился в экран навороченного компьютера с плазменным дисплеем. Безяйчик обретался тут же, за другим, не менее обшарпанным столом и что-то азартно кричал в телефонную трубку. Можно было разобрать только отдельные фразы:

— Сколько, говоришь, медных? Понял! С крышками или без? Сам понимаешь, Абдулла, с крышками в полтора раза дороже. А на фига к медному тазу пластмассовую крышку? К медному медная полагается, а то — не фонтан! Лады… ну, бывай! Давай, давай, работай!

— Ага, созрели, значит, — сказал Мальчиш, увидев Ивана-солдата. — Погоди немного, я сейчас этого гада прикончу и займусь тобой.

На экране компьютера, раскорячившись, прыгали многоногие чудовища, которых Мальчиш азартно расстреливал из бластера. Наконец, последний враг в страшных корчах издох, и хозяин лавки с явным сожалением оторвался от монитора.

Однако прежде чем начать разговор с Иваном, он повернулся к Безяйчику и спросил:

— Ну, чего там опять?

— Да у Абдуллы тазы кончились. Просит срочно поставить ему две дюжины медных, да центнер пластмассовых. А крышки брать не хочет. А у нас крышка входит в комплект поставки. Как же без крышки-то? Никакого навару! И насчет Медного Гоблина ругается, сроки, говорит, срываем, санкциями какими-то грозится.

— Что у них там творится, гражданская война, что ли? Ладно, скажи ему, пусть пока по двое в тазу хоронят, а через пару деньков мы новую партию подгоним. И Медного Гоблина в срок доставим, все будет пучком. Абдулла, он хоть и черный эльф, а пацан правильный. Конкретный.

— Да ему, кажись, не для похорон. Он что-то про другое базарил. Вроде как мода там такая у них образовалась. Карачунов они тазами ловят. Экстремальный вид спорта.

— А как к этому сами карачуны относятся? — заинтересовался Мальчиш.

— Нормально относятся. — Пожал плечами Безяйчик. — Ресторан открыли с национальной кухней. Миссионеров в тазах тушат и с укропчиком подают. А поскольку миссионеров нынче раз-два и обчелся, у них за миссионера турист идет. Которому не повезло. Блюдо такое, так и называется, «турист в собственном тазу».

— Во дает Абдулла, в натуре! — восхитился Мальчиш.

Наконец, компаньоны обратили внимание на переминающегося с ноги на ногу посетителя.

— Ну и чего? — ласково спросил Безяйчик. — Чего пришел, Кент? Хреново, значит, без друзей? Обижают?

Иван-воин хотел, было обидеться и устроить в этом подозрительном, отвратительно воняющем керосином офисе погром, но, неожиданно для себя самого, сдержался, и честно ответил:

— Хреново!

— То-то! — назидательно сказал Мальчиш. — Ну, давай, предлагай.

— Чего? — искренне удивился Иван.

— Чего, чего… — бабки, капусту, чего ты там можешь предложить, откуда я знаю? Ты же к нам пришел, а не мы к тебе?

— Ну, не знаю, — сказал Иван и задумался.

— Ладно, — смилостивился Мальчиш. — Условия прежние. Мы пригоняем тачку, вы ее обрабатываете, так, чтобы ее на родной фирме не признали. А мы перетрем с кем надо, и все будет путем. Через год на Канарах отдыхать будете и нам спасибо говорить.

— Или на нарах, — встрял Безяйчик. — Тоже полезно.

— Так тачка же чья-то, — сказал брат-солдат, когда увидел приземистую, налитую силой машину. — Кто-то, может, всю жизнь копил на такую тачку. А мы ее…

— Да не боись! — засмеялся Безяйчик. — Такие тачки на последние копейки не покупают. На нее так просто не заработаешь, можешь мне поверить. Так что, трудитесь спокойно, пусть совесть вас не мучает. Такие тачки с самого начала паленые, потому как покупают их исключительно на краденые бабки. Так и передай старшему вашему.

— С тобой, кстати, особый разговор будет, — Мальчиш задумчиво почесал в бритом затылке. — Парень ты и в самом деле крутой, вон, как нас приложил. Только бестолковый. Не тех мордой в капот суешь.

— А кого надо? — заинтересовался Иван-воин.

— Ты в столице свои кровные сразу получил? — хитро спросил Безяйчик.

Иван-солдат помялся немного, потом решил сказать правду.

— Сразу не получилось. Пришлось какого-то типа слегка погладить. Да, по-моему, это и не человек был, а так, крыса.

— Слегка! — заржал Безяйчик. — Уж на что крысячья порода живуча, а этот лапки-то напрочь отбросил, после твоего «слегка».

— Так что, он и вправду крыса? — изумился Иван-солдат. — А я думал просто так, выродок рода человеческого.

— А ты на сиденье погляди. — Мальчиш откинул вверх дверце спортивного купе ярко-желтого цвета и ткнул пальцем в нежно-кремовое кожаное кресло. Во, видал?

— А зачем здесь дырка? — простодушно спросил солдат.

— Как зачем? Для хвоста! — Безяйчик гордо посмотрел на Ивана. — Эх ты, служба!

— Ну, тогда… — начал, было, солдат, и опять задумался.

Если бы вы знали, какие дела вершатся за обшарпанными дверями московских коммуналок, вы, честное слово, с большим почтением отнеслись бы к этому городу. Но вы не знаете, вы в лучшем случае догадываетесь, и, слава богу…

Растюпинскские приехали в первопрестольную на старой-престарой «Копейке», посмотреть не на что. Конечно, если бы какому-нибудь продвинутому инспектору приспичило бы проверить ходовые качества этой самой «Копейки», он бы весьма и весьма удивился. Старенький «Жигуленок» запросто разгонялся до сотни за неполных четыре секунды и, при желании, мог развивать скорость около трехсот километров в час. А как же могло быть иначе, если Даниил с помощью хитроумной топологии сотворил его из той самой «Ламбордини»? И пускай машина приобрела истинно копеечный вид, душа у нее осталась прежней, пятисотсильной душой породистого гоночного автомобиля. И как же страдала эта душа!

Безяйчик, сидевший за рулем, то и дело ругался черными словами — тачка ни в какую не хотела плестись по шоссе с приличной для старого «Жигуля» скоростью, все время норовила вырваться из унылого общего потока автомобилей и, когда ее осаживали, обиженно рыкала мотором. Но Мальчиш сказал:

— Нечего выпендриваться, все должно выглядеть естественно и натурально.

Но и нахлебались, конечно, с этой естественностью! Еле доплелись. Хорошо дорожный патруль нигде не остановил, потому что с «копеечников», как известно, взять нечего.

Поставили тачку на стоянку у Измайловского оптового рынка, и для начала решили осмотреться. Тем более что и ночлег рядом имелся. Неподалеку проживала Танька-шаманка, а у нее в былые времена, когда она еще в Растюпинске обреталась, кто только в котятах не ходил. А уж Безяйчик-то и вовсе от Татьяны ума набрался, книжки читать стал и даже стишки пописывал. Типа:

И прочее такое. Лирику, в общем…

Мальчиш в Растюпинске, тоже к Татьяне захаживал, как вернется с зоны, немного придет в себя, так и зайдет. Любил он о всяких высоких материях порассуждать, о происхождении вселенной там, или о способах варки чифиря. Меж собой они Таньку называли «Инессой», только вслух боялись. Шибко сердилась шаманка за это погоняло. Могла и ушибить.

В общем, заваливается Растюпинскская братва к Таньке-Инессе в коммуналку, шамовку в холодильник, пузыри — на стол, знают, что у шаманки, как правило, пожрать-выпить нечего, сама невесть каким духом питается. Только ясно, что не святым. Вон как лицо-то обтянуло.

Сдала, сдала шаманка, а ведь совсем недавно казалось, все ей нипочем.

Надо сказать, владела шаманка древним и почти забытым в России гаданием на мурашках. И силой тоже владела, только силу эту в основном на себя тратила, потому и не старилась. Надо же, четыре раза замуж выходила, и два из четырех — за сотрудников силовых структур. Кагебешники, по идее, должны были бы от Татьяны как черт от ладана шарахаться, а они наоборот, наперебой руку, сердце, да московскую прописку предлагают! Скажете, не шаманство? Шаманство и есть!

Сели они за стол, как полагается, пригубила шаманка зеленого вина, да посетовала, что черного нет. Рюмка черного вина ее живо бы в прежнюю норму привела. Да только где оно теперь в России черное вино? Белое, и то из привозного спирта делать стали, вот и нет в нынешнем вине никакой силы, одна дурь. А черное и раньше, разве что верлиоки умели гнать, на черном грехе оно настояно, в черном чане сброжено, и на черный день приготовлено. Но это так, к слову.

— Ну, Татьяна, ты чего-то не помолодела, — деликатно говорит Безяйчик. — Раньше все молодела, да молодела, любо-дорого было посмотреть на тебя, а сейчас вот сдала. Или чего случилось?

— А… — неопределенно протянула шаманка, по-старушечьи кутаясь в платок. — Ты лучше молодого человека мне представь. Чую я, неспроста он с вами, да еще сам-третий.

— Да это новый наш кореш, Иван-солдат, знакомься, Татьяна. — Говорит Мальчиш. — У нас с ним, понимаешь ли, общие интересы в первопрестольной. Ты его не стесняйся, он свой в доску!

— Вижу, что свой, да не только свой, — отвечает шаманка, и на Ивана эдак так по-особому смотрит. — И сила в нем есть, только не вся, а третья часть.

— Хорошо, хоть не восьмушка, — засмеялся солдат.

— Ты, Танька, опять за свое, — смеется Безяйчик. — Только с охмурежем у тебя сейчас не очень-то получается. Или случилось что? Ба, да ты вроде как и впрямь постарела?

— А ты только заметил? — сказала шаманка.

И тут все сразу увидели, что разговаривают со старухой. То-то она шамкает, зубов ведь почти и не осталось.

— Кто это тебя так? — спросил Мальчиш. — Ты скажи, а мы уж предъяву сделаем по полной программе!

— Беда у меня, — говорит шаманка. И лицо у нее сделалось, как далекая северная луна сквозь черные пихтовые ветви, или, как проигранный до прозрачности бубен, в который стукни — порвется. — Не стало удачи в городе Москве, не стало ее и во всей России, вот и постарела я. Не из чего мне теперь пряжу тянуть. Раньше я у того чуток, у другого чуток — вот и набиралось старой шаманке на жизнь. А теперь глянешь на человека, а у него последняя нитка фарта, да и та вот-вот сгнила почти. Не забирать же! Вот и старею. А вы как сюда, чую, что по делу, да не разберу по какому. Вдаль плохо видеть стала.

— Ты, вот что, — опасливо обратился к ней Мальчиш, — погадала бы нам на фарт. У тебя мурашки-то еще остались?

— Покойны они, — вздохнула шаманка. — Пробудить, конечно, можно, да не знаю, что получится. Силу заемную надо, у меня своей нынче маловато.

— Ну, ты, Инесса, не переживай, — забеспокоился Безяйчик. — Если бабок надобно, так мы сейчас кое-кого тряхнем, и подбросим тебе на прожитье. К врачам сходишь, подлечишься, зубов себе прикупишь, глядишь, следующей весной опять на твоей свадьбе гулять будем.

И поежился, потому что за «Инессу» и схлопотать можно было. Только на этот раз шаманка не обратила на прозвище никакого внимания, видно и в самом деле стала плоха.

— Нету в деньгах той силы, которая мне надобна, — отмахнулась шаманка. — Ты наливай, давай. Да мне в чай маленько плесни, не пью я нынче крепкого.

— А ты вон у него силушки возьми, — сказал не то в шутку, не то всерьез Безяйчик. — Сама же сказала, что есть в нем сила. Пусть с тобой поделится, а ты за это нам погадаешь.

— Не могу, — сморщила и без того запавшие губы Татьяна. — У него сила прямая, как воинский луч, острая, будто холодное железо, и чистая, словно красная медь, не по нутру мне такая сила. Вот кабы эту силушку, да через могильную землю процедить, в ржу, да медную зелень обратить, вот тогда бы…. Да что это я, ведь есть у него то, что мне надобно, есть, вон в кармане лежит. Даже отсюда чую, только никак не разберу, что там у него.

— Давай, Сержант, доставай, что там у тебя в кармане, — серьезно сказал Безяйчик, — не жмоться.

— Я между прочим, капитаном в отставку вышел, — обиделся Иван.

— Это не важно. В нашем деле ты все равно больше чем на сержанта не тянешь, — ответил Мальчиш. — Значит, так и будешь покамест Сержантом. Присваиваю тебе такое погоняло.

Иван неохотно полез в карман и вытащил почерневшую серебряную пулю, размером с инжир. Такую же сплющенную и, по всему видать, старинную, потому, что ни в одно современное охотничье ружье не влезет. Калибры нынче не те.

— Вот, — говорит. — Берите, не жалко. Я ее у одного душмана в подсумке нашел. Сам не знаю, зачем с собой столько лет таскал, а смотри-ка — пригодилась! А то ни выбросить, ни продать.

Это же Несмертельная Пуля, — шаманка аж вскинулась. Глаза зеленым налились, в волосах молнии стреканули. — Да еще и неупокоенная! Ну-ка, давай сюда, покуда делов не наделал!

Иван молча протянул черную луковку шаманке.

Взяла шаманка несмертельную да неупокоенную пулю, с ладони на ладонь перебросила, будто уголек.

Жжется!

Бросила в стакан, водки добавила, отхлебнула глоточек — совсем чуть-чуть, и замерла, словно прислушивалась к чему-то. А в самой, как будто костер развели — в глазах уже не зелень, а алое что-то сквозь веки светится, морщины разгладились, желтое лицо порозовело. Потом вздохнула, и сказала:

— Страшная сила в Несмертельной Пуле, если, конечно, знать, как ее использовать. Вам это, слава создателю, не дано, а кому дано, тот не знает.

— Какая такая сила? — заинтересовался Иван-воин, он же Сержант. — Тем более, сама же сказала, что она несмертельная. По-моему, настоящая сила как раз в смертельных пулях заключается. Сколько раз видел, иная пуля свистнет — и ничего, только волосы холодом продернет, а иная прилетит без звука, шуркнет тихонько, словно кто кровью в снег сплюнул — и все — конец.

— Ошибаешься, солдат, — качает головой шаманка, — ох, как ошибаешься. Несмертельная пуля, эта та пуля, которая крови хлебнула, да жизнь до конца не выпила. И в землю не упала, не упокоилась, значит. Вот и ждет такая пуля своего часа. Сила в ней да ярость великая. Думаешь, почему раненые пулю, которая в них попала, с собой носят?

— Почему? — спросил Иван-солдат и машинально потрогал грудь. Там на стальной цепочке висела обыкновенная автоматная пуля калибра семь целых шестьдесят две сотых миллиметра. В госпитале подарили. После операции.

— А потому, что это смерть свою они на цепи держат. — Шаманка посмотрела на Ивана, и усмехнулась. — А пока смертынька на цепи — быть солдату живу. Одна смерть от другой защитит, если, конечно та, другая, проворней да сильней не окажется.

— А это чья смерть? — Мальчиш показал на черную луковку в стакане. Вокруг пули-луковки хороводились маленькие пузырьки, словно водка ни с того, ни с сего закипать начала.

— Не ваша, — засмеялась шаманка. — А чья — не скажу!

— Так, выходит, это ты от чьей-то смерти так на глазах и раскрасавилась? — возмутился Безяйчик. — Нет, ты правду скажи!

— А жизнь она всегда от смерти происходит, больше-то не от чего. И не зыркай на меня глазищами, не больно-то я пугливая! — сказала Татьяна, достала их карману закопченную трубку-носогрейку и затянулась вонючим болгарским табаком. И в каком только соцреализме она его купила? — Ну, чего знать желаете? Спрашивайте, пока я добрая, а то ведь я и передумать могу. Да и недосуг мне с вами тут…

Иван смотрел рот разинув то на Мальчиша с Безяйчиком, то на шаманку. Что-то вроде изменилось, а не понять что. Потом сообразил — теперь шаманка здесь главной стала, а Растюпинскские ребята перед ней словно съежились и мягкой шерстью обросли. Котята. Хотя и шипят.

А шаманка наоборот, залоснилась-закруглилась, волосы расправились, губы улыбаются, даже зубы, вроде, резаться стали. Да еще, какие острые. Нелюдские.

— Да какая же она старуха? — подумал Иван. — У Безяйчика, вон, похоже, в штанах тесно стало, вон, как заерзал.

— Ты, бабка, — сказал он вслух, — кончай людям мозги парить. — Думаешь я тебе эту хрень — тут он ткнул пальцем в стакан с несмертельной пулей — в подарок привез? Ошибаешься, желторожая, серебряшку еще заработать надо. Оклемалась маленько, и будет! Давай, делай что надо.

Взял стакан с водкой, поболтал, так что пуля о стенки зазвенела, да одним духом в себя и опрокинул. Крякнул, колбаской закусил, черное серебро пальцами из стакана вынул, обтер об рукав, да обратно в карман и сунул. Шаманка только рот открыла.

— Ай, силен, ты Иван-воин, — сказала шаманка, когда Мальчиш с Безяйчиком ее минералкой отпоили. — Надо же, и смерть-водка тебя не берет! Ну, коли, выпил — жди похмелья. А пулю себе оставь на память, нету в ней больше силы, я первую пробу сняла, а остальное ты допил и не поперхнулся.

— С похмельем я, как-нибудь справлюсь, у нас на этот случай прибор имеется, — усмехнулся солдат. — А ты обещала погадать, давай, гадай! Тоже мне, Инесса выискалась!

— Ну ладно, — сказала Татьяна, — погадаю!

Шаманка подошла к серванту, выдвинула ящик и достала оттуда большой плоский предмет, похожий на коробку от конфет, или на шахматы, только без шашечек. Поставила коробку на стол, сдвинув бутылки и тарелки с закуской, потом полезла куда-то в книжные полки и извлекла оттуда тонюсенькую свечку. Таким на рынке цена — пучок пятачок. Граждане теперь часто свечи покупают на случай отключения электричества. Так что, свечной заводик в наше время, стараниями энергетиков, дело очень даже прибыльное.

Между тем, ведьмачка взяла у Мальчиша финку с наборной рукояткой, положила свечку на столешницу и порезала ее на коротенькие желтые цилиндрики, с вершок всего длиной. Лунки в одной стороны концом финки проковыряла и белые фитильки выпростала наружу. Потом открыла коробку. Братва дружно сунулась посмотреть — что там? И так же дружно отпрянула. Аж головами стукнулись.

В коробке было что-то вроде лилипутского кладбища. Аккуратные могилки с квадратными камешками-памятниками располагались ровными рядами, словно конфетные ячейки с поставленными на попа шоколадными батончиками. Только на могилках имелись маленькие, аккуратные холмики, покрытые зеленой плесенью. Кое-где виднелись малюсенькие растрепанные веночки с совсем уж микроскопическими надписями на них.

Шаманка установила свечечки на могилках, но не на всех, а по выбору. На некоторые холмики только посмотрела, покачала головой, поправила камушки, а свечку ставить не стала.

Добыла огонь, трут раздула, и свечечки на могилках затеплила. А потом принялась руками над кладбищем разводить и приговаривать:

Тут над могилками, где свечечки горели, появились светящиеся розовым светом огоньки-пушинки. Встали над горящими свечами, а потом медленно поплыли к шаманке, словно их что-то притягивало. А шаманка ладонями к себе делает медленно так, а потом, когда огоньки в стайку сбились, ладони наружу поворотила, дескать — стоп. Огоньки послушно остановились и принялись тихонько кружиться, образовав небольшой мерцающий шарик.

— Мурашки! — испуганно прошептал не то Мальчиш, не то Безяйчик. А Иван и так уже понял, что это мурашки. Только не страшно ему было. Точнее, не очень страшно, а если и пугало что-то, так только то, что очень уж тихо все происходило. В американском кино все не так — там шум, грохот, слизь во все стороны, и вот уже покойничек из могилы вылез сопли развесил, слюни распустил, так и ищет, кого бы сожрать. А здесь как-то уж больно по-домашнему.

А шаманка и вовсе разошлась, рукава халата разлетаются, круглое лицо золотом налилось, и кажется, что волки ей откуда-то издали отвечают. Хотя, откуда в Москве волки?

Потом вдруг, как дунет на шарик. Мурашки и разлетелись по комнате. Розовым по стенкам так и черкнуло! А братва шарахнулась в стороны. Не дай бог мурашка прицепится.

— Батюшки, форточка-то закрыта, — вспомнила вдруг шаманка. — Форточку отворите, а то побьются они о стены.

Иван опомнился и бросился отворять форточку. И то сказать, пора было, накурили в комнате — не продохнуть.

Мурашки еще немного пометались по комнате, потом сбились у открытой форточки в слабо светящуюся кучку, брызнули наружу и пропали в сентябрьской ночи. Только свечки в коробке остались гореть.

— И куда это они направились? — спросил Безяйчик, когда немного пришел в себя. А Мальчиш промолчал. Только в ухе у себя спичкой ковырял. Потом спичку вытащил, посмотрел на нее и с облегчением сказал:

— Ух, чисто! То есть, в ухе, конечно, как говорится, гречку сеять можно, но мурашки там нет. Показалось.

А шаманка стоит посреди комнаты — ростом даже выше стала, грудь поднялась — дышит! Был бы здесь какой-нибудь полковник, сразу предложил бы свою чистую руку да горячее сердце. А не взяла бы Танька — так бросился бы сгоряча своей холодной головой в ближайший тихий омут. И с концами.

А шаманка повела крутым эскимосским бедром, да и говорит:

— Ну, чего рты разинули. Мурашки еще не скоро вернутся, я их далёко послала. Деньги-то еще у кого остались? Давайте, я за зельем схожу. Да не суетись ты, Безяйчик, я сама, а то еще купишь какой-нибудь ерунды.

Взяла пятихатку, кацавейку накинула, туфли на босу ногу и — только дверь хлопнула.

Вот так шаманка!

.

Оставим Даниила с Бугивугом знакомиться с призванной из эфира душой, точнее, с неким странным фантомом русской национальности, о котором пока можно сказать только то, что с вредными привычками у него все в порядке. Пусть Иван-солдат с Мальчишем и Безяйчиком готовятся обрадовать московских крысогархов своим появлением, рискуя уподобится симпатичным, но чересчур доверчивым жуликами из рассказа О'Генри — пусть! Посмотрим-ка лучше, что поделывает Васька-гусляр.

Как помнится, ему определили заниматься рекламой и маркетингом. Сейчас многие занимаются рекламой и маркетингом, пользы от этой деятельности никакой, сплошное моральное удовлетворение, деньги да прочая ерунда. Словом, суета сует и томление духа. Только вот, какой рекламой и маркетингом можно заниматься, работая в свежеиспеченной фирмочке, единственной продукцией которой пока является темпоральный тюнинг паленых тачек? Чем, спрашивается, заняться простому русскому парню, если ему заняться нечем? Правильно! Или уйти в загул, или пойти по бабам. Если кому-то не нравится народное выражение «по бабам», то пусть ищет ему цивилизованную замену, я лично подобными лингвистическими извращениями заниматься не собираюсь.

Так что, Васька пошел по бабам. Тем более что для специалиста по рекламе это совершенно естественно, потому что значительная часть рекламы адресована именно женщинам. Фраза великого поэта «Я, Вань, такую же хочу!» как нельзя лучше определяет суть воздействия рекламы на мужчин, а именно — через женщин. Женщина, как правило, знает, чего хочет, а если и не знает, то все равно хочет чего-нибудь, и реклама просто помогает женщине конкретизировать ее желания. И потребовать от «Вани» их немедленного осуществления. Так что в походе рекламщика «по бабам» есть глубокий смысл. Тем более, все необходимые данные у нашего героя имелись, как-то — кудрявость, могутность и обаяние. Могутность, кстати, после электроопохмела повысилась настолько, что по бабам идти все равно пришлось бы.

Итак, Василий тряхнул кудрями, подстроил отремонтированные братом электрогусли, с удовольствием ощутил гудение напряженной могутности и пошел.

Представляете ли вы себе город Растюпинск? А город Верхнещивск? Вообще, представляете ли вы себе провинциальный российский город, географически расположенный в среднем Подмосковье, а может быть, и в каком-нибудь другом месте? Особенно, если этот город погружен в легкое безвременье, как всегда бывает в последний день лета? Если представляете, то не стоит его и описывать, а если нет — то тем более не стоит, потому что все равно адекватного описания не получится. Ведь в последний день лета чего только не случается, есть в этом дне какая-то особая магия, что-то дремучее и вещее. И хорошо, что этот день не объявлен каким-нибудь официальным праздником, пусть он существует сам по себе и для тех, кто способен в него войти, наподобие тридцать первого июня, хотя, смею вас уверить, дни эти очень даже отличаются друг от друга.

Братец Василий весело шагал сквозь замершее в полуравновесии, готовое медленно и неумолимо опрокинуться в осень пространство российской глубинки, пахнущее хрупким кленовым кружевом, улавливая своей артистической душой тонкие флюиды, словно паутинки, плывущие в прохладном чистом воздухе, серебристые ниточки судьбы, сулящие неожиданное и приятное приключение.

Короче говоря, мужик шел по бабам!

В маленьких российских городках главная улица, как правило, одна-единственная. И эта улица является продолжением дороги, связывающей городок с остальным миром. Конечно же, именно на главную улицу, носившую гордое, но почти забытое имя героя битвы при Калке былинного богатыря Растюпы и вышел Василий-гусляр. Кстати, на чьей стороне сражался богатырь Растюпа, и какова его национальная принадлежность, до сих пор является предметом спора историков, но жителям города Растюпинска это как-то все равно. Они по праву гордятся легендарным основателем своего города, хотя о нем, кроме участия в упомянутой битве, известно было немного. Однажды, как гласят устные предания, Растюпа отбил у неких не то купцов, не то разбойников, аж семь царских дочерей сразу, и, что характерно, на всех женился. Так что, хождение по бабам издревле являлось народным Растюпинскским обычаем, при этом процедура непременной женитьбы почему-то Растюпинскцами, как правило, всерьез не рассматривалась. Видимо, они считали это делом второстепенным.

На проспекте Василий увидел породистый автомобиль нежно-серебристого, с легким оттенком розового, цвета, стоящий поперек неширокой проезжей части. «Bentley Continental GTC» определил его Василий, и подошел поближе. Нечасто такие автомобили радовали прикосновением своих аристократических шин избитые улицы города Растюпинска.

Немного в стороне от роскошного автомобиля раскорячился старенький «Москвич» с развороченным багажником. У «Бентли» же была разбита фара и слегка помят бампер. Но автомобиль-леди оставался таковым даже с подбитым глазом и скособоченной челюстью, чего нельзя сказать о «Москвиче».

Хозяин «Москвича», тощий старикашка склочного вида направлялся к «Бентли», очевидно, для того, чтобы сделать предъяву.

И тут дверь роскошного купе стала отворяться.

В проеме показались невыразимо стройные женские ноги, при виде которых у Василия сладко заныло сердце, а могутность вообще повела себя так, как будто ее напрямую подключили к электроопохмелу.

Я не оговорился, из автомобиля показались именно ноги, а не одна нога, поскольку их обладательница явно была образованной дамой, имеющей представление о том, как женщина должна садиться и выходить из машины и не забывающая об этом даже в аварийной ситуации, которая была налицо.

«Издалека-долга, растёт твоя нога…» пронеслись в кудрявой голове Василия лирические строки, и это было истинной правдой! Ослепившее его видение не блистало вульгарным целлулоидным глянцем лайкры, не шокировало взгляд черными ремешками подвязок, придающих женщине, в лучшем случае, очарование умело запряженной лошади, нет! Это были нормальные в меру длинные ноги молодой здоровой женщины, и именно поэтому они показались Василию прекрасными. И электроопохмел был здесь совершенно не при чем.

Василий мигом оказался у «Бентли» и протянул руку, помогая даме — а это была, безусловно, именно дама — выйти. Одновременно, он самоотверженно заслонил незнакомку от надвигающегося старикашки с недвусмысленно занесенной палкой-клюкой.

— Спасибо! — сказала незнакомка, принимая мужественную руку гусляра, и вышла из лимузина.

Описывать красивую женщину все равно, что попытаться описать летнюю ночь, сложно и малоэффективно. В ночь и в женщину полагается входить. Но, поверьте мне, появившаяся из автомобиля особа и в самом деле была подобна летней ночи, сулящей нечто колдовское, чего, в принципе, не может быть, но все-таки, вот-вот случится.

— А-а! — раздался радостный скрипучий голос старикана. — Понапокупали правов, а сами-то и ездить не умеют! Всех засужу!

Василий обернулся на голос и признал в пострадавшем обладателе «Москвича» бывшего городского прокурора, а ныне известного общественного правозащитника Измаила Петровича Вынько-Засунько. Измаил Петрович, выйдя в отставку, всерьез занялся правозащитной деятельностью, успешно сочетая последнюю с бизнесом. Вышедший на пенсию работник правоохранительных органов неожиданно для многих — но не для всех — оказался полноправным владельцем двух автозаправочных станций, одной в черте города, другой — на шоссе, ведущем в столицу. На стареньком «Москвиче» он ездил исключительно из принципа, демонстрируя, таким образом, патриотизм и близость к народу. Кроме того, «Москвич» был всеяден, то есть безропотно потреблял дрянной, разбавленный соляркой бензин, которым Вынько-Засунько торговал на своих заправках.

Дорогие импортные автомобили, которым неосмотрительные владельцы вкатывали порцию вынько-засуньковского топлива, через десяток километров глохли, как миленькие и отправлялись прямиком на станцию автосервиса, которой владела молодая жена пенсионера, госпожа Венера Засунько-Кобель. Таким образом, с одной стороны, действия бывшего прокурора демонстрировали полное отсутствие классового братства у российских капиталистов с одной стороны, и трепетное отношение к семейному бизнесу, с другой.

Связываться с господином Засунько было опасно, а судиться — бесполезно. Кроме того, очевидно, что незнакомка была, так или иначе, виновата в случившемся дорожно-транспортном происшествии. Может быть, фибры ее женской души почувствовали ступившего на тропу любви Василия и затрепетали? Может, просто каблук подвернулся, и ступня соскочила с педали тормоза — кто знает?

— Не беспокойтесь, сударыня, сейчас я все улажу, — церемонно сказал гусляр, коснувшись подбородком волос незнакомки. Могутность отозвалась на прикосновение радостным колокольным звоном.

Незнакомка ничего не сказала, просто на миг задержала свои пальцы в руке гусляра и отошла в сторонку.

Василий, мощным волевым усилием унял набат в джинсах и храбро вступил в переговоры с господином Вынько-Засунько.

Отставной прокурор, между тем, прислонил палку к крылу спорткара, извлек из кармана дрянной китайский калькулятор и увлеченно нажимал на кнопочки. Потом посмотрел на дисплей, удовлетворенно хмыкнул, и обратил, наконец, внимание на Василия.

— Как расплачиваться будем, молодой человек? — скрипуче спросил он. — По курсу или через суд?

— По курсу, — неосторожно ляпнул Василий. — Мы же цивилизованные люди.

Старикан недоверчиво покосился на владелицу роскошного автомобиля, дескать, кто это тут такой цивилизованный? Потом остро взглянул на Василия и сказал:

— Ну, по курсу, так по курсу. Значит, получается вот что. Автомобильчик я брал еще в семьдесят втором по госцене, это четыре тыщи восемьсот рубликов. Доллар тогда стоил, дай бог памяти, девяносто копеечек за штучку. То есть, получается, с вас, ежели по курсу, то пять тыщ триста тридцать три доллара и тридцать три цента. Учтите, ноль целых, тридцать три сотых цента, и так далее, я вам скостил, учитывая, что сам немного виноват, задумался, что в моем возрасте простительно. Как платить будем? Лучше наличными, пенсия, знаете ли, мизерная, а у меня молодая жена на руках.

Василий опешил и взглянул на незнакомку. Та стояла немного поодаль, поставив ногу на бордюрный камень, стройная и прекрасная, как мраморный ангел на могиле неизвестного братка, и такая же далекая от происходящего. Впрочем, не такая уж и безучастная. Ангелы, как известно, не пользуются мобильными телефонами, а прекрасные незнакомки пользуются. Пока Василий выяснял отношения с пострадавшим пенсионером, красотка успела куда-то позвонить и теперь убирала плоский телефончик в изящную черную сумочку.

Потом женщина подошла к Василию и немного капризным голосом сказала:

— Пожалуйста, проводите меня в какое-нибудь приличное кафе. Придется подождать пару часов, пока за мной приедут.

— А деньги? — вскинулся Вынько-Засунько. — Денежки платите, и идите себе, куда хотите! Хоть в кафе, хоть в трактир с нумерами. Повадились пенсионеров обижать, олигархи проклятые!

— Вам заплатят, — небрежно сказала незнакомка, не глядя на пенсионера. — Так есть здесь куда пойти, ли нет?

И тут Василия осенило!

Чтобы завоевать женщину, надо, прежде всего, помочь ей, потом удивить, а лучше и то и другое одновременно.

— А нет ли другого способа уладить это маленькое недоразумение? — светским тоном произнес он, обращаясь к отставному прокурору и одновременно слегка приобнимая незнакомку, словно беря ее под защиту.

— Как же, есть! — ехидно ответил старикашка. — Сделайте мне машину, чтобы была, как новенькая, тогда с вас будет причитаться только за моральный ущерб.

— Договорились! — воскликнул Василий, надеясь, что братец Даниил не подведет, и подмигнул незнакомке. — Вы не против, сударыня?

— Что ж, пожалуй… — хрустально отозвалась владелица лимузина.

Звонарь в Васильевых джинсах радостно отозвался на эту фразу гулким ударом большого колокола.

У запасливого пенсионера имелся трос, которым искалеченного «Москвича» прицепили к роскошному «Бентли» и автопоезд медленно двинулся в сторону Даниилового гаража, вызывая оживление, как пешеходов, так и автовладельцев. Только милиции нигде не было видно. Наверное, по законам мистики и любви, они были бы здесь лишними, и без них хватило неразберихи.

Когда участники дорожно-транспортного происшествия добрались до гаража, перевалило за полдень.

Даниил с Гремлином сидели за столиком около распахнутой двери и о чем-то вполголоса разговаривали с пустым пространством напротив. На столике стояла бутылка и была разложена немудрящая закусь.

Когда Василий вышел из «Бентли», головы беседующих повернулись к нему, а когда следом за братцем из низкого купе показались ноги прекрасной незнакомки, прямо из пустоты раздался жизнерадостный восхищенный возглас:

— Вот это бабец!

Даниил с гремлином зашикали, вскочили, пытаясь собой прикрыть обладателя голоса, но сделать это оказалось не так-то просто. Попробуй-ка, прикрой пустое место!

Что-то прошуршало в пространстве, легкий ветерок нескромно тронул край и без того короткой юбки незнакомки, на ее лице появилась удивленная гримаска и незнакомка вскрикнула:

— Ай, оно меня…!

— Не надо пугаться, девочка, — донесся из пустоты вальяжный баритон. — Я всего-навсего дотронулся до краешка вашего платья, а поскольку оно оказалось весьма коротким — слегка увлекся… И бросьте это ваше «оно». Я, между прочим, видный мужчина, поэт с высшим техническим образованием.

— Что-то ты какой-то прозрачный, мистер поэт, — с сомнением сказал Бугивуг. — Полезай-ка лучше в грузовик, как и положено, а не то я тебя живо изгоню обратно в эфир! И прекрати приставать к клиенткам, все равно ведь…

— На что ты намекаешь? — вскипел поэт. — Правильно, поэта в России каждый обидеть рад, особенно, если он дух! Не полезу я в вашу раздолбайку, что я вам, барабашка какой, что ли?

— Что же ты, так и будешь мотаться туда-сюда? — миролюбиво спросил Даниил. — Духу непременно надо во что-то вселиться. А то не по правилам получается.

Василий с незнакомкой недоуменно смотрели то на Даниила, то на гремлина, втолковывающих что-то пустому месту, потом бросили это занятие и стали смотреть друг на друга. Честное слово, совместное непонимание некоторых вещей сближает иногда даже больше, чем совместное проживание! Особенно, если присутствует взаимная симпатия. И давайте не будем им мешать…

— Ну, не хочешь в грузовик, — покладисто сказал Бугивуг, — тогда вселяйся куда-нибудь еще. Только машины клиентов не трогай, а то конфуз получится.

— Вселюсь, будь спок! Вон я вижу, у вас тут интересная хреновина имеется, — пропыхтел поэт. — Вот уже вселился!

Внутри бутылки Клейна что-то тихонько загудело, потом послышались шаркающие звуки, словно кто-то подметал пол, хлопнула астральная дверца, и на какое-то время все стихло.

— Вот зараза! — воскликнул гремлин. — Он же в бутылку полез!

— А куда, по-твоему, ему было деваться, если он и впрямь поэт? — спросил Даниил. — Конечно, в бутылку.

А «студебеккер» так и остался неодушевленным. Впрочем, сыщется и для него душа, но об этом потом.

Между тем, отставной прокурор Вынько-Засунько давно уже выбрался из своего покалеченного «Москвича» и с интересом наблюдал за происходящим. Когда поэт залез в бутылку, он неодобрительно пожевал тонкими губами и решил подать голос:

— Машину мне кто ремонтировать будет? Может быть, этот ваш Пушкин?

— Отремонтируем в порядке очереди, — ответил гремлин, осматривая «Бентли». — Хороша тачка!

— А ты кто такой? — спросил пенсионер, словно впервые увидел живого гремлина. — Гастарбайтер?

— Ага, прямо из Америки к нам в Растюпинск, — подтвердил Даниил. — Гастарбайтер и есть.

— Надо же! — с уважением протянул старикан. — Уже из Америки к нам на заработки приезжают.

— Я к вам по ленд-лизу, — пояснил Бугивуг, закатывая «Бентли» в бутылку Клейна.

— Как же, помню, из Америки нам много чего полезного по ленд-лизу привозили, — пенсионер погрузился было в воспоминания, но быстро сориентировался и уже совершенно по-прокурорски спросил:

— А документики у вас какие-нибудь имеются, товарищ ленд-лизовец?

Тут на самом интересном для отставного прокурора месте разговор прервался, потому что из бутылки донеслись невнятные ругательства, потом голос поэта произнес:

— Сволочь, руку отдавил, ты полегче, полегче, а то пихаешь, как не знаю что!

— Посторонись, душа поэта, а не то придавлю! — по-молодецки ухнул Бугивуг и впихнул «Бентли» в бутылку Клейна по самый задний бампер. Зовут-то тебя как, а, поэт?

— Зовут меня Саньком, — донеслось из бутылки. — А вообще-то я — неизвестный поэт.

— Ну, держись, Санёк! — сказал гремлин и включил рубильник. — Как ты там? — спросил он через некоторое время. Жив?

— Нормально, только смешно, — непонятно ответил Санёк-поэт, покамест не мешай, лады?

— Лады, — ответили гремлин с Даниилом, вышли из гаража и закурили.

Василий с незнакомкой куда-то пропали, перед гаражом на лавочке сидел старик Вынько-Засунько и сурово смолил вонючую «Беломорину».

— Когда моей машиной займемся, а, мастер-ломастер? — сварливо спросил он. — Чтобы была, как договаривались, как новенькая! Иначе — суд.

— Будет, — успокоил его Даниил. — Даже новее новенькой будет.

— Ну, ну… — неопределенно отозвался дедуля, достал из потертого портфеля какие-то бумаги, и углубился в их изучение. Наверное, готовился к судебному разбирательству.

— Готово! — донесся из глубины гаража голос поэта-Саньки.

Гремлин отбросил недокуренную сигарету и, кряхтя, выкатил отремонтированный «Бентли» наружу. От повреждений не осталось и следа. Более того, розоватый оттенок кузова стал намного ярче, а на капоте обнаружился изящный лопушок преобразователя Тесла, похожий на женскую ладошку в розовой шелковой перчатке. Дамский, так сказать, вариант.

— Я в нее душу вселил! — гордо пробаритонил поэт, — Такая женщина, я вам скажу! Мэрилин!

— Как я выгляжу? — донеся обеспокоенный голосок из розового чуда. — Мальчики, у меня стрелки на сликах прямые?

Даниил с гремлином переглянулись и плюхнулись на лавочку рядом с пенсионером, который тут же сгреб свои листочки в портфель и тоже изумленно уставился на «Бентли-Мэрилин».

Когда первый шок прошел, гремлин с Даниилом взялись за бампер старого «Москвича» и совместными усилиями впихнули его внутрь обмотки. При этом поэт, уже считавший бутылку Клейна своей вотчиной, грязно ругался, требовал молока за вредность и угрожал вступлением в профсоюз рабочих духов. Наконец все закончилось и Даниил, отдуваясь, включил рубильник. На этот раз поэт помалкивал, видимо, ремонт оказался непростым. Наконец из бутылки донеслось:

— Забирайте вашего урода.

Мастер с подмастерьем направились, было к рубильнику, чтобы выключить ток, но пенсионер прокурорским жестом остановил их.

— Ты давай на совесть делай, а то пырь-мырь — и готово! Со мной этот фокус не пройдет, я вам не олигарх какой, а честный трудящийся пенсионер.

— Санек! — позвал гремлин.

— Чего еще? — гукнуло из бутылки.

— Давай дальше, — сказал гремлин. — Клиент скандалит. Говорит, мало поработали.

— Вот гад, — искренне возмутился дух. — Ну, ужо ему!

Бутылка снова загудела. Распределительный щит нагрелся, по нему побежали маленькие поверхностные разряды, но изоляция выдержала и, наконец, раздался недовольный голос поэта.

— Все. Больше ничего сделать не могу!

Даниил заглянул в бутылку и обомлел:

Из одностороннего горлышка торчала угловатая корма штурмового танка «Sturmtiger».

Отставной прокурор отлепил от лавочки тощую задницу, осторожно подошел к танку и нежно погладил сваренные «в лапу» толстенные броневые листы.

— Ну, держитесь, гады! — страшным голосом сказал он, неизвестно кого, имея ввиду. Из танка гулко и железно донеслось:

— Zum Befel, Herr Oberst!

— Gut! — сказал Вынько-Засунько, сунул в глаз, неизвестно откуда взявшийся монокль, и полез в люк, не забыв прихватить с собой портфель и клюку.

«Sturmtiger» грозно и вонюче заревел, терзая траками нежную обмотку бутылки Клейна, выполз из гаража и тяжело придавив дорогу, уполз, унося в своем стальном чреве пенсионера-прокурора прочь из гаража, города и нашего повествования. Хотя, конечно, такие люди никогда не пропадают, они, увы, возвращаются. И часто на танке.

— Вот падла, — донесся из бутылки слабый голос поэта, — всю душу гусеницами стоптал, — чтоб тебя ковровой бомбежкой накрыло!

— Сам виноват, — заметил гремлин, задумчиво ковыряя носком ковбойского сапога вывороченную гусеницами из дороги кучу бетонных обломков. — Перестарался, поэт! Кого ты, кстати, туда подселил?

— Душу унтер-офицера Ганса Эйбенау, утопшего вместе со своим танком в деревенском пруду при погоне за гусем, во время битвы при Марне — гордо отозвался поэт. Старый мой знакомец.

— Танк-то поновее будет, — задумчиво сказал гоблин. — Битва при Марне когда была?

— Так панцер-то сам по себе, — воскликнул поэт из своей бутылки. — Я «Москвич» восстановил до состояния металлолома, а потом металлолом — до танка. Понятно тебе, кактус ты ковбойский? А уж душу потом подсадил, по-знакомству. Мы с этим Эбернау в эфире вместе по бабам ходили, вот я и помог дружбану!

— Трудненько ему теперь будет бабу найти, — задумчиво прокомментировал гремлин. — Разве что, самоходку какую сосватает…. Удружил ты ему, нечего сказать!

В бутылке что-то злорадно булькнуло.

Первым осенним утром, первосветным, послелунным и послелетним, в гараже появилась давешняя незнакомка, только почему-то без Василия. Вид у нее был сытый и довольный, хотя, какой-то неприятный. Словно дамочка не вытерла губ после, сами понимаете чего. Не сказав ни «спасибо», ни «до свидания», она забралась в розовый «Бентли», сделала компании на прощание ручкой, точнее, ладошкой Тесла, и укатила.

Бледный, какой-то весь встрепанный Василий появился только к полудню. В руке он держал бутылку багрового портвейна, из которой прихлебывал, повторяя, словно клиент Кашпировского:

— Ах, Телла! Любви ты напилась и улетела!

И прочую любовную белиберду.

— Это пройдет, авось через недельку-другую оклемается, — оптимистично заметил освоившийся в бутылке Клейна поэт Санек. — Я хотел его предупредить, насчет этой самой дамочки, что опасно с ней связываться, да вы не дали… Пусть себе отпаивается портвейном, в следующий раз будет знать, как с вамп-секретаршей любовь крутить!

— С кем? — спросили Даниил с Бугивугом и озабоченно посмотрели на Ваську.

Рок-гусляр горестно икнул, кивнул и припал к живительному портвейну.

— С вамп-секретаршей, — охотно повторил эфирный поэт. — Опасные, скажу я вам существа, эти вамп-секретарши, особенно для солидных мужчин. — Враз вылущивают клиента. Иные мужики и пикнуть не успевают. И, что характерно, чем солидней мужчина, тем меньше у него шансов на выживание.

— Ну, тогда с нашим Васькой все будет путем, — облегченно вздохнул Даниил. — Он у нас, слава богу, вон какой несолидный.

— Вот и я о том же, — гукнул из бутылки поэт.

Господин Сувениров. Так его звали теперь в человеческом мире. А раньше, до того, как шустрый молодой крыс вышел из столичных подземелий на свет человеческий, его не звали никак. То есть, какое-то крысиное имя у него, наверное, было, но осталось оно там, внизу, в теплых норах, наполненных сухой бетонной пылью, в старых кабельных колодцах засекреченных подземных командных пунктов, там, где юный крыс провел свое голохвостое детство. Теперь же, обжившись здесь, наверху, в немного неуютном, непривычно распахнутом наружу мире человеков, он стал господином Сувенировым, владельцем таможенного терминала, с крысиной настойчивостью дожиравшего территорию некогда могучего оборонного НИИ. Хотя в душе он по-прежнему оставался крысом. Однако, всем известная история с флейтистом, приключившаяся некогда в городе Гаммельн, доказывает, что и крысам не чуждо чувство прекрасного и именно оно-то их, как правило, и губит. Наверное, поэтому слегка очеловеченная, но по-прежнему в целом крысиная душа господина Сувенирова достигнув вожделенной сытости, внезапно ощутила тягу к искусству. Так что, интеллигенты рода человеческого, возрадуйтесь! Луч света пробился в темные души бывших обитателей мрачных катакомб, целеустремленно карабкающихся вверх по социальной лестнице. А значит, скоро, скоро прольется на вас, вечно эстетствующих и скорбящих зеленая благодать!

Крысам, как известно, свойственна всеядность, так что поначалу эстетические притязания быстро набирающего финансовый и прочий вес господина Сувенирова вполне удовлетворялись покупками дешевых художественных поделок на Арбате, однако, со временем, он разобрался что к чему, и перешел к собиранию ритуальных яиц работы Фаберже. И то сказать, разорение птичьих гнезд, к которым можно отнести и некоторые российские музеи, существующие на птичьих правах, — исконно крысячий промысел, так что, в процессе приобщения к искусству, господин Сувениров еще и тешил свои природные инстинкты. В результате такого рода эстетических упражнений, хилое поначалу чувство прекрасного сына московских подземелий и помоек разрасталось и крепло. Так наш маленький Крыс, в конце концов, докатился до монументального искусства. Нет, конечно, господин Сувениров не бросился коллекционировать работы Вучетича или, скажем, Церетели, не то, чтобы у него не хватило для этого денег, просто не грели его эти произведения, не хватало в них чувства крысиности, что ли. Но однажды, когда на таможенный терминал привезли изваянную из красной меди, не очень крупную, по монументалистским меркам фигуру странного двуногого и остроухого существа, внушавшего трепет и восхищение — коллекционер не устоял.

Статуй явно символизировал пришествие крыс в цивилизацию, кроме того, при одном взгляде на эти кривые лапки и остренькую мордочку, в каждой крысиной душе что-то сладко попискивало. Конечно, ни Сувениров, ни братки, заказавшие изваяние по просьбе некого Запредельного Властителя, не знали и не ведали, что дело тут не в таланте скульптора, а в элементарной порченой магии. В магический порошок, специально привезенный черным эльфом Абдуллой аж из самого Междуземья для добавки в расплавленную медь, по-недосмотру попала добрая толика крысиного помета, поэтому, монумент, который должен был внушить Оркам чувство законной гордости за свой род, внушал аналогичные чувства и крысам-мутантам, ныне прочно оседлавшим человеческую столицу.

Крысы тем и отличаются от людей, что своего они добиваются любыми способами и, как правило, из всех доступных, не мудрствуя лукаво, выбирают самый простой и дешевый. И, знаете, срабатывает! Поэтому крыс Сувениров не стал договариваться с Мальчишем и Безяйчиком о покупке приглянувшегося монумента, а просто задержал его на своем таможенном терминале, сославшись на отсутствие каких-то бумажек. Да и то сказать, не впервой ему было проделывать такие кунштюки, и почти всегда получалось. Словом, таможня, цепко схваченная крысиными лапками, «добро» не дала, а так, пропищала что-то невразумительное, вильнула розовым хвостом и оставила груз, предназначенный для отправки на некий тропический остров себе. На неопределенное время. Так что все таможенные крыски, крысюки и крысенята получили своего первого идола, воплощенного в красной меди, что говорило о зарождении некой крысячьей религии, ложной, конечно, с нашей точки зрения, но — лиха беда начало. Многие религии поначалу считаются ложными…

— Крыс Великий! О-о, Великий Крыс! — вздыхал господин Сувениров, рассматривая арестованное по его просьбе произведение монументального искусства, временно водруженное посередине таможенного ангара. — И что-то голое и беззащитное, как новорожденный крысеныш, шевелилось в его хвостатой душе.

Вот и сегодня, прежде чем приступить к делам, владелец таможенного терминала, предварительно отключив мобильник, чтоб тот не прерывал своим писком процесс медитации, направился в тщательно охраняемый ангар, чтобы с утра засвидетельствовать почтение Крысославу, как он мысленно окрестил статуй. А заодно, попросить у него удачи в текущих крысиных делах. Выходя из кабинета, он с неудовольствием отметил, что секретарша Ксюша снова укоротила хвостик до совершенно неприличного размера, и недовольно поморщился. С укороченным хвостом Ксюша стала еще больше похожа на человеческую самку, которых Сувениров не жаловал, что служило поводом для разных грязных инсинуаций в человеческой прессе.

С женщинами, вообще была беда! Некоторые из них чрезвычайно возбуждались при виде голого розового крысиного хвоста, от них было почти невозможно отделаться, более того, им было очень трудно заткнуть рты. До сих пор, только благодаря тому, что вся желтая пресса была крепко зажата в лапках крысиной диаспоры, удавалось избежать нежелательной огласки.

— Впрочем, люди очень глупые существа, — подумал Крыс, — Они восприняли нас, как нечто неприятное, но естественное. Привядший венец творения грызут остренькие крысиные зубки, а эволюции хоть бы что!

И тут Сувениров услышал, вернее, почувствовал материнский зов. Разумеется, зов доносился из заповедного ангара, куда и таможенник и поспешал, так что направления движения менять не пришлось. Однако, по мере приближения к ангару, передвигаться на двух ногах становилось все неудобнее, поэтому Крыс быстренько опустился на четыре лапки и припустил к ангару. Материнский зов, исходящий, несомненно, от истукана, возвращал мутанта в первозданное состояние, поэтому Крыс, по мере превращения в обычную крысу, выбросил мобильник, скинул неудобный человеческий костюм и обувь, оставив, однако, на себе пояс с кошельком, мимолетно удивился поредевшей шерстке на собственных боках, и побежал дальше уже, практически, в натуральном виде. Розоватый, покрытый редкой шерстью, возбужденно попискивающий. Обыкновенный Крыс!

Нервно вздрагивая хвостом, он поднялся на задние лапки и, призвав на помощь остатки человеческого разума, набрал на панели замка заветный код.

У растопыренных задних лап Крысослава расположились трое человеков, чем-то напоминающие охотников на привале. Между ними стояли бутылки с пивом, на расстеленном полиэтиленовом пакете громоздились ржавые останки вяленого леща. А меж задних лап Крысослава стоял небольшой приборчик, похожий на цифровую телекамеру, из которого и изливались в пространство щемящие, рвущие каждое истинное крысиное сердце звуки материнского зова.

— Есть один, — радостно заорал Безяйчик, ловко хватая Сувенирова за хвост, и запинывая в большую железную клетку. — Ух, какой здоровый! Отожрался, грызун позорный! Ничего, ты у нас живо похудеешь!

Последнее замечание относилось не только к Сувенирову, но и к его кошельку, который каким-то непонятным образом, оказался в руках братка.

Сувениров хотел, было разразиться гневной тирадой, потребовать адвоката, на худой конец, но только жалобно запищал и принялся бессмысленно перебирать лапками по прочным стальным прутьям. Воздействие материнского зова напрочь лишало крыс возможности разговаривать по-человечески.

— А что мы с ним делать будем? — спросил Иван-солдат. — Надо же, какая пакость!

— Вообще-то, топить полагается, — неуверенно отозвался Мальчиш. — Только никому еще не удавалось перетопить всех крыс. Да и не наше это дело. Сейчас крысогон выключим, этот крендель маленько оклемается, подпишет таможенные бумажки, я его — за хвост и об угол. А мы забираем Медного Гоблина, и двигаем восвояси.

Крыс в клетке горестно заверещал, заламывая лапки.

— Понимает, зараза серая! — сказал Безяйчик и бросил в клетку рыбью голову. Накось, погрызи перед смертью!

Добр, все-таки русский народ! И щедр.

Между тем крысогон продолжал работать, заполняя обширную территорию таможенного терминала материнским зовом. Немногие оставшиеся сотрудники НИИ, ютившиеся в полуподвальном помещении, с удивлением и ужасом смотрели на новых хозяев жизни, торопливо срывающих с себя модные костюмы, опускающихся на четыре лапы и вприпрыжку бегущих в сторону металлического ангара с полукруглой крышей.

— С чего бы это их так разобрало, а, Павел Викторович? — спросил пожилой мужчина, с удивлением разглядывая бегущих со всех лап по двору странных существ, отдаленно напоминающих руководящий состав и офисных работников таможенного терминала.

— К кораблекрушению, наверное, Степаныч, — не оборачиваясь, отозвался второй. — Нам-то, какое дело, мы и так давно уже на дне, давайте лучше чай пить, вон и чайник вскипел.

— Не скажите, — любопытный Степаныч задумчиво сощурился. — А ведь они в стендовый бегут, как бы чего не случилось.

— Все, что могло случиться, уже случилось, все остальное — лишь наши иллюзии, не более того, — философски отозвался Павел Викторович, аккуратно опуская пакетики в кружки.

— А не помните, в стендовом регрессивный генератор в рабочем состоянии? — не унимался Степаныч.

— Зачем он теперь нужен этот генератор, — пожал плечами Павел Викторович и отхлебнул из чашки. — Эволюция и без него вспять повернула… За что боролись…. Впрочем, кажется, генератор должен работать, если крысы не сожрали изоляцию. Вы, кстати обратили внимание, что в нашем подвале крыс совсем нет?

— Как же, они все наверху, — невнятно пробормотал Степаныч, включая рубильник на большом текстолитовом щите, — Вот и посмотрим сейчас, кто деградировал, а кто не очень.

— Что вы делаете, — возмутился, было, его собеседник, но сник и махнул рукой, — А, будь что будет! Мне тоже иногда хочется посмотреть, от кого наши новые хозяева произошли, во всяком случае, мне кажется, что Господь Бог не имеет к их сотворению ни малейшего отношения! Давайте я вам помогу настроить рабочие режимы.

И ученые склонились над пультом, совсем, как в былые времена.

Сентябрьское утро красило нежным абрикотиновым цветом провинциальные заборы Растюпинска, когда Медный Гоблин и сопровождающие его физиономии прибыли, наконец, к месту временного содержания и реставрации неотгруженного заказчику шедевра монументального искусства.

Несмотря на раннее утро, владелец гаража, Даниил совместно с потерявшим в очередной раз любовь, а вместе с ней заодно и и силу воли, братцем Василием предавались пьянству и печали. Обрусевший гремлин Бугивуг изо всех сил поддерживал братьев в этом исконно русском занятии, может быть, по природной склонности, а может — из чувства международной солидарности. Впрочем, какая тут солидарность, если за время проживания на свалке гремлин совершенно пропитался провинциальным духом и даже выучился играть на балалайке, которую искренне считал русским народным инструментом, с чем, однако, можно поспорить.

Безусловно, балалайка уникальный инструмент. Прежде всего, ни у одного народа мира не существует инструментов треугольной формы, заметьте это, пожалуйста. Все струнные музыкальные инструменты по форме и сути своей женственны, а стало быть — округлы. А три струны? Даже у банджо, и то минимум четыре! Так что, балалайка является исключением из общего правила, что позволяет сделать некоторые далеко идущие выводы. Ну, скажем о том, что балалайка инструмент, безусловно, сакральный, о чем говорит наличие у него трех углов и трех струн, а во-вторых — вообще нечеловеческий. Скорее всего, этот инструмент был подброшен древним русичам некими таинственными пришельцами, с целью посмотреть, что из этого получится. С тех пор число «три» является священным числом русской, российской и даже россиянской цивилизаций. Судите сами — пьют у нас на троих, считают до трех и, хотя и говорят, что третий лишний, но на практике чаще звучит — третьим будешь?

Но оставим лирические отступления, вернемся в гараж, где как раз пьют. Разумеется, на троих, и, разумеется, по серьезному поводу. А как же иначе? Пьют, играют на электрогуслях и наяривают на балалайке. Кстати, на балалайке именно наяривают, а не играют, то есть, если и играют, то с особой яростью, или, иногда бренчат.

«Наяривать» и «ярость» — безусловно однокоренные слова. «Бренчать» тоже имеет сакральный смысл, слово это однокоренное со словом «бренность», вас это не наводит на мысли? Меня лично наводит, но я изо всех сил борюсь с всякими незваными наводчиками — что я им, зенитное орудие на танкоопасном направлении, что ли — и поэтому возвращаюсь в гараж братца Даниила, чтобы вместе с вернувшимися из похода на Москву братками, выяснить, наконец, по какому поводу развернулась эта явно внеплановая утренняя пьянка.

Так что, просто примем к сведению, что этим утром на балалайке в авторемонтной мастерской яростно играли что-то невероятно бренное. Интересно с какого такого перепуга?

Пока Мальчиш с Безяйчиком командовали маневрами довольно-таки большой автоколонны, привезшей Медного Гоблина в Растюпинск, то есть, фурой и автокраном, Иван подошел к распевающей печальные народные песни троице и сказал:

— Ну, здорово, орлы! Чего это вы с утра так набрались?

Орлы невнятно клекотнули в ответ и нестройно затянули:

На этом месте Бугивуг ненадолго прервался, отложил свой яростно-бренный инструмент, пошарил вокруг себя мозолистой дланью, вытащил наполовину обглоданный селедочный хвост и стал его печально жевать.

Пока он жевал, Даниил с Васькой успели сообщить от лица вскормленного селедкой ямщика, что:

Подробности любви ямщика и прекрасной селянки остались неизвестными широкой публике, потому что Бугивуг отбросил в сторону селедочный хвост и снова взялся за балалайку. Под душераздирающую трель русского сакрального инструмента он, пропустив пару-другую куплетов, потребовал от окружающих жалостливым ковбойским фальцетом:

На этом песня закончилась, и нетрезвая троица выжидающе уставилась на Ивана.

Иван сообразил, что братцы его, да и Бугивуг очевидно тоже находятся в крайне опасном состоянии, именуемом в России «недопоем». То есть, мировая скорбь полностью затопила их души и на этой скорби их, как бы, заклинило, то есть, для того, чтобы осознать все безобразие своего состояния, они с одной стороны были слишком трезвы, а с другой — наоборот.

— Безяйчик! — воззвал Иван. — У нас выпить что-нибудь есть?

— В бардачке, — коротко бросил Безяйчик, занятый застропливанием Медного Гоблина.

Иван полез в бардачок «Копейки», выудил оттуда сначала пистолет Стечкина, а потом непочатую бутыль водки «Ямщик» с весело летящей птицей-тройкой на этикетке. Из этой бутылки он аккуратно отмерял три раза по полстакана и вручил автомеханикам.

— Бум! — сказали Даниил, Васька и Бугивуг, и сдвинули стаканы. Бума, однако, не получилось, потому что стаканы были пластиковые и к бумканью непригодные.

— За Санька! — почти трезвым голосом печально сказал Даниил, и все сосредоточенно выпили, старательно занюхав водку черными корочками и высохшими лещиными потрохами.

— Ну, рассказывайте! — сурово потребовал Иван-солдат, уже чуя, что произошло что-то очень и очень нехорошее. Мальчиш с Безяйчиком тоже почувствовали, некую кривизну ситуации и теперь стояли рядом, настороженно сопя.

— Санька замели! — Печально сообщил Василий и потянулся к «Ямщику».

— Кто? — в один голос спросили Мальчиш с Безяйчиком.

— Абдулла, террорист эльфийский, — сказал Василий. — Они, это… за бутылкой приехали, а Санёк нипочем не хотел из бутылки вылазить, все орал «Я в своем добром, не трожьте уроды ушастые..», и все такое… Ну, короче, его вместе с бутылкой и забрали. Абдулла сказал, что так даже лучше, будет у них одушевленный этот… ах ты факт!

— Артефакт! — машинально поправил Мальчиш. — И когда это было?

— Когда это было, когда это было, во сне — наяву… — затянул, было отудобивший после полустакана «Ямщика» Бугивуг, но сразу заткнулся и посмотрел на приехавших круглыми желтыми глазами.

— На рассвете! — мрачно сообщил Даниил. — Абдулла еще сказал, что теперь вы в расчете.

— А чего же он нас не дождался? — начал было Безяйчик, но Мальчиш не слушал его. Достав из кармана нечто, сильно смахивающее на раковину-беззубку, он раскрыл створки, приложил квакнувшее совершенно по-лягушачьи устройство, а может быть, существо к уху и заорал:

— Абдулла, это, в натуре, беспредел, слышишь ты, пень горелый? Ты мне Санька верни, а то… Чего, чего, вон он твой статуй, только что привезли… Ну, ты, даешь! Ты чо, болотника что ль накурился? Очуху попей! Ладно, привезем, но поляна с тебя…

Поговорив так минуты три, он с трудом оторвал вцепившееся створками в ухо устройство связи, сунул ему в усеянную мелкими зубами пасть батончик «Сникерса» и убрал в карман.

— Накладка вышла, — пояснил он. — Дело такое…

Оказывается фирма ООО «Мальчиш и Безяйчик, Керосин и сопутствующие товары» подрядилась поставить давнему и проверенному партнеру, похоронному товариществу ООО «Медный таз», одним из владельцев которого являлся известный в Междуземье и его окрестностях криминальный авторитет, черный эльф Абдулла, монументальную статую медного гоблина. Статуя была заказана и изготовлена в оговоренный срок известным на весь тот и этот свет скульптором-монументалистом Сиропом Ркацители, но, по известным причинам напрочь застряла на таможенном складе, откуда и была выручена Мальчишем и Безяйчиком при активной поддержке Ивана. Мальчиш, на сто процентов уверенный в успехе похода на Москву, заранее связался с Абдуллой и сообщил тому, что он может, наконец, забрать заказанное произведение искусства. Поскольку Медный Гоблин должен был открывать народный гоблинский праздник, день наступления половой зрелости у юных гоблинов, «Урукхай», Абдулла сильно торопился и в результате, будучи эльфом весьма далеким от искусства, вместо Медного Гоблина уволок на свой остров бутылку Клейна вместе с поселившимся в ней поэтом Саньком. А на таможни и прочие людские препоны черный эльф глубоко плевал. Он и не на такое плевал, с помощью магии, конечно. С помощью магии, знаете, как можно плюнуть? То-то же!

— Таким образом, — заключил Мальчиш, — ничего не остается, как отправиться на этот чертов остров, отвезти туда настоящего Медного Гоблина и вернуть бутылку Клейна вместе с поэтом, разумеется. Без бутылки Клейна, развитие авторемонтного дела в Растюпинске никогда не достигнет того расцвета, как с бутылкой.

— Хрен с ней, с бутылкой, Санька жалко, — заныл было Бугивуг, но на него никто не обратил внимания.

— Как они в таком виде в зарубежную командировку поедут? — резонно спросил Безяйчик. — Они же лыка не вяжут!

— Оклемаются. Кроме того, алкаши всего мира разговаривают на одном языке, так что, хоть с этим проблем не будет, — сурово сказал Мальчиш. — А мы покамест сопли у этого урода немного подберем, отполируем, и все будет ништяк. Засверкает, как новый мерин. Кроме того, Сержант наш вон стоит, трезвехонек! Штык-парень! А этот ковбой — он махнул рукой в сторону Бугивуга, — пока на хозяйстве останется. Рано ему по заграницам шастать. Тем более что у него и паспорта-то никакого нет.

Бугивуг, впавший в элегическое настроение, горько усмехнулся, сгреб балалайку и заныл:

«Эх, сирота я сирота, Эх, да плохо я оде-е-ата, никто замуж не берет девушку за это!»

Через час объединенная команда братков и братцев-предпринимателей ползала по медному истукану с полировальными машинками, стараясь придать изваянию более или менее товарный вид. Нельзя сказать, что они очень уж преуспели в этом занятии, однако, в конце дня Иван последний раз прошелся шкуркой по громадной медной капле, свисающей с чресл Медного Гоблина и со знанием дела сказал:

— Сойдет для сельской местности!

Мальчиш скептически покосился на начищенные до блеска наплывы на животе монумента, потом посмотрел пониже, присвистнул и, наконец, сказал:

— Может, в какой-нибудь стриптиз-клуб его продадим? А чего, у меня есть кореш, который стрип-клубом владеет. А Абдулле другого сделаем.

— Не успеем, — сокрушенно отозвался Безяйчик. — У них же скоро этот… Урукхай! Давай уж какого есть отправим, авось никто ничего не заметит.

— Как же, не заметят, — Мальчиш стукнул палкой по статуе. Медь отозвалась низким гулом. — Такое не спрячешь!

— Оставь в покое мои яйца! — совершенно явственно произнес Медный Гоблин. — Тоже мне, извращенец выискался!

— Санек! — радостно заорал мигом протрезвевший Бугивуг. — Где ты пропадал? Щас выпьем!

— А вот и не Санек! — обиженно прогудел статуй. — Если хотите знать, меня Парфеном зовут. А для вас я и вовсе Парфен Ярвилович Утыкин.

— А где Санек? — недоуменно спросил Бугивуг. — Куда Санек подевался?

— Уехал Санек, — терпеливо объяснил Парфен. — К обеду просил не ждать.

— Эх, Санек! — горько сказал Бугивуг. — А я-то на радостях даже слегка протрезвел! Теперь опять догонять придется.

Между тем наиболее вменяемые члены этой разношерстной компании, наконец, решили выяснить, в чем дело.

— Ты кто? — опасливо спросил истукана Безяйчик. — И откудова взялся?

— Парфен я, — загудел Медный Гоблин. — Сколько можно одно и то же повторять. — Экие вы тупые, одно слово — электорат!

— Мы поняли, что Парфен, — вкрадчиво сказал Мальчиш. Однако палкой тыкать больше не рискнул. — А что ты здесь делаешь?

— Живу… То есть, вселился недавно, — Парфен, похоже, немного сконфузился. — Вижу — жилплощадь пустует, ну я и того… вселился. А что нельзя?

— Да нет, почему же, — задумчиво протянул Мальчиш. — Только выселяться все равно придется, потому что отправится сейчас эта жилплощадь прямиком и без пересадок к черному эльфу Абдулле на остров Алаули, а там, может быть и еще куда подальше.

— Это как же так? — возмутился Парфен. — Я, понимаете ли, в квартирке прибрался, одного крысиного дерьма выкинул знаете сколько? А вы мою законную жилплощадь на сторону продать хотите? Тоже мне, черные риэлтеры выискались! Ничего у вас не получится! Ну, скажите, и как вы собираетесь меня выселять? Омон вызовете? Ха-ха и еше много раз «Ха-ха»! Поняли? Ну то-то же! Нет уж, господа хорошие, куда квартирка — туда и я.

— Ну, как знаешь, — пожал плечами Мальчиш. — Только потом, когда тебе голых девственниц пачками в жертву приносить будут, не говори, что тебя не предупреждали. Лады?

— Девственницы — это здорово! — восхитился Парфен и громыхнул причиндалами. — Если еще и девственниц давать будут забесплатно, то вам меня отсюда вообще вовек не выселить. Я ведь на чем прокололся-то? На девственницах, на них родимых! Понимаете, в детстве я был половым беспризорником…

Тут Парфен хотел было поведать печальную историю о том, как из полового беспризорника выбился в мелкие, но вполне осязаемые политические деятели, а потом из-за козней завистников превратился и вовсе в духа бесплотного, и как от этого страдал, мучаясь эфирным воздержанием, но браткам, да и почти уже протрезвевшим братцам было не до него.

Прямо на пустыре около гаража разверзлась клубящаяся изумрудным сумраком пасть эльфийского портала, из которого донесся хрипловатый голос эльфа Абдуллы:

— Занасы, дарагой! Сматры только не покарябай!

— Вот что, пацаны, — торопливо заговорил Мальчиш, бегая от не совсем трезвого Даниила к совсем нетрезвому Василию, а от них к трезвехонькому Ивану. Ну, точно, папаша, провожающий в армию непутевых детишек. — Портал работает только от нас к ним, а наоборот не пускает. Так что, вот вам на сигареты и пиво, и давайте следом. Бутылку свою обратно уж как-нибудь пердячим паром переправите. С Абдуллой побазарьте — он поможет. И мы тут тоже покумекаем, может транспорт какой подвернется, в общем, не бросим. Ну, пока, не прощаюсь…

Оторопевшие от такого оборота дел братцы мигом оказались в портале вместе с Медным Гоблином Парфеном. Родимый город растаял в синей дымке, и только Парфен, соблюдая традиции, медно пробасил:

— Поехали!

— Бум! — донеслось со стороны гаража.

И братья вдруг поняли, что та сторона стала «этой» и наоборот.

— Добро пожаловать на наш веселый остров! — встретил их местный криминальный авторитет, черный эльф Абдулла.

— Добро пожаловать на наш веселый остров! — первое, что услышали братья-предприниматели, когда вместе с Медным Гоблинов вывалились из эльфийского портала на задний двор всем известной фирмы «Медный таз».

Пока Даниил, Иван и Василий щурились от непривычно яркого солнышка, да оглядывались по сторонам, кучка гоблинов-рабочих, кривоногих, узкоглазых и ушастых, одетых все как один в аккуратные синие, приятно гармонирующие с цветом зеленых рож, комбинезоны с изображением медного таза на груди и спине, споро ухватили монумент, рванули и выдернули из портала словно какую-нибудь репку. Оставшаяся дыра в пространстве еще немного покурилась, воняя торфяным дымком, да и пропала.

Гоблины-работяги засуетились вокруг изваяния, заводя стропы и тали, потом бережно поставили истукана на попа и почтительно отошли в сторонку.

Среди валяющихся в буйной тропической поросли бракованных, по большей части пластмассовых тазов, статуя смотрелась весьма и весьма внушительно.

— Красавэц! — сказал одетый по случаю хорошей погоды в белые бермуды и нежно-розовую гавайку тощий остроухий тип, здорово смахивающий на международного террориста — черный эльф Абдулла. — А яйца-то как блестят! Джигит!

— Зовите меня Парфеном! — бухнул истукан. — А где электорат?

Черный эльф нисколько не удивился говорящему идолу, а напротив, благосклонно покивал патлатой, перетянутой шелковой банданой головой, и ответил:

— Народ ждет! Только тебя сначала, как полагается воздвигнуть надо.

— Воздвигай! — милостиво согласился Парфен. — А девственницы скоро будут?

— Скоро, — уверил его Абдулла, и повернулся к сопровождающим лицам.

Сопровождающие лица тем временем ошеломленно озирались по сторонам и немилосердно потели.

— Вот что, уважаемые! — вежливо обратился к ним Абдулла, потом подумал немного и совершенно по-свойски спросил:

— Пива хотите?

Двоим уважаемым пива ох, как хотелось, честно говоря, пиво им было в такой ситуации совершенно необходимо, тем более что электроопохмел остался в далеком Растюпинске, да и третий уважаемый от пива не отказался бы. Абдулла щелкнул смуглыми татуированными пальцами, сверкнув перстнями, и две хорошеньких легкомысленно одетых эльфийки принесли несколько запотевших кувшинов.

— Девственницы! — медно выдохнул бывший половой беспризорник Парфен.

Одна из эльфиек хотела было сделать откровенно непристойный жест, но, посмотрев на радостно сияющего Парфена, неожиданно для самой себя смутилась и стыдливо позеленела.

— Так вот, уважаемые, — Абдулла закурил тонкую черную сигариллу. — Скоро первый день Урукхая, так что вы как раз вовремя. Сейчас нашего медного дружка воздвигнут в положенном месте, так что здесь все в порядке. Но я хочу сделать вам небольшое предложение.

— Какое? — спросил Даниил и сделал большой глоток пальмового пива.

— Дело в том, что мне не хотелось бы расставаться с вашим прежним э-э… артефактом, с этим, как его, с Саньком. Конечно, ночной клуб «Урукхай» для него не самое подходящее место. Во-первых, он плохо влияет на посетителей, то есть заговаривает им зубы до того, что они уже и жевать-то не могут, а во-вторых, требует, чтобы каждый день его бутылку заполняли французским шампанским пополам с абсентом.

— Так бутылка-то односторонняя, — удивился Даниил. — Ее же заполнить невозможно!

— В том-то и дело! — огорченно всплеснул руками Абдулла. — Представляете, какие мы несем убытки? Но, будучи деловым человеком, я поразмыслил немного, и пришел к выводу, что вашего дружка вполне можно использовать в качестве оракула. Оракулы, кстати, сейчас в большом дефиците.

— Так бутылка — это ведь еще и средство производства, — возразил Даниил. — Как же так, мы свою кормилицу-поилицу вам оставим, а сами по миру пойдем?

— Зачэм идти, когда ехать можно! — с внезапно воротившимся акцентом воскликнул Абдулла, потом наклонился к уху Даниила и шепотом назвал сумму. — А бутылку вы себе еще сделаете, — уже вслух добавил он.

— Так-то оно так, — задумался Даниил, — А Санек-то согласится?

— Покажите мне такого поэта, который не мечтал бы стать оракулом или на худой конец пророком? — тонко усмехнулся черный эльф, переходя на нормальный деловой язык. — Конечно, согласится. Может быть, поломается немного для порядка, и согласится. Мы его пророчества отдельной книжкой издать пообещаем, пифий к нему приставим парочку помоложе да с ножками, и все такое…. Если уж очень упираться будет, так и гонорар посулим. Не бывает таких поэтов, чтобы от гонорара отказывались, уж вы мне поверьте!

— Пожалуй, — согласился Даниил.

— Ну, тогда милости прошу в офис для оформления договора! — заключил Абдулла. — Кстати, там у нас кондиционер работает, а то я смотрю, вы совсем запарились.

По дороге в офис Абдулла, оказавшийся на редкость словоохотливым эльфом в законе, рассказал братцам о празднике половой зрелости у гоблинов, Урукхае, который в этом году проводился в одноименном ночном клубе, где и предполагалось воздвигнуть Медного Парфена и посетовал на небольшой спад в торговле ритуальными тазами. Кроме того ушлый эльф, порекомендовал несколько приятных местечек на острове, которые братцы должны были непременно посетить, чтобы потом всю жизнь не жалеть об упущенных возможностях.

— А «Урукхай», это в честь кого, — поинтересовался Даниил. — Я вот тут смотрел один фильм, так там урукхаями звали особо злобных орков.

— Великий Орк, Просвещенный Магарх Междуземья, который как раз отдыхает на нашем острове, милостиво позволил назвать ночной клуб своим родовым именем. Урукхаи — древний и оркский род, давший Медуземью великих воинов и Владык. Что касается злобности — это, конечно, полнейшая чушь, хотя истинные урукхаи и впрямь суровы, как и подобает вождям и героям, — церемонно ответил Абдулла. — А вообще, Великому наша драконовка понравилась. Я говорю, можно, Ваша Грозность, в честь вас культурный центр назвать, а он махнул пару кубков, крякнул, и отвечает — валяй! Он у нас хоть и суровый, но простой. В общем — просвещенный Магарх, ничего не скажешь.

— А этот… праздник, — тоже в честь него?

— Нет, это в честь его пращура, — Тот некогда прославился тем, что девственниц спасал. Пунктик у него такой был. Сегодня дюжину спасет, завтра — еще две дюжины. Подвижником был.

— А от кого он их спасал? — спросил простодушный Васька-гусляр. — От драконов?

— От девичьего томленья, — ответил Абдулла. — Ну, вот мы и пришли.

В офисе чуть слышно шуршал кондиционер, длинноногая, раскосая эльфийка разговаривала по трем телефонам сразу, ухитряясь одновременно щелкать серебряными ноготками по клавиатуре черного ноутбука и улыбаться посетителям. В общем, контора, как контора, ничего особенного. Разве кожа у секретарши нежно травянистого цвета, да ведь в Москве и не такое, бывает, увидишь. И тату на щиколотках и бедрах самое простое — листочки да цветочки какие-то — провинция, одним словом. Столичные-то секретарши больше кабалистические знаки да прочие мистические закорявки предпочитают.

Наконец, договор был подписан, деньги получены тут же, на месте, и компания отправилась в ночной клуб, чтобы переговорить с Саньком на предмет его работы оракулом, полюбоваться, как воздвигают Медного Парфена, ну, а заодно поужинать и поразвлечься.

— Ушлый он тип, этот черный эльф, — негромко, так, чтобы Абдулла не услышал, пробурчал Даниил, устраиваясь на кожаном сиденье раритетного «Эльдорадо» нежно-салатового цвета. — А в книжках еще пишут, что эльфы все, как один, благородные существа!

— Так благородные же, а не бескорыстные! — пожал плечами Василий. — Разные вещи. У нас бы он, наверное, продюсером работать пошел. Эй, давай в универмаг какой-нибудь заедем, купим себе что-нибудь летнее, а то жарко в нашем-то шматье.

Только Иван промолчал. Нипочем ему была жара, да и пальмы-баобабы не впечатляли. Да и то сказать, что он тропиков не видел, что ли? Всякого нагляделся Иван-солдат за время своей службы и ничему не удивлялся. Только ухо востро держал.

Кадиллак остановился у небольшого и явно недешевого бутика, торговавшего модной одеждой. Бутик, как скоро выяснилось, принадлежал тому же Абдулле, так что обслужили братьев по высшему разряду и, кстати, с очень приличными скидками. После чего Васька, облаченный в шорты цвета тропического урагана и майку популярного в этом сезоне покроя «торнадо», сообщил, что «Абдулла точно продюсер», потому что первое, что делает настоящий продюсер — это обеспечивает своим подопечным модный прикид.

— А потом уже имеет их во все дырки! — весело заключил поднаторевший в шоу-бизнесе рок-гусляр, отчего Даниил с Иваном помрачнели и принялись оглядывать друг друга на предмет обнаружения в одежде нежелательных двусмысленностей.

Впрочем, таковых, к счастью не нашлось.

Даниил в мешковатых парусиновых штанах, в парусиновом же пиджаке на голое тело и сандалетах с круглыми дырками здорово смахивал на знатного шахтера эпохи развитого социализма, угодившего на отдых куда-нибудь в Ялту или Коктебель. Иван же и вовсе выбрал короткие штанцы защитного цвета с желтыми разводами и такую же безрукавку с множеством карманов и карманчиков. На ногах у него красовались болотного цвета кроссовки на шипованой подошве.

— Мундирчик, конечно, не уставной, но сойдет, — сказал братец-солдат, попрыгал немного на месте, убедился, что ничего не брякает, и счел проблему летней экипировки закрытой.

Выходя из бутика, они случайно обратили внимание на трех чем-то подозрительно знакомых типов, одухотворенно накачивавшихся пивом под зонтиком уличной забегаловки.

— Глянь-ка! — Василий толкнул Ивана в бок. — Вон тот косолапый бугай, который с алебардой, по-моему, здорово на тебя смахивает?

— Угу. Точь в точь я перед дембелем, — ответил Иван. — А вон тот, вертлявый шибздик с мохнатыми ногами — на тебя. — А вон тот — вылитый Данька, только зеленоватый какой-то.

— Кто зеленоватый? Я что-ли? — так это у меня еще после вчерашнего, ничего, сейчас по пиву ударим, и все пройдет… — начал, было, Даниил, но, увидев своего двойника, озадаченно замолчал. Только и сказал:

— Умеют ребята расслабиться, даром, что туземцы!

К сожалению, времени рассматривать подозрительно похожих на них самих аборигенов, не было, потому что «Кадиллак» мягко тронулся и устремился к загородному ночному клубу «Урукхай».

— Слышь, Дробила, а это не твой братан в Абдулловом «Кадиллаке» сейчас проехал? — спросил хоббит Василий порядком-таки уже набравшегося гнома.

— Не-а! Сирота я, круглый… — прогудел пригорюнившийся Дробила, — Нету у нас таких братьёв, чтобы на «Кадиллаках» раскатывали. Давай лучше еще по одной, а то скоро на дежурство пора… — А вон тот, в бурмалиновой майке, кажись вылитый ты, это точно…

— Скорее квадратный, — ехидно заметил задетый хоббит, окинув взглядом мощный торс гнома. — Факт, ты, Дробила, вылитый квадратный сирота!

— Кончайте фигней маяться, — встрял Ватерпас, — вот лучше послушайте…. Тут я как схвачу свой верный карамультук, да как жахну! Полдракона сразу вдрызг, а другая половина, значит, на меня прёт…

Так произошла первая встреча гоблинов и братцев, и произошла она на далеком острове, тамбуре между Междуземьем и нашим, таким неромантичным миром… А где еще, по-вашему, она могла произойти? И случилось это, примерно за сутки до похищения Сенькой-горлумом раритетных челюстей Великого Орка.

Тем временем, «Кадиллак» с принарядившимися в соответствии с местной модой братцами, выбрался из курортного городка, миновал пальмовую рощицу и устремился к красноватым холмам, у подножья одного из которых и располагался загородный ночной клуб «Урукхай».

В клубе кипела работа. Еще бы! До наступления темноты, требовалось убрать с эстрады бутылку Клейна, с засевшим в ней поэтом, который, ухитрился-таки преобразовать шампанское с абсентом в эфирный аналог алкоголя. Теперь, крепко вдохновившийся Санёк держал одностороннюю круговую оборону, пугая гоблинов-рабочих, а заодно и прочий обслуживающий персонал клуба невнятными пророчествами. Исключение делалось для особ женского пола, которые из свойственного им любопытства спустились из своих комнат, посмотреть, что такое интересное происходит внизу. Полуодетым эльфийкам, оркессам и прочим дамам поэт немедленно предлагал порезвиться в эфире и приглашал в гости к себе в бутылку.

— Сейчас я этих задранцев налажу, и мы с тобой, цыпуля, завертим бутылочку! — орал Санёк.

Всем прочим он обещал скорую и бесславную погибель на свалке истории.

— Санек, кончай разоряться! — обратился к нему Иван-солдат. — Ты своими воплями всю клиентуру распугаешь?

— Ба! — заорал Санёк. — И вы тут ребята! А где же мой кореш Бугивуг?

— Гараж остался сторожить, — объяснил Даниил-мастак. — Тебе как здесь, не скучно? Не надоело, в смысле?

— Да как сказать, — отозвался поэт из бутылки. — С одной стороны, тут у меня, вроде, аудитория имеется, а с другой стороны, не та это аудитория, которая достойна настоящего поэта. Плохо, понимаешь, внемлют. Больше жрут и девок лапают. Одно слово, дикари, вроде новых русских. Да еще все время требуют, чтобы я спел про харю.

— Ну и спел бы им про харю, — сказал Иван. — Чего тебе жалко что-ли? Публику требуется уважить.

— Да сколько можно про харю-то петь! — возмутился поэт. — Все про харю, да про харю. Так настоящая поэзия и гибнет, одни хари остаются.

— А что это за песня такая, про харю? — заинтересовался Василий. — Я много песен знаю, а про харю — ни одной. Может, споешь, так сказать, в порядке обмена опытом?

— И ты туда же! — горько воскликнул поэт, и противным тоненьким голосом заорал:

«Харю набила, харю набила, харю набила сорок семь раз!..»

— Достаточно, — поспешно замахал руками музыкально чувствительный Василий, — про то, что было дальше, я знаю…»

— Вот-вот! — поэт хлюпнул чем-то в своей бутылке, а потом сказал:

— Поэт должен петь светло и яростно. Или наоборот, мрачно и величественно. А в этом гадюшнике настоящей поэзии не понимают. Сами они хари набитые!

— А давай мы тебя отсюда заберем, — хитро сощурился Даниил. — Ты ведь не против?

— Да… — замялся поэт, — В общем… Харя, она харей, да только климат здесь уж больно хороший, опять же, какая ни есть, а публика, а у вас в гараже и такой нет. Я уже перерос провинцию в творческом смысле, так что…. В общем, извини, браток, буду мучаться здесь. Авось через лет пятьдесят аборигены меня оценят, эволюционируют или просто привыкнут…

— Так мы тебя отсюда никуда забирать не собираемся, — успокоил его Даниил. — Просто переедешь в отдельный офис, так сказать. Секретаршу тебе дадут, чтобы стихи записывала, или даже двух. Каждый год книгу будут издавать, а если поднапряжешься, то и каждый месяц. В общем, оракулом работать пойдешь?

Поэт помолчал немного, вспоминая, что ему известно о профессии оракула, потом осторожно спросил:

— А эти, секретарши, то есть, пифии, они же с когтями?

— Все секретарши с когтями, — успокоил его Василий. — А вообще-то, ты, наверное, пифий с гарпиями перепутал. Вот, например, Кассандра, она, говорят, была очень даже ничего брюнеточка… или Бакбюк.

— Мне надо, чтобы секретарш, то есть, пифий, было три, — сказал уже почти согласный поэт. — Блондинка, брюнетка и рыженькая. Как у Джубала Харшоу. А, кроме того, я собираюсь работать в три смены. И еще музу…

— Должность музы может выполнять какая-нибудь секретарша, — посоветовал Иван. — А то, знаешь, если их слишком много, то так на одних колготках да прокладках разориться можно, не говоря уже обо всем остальном. Да и перессорятся твои музы с пифиями, что тогда делать будешь?

— Ладно, насчет секретарш я потом лично разберусь, — сказал Санек. — В общем, братцы, считайте, что вы меня уговорили. Только, чтобы с каждого печатного экземпляра мне причиталось не меньше семи процентов, лады?

— Лады! — сказал невесть откуда появившийся Абдулла. — Договорились. А теперь мы тебя переедем на новое место.

— Ладно уж, грузите меня, только кантуйте поосторожней, — милостиво согласился Санек-оракул. — Прощайте, друзья, вот теперь я и в самом деле ухожу!

И запел:

Грузчики-гоблины ловко сковырнули поэта с эстрады, положили бутылку Клейна на бок, поволокли к выходу, умело погрузили на трейлер и увезли. И долго еще над горами и равнинами Междуземья разносилось пронзительное, полное неистовой веры в лучшее будущее этого мира, пение:

«Дзивный естем свят…»

Все-таки, Санек был настоящим поэтом!

— А где Ванька с Даниилом? — спросил Василий удивленно рассматривая высокую стройную эльфийку, протягивающую ему пузатый бокал с чем-то красно-бурым.

— Васьюша! — нежно просвистела эльфийка, трогательно вытягивая трубочкой зеленоватые губы, — Выпей очуха, уже вечер, пора вставать. Мне надо работать.

Васьюша не глядя, глотнул из бокала, скривился и принялся собирать разбросанную по комнате одежду. Очух подействовал практически мгновенно, не хуже электроопохмела, поэтому гусляр быстро собрался, отыскал под кроватью свои электрогусли и, чмокнув нечаянную подружку на прощание в оливковую щечку, вышел на балюстраду, опоясывающую ночной клуб «Урукхай» по периметру, где его уже ожидали вполне очухавшиеся к этому времени Даниил с Иваном.

Фиолетово-лиловые тропические сумерки уже поглотили остров в Междуземье. На поляне перед парадным входом были расставлены белые пластмассовые столики за которыми сидели многочисленные гости клуба. Немного в стороне, чем-то похожие на юных пионеров перед принятием в комсомол или активистов демократических молодежных движений на выездном слете, топтались виновники торжества — юные гоблины из хороших семей, достигшие, наконец, половой зрелости.

Над толпой молодежи, рассыпая трескучие искры, горели чадные факелы.

Из саванны доносилось слитное уханье барабанов судьбы и торжественно-грозное пение:

— Знакомая мелодия! — встрепенулся Василий, перебросил гусли на грудь и ловко втерся в общее звучание, не нарушив, впрочем, ни гармонии, ни ритма, а, напротив, придав древней музыке разухабистое очарование кадрили, то есть, немного очеловечив.

Тут же из темноты вывалился Абдулла, одетый в богато изукрашенную робу, кивнул братцам, одобрительно подмигнул Василию и увлек всю троицу к накрытому столику, расположенному неподалеку от ступней Медного Парфена. Усадив гостей, эльф махнул рукой официанту — низкорослому хоббиту в белом смокинге и босому, и скрылся в густой, как осьминожьи чернила темноте. Наверное, присоединился к другим эльфам, которым по правилам, официально присутствовать на Урукхае не полагалось, и даже более того — было весьма опасно. Поэтому эльфы наблюдали за праздником так сказать нелегально, то есть, на время официальной церемонии прикинувшись орками или другими уважаемыми представителями гоблинского народа. Конечно же, фальшивые клыки и накладные когти никого не могли обмануть, но, тем не менее, традиция, хотя бы формально была соблюдена. А это, знаете ли, самое главное.

Тем временем, барабаны судьбы приблизились настолько, что, казалось, грохотали совсем рядом с местом проведения Урукхая, обозначенном горящими каким-то особо кровавым огнем факелами. Факелы, казалось, светили только внутрь поляны, все пространство снаружи словно исчезло, проглоченное ночью. Казалось участники и зрители предстоящего действа очутились внутри непрекращающегося мерно грохочущего обвала, из которого не было выхода наружу.

Внезапно грохот умолк, но пространство отнюдь не разомкнулось, напротив, тишина отгородила поляну Урукхая от окружающего мира еще более плотной стеной. Василий озадаченно посмотрел на внезапно замолкшие электрогусли и на всякий случай пощелкал выключателем. Гусли молчали. Братья с ужасом обнаружили, что могут выпивать и закусывать, могут смотреть по сторонам, но не могут издать ни единого звука. Над их столиком сгустился из темноты и беззвучно вспыхнул бледно-кровавый, медленно сжимающийся и разжимающийся пузырь формой и размерами, похожий на человеческое сердце.

Даниил молча показал братьям на другие столы. Над ними один за другим загорались большие и маленькие светящиеся фигуры. Над столами, где расположились орки, пульсировали темно-кровавые сгустки, над теми, где сидели хоббиты, горели небольшие голубоватые огоньки, кое-где пульсировали странные фиолетовые кольца и мохнато-зеленые клочья света — кто там сидел, рассмотреть не было возможности. Да, откровенно говоря, и страшновато было.

Одновременно из постамента Медного Парфена выплеснулись разноцветные огненные языки, мгновенно сожравшие укрывавшую идола ткань. Схлестнувшись над макушкой истукана, огненные языки оторвались от постамента и сплелись в стремительно крутящееся кольцо цвета побежалости, повисшее наподобие нимба над ушами Медного Гоблина. Кольцо поднялось еще немного, вращаясь все быстрее и быстрее и замерло в пространстве, заключив идола в радужный стакан света, в котором, словно чаинки кружились и падали по спирали вниз лохмотья пепла, оставшиеся от сгоревшего покрывала.

Братья аж рты раскрыли, увидев Медного Парфена во всей его языческой красе. И было от чего!

Более всего сейчас бессмертное творение человеческого скульптора-монументалиста напоминало статую матроса на станции метро «Площадь революции». Только голого, хотя и не вполне. Обнаженные чресла Парфена были перепоясаны чудовищным патронташем из красной кожи, в ячейках которого располагались дюжины две крупнокалиберных патронов, торчащих, как бы, пулями вверх, что, в общем-то, не слишком противоречило революционным традициям.

Тем временем в круге света появилась внушительная темная фигура, облаченная во что-то вроде древнеегипетского передника, тяжело сверкающего грубо коваными золотыми пластинами. Фигура подняла могучую руку, и сразу появился звук. Гусли загудели недоиграным остатком звона.

— Великий Орк! — услышали братья чей-то выдох.

— Слава Великому Орку! — грохнули гости так слитно, словно неделю перед этим репетировали в какой-нибудь оркской театральной студии.

— Слава Великому Орку! — тоненько отозвались молодые гоблины из под своих скворчащих факелов.

Великий Орк опустил руку и все замерли.

Справа от Великого Орка обнаружилась шеренга тоненьких и темных женских фигур под покрывалами из пальмовой рогожи, а слева выстроилась такая же шеренга посвящаемых гоблинов с факелами в руках.

Великий окинул собравшихся яростно горящим взглядом, воздел обе руки к небу и проревел:

— Урукхай!

И тотчас же из темноты справа выступила женщина, поднялась на пьедестал идола и выдернула из патронташа то, что братья сначала приняли за крупнокалиберный патрон. Держа это в одной руке, женщина взяла за руку молодого гоблина из левой шеренги и пропала с ним во мгле, засунув ненужный факел в освободившуюся ячейку патронташа.

— Урукхай! — опять взревел Великий Орк.

— Урукхай! — отозвался молодой басок из темноты.

А справа и слева в круг света уже вступили другая женщина и другой гоблин, и опять Великий Орк взревел:

— Урукхай!

Так продолжалось до тех пор, пока патронташ на поясе Парфена не опустел, а вокруг талии идола не образовался целый пионерский костер из отчаянно сыплющих искрами гоблинских факелов.

— Урукхай! — Ревели уже все собравшиеся. — Отдай огонь своей юности! Отдай! Отдай! Отдай!

Объятый пламенем Парфен грозно возвестил на всю округу медным колокольным голосом:

— Кончено!

И официальная часть закончилась, Великий Орк шумно утер трудовой пот с широкого лба и, на ходу снимая церемониальный золотой передник, направился к отдельному столику, за которым его дожидался какой-то тощий, размалеванный с ног до головы светящимися полосами субъект. Среди гостей проворно забегали хоббиты-официанты, у ног истукана, на радость публике и Парфену, принялись извиваться и струиться профессиональные стриптизерщи-эльфийки. Из кустов стали выползать счастливые молодые гоблины со своими подружками, впервые использовавшие дарованную Урукхаем мужественность по назначению.

— А с кем это там Великий Орк? — полюбопытствовал у пробегавшего мимо хоббита любознательный Василий.

— Его Грозность изволят с Вождем Черных Карачунов беседовать! — шепотком объяснил хоббит. — Небось, опять пари держать будут, ох, и жулик же этот карачун, даром, что туземец! Но наш Великий по части выпивки покруче будет, так что, пары-другой жен вождь таки лишится. Ну да, у него их много, не обедняет!

— Скажи-ка, любезный, а чего это здесь все по-русски разговаривают? — спросил официанта Даниил. — И Абдулла, и ты вот, и вообще все?

— Как это, по-русски? — изумился в свою очередь хоббит. — Мы по-своему разговариваем, по-междуземски.

— А кажется, что по-русски! — восхитился Иван. — До чего же похоже получается!

— Так ведь Междуземье же за углом, мать твою гладь! — объяснил официант и почесал мохнатую щиколотку, торчащую из штанины с атласным лампасом. — Еще чего-нибудь желаете? Горячее заказывать будете?

Тут у столика появилась широкая рожа, цвет которой распознать было невозможно из-за высокохудожественных татуировок, покрывавших все тело ее обладателя.

— Спорим на жену, что тебе меня не перепить? — вежливо обратилась рожа к Даниилу, признав в нем старшего.

— Нет у нас жен, — ответил за брата Иван. — Не на что нам спорить?

— Возьми напрокат у кого-нибудь, и давай соревноваться! — не отставала рожа. — А то уважать не буду!

— А ты кто, собственно такой? — спросил задетый Даниил. — Впервые он почувствовал себя неполноценным оттого, что был холост. Раньше все было с точностью наоборот.

— Я — черный карачун! — гордо сказал черный карачун. — И у меня достаточно жен, чтобы одолжить тебе пару другую для спора. За деньги, конечно. Деньги-то у тебя есть?

— Есть! — неосмотрительно вякнул Даниил, и сам об этом тут же пожалел, потому что карачун немедленно выволок невесть откуда пару зловеще раскрашенных созданий и подтолкнул их к столу. В хулиме он их прятал, что ли?

Даниил, вздохнув, отделил от пачки несколько купюр и протянул их карачуна. На этот раз было видно, что все свое богатство карачун носит именно в хулиме, потому что купюры буквально канули в эту часть гардероба карачуна, представляющую собой не то продолговатую высушенную тыкву, не то кабачок, привязанный веревочками к талии.

— Эх, не добрались, видно до вас еще русские туристы! — сказал Даниил. — Ну, давай, посмотрим, на что ты способен!

— Брось, Данька, не заводись, зачем тебе лишние жены? — попытался образумить братца Иван.

— Так ведь задарма же, — Даниил покосился на одолженных жен. — Вон какие ладные карачуночки, у нас в Растюпинске таких и не видывали.

— Бесплатные дамочки бывают только в мужеловке, — назидательно промолвил Василий и принялся наигрывать на гуслях что-то безразлично-веселое.

Несмотря на худобу, карачун, как выяснилось, был способен очень и очень на многое, но все-таки тягаться с природным россиянином, да еще уроженцем Растюпинска, по части потребления горячительных напитков, ему было рановато.

Поэтому через пару часов Даниил оказался счастливым обладателем двух чумазых милашек, цвет кожи которых определить в темноте не представлялось возможным из-за толстого слоя смешанной с каким-то маслом разноцветной краски.

— Н-да, похоже, продукция компании Лореаль де Пари не пользуется особой популярностью у карачунов, — прокомментировал Василий, разглядывая хихикающих красоток. — Сказано, не вкушайте плодов греха, не помыв их, как следует.

Любезный, — окликнул он пробегавшего мимо хоббита. — А нет ли у вас при клубе сауны? Или бассейна?

Любезный мотнул головой куда-то в сторону, вскинул на плечо поднос, уставленный тарелками и, сверкнув волосатыми пятками, ускакал в сторону столика Великого Орка.

Даниил, пошатываясь, взял выигранных женушек под локотки и повлек в сторону бассейна, весело отражавшего огни разноцветных фейерверков, взметнувшихся как раз в этот момент над саванной.

О, если бы братья знали, что простое купание в бассейне пары замурзанных черных карачунок, является для всего племени страшным оскорблением, караемым даже не смертью, а скармливаниям преступника тем самым женщинам, которых несчастный так неосмотрительно помыл, ну, и их немытым подружкам, разумеется. Так что, быть бы Даниилу поданным к дамскому столу с ананасом в зубах, если бы не природное везенье и заступничество Медного Пафена.

Кстати, в отмытом виде карачуночки оказались стройненькими блондиночками ни дать, ни взять Мэрилинки в молодости, только гораздо натуральнее и аппетитнее. Между прочим, парадоксальность обычаев племени черных карачунов заключается еще и в том, что ценность свежевымытой женщины в племени многажды возрастает, а вот мойщик немедленно отправляется на кухню в качестве продукта.

Но простодушный Даниил, разумеется, ничего не знал о местных традициях. Да и откуда ему было знать-то? О нравах и обычаях Черных Карачунов вообще никто ничего не знает, и не узнает, если конечно автору не взбредет в голову эти нравы описать, а ему, увы, пока что ничего подобного не взбродит. Хотя, может быть, зря. Хорошая глава могла бы получиться.

В общем, когда протрезвевший Даниил вынырнул посередине бассейна, подобно некому левиафану, а за ним словно пара афродиток из благоухающей пены «Пальмолива» появились свежеотмытые красотки, водоем оказался оцеплен воинами племени, потрясающими здоровенными копьеметалками. Намерения у воинов были самые, что ни на есть серьезные.

Даниил, подсмыкнув трусы, по дюралевой лесенке выбрался из бассейна и нос к носу столкнулся с вождем Черных Карачунов, прервавшим по такому случаю свой поединок с Великим Орком.

— Миссионер! — провозгласил вождь и ткнул пальцем в грудь братца Даниила, едва не опрокинув того обратно в бассейн.

Надо сказать, слово «миссионер» на языке карачунов эквивалентно слову «пища», а может быть просто «говядина», но это уже детали. Бедного Даниила немедленно схватили за руки и за ноги и поволокли в сторону здания клуба. Надо сказать, Черные Карачуны частенько пользовались котлами и электроплитами элитного клуба «Урукхай» для приготовления своих национальных блюд, особенно из скоропортящихся продуктов. Абдулла даже приветствовал такое сотрудничество, клубу это добавляло экзотики и таинственности, а главное в этом был экстрим! А какой богатый турист не любит безопасного экстрима?

Когда процессия проходила мимо Медного Парфена, внутри последнего раздался недовольный гул, после чего страшный голос бывшего полового беспризорника произнес:

— Немедленно отпустите маво слугу, а не то я вам все хулимы поотрываю, вместе с тем, что в них находится!

Испуганные карачуны, среди которых, кстати, были и сияющие чистотой жены Даниила, замерли, но добычу тем не менее, не бросили.

— Ослобоните, корешка моего, говорю! — заревел Парфен, и погасшие было факелы на его поясе, разом полыхнули страшно и гневно. — И девок этих сюда давайте, я их забираю!

Тут орки и прочие благородные гоблины, включая заполучившую половую зрелость молодежь повскакивали из-за своих столов и с угрожающим ворчанием обступили карачунов. И случиться бы этой ночью смертоубийству, взаимному истреблению и обоюдному геноциду, если бы на поляну не выступили вождь племени в обнимку с Великим Орком.

— Ну, чего расшумелись? — добродушно произнес вождь, обращаясь к воинам. — Али вина мало?

Воины потоптались немного, потом выдавили из своих рядов давешнего Даниилового собутыльника-соревнователя, который, путаясь и время от времени порываясь рассказать неприличный анекдот, кое как прояснил ситуацию.

— Ага, — мудрым голосом сказал вождь, слегка покачнулся и задумался.

Поразмыслив немного и между делом осушив пару другую пламенных чаш с вином, бдительно следя, однако, чтобы Великий Орк не отставал, он, наконец, изрек:

— Какая кара ожидает нечестивца, помывшего свою жену на глазах у всех, чтобы единолично ей воспользоваться?

— А-ам! — выдохнула толпа.

— А не единолично?

Толпа замерла в ожидании мудрого слова.

— А ежели человек не для себя, а ради символа старается? — вопросил Вождь. — Тогда как?

— Какого-такого символа? — осторожно поинтересовались из толпы.

— Вот он, великий символ мужества! — провозгласил Вождь. И указал на Парфена, точнее, на наиболее выдающуюся его часть.

И орки, образовавшие вокруг карачунов оскаленное кольцо, дружно выдохнули:

— Урукхай!

Великий Орк, до этого пребывавший в состоянии легкого алкогольного ступора встрепенулся и проревел:

— Урукхай форевер!

— Такой человек в ночь урукхая неподсуден никому! — продолжал Вождь. — Но на следующий день он должен быть изловлен, приготовлен со всем тщанием, и подан на стол, согласно древним обычаям. А пока пусть ест, пьет и веселится! Я сказал!

— А-ам! — взревела толпа.

Само собой есть пить и веселиться Даниилу и остальным братьям как-то расхотелось, поэтому, бросив полный ненависти взгляд на двух плотоядных блондинок, эротично прильнувших к радостно гудящему Парфену, они направились искать Абдуллу, в надежде поскорее убраться из этого места. Пока кому-нибудь шибко умному не пришло в голову запереть Даниила, словно особо ценный продукт в холодильнике, чтобы не испортился раньше времени, или не сбежал.

— Ну, как тебе семейная жизнь? — спросил Даниила Иван, когда они катили на взятых взаймы у Абдуллы велосипедах по дороге в сторону города. — Впечатляет, не правда ли?

— А так всегда, — сообщил братьям Василий. — Как только женщина смоет с себя старые грехи, с твоей же помощью, так сразу же и норовит тебя же и слопать. Обычное дело!

— Понимал бы что, мальчишка, — беззлобно отозвался отудобевший Даниил. — Сам-то холостой!

— Потому и холостой, — ответил Василий, — И принялся негромко наигрывать на гуслях «Sweet Georgia Brown».

Саванна сменилась тропическим лесом, вернее сказать, парком, над выглянувшим из-за пальм океаном поднялась утренняя глазунья солнца, когда братья, бросив ненужные теперь велосипеды на набережной, вступили в портовый квартал, в надежде попасть на какое-нибудь судно. Все равно, какое, лишь бы убраться подальше от всей этой изрядно поднадоевшей экзотики.

— Надо бы какие-нибудь сувенирчики купить, — озабоченно сказал Василий, вышагивая по замусоренным улочкам портового квартала. — А то неудобно как-то возвращаться из загранкомандировки без сувениров.

— Только сувенирчиков нам еще и не хватало! — откликнулся Даниил. — Тут чуть было самого, по косточкам не разобрали, а тебе всё сувенирчики!

А Иван с запоздалым мужеством подумал, что, если дело дошло бы до потасовки, то неизвестно, кого подали бы на стол, Даньку или этого…. В общем, Иван, пытался сообразить, почему это он не затеял драку и не навалял этим карачунам как следует. Потом решил, что черт с ним, раз и так обошлось, а вообще, воздух здесь такой, расслабляющий. Одно слово — вестибюль Междуземья!

— Ба! Сувенирчики! — радостно воскликнул Васька-гусляр, заприметив тетку-лоточницу, разложившую свой товар на прилавке неподалеку от входа в какую-то подозрительную тратторию.

Сувенирчики при ближайшем рассмотрении, оказались довольно необычными.

— Чего это у вас? — не выдержал Даниил, поняв, наконец, что самостоятельно разгадать предназначение предметов престранного и непристойного вида, аккуратно, по ранжиру разложенных на лотке, никак не получится.

— Чего, чего… — тетка повернула к братьям широкое лицо, недовольно зевнула и сказала:

— Сам что ли не видишь? Товар!

— Нам бы сувенирчиков! — радостно воскликнул Василий. — А то мы, понимаете ли, туристы, скоро домой, приедем, а похвастаться-то и нечем.

— Извращенцы, что ли? — брезгливо спросила тетка. — Что-то не похоже. Ну, да ладно, мое-то какое дело. Выбирайте, да поскорее, а то мне спать пора.

— А для чего это? — осторожно поинтересовался Иван и показал пальцем на нечто сморщенное и продолговатое.

— Для охренения, — невежливо пояснила тетка и снова зевнула.

Братья озадаченно замолчали и принялись внимательно изучать содержимое лотка. Наконец, Даниил, кажется, понял, что к чему, отвел Ивана с Васькой в сторонку и принялся объяснять непонятливым братцам, чем именно торгует неразговорчивая коммерсантка. Братья переглянулись и заржали.

— Охренеть! — сказал Васька. — А может и впрямь купить парочку на сувениры? Для прикола?

— Нет уж, ты свои попсовые замашки брось, — сказал Иван. — Мы неприличные сувениры не празднуем. А приколов таких, где хочешь сейчас полно, даже в нашем Растюпинске. Заприколили.

— Послушайте, сударыня, — обратился Василий к торговке. — Дозвольте представиться, мы гости из далекой страны, приехали к вам сюда по важному делу и сейчас направляемся прямо домой. Не подскажете, где бы тут у вас разжиться парой-другой изделий местных народных промыслов. Попристойнее.

— Чего? — сказала сударыня. — Так вам сувениры нужно? Пешками-матрешками у нас карачуны торгуют, к ним и обращайтесь.

— Какие карачуны? — спросил на всякий случай Даниил, — Черные?

— Черные, — кивнула тетка. — Белые все больше электроприборы ремонтируют, когда с гор спускаются, да еще туристов на гидропланах катают. Другие народные промыслы у белых карачунов еще не развились. Чего нет, того нет. Дикие они покамест.

— А кроме как у черных карачунов, значит, ни у кого ничего не купишь? — Васька с надеждой посмотрел по сторонам. — А то у нас с этими черными карачунами неувязочка вышла… Кроме того, этих самых пешек-матрешек у нас, откровенно говоря, и дома хватает.

— А другого у них ничего и нету, все остальное — сплошное табу — пояснила тетка и, убедившись, что продать странным туристам ни хрена не удастся, принялась понемногу сворачивать торговлю.

И тут Василий почувствовал, как кто-то осторожно дернул его за штанину.

— Мистер, — донеслось откуда-то снизу. — Мистер, сувенир нужен?

Василий обернулся и обнаружил возле себя плюгавого типа, весьма потрепанной наружности. Тип заговорщицки подмигивал выпуклым лягушачьим глазом и тыкал зеленоватым пальцем свободной руки в синюю спортивную сумку, застегнутую на молнию. Неприятный был тип, чего там и говорить. Не вызывающий доверия.

— Не подаем, — машинально ответил Василий, и попытался высвободить штанину.

— Ну, чего там у тебя? — спросил Иван-солдат, тоже заметивший типа. В отличие от брата, он служил в десантных войсках, а не подвизался на стезе шоу-бизнеса и поэтому был не чужд гуманизма.

— Не здесь, — проквакал тип и поманил братьев в сторону подозрительного подъезда.

Братья переглянулись. В подъезд им не хотелось, хотя, с другой стороны, отказаться от предложения плюгавца, означало проявить робость, что им было совершенно не к лицу. Особенно, после прошедшей ночи. Иван первым сделал шаг к зияющему провалу подворотни, откуда явственно несло каким-то болотным и нечистым запахом. Мочой игуаньей, что ли? Одновременно солдат нащупал в кармане мелкую купюру, полагая, что типу всего-то и надо, что опохмелиться и рассчитывая на этом закончить уличное знакомство. С минимальными потерями, так сказать.

Однако у Сенечки-горлума — а это был, конечно же, он — намерения были самые серьезные и, что для него нехарактерно, совершенно честные. Если, конечно, попытку продать свежеукраденные артефакты, можно считать честной. Дело в том, что похищенные из бунгало Великого Орка раритетные челюсти вели себя весьма беспокойно и даже опасно. Так при попытке выковырять алмазный зуб из Парадной Челюсти, Сенечка был натуральным образом укушен, и притом пребольно. И обруган вдобавок, причем всеми трофеями по очереди. Кроме того, все три комплекта зубов непрерывно скандалили и ругались на непонятном языке, так что, с точки зрения мелкого, но тертого уголовника, каковым Сенечка и являлся, беспокойную добычу следовало как можно скорее толкнуть каким-нибудь лохам, желательно заезжим. После полагалось залечь на дно в обнимку с парой другой бутылок Коки и обдумать сложившуюся ситуацию. Тем более что кураж прошлой ночи грозил обернуться крупными неприятностями. Это Сенечка чувствовал всей своей бледной, многажды спущенной шкурой.

— Вота! — гордо, но с опаской сказал Сенечка, раздергивая молнию спортивной сумки до середины и позволяя потенциальным покупателям заглянуть внутрь. Челюсти, кстати, вели себя довольно прилично. Только Целовальная слегка скривилась и тихонько сказала Боевой:

— Хам!

— Вша мелкая, — согласилась Боевая. — Меж зубов проскакивает, не уцепишь.

А Парадная и вовсе промолчала, дескать, много чести…

Иван заглянул в сумку и слегка оторопел. Ему показалось, что слегка тронутая ржавчиной стальная штуковина, сильно смахивающая на медвежий капкан, заговорщицки улыбнулась и даже подмигнула. Хотя подмигивать ей было совершенно нечем.

— Это что такое? — спросил Иван. — Капкан на тираннозавра?

Сенечка почувствовал, что клиент заинтересовался, и закивал.

— И на тираннозавра, и на дракончика можно сходить. Самохватный и самокусающий капкан. Редкость, между прочим. Такую штуковину так просто не купить, никто не продаст. Западло, то есть, табу! Посмотрите, какая работа, настоящее оркское железо, ему, этому капкану, уже столько тысяч лет, а он все кусается! Бери, начальник, не пожалеешь, недорого отдам.

Иван сунул руку в сумку, извлек оттуда Древнюю Боевую Челюсть, гордость оркских воителей, тускло и грозно сверкнувшую черно-красным железом.

Челюсть плотоядно оскалилась и командирским голосом рявкнула:

— Равняйсь! Глаза на меня, гнумский помет! Я вас научу весело помирать!

— Ишь ты, ругается! — восхитился Иван. — Точь в точь, как старшина в учебке, как бишь его звали? А, вспомнил, Несоленый!

При этом его тренированной солдатское тело само собой встало по стойке «смирно», чуть было не уронив челюсть, однако, не уронило, а держало на сгибе левой руки, на манер гусарского кивера.

— Тайваньская штучка? — полюбопытствовал между тем Василий, с некоторой опаской поглядывая на грозные зубы. — А я вот еще прикольную вещицу видел, такая сумочка, а из нее…

— Заткнись, штафирка, — презрительно лязгнули железные зубы. — Смазка для сариссы!

Василий замолчал и на всякий случай отступил в сторону.

— Сколько за командира хочешь? — спросил Иван. Ему почему-то показалось совершенно необходимым не столько заполучить странный говорящий капкан, сколько отобрать его у этого мелкого урки. Словно бы боевого товарища из запоя вытащить или из плена, что, собственно, близко по сути.

— Сто! — храбро сказал Сенечка и замер в вожделении.

— На! — брезгливо бросил Иван-солдат и сунул в мокрую перепончатую лапку комок смятых купюр. — И вали отсюда, пока цел!

Железная Боевая Челюсть на некоторое время успокоилась в солдатском ранце, утешившись тем, что на ее месте находились многие маршальские жезлы.

Докучливый торговец сувенирами, однако, валить никуда не собирался. Правда, от Ивана старался держаться подальше, так, на всякий случай, но надежды распродать прочий товар не оставил и теперь переключился на Василия, как на самого молодого, а следовательно, легко поддающегося психологической обработке. В рекламных целях он извлек из сумки Серебряно-алую Целовальную Челюсть и принялся вертеть ее перед гусляром на манер куклы, надеваемой на ладонь. При этом Целовальная Челюсть невнятно шипела и норовила плюнуть горлуму в физиономию, в чем несколько раз преуспела.

— У-у, зараза! — не выдержал Сенечка, когда особо удачный плевок повис на его остроконечном ухе, — Вот продам сутенерам, они тебе живо зубы пообломают!

— Эй ты, кукольник фигов, — возмутился Васька. — Кончай дурью маяться. Что там у тебя, давай, кажи!

Целовальная Челюсть вывернулась и окинула Василия серебристым томным взглядом. Хотя, по правде говоря, неизвестно, как у нее это получилось, но факт — окинула. Пухлые губы сложились сердечком и чмокнули воздух. Васька попятился.

— Душка! — сказала челюсть хрипловатым контральто. — Оттянемся?

— Это что еще за секс по телефону? — возмутился Василий.

— Именно! — радостно нашелся Сенечка. — Это новейшая гонконгская разработка для секса по телефону. Представляете, сколько бабок она может принести предприимчивому человеку.

— Фу, — сказала Челюсть. — Урод.

— Любопытно, — заинтересовался Василий. — А что-нибудь еще она умеет?

— Рисую, пою и пляшу, — скромно отозвалась Челюсть. — Насчет первого и последнего, я, конечно, погорячилась, а вот второе — истинная правда.

— А ну спой! — потребовал Василий. — Как это ты споешь, у тебя же ни легких, ни прочего, чем поют. Даже ног нет!

— Да уж, как умею, — скромно сказала Челюсть. — Только мне бы аккомпанемент желательно, а то я не всегда в тональность попадаю, если без аккомпанемента.

— Это запросто! — обрадовался Васька и перекинул электрогусли на грудь.

Голосом Джо Кокера заблажила Целовальная Челюсть. И, надо сказать, так здорово у них с Васькой вдвоем получилось, что братьев дрожь пробрала. Даже Сенечка забыл на время про Коку и темные свои делишки и захотел чего-то напрочь забытого. Может быть любви?

— Сколько? — трясущимися губами спросил Васька-гусляр. — Сколько ты хочешь, за это чудо, зараза ты этакая?

— Нельзя же так, — плаксиво сказал горлум. — Мы же так не договаривались. Мне теперь полдня подлость восстанавливать, и цинизм понизился прямо до «не могу», меня же такого голыми руками возьмут! Мне же растрагиваться не полагается, я же хоть и мелкий, но злодей, все-таки… Забирай даром! Пользуйся, гад!

Васька молча вытащил деньги и сунул их горлуму, который машинально зажал их в кулаке и двинулся, было прочь, позабыв и про бизнес, и про то, что с ним сделают гоблины, когда поймают. А в том, что поймают, он почему-то ни секунды не сомневался.

— А ты собственно, какого пола? — между тем, спросил Васька у Целовальной Челюсти. — С одной стороны, вроде бы, женского, а с другой…

— Я мужская часть женского пола! — гордо сказала Целовальная Челюсть. — Вообще, мужчина без частей женского пола вообще, не мужчина. Без рук, без ног и прочего. И без головы, кстати. Так, червяк ничтожный, член ползучий. Понятно?

— Понятно! — ошалело ответил Василий. — Мне как-то до сих пор не приходил в голову такой взгляд на вещи, но, надо сказать…

Что было надо сказать, так и осталось неизвестным, потому что из потрепанной спортивной сумки донесся бархатистый голос:

— Господа, а что же вы про меня-то забыли?

— Это еще что такое? — подал голос Даниил, который все это время молчал, наблюдая за братцами, так не вовремя возжаждавшими сувениров, но, не вмешиваясь из природной деликатности и любопытства. Тем более что ничего плохого не происходило, а только волшебное, а это, согласитесь, стоит того, чтобы позволить ему произойти. Хоть иногда.

— Это я, — донесся из сумки немного смущенный, но донельзя приятный голос. — И не соблаговолите ли вы избавить меня от общества этого омерзительного типа, этого позора славного гоблинского рода? Поверьте, моя благодарность будет воистину безгранична!

— Интересно, на кой она нам, эта благодарность, да еще безграничная, — пробормотал Даниил, — На одних таможенных пошлинах разоришься. А вслух сказал:

— Да жалко, что ли! Эй, ты, как тебя там?

— Сеня, — отозвался слегка восстановивший прыть горлум. — Я Сеня, и у меня кое-что осталось именно для вас.

— Ну, так давай сюда, — невежливо бросил Даниил, которому страшно не хотелось покупать кота в мешке, точнее, нечто в спортивной сумке. — Сумку можешь оставить себе.

Извлеченная из пропахшего Кокой нутра старой спортивной сумки Парадная Челюсть воссияла в старой подворотне подобно утренней звезде. Да что там звезде! Подобно целому созвездию!

— Твои глазки, как алмазки! — только и смог сказать впечатлительный Василий, а практичный Даниил довольно хмыкнул и спрятал сокровище за пазуху, предварительно завернув в чистый носовой платок — хорошо, что таковой нашелся, а то неловко бы получилось.

Ну, бывай, дружок, — ласково попрощался Даниил с горлумом, сунул ему дежурную сотню и слегка подтолкнул, чтобы нацелить в нужном направлении. — Остерегайся дурной компании, и все будет в порядке!

Горлум почесал ушибленное место и потрусил по улочке в сторону бара «Голубой Павиан», где намеревался провести остаток дня в грусти и печали. На том месте, где у порядочных существ расположена душа, у него было погано. Словно некий нахальный гнум в кошелек помочился.

— В общем, так, — сказал Даниил, когда братья уселись в портовом кабачке и собрались перевести дух и выпить по кружечке пивка. — По-моему, нам пора домой. Что-то этот рай мне начинает понемногу надоедать. Сувенирчиками мы запаслись, так что делать нам здесь решительно нечего. Да и жены мои нас, небось, уже обыскались. Слышите, к обеду звонят!

И в самом деле. Со стороны города доносились недвусмысленные звуки боевых тамтамов и литавр Черных Карачунов.

— А как мы отсюда выберемся? — резонно спросил Василий.

— Хорошо бы еще знать, куда мы попали, — тоже резонно, хотя и с некоторым опозданием заметил Иван.

— Чего тут гадать, в прихожую Междуземья, ясное дело! Вестибюль мира, так сказать, — объяснил Василий. Ему, как человеку творческому это было совершенно понятно.

— Неважно куда мы попали и как, важно, как отсюда унести ноги и остальные части тела. Желательно в полном комплекте, — сказал Даниил. — Но вообще-то, я чувствую, что нынче день такой, что что-нибудь, да подвернется. В воздухе этакое что-то разлито… — Даниил пошевелил пальцами и дополнил:

— Особенное! В общем, сейчас нам повезет или поплывет, а может быть, даже полетит.

— Точно, прямо-таки, разлюли вы мои разлюли, — подтвердил Васка-гусляр.

— Как же! — скептически буркнул Иван и принялся смотреть на зеленовато-синюю океанскую даль, волшебно вздыхающую за пальмами.

Говорят, вдаль смотреть весьма полезно, и это — истинная правда, потому что скоро на горизонте появилась нестерпимо сверкающая белая точка, которая все росла и росла, пока не превратилась в самолет-амфибию Бе-220, совершивший лебединую посадку неподалеку от берега. Летающая лодка взревела моторами, гоня перед собой волну, двинулась к пляжу и выползла на него, явив взглядам ошеломленных путешественников черное разлапистое шасси. Наконец Бешка утвердилась на белоснежном коралловом песке, дверца пилотской кабины распахнулась, и оттуда вывалились Мальчиш. с Безяйчиком, одетые в шорты и татуировки. Ну и, естественно, в шлемофоны с темными очками.

Братаны крутили головами, привыкая к местному тропическому великолепию, а может быть, высматривая что-то. Или кого-то.

— Похоже, это за нами, — сказал Иван. — Пошли, парни, нечего рассиживаться.

Братцы продрались через заросли каких-то пахучих растений и, отряхивая с себя пыльцу, увязая в мелком горячем песке, зашагали по пляжу к самолету.

— Привет, — сказали Мальчиш с Безяйчиком. — как погуляли?

— Да ничего себе, — отозвались братья. — А вас сюда, каким ветром? И где это вы такой клёвый лайнер раздобыли?

— Нравится? — гордо спросил Мальчиш. — Нам тоже. Единственный экземпляр, уникальный, между прочим. Лебединая песня российского авиапрома. Прикупили по-случаю, тем более, что керосин у нас свой, сам понимаешь. Вот, обкатку делаем, а заодно и за вами залетели. Я же говорил, что все будет ништяк!

— Хэллоу! — радостно заорал кто-то, вываливаясь из моторного кожуха, и на пляже возник Бугивуг во всей своей чумазой гремлинской красе. — Здорово здесь, прямо Гавайи, только лучше!

— А на хозяйстве кто остался? — начал было Даниил, но гремлин только лапой махнул. Дескать, хозяйство хозяйством, а возможность полетать на таком самолете, упускать никак нельзя.

В это время грохот боевых литавр и тамтамов выплеснулся на пляж, словно противоестественное цунами, налетевшее со стороны суши. Вопящая и размахивающая копьеметалками толпа Черных Карачунов, одетых в боевые хулимы захлестнула пляж, подобно полчищу тараканов-гастарбайтеров, получивших халявное гражданство в метрополии.

— Кажется, вам пора, да и нам тоже, — озабоченно сказал Мальчиш, оценив сложившуюся ситуацию, и шустро полез в кабину. — Бугивуг, заводи!

Гремлин кивнул и нырнул в ближайшую турбину.

Компания дружно, но без паники погрузилась в самолет, турбины взвыли, амфибия задним ходом тяжело и неуклюже сползла в океан, развернулась и пошла на взлет, зачерпнув пожарным отсеком дюжину русалок легкого поведения, задремавший в полосе прибоя после трудовой ночи.

— Домой, — одновременно выдохнули братья и братва, — Ну их, эти чудеса, хватит! Картошки с огурцами хочется.

Хотя, по правде говоря, нельзя сказать чудесам «Ну вас!», это не только невежливо, но и неосмотрительно. Если кому-то так уж надоели чудеса, то пусть пошарит в карманах, выметет сусеки и выбросит за порог все, что ему кажется мусором. Но и тогда этот несчастный не застрахован от всяких штучек-дрючек. Разве что, душу выкинет за порог, тогда уж конечно — да, тогда никаких чудес. Но ведь скучно же, а братцы?

Примерно через три месяца после того, как летающая лодка вспенила своим белоснежным брюхом темные, уже почти осенние воды речки Половойки, что протекала через Растюпинск, и подрулила к мосткам, у которых болтались полузатопленные ботники и пара стареньких «Казанок», в окрестностях городка появился дракон Огнехвост.

Насчет летающей лодки доподлинно известно, что все ее пассажиры и экипаж благополучно попали домой и занялись своими делами и делишками, о которых автор поведает в свое время. Что же касается доставленных в пожарном отсеке междуземских тропических русалок, то они, проявив свойственную женщинам сообразительность, а именно — начав громко визжать — сумели-таки выбраться на волю, после чего разбрелись по квартирам состоятельных растюпинцев, отчего в городе резко возрос спрос на джакузи.

Гоблины, однако же, несмотря на уникальные скоростные качества дракона, а вернее, именно благодаря им, изрядно задержались в пути, чего, кстати, поначалу совершенно не заметили. Все дело было в том, что Огнехвост по дороге в Россию решил проверить свои новые возможности, да и старые, заодно, тоже. И, пользуясь тем, что пассажиры задремали, вышел сначала в стратосферу, потом на околоземную орбиту, ну а там и вовсе провалился в подпространство, после чего вынырнул в открытом космосе где-то в районе Крабовидной Туманности.

Спохватившись и ругая себя за легкомыслие, гибридный аэрокосмический дракон развернулся, поплутал немного среди звезд, потом нащупал-таки природным чутьем обратный курс и вскоре оказался на Земле-матушке, на которой, благодаря известным, но считающимся в определенных кругах сомнительными законам релятивистской механики, прошло аж целых три месяца или даже немного больше.

— Ну что ж, пожалуй, пора будить пассажиров, — решил дракон, когда под крылом о чем-то запело теоретически зеленое, а сейчас щедро припудренное белым снегом, море тайги. — Ох, некрасиво получилось, но, авось, обойдется!

— Что, уже прилетели? — спросил хоббит, разбуженный популярной песенкой про штурмана, который все кружился и кружился вокруг маяка. — Быстро, однако. Я бы, честно говоря, еще поспал.

Остальные члены экспедиции тоже продрали глаза и теперь кряхтя и потягиваясь крутили головами, словно никак не могли сообразить, где это они очутились. Впрочем, так ведут себя большинство невыспавшихся пассажиров. И человеческих, и не очень.

Огнехвост из пижонства, а, отчасти стремясь развеселить гоблинов и оттянуть момент, когда придется как-то объяснять опоздание, решил обставить свое появление на исторической родине своего хвоста с эпическим размахом. На подлете к первопрестольной, ему зачем-то приспичило проверить боеготовность войск противовоздушной обороны, для чего он долго и старательно утюжил район Целковского шоссе, в котором, как известно, расположены дачи и коттеджи столичной элиты. Элита, надо сказать, реагировала неадекватно. Дело происходило вечером, поэтому из различных клубов и казино время от времени выходили отдельные ее представители. Охолонуться на морозце после жарких объятий светской жизни. Некоторые, наиболее продвинутые из них, даже смотрели на небо. Увидев летящего на бреющем полете Огнехвоста, они конечно же решили, что в Подмосковье снимается первая серия отечественного фильма-блокбастера в жанре «фэнтэзи» «Властелин — малец» и, решив, что «в Голливуде-то компьютерные эффекты пошибче будут», напрочь потеряли к дракону интерес.

— Мама моя огнедышащая! — расстроено пробормотал Огнехвост. — Это что же, у них ни одной ракеты не осталось, типа «земля-воздух»? Их же голыми руками брать можно!

— А может быть они, того…. Всех победили? — предположил оптимистичный Дробила. _ Победили и все свое оружие разломали и повыбрасывали. Перековали на оралы. В знак доброй воли, так сказать.

— Непохоже, — засомневался дракон. — Я когда летел — вниз посматривал. И вот что я скажу: Никак не похожа эта страна на победительницу, скорее наоборот.

— Ну, тогда, наверное, их победили, — логично предположил Ватерпас.

— А чего это они тогда празднуют? — резонно спросил молчавший до сих пор Старший Дознатец. — Чувствуете, чем здесь пахнет?

— Капустой! Баблом и его опилками! Деньгами! — пискнул из свого угла Сенечка-горлум. — Я большие деньги даже через драконью шкуру чую. — А здесь не просто деньгами не просто пахнет, а прямо-таки разит, как дерьмом в драконьем логове!

— Ну ты, полегче! — обиделся Огнехвост. — Драконы существа знаешь какие чистоплотные!

— Отец, слышишь, пилит, а я отвожу, — процитировал хоббит.

— Знаете что, братья-гоблины, — примирительно сказал Василий. — Это, наверное, все-таки победители празднуют.

— Судя по всему, ты прав, — грустно согласился Огнехвост. — Победители празднуют, а остальные, которые побежденные, в темноте сидят. Во-он, на горизонте, почитай, редкий огонек светится, а тут прямо какой-то Ородруин. Гляньте, как пылает. Да кто же они такие, эти победители? Ведь какая страна была, я же задним умом крепок, все помню!

— Может быть гнумы? — предположил Василий.

При этом боевой гном Дробила стиснул рукоять трофейной дубинки, набычился и побагровел, но, однако, промолчал.

А и что он мог возразить? Гнумы, это вам не благородные гномы, хотя, происхождение у них общее. Впрочем, гнумы родятся и среди эльфов, и среди хоббитов и, как это ни прискорбно, среди людей. Причем, среди людей родятся самые гнумные гнумы. Каким гнилым ветром их наносит — не знает никто. Но и среди людей и среди честных гоблинов они подобны ржавчине, разъедающей любую цивилизацию. Наиболее полно гнумы описаны в фундаментальном исследовании Панзутия Замурашкина «Плесень обитаемых миров», изданном в Междуземье ограниченным тиражом, к которому автор и отсылает любознательного читателя.

— Дохнуть что ли? — задумчиво проревел Огнехвост. — Вот будет потеха, заодно и доброе дело сделаем. — Или лучше плюнуть?

— Да ты что? — вскинулся осторожный хоббит, который, проработав столько лет дворецким, был не чужд дипломатии. — Тебе междумирная война нужна? Пусть человеки сами со своими гнумами разбираются, а у нас другие дела есть. Давай-ка лучше заходи на посадку.

— На посадку, так на посадку, — отозвался дракон. — Я вообще-то, хотел как лучше, то есть, веселее, но если вы торопитесь, тогда ладно.

Наконец, заложив вираж над вспухшим чудовищной россыпью огней муравейником столицы, Огнехвост захлопал крыльями и командирским голосом объявил:

— Наш борт прибывает в аэропорт «Шереметьево-2», прошу приготовиться к таможенному досмотру.

Так прямо и сказал.

— Не надо в аэропорт, — спохватился хоббит. — Только встречи с таможней нам не хватало! Давай где-нибудь на поляночке сядем. Лады?

— На поляночке, так на поляночке, — нехотя согласился Огнехвост. — Я-то хотел, чтобы все было по высшему разряду. — Но если вы настаиваете, пусть будет по-вашему.

Дракон заложил вираж, попутно стряхнув с хвоста, поднятые, наконец-то по тревоге истребители-перехватчики, и пошел на снижение, выключив реактивные двигатели, после чего перестал рассматриваться силами противовоздушной обороны как вероятный противник, перейдя в разряд обыкновенных летучих тварей. Которые «пусть себе летают».

Через несколько минут дракон-трансплант совершил мягкую посадку на заснеженном картофельном поле на окраине подстоличного Растюпинска, удивив, но, нисколько не напугав восхищенных этим зрелищем бомжей, среди которых нашлось несколько бывших ведущих инженеров-теплотехников, которые и не такое видали. Например, в Плесецке.

Впрочем, бомжи были даже благодарны дракону, потому что на месте его приземления и последовавшего за ним старта можно было выкапывать из земли печеную картошку. Да и климат, надо сказать, слегка потеплел.

— Ну вот, — облегченно сказал дракон, высаживая гоблинский десант на многострадальную землю матушки-России. — Вот вам и Россия. Дальше уж вы сами, а я, пожалуй, полечу на Камчатку, лавы хлебну. Грустно мне что-то. Никак из головы эти гнумы проклятые не идут.

— Слушай, Огнехвост, — подозрительно спросил Василий, озадаченно глядя на заснеженный аграрно-индустриальный пейзаж, — По-моему, в России сейчас должен быть конец лета, или, в крайнем случае, ранняя осень. Ты, случаем, не заблудился?

— Не-а… — засмущался дракон. — Не заблудился, только вот, увлекся маленько. Понимаете, ребята, пока вы спали, я тут полетал немного, и вот…. В общем, борт прибыл в пункт назначения с небольшим опозданием. Да вы не расстраивайтесь, в авиации это обычное дело.

— С каким еще опозданием? — холодея от нехорошего предчувствия, спросил Старший Дознатец.

А Дробила гукнул:

— Давай, колись, стрекулист перепончатый!

— Да вы же ничего даже и не заметили, — принялся юлить дракон. При этом он смущенно шаркнул лапой, вскрыв целый бурт печеной картошки. — Ну, месячишка эдак три-четыре, не больше. А для вас и вовсе пара часов прошло. Благодаря относительности. Так что, вы, почитай и не состарились!

— Значит, так и умрем молодыми, — печально констатировал хоббит, почитывавший на досуге Эйнштейна, которого считал одним из лучших фантастов всех времен и народов. — Великий Орк нас теперь точно реликтовым крокодилам скормит. Зубки-то, тю-тю!

— А может быть еще не тю-тю? — сказал склонный к оптимизму Ватерпас. — У тебя же молочный зуб Владыки имеется. Куда ты его подевал?

— Я его в портсигар положил, чтобы не потерялся, — Василий вытащил из кармана металлическую коробочку и потряс ею. В коробочке что-то загремело.

— Он же через железный портсигар кусаться не может! Он же еще молочный! — воскликнул умный Ватерпас. — Эх ты, а еще Старший Дознатец. Немедленно доставай и привяжи его куда-нибудь, к запястью, что ли.

— Ай! — воскликнул хоббит, вытаскивая из портсигара путеводный молочный зуб Великого Орка. — Кусается!

— Работает. Значит, не все потеряно! — сказал Дробила. — Найдем артефакты и сразу домой! А там видно будет.

Только Сенечка молчал. Ему было холодно и страшно на этом неуютном белом поле, тем более что Кокой тут, похоже, и не пахло.

Огнехвост между тем засунул лапу себе в хвост, пошурудил там немного и вытащил четыре кожаных летных комбинезона на собачьем меху. Не новых, конечно, но еще вполне приличных.

— Вот, ребята, — смущенно сказал он. — Надевайте, а то замерзнете чего доброго. Вы уж простите меня, я, когда снова полетел, просто ошалел от счастья. А счастливым, как говорится, время по колено.

— Ладно, чего уж там, — буркнули гоблины, залезая в комбинезоны и сразу сделавшись похожими на полярников. — Ты уж не убивайся, может быть, все не так уж и плохо. Смотри там, с лавой поосторожней, а то знаешь сколько порядочных существ гибнет от лавы да от водки?

— Да ладно вам, — с показным равнодушием махнул крылом Огнехвост. — Драконы ведь практически бессмертны, чего мне сделается.

— Многие так говорили, да не все нынче землю и небо топчут. Опять же, ты стюардессу хотел отыскать. А нахлебаешься лавы — на тебя ни одна порядочная стюардесса не посмотрит, — Дробила ободряюще ткнул дракона дубинкой в бок. — А ты ведь не хочешь один остаться?

— Эх, знали бы вы, какие в былые времена из всяких там нежных принцесс драконши получались, не говорили бы так! Просто жуть! — ответил Дракон, однако, приободрился. — Ну, пока. Полетел я. Ежели чего — звоните!

— Помним. Девяносто семь сорок, — хором откликнулись гоблины и зашагали в сторону светящегося редкими огоньками города.

А с небес, затихая, доносилась разудалая песенка о космическом шкипере, отце своей команды:

Что может быть скучнее зимнего вечера на окраине провинциального Растюпинска? Разве что, зимняя ночь в том же Растюпинске? Да и то, вряд ли, потому что ночью порядочные люди, как правило, спят, а вечером — увы, бодрствуют. Именно таким, непроглядным и скучным зимним вечером гоблины вступили в провинциальный российский город. Каждый город начинается с окраины, как утро начинается с рассвета, но в данном случае рассветная символика была бы неуместна. Розовоперстая Аврора не ходит по вечерним окраинам города Растюпинска во избежание нежелательных происшествий, да и не сезон, так что, улочки были темны и пустынны. Только вдалеке светилось что-то промышленно-промтоварное. Похоже, что это были огни керосиновой фирмы Мальчиша и Безяйчика, к которым и направлялись гоблины-сыскари, направляемые легкими покусываниями путеводного молочного зуба Великого Орка.

— Глянь-ка, натуральные эскимосы пожаловали, — воскликнул Мальчиш, с неохотой прерывая истребление монстров в виртуалке. — Или чукчи.

В углу экрана, на фоне пышных реалий виртуального мира компьютерной стрелялки, убого маячил мутноватый квадратик окошка камеры наружного наблюдения, в котором показались четыре ковыляющие к дверям лавки фигуры не то действительно чукчей, не то еще кого-нибудь.

— Да нет, все настоящие чукчи нынче по Лондонам гарцуют, да в столице порядок наводят — возразил Безяйчик, доставая из-под стола АК-47. Любил он всякую оружейную старину и толк в ней знал.

— Я вот не помню, это кто написал «Все чукчи в гости будут к нам…», англичанин или русский? — задумчиво протянул Мальчиш.

— Русский афроамериканец, — пояснил литературно подкованный Безяйчик. — И не чукчи, а флаги! Чему только тебя, Мальчиш, в университете Патрица Лумумбы учили!

— Не-а, — Мальчиш аккуратно состыковал половинки гранатомета РПГ-29 «Вампир», полюбовался своей работой и поставил готовую к употреблению трубу в уголок. На всякий случай. — Про флаги — это Александр Сергеевич, какой же он афроамериканец, нормальный русский арап, а про чукчей — это…

— Кончаем флудить, — оборвал его Безяйчик. — Как, сразу мочить будем, или сначала спросим, зачем пожаловали? Может быть, зря мы охрану на каникулы распустили?

— Давай все-таки спросим. — Мальчиш снял с предохранителя пистолет-пулемет «Каштан». В отличие от партнера, он отдавал предпочтение современным образцам вооружения. — Сказано же, гость в дом нам не в лом! И охрана не на каникулах, а на курсах повышения квалификации. Менеджмент без оружия повышают. Слабовато пока у нас в России с менеджментом. Особенно, если без оружия.

— Кто вы такие, — гаркнул Безяйчик в переговорное устройство и откатился в офисном кресле на колесиках с линии огня. На всякий случай. Мальчиш в это время взял на прицел окно. За стальную дверь и аршинной толщины стены братва не беспокоилась. Купец Скороделов строил на совесть. И на страх тоже.

— Мы из Междуземья, в командировку, — раздался из-за двери голос хоббита. — Впустите нас, а то уж очень холодно!

— От Абдуллы, что ли? — недоверчиво спросил Мальчиш, но пистолет-пулемет не опустил.

— От Великого Орка, — утвердительно гукнули под дверью. — От Урукхая!

— Безяйчик, мы Урукхая знаем? — спросил Мальчиш. — Вроде я про такого пахана, что-то слышал, только не припомню что.

— А это тот, которому мы Медного Гоблина впарили, — объяснил Безяйчик. — В законе он, и, между прочим, и в большом. Абдулла его очень уважает, и даже, по-моему, побаивается. Только, Абдулла говорил, что пахан Медным Гоблином дюже доволен остался, так что к нам предъявы быть не должно. Все нормалёк.

— А…. Ну, тогда заходите по одному, — скомандовал Мальчиш, и бронированная дверь в керосиновую лавку сдвинулась ровно настолько, насколько нужно. Дохнуло морозом, и гоблины по одному вошли в пропахшее горюче-смазочными материалами помещение фирмы Мальчиша и Безяйчика.

— С чем пожаловали? — спросил вошедших Мальчиш, небрежно положив автомат на стол и с любопытством рассматривая вошедших. — Чего это вы какие зеленые?

— От холода. Здрассте. Мы по делу, — отстучал зубами хоббит. — Понимаете, вот этот шпендрик — он ткнул пальцем в Сенечку, — украл у нашего начальника кое-что, в количестве трех экземпляров и продал вашим ребятам, а нас послали вернуть. Если не вернем, нас, как пить дать, реликтовым крокодилам скормят.

— Здрассте, — отозвался Безяйчик. — А что, разве крокодилы жрут мороженых лягушек? Вот не знал. Кого-то вы мне, парни, напоминаете. Только вот никак вспомнить не могу! Так кто, говорите, вас послал?

А Мальчиш переводил взгляд с монитора компьютера на вошедших и обратно, словно сравнивая, потом обрадовано ухмыльнулся, сунул АК-47 в корзину для бумаг и сказал:

— Слышь, Безяйчик, а ведь это к нам гоблины пожаловали! Гадом буду, в натуре! Эй, братва, гоблины водку пьют?

— Гоблины водку пьют, — отозвался слегка оттаявший Ватерпас. — «Драконовку», «Ушаковку», «Эльфийскую стоеросовую», «Черную карачунку», «Белую карачунку», «Сауроновку», «Саруманку»…

— «Итильское крепкое», — пискнул из груды мехов Сенечка.

Ватерпас покосился на горлума и приготовился продолжить перечислять сорта водки, которую с удовольствием и пользой для здоровья пьют гоблины, но Мальчиш прервал его:

— А «Гжелку?

— И «Гжелку»! — радостным хором отозвались гоблины. — После «Гжелки» такие файерболы изо рта вылетают — любо-дорого посмотреть!

— Ну, тогда порядок, — констатировал Мальчиш, и вытащил из под офисного стола ящик водки. — Вот, не паленая! Натуральная «Гжелка»! Плата за аренду нашей крыши. Безяйчик, позови-ка Люсенду, хватит ей по серверам знакомств шастать, пусть потрудится немного, на стол соберет и сообразит насчет закуси.

В комнату вошло, точнее вплыло, соблазнительное длинноволосое существо женского пола, одетое по последней секретарской моде. То есть, слегка и вдребезги. Эти дребезги обходились партнерам по керосиновому бизнесу в кругленькую сумму ежемесячно, но по части охмурения клиентов Люсенде не было равных, так что дело того стоило. Существо грациозно повело страстным чешуйчатым бедром и недовольно спросило:

— Ну, чего еще?

— Люсенда! — ахнул Сенечка-Горлум, узнав старую боевую партнершу. — Ну, ты даешь, подруга!

— Не всем! — отрезала Люсенда, потом присмотрелась повнимательней, и ахнула: — Ах ты, гаденыш! И здесь меня нашел!

Конечно же, Люсенда оказалась в числе тех самых русалок, которых зачерпнул Бе-220, взлетая из полосы прибой в Междуземье. В отличие от своих подруг, она быстро сориентировалась в новых реалиях, и устроилась работать секретаршей в фирму Малыша и Безяйчика. Нашла себя женщина! И то сказать, кем она была на своей исторической родине? То-то же!

Старая дружба, равно, как старая любовь и ненависть, не ржавеют ни от крови, ни от соленой воды. Кроме того, эти чувства со временем перетекают друг в друга, совершая некий круговорот с трудно определяемой цикличностью. Но в данный момент отношения Люсенды и Сенечки плавали где-то в районе безразличной дружбы, так что встреча в целом получилась безболезненной и даже милой.

Встреча со старым дружком не помешала Люсенде умело и споро накрыть расставить по столу всяческие рюмки, стаканы и закуски. Когда же Сенечка, поймав русалку за край мини-юбки, стыдливо попросил стаканчик Коки, та молча показала ему сначала кулак, а потом кукиш. Сенечка покорно вздохнул и налил себе минеральной воды.

— В общем, так, — сказал Мальчиш, — когда было выпито за хозяев, за гостей и за дружбу народов, так что за столом установилась теплая дружеская атмосфера. — Артефакты ваши здесь в России. У Даньки-умельца, Ивана-сержанта и Васьки-гусляра. А братья сейчас в столице. По правде говоря, как они с этими штуками связались — все наперекосяк пошло, а раньше нормальными пацанами были. Мастерская у них, правда, работает, там теперь гремлин Бугивуг всем заправляет, а сами братцы как заполучили новые зубы, так сразу и рванули в столицу. Прямо скажу, добраться до них там будет непросто.

Мальчиш уцепил с тарелки кусок красной рыбы, прожевал его, сощурился и, с удовлетворением отметив, что гости внимают, продолжил:

— Данька, тот в политику пошел, собственную команду организовал «Умелая Россия», речи толкает — будь здоров. Изобретать, правда, перестал. Прямо так туда — Мальчиш многозначительно ткнул пальцем в сводчатый потолок лабаза купца Скороделова — и прет! А допрет — тогда его и вовсе не достать.

Ванька-Сержант все больше олигархов пугает, задолбал уже всех. Они его страсть как боятся, поседели бедные все, как один, ни в Лондоне от него не спрятаться, нигде! Уж бедные олигархи и про футбол позабыли, вместо яхт и эксклюзивных тачек авианосцы, танки да истребители для Российской Армии покупают, а он все не унимается. Теперь требует, чтобы они детишек в армию отдавали служить. Его по телевизору уже два раза тараканищем обозвали!

— А этот… Гусляр? — осторожно спросил хоббит, разомлевший было от близости Люсенды, эротично расположившейся на подлокотнике его кресла. — Он что, тоже кого-то пугает?

— Да как же! — воскликнул Безяйчик. — У него рок-группа «Страстный зуб». Он всю попсу почитай перевел! История, она вообще повторяется, а Разины да Пугачевы в России завсегда плохо кончали. То в железную клетку их сажают на потеху публике, то по Волге на плотах в голом виде сплавляют! В общем, навел шороху! Теперь в России под фанеру петь да ногами бестолково дрыгать — себе дороже! А что он с голубыми сделал — даже мне жалко стало!

— Что? — заинтересованно спросил Сенечка, не чуждый в прошлом масс-культуре.

— Он их нормально сориентировал! — страшным голосом сообщил Безяйчик. — Теперь у них семьи, дети и все такое! А тех, кто сопротивлялся — отправил к крысам на перевоспитание. Сказал, что ему все равно, что с крысами будет. Теперь крысы в России размножаться перестали. Вот потеха!

Старший Дознатец, разомлевший от близости секретарши-русалки, «Гжелки» и приятного общества, только кивал. Задача отъема челюстей у братцев отступила куда-то вдаль. Утро, как известно, значительно мудренее вечера, и, тем более, ночи. Ведь утром все, что ночью кажется таким простым и ясным, предстает перед нами в своем истинном обличье, мудрёном и загадочном. Но до утра было, хвала Гэндальфу, далеко, и поэтому хоббит слегка расслабился. Углядев за стеллажом с образцами продукции керосиновой фирмы потрепанную гитару, он выпростался из Люсендиных объятий, проковылял к инструменту, подстроил на хоббитанский манер, посетовав, что струн всего шесть, а не девять, и провозгласил:

— Желаю исполнить романс.

— Валяй! — милостиво разрешила Люсенда, — А то одни разговоры, скучно.

— Романс! — объявил дворецкий. — И запел:

«И смелее, смелее, смелее!» — хором подхватила компания.

Как бывает всегда, поле того, как кто-то рискнул спеть, желание петь появляется и у всех остальных. Безяйчик вежливо отобрал у хоббита гитару, попробовал строй, выпил рюмку «Гжелки», неожиданно ловко взял несколько блюзовых аккордов и сказал: — Знаете ли вы, что такое блюз? Блюз — это когда человек разговаривает с Богом за стаканчиком хорошего вина, а тот его слушает. Вот что такое блюз! После чего хрипловато запел:

— Спиши слова, а аккорды я уже почти запомнил, — попросил хоббит Безяйчика. Я эту песню Панзутию покажу, он у нас всевозможный фольклор собирает. Да и имп у него страсть, какой черный. Прямо, как в этой песне, и тоже все время лезет, куда не просят.

Гитара, между тем, каким-то образом перекочевала к Мальчишу, который пощипал струны, потом склонил голову на плечо, грохнул по басам, и с чувством заорал на манер Мика Джаггера:

За приятным разговором незаметно пролетела короткая зимняя ночь. Поутру Мальчиш с Безяйчиком отвезли гоблинов в гостиницу, пообещав через пару часов выправить им паспорта граждан дружественного сопредельного государства со всеми необходимыми визами и прочим, а также помочь с транспортом для поездки в Первопрестольную.

— В Москве к Таньке загляните, ежели, конечно случай представится, — напутствовал их Безяйчик. — Привет ей передавайте. — Впрочем, я не прощаюсь.

Путеводный молочный зуб, как и все дети, уснувший ночью, утром проснулся, зашевелился и больно укусил хоббита в запястье. Василий неделикатно отцепил агрессивный зубик и спрятал его обратно в портсигар. По правде говоря, искусанное запястье зудело немилосердно, так что его, на всякий случай, пришлось промыть той же «Гжелкой», да еще и зеленкой намазать для дезинфекции.

Через пару часов гоблинов разбудил мощный автомобильный, а может быть, даже и паровозный гудок, раскатившийся под окнами двухэтажной Растюпинской гостиницы.

— Кому это не спится в ночь глухую? — сонно пробормотал Старший Дознатец, подходя к окну, за которым морозно сиял славный зимний денёк.

Под окнами обнаружился здоровенный, пыхающий паром явно самодвижущийся механизм, чем-то похожий на джип «Гранд-Чероки» и паровоз серии «ОВ» одновременно. Рядом с джипаровозом стоял Безяйчик в меховой дохе нараспашку и призывно размахивал руками.

— Эй, братва, вставайте, время пить пиво! — радостно орал он. Бурная ночь, как ни странно, совершенно не отразилась ни на физическом ни на моральном состоянии братка, хотя, очухом тут, очевидно, и не пахло. — Самовар поспел и джипаровоз под парами, а мы еще ни в едином глазу!

— Наверное у этих ребят для опохмеления имеется что-нибудь свое, национальное, — философски подумал Старший Дознатец, потирая ноющий после вчерашнего затылок. — У каждого народа свой очух!

Сформулировав эту мысль и подивившись ее чеканности и афористичности, повеселевший хоббит направился будить остальных сыскарей, а также насильно прикрепленного к команде Сенечку. Сенечка, однако, на месте не обнаружился, но все-таки нашелся и довольно-таки быстро. Шустрый горлум налаживал контакты с обслуживающим персоналом, а именно, с молоденькой разбитной горничной.

— Давай, собирайся! — неприветливо сказал хоббит и неодобрительно покосился на горничную, от смущения, а может быть, нарочно, забывшую запахнуть полупрозрачный форменный халатик.

— Слушаюсь, шеф! — бодро вякнул Сенечка и проворно зашлепал за Старшим Дознатцем, не забыв подмигнуть зардевшейся горничной.

Обращение «Шеф» несколько примирило хоббита с разгильдяйством подопечного, которого он теперь рассматривал, как «перевопитуемого», и они вместе направились будить Дробилу с Ватерпасом.

Наконец закутанные в меховые летные комбинезоны гоблины выбрались из гостиницы и направились к джипаровозу, в котором поджидал их Безяйчик.

— Чо за тачка такая навороченная? — спросил Сенечка-горлум, с видом знатока разглядывая массивные черные буфера и выпирающую красную решетку радиатора. — А это, типа, спойлер такой? Это русский тюнинг что ли?

— Это все Бугивуг балуется, гремлин наш, — сообщил польщенный вниманием к своему транспортному средству Безяйчик. — Он у нас спец по тачкам, только его самого иногда заносит. Приволокла намедни братва покуроченый джип, расколошматили где-то по-пьяни вдребезги. Вот тебе, говорят, Бугивуг подарочек в натуре, хошь продай, хошь — себе возьми. В общем, на тебе, рожа, что нам негоже! Бугивуг, конечно, им на вид поставил, за негуманное обращение с техникой, он пацан конкретный, наш Бугивуг, даром, что америкос. Ну и принялся над тачкой колдовать. Колдовал, колдовал, душу в нее вложил, да не одну, а целых две, а души, они тоже собственное мнение имеют о том, как тачка должна выглядеть. Вот и вышел джипаровоз. Души-то не чьи-нибудь, а самих братьев Черепановых!

— А патрульная служба нас на этом… джипаровозе, не тормознет? — осторожно поинтересовался хоббит. — Может быть лучше такси взять?

— Не-а! — махнул рукой Безяйчик. — Что они дураки что ли, под поезд с одной полосатой палочкой бросаться. — Никто нас не остановит. В крайнем случае, подумают, что померещилось. Ну, чего стоим, ехать пора. Залезайте! Тут у нас и самоварчик имеется, так что в дороге можно чайку попить.

Гоблины уважительно похлопав тачку по клепаным бокам, полезли в пахнущее дорогой кожей, угольком и самоваром, теплое и парное, как мамкина запазуха, нутро джипаровоза.

Тачка зашипела, плеснула паром из под крыльев, сметая снег со ступенек гостиничного подъезда и протаивая влажные полосы на мостовой, рявкнула, лязгнула рычажными сочленениями кулисного механизма полного привода и, стремительно набирая ход, отправилась в столицу. Братья Черепановы знали свое дело!

— Сволочи, гады поганые! Коммуняки! Совки! — ведущий популярной высокорейтинговой программы «Истина рядом», любимец стареющих бизнес-вуменш, сынок известного продюсера Кащея Ржова, Анчутий Беспятый некрасиво рыдал, размазывая грим по мужественно-небритому лицу. — Найдите их, найдите! Куда смотрит правительство! У нас, наконец, демократия, или что?

— Или что, — невозмутимо ответил глава независимого телеканала, на котором только что с блеском провалилось гипер-шоу Анчутия «Истина рядом». — Вообще-то, строго говоря, никуда ты не провалился, рейтинг-то вон как подрос!

Подросший рейтинг, впрочем, опытного журналиста-волколака, а ныне руководителя программы, Егория вовсе даже не радовал, потому что на канале, да и во всем эфире действительно творилось черте что. А поскольку оставшаяся после многочисленных перекидываний туда и обратно шкура у Егория была последней, по счету седьмой, то и портить ее совсем не хотелось. Не то, чтобы ему была очень дорога эта шкура, но ведь она была почти новая! И вдобавок — последняя.

Хотя, будучи профессионалом, волколак Егорий оценивал работу неведомых телевредителей очень высоко и даже завидовал немного такому классу искажения действительности. Вернее, исправления умышленно искаженной действительности. Именно искажением-то здесь как раз и не пахло. Неведомыми путями нахальным телетеррористам удалось вернуть сюжетам программы «Истина рядом» почти первозданную правдивость и непредвзятость, не вмешиваясь, впрочем, в сами сюжеты. Просто в одном месте камера повернулась как-то не так, и в ее поле зрения попало то, что никоим образом попасть было не должно. Например, впечатляющие кадры выступления либерального политика сами собой снабдились титрами с расценками этого самого деятеля на разные скандальные услуги. И, хотя, продажность данного субъекта была всем известна, появление этих субтитров на месте рекламных баннеров было вопиющим нарушением телевизионной этики.

Или затертые режиссером высказывания некоторых гостей программы неожиданно появлялись в эфире, словно невинно убиенные царевичи Димитрии, так что в результате зритель видел совсем не ту версию, которая была ему уготована заботливым руководством канала, а нескорректированную. А в чем заключается работа журналиста? Правильно, в умелой и целенаправленной корректировке реальности.

Впрочем, и сам ведущий тоже отличился. Неожиданно для самого себя, освещая простейшую проблему повышения налогов на производство отечественных товаров, он ляпнул:

— Да чем скорее эти совки передохнут, тем лучше. Ишь ты, они еще что-то там производят! Лично мне это и на хер не надо!

От неожиданно озвученной правды он поперхнулся и даже покраснел, что, впрочем, под слоем грима было не так уж и заметно.

Режиссер, конечно, вовремя включил рекламу, но и это не помогло. Вальяжный стоматолог, появившийся на экране, воровато оглянулся и сообщил:

— Подумайте сами, на кой черт вам понадобился этот «Колгейт-тотал»? Вам, честно говоря, и зубы-то уже ни к чему, потому что мясо не укупишь! А, кроме того, знали бы вы, чье это мясо и откуда к нам его везут!

Два громилы ошалело метались по залитому кровью и забрызганному ошметками мозгов помещению какого-то не то банка, не то офиса.

— Трындец нам, земеля! — воскликнул первый. — Сейчас приедут менты и нас заметут!

Второй ухмыльнулся и вытащил из-за пазухи пластиковую бутылку с лысым типом на этикетке.

— Брателло Мускул всегда на стреме! — прогундосил он. — Так что, не мохай, братан, все будет ништяк!

Потом на экране появилась очаровательная блондинка, вся в синяках и плаксиво сообщила:

— Мой муж поссорился со мной после того, как я неделю кормила его лапшей быстрого реагирования. А когда вышел из больницы, то больно побил, а потом и вовсе развелся. И суд присяжных, в порядке следственного эксперимента отведав моей лапши, немедленно его оправдал! Гы-ы!

И горько зарыдала.

В общем, в эфире завелся вирус. И, опытный телеволколак Егорий справедливо полагал, что к появлению этого вируса причастны члены новообразованного общественного движения «Умелая Россия», чувствовал своей седьмой и самой новой шкурой.

Егорий умел держать удар, иначе он не был бы ни журналистом, ни волколаком. Вот и теперь он не запаниковал, а принялся вспоминать, что же такого произошло на телевидении, и каким, таким образом, вирус внедрился в средства массовой информации.

Наконец, внимательно изучив список передач за последнюю неделю, он остановился на коротком интервью с создателем нового общественного движения «Умелая Россия». Интервью было обыкновенное, ничего крамольного в нем не обнаруживалось. Но в конце интервью глава «Умельцев» развернулся на камеру и широко улыбнулся. Даже после просмотра видеозаписи матерый телеволк Егорий слегка поплыл, а интервью, между прочим, шло в прямом эфире. Так что воздействие улыбки братца Даниила, а это был он, на ослабленные телевидением организмы могло стать воистину непредсказуемым. Скорее всего, именно с этого момента в эфире начался и сущий бедлам. Этакая вакханалия правдивости.

— Ага! — подумал Егорий и слегка оскалился.

Подчиненные знали цену легкому оскалу своего босса и мысленно перекрестились.

Не один и не два раза, вот так же, легко и небрежно скалясь, Егорий насмерть загрызал в эфире набирающие популярность политические партии и общественные движения. А уж всяких мелких тварей, возомнивших себя с какого-то перепуга общественно значимыми фигурами, и вовсе, как семечки щелкал. Только лузга летела с экранов.

Впрочем, когда надобность в Егориях, Альфредах и прочих телевизионных цепешах отпадала, или означенные труженики эфира, увлекшись, грызли не того, кого надо, на телеволколаков быстренько находилась управа, на кого осиновый кол, на кого серебряная пуля, а на кого и свой брат, молодой энергичный волколакчонок, науськанный власть имущими и щедро покрытый зеленью. Не абсолютно весь, конечно, но щедро, ах, как щедро.

Егорий тронул кнопку на столе, и в кабинет грациозно и хищно, как куница скользнула шикарно-красивая вамп-секретарша, по совместительству телохранительница и агент по особым поручениям.

Если бы в кабинете присутствовал Васька-гусляр, то непременно узнал бы в вамп-секретарше ту самую дамочку, чей роскошный автомобиль невесть каким образом оказался на раздолбанных мостовых Растюпинска в конце лета несколько месяцев назад. И, может быть, понял бы, что судьба, как наемный убийца, почти никогда не совершает лишних движений.

— Теллочка, у нас на этого… русского народного умельца, как его, — волколак прищелкнул холеными перстами, — Даниила, что-нибудь имеется?

Фамилии Даниила, кстати, никто почему-то не знал, да и то сказать, эпические герои в фамилиях не нуждаются. А наше повествование, таки, претендует на эпос, пускай и местного значения. Кроме того, для опытного секретаря незнание фамилии и даже ее полное отсутствие, как известно, вовсе не помеха. Очаровательная Теллочка, потомственная вамп-секретарша, знающая четыре языка, кроме русского так же хорошо, как и четыре группы крови, прекрасно поняла о ком идет речь. Но предложить шефу ничего компрометирующего главу «Русских умельцев» в данный момент не могла. Поэтому легко и привычно предложила себя.

Но старому телевизионному волколаку Егорию было не до вамп-секретарского искусства, хотя в «медленной любви», равно как и в «алом ракурсе», Телле, воистину не было равных ни на столичных тротуарах, ни на обочинах российских автострад, ни среди измученных фитнесом обитательниц особняков на Целковском шоссе. Конечно, профессиональная вамп-секретарша весьма недешевая штучка и не далеко не каждый рискнет себе такую позволить. У кого не хватит денег, у кого — здоровья, а о ком-то мы и вовсе говорить не станем, лучше помолчим минуту о незадачливых боссах, сожранных своими секретаршами прямо на рабочих местах. Ведь некоторые из них, несмотря на жестокость по отношению к подчиненным были, где-то в глубине души, совсем неплохими людьми. Вот именно — всего-навсего людьми!

Поскольку Егорий давно уже не причислял себя к этому отсталому во всех смыслах племени, то мог позволить себе и вамп-секретаршу, и все, что было с ней связано. Нисколько не опасаясь ни за свою сонную артерию, ни за семейное положение.

— Отзынь! — неласково бросил он Теллочке. — Если льнешь, значит материалов у тебя на этого Даниила, никаких нет. Ступай и добудь. Если компромат нельзя достать, то его можно создать. Ты что-то вялая какая-то сегодня, у тебя что, критические дни, что ли?

— Может быть, мне его просто нейтрализовать? — вожделенно мурлыкнула секретарша и выразительно потерлась бедром о щеку волколака. — Провинциалы — они такие натуральные, не то, что отравленные цивилизацией столичные жители.

— Может быть… — неопределенно проворчал слегка оттаявший волколак, и снисходительно укусил Теллочку за бедро. — Но не сейчас. Сначала компромат, а любовь и ужин на пленере потом. Ступай, не мне тебя учить, как и что делать. Ну, ступай же…

Вамп-секретарша бросила на шефа кокетливо-обиженный взгляд, накинула кунью шубку, и канула в снежную круговерть московских улиц, переулков и площадей, чтобы найти, очаровать, подвести под монастырь или привести на плаху, разбить жизнь, погубить репутацию, стереть в порошок, смешать с грязью, оставить навек слепым и без воли, а пепел по ветру развеять…. Много чего умела делать Телла. Что и говорить, профессионалка!

Будем надеяться, что Даниилу, явившемуся в первопрестольную во всеоружии, то есть вооруженным парадными зубами Великого Орка, ловко угнездившимися во рту провинциального изобретателя и заразившего последнего властными амбициями, удастся справиться и с вамп-секретаршей и с ее шефом. В крайнем случае, обстоятельства помогут.

Как известно, каждый мало-мальски значительный политик начинается с компромата. Пока никакого компромата нет, общественного деятеля политическая и прочая тусовка просто не замечает. Таким образом, встреча с Телочкой была бы даже полезна для нашего героя, которому давно уже пришло время потерять политическую невинность и вляпаться в небольшой скандальчик. Кроме того, большинству политиков маленькое кровопускание даже полезно, ибо все они страдают избытком дурной крови. Некоторые даже заводят личных кровопускательниц, которых находят среди экскорт-герлз, массажисток и прочих педикюрш. Такой подход к выбору личной вампирши является крайне легкомысленным и даже опасным. Зачастую вместо дурной крови вамп-подруги наших политиков и бизнесменов сосут из своих работодателей кровь здоровую. В результате некогда вменяемый человек на наших глазах перерождается, порет какую-то чушь, совершает антиобщественные поступки, с пеной у рта защищает права откровенных подонков, и так далее. Это в нем избыток дурной крови играет.

Телла, как мы знаем, была профессионалкой высокой пробы и на обслуживание всяких сизорожих короткопалых скоробогатеньких молодчиков не разменивалась. Но приказ шефа — есть приказ, ничего не поделаешь и выполнять его надо истово и со всем возможным чаянием. Поэтому вамп-секретарша скользнула в свой розовый «Бентли», чмокнула подружку-Мерилин в рулевое колесо и устремилась на поиски офиса Даниила. Ну, и пусть ее едет.

А пока посмотрим, как обстоят дела у других братьев. Начнем, пожалуй, с Ивана-солдата.

Вамп-секретарша Телла была честной девушкой. Настолько, насколько вообще может быть честной секретарша, то есть, она верно служила боссу, пока тот ей платил, и в то же время, с полным сознанием собственной правоты, могла его сдать, если босс переставал платить, или, каким-то иным способом портил с ней отношения. Вообще, честные секретарши не такая уж большая редкость, во всяком случае, гораздо меньшая, чем секретарши, влюбленные в своих боссов. Справедливости ради стоит заметить, что секретарши, влюбленные в своих боссов, встречаются все-таки чаще, чем жены, влюбленные в своих мужей. Но это так, к слову…

Покопавшись в базах данных, подключив милицию и прочие доступные органы немассовой информации, созвонившись и встретившись с несколькими знакомыми преступными авторитетами, Телла убедилась, что собирание компромата на невесть откуда выскочившего политика Даниила — дело совершенно бесперспективное. А именно — те, кто Даниила не знал, и сказать о нем ничего не могли, а те, кому доводилось с ним встречаться, говорили только хорошее, словно Даниил приходился им незабвенным дядей самых честных правил, удивительно вовремя оставившим неплохое наследство. Такое поразительное единодушие в позитивной оценке какой-либо, пусть незначительной политической фигуры, само по себе являлось подозрительным. Со стороны казалось, что репутация Даниила была подобна только что построенной и сданной в эксплуатацию совершенно без недоделок египетской пирамиде с наглухо замурованным входом. Снаружи все прочно и скромно, хотя и величественно, но без лишних понтов, а вот внутрь — никак не попасть. И даже факт отсутствия жены и ангелоподобных детишек не мешал полной положительности имиджа братца Даниила. Напротив, он почему-то придавал в глазах окружающих этому образу холостяцкой мужественности и никак не провоцировал на сомнения в правильности ориентации.

Итак, изучаемый на предмет наличия компромата объект был либо совершенно чист — во что Телла ни капельки не верила — либо наглухо закрыт для исследования. Прямо-таки, колдовство какое-то! Впрочем, именно колдовством здесь и попахивало, а ничто так не привлекает женщин, а тем более, вамп-секретарш, являющихся по-определению существами мистическими, как запах колдовства. Поэтому, памятуя о том, что любой компромат, вообще-то говоря, проще создать, нежели отыскать, Телла приняла меры, чтобы организовать случайную встречу с компрометируемым объектом.

А еще, природное чутье вамп-секретарши каким-то образом связало преуспевающего политика с героем маленькой романтической интрижки, случившейся с Теллой в одном подстоличном городке, куда ее занесло в период вамп-гона. Телла усмехнулась, вспомнив провинциального простака, разлетевшегося к ней, потомственной вамп-секретарше в гоне со своей смешной любовью…. Впрочем, что-то в нем было, в том чудаке, что-то странное, что заставило, чуть было не растрогавшуюся Теллу спешно уехать из этого, как его… ага, Растюпинска. Кстати, автомобиль они классно модернизировали, теперь у Теллы появилась верная, хотя и несколько взбалмошная подружка. Ведь у вамп-секретарш, как правило, не бывает подружек…. Да и с бензином теперь никаких проблем не было.

Не будем перечислять меры, принятые Теллой, не будем также описывать процесс подготовки к встрече, сам по себе весьма пикантный и поучительный. Зная особенности психофизиологии вамп-секретарш, можно быть уверенным, что к случайной встрече Теллочка подготовилась как надо, и у объекта ее спонтанной эротически-интеллектуальной атаки не было ни одного шанса на спасение. Как у международного террориста со спущенными штанами, застигнутого коллективом феминисток в дамском туалете, а может быть, и того меньше.

Итак, по дороге в свой небогатый, но уже популярный в народе офис, братцу Даниилу суждено было разбега наскочить на вамп-секретаршу в полной боевой раскраске и облачении, и пропасть пропадом. И так оно бы все и случилось, если бы не случайная встреча красавицы Теллы с Васькой-гусляром под черным циферблатом последней августовской ночи, густо исцарапанным метеоритным дождем, так что, куда уж там, время разглядеть….

Надо сказать, что офис движения «Умелая Россия» располагался на одной из многочисленных Парковых улиц, где-то между первой и пятнадцатой, на первом этаже древней кирпичной хрущевки.

В общем, в квартире Таньки-шаманки этот самый офис и разместился. Что самой Таньке нисколько не помешало по одной простой причине. После памятной встречи с приезжими из Растюпинска, в числе которых был Иван-солдат, Танька, отведав настойки на несмертельной, да неупокоенной пуле выправилась, поймала, так сказать, жизненную жилу и, конечно же, в очередной раз вышла замуж. Как можно было предполагать, за сотрудника тайных силовых структур, правда, на этот раз бывшего. Но, скажите, где это вы видели по-настоящему бывшего сотрудника тайных силовых структур? Разве что на кладбище, да и то, неизвестно, по собственной инициативе сей покойничек, улегся под серый камень гробовой, или, это так сказать, работа под прикрытием? Лично я от таких могилок на всякий случай держусь подальше, чего и вам советую.

Нынешний Танькин муженек официально в силовиках не числился, а занимал нехилую должность в одной корпорации, напропалую торгующей Русскими национальными достояниями. Например, на внешнем рынке в последнее время здорово взлетели в цене «Русские авоси», не говоря уже о крупных поставках «Русского духа» в страны Европы. Об этом-то все знают. Мало кому известно об экспорте так называемого «Русского бунта», товаре с долгосрочной перспективой, поставки которого некоторым недальновидным экономистам кажутся делом совершенно бессмысленным. А вот люди осведомленные считают совсем наоборот. Да, как говорится, мастерство, полученное в конторе, не то что, не пропьешь, от него и на том свете не избавишься. Так что, занимался Танькин муж привычным и родным делом, и доходы с этого имел немалые. Русские души у него влет шли, со свистом вылетали из родных пенатов, чтобы неожиданно появиться в нужный момент, сами понимаете где. В общем, деловой мужик, жена у него красавица-шаманка, да не абы какая, а из самых, что ни на есть последних шаманок. Ее так и прозвали на столичных тусовках — Московская Росомаха. Работа любимая, дом на Целковке…. Только вот надолго ли?

А комната в коммуналке была предоставлена Танькой в аренду под офис общественного движения «Умелая Россия». За символическую цену и при полном согласии мужа. Шаманка-то сама частенько там бывала, скучно ей на Целковке было, вот и приезжала пошаманить. А чего здесь странного? Хотя, не будь Танька так ленива, открыла бы салон, как порядочные целковские жены делают, каким-нибудь шаманским фитнесом занялась бы, или кафешку, где купульхен подавали бы…. Ну, ничего, еще откроет, еще накормит весь московский бомонд китовым мясцом в тюленьем жире. Хотя, не россомахское это дело, кого-то кормить…

Итак, розовый «Бентли», брезгливо шурша по московскому снегу, остановился у офиса «Умелой России».

— Пока, душечка, — Телла чмокнула подружку «Бентли-Мэрилин» в зеркальце заднего вида, грациозно изогнулась, перепрыгивая сугроб, и направилась к неряшливо покрашенной стальной двери в подъезд. Отметив, что дверь открыта нараспашку, что само по себе для Москвы явление редкое, и поэтому, слегка насторожившись. Простота в наше неискреннее время вызывает недоверие.

Охраны нигде не было видно. Лидер движения «Умельцы России» как был провинциалом, так провинциалом и остался, несмотря на растущую популярность, а может быть, как раз, благодаря оной. Телла спустилась по бетонным ступенькам вниз, поморщилась от банного, сырого полуподвального запаха и позвонила в неказистую, обитую убогим дерматином дверь с табличкой «Умельцы России».

Офис «Умельцев» оказался на диво малонаселенным. Наверное, большинство членов объединения находилось в служебных командировках, верша свои умелые дела во всех концах нашей сильно урезанной, но все еще необъятной родины. Короче говоря, в офисе находилось всего два человека. Один из них огорченно рассматривал круглые багровые отпечатки бутылочного донышка, украсившие разнообразные бюллетени и бланки, в художественном беспорядке разбросанные на дешевом письменном столе, а второй…

Второй вдруг повернулся к вошедшей, окатив ее взглядом провинциально-синих глаз. От этого взгляда отключенное, было, за ненадобностью сердце вамп-секретарши само собой включилось и радостно погнало кровь по артериям и венам, предательски превращая боевую машину секса, потомственную вамп-секретаршу Теллу, в обыкновенную женщину.

Конечно же, ничем, кроме колдовства, нельзя объяснить появление в офисе брата-политика Васьки-гусляра, во всем его алом целовальном обаянии. Ну, может быть, еще московской скукой. Соскучился Васька по Даньке, вот и пришел. Хотя, в целях мистических, появление Теллы именно в тот момент, когда братья только-только выпили по стакану родимого растюпинского портвейна и собирались побеседовать за жизнь, какая она есть, следует обозначить красивым словом «Фатум» — сиречь — судьба.

— Ах! — сказала Телла. — И уставилась на Ваську.

Васька же почему-то сразу смутился, принялся вытирать губы рукавом расшитой рубахи, словно стеснялся только что выпитого портвейна, потом взглянул в сторону брата и сказал:

— Вот.

А больше ничего не сказал. Хотя, Даниилу, как старшему, и так все стало ясно.

Даниил улыбнулся растерявшей боевой пыл вамп-секретарше, сделал шаг навстречу, галантно поцеловал когтистую ручку и радушно сказал:

— Ну, давайте знакомиться. А то этот охламон, мой, с позволения сказать братец, вечно что-то скрывает. Портвейн будете?

И вамп-секретарша пропала. Да и как ей, бедной, было не пропасть, если Дружеская улыбка в исполнении Парадной челюсти способна была превратить в союзника самого закоренелого ниндзя, нанятого «Якудзой» для ликвидации главы враждебного клана. А вот насчет Васьки, тут целовальная челюсть, ей-богу, не при чем, потому как, в силу врожденной капризности, она, эта челюсть, портвейн пить отказалась, за что Васька спрятал ее в кофр с электрогуслями. Так что, похоже, в данном случае сработало природное обаяние рок-гусляра.

И Телле страшно захотелось хоть иногда варить Ваське борщ и ворчать, когда к нему приходят братья и приносят с собой поллитру.

Такие нескромные желания, как правило, предшествовали скорому и бесславному концу карьеры вапм-секретарш.

Телла, однако, справилась с собой. Вамп-секретарская натура, испытавшая неожиданное падение в горячую лаву любви, ловко перекрутилась и встала на все четыре лапки. Понятно, что влюбление и совращение Даниила в присутствии синеглазого Васьки теперь отпадало, но возможность внедриться в эту странную семейку, хотя бы и с черного хода оставалась. А, внедрившись, решить, за кого воевать, за братцев или за прежнего хозяина, который в данный момент казался Телле существом бесперспективным, даром, что был волколаком. В конце концов, она была не только секретаршей, но еще и женщиной.

Телла храбро взяла изящной когтистой лапкой протянутый братом Даниилом стакан ядреного растюпинского портвейна, прошептав:

— За любовь!

Ах, любовь, какую только гадость за тебя не пьют!

Внезапно дверь со скрипом отворилась и в комнате появилась Танька-шаманка во всей своей первобытной красе.

— Привет! — радостно сказала она, расстегивая песцовую парку, под которой обнаружился весьма легкомысленный шаманский миниприкид. — А я вот посоветоваться приехала. Мне мой муж советует делом каким-нибудь заняться, вот я и решила перетереть с вами на эту тему, я же теперь женщина с положением, мне без дела неприлично. Вот думаю, может мне запеть, а Васька подыграет. Бабки на раскрутку имеются, а не хватит — мой муж их из кого-нибудь быстренько вышибет. Вместе с духом.

— Мы же русским духом торгуем, — пояснила она, обращаясь, почему-то к Телле. Видимо, признала в нее существо из своего круга. — Ох, и трудно же из людей этот самый русский дух выколачивать! Муж приходит под утро, весь измотанный, словно мартовский кот после побегушек. Даже на меня внимания не обращает.

Васька-гусляр представил себя на сцене, подыгрывающим на рок-гуслях весело топчущейся с бубном Таньке-шаманке, быстренько налил себе портвейна и проглотил, в целях повышения сопротивляемости организма. Светскость, которую так щедро излучала новоявленная целковская шаманка, вредно действовала на чувствительные фибры его творческой натуры.

Даниил изо всех сил улыбнулся Таньке, пытаясь спасти брата и его искусство. Или отмазать, на худой конец.

Но перламутрово-золотая улыбка Парадной Челюсти почему-то на Московскую Россомаху не подействовала, отчего Челюсть смутилась и непроизвольно сказала:

— Вот и ни фига себе!

— Или, может быть, модный салон открыть? — не унималась шаманка, и вредоносная светскость зеленовато полыхнула в убогом офисе.

Дезактивацию придется делать, отметил про себя Даниил. А также дегазацию. Может быть, даже на батюшку потратиться. А вслух сказал:

— Салон — это ты хорошо придумала, салон шаманской моды — это именно то, чего столице так не хватает. А еще чумы можно в моду ввести. Представляешь себе рекламу — каждому олигарху — персональный чум! Это же, как раскрутить можно!

— А на мурашках ты уже больше не гадаешь? — осторожно поинтересовался братец Василий, а то Ванька рассказывал…

— А-а… — махнула смуглой ручкой шаманка, пустив по углам бриллиантовые зайчики, — надоели они, по ночам все ноют, свечку поставить просят. Я их здесь оставлю, можно? А то выбросить все-таки жалко.

— Оставляй, — согласился Данька, забирая коробку с мурашками и пряча ее в несгораемый шкаф.

— Ты чего делаешь? — возмутилась шаманка. — Их же нельзя в железный ящик. Положь вон в письменный стол, пусть там лежат.

Даниил покосился на Таньку, но послушался и убрал коробку с письменный стол.

— Ну, так как вам моя идея? — спросила шаманка, закуривая вонючую болгарскую сигарету.

— Которая? — хором спросили братцы.

— Насчет строительства в Подмосковье чумного дачного поселка? — посмотрев на братьев, словно на непонятливых детишек, сказала шикарная Танька. — Я посоветоваться приехала, а вы ничего толкового…

— Отличная идея! — облегченно гукнули братцы.

— Езжай за мной, — бросила шаманка вамп-секретарше. — У меня на тебя виды! Как ты их только терпишь, они же чистые совки!

Телла беспомощно оглянулась на погрустневшего Василия, и пошла за Танькой к выходу. Вот что значит союз шаманства и силовых структур! Никто и ничто против него не выстоит! Куда там колдовству!

— Сходил бы ты братец в магазин, — сказал Даниил, вытирая лоб носовым платком. — А то мне от этой новой русской шаманки что-то нехорошо.

— Почему опять я? — возмутился Василий. — Мне что ли хорошо? Уж идти так вместе.

И они пошли вместе.

Таким образом, натиск свободной прессы на братьев был нейтрализован посредством шаманства. Правда, при этом хилый росток нежного чувства, проклюнувшийся в том месте, где у людей душа, а у вамп-секретарш золотая косметичка, был затоптан и напрочь зашаманен. Но Даниил не переживал за брата-музыканта. Дважды несчастная любовь провоцирует творческие порывы, а счастливая может закончиться скоропостижным браком, так что, обошлось, как говорится. Ну и ладно.

На нечувствительность Таньки к воздействию междуземских артефактов братья просто не обратили внимания, а зря! Вот будь на их месте Великий Орк, он бы забеспокоился, потому что знал, артефакты, как и мобильные телефоны, нуждаются в подзарядке. Только, в отличие от телефонов, которые без подзарядки просто отключаются, артефакты и помереть могут. Такая у них особенность. Живые они.

Что послужило причиной столь быстрой разрядки Железной Боевой, Драгоценной Парадной и Алой Целовальной челюстей, доподлинно неизвестно. Может быть, качество спиртных напитков в России другое, чем в Междуземье, а может быть, просто климат оказался неподходящим. Ведь и айфоны всяческие на русском морозе частенько отказывают. А, скорее всего, за артефактами, как и за всякими живыми существами, требуется уход. Их надо холить, лелеять, а самое главное — кормить колдовством. И никакой «Колгейт-тотал» здесь положение не спасает — хотя, не исключено, что и не очень вредит.

Кроме того, Сенечка-горлум артефакты-то украл, а зарядное устройство осталось у Великого Орка. Впрочем, Сенечка и не знал, что ворует артефакты, думал так — цацки какие. А если бы даже и знал, то сомнительно, чтобы ему удалось похитить это самое зарядное устройство. Потому что таковым являлся сам Великий Магарх. Конечно, украсть Государя вместе с зубами — это круто и даже очень, только… как-то не реально, знаете ли. Его Грозность даже в абстинентном состоянии, это вам не какая-нибудь дочка президента, которых то и дело крадут в голливудских фильмах. А молодой, пусть даже и очень преступный горлуменок как-то не тянет на роль международного террориста. Да и врут эти американцы. Не верю я им ни на цент. Кому, скажите, нужна президентская, насквозь прогамбургленая и прококаколеная, дочка, когда по улицам ихних мегаполисов вон сколько классных девчонок ходит? Из России, с Украины, из Молдовы, из Пуэрториканской республики, в конце концов!

В общем, случилось с Оркскими зубками что-то вроде кариеса. Как могут заболеть кариесом стальные, золотые или жемчужные зубы? Да запросто! Лично мне доводилось знавать людей с кариесными мозгами, да что там людей, кариес случается у целых отраслей промышленности, у армий, и даже — только никому не рассказывайте — у стран! Старость — это ведь тоже разновидность кариеса.

А в результате что? Ну, насчет кариесных стран и народов — это ладно, это нас не касается, а что с братцами-то? Ведь они уже милостью Оркских артефактов принялись вершить всякие общественно полезные дела, и не без успеха. Вон, Капитоша-олигарх автопром уже чуть-чуть приподнял, и, глядишь, если бы не перестал бояться, появились бы у нас автомобили не хуже китайских! Но ослабла железная хватка Братца-Ивана — и брызнул Капитоша, словно какой-то неуловимый Джо — а в Европы ли, в Америки — ищи-свищи! А отечественный автопром, понятное дело — упс!

И остальные Ивановы подопечные не лучше.

Один авианесущий крейсер недостроил. Строил-строил, потом бояться перестал, выкурил сигарку-другую, посидел на стапеле, сплюнул да и продал на металлолом потенциально недружественной державе.

Другой — который грузовые дирижабли для районов крайнего севера подрядился мастрячить, построил одну штуку, а потом взял, да и переоборудовал под личную воздухоплавающую яхту. И уплыл на ней, по воздуху, естественно, только вот не на крайний север, а в Куршавель! То-то все тамошние богатые бездельники обзавидовались!

Третий, который под железный зубовный скрежет взялся науку финансировать, тот, правда, сознательным оказался. Как только скрежет заржавел и стал нестрашным — раздал подопечным по штуке баксов и сказал, примерно, так:

— Вот что, господа филирики, кто хочет — может на эти деньги за бугром счастья попытать, а кто не хочет, тот пусть поступает с ними по собственному разумению. Ботинки новые купит, или пропьет… Вольному, значит, — воля! А мне пора, дела, знаете ли…

Засмущался немного — и был таков! Ладно, хоть засмущался.

В общем, все разбежались, и никто не умер. И то хорошо.

Джипаровоз, добродушно пыхая паром, стоял в пробке на шоссе Энтузиастов. Пассажиры от нетерпения порядком-таки разогрелись и тоже готовы были пыхнуть, только отнюдь не добродушно. Как только в неряшливый рядах измызганных разномастных автомобилей появлялся просвет, какой-нибудь шустрый водитель немедленно нырял туда. Непривычный к московской манере езды водила-Сенечка, не успевал даже ребордами шевельнуть. И перед озлобленными ожиданием гоблинами в который раз воздвигалась какая-нибудь грязная и нахальная автомобильная задница. Мало того, объезжающие по кривой громоздкий джипаровоз шустрики оскорбительно махали руками, строили неприличные рожи, да отпускали неостроумные шуточки в адрес незадачливых провинциалов, растерявшихся в обыкновенной московской автомобильной толкучке. Хорошо еще, что за всеобщим шипением в салоне не было слышно шуточек столичных водил, но жесты были достаточно красноречивы, так что общий смысл просачивался в салон джипаровоза. Дробила, понемногу зверея, принялся ругаться по-гномски, а это, знаете ли, в перспективе ничего хорошего москвичам не сулило.

Внезапно смартфон, стоящий торчком в специальной стойке у лобового стекла, как надгробный памятник на могиле неизвестного рэкетира, воскрес и истошно заголосил:

— Стриги уша-ами! Уша-а-а-ми!

И так далее.

Старший дознатец, закемаривший было в парном чреве джипаровоза, встрепенулся и нервно схватил трубку.

— Ну, чего вы там? — заквакал голос Безяйчика. — Добрались?

— Не-а, — отозвался Старший дознатец. — В затычку попали. То есть, в пробку. Стоим, ждем. Застряли, похоже, намертво. Тут автомобилей, что хоббитов в пивнушке в канун дня Гэндальфа.

— А каукетчер на что? — резонно поинтересовался Безяйчик. — Там есть такой рычаг, ты его нажми, и езжай себе, куда надо. А на чайников внимания не обращай, сами дорогу уступят, они понятливые, когда им все правильно объяснишь. Нашел?

— Нашел, — сопя, ответил дознатец, и нажал скользкий от смазки рычаг.

Тотчас же вперед с маслянистым лязгом выдвинулся волевой паровозный спойлер-каукетчер, выкрашенный в веселый красный цвет.

— Ну? — спросила трубка.

— И что дальше? — жалобно поинтересовался хоббит, ожидавший, наверное, что джипаровоз немедленно выпустит клепаные крылья и перелетит через пробку, словно железная бабочка.

— А дальше ехай куда хошь. Только посвисти сначала, а то невежливо будет.

— Езжай, — сказал Старший Дознатец Сенечке-горлуму. — Только свистни сначала.

Сенечка свистнул. После чего джипаровоз облегченно вздохнул, мстительно обдал нахальных соседей струями горячего пара, и медленно тронулся, легко, словно картонные, раздвигая преграждавшие дорогу транспортные средства. При этом Сенечка не забывал время от времени свистеть. Все-таки, когда-то он воспитывался в хорошей семье, и свято придерживался национального интеллигентского правила, а именно — хамить надо вежливо.

Верьте мне, это мощное неудержимое и целенаправленное движение могло присниться автолюбителю только во сне. При этом если спящий смотрел сон с места водителя джипаровоза, то сновидение с полным правом можно было отнести к разряду светлых и радостных, а если с другого места, то, извините, это был сущий кошмар!

Так, весело чухая и окатывая мешающих соседей струями пара, демократично не делая различия между «копейками», «бумерами», «меринами» и прочей автомобильной мелюзгой, джипаровоз преодолел, наконец, пробку. Точнее, продавил ее внутрь города, как нетерпеливый, жаждущий похмелки пьяница проталкивает неподдающуюся штопору затычку в бутылку вожделенного вермута. Свершив сие, дважды одушевленное транспортное средство свернуло направо, не спеша, и с удовольствием проломило какой-то забор, после чего величественно покатилось через безлюдный в это время года Измайловский парк. Туда, где располагалось коммунальное логово бывшей шаманки, а ныне светской россомахи Татьяны, известной своими неординарными пристрастиями и экстравагантными нарядами всей столичной тусовке. То есть, прямиком на встречу с потерявшими силу, почти полностью разряженными Челюстями Великого Орка.

Да, братья Черепановы — это вам не самолет Джефферсона! Это — сила!

Джипаровоз, преодолев несколько гектаров парковой зоны, выбрался, наконец, на какую-то улицу, наддал, и скоро оказался неподалеку от станции метрополитена «Партизанская». Памятное, скажу я вам, местечко, может быть даже историческое, но об этом как-нибудь в следующий раз.

Дробила, с интересом изучающий окрестности, покрутил головой и сообщил товарищам:

— А вон, смотрите, кажись, двое наших пиво пить собрались. Давай спросим, куда нам дальше править?

И действительно. У входа в станцию оживленно беседовали о чем-то два типа. По виду явные гоблины — один в скособоченном берете и темных очках на горбатом гоблинском носу, а другой слегка небритый и, несмотря на морозец — в клетчатой шляпе. Ну, чистые гоблины!

— Да какие они гоблины, — гукнул с заднего сиденья Ватерпас. — Собрались мужики выпить, третьего ищут, вот и все дела.

— А вот мы сейчас это и проверим, — оживился, до сей поры помалкивавший Старший Дознатец, хоббит Василий.

Джипаровоз притормозил и деликатно гуднул. Так, слегка, чтобы привлечь внимание. От гудка веером встопорщились афиши на тумбе возле входа на станцию, бабульки и девочки, раздающие прохожим рекламные листки, бросились врассыпную, повалилась пара киосков, да унесло куда-то в сторону измайловских прудов назойливого крикуна — водителя маршрутной «Газели». Вместе с «Газелью». Даже недавно самостоятельно выведшиеся в столице собаки, породы «Московская бомжовая», дрыхнущие в нишах станции метрополитена, и те слегка встрепенулись, правда, сразу же успокоились и продолжили свойственное этой странной породе занятие — греть место в каком-нибудь закутке хозяину-бомжу. Для чего, собственно, и вывелись.

На парочку же гудок впечатления никакого не произвел.

— Я же говорил, натуральные гоблины! — с удовольствием констатировал Дробила, высунулся из окна джипаровоза и спросил:

— Доброго пива, земляки-междуземцы! Как бы нам на Третью Парковую проехать?

— К Таньке-шаманке, что ли? — спросил носатый, почесал висок под беретом, окинул очкастым взглядом джипаровоз, кажется, остался доволен, потом сказал:

— А вот по трамвайным путям, на Красноармейский проспект, а там к станции «Измайловская» направо.

И, обращаясь к небритому, добавил непонятно:

— Ну вот, кажется и эта история скоро закончится.

— Чего это он? — спросил хоббит у второго, того, который в шляпе. — С похмелья, что ли?

— Да нет, — коротко пояснил второй. — Так…. Автор.

— А-а, — понимающе кивнул Старший Дознатец, хотя не очень-то понял, причем здесь какой-то «автор». — Ну, мы поехали. Веселой удачи!

— И вам того же, — дружелюбно ответили шляпа с беретом и вернулись к прерванному разговору.

Джипаровоз еще разок погудел, в знак гоблинской солидарности, и ведомый Сенечкой, решительно двинулся по Красноармейскому проспекту в сторону Третьей Парковой улицы, к дому Таньки-шаманки.

Несмотря на то, что гремлин Бугивуг всю свою сознательную жизнь провел можно сказать, в науке, как нам уже известно, ему даже посчастливилось работать с великим естествоиспытателем Николасом Тесла, все равно, первой и вечной любовью его оставались самолеты. О, как же он завидовал своим собратьям-гремлинам, получившим распределение на всякие «Мустанги», «Аэрокобры», Б-29 и прочие летающие крепости! И пусть большинство его сверстников-товарищей сгинуло в смертельной неразберихе бесконечных войн, пусть гремлин-экипаж «Энолы Гей» в полном составе рехнулся и перебрался в Японию, где до сих пор бродит по мемориалу Хиросимы — пусть! Бугивуг был гремлином, а гремлин просто не может не любить самолеты.

Поэтому когда красавица-амфибия Бе-220 появилась в хозяйстве Мальчиша и Безяйчика, любовь, обслуживание по высшему разряду, да что там обслуживание — вечная преданность счастливого гремлина были обеспечены ей на всю летучую жизнь.

Одно только огорчало Бугивуга — в аэроплан никак не удавалось вселить бессмертную душу. Хотя все механизмы, ездящие, ползающие, а уж летающие — тем более — по мнению бывалого гремлина, безусловно, заслуживали, чтобы у них имелась душа.

— Эх, СанькА нет! — сокрушался Бугивуг. — Уж он-то присоветовал бы что-нибудь! Поэт, все-таки! И надо же было ему остаться в этом Междуземье! Тоже мне, оракул выискался! Теперь до него и не дозвониться, вон какой важный стал — звезда в бутылке!

Дело в том, что в изготовленную заново Даниилом бутылку Клейна летающая лодка Бе-220 никак не помещалась, а опыты по установке оного прибора в грузовом отсеке самолета тоже ни к чему хорошему не привели. Заскакивали, правда, на электромагнитный огонек души разных авиаторов, но, убедившись, что самолет совершенно мирный, вежливо раскланивались и отправлялись обратно в эфир, ссылаясь на неотложные дела и прочую чепуху.

Какой-то немецкий барон так прямо и сказал:

— А где у меня пулеметы? И почему крыльев мало? И вообще — это не «Фоккер», я таким быть не хочу.

И был таков. В общем, не понравился этот барон Бугивугу, спесив больно.

— Эх, Санёк, Санёк, — восклицал Бугивуг после очередного неудачного вселения. — Надо же, забрался в бутылку и с концами, позабыл другана!

Но тут Бугивуг был не прав. Поэты не забывают друзей, даже если напрочь застревают в какой-нибудь бутылке, даже если дни и ночи трудятся оракулами в далеких, а то и вовсе несуществующих краях, нет, не забывают! Просто поэты так устроены, что само понятие времени у них относительно. То они названивают каждые пять минут, не считаясь с тем, что все порядочные существа давно спят — им, видите ли, нечто божественное на ум пришло — то пропадают на неопределенное время, а потом появляются, как ни в чем не бывало, чтобы занять сотню-другую на насущные поэтические нужды. Да что с них взять, релятивистские они существа, эти поэты.

Так что в одну прекрасную ночь Санек позвонил-таки из своего Междуземья.

— Как поживаешь, Бугивуг? — раздалось в обычной сименсовской мобильной трубке. И тут же поэт, не удержавшись, гордо сообщил:

— А у меня уже три тома пророчеств вышло, сейчас избранное к изданию готовится. Хочешь послушать?

Бугивуг, конечно же, захотел. А куда деваться?

— Вот, слушай, — квакнула трубка.

— Это ты о чем? — осторожно спросил Бугивуг. — Про звезды, как соски — это здорово, хоть сейчас в рекламу детского питания, а пророчество-то о чем?

— А фиг его знает, — легкомысленно ответил поэт Санёк. — Мое дело пророчествовать, а толкованием у меня пифии занимаются. Ты давай приезжай, я тебя со своими пифиями познакомлю. Знаешь, какие у меня пифии? Одна блондинка, другая брюнетка, а третья рыженькая…

— Ты не про группу «Виагра», случаем, говоришь? — поинтересовался Бугивуг. — То-то я смотрю, они из ящика пропали!

— И ноги у них нормальные, — не слушал его Санёк. — Я раньше думал, что у пифий лапы, как у стервятников, короче корявые, а потом это оказалось, птичьи лапы не у пифий, а у гарпий. А у моих пифий ножки — первый сорт!

— Ну, ты и эстет, — искренне позавидовал дружку Бугивуг. — А еще эфирное существо!

— Это, знаешь ли, ни на что не влияет, — туманно ответил поэт. — А хочешь еще стихи?

— Валяй! — покорно согласился гремлин.

— А это что, тоже пророчество? — спросил простодушный Бугивуг. — Это про что, вообще?

— Да это так, — слегка смутился поэт. — Лирика. Хотя у меня все пророчество, что ни напишу. Таким уж я провидцем уродился.

— Кстати, о душе, — Бугивуг улучил момент и теперь собирался им воспользоваться. — У тебя на примете подходящей души нет? Желательно летучей.

— Все души в некотором смысле летучие, — со знанием дела сказал поэт. — А тебе какую конкретно надобно?

— Мне летучую в прямом смысле, — скромно ответил гремлин. — У меня тут самолет образовался, всем хороша машина, только вот душу для нее никак не подберу, понимаешь ли.

— Тебе какого пола? — по-деловому прямо спросил Санёк.

— Лучше женского, — смущенно ответил Бугивуг. — У меня почему-то этот самолет с женщиной ассоциируется. — Есть в нем что-то такое, не знаю как это и назвать…

— Женственное, — подсказал поэт. — Ладно, была у меня в эфире одна знакомая баронесса…

— Может не надо баронессу? — испугался гремлин. — Попроще чего-нибудь, кухарку там, или домохозяйку какую…

— Нету у меня знакомых кухарок авиатрис, — сварливо буркнул поэт. — Баронесса вот есть. Она, между прочим, еще и француженка, а это знаешь, дорогого стоит.

— А как я с ней общаться стану, — запаниковал Бугивуг. — Я же по-французски даже ругаться не умею, не то, что еще чего-нибудь.

— Не боись, — утешил его поэт. — Она же душа, а души и так все понимают. Ну, как, дать эфирный адресок?

— Давай, — вздохнул гремлин.

Так в летающую лодку Бе-220 вселилась душа прекрасной француженки, мадмуазель Раймонды-Элиз Де Лярош, первой авиатрисы в истории человечества.

— Ах, какая я большая, — первое, что сказала красавица-авиатриса, вселившись в самолет-амфибию. — И толстая!

После чего Бугивуг долго капал валериану в топливный бак.

Наконец баронесса успокоилась и изъявила желание полетать.

Бугивуг лично проверил турбины, нырнул в пилотскую кабину и угнездился в кресле второго пилота.

Мадмуазель Де Лярош быстренько прогрела двигатели и принялась разбираться с управлением, причем, в наушниках то и дело раздавались восхищенные возгласы:

— Ах, а что это у меня? Шарман! Как здорово! А это? О-ля-ля!

Француженка-авиатриса оказалась на диво сообразительной особой, она быстро освоилась со своей новой ипостасью, а когда зашедший полюбопытствовать Безяйчик просек ситуацию, смотался в цветочный магазин и положил на приборную панель маленький букетик свежих фиалок — растаяла и даже, кажется, подмигнула Бугивугу зеленым экраном радиолокатора. А Безяйчику кокетливо сказала: — Мерси!

После чего летающая мадмуазель грациозно скатилась на лед Половойки и, нежно грассируя турбинами, легко, как истая француженка поднялась в небо.

Вот так летающая лодка, построенная в конструкторском бюро Бериева и спасенная криминальными элементами — пардон, видными бизнесменами — города Растюпинска от продажи на металлолом, обрела истинно летучую душу, немного капризную, кокетливую, но храбрую и самоотверженную, какой и полагается быть душе каждого порядочного крылатого существа.

Теперь Бугивугу приходилось с утра пораньше топать на рынок и покупать свежие цветы, в пилотской кабине пахло «Шанелью N5» — другие духи мадмуазель Де Лярош напрочь отвергла, а на экране бортового компьютера на фоне полетных данных дефилировали длинноногие манекенщицы. Но с этими мелкими неудобствами бывалый гремлин смирился. И даже когда мадмуазель хандрила, что свойственно всем женщинам без исключения, даже летающим, на вопросы типа: «Как ты думаешь, Бугивуг, может быть мне перекраситься в брюнетку?», научился реагировать неопределенным, но как бы одобрительным, бурчанием. Главное — мадмуазель Де Лярош всегда была готова к полету — она любила и умела летать, а за это женщине можно простить все что угодно.

Вот сколько всего произошло в славном городе Растюпинске, пока Даниил, Иван и Василий пребывали в столице и пытались спасти Россию с помощью трех комплектов зубов Великого Орка.

Впрочем, встреча с мадмуазель Де Лярош еще предстояла братцам, а пока джипаровоз с гоблинами и следующая за ним в кильватере «Бентли-Мэрилин» стремительно приближались к Растюпинску.

А с другого конца Вселенной, стремительно рассекая море Дирака, огибая Голубые Гиганты, пронзая газовые туманности и ловко увертываясь от коварных Черных Дыр, к Растюпинску мчался на сверхсветовой скорости борт девяностосемь-сорок — Свирепый Исполинский Огнехвостый Краснозвездный Дракон — для друзей — просто Огнехвост.

— Ну, куда летим, господа? — весело спросила мадмуазель Де Ларош, закладывая изящный вираж над заснеженными окрестностями Растюпинска.

— В Междуземье, — хором ответили гоблины, — В Междуземье, мадмуазель. И если можно, поскорее!

— Куда? — раздалось в наушниках. — Никогда не бывала в Междуземье. Где это?

И тут все сообразили, что баронесса Де Лярош понятия не имеет, где это самое Междуземье находится и каким маршрутом туда лететь. Более того, никто из пассажиров не знал толком, как попасть в таинственное Междуземье, даже гоблины, которые, как известно, прилетели в Россию на Огнехвосте и всю дорогу то пели, то спали. Правда, летающая лодка уже побывала однажды на острове Алаули, но остров в океане — это не совсем Междуземье, это, так сказать, его прихожая, тамбур, одно из многочисленных мест на нашей планете, соприкасающихся с Междуземьем. Но чтобы попасть в квартиру, надо сначала попасть в прихожую, если, конечно, вы не какой-нибудь уголовник и не лезете в окно с преступными намерениями. Впрочем, такой вариант возможен, если вы просто захлопнули дверь и забыли ключи дома.

— На остров Алаули, пожалуйста, — вежливо попросил Бугивуг, который, как мы помним, тоже уже успел побывать на острове и даже видел Черных Карачунов, хотя и издалека. Даниил пытался было возражать, ссылаясь на то, что у него не сложились отношения с аборигенами, но его никто не поддержал. Семейные отношения это дело личное.

— Обожаю тропики, — весело сказала авиатриса. — Бугивуг, ты крем для загара не забыл?

— Уи, мадмуазель, в смысле — не забыл, — сказал запасливый гремлин.

И они полетели.

Так, где же находится это самое Междуземье? И чем оно отличается от Средиземья, открытого для широкой публики Джоном Рональдом Руальдом Толкиеном в эпопее «Властелин Колец»? Отличается ведь, поскольку согласно Толкиену, орки существа злобные, подлые и уж ясное дело, неблагодарные, самоотверженно служащие вселенскому злу, а эльфы, хоббиты и гномы — совершенно наоборот — гордые и благородные и служат они не менее глобальному добру. А ведь о наших знакомцах нельзя сказать, что они такие уж злобные, вовсе нет. Нормальные они, ну, корыстные немного, ну, бестолковые порой, так и это нормально. Сами-то мы разве не такие же? А, может быть, как раз в этом все и дело? Нам, обычным людям, междуземские жители кажутся совершенно нормальными, а вот с точки зрения эпической — они форменные выродки именно потому, что никого не убивают, не грабят и не рвутся к мировому господству. Но, как бы то ни было, они существуют, а значит, им где-то надо жить.

Успокойтесь, толкиенисты и иже с ними, Средиземье, как было, так и останется великой страной, предназначенной для эпических подвигов, и непримиримых битв добра со злом. Там все либо Черное, либо Белое, один Гэндальф Серый, да и то только поначалу — наверное, пижонил по-молодости. Но после того как добро на всех фронтах победило, разумеется, добросовестно и начисто искоренив зло, волшебная страна закрылась от нас, так что теперь Средиземье сообщается с нашим миром только посредством книг чудаковатого профессора, да еще, говорят, через Голливуд, в чем автор лично, весьма сомневается.

А вот Междуземье вполне реально и смыкается с нашей реальностью во многих, подчас совершенно не сказочных местах. Иногда это какое-нибудь загадочное озеро, иногда просто клочок нездешней синевы в пасмурном европейском небе, а бывает так, что вход в Междуземье находится на приусадебном участке нашего хорошего приятеля, Кости Бонадветурова, аккурат между дощатым туалетом в стиле «а ля Рюсс» и мангалом для шашлыков. И когда Костя впадает в элегическое настроение, то есть, принимает на грудь достаточно, чтобы почувствовать позыв к самовыражению, но недостаточно, чтобы обратиться к малознакомой девушке с предложением типа «Мадам, улягемте у койку», берет гитару и начинает напевать: «Под небесами невиданными, в еще неоткрытых морях, ждет как невеста на выданье Удивительная Земля…», он и ведать не ведает, что рискует загреметь под эти самые невиданные небеса в любой момент, стоит только шагнуть во-он в те заросли крапивы.

Междуземье, это, так сказать, опрощенный, бытовой вариант Средиземья, возникший путем векторного суммирования различных человеческих представлений о том, какая она, эта волшебная земля. К примеру, там тоже имеется свой Ородруин, но в куда менее величественном варианте — просто старый, иногда страдающий огненной отрыжкой, вулкан. А всякие орки, тролли, хоббиты, эльфы и гномы в Междуземье уживаются друг с другом если и не всегда мирно, то, во всяком случае, без эпических конфликтов, потому что нормальная жизнь чурается эпоса и, увы, тяготеет к обыденности.

Самые великие свершения, да и гадости тоже, нашего времени были подготовлены маленькими смешными человечками в кургузых пиджачках, которые ссорились с женами и любовницами, мучались похмельями, переживали из-за прохудившейся подошвы, боялись сквозняков, забывали смыть за собой в туалете и всё такое. Одновременно, эти человечки затевали войны и революции, изобретали космические ракеты и водородные бомбы, разрушали великие державы и все это на фоне тривиального, я бы даже сказал, серенького быта. Реальность не терпит эпоса в чистом виде, реальный героизм проще, грубее, не так отчетлив и трагичен, как эпический. Самое страшное зло — это привычное зло, а добро в реальном мире всегда сомнительно и зачастую вызывает подозрения в корысти.

Но человекам и гоблинам необходим эпос в чистом виде, вот для этого, где-то там, далеко-далёко, существует Средиземье, с его подвигами и битвами, великими волшебниками и не менее великими злодеями, бескорыстной дружбой и любовью до гроба. Так оставим же Средиземье таким, каким его открыл Толкиен, как символ, как память, как бесценный слиток мифрила небывалой чистоты, упавший с небес в наш мир.

А вот обычные орки, эльфы, гномы и хоббиты — они тоже в какой-то мере люди, и ничто человеческое им не чуждо, поэтому они и предпочитают жить в Междуземье. И время от времени навещать нашу реальность, которая по отношению к Междуземью является тем же самым, что Междуземье по отношению к сказочному Средиземью. Так автору, во всяком случае, представляется.

Где находится Междуземье? Да, конечно же, где-то далеко, но все-таки, поближе, чем Страна Толкиена. Не далеко-далёко, а просто далеко. На том и порешим. Лады?

А теперь, вслед за мадмуазель Де Лярош, Огнехвостом, компанией гоблинов и людей туда — в Междуземье. Нас там, поди, уже заждались.

— И все-таки, это негуманно, — говорил за завтраком Великий Орк братцу Даниилу. — Наш очух куда лучше вашего электроопохмела, все-таки, натуральное, экологически чистое средство, никакой химии или там электроники. Ваш Савкин, наверное, экзекутором работает, вот и изобрел специальную машинку для наказаний.

— Кто бы говорил о гуманности, — возражал обиженный за другана-соавтора Данька. — Сам-то вон, крокодилятников сколько понастроил. Это, скажешь, гуманно?

— Очень даже гуманно, — уверенно отвечал Владыка. — Реликтовые крокодила существа редкие, может быть и не такие нежные, как, скажем, драконы, но все-таки. Если о них не заботиться, не кормить, не холить, то они возьмут, да и вымрут. И наша фауна станет неполноценной.

— А чем ты их кормишь? — сощурился Даниил. — Небось, инакомыслящими всякими? Вот и получается, что ты тиран и диктатор.

Тут Великий Орк даже обиделся.

— Еще чего! Стану я своих зверушек всякой гадостью кормить! Этак и зоофобом прослыть можно! В древности, правда, был такой обычай, кармливали бедных рептилий еретиками всякими, так они, то есть, крокодильчики, взбунтовались. Голодовку объявили. Бессрочную. Пришлось принимать меры. Не поверишь, я лично их с вилочки кашкой из говяжьих одуванчиков потчевал. А теперь вот из Австралии кенгурятину возим, ей и кормим. И насчет тирана ты погорячился. Тираны и диктаторы они, как грибы после дождика, после демократии разводятся, а у нас демократией отродясь и не пахло. У нас другое государственное устройство.

— И что же у вас такое? — удивился Даниил.

— Эй, Панзутий, — окликнул Великий Орк придворного шарлатана, который вместе с шаманкой любовался прирученными ранним утром первыми весенними мурашками. — Какое у нас государственное устройство, ты не помнишь?

— Как не помнить, прогудел Панзутий. — У нас эта… Просвещенная Магархия, вот у нас что.

И опять склонился над переливчатыми крылышками волшебной козявки.

— Слышал, — обратился Великий к Даньке. — Вот то-то же! Магархия у нас, да еще не какая-нибудь, а просвещенная. Так что, бери назад своего тирана и диктатора, а то, я и в самом деле, обижусь.

— Беру, — легко согласился Даниил. — Только что это такое, «Просвещенная Магархия» и с чем ее едят? Нам про это в школе ничего не рассказывали.

— Это когда как аукнется, так и откликнется, причем, очень быстро, а иногда и в десятикратном размере, — охотно пояснил Панзутий. У нас в Междуземье такие ауки, что кого хочешь, живо к порядку призовут, ежели он свинить надумает. Магия у нас крепкая, и всеобщая, на всех хватает. А прочее — у каждого свое. Вот и получается — «Просвещенная Магархия». Каждый на просвет виден. А Великий Орк, стало быть, и есть Просвещенный Магарх. В официальной переписке так к нему и обращаются. Просвещенному Магарху Междуземья, Великому Орку из рода Урукхаев, и так далее…

Даниил дал себе слово, на досуге разобраться, что же это за государственное устройство такое, «Просвещенная Магархия», а сейчас решил за благо не возражать. Еще аукнется, чего доброго! В десятикратном размере.

Разговор этот происходил за завтраком, когда Даниил решил похвастаться перед жителями Междуземья достижениями Российской науки и техники, для чего подверг себя и братьев малоприятной процедуре электроопохмеления. В электроопохмеле, между прочим, на самом деле никакой надобности не было, головы ни у кого не болели, что говорило о натуральности всех принятых намедни внутрь продуктов и напитков. Просто хотел покрасоваться. А потом предложил Великому Орку в подарок последнюю модель электроопохмела в экспортном исполнении.

Владыка подарок принял и приказал отнести его в пытошный музей, как пример орудия особо изощренной пытки, ну, Данька, естественно обиделся, и началось…

Впрочем, как мы видим, разговор о гуманности, хорошем отношении к реликтовым крокодилам и государственном устройстве Междуземья закончился вполне мирно. А вместе с разговором закончился и завтрак. Пора было собираться домой.

У трапа скучающей у бережка Храм-озера Мадмуазель Де Лярош сидел грустный Бугивуг, который по неизвестной причине куда-то подевался еще вчера, а сегодня вот, нашелся.

— Ну что, полетели? — спросил его братец Иван. — Пора. Ты, братец, кстати, чего скуксился?

— Да вот с Саньком попрощался, и сразу как-то грустно стало, — признался Бугивуг. — Совсем наш Санек омеждуземился, домой ни в какую не хочет, как я его не уговаривал. В своем отечестве, говорит, не бывает пророка, поэтому там я пополню ряды безработных, а здесь — я уважаемый всеми оракул. Подарил землякам собрание своих сочинений, — вон, в углу три ящика — еле погрузил, хоть бы помог кто-нибудь, так нет, все празднуют. Один Бугивуг работает. Эх, чует мое сердце, не увидимся мы больше с Саньком нашим! Я ведь всю ночь с ним толковал о том, да о сем. Его, между прочим, гнумы тоже достали. Однажды явилась целая делегация и предложила агитировать за гнумскую партию. Санек уж от них и так и эдак, ни к чему, говорит, поэту да оракулу в политику лезть, поэты они только под богом ходят, а больше ни под кем. Но те не слушают. Грозились нашего поэта мировой скорбью травануть, даже киллера подсылали. Да только бутылка-то у Санька односторонняя, что нальешь, то сразу снаружи оказывается, так что киллер теперь мировой скорбью мается, а поэту — хоть бы хны! В общем, подался тот киллер в кинокритики, там самое ему и место…

— А Санек-то как? — перебил Иван разговорившегося гремлина.

— Да ничего, стихи вот написал, про червяка, гремлин нырнул в люк и появился оттуда с бутылкой пива в одной руке и тетрадным листочком в другой. Вот, слушайте:

— Ишь ты, — прокомментировал Даниил. — Шибануло его все-таки мировой скорбью. А бутылка Клейна и в самом деле на червяка похожа.

— Не встретиться нам больше с Саньком, — опять заныл Бугивуг.

— Да брось ты! — утешил его Васька-гусляр. — Никуда твой Санек не денется. Поэты, они, во-первых, бессмертны, а во-вторых — никогда насовсем не пропадают. Да и дорожку мы сюда уже накатали, в случае чего, мадмуазель Де Лярош нас мигом сюда забросит. Правда, Раймонда?

Мадмуазель Де Лярош встрепенулась, как-то неопределенно пожала крыльями и, почему-то слегка зарделась.

— Как же, подбросит она, — горестно ответил за нее Бугивуг. — Мадмуазель отвезет нас в Растюпинск и тут же обратно, в Междуземье, к жениху. Что я Мальчишу с Безяйчиком скажу?

— К какому такому жениху? — хором спросили братья.

А Телла промолчала, она все сразу поняла и выразительно посмотрела на Ваську-гусляра, мол, вот как порядочные мужчины поступают, эх ты, тюха провинциальная…. Васька поежился.

Тут в лазоревом весеннем небе Междуземья, в самом зените, появилась маленькая яркая точка и вопрос о том, кто жених мадмуазель Де Лярош, отпал сам по себе. Через минуту рядом с путешественниками приземлился непривычно смущенный Огнехвост с букетом кассиопейских фанфарелл в правой лапе. Цветы он держал головками вниз, так что сыплющиеся с искрящихся энергобутонов туго свернутые шаровые молнии описывали изящные параболы, и только потом устремлялись в небо, словно маленькие пузырьки. Воздух приобрел явственный вкус нарзана.

— Вот, — запинаясь, громыхнул дракон, протягивая букет авиатрисе. — С добрым утром, любимая.

Кулачок обиженной Теллы больно врезался в ребра гусляра, но тот, казалось, ничего не заметил.

— А как же вы с ней…. Ну…, в общем, мадмуазель Де Лярош, все-таки, самолет, а не драконица, или драконша, в общем, как… — нескромно поинтересовался братец Василий.

Авиатриса еще больше покраснела, даже Огнехвост, и тот, похоже, растерялся. Положение спас Василий-Старший-Дознатец, лично принимавший самое деятельное участие в процедуре возвращения мужества одному несчастному дракону.

— Эх, тезка, — сказал он гусляру. — Драконов корень, это знаешь, какая штука? Отведав его хоть разок, любая женщина на веки вечные превращается в драконшу, так что, ты за нашу мамзель не волнуйся. Кроме того, она уже почитай сутки в Храм-озере мокнет, а это, я тебе скажу, тоже способствует осуществлению желаний. У них еще и драконята выведутся, на реактивной тяге, так что — будь спок. О своей судьбе лучше подумай. Хочешь, я у тебя на свадьбе свидетелем буду?

Васька-гусляр молча замотал головой, словно у него внезапно схватило живот, и полез с салон самолета. Телла сверкнула очами в сторону бестактного хоббита, обняла на прощание шаманку и последовала за Васькой.

Иван пожал руку хоббиту Василию, гному Дробиле и орку Ватерпасу, легко закинул за плечи объемистый мешок с подарками и сувенирами, среди которых был знаменитый междуземский меч-щекотун, предназначенный для массового уничтожения сатириков-юмористов, и осторожно потрогал покрывшийся мелкими драконьими чешуйками борт воздушного судна. Покачал головой и поднялся по дюралевой лесенке в пассажирский салон.

Даниил подошел к Великому Орку, вышедшему проводить гостей, поклонился и сказал:

— Кажется, я понял, что надо делать.

— Серьезно? — смеясь во весь парадный рот, спросил Урукхай. — Наверное, тебе просто кажется, что ты все понял, но это неважно. Главное, что ты будешь что-то делать. И будешь стараться делать это хорошо. А это — самое важное. Ну, до встречи, коллега!

— До встречи, — сказал Даниил-умелец. — Пошли что ли, гастарбайтер ты наш нежданный — негаданный.

После чего забросил в люк взвизгнувшего Сенечку-Горлума и вошел сам.