Все мы с детства привыкли считать, что испокон веков сказки сказывают седые как лунь дедушки и бабушки. Каково же было мое изумление, когда я узнала, что сказку о приключениях Сийма-Силача написала Эмэ Бээкман, совсем еще молодая писательница. Но стоило прочитать несколько страниц, и я поняла: как сама Эмэ Бээкман не похожа на традиционную сказочницу, так и ее сказка не схожа с теми, что нам рассказывали наши бабушки.

Да и сам Сийм-Силач, разве он на одно лицо с Иваном-царевичем или Иванушкой-дурачком? Но сравните, подумайте, быть может, вы и найдете между ними нечто общее. И уж во всяком случае у Сийма есть много общих черт с героями эстонского народного эпоса «Калевипоэг» и сказаний о богатырях. Правда, в отличие от героев фольклора, Сийм со своими подвигами вызывает улыбку.

В прихотливой сказке Э. Бээкман действие развертывается и в сказочной обстановке — у царя Сморчка, и в современном эстонском поселке, и в городском цирке. Сказочно сильный великан Сийм шьет великанскую обувку на заказ совсем не у волшебников, а на обувной фабрике.

Как и положено в настоящей сказке, в книге Э. Бээкман реальное, приметы быта наших дней забавно переплетаются с фантастическим, волшебным, сказочным, были — с небылицами.

Какие только истории не приключаются с этим Сиймом! Не сомневаюсь, что вы будете смеяться вместе с Сиймом, а то и над ним, а порой огорчаться и даже сердиться на Сийма. Сердиться не как на врага, а как на друга, который оплошал, не справился с доверенным ему делом или подвел вас. А почему? Да потому что Сийм-Силач существо доброе, а если что у него получается плохо, так это не по злому умыслу. Беда в том, что Сийм слишком надеется на свою силушку. Не знал он пословицы, которая гласит: «Голова без ума все равно, что фонарь без свечи».

Пословицами, поговорками — мудрыми, точными, где в нескольких словах сконцентрирован многовековой народный опыт, — щедро расцвечена вся сказка.

«Создавая эту книгу, — пишет Э. Бээкман, — я во многом отталкивалась от народной мудрости…»

До того как начать писать книги, Эмэ Бээкман несколько лет работала кинооператором на студии «Таллинфильм» (этой трудной профессии она обучалась во Всесоюзном Государственном институте кинематографии) и написала вместе с В. Бээкманом киносценарий «Парни одной деревни».

С 1963 года, когда вышла из печати первая книга Эмэ Бээкман, писательница создала еще десять книг.

Не так легко назвать имя другого писателя, который дарит читателям каждый год по книге. И трудно найти автора, произведения которого так отличались бы одно от другого, как они отличаются у Э. Бээкман: содержанием, описываемым временем, композиционно, стилистически. На манере ее письма отразилась и работа в кино. Э. Бээкман пишет кратко, образно, она умеет ценить слово, детали. Назову лишь книги, уже опубликованные на русском языке: «Маленькие люди», «Колодезное зеркало», «Стая белых ворон», «Глухие бубенцы», «Час равноденствия». О чем они? О недавнем прошлом и о своих современниках, произведения реалистические и полные фантазии.

Но есть у писательницы главная мысль, главная цель, к которой она неизменно стремится: это страстное желание, чтобы человек становился лучше, умнее, добрее, духовно богаче, совершеннее.

Поэтому так сильно звучит в творчестве Э. Бээкман сатирическое начало. Во многих своих произведениях она разоблачает духовное мещанство тех, кого именует «мелкими людьми». Ее насмешка, ирония становится тем острее, чем больше заслуживает того отрицательный персонаж.

И в сказке о Сийме-Силаче вы увидите не одни только забавные истории о невероятных похождениях незадачливого героя-силача. Рядом с Сиймом живут незлобивая и щедрая душой Смышленая Трийну, трудолюбивая серьезная Киллу, добрый и чуточку смешной грибной царь Сморчок и немало других, кто всегда готов прийти Сийму на помощь. «Сийм изменяется к лучшему настолько, насколько способен усвоить то, чему его учат и люди, и жизнь», — говорит писательница.

Она высмеивает легкомыслие и упрямство, зазнайство, лень, эгоизм и советует внимательнее присматриваться к людям, чтобы за плохим уметь разглядеть хорошее и помочь этому хорошему победить.

Вот и Сийм к концу своих странствий становится другим. Жизнь учит его уважать труд, хранить любовь к отчему дому, учит доброте и верности. Эти высокие нравственные ценности утверждает сказка «Сийм-Силач».

В. РУБЕР.

У здоровенного Сийма-Силача длиннющие руки-ноги и загривок как у быка. Приподнимется на цыпочки — запросто через слуховое окно на сеновал заглянет. А коли встанет посреди ручья и руки раскинет -малыши по его рукам и плечам, как по мостику, с одного берега на другой перемахнут, даже ног не замочат.

Таких громадных башмаков, какие нужны Сийму-Силачу, днем с огнем не только в лавке, в поселковом кооперативе не сыщешь. Потому-то каждую весну Сийм и отправляется в город на обувную фабрику. Мастера снимают с него мерку, переворошив весь склад, выбирают самые большие сыромятные кожи и шьют Сийму обувку по ноге.

И то ли ненароком, то ли потехи ради, но всякий раз сапожники шьют Сийму. башмаки не простые, а озорные, которые упрямо отказываются шагать по проторенной дороге и каждую весну уводят богатыря в новые края.

Ну, да ладно, у председателя колхоза даже уши от радости заулыбались, когда весной Сийм-великан вышел из ельника и явился к нему в контору просить пристанища и работы. Председатель-то думал: по великану силища, и послал Сийма в ремонтную мастерскую помогать кузнецам. А так как в деревне один дом пустовал, Сийм сразу получил жилье и ключи от него.

Сийм-Силач не стал даже отдыхать с дороги. Молот в руки- и за дело. Как хватил по раскаленному железу, глядь — толстый брус расплющился в лепешку на полкузницы. Возмутились люди, что Сийм такую хорошую заготовку запорол. А он только рукой махнул.

— Э-эх, так это молот у вас никудышный!-говорит. И с размаху швырнул его за дверь кузницы.

Ну, да ладно, приставил председатель Сийма к другому делу. Дал ему молот побольше и велел валуны дробить — камень для фундамента нужен. Сийм охотно согласился и тотчас взялся за дело. А силищи у него хоть отбавляй. Хвать молотом — валун на мелкие куски разлетелся.

Вечером пришел председатель поглядеть, как подвигается работа, и увидел на краю поля вместо груды гранита кучу щебенки. Ох и бранил же он Сийма за то, что тот хороший деловой камень загубил! Теперь только и осталось прислать самосвал да вывезти щебень на дорогу, рытвины засыпать.

Сийм знай себе слушает да молотом этак легонько поигрывает.

— Э-эх, так это молот ваш никуда не годится!-говорит.

Сжал его покрепче, покрутил, размахнулся и швырнул через поле в реку. Воздух засвистел, река от испуга взвилась на дыбы и окатила сверху донизу ольху, что на берегу росла.

После этого случая Сийм-Силач за лето еще много работ перебрал. Долотом и пилой, топором и киркой орудовал.

Многие инструменты побывали у него в руках, да прок-то какой! Так все и побросал. Пробовал поработать лопатой, но и она тут же сломалась у него в руках. Да что там о деревянных черенках говорить, если даже лом Сийму не по руке пришелся.

Ну, да ладно, покачали люди головами и рассудили так: у Сийма сила — уму могила.

Пришла осень, и великан решил: раз он летом вволю потрудился, пора всласть отдохнуть. Забрался он в тот самый дом, который председатель ему под жилье отвел, и завалился спать.

Всю зиму снег валом валил, но Сийм про то знать не знал, ведать не ведал, потому что спал богатырским сном под собственный громкий храп. Проснулся он от страшного треска над головой. Это крыша вместе со снегом на него обвалилась. Не очень-то приятно спать, когда снег на шее тает да вода за шиворот течет. Сийм кряхтя сел и подумал, что надо бы подпорки поставить, тогда и до весны дотянуть можно. Поглядел-поглядел вокруг, но ни одного нужного инструмента под рукой не оказалось. Вспомнил он, как один за другим швырял их — какой в лес, какой в реку, какой в поле. Разве их теперь под снегом сыщешь!

«Э-эх, — подумал Сийм, — ничего-то тут нет, ни надежного инструмента, ни крепкого дома!»

Повернулся на бок, натянул шубу на голову и опять захрапел.

В том году зима долго лютовала, снег падал и падал и намел над Сиймом большой сугроб.

Ну, да ладно, придет весна, растопит снег, Сийм проснется, встанет и пойдет в город к мастерам-сапожникам заказывать новую обувку. Прошлогодняя-то в летних трудах да хлопотах совсем износилась. А новые чеботы найдут и новую дорогу.

Случилось так, что этой весной Сийм-Силач не успел вовремя заказать обувь. И сапожники израсходовали всю кожу. Долго скребли они в затылках, когда Сийм явился к ним с заказом. Но, конечно, в беде его не оставили. Пошарили по углам, переворошили все на полках и нашли кусок светлой кожи да обрезок темной.

Так и получилось, что когда великан вышел с фабрики, на одной ноге у него красовался желтый башмак, а на другой синяя сандалия.

Желтому башмаку было все равно куда топать, но синяя сандалия елозила на ноге и тащила Сийма к развилке. Там стрелка указывала на дорогу, ведущую в сторону Чтохочуйска.

Сийм растерялся было, но внезапно в груди у него вспыхнула жажда дальних странствий, и пошел он мерить землю.

Синяя сандалия, задрав нос, как еж, знай себе бежала впереди, а желтый ботинок покорно плелся следом. В лесу Сийм сломал две молодые елочки — руки подпирать. Не обязательно же человеку самом тащить собственные пудовые кулачищи!

Не с бухты-барахты послушался Сийм прыткой, синей сандалии.

О Чтохочуйске он еще прошлым летом наслышался от Куття-комбайнера. Того самого Куття, который, выдув полное ведро браги, покатил на своем железном коне на картофельное поле ботву косить.

Кутть-комбайнер расхваливал Чтохочуйск, как самое что ни на есть распрекрасное место. По его словам, там живут, как кому хочется, поступают как заблагорассудится. Нет там тебе никакого указчика.

Дорога в Чтохочуйск была вся в ухабах, пыль над ней столбом стояла. К тому же солнце палило нещадно, и Сийм выпил до дна придорожный пруд. Утки, плававшие в пруду, зашлепали по тине и с грязными брюшками вылезли на прибрежный лужок.

Ничего, перебьются, подумал Сийм, найдут себе новую лужу.

Ну, да ладно. Оперся он снова ручищами о еловые посошки и зашагал дальше, к прекрасному Чтохочуйску.

Вспомнил Сийм, пока шел, каким тяжелым трудом до сих пор занимался, и стало ему себя жалко. Чего он только ни делал! И лопатой лопатил, и молотом молотил, и всякими другими орудиями орудовал, да все они ему не по руке пришлись. Все его благие намерения на нет сводили. Вот дали бы ему в руки хороший инструмент, он один всю землю возделал бы и застроил. А так дома, которые он складывал, того гляди, обрушатся, потому, конечно, что мастерки попадались негодные, а ватерпасы кривые. Иной раз, бывало, так разойдется Сийм-Силач, что сгоряча вообще забудет сложить фундамент, и ставит стену прямо на песке. Или вот история с лодкой, на дне которой вода скопилась. Вместо того чтобы воду вычерпать, взял он лом да пробил днище: пускай, мол, она сама обратно в реку вытечет. Утопил хорошую посудину.

Так, вспоминая, не заметил Сийм, как дошел до Чтохочуйска.

Все здесь было, как и должно быть в порядочном городе: широкие улицы и большие дома. А что стояли эти дома облупившиеся и неопрятные, тому Сийм нисколько не удивился. Значит, не нашелся в городе человек, которому охота кистью махать.

Сийм и сам не очень-то умел малярничать: тоже удовольствие — карабкаться на леса, того гляди, лицо и руки краской вымажешь.

Увидев на широкой улице трамвай, Сийм решил, что хватит ходить пешком. Ноги у него гудели от усталости. Да и сколько можно трепать желтый ботинок и синюю сандалию? Найдется ли у сапожников весной подходящий материал? Что если летом оводы шкуру на скотине продырявят, — глядишь, вся обувь в том году будет дырявая.

Трамвай был битком набит, но с места не двигался. Высунулся Сийм в окно: путь свободен.

Ну, не беда, вылез он из вагона поглядеть, что же случилось.

Смотрел, смотрел, наконец, увидел: вагоновожатый растянулся на крыше трамвая и солнцу то один, то другой бок подставляет. Сийм уж и рот раскрыл — сказать ему все что следует, да вовремя вспомнил: не в обыкновенном же он городе, а в Чтохочуйске. Здесь у каждого свой норов. Делать нечего, проглотил Сийм недобрые слова, которые на языке вертелись, и потопал дальше пешком.

Идет Сийм по городу и то на кучи камней, то на горы земли натыкается. Догадался он, что кому-то из горожан вздумалось выкопать канавы, но до конца дело довести было лень, а засыпать ямы и подавно никто не стал.

Наконец очутился Сийм на великолепном бульваре. Он даже рот разинул от удивления — никогда ему еще не случалось видеть такой нарядной и пестрой толпы.

Мимо как раз шла маленькая девочка и вела на поводке поросенка. Несмотря на жару, хрюшка была в жилетке из зеленого сукна, а на пятачке у нее красовался намордник, как у собаки.

Не успела девочка скрыться из виду, как внимание Сийма привлекли женщины в больших желтых шлемах. Когда они подошли поближе, оказалось, что это вовсе не шлемы, а половинки выдолбленных тыкв — самые модные шляпы в Чтохочуйске.

Прохожие то и дело толкали Сийма, благоговейно глазевшего на бурлящую вокруг него жизнь. Где еще увидишь, как мальчишки качаются на выставленных в витринах люстрах, а девочки шныряют между роялями и танцуют на клавишах.

Грудь Сийма переполнилась неизъяснимой радостью. Великан решил немедленно проверить, может ли и он в Чтохочуйске делать все, что взбредет в голову.

Глянул по сторонам и увидел тяжелую дубовую дверь. Она так и звала, так и манила его. Желтый башмак поднялся, размахнулся и что было сил обрушился на нее. Дверь разлетелась в щепки. Сийм испуганно оглянулся, но не увидел ни одного недовольного лица. А трое парней весело смеялись, сидя на ветвях кряжистого каштана и наблюдая, как Сийм вытаскивал из-под обломков двери свой желтый башмак.

Первая попытка удалась.

Ну, да ладно, Сийм просто охмелел от безграничной радости. Он чуть было не захлопал в ладоши, как ребенок, да мешали смолистые еловые посохи, прилипшие к ладоням.

Одна-единственная забота не давала ему теперь покоя: как бы веселее и приятнее провести время. Ломать двери ему надоело: они же не сопротивляются — сразу разлетаются в щепки. Но с этой заботой можно было еще повременить. Сначала следовало попариться в бане и смыть с себя дорожную усталость.

Долго искать баню ему не пришлось.

Она оказалась тут же, на углу, сразу за высокой лестницей, с которой какая-то веселая старушка скатывала, как мячики, вилки прошлогодней капусты.

Кочны с глухим стуком прыгали по ступенькам. На тротуаре и на мостовой их набралась уже целая куча.

Ну, да ладно, вошел Сийм в баню, разделся и стал мыться.

Из двух кранов с шумом лилась горячая и холодная вода, а из третьего струился даже желтый лимонад. Сийм так густо намылился, что стал похож на статую из белой пены, а из ушей и из носа у него полезли мыльные пузыри. Мыло попало в глаза.

Кое-как отфыркавшись, ощупью взял он шайку — хотел налить воды и ополоснуться. Открыл кран с холодной водой, чтобы плеснуть в лицо. Но из крана даже не капнуло — ни из первого, ни из второго, ни из третьего, того самого — лимонадного.

Ясное дело, баня-то находилась в Чтохочуйске, здесь ничему дивиться не следовало.

Стал Сийм вслепую пробираться в предбанник. Как привидение, весь в мыльной пене, с трудом нащупывал он стены и отыскивал дверные ручки. Пока добрался до своей одежды, мыло чуть глаза не выело. С грехом пополам обтерся Сийм рубашкой и штанами. Но благодушия не потерял, хотя кожа у него зудела.

От банных своих трудов Сийм так проголодался, что в животе заурчало. Навострил он носок своей синей сандалии в сторону столовой, и желтый ботинок покорно заковылял следом.

В столовой Сийма тоже поджидали чудеса.

Такого занятного места он в жизни не видывал. Столы стояли там вверх тормашками, стулья высились посреди зала башней. Чтобы достать стул, надо было карабкаться под самый потолок.

Сийм перевернул стол, поставил его как следует на ножки и стал ждать.

Но официантки так и не появились. Кое-кто из посетителей — наверно, это были коренные жители Чтохочуйска — сами шли на кухню и возвращались в зал, засовывая что-то из горсти в рот.

Сийм решил тоже заглянуть на кухню. Взял и он полную пригоршню, откуда другие брали. Да ничего, кроме изюма, там не оказалось.

Уплетая сладкие сухие ягоды, Сийм невольно вспомнил прошлогодний праздник в колхозе. На стол тогда подавали копченую оленину, свиной студень, душистый хлеб.

Но, видно, никто здесь не хотел жариться у плиты, чтобы готовить еду для незнакомых людей.

И тут Сийму в голову пришла прекрасная мысль: перейти на саморуководство.

Только Сийм подумал об этом, как синяя сандалия сорвалась с места и помчалась вперед, да так быстро, что желтый башмак едва поспевал за ней.

Здание, куда победоносно вошел Сийм, было электростанцией.

На всех стенах здесь висели щиты с множеством рубильников.

Рубильники можно было двигать вниз и вверх и таким образом по своему усмотрению управлять освещением всего города.

Наступил вечер, а вместе с ним и самое подходящее время для опытов.

Включил Сийм первый попавшийся рубильник и выглянул в окно.

На улицах вспыхнули фонари. Но цепочки огней были какие-то неровные. Должно быть, оттого, что мальчишки поразбивали много ламп. Впрочем, света хватало и так: солнце еще не село и небо пылало, будто целая сотня электростанций освещала его.

Включил Сийм второй рубильник, из окнах квартир замерцали голубые экраны.

Не беда, что изображения на них не было. Значит, никому из жителей Чтохочуйска не хотелось читать своим согражданам лекцию.

Когда Сийм включил третий рубильник, в кинотеатрах сами собой пошли увлекательные фильмы, и горожане, расталкивая друг друга, шумной толпой ринулись в залы. В Чтохочуйске не было желающих продавать билеты, потому-то каждый и спешил сам устроиться получше. Сильные, конечно, садились на хорошие места, а слабые — где придется.

Но Сийму не понравилось, что все ушли в кино и жизнь на улицах замерла.

Он выключил ток, и увлекательные фильмы оборвались на середине.

Люди вышли из темных кинозалов на улицы. Здесь было светлее, можно было погулять под фонарями.

Ну, да ладно, за день Сийм-Силач так утомился, что чуть не вывихнул себе челюсть, зевая.

Шутка ли сказать — такой путь до Чтохочуйска прошел, в бане мылся, изюм жевал да еще столько всего интересного насмотрелся!

Потянулся Сийм сладко-сладко, так что рубашка, вся покрытая засохшей мыльной пеной, затрещала по швам. Пора и на покой.

Аккуратный человек гасит перед сном свет. Сийм так и сделал, но оказалось, что отключил он освещение во всем городе. Окна сразу ослепли, на улицы опустилась тьма-тьмущая, а люди, как слепые котята, тыкались повсюду в поисках своих квартир.

«Не беда, до утра далеко, успею разобраться», — подумал Сийм и сразу крепко уснул, потому что, включая и выключая рубильники, сильно умаялся.

Пожалуй, Сийм-Силач так и жил бы себе в Чтохочуйске на дармовых харчах, если бы не исключительное событие.

Он совсем запамятовал, что за морем-океаном живет у него родная тетка по имени Дженни.

Эта заморская тетушка была очень упрямой, потому-то она в юности — Сийма еще на свете не было — сбежала из дому.

Давным-давно, в субботний вечер, когда вся семья, попарившись в бане, сидела вокруг стола и слушала чтение Библии, отец Сийма, Матс-Силач, закурил трубку и стал рассказывать, как это произошло.

Все дело, оказывается, в том, что тетушка Дженни не вышла ростом. Ей уже шестнадцать лет минуло, а росточку все еще была такого, что могла свободно пробежать у коня под брюхом. Больше всего она любила скакать верхом. Матс-Силач смастерил из жердочек лесенку, и каждое утро Дженни, приставив ее к крупу коня, забиралась в седло. Но как-то раз лошадь переступила с ноги на ногу, и тетка-невеличка бухнулась наземь вместе с лесенкой.

Это так рассердило ее, что она связала в узелок свои вещички и пошла куда глаза глядят. Такой уж характер был у этой упрямицы!

Много лет спустя пришло от тети Дженни письмо. Она сообщала, что обзавелась фермой, на которой разводит детских лошадок — пони. В конверте вместе с письмом лежала фотография: тетя Дженни гарцует верхом. Лошадка и впрямь была совсем маленькой, так что ноги тети-невелички почти доставали до земли.

С тех пор как Сийм узнал обо всем этом от отца, прошло немало времени.

И вот теперь маленькая тетушка снова дала о себе знать. Она прислала Сийму подарок.

Получив уведомление о посылке, великан подумал, что настал самый счастливый час в его жизни. Конечно, по такому случаю надо было заняться своей внешностью. Пошел Сийм к озеру и стал разглядывать себя. Из зеркальной глади меж водяных лилий смотрел на него страшный, взъерошенный человек. Одежда на нем была грязная, мятая, волосы и борода растрепанные, а обувь — Сийм стоял у самой кромки воды — вся в пыли. И не разберешь, где башмак, а где синяя сандалия. Сийм хотел, как обычно, просто-напросто вывернуть наизнанку рубашку и штаны, но они были грязные с обеих сторон. Сийм вспомнил, как он в бане обтирал мыло рубахой и штанами, и решил, что без постирушки на этот раз не обойтись.

Пока одежда сушилась, наломал Сийм дубовых веток и кое-как сплел себе венок: надо же было чем-то космы прикрыть! Шляпа его затонула во время последней рыбалки, когда Сийм орудовал ею, как вершей, привязав к шесту.

Чисткой обуви Сийм решил себя не утруждать — утренняя роса сама об этом позаботится, смоет пыль. А вот над тем, как быть с бородой, пришлось поломать голову. Известное дело: когда человек думает, он всегда что-нибудь да и придумает. Будь у Сийма бритва, он бороды бы не пожалел, хоть она и гордость мужчины. Но ведь и шляпы у него больше нет, а что, как не она, свидетельствует о солидности мужчины! Выбор был небольшой: намочил Сийм бороду, расчесал ее пятерней на две стороны, а концы за уши зацепил. Так и лицу прохладнее и борода завьется, как волосы у невесты.

Наряжается Сийм, а сам соображает: что бы это тетушка могла ему прислать? Хорошо, если бы автомобиль. Вот Кутть-комбайнер, тот самый, который косил комбайном картофельную ботву, выиграл машину по автомотолото. С тех пор он так заважничал, что купил себе галстук с нарисованной на нем ракетой. А когда уселся в первый раз в автомобиль, громогласно объявил, что кончились времена, когда он топал на своих двоих.

Для начала Кутть решил проверить на проселочной дороге, какую скорость может развить его машина. Не беда, что на крутом повороте сосна под колеса подвернулась и капот повредила. Кузнец, добрый человек, молотком его выправил.

Затем Кутть решил испытать, какой груз может поднять его машина.

Набились в нее весело визжащие доярки: человек этак десять-двенадцать там уместилось. Кутть снял с багажника крышку, чтобы не мешала. Место это досталось Сийму-Силачу, и он уселся там, как наседка в гнезде. Кутть прикинул, что Сийм тянет примерно столько же, сколько три мешка цемента; машине это вполне по силам. Ребятню Кутть погнал на крышу.

Закадычные друзья Куття, Саня и Ваня, которых на самом деле звали Александр и Иван, уместились один на правом, другой на левом крыле.

Когда в машине яблоку негде было упасть, Кутть включил стартер, выжал газ и важно объявил: «Отправление!» Машина прошла почти целый километр, потом ось все-таки лопнула. Кутть-комбайнер вылез из-за руля, смахнул галстуком пот со лба и сказал, что зря посадил в багажник Сийма-Силача. Видно, он не три, а все четыре мешка цемента перетянет, надо было его сначала на весах взвесить.

Ну, не беда. Сменили ось, и Кутть сделал еще одну попытку. Он считал, что настоящему автомобилю горы нипочем, и лихо махнул в машине вниз с крутого обрыва — прямо по камням и кочкам.

Сам-то он отделался синяками и шишками, но автомобиль перевернулся и шлепнулся вверх колесами. Теперь уж кузнец наотрез отказался его ремонтировать.

Махнул Кутть-комбайнер рукой на эксперименты и обиженно заявил, что машина, видно, не имела Знака качества.

Вспомнил Сийм об этих геройских похождениях друга и подумал, что вот славно было бы получить от тетки автомобиль, длинный-предлинный, какие сейчас в моде, цвета клюквенного киселя. Правда, с длинной машиной хлопот не оберешься. Как, например, на узкой улице за угол повернешь, чтобы дом машину не задел? Но Сийм понадеялся на свою богатырскую силу. Что ему стоит выйти из-за руля, приподнять задок машины и переставить куда надо.

Ну, да ладно, отправился Сийм наутро в порт, где ему должны были вручить тетушкин подарок. Вытащил из кармана документ, который вместе с холщовыми штанами по-бывал в стирке, и протянул его человеку в форменной фуражке.

Хорошо еще, что озерная вода не смыла самого главного, так что можно было прочитать два имени, напечатанных большими буквами: ДЖЕННИ СИЛ И СИЙМ-СИЛАЧ.

Великан даже испугался, когда сообразил, что будь печатная краска чуть бледнее, ему, чего доброго, не выдали бы подарка.

Таможенник шагал впереди, желтый ботинок и синяя сандалия Сийма с достоинством следовали за ним. Таможенник остановился у великолепного белого корабля и подал знак матросу на палубе.

Матрос подошел к трапу. В руке он почему-то держал красный поводок.

Сийм тайком похлопывал себя ладошкой по левому боку: от волнения у него сердце колотилось и грудная клетка гудела, как колокол. С нетерпением ждал он, когда же портовый кран поставит у его ног длинную машину клюквенного цвета.

И вот наконец он увидел подарок. Тетка-невеличка прислала своему любимому племяннику одиннадцать маленьких серых в яблоках лошадок. Они были связаны цугом красным шнуром. На каждой лошадке была зеленая уздечка, а между ушей на холке возвышался цилиндр, наверно, чтобы солнечный удар не хватил. Лошадки, постукивая копытцами, рысцой сбежали по трапу на причал. Им, видно, не терпелось поскорее попасть на попечение Сийма-Силача.

Сийм стоял расставив ноги, не в силах вымолвить ни слова. Из одного глаза у него капали слезы разочарования, второй глаз увлажнился от умиления. Никогда еще не видел он таких красивых маленьких пони. «Ну и молодец тетушка!» — подумал Сийм с гордостью. И правда, Дженни Сил не надо теперь карабкаться по лесенке на коня, раз она научилась выращивать таких крошек. Серые в яблоках лошадки были совсем маленькие, ростом с хорошего пса, не больше.

Матрос подошел к Сийму и сунул ему в руку красный поводок. Коренник вышел вперед и забил копытцем о землю, словно приветствуя нового хозяина.

Весело улыбаясь, матрос снял с шеи коренника цепочку, на которой висел продолговатый конверт, и протянул его великану.

Сийм помусолил письмо в руках, вскрыл конверт, вынул лист бумаги с изображением пони и прочел по слогам:

Дорогой племянник Сийм!

Великая досада переполнила мое сердце, когда я представила себе, как ты, деточка, каждое утро, садясь на лошадь, пользуешься лестницей. Я была бы очень огорчена, если бы ты упал вместе с лестницей и сломал себе шейку. Потому-то посылаю тебе этих лошадок, чтобы ты мог гарцевать на них без риска. Будь здоров, мой мальчик!

Любящая тебя тетя Дженни Сил.

Прочитав это послание, Сийм онемел от удивления. Прошло немало времени, пока он сообразил: оказывается, никто не удосужился сообщить тетушке, что он давным-давно вырос, что каждая ладонь у него с лопату, ноги вроде столбов, а весит он не меньше четырех мешков цемента. Славные лошадки не доходили Сийму и до бедра, даже всем вместе им было бы не под силу нести его в седле. Напротив, это он свободно мог бы поднять их на руки. Точно, мог бы поднять. Серые в яблоках лошадки стояли и ждали, тихонько пофыркивая и нетерепливо переступая с ноги на ногу. Они потряхивали гривами, приводя их в порядок, и прядали ушами.

Пора было двигаться в путь. Сийм крикнул басом «но-о, но-о» и потянул за красный поводок. Лошадки послушно засеменили за ним. Крохотные подковки с никелированными ободками весело постукивали по асфальту. Время от времени коняшки ржали, переговариваясь о чем-то друг с другом тоненькими голосками.

Лоб Сийма-Силача покрылся капельками пота, а дубовый венок, водруженный в честь торжественного события, как нарочно, сполз на нос. Синяя сандалия и желтый ботинок растерялись не меньше его самого. Они вовсе не предполагали идти назад своим ходом, а надеялись для разнообразия нажимать на педали. Носы их то сходились, то расходились, словно они советовались, что делать дальше с этими серыми в яблоках.

Бормоча себе под нос «н-но» да «н-но», Сийм старался держаться бодрее.

Недаром же отец его, Матс-Силач, поучал сына: дареному коню в зубы не смотрят. Этот отцовский наказ Сийм запомнил крепко.

Сийм-Силач хотел было вернуться вместе с дареными лошадками в Чтохочуйск, но тут нагрянула зима и замела все стежки-дорожки.

Изнеженные заморские пони дрожали от холода и чуть не силком затащили Сийма погреться под огромный купол цирка.

Там было красиво и пестро, как летом в саду. Сийма даже разморило от тепла. И люди показались ему славными и приветливыми. Клоуны в широченных шароварах потешали публику, канатоходцы выделывали головокружительные сальто-мортале, а жонглер так ловко подбрасывал тарелки, что ни одна не упала и не разбилась. Черный плащ фокусника топорщился на груди — столько было спрятано у него за па-эухой белых зайцев; а из бархатной шляпы он знай себе вынимал цветные платки, словно было их там у него видимо-невидимо.

Вся эта пестрота, шум и гам ошеломили Сийма. Он неуклюже топтался на месте, с надеждой поглядывая на истрепанный башмак и рваную сандалию. Но те сами не знали, куда податься.

Первыми освоились лошадки. Они весело гарцевали и игриво пофыркивали.

Маг-волшебник вытряс из-за пазухи всех зайцев, подошел к растерянному Сийму, пристально посмотрел ему в глаза и посоветовал поступить в цирк.

Наверное, он уже слыхал, что молот и мастерок, лопата и лом не пришлись силачу по руке, вот и предложил ему совсем другое занятие.

Обычно Сийм терпеть не мог никаких советов, поучений и приказов.

Великан предпочитал жить сам по себе. Но взгляд мага словно гипнотизировал его, и Сийм немало удивился, когда сообразил, что охотно соглашается на все предложения фокусника.

С этого дня Сийма будто подменили. Правда, на новой должности с него каждый день сходило семь потов, но зато и слава не заставила себя долго ждать.

Перед самым Новым годом на площади установили огромный щит, на котором были нарисованы все одиннадцать лошадок и Сийм к ним в придачу.

Красочная афиша гласила, что каждый вечер на манеже под руководством Сийма-Силача выступают одиннадцать пони: Малыш, Голыш, Стриж, Дама, Уран, Буран, Маран, Панама, Эльма, Бельма и несравненный Шельма.

Сийм долго ломал голову, пока сам не придумал все эти клички. Последнюю он, правда, считал не очень удачной, ну, да ладно, сойдет и она.

Прочитав афишу, народ валом повалил в цирк. Ребята, которые по нескольку раз смотрели представление, завидев своих любимцев, сразу начинали хлопать в ладоши и громко скандировать:

Лошадки уже запомнили свои имена и, когда их окликали, приветливо кивали головками. А коренник Шельма выходил вперед и встряхивал шелковистой гривой.

Во всех газетах были напечатаны фотографии Сийма-Силача и серых в яблоках лошадок. Дети посылали лошадкам письма и рисунки. Цирковой номер хвалили на каждом собрании, а в юбилей цирка Сийма наградили грамотой в желтой папке.

Сийм и лошадки, не щадя сил, выступали всю зиму напролет, но когда в воздухе запахло весной и в окна стали заглядывать прозрачные сосульки, великан закручинился и повесил нос.

Думал-гадал он, в чем причина грусти, да так ничего и не придумал. Теперь на него не действовал даже пронзительный взгляд мага-волшебника. А может быть, просто от яркого солнца у фокусника выцвели глаза и лишились былой силы?

В конце концов махнул Сийм-Силач рукой и решил: день придет — заботу принесет, ночь придет — заботу унесет.

Ну, да ладно, опять незаметно подкрался вечер. Ожидая своего выхода на арену, Сийм прихорашивался перед зеркалом. Желтый башмак и синяя сандалия давно были заброшены. Теперь на Сийме были красные сапоги в гармошку и новые черные брюки с лампасами. Но как ни роскошно выглядели эти брюки, нет-нет да и вспомнит Сийм видавшие виды старые штаны.

Были у Сийма еще и два сюртука, белые с золотыми пуговицами. Пока один в стирке, он в другом выступает. Цирк — это тебе не Чтохочуйск, где можно в любых лохмотьях на люди показываться.

Натянул Сийм сюртук и принялся размалевывать лицо. Щеки намазал красным так, что они стали похожи на помидоры, кончик носа выкрасил в синий цвет, вокруг глаз навел кисточкой белые круги.

Зеленую треугольную шляпу нахлобучил на самые уши — так она ему больше шла. Набил карманы кусочками сахара и стал ждать сигнала.

Ну, да ладно, пришло время выхода. Цирковые служители впрягли Сийма-Силача в серебристую коляску, раздвинули занавес, и великан легкой рысью выбежал на арену. Публика весело засмеялась. А Сийм знал, что смех — залог здоровья.

Посреди арены стояли платформа с лестницей и столб. На столбе висела большая афиша с надписью:

КОРОННЫЙ НОМЕР!

Сийм остановился у столба, взял с платформы рожок и затрубил. Из-за занавеса, пританцовывая на задних ножках, появились серые в яблоках лошадки. Одни в цилиндрах, другие в шляпах с перьями. Под аплодисменты публики они изящно взбежали по лесенке на платформу и расселись в серебристой коляске на скамейках. Сийм протрубил в рожок, коренник Шельма тряхнул гривой, так что на шее у него зазвенели бубенцы. Это означало: все места заняты, можно трогать.

Сийм вобрал голову в плечи, носком красного сапога забил по опилкам манежа, как конь копытами, и вывел коляску на круг.

Публика помирала со смеху. Сийм, хоть и не оглядывался, но знал, что коренник Шельма раскручивает губами рулон бумаги, на котором все могли прочесть: «Плацкарты для одиннадцати уважаемых граждан-лошадей». Потом Шельма ровно одиннадцать раз поднял и опустил переднюю ногу в знак того, что пассажиры в полном сборе. И Сийм рысцой затрусил по кругу. Взмокнув от тяжелой работы, он стал отфыркиваться. Получалось это у него очень здорово. Будто в серебристую карету и впрямь запрягли настоящего битюга.

Когда Сийм заканчивал третий круг, из-под бархатного занавеса на арену выкатился серый зайчонок. Цирковой портной сшил ему крохотный треух и повязал на шею клетчатый шарф. Заяц на полном ходу одним махом прыгнул в серебристую коляску. Дети, уже видевшие это представление, кричали кореннику:

— Шельма! Шельма! Заяц в коляске!

Шельма вскинул голову, оглянулся, но сделал вид, будто не замечает спрятавшегося под скамейку зайчишку.

Дети громко кричали:

— Заяц под скамейкой!

Наконец Шельма внял их подсказке, согнул передние ноги, как складной нож, заглянул под скамейку и увидел там зайца-безбилетника. Ну и рассердился же Шельма на озорника! Он укоризненно закачал головой, так что черный цилиндр с одного уха скатился на другое. Зайцу стало стыдно. Натянув треух на самые глаза, он сжался в комок и соскочил с коляски. Сделав вид, будто аплодисменты зрителей испугали его, косой притаился под платформой. На самом деле он просто хитрил. На следующем кругу, когда умаявшийся Сийм снова зафыркал и стянул с головы свою треуголку, плутишка воспользовался случаем и прыгнул прямо в шляпу. Сийм испугался, как бы не уронить зайчонка, и быстрым движением напялил шляпу на голову. Пускай косой у него на макушке покатается, раз уж в коляске для него нет места.

Зрители смеялись так заразительно, что лицо Сийма само собой расплылось в улыбке. Проказы находчивого зайчишки рассмешили лошадок. Они заржали звонкими голосами и так ловко застучали никелированными подковками, что из металлического перезвона стала складываться известная песенка:

Славное местечко это, на гнездо похожее…

Заяц, сидевший под треугольной шляпой Сийма, и впрямь чувствовал себя как в гнезде.

Представление подошло к концу. Сийм свернул с круга и покатил за распахнутый бархатный занавес.

Аплодисментам не было конца. Цирковые служители выпрягли из коляски тяжело отдувающегося Сийма, лошадки соскочили на пол, и вся процессия вышла на манеж кланяться зрителям. Впереди всех Сийм с коренником, который семенил на задних ногах, а передней дружески держал Сийма под руку. Остальные лошадки трусцой поспешали за ними, и их цилиндры и шляпы с перьями смешно прыгали вверх-вниз.

На середине сцены Сийм, как положено вежливому артисту, приподнял шляпу. Зайка, внезапно оказавшись на виду, кубарем скатился вниз, так что на манеже взвился фонтан опилок. Но заяц был тоже не лыком шит. Чинно прижав передние лапки к груди, он приветственно затряс хвостиком.

Сийм-Силач разделил между лошадками сахар, потом пошарил за полями шляпы, вытащил четырехлистный клевер и дал его за труды зайчонку.

А назавтра пришла-загудела дружная весна. Весело забарабанила капель, со звоном посыпались сосульки, снежные сугробы оседали прямо на глазах. У Сийма-Силача жалобно защемило сердце, и странное беспокойство снова завладело им. Но ведь он был человек служивый, да к тому же знаменитый, и должен был каждый вечер выходить на арену.

По всей земле прошел слух об умных пегих лошадках и о Сийме-Силаче. Цирк всегда был набит до отказа. Из дальних далей приезжали в город люди на автобусах, чтобы полюбоваться удивительными лошадками.

Кто знает, как сложилась бы дальше жизнь Сийма, если бы однажды вечером в цирке не появился Кутть-комбайнер.

Перед началом представления Сийм любил разглядывать через щелочку в занавесе публику. И вот как-то в первом ряду увидел своего закадычного друга. На коленях Куття лежала шестиугольная фуражка, и он старательно надраивал носовым платком металлическую кокарду. Покончив с этим делом, Кутть расстегнул пальто и стал глазеть по сторонам.

Сийм ужасно расстроился. Подумать только, форсистый Кутть, тот самый, который косил комбайном картофельную ботву и разбил в лепешку выигранный в лотерею автомобиль, увидит его в роли рысака, который катает лошадей. Кутть и так заносится больше, чем надо: мол, он, Кутть, — комбайнер, специалист, а Сийм — силач, и все.

Стал думать великан, как бы ему хоть разок при Кутте разыграть из себя важную шишку. И не придумал ничего лучше, чем изменить номер.

Прогнал он услужливых конюхов и стал сам мудрить над коляской и серыми лошадками.

Когда подошло время выхода и служители подали знак, серебристая коляска выкатила на арену.

Только на этот раз все было наоборот. Сийм запряг лошадок в коляску, а сам развалился в ней барином. Ребята, уже знавшие всех пони по именам, прямо-таки замерли от изумления. Да и лошадкам совсем не понравилось ходить в упряжке. Они упрямились и вставали на дыбы. Известное дело, легче кататься, чем саночки возить.

Но Сийм-Силач совсем не думал об этом. Натянув вожжи, он восседал в серебристой коляске, как турецкий султан, не понимая, чем сегодня недовольны зрители. Сийм заставил упирающихся пони пройти один круг, потом второй, но в зале никто даже не улыбнулся. Тогда он вспомнил, что публика особенно весело смеялась, когда коренник Шельма раскручивал бумажный рулон и показывал, что там написано.

Сийм подумал, что у него сильные руки, и ему не обязательно раскатывать рулон губами. Широким жестом распахнул он транспарант, на котором большими буквами было выведено: «Плацкарты для одиннадцати уважаемых граждан-лошадей». Но никто из зрителей даже рта не открыл. Люди пожимали плечами и перешептывались.

Тут как раз подоспел заяц. Косой выскочил на середину арены и уставился круглыми глазками на лошадей, которые сегодня почему-то были не пассажирами, и на Сийма, который не был лошадью. Хорошо еще, что из-под съехавшего на нос треуха не видел он сидевшего в первом ряду Куття комбайнера, у которого лицо прямо-таки перекосилось от скуки. А то бы заяц с перепугу тут же убежал за занавес. Там, за кулисами, видно, тоже все переполошились — тяжелая ткань шевелилась как от сквозняка.

А Сийм все крепче натягивал вожжи и посылал в зал счастливые улыбки.

Зайчонок набрался храбрости, зажмурился и вскочил на полном ходу в коляску, как всегда это делал. Великану места было не жалко, и он посадил зайчишку себе на колено.

Понукаемые Сиймом лошадки еле-еле плелись, понуря головы. Кое-кто из них даже потерял головные уборы. Цилиндры и шляпы путались под ногами у лошадок, они втаптывали их в опилки.

Кто знает, как долго кружила бы по арене серебристая коляска, если бы озорные мальчишки не стали пронзительно свистеть, сунув два пальца в рот.

Серые лошадки, привыкшие к аплодисментам и веселому смеху, испугались и понесли. Не приди им на помощь конюхи, они, чего доброго, изорвали бы красивый, бархатный занавес в клочья.

И вдруг Сийм все понял. Он нравился зрителям только до тех пор, пока возил коляску и громко фыркал.

Зато волшебник с магическим взглядом думал совсем иначе. Он сказал, что Сийм-Силач подобен лягушке, которая надулась и себя напоказ выставила, а искусство чванства не терпит.

Призывное журчание весенних ручейков донеслось до цирка. Великан был уже не в силах противиться охватившей его жажде дальних странствий. Ноги, обутые в красные сапоги, так и чесались, так и зудели, Сийм просто не мог больше сидеть на месте. Сапогам надоело топтать опилки, они стосковались по дождю и ветру.

Конечно, жалко было расставаться с лошадками. До самой полночи сидел незадачливый ездок возле своих серых в яблоках пони и гладил их шелковые гривы. Будь его воля, Сийм просто-напросто забрал бы лошадок с собой, но циркачи рассудили иначе. Маг-волшебник был убежден, что Сийм не настолько жесток, чтобы забрать четвероногих артистов и лишить зрителей радости. Канатоходцы тоже считали, что нехорошо думать только о своем удовольствии. Ведь цирк для того и создан, чтоб добрые люди мо[ли здесь повеселиться. Ловкий жонглер пообещал, что в разгар лета цирк за свой счет повезет пони купаться и загорать к морю. Так что Сийм может о них не тревожиться.

Ну, да ладно, вот и пробил час разлуки. Ресницы у Сийма, у циркачей и даже у серых лошадок были мокрые, в уголках глаз стояли слезы. Но пони стряхнули с себя печаль, застучали никелированными подковками, и в этом перестуке снова зазвучала знакомая песенка:

Сийм-Силач отдал последний листок клевера понуро сидевшему зайцу, который то и дело прикладывал к глазам клетчатый шарф, вывернул наизнанку карманы и роздал весь сахар четвероногим артистам, чтобы подсластить им горечь разлуки.

Все вздыхали, Сийм обещал вскоре навестить друзей, и не успели циркачи глазом моргнуть, как носок красного сапога с любопытством выглянул за дверь и почти силком утащил за собой Сийма.

Первый же встретившийся на пути ручеек промочил красные сапоги. Но выглянуло солнышко, высушило сапоги, а заодно выдубило и лицо Сийма, так что стало оно по-весеннему загорелым. Ну, да ладно. Расстегнул Сийм золотые пуговки сюртука, сдвинул на затылок зеленую треугольную шляпу и пошел дальше. В груди у него запело, и с губ сорвался свист. И вот странно, высвистывалась все время одна и та же знакомая песенка:

Красные сапоги мерили асфальт, топали по проселкам, прыгали через — канавы, пока не вывели Сийма-Силача на раскисшую тропку. Свист оборвался, и до Сийма донесся многоголосый птичий щебет. Птицы словно сговорились: все та же мелодия о славном местечке неслась над лугами.

Ни минуты не колеблясь, любопытные сапоги свернули на топкую тропинку, не тревожась о том, что выпачкались в грязи снизу доверху.

Подойдя к покосившимся воротам, Сийм растерянно остановился. Он не понимал — то ли сапоги его сюда привели, то ли сам он решил в кои веки заглянуть в дом своих прадедов.

С трудом раскрыл он ворота, так что натужно заскрипели ржавые петли. Слева росли каштан и ель, справа — береза и рябина. Деревья эти посадил еще его покойный отец — Мате. Вдруг Сийм почувствовал, что зеленая шляпа сама собой слетела с его головы. Оказалось, она зацепилась за липкие каштановые почки и повисла на ветке. Но парень смутился, даже одна щека у него покраснела. Как же он забыл, что на пороге отчего дома положено снимать шляпу!

Треуголка так и осталась висеть на ветке, а верзила Сийм, почесывая затылок, зашагал к дому.

Но вот беда: пока он странствовал по белу свету, ключи от дома где-то затерялись. На дверях висел большой ржавый замок. А Сийм, как назло, за всю жизнь не встретил человека, который научил бы его взламывать замки. Ну, да ладно, не зря же люди зовут его силачом — он поднатужился и снял дверь с петель.

Покуда Сийм путешествовал, в родительском доме неустанно трудились пауки и оплели все комнаты вдоль и поперек цепкой паутиной. Чихая и размахивая руками, прокладывал великан себе дорогу. На кухонном столе, словно ил на дне моря, лежал толстый слой пыли. Старый медный колокол, еще прадедами подвешенный на перекладине, был опутан паутиной, как густой сетью. Сийм трахнул кулаком по колоколу — и словно мучной ларь провалился. Пыль облаком взвилась под потолок. Сийм еще раз ударил в колокол, на этот раз он отозвался. Сначала звук был слабый, немощный, будто колокол хрипло откашливался, но скоро старая медь запела в полный голос.

В былые времена, когда Сийм жил в этом доме вместе с родителями, мать звонила в колокол, сзывая семью к трапезе. И вот колокол гудит как раньше, да только пусто на столе, холоден очаг, а в закоптелых котлах давным-давно не осталось ни крошки. Только старые мыши, помнившие этот звон, высунули на всякий случай носы из щелей и вопросительно уставились глазками-пуговками на Сийма. Известное дело, надоело мышам всухомятку грызть бревна да жевать сухой мох в пазах, захотелось полакомиться хлебными крошками.

Тяжело опустился Сийм на скамью и стал вытряхивать пыль из-за ворота. И хоть был он здоровенный мужчина, стало ему жалко себя до слез. Сапоги тоже не знали, куда вести его дальше. Они устали, были покрыты грязью и пылью, и только местами еще проглядывал веселый красный цвет.

Закручинился Сийм, что нет рядом с ним родной матушки, которая, бывало, весь день усердно скребла котлы, сметала сор, поддерживала огонь в очаге, и там всегда уютно шумел чайник.

Мыши глядели-глядели на приунывшего великана и, потеряв надежду на угощение, снова попрятались в норки. Разве дождешься чего от такого неумехи?

Сийм шумно вздохнул, так что поднялся столб пыли, а паутина заколыхалась, как водоросли на дне морском. У парня даже в груди защемило, когда он вспомнил отца. Каждый день старик мел метлой порог, ему ничего не стоило выточить вместо потерянного ключа новый.

Сийму в голову не приходило, что дело мастера боится. Он знать не знал, что, не учась, и лаптя не сплетешь. Думал, просто инструменты не пришлись ему по руке.

Ну, да ладно. Живот у Сийма совсем подвело, и он вконец расстроился. Пока его не было дома, мыши опустошили все закрома и кадки, выгрызли самые сочные местечки в бревнах. Да и что толку с этих бревен! Великан, хоть зубы у него и крепкие, в самые голодные дни не жаловал дерева — от опилок чихать начинал. Сийм снова шумно вздохнул, и клуб пыли выкатился через порог во двор.

Так сидел он на кухне, охал да вздыхал, пока облако пыли не докатилось до ближнего двора. И соседка — звали ее Смышленая Трийну, — заслышав звон колокола, догадалась, что в покинутом доме кто-то поселился.

Трийну не любила отказывать себе в удовольствии поразузнать новости и, путаясь в широком подоле юбки, вихрем влетела в дом. Ну и удивилась же Трийну, когда увидела за столом самого Сийма-Силача. Давно с нетерпением ждала она, когда вернется он в родительский дом.

Надо сказать, что Трийну любила поиграть на органе, но удавалось ей это редко. Где в деревне найдешь человека, у которого есть время раздувать мехи органа. А Трийну знала, что другого такого ветрогона, как Сийм, во всей округе не сыщешь. Поэтому, увидев Сийма, Смышленая Трийну даже подпрыгнула от радости. Маленькой цепкой рукой схватила она его огромную лапищу и потащила в кирку.

Сийм понимал, что по работе и плата. А за Трийну дело не станет — на плите у нее всегда чугун наваристого супа стоит. Потому-то силач стал так усердно раздувать мехи, что трубы органа затрещали от мощного напора воздуха.

Трийну включила регистры и стала играть одну мелодию за другой. Кирка гудела, а со шпиля музыка взмывала под самые небеса.

А Сийм-Силач знай себе орудовал мехами, и на душе у него становилось все светлей и светлей. Он решил, что если человек умеет хоть ветер гонять по трубам, значит, он уже чего-нибудь да стоит.

Пять дней подряд играла Трийну на органе, и все пять дней Сийм усердно орудовал мехами. Поутру, наевшись до отвала каши, он до самого обеда гонял ветер по трубам органа, а потом за обе щеки уписывал наваристую похлебку.

Торжественные звуки органа неслись над полями и лугами, вливались в многоголосный весенний шум. С треском лопались почки на деревьях. Трийну не сомневалась, что ее музыка помогает весне побыстрей набрать силу.

На пятый день к вечеру Трийну пожаловалась, что она мозоли на пальцах набила. Придется на некоторое время отказаться от игры. Да и об огороде пора подумать — ветер и солнце подсушили землю, чего доброго, время сева проворонишь. Сийм сообразил, что иссякли для него молочные реки и растаяли кисельные берега. Кончилась работа ветрогона, а вместе с ней и вся эта распрекрасная жизнь.

Красным сапогам тоже понравилось нажимать на педали. Одно удовольствие стоять на сухих чистых досках — каждый сапог как новенький, будто в магазине за стеклянной витриной. Оставшись без работы, сапоги недоуменно косились друг на друга. Они были растерянны не меньше, чем их хозяин, с тревогой думавший о завтрашнем дне.

Трийну пожалела соседа. Не зря, видно, называли ее Смышленой — тут же дала Сийму добрый совет.

— Хватит, — сказала она, — бродить бобылем по свету, пора жениться.

Выслушал Сийм Трийну и понял, что старуха дело говорит. Разве плохо, коли дома у тебя прибрано, сюртук с золотыми пуговицами выстиран, а в духовке жаркое томится? Да и мышам, изголодавшимся на опилках и сухом мху, станет вольготнее — нет, нет да и перепадут крошки с хозяйского стола.

Ну, да ладно, устами Трийну мед бы пить. Неизвестно только, где жену взять. Присвистнула Трийну уголком рта — она всегда так делала, когда хорошая мысль приходила ей в голову, — и выложила свой план. Старуха наказала Сийму пойти погулять в березовую рощу. Там иногда можно встретить Киллу и Эллу — дочек грибного царя Сморчка. Трийну прищурила один глаз, а другим хитро глянула на Сийма и больше ничего ему не сказала.

Великан решил, что нечего понапрасну терять время, и в тот же вечер отправился в березняк поджидать царевен. Ждал-ждал, караулил-караулил, пока сон его не сморил. Подложил Сийм руку под голову, думал подремать немного, а сам захрапел во всю богатырскую мочь. Так, чего доброго, спал бы Сийм на пригорке до полудня, да набрела на него Киллу.

Долго расталкивала она парня. Наконец Сийм проснулся, увидел Киллу, и лицо его расплылось в улыбке: словно крохотные грибы боровички, смотрели на него карие девичьи глаза. Когда увалень Сийм сообразил, что перед ним и вправду одна из сморчковых дочек, кровь отхлынула у него с лица. Как завороженный смотрел он на девушку и не мог оторвать от нее глаз.

Киллу и впрямь была хороша. Карие глазки, как буравчики, острые. Пышные каштановые волосы зачесаны на одно ухо, коса до колен достает. К кончику косы привязано лукошко, полное строчков и весенних опят. На ногах полосатые чулки и белые парусиновые тапочки, несмотря на весеннюю слякоть — вот чудо! — совсем чистые. И вовсе уже необычным было платье Киллу, переливавшееся всеми оттенками зеленого цвета. Сбоку платье напоминало елочку, с плеча — молоденькую кудрявую березку, а рукава были изумрудно-зеленые, как трава-мурава после дождя.

Киллу приподняла косу над ухом, прислушалась и, прижав пальчик к губам, подала Сийму знак, чтобы он сидел потише и не дышал так шумно. Сийм затаил дыхание и тоже навострил уши. Но ничего, кроме щебета птиц и шелеста берез, не услыхал. А Киллу на цыпочках отошла в сторону и крохотным топориком подсекла белоснежный гриб-дождевик, похожий на куриное яйцо. Сийм раньше и не заметил за поясом у девушки маленький топорик. Теперь, когда она заткнула его обратно, Сийм подивился, зачем же она не ножом, а топориком грибы срезает.

Наконец он набрался храбрости, вздохнул глубоко несколько раз и спросил, к чему это она прислушивается.

Киллу приветливо объяснила Сийму, что одно ухо у нее особенно чуткое. Стоит приподнять косу, и она сразу слышит, в каком месте гриб, шурша, пробивается к свету. Еще Киллу рассказала, что ее ухо не выносит грохота и гама. Чего доброго, слух притупится, если толстая коса не защитит его от лишних звуков.

Речь Киллу пришлась Сийму по сердцу. Насмотрелся он в городе на вертихвосток, которые кокетливо возводили на голове башни из волос или укладывали косы на затылке пирожком. Киллу же, подумал он, и одета и причесана очень продуманно. Лесные звери не заметят ее в зеленом платье среди деревьев, а значит, и не испугаются. Пояс она туго затянула, чтобы топорик не упал. И коса у нее была как раз такой толщины, чтобы защитить ухо от шума, и как раз такой длины, чтобы удобно было носить лукошко.

Сийму стало досадно и стыдно, что его белый парадный сюртук измят и испачкан. Даже настроение испортилось. И он решил поправить дело. Блеснуть чем-нибудь перед Киллу, чтоб уж наверняка прийтись ей по сердцу. Пусть она не думает, будто перед ней какой-то недотепа! Сийм ухарски обхватил ствол березки и с корнем вырвал ее из земли. Киллу вскрикнуть не успела, как деревцо с поникшими ветками и вздыбленными корнями пало к ее ногам.

С испугу девушка так стиснула щеки ладошками, что рот ее стал похож на букву «О», карие глаза с удивлением уставились на парня. А Сийм-Силач, решив удивить ее еще больше, схватил огромный валун, взвалил его себе на грудь, но никак не мог придумать, что делать с ним дальше. И Киллу ему советом не помогла. Сийму не оставалось ничего другого, как поднять камень над головой и швырнуть его с размаху оземь. Валун до половины ушел в землю.

Сийм решил, что своими геройскими подвигами он уже завоевал теплый уголок в сердце Киллу, и, не откладывая дела в долгий ящик, спросил дочку царя Сморчка, пойдет ли она за него замуж.

Киллу нахмурила брови и отрицательно покачала головой.

Видно, гордая, упрямится. Ну что ж, придется попытать счастья иначе. Сийм слыхал, что привередницам понравиться трудно, надо сначала за ними поухаживать. И, растянув рот до ушей, он легонько толкнул Киллу плечом и дернул ее за косу.

Киллу отрубила топориком березовый прутик и стегнула Сийма по рукам.

Тогда великан решил рассмешить девушку, сердито глядевшую на него исподлобья. Пустился от нее наутек по лужайке, гогоча и фыркая. Сийм тряс головой и так вспахивал каблуками землю на поворотах, что пучки травы и лепешки мха летели под самые верхушки берез. Но и это не помогло. Киллу смотрела на него мрачнее тучи.

Тяжело отдуваясь, потеряв всякую надежду, Сийм остановился перед царской дочкой, понурил голову и стал ждать ее решения.

— Видно, и вправду пришла пора надеть на этого коня уздечку, — сказала наконец Киллу. — А то он, чего доброго, переломает весь березняк, раскидает все камни и вытопчет подлесок вместе с грибами.

Сийм обрадовался, решив, что царевна согласна пойти за него замуж. Кто же, как не эта разумница, сможет его обуздать!

Но у Киллу было другое на уме. Она поднесла к губам ладони, сложенные трубочкой, и стала кликать Эллу, вторую дочку царя Сморчка.

Потом приподняла косу, прислушалась и заулыбалась. Карие глаза ее весело заблестели.

Сийм всматривался в подлесок, как вдруг откуда-то сверху послышался сильный треск. Великан поднял голову и увидел дородную белобрысую девицу, которая спускалась по стволу высокой березы. Она спрыгнула на землю, подбежала к Киллу, и Сийм догадался, что это и есть Эллу.

Ну, да ладно. Сийм молча разглядывал ее и ждал, что скажет Киллу. Эллу тоже девушка хоть куда! Платье на ней, как мухомор — красное в белую крапинку, все в золотисто-желтых заплатах. Видно, не раз она его рвала, лазая по деревьям. Светлые волосы подстрижены под горшок, над бровями и на затылке одной длины. Щеки что наливные яблочки, губы как малина, а глаза словно незабудки. Верно, в поселковой лавке для Эллу тоже не нашлось подходящей обуви — она была босая, и Сийм мог вволю любоваться ее розовыми пятками.

Эллу, по кличке Мухоловка, тоже с любопытством разглядывала Сийма. И вдруг прыснула в кулак. Сийм догадался, что понравился ей.

Так как Смышленая Трийну не уточнила, какую из дочерей грибного царя Сморчка Сийм должен взять в жены, он подумал, что и Эллу он вполне может прийтись по душе.

Рассудительная Киллу тут же принялась их сватать.

Она приказала им встать спиной к спине и сказала, что ростом они тютелька в тютельку. Потом начала выпытывать, сумеет ли Сийм удержать царскую дочь.

Великан схватил Эллу за руку и держал ее до тех пор, пока Киллу не засмеялась. Памятуя обо всех его проделках, Киллу спросила, где корень всех его бед. Детина Сийм поднял сначала одну, потом другую ногу и показал подметки красных сапог. Никакого корня под ними не оказалось.

Но и этого Киллу показалось мало. Внезапно она протянула руку в сторону дремучей ели и испуганно вскрикнула. Сийм был не из робкого десятка, он решительно направился туда, где таилась опасность. Этого Киллу было достаточно. Конечно, никакого медведя или волка она за елью не видела — просто осмотрительная девушка решила испытать храбрость Сийма.

Эллу смеялась в кулак, Киллу подобрела, и парень совсем приободрился.

А почему бы им с Эллу и не поладить, подумал великан. А где лад, там и клад.

Важные решения, как известно, очертя голову не принимают. И Эллу потребовала время на то, чтобы все обдумать как следует. По примеру царевой дочки решил и Сийм сам с собой совет держать. Каждый день по восемь часов кряду высиживал он на крылечке, и к вечеру голова у него раскалывалась от непосильного умственного труда.

Но вот Эллу прислала известие, что срок, отведенный на размышления, истек. И все тревоги Сийма как рукой сняло. Он даже завалился спать пораньше, чтобы поскорее утро настало.

С восходом солнца в доме царя Сморчка стали готовиться к свадьбе. Киллу уложила свою длинную косу на затылке, нахлобучила поварской колпак, и скоро из трубы повалил душистый дым. Все собаки в округе повернули морды в сторону царских палат. Облизываясь, нетерпеливо ждали они, когда им бросят погрызть лакомые косточки.

Эллу сидела у себя в комнате и шила подвенечное платье. Ей захотелось, чтобы ширина подола соответствовала числу ее лет. Так что Эллу пришлось подшить целых двадцать пять метров ткани. Не думайте, будто дочка царя Сморчка не справилась с работой! Просто, чтоб дело шло быстрее, Эллу шила такими огромными стежками, словно кузнечик по подолу прыгал и нитку за собой тянул.

Жених в этот день с раннего утра парился в баньке у Смышленой Трийну и с тревогой думал о том, что, по случаю предстоящего торжества, не мешало бы привести в порядок обтрепавшиеся по низу штанины. Размышляя об этом, Сийм то и дело поддавал пару и драил себя щеткой. Потом с облегчением вздохнул и оборвал низ штанин. Брюки стали коротковаты, но зато были теперь без бахромы.

Отец невесты сидел в мезонине у окошка и гадал, что дать Эллу в приданое. В будни царь Сморчок торговал на базаре грибами и ходил просто в балахоне. Но сегодня, по случаю свадьбы, облачился с утра в праздничные одежды. Тяжкими были для царя эти торжественные выходы. Жесткий воротничок жал шею, а от лисички, которую он воткнул себе в петлицу, почему-то несло гнилью.

Время от времени старик вынимал из нагрудного кармана будильник, смотрел, который час, чтобы не пропустить начало празднества.

Царь Сморчок очень любил грибы. Но была у него и другая страсть — часы. И потому решил он подарить дочери ходики. Каждый час в циферблате распахивались ставенки, выскакивала кукушка и куковала столько раз, сколько показывала стрелка.

Ну, да ладно, солнце взгромоздилось высоко-высоко и стало помаленьку катиться к закату. В назначенное время

Эллу и Сийм встретились в березовой роще. Здоровенный жених в коротких штанах взял за руку дородную невесту в широченном платье, развевающемся на ветру, и повел ее, как положено, к должностным лицам. Там их имена записали в книгу, сказали несколько проникновенных слов и объявили, что теперь они составляют единую и неделимую семью. Вот так появилась у Сийма-Силача жена, а звать ее стали Эллу-Мухоловка-Силачиха.

Возвращаясь домой, в палаты царя Сморчка, оба не чуяли под собой ног от радости. Эллу трещала, как сорока, да и Сийм еле-еле сдерживался, чтобы не захохотать во все горло. На краю канавы они сели передохнуть, и Эллу сплела себе венок. А так как цветов росло на лугу видимо-невидимо, Эллу свила несколько венков поменьше. И надела их на запястья и щиколотки. Глядя на жену, Сийм решил, что и ему не мешает принарядиться. Сломал макушку молодой елочки и сунул ее в нагрудный карман белого сюртука.

Во дворе царя Сморчка молодоженов ждали с нетерпением. Завидев молодую чету, старуха Трийну забила в барабан, а правой ногой потянула веревку, из дома послышались звуки гармони. Оказывается, Смышленая Трийну повесила гармонь на стенку, привязала к ней веревку, а другой конец веревки прицепила к ноге. Так что когда Трийну раскачивала ногой, в придачу к барабанной дроби пиликала гармошка. Гости, стоявшие позади барабанщицы, хлопали в ладоши. Старый пасечник орудовал дымокуром в такт музыке, окуривая молодых облаками душистого дыма.

Когда умолкла дробь барабана и рассеялись благовония, вперед выступил сам царь Сморчок. В одной руке он держал гусиное перо, в другой — стеклянный пузырек с жидкостью, изготовленной из навозника — чернильного гриба. Рядом с ним встала Киллу с березовым подносом в руках, на котором лежала самая главная книга сморчкового рода. На пожелтевших от времени страницах были записаны все предки Эллу и Киллу — мужчины, женщины, дети, начиная с седьмого века, когда Сморчки поселились здесь.

Эллу обмакнула гусиное перо в пузырек и большими буквами вывела в книге имя Сийма-Силача. Так дылда Сийм был причислен к роду Сморчков. Когда Эллу справилась с этим трудным делом, Трийну опять забила в барабан и задергала ногой. А гости хором запели: «Так будьте здоровы, живите богато!»

Киллу унесла драгоценную книгу в дом и вернулась с дубовой тарелкой, на которой стояла большая чаша. Эллу поднесла чашу Сийму. Шепотом она объяснила ему, что это волшебный напиток: в сморчковом роду его варят из грибов с веселым названием веселки, которые растут на дюнах.

Сийм отхлебнул большой глоток, а Эллу только пригубила. Напиток пришелся им по вкусу и согрел сердца. Сийм, набравшись храбрости, при всем честном народе звонко чмокнул Эллу в обе щеки.

По этому случаю снова забил барабан, а из комнаты раздались звуки гармошки.

Гости громко зааплодировали, и Сийм подумал, что успехом у публики пользуются не только цирковые артисты.

Тут Киллу пригласила всех в дом, где были приготовлены подарки, и молодых стали одаривать.

Первым вручил свой подарок отец Эллу, он преподнес дочери ходики с кукушкой. Царь Сморчок привязал к часам ремень и посоветовал зимой, когда кукушки не кукуют и сердце разрывается от тоскливого безмолвия, носить их на шее.

Смышленая Трийну подарила молодоженам лозу ломоноса и наказала посадить ее у крыльца их будущего дома: по старинному поверью, он приносит в дом семейное счастье. Киллу принесла в корзинке Эллу и Сийму по индюшонку. Гости же словно сговорились: каждый второй принес дюжину тарелок, каждый третий — набор ножей и вилок, каждый четвертый — упакованный в большую коробку пылесос, а каждый пятый выложил на стол утюг.

Сийм-Силач взмок, принимая подарки, пот лил с него градом. Эллу стояла рядом с ним, прыскала в кулак и крутилась как волчок — подол платья так и развевался. Гости были рады, что руки у них освободились от ноши, и вообще настроение у всех было приподнятое.

Ну, да ладно. Когда подарки сложили, оказалось, что тарелки горой громоздятся от пола до потолка, утюги стоят в ряд, словно тут не палаты царя Сморчка, а городская гладильня, а груда ножей и вилок едва уместилась в бельевой корзине.

С подарками было покончено, и Киллу распахнула дверь в столовую. Какой же удивительный стол приготовила царева дочка сестре на свадьбу! Гости проталкивались поближе, чтобы разглядеть все как следует, и гул одобрения прошел по комнатам.

И в самом деле здесь было на что посмотреть! Собравшиеся даже не знали, как называются все грибы, выложенные на тарелках и блюдах. Царь Сморчок, Киллу и Эллу-Мухоловка едва успевали отвечать на вопросы.

Посреди стола на березовом пне красовался торт из белых грибов, украшенный розочками из рыжиков. А вокруг пня, словно в ведьмином кольце, цвели желтые, цветы. На самом деле это были жареные лисички в глиняных мисках.

Киллу очень старалась и даже украсила стол свежим мхом. Так что можно было подумать, будто свадебный пир идет не в царских палатах, а прямо в лесу. На воздухе, как известно, аппетит всегда лучше. .

На столе было все, чего душа ни пожелает. Здесь были тушеные маслята, украшенные подосиновиками. Кто боялся пополнеть, мог лакомиться маринованными розовыми волнушками. Соленые дымчатые, как туман, серушки казались такими нежными, что все гости пожелали их отведать.

Привычки и вкусы у людей, как известно, разные. Иным нравится, чтобы еда хрустела на зубах. Для них, словно по заказу, горкой были уложены белые скрипицы. Мужчины поздоровее набросились на свинушек: они были большие и аппетитные. А те, кто любил, чтобы еда красиво выглядела, накладывали себе салат из красных и желтых сыроежек.

Киллу принесла с кухни сковороду, на которой аппетитно шипели жареные шампиньоны, и поставила редкостный деликатес возле кринки со сметаной.

Такой праздничный стол был для гостей сюрпризом — ведь царь Сморчок выдавал дочку замуж первый раз. Даже Сийм-Силач, который много ездил по белу свету, жил в Чтохочуйске и выступал в цирке, только блаженно вздыхал и охал.

Ну, да ладно. Гости полюбовались угощением, отведали диковинных закусок и уже без стеснения принялись уписывать за обе щеки. Отец невесты, сидевший во главе стола рядом с новобрачными, пустил по кругу ковш и предложил каждому отпить глоток за здоровье молодых. Сийм, конечно, слышал, что сухая ложка рот дерет, и тоже охотно промочил горло брагой. Откуда ему было знать, что на свадьбе в доме царя Сморчка подавали вовсе не брагу, а шмелиный нектар, сдобренный для крепости забродившим соком изюма.

Ковш ходил по кругу, зубы мололи, как жернова.

Ну, а дальше все шло, как положено на свадьбе. Все ели до отвала, чтобы опорожнить посуду. Пока меняли блюда, успевали и пошутить и побалагурить. Не были забыты тосты за здоровье молодых и царя Сморчка, у которого такие славные дочки и такой могутный зять. Гости обсудили все местные новости, а иные даже ввели соседей по столу в курс международных событий.

Кто хотел, мог поплясать в соседней комнате. Трийну — мастер на все руки — успевала и закусывать, и играть на своей полуавтоматической гармошке. Дергая под столом ногой за веревку, Трийну не забывала и о себе — уплетала за обе щеки пряные соленые горкуши.

Пир растянулся на несколько дней. Киллу едва успевала срезать в подвале только что народившиеся шампиньоны и жарить их на сковороде в сливочном масле. Когда от кухонного чада у гостей в горле начинало першить, царь Сморчок вносил охапки серо-розового млечника, и комнаты наполнялись запахом свежего сена.

Наконец гости притомились. Живот у всех был набит, как амбар у богатея. Многие уже улеглись отдыхать во дворе под кустами, когда появился еще один гость.

Был это не кто иной, как закадычный друг Сийма — Кутть-комбайнер. На этот раз лихой наездник въехал во двор на колесном тракторе. Направляясь на свадьбу, Кутть по пути побывал уже на одном пиру, и трактор выписывал такие кренделя, будто дорога извивалась у него под колесами, как змея. Кутть пожелал въехать в дом прямо на тракторе. Но колеса забуксовали на ступеньках, и мотор взревел, как раненый зверь. Эллу испугалась и велела Сийму урезонить друга.

Сийму — что, он не жадный, сил своих не берег: взял да подставил под трактор плечо. Машина опрокинулась. Кутть поднялся, браня Сийма на чем свет стоит.

— Стой смирно, Сийм-Силач! — пошатываясь, скомандовал он.

Но Сийм-то ведь не был пьян. Не шмелиному же нектару с забродившим изюмным соком свалить с ног такого верзилу!

— Стой смирно! — снова заорал Кутть и упал на четвереньки.

Сийм смотрел и мотал себе на ус. И твердо решил, что всегда будет стоять и ходить только прямо. Потому что вряд ли Эллу-Мухоловке понравится, если он будет пошатываться на ходу и валяться на земле.

Вскоре после веселой свадьбы, ранним утром, Эллу-Мухоловка выкатила из царского сарая тележку, и молодая семья стала собираться в путь.

Посуда, утюги, пылесосы, корзина с ножами и вилками были уложены в тележку. Подаренные отцом часы, из которых как раз в это мгновение выскочила кукушка и прокуковала шесть раз, Эллу из предосторожности повесила себе на шею. Пока длился пир, индюшата порядком подросли, и Сийм сказал, что они и сами доковыляют. Смышленая Трийну по-соседски решила помочь молодоженам. Гармонь она повесила на шею, а барабан положила в тачку, прямо на груду тарелок. Закончив сборы, Эллу в последний раз вбежала в родительский дом и, вернувшись, положила на возок какой-то таинственный красный ящик.

Ну, да ладно, пришло время прощаться. Царь Сморчок, который не успел еще снять праздничный наряд, по случаю отъезда дочери сунул в петлицу свежую крупную лисичку. Полное лукошко таких же лисичек он нанизал на длинную веревку и дал молодым, чтобы было чем подкрепиться, когда приедут домой.

Киллу стояла подле отца, с нетерпением ожидая отъезда молодых. Косу она опять спустила до колен и привязала к ней пустое лукошко. Домовитая Киллу торопилась в лес: после свадьбы в царских погребах и кладовках опустело — хоть шаром покати. Надела она то же самое зеленое платье, в котором встретила Сийма в березовой роще. А Эллу натянула красное платье в крапинку с желтыми заплатами. Она опять была босиком, и пятки ее славно розовели.

Сийм толкнул тележку и зашагал. За Сиймом шла Эллу, за ней вперевалочку бежали индюшата. Царь Сморчок и Киллу долго махали им вслед. Всем было грустно, как всегда при расставании.

Но тут Смышленая Трийну просеменила вперед, растянула мехи гармошки, и у всех сразу на душе отлегло.

Птицы подстроились в такт и начали свой утренний концерт. Индюшата распушили пышные хвосты и тоже заклекотали.

Ну, да ладно, сколько ни плелся обоз, а к дому Силачей все-таки добрался.

Но вот беда, пока Сийм справлял свадьбу, двор густо зарос крапивой. Босая Эллу растерянно остановилась в воротах. Сийм предложил отнести ее вместе с тачкой прямо на крыльцо, но молодуха отказалась: не будет же она все время в избе взаперти сидеть. И приказала Сийму вступить в бой с крапивным племенем. Долго думал великан, как одолеть ему эту нечисть. Если по стеблю из земли дергать, работы до позднего вечера хватит, руки обстрекаешь, волдыри пойдут. Да и Эллу ждать надоест.

Делать нечего, подтянул Сийм повыше воротник сюртука и бухнулся во весь свой громадный рост прямо на крапиву. Как тяжелый дорожный каток, утюжил он двор от ворот до порога и обратно. А Эллу, глядя на него, так весело взвизгивала, что Смышленая Трийну пошла глянуть через забор, кто это так насмешил соседку.

Ну, да ладно, проложил Сийм в зарослях крапивы широкую просеку. И Эллу-Мухоловка, гордо подняв голову, как подобает молодой хозяйке, с достоинством вошла в свой новый дом.

Но и там молодых ждала неприятность. В отсутствие Сийма пыль опять коварно проникла в избу и окутала все серым покрывалом.

Теперь Сийм не стал долго раздумывать. Он мысленно поблагодарил гостей, подаривших пылесосы, и тут же втащил их в дом.

Эллу распахнула окна, и Сийм включил пылесосы.

Известное дело, пыль — не цветочная пыльца, незачем ее в мешок собирать. Потому-то Сийм и настроил пылесосы так, чтобы они не всасывали пыль, а, наоборот, выдували ее из дома.

Семнадцать моторов натужно взвыли, в избе поднялся страшный вихрь. Со шкафов и печки взметнулись густые залежи пыли, по углам закружились пыльные смерчи, а предметы полегче со свистом вылетели в окно.

Эллу пришла в восторг от такой уборки. Она схватила в охапку несколько извивающихся пылесосных шлангов и направила струи воздуха в самые темные закутки. Мыши с писком кинулись в дальние норки и, съежившись, сидели там, пережидая, пока стихнет ужасный ураган. На кухне под напором воздуха раскачался и зазвенел старинный медный колокол. Когда Сийм направил хобот пылесоса кверху, потолок в одном углу приподнялся и опилки и мох закружились в смерче.

Березы у забора согнулись до самой земли, а тяжелый колодезный журавль жалобно заскрипел. Индюшата с перепугу забились в собачью конуру, давно уже пустовавшую. Хвосты у них — что паруса, попробуй удержись в такой буран на земле!

По всей округе люди поспешно захлопывали ставни, не понимая, откуда в тихий ясный день налетела этакая буря.

Когда в избе не осталось ни пылинки, Сийм сунул шланги всех семнадцати пылесосов в печку, решив заодно прочистить дымоходы и трубу от сажи.

Над домом Силачей поднялась черная туча и поползла к деревне.

Люди попрятались в домах, заткнули замочные скважины, задвинули печные заслонки. Они решили, что где-то поблизости началось извержение вулкана.

К счастью для молодоженов, односельчане приняли тучу золы и сажи за непонятное явление природы. Не сдобровать бы иначе и Сийму и Эллу.

Одна Смышленая Трийну, конечно, поняла, откуда пришла беда. Но Трийну знала: жизнь учит человека, как упряжка — коня. На то и понадеялась.

Когда Силач выключил пылесосы и глянул на Эллу, он не узнал жену. Чучело, которое он увидел, впору было ставить на огород — пугать прожорливых птиц. Покрытое пылью и пеплом платье побурело, пятки были не розовые вовсе, а черные, будто их просмолили.

Эта чужая, страшная женщина, совсем не похожая на светловолосую Эллу, громко звала Сийма. Она тоже не узнавала его. Сийм так вывозился в саже и копоти, что Эллу подумала, будто это домовой вылез из трубы. Не сразу удалось им и слово вымолвить: на зубах скрипел песок, под языком лежала лепешка сажи, а горло пришлось долго прочищать кашлем.

Ну, да ладно. Зато теперь в доме чистота и порядок, а сквозь трубу видно небо.

Пора подумать и о себе.

Но рядом не было никого, кто не поленился бы согреть воду и найти мыло с мочалкой. Эллу и Сийм решили обойтись попроще.

Усталой походкой крепко поработавших людей поплелись они к колодцу, и Сийм стал черпать воду. Поднял первый ушат на колодезный сруб и окатил Эллу. Эллу немножко посветлела.

Пока молодуха ежилась и отфыркивалась, Сийм зачерпнул второе ведро и выплеснул на себя. Густая черная жижа расплылась лужицей у его ног.

Так они и обливались, отмывая разом и себя и одежду. Почитай, ведер пятьдесят вытащил Сийм из колодца, да разве это труд при его медвежьей силище! И все-таки на лицах у обоих остались грязные подтеки, а одежда была вся в разводах, как шуба у дворняжки. Но Сийм и Эллу, оглядев друг друга, остались довольны. Одно было несомненно — пятки у Эллу опять порозовели.

Тут молодые супруги вспомнили, что с утра у них во рту не было маковой росинки. Сийм одолжил из поленницы Трийну несколько поленьев и развел в очаге огонь. В чулане на полке после долгих поисков нашелся совсем чистый кофейник. Эллу налила в него воды, насыпала лисичек, которые подарил им на прощание царь Сморчок, и поставила кофейник на огонь. Пока Эллу ложки на стол собирала и тарелки разыскивала, грибная похлебка как раз поспела. Молодуха принялась разливать суп. Разбухшие в кипятке грибы, застревали в носике кофейника, и услужливый Сийм попросту отломал его, чтобы не мешал.

Пообедав, Эллу недолго думая выбросила тарелки за порог. Им подарили столько посуды, что можно было не утруждать себя мытьем.

Потом молодожены расстелили во дворе на черной от сажи и пыли крапиве медвежью полость и улеглись отдыхать.

Трийну у себя на крылечке перебирала лады гармошки, и им почудилось, будто они в раю. Райских снов они, конечно, не запомнили.

Ну, да ладно, известное дело: во сне видел, наяву прозевал.

Когда громкий храп перебил и спутал красивую мелодию, Трийну подошла к забору и заглянула в соседский двор. Она увидела там чумазых Сийма и Эллу, немытые тарелки у крыльца и грязную лужу возле колодца. Старуха не удержалась и тихо засмеялась.

А Сийм и Эллу спали как ни в чем не бывало. Им смех Трийну — как с гуся вода. Тем более, что они и не слыхали его.

Никогда в жизни не поссорились бы Эллу и Сийм с соседкой Трийну, кабы не эти злосчастные валуны.

Однажды утром, когда Эллу расхаживала по двору, высматривая подходящее место для ядоварни, взгляд ее остановился на фундаменте давным-давно развалившегося амбара. Кто знает, сколько поколений назад свезли сюда предки Сийма громадные камни. Эллу решила, что именно это место лучше всего подходит для стройки. А уж так испокон веков повелось в доме Силачей: последнее слово всегда оставалось за хозяйкой. Сийм знал, что лучше и не спорить.

Примериваясь к будущей строительной площадке, Эллу прошлась по фундаменту и больно ушибла свою розовую пяточку. Рассердившись, она приказала Сийму немедленно браться за дело и скорей расчистить дальний угол двора.

Ну, да ладно, стал Сийм размышлять, как легче с работой управиться. Ходил-ходил вокруг да около, почесывал затылок. Да не очень-то походишь, коли Эллу в дверях ждет и ушибленную пяточку потирает.

Где беда, там и помощь близка. Нашел Сийм под березой старую покрышку от трактора. Поднял и шутки ради покатил, как мальчишка. Но о деле не забывал. Глянув случайно вверх, Сийм даже обомлел: такая прекрасная идея пришла ему в голову. Береза, стоявшая перед ним, словно по заказу была раздвоена наподобие огромной рогатки. Вот теперь можно оставить затылок и взяться за дело.

Рассек Сийм тесаком покрышку, прикрутил концы проволокой к раздвоенному стволу, и исполинская рогатка была готова. Довольный, схватил Силач для пробы пудовый валун, заложил в рогатку, оттянул хорошенько и выстрелил. Камень, описав плавную дугу, улетел.

И надо же, чтобы береза, как нарочно, росла так, что камень, пущенный из гигантского орудия, угодил прямехонько в огород к Смышленой Трийну.

Сиди Трийну в это время дома, большой беды не случилось бы. Но именно в этот день старуха повстречала в деревне какого-то бродягу. А ей уже давно страсть как хотелось поиграть на органе! Взяла она его за руку и повела за собой. Бродяге, видно, по душе пришлась работа ветрогона — могучие звуки органа неслись нескончаемым потоком. Ветрогоны попадались Трийну не часто, старуха решила наиграться вволю и засиделась за органом допоздна.

Первый камень Сийм закинул в огород еще утром. Весь длинный день был впереди, никто ему не мешал. Фундамент таял на глазах. Если камень крепко сидел в гнезде, Сийм с силой ударял ногой по валуну, и известка рассыпалась. Великану немножко жалко было выбрасывать так заботливо подобранные когда-то глыбы. Да что поделаешь, жена велела.

Он слышал, как валуны один за другим мягко шлепались о землю. Но вдруг раздался громкий треск. Сийм даже подумал, что шальной камень, чего доброго, совсем не туда залетел. Но не такой он был человек, чтобы зря голову ломать.

К тому же Силач знал, что Трийну слывет человеком даровитым и любознательным. Всегда ей не давали покоя какие-нибудь идеи. То она мечтала построить башню с колоколами малинового звона, то навести висячий мост между избой и амбаром. Недавно Трийну раздобыла где-то толстую белую крысу, которую назвала Пенальти, и полосатого кота, которому дала кличку Офсайд. Но все это были мелочи. Главная ее страсть состояла в коллекционировании самых разных предметов.

Потому-то Сийм не особенно ломал себе голову. Он думал, что, когда Трийну найдет во дворе целую коллекцию валунов, она очень обрадуется. Ведь ни одного валуна до сих пор у нее не было.

Гранитные глыбы со свистом рассекали воздух, и во дворе соседки их набралось уже видимо-невидимо.

Старая резиновая покрышка как нельзя лучше подошла для дела, здоровенные валуны прямо-таки льнули к ней. И вот чудо, самодельное орудие как нельзя лучше пришлось Сийму по руке. И береза держалась молодцом — гнулась, но не ломалась. Только листья трепетали, будто не береза это вовсе, а осина.

Дочь царя Сморчка нарадоваться не могла, что у мужа так ловко дело спорится. Самой Эллу не терпелось взяться за работу. Не дожидаясь, пока двор будет расчищен, она принялась палкой вычерчивать контуры будущей ядоварни.

Ну, да ладно. Камень за камнем летели со двора, шлепанье и шмяканье слышалось слева и справа, то и дело раздавался треск. Все зависело от того, как сильно натягивал Сийм свою рогатку.

К вечеру работа была закончена. Эллу осталась довольна. Подбодренный похвалой жены, Сийм ухмылялся во весь рот.

Кто знает, долго ли он радовался бы, да вдруг со двора Смышленой Трийну послышались страшные проклятия. Трийну кричала и бранилась так громко, будто орган и гроза одновременно включили все свои регистры. Индюки, глупые птицы, сразу кинулись в собачью будку. Это убежище было им уже знакомо. Эллу и Сийм поначалу крепились и старались не обращать внимания на шум. Дочка царя Сморчка подняла бровь и попробовала прикрыть уши короткими, подстриженными под горшок, волосами. Сийму понадобилось больше времени, чтобы сообразить, что происходит, и улыбка долго еще не сходила с его губ.

Трийну не унималась, и отзывчивые соседи решили пойти посмотреть, что же стряслось со старухой. Быть не может, что так старательно подобранные прадедами валуны пришлись ей не ко двору. Камни эти — немалая историческая ценность, думала Эллу. Ведь фундамент сложен еще тогда, может быть, когда предки Сморчка только-только завели толстую книгу, чтобы записывать всех своих родичей.

Ну, да ладно. Не раздумывая больше, Эллу и Сийм-Силач пошли во двор Трийну.

Выглядел он так, будто здесь прошел ледник, оставив за собой целую россыпь камней. Валуны были повсюду: на цветочной грядке, на траве, на поленнице, под яблонями. Огромный камень упал в ушат, другой разнес в щепки колодезный сруб. В крыше зияла дыра.

Старуха уже не ругалась, видно, сорвала голос. Сидя на ступеньке, она заливалась горючими слезами. Эллу и Сийм от всего сердца пожалели соседку. И, усевшись рядом с ней, тоже заревели. Так что во дворе слезы лились в три ручья.

Наконец Трийну с трудом поднялась и поплелась на огород. Эллу и Сийм, взявшись за руки, побрели за ней. Камней здесь было больше, чем кочанов капусты, а те, что остались, были побиты.

Заплаканная Трийну стала допытываться, за что Сийм так жестоко покарал ее.

Силач беспомощно глянул по сторонам и почесал в затылке. Он старался придумать, как смягчить свою вину. Но ничего не приходило в голову. Положение было и в самом деле ужасное. Никаких слез не хватит выплакать такое горе.

Думал, думал Сийм и наконец пробормотал, дескать, он хотел помочь соседке уничтожить капустных червей.

Трийну тяжело вздохнула и промолвила:

— Голова без ума все равно, что фонарь без свечи.

На этот раз соседка решила не скрывать от односельчан проделок Сийма: пора проучить его. Кто знает, что ему еще в голову взбредет. И Смышленая Трийну растрезвонила по всей деревне о том, что натворил он со своей самодельной пращой. Старики и старухи приходили во двор, качали головами, разводили руками. Разные деятели объезжали участок на двухколесных тарахтелках, определяя нанесенный ущерб.

Приехал и старый друг Сийма — Кутть-комбайнер. На этот раз он восседал на конных граблях: права на вождение других машин у него временно отобрали.

Кутть-комбайнер — человек предприимчивый — сказал, что в два счета исправит беду: сгребет камни, как сухое сено. Но то ли у лошади на хватило сил, то ли у Куття не было прав на вождение лошади, — только ничего из этой затеи не вышло. Кутть несколько раз подступался к валунам и даже хлестнул свою клячу галстуком, но камни с места не сдвинулись. Только зубцы у грабель перекосились. Кутть заявил, что теперь ему придется найти себе машину поприличнее. На том дело и кончилось.

Ну, да ладно, как-то вечером прислали к Сийму гонца с приказом явиться на сельский сход. Эллу — верная жена — пошла вместе с мужем.

Битком набитый зал клуба гудел, как улей. Кто сидел, кто подпирал стены, опоздавшие толпились в дверях. А для героя дня — Сийма было приготовлено местечко в первом ряду, возле Смышленой Трийну. Старуха рядом с верзилой Сиймом казалась совсем маленькой и щуплой.

Несколько человек сидели на сцене за столом. Сийм решил, что Эллу, женщине бойкой и предприимчивой, следует тоже туда подняться. Эллу уважила желание мужа и удобно уселась в кресле на сцене. Прогонять ее никто не стал. В деревне к Эллу-Мухоловке относились с почтением — как-никак она происходила из знаменитого рода Сморчков.

Время шло, Сийму надоело ждать. И он потребовал, чтобы начинали. Слово Сийма-Силача имело вес, и один из сидевших за столом поднялся и стал держать речь. Он говорил о хулиганстве и требовал сурово наказать виновного. Сийм знал, как выглядят хулиганы. Однажды в цирке во время представления какой-то безобразник в кепочке вздумал горланить песню, и его выпроводили из зала. Фокусник объяснил потом, что это был хулиган.

После оратора несколько человек, мужчины и женщины, один за другим поднимались на сцену и что-то тараторили. Сийм знал их в лицо и старался вспомнить фамилии. Это потребовало от него такого умственного напряжения, что слова их как-то прошли у него мимо ушей.

Ну, да ладно, всему когда-нибудь приходит конец. Кончились и выступления. Сийм блаженно улыбнулся — ох, как сладко расправить косточки после долгого сидения! Эллу, спустившись со сцены, потянула мужа за рукав и сказала, что суд обязал Сийма в течение полугода возместить Трийну все убытки. Сийма больше интересовало, о каких это хулиганах шла речь. Но Эллу ничего не ответила, только прыснула.

Дома Эллу добавила, что Сийма взял на поруки Кутть-комбайнер. Силача это очень обрадовало: Куття знала вся деревня, и он уже не раз давал Сийму добрые советы.

На следующее утро Кутть заявился к Силачам с бутылкой пива в кармане и предложил обмыть такое важное событие. Сийму что — он не гордый, одним глотком осушил бутылку. Кутть, разинув рот, глядел вслед другу, когда тот зашагал к Трийну, чтобы, не откладывая дела в долгий ящик, понести наказание.

Трийну приказала ему первым делом залатать крышу. Сийм охотно согласился и обещал придумать, где и как найти подходящую заплату. На этот раз он недолго чесал в затылке — решение пришло само собой. Сийм влез на чердак, выдернул из крыши несколько стропил, связал их ржавой цепью, которой корову к колу привязывали. Получилось гнездо для валуна. Дальше все было ясно — тот самый камень, который пробил крышу, сгодился для заплаты. Гранитная глыба сидела в дыре, как пробка в бутылке. Перевязанные цепью решетины поддерживали камень снизу, так что с крышей все уладилось, лучше не придумаешь.

Правда, теперь вся деревня судачила, что у Трийну дом с шишкой, но Сийму что — с него как с гуся вода.

Покончив с крышей, великан взял у Трийну сани, навалил на них камни и оставил посреди двора. У него ведь целых шесть месяцев впереди, к чему горячку пороть! Придет зима, вот он и увезет по снежку. Трийну слезно молила парня убрать сани с дороги — сила-то у него медвежья, что ему стоит. Но Сийм уперся как баран. Чтобы старуха отвязалась, он объяснил ей, что боится надорваться. На самом деле ему просто было лень пошевелить руками и ногами.

Хуже всего обстояли дела на огороде. Валуны Сийм-Силач собрал в кучу, но кочаны-то были раздавлены! Сийм предложил соседке вместо капусты варить крапиву — он слыхал, что из нее получается очень полезный, богатый витаминами суп. Но старуха только шипела и не хотела слушать ни о каких новшествах.

Сийм напряг весь свой ум и попытался отвлечь Трийну от горьких мыслей. Он ведь всем сердцем желал жить с ней в ладу. Долго и подробно расспрашивал он ее о крысе Пенальти и коте Офсайде. Постепенно тучи на лице Трийну рассеялись, и старуха поведала Сийму любопытную историю.

Она еще с юности увлекалась футболом. Могла не есть, не пить, только бы на футбол поглядеть. Теперь, в преклонном возрасте, у нее не хватало ни времени, ни терпения смотреть длинные футбольные матчи, которые показывал светящийся ящик в углу. Их вполне заменяла драка полосатого кота Офсайда с белой крысой Пенальти. Драки кончались молниеносно, и, когда кот Офсайд обращался в бегство, Трийну орала, что его надо пустить на мыло!

Рассказывая о побоищах между котом и крысой, Трийну так воодушевилась, что совсем забыла про валуны. А когда Сийм пообещал прийти раздувать мехи, как только ей вздумается поиграть на органе, старуха совсем оттаяла.

Так что, кое-как все обошлось. Площадка для ядоварни была очищена, и Эллу могла приниматься за дело. Односельчане получили возможность почесать языками. Кутть бахвалился в корчме, что Сийм у него в руках и он может вертеть им как хочет. Сам великан вволю поиграл своей медвежьей силушкой. Где же сказано, что он не должен ее в узде держать! Смышленой Трийну игра на органе вернула душевное спокойствие. Давно уже не смотрела она на соседей таким добрым взглядом. А глаза, как известно, — зеркало души.

Как-то теплым утром Эллу спозаранку растолкала мужа и наказала не мешкая приниматься за работу. Надо срочно строить ядоварню. Сийм спросонок пробормотал, что можно варить яды на плите, но Эллу и слушать его не стала. Дав мужу наказ что и как делать, Эллу повесила две вместительные корзины на коромысло и вихрем умчалась в лес. Красное с желтыми заплатами платье мелькнуло между кустов, только ее и видели.

В это утро Сийм не решился долго чесать в затылке. Он знал: к возвращению Эллу ядоварня должна быть готова. Дорога каждая минута. Сийм даже сапоги натягивать не стал.

Не прошло и часу, как двор Силачей был истоптан вдоль и поперек. Отыскивая строительный материал, Сийм носился так, что только пятки сверкали.

Вместо одной стены он поставил ворота от хлева. Для другой — той, что с солнечной стороны, сгодились зимние рамы, выставленные на лето. Сийм сколотил их друг с дружкой. Больше всего хлопот было с третьей стеной. Не найдя подходящего материала, Сийм принес с дороги пару щитов, которыми снег задерживают. Правда, при этом сердце у него дрожало, как заячий хвост: ведь он расхищал казенное имущество. Но Силач успокаивал себя мыслью, что в случае чего отвечать придется Куттю-комбайнеру. Не даром же сельский сход отдал Сийма ему на поруки.

Скоро три стены были ловко прилажены друг к другу. Без четвертой вполне можно обойтись — ведь Эллу надо будет как-то входить в ядоварню и выходить из нее. Теперь пора заняться очагом, крышей и трубой. Проще всего обстояло дело с очагом. Трийну охотно вернула Сийму несколько плоских камней из тех, что он накидал в огород. Но крышу-то из камней не сложишь — слабые стены не выдержат такой тяжести. Ну, да ладно. Взял Сийм топор и нарубил охапку ольховых веток. Крыша получилась что надо — легкая, зеленая. Оставалось только поставить трубу. Сийм пошарил в хлеву и на конюшне и нашел, что искал. В доме Силачей никакой живности, кроме двух индюков, не держали, и ведра, из которых раньше кормили и поили скотину, валялись без толку. Сийм кулаком вышиб у них днища, поставил одно ведро на другое и соорудил трубу — лучше не придумаешь.

Сийм-Силач всем сердцем любил жену и позаботился, чтобы в ядоварне было не только удобно, но и уютно. Он принес из кухни колченогую табуретку, поставил перед очагом, а на табуретку положил очень красивую подушечку — рукоделие покойной бабушки.

Павлины с глазами-бусинками, которые она когда-то в юности вышивала с таким терпением и любовью, придавали ядоварне светский вид, вполне достойный дочери царя Сморчка. Так, по крайней мере, считал довольный Сийм.

Солнце стояло еще высоко, когда Силач покончил с работой. Что ж, молодой хозяин не лодырь, не лежебока! Продумывая, что бы еще сделать, он вспомнил, что к каждому приличному дому ведет дорога, и решил протоптать тропку к ядоварне. Сказано — сделано, и, шлепая босыми ногами, Сийм стал вышагивать от избы к ядоварне и обратно. Скоро его огромные ступни раздавили дерн и растоптали всю траву, до последней былинки. Дорога получилась самая что ни на есть настоящая, даже пыль над ней клубилась.

Наконец Эллу вернулась из лесу. Коромысло гнулось под тяжестью корзин, доверху наполненных грибами. Сийм хотел отнести их на кухню. Но Эллу удержала мужа, объяснив, что даже такой здоровяк, как он, может десять раз помереть от одного-единственного грибочка.

Сийм-Силач с опаской глянул на грибы, заложил руки за спину и стал издали наблюдать за хлопотами молодой жены. А она принесла из избы в подоле подаренные на свадьбу вилки и стала обставлять ядоварню.

Первым делом она разобрала грибы. Отдельно бледные поганки, отдельно зеленые мухоморы, а в третью кучку положила бурые сатанинские грибы.

Внезапно Эллу прервала свое занятие и обежала вокруг ядоварни. На стенах нигде не было ни одного знака, предупреждавшего людей об опасности. Она пожурила Сийма за то, что он не довел дело до конца. Великан вздохнул украдкой и помчался за картоном и цветными карандашами. На куске картона Эллу искусно нарисовала огромный гриб и череп, а внизу приписала: ОСТОРОЖНО! ЯД!

После этого у царской дочки отлегло от сердца, и она спокойно продолжала работу.

Одну из стен ядоварни, ту, на которую пошла дверь хлева, Эллу превратила в кладовую. Каждый смертельно ядовитый гриб она пригвоздила вилкой к стене. При этом Эллу мрачно напевала:

По приказу жены Сийм принес из кухни большой котел. Эллу привязала к нему алую ленточку, предостерегавшую о смертельной опасности, и развела в очаге огонь. Скоро пар из котла туманом расстелился по двору, а дым сквозь ведерную трубу потянулся в небо. Эллу присматривала за огнем, время от времени помешивая в котле мешалкой.

На всякий случай Сийм держался от котла подальше. Он устроился на вытоптанной им тропке и сидел там, любуясь ловкостью расторопной хозяйки.

Для варева Эллу использовала всего несколько грибов. На стене их оставалось еще видимо-невидимо. И она гордо похвалялась, что сегодняшней добычи хватит, чтобы уничтожить вредных букашек-таракашек во всей округе.

Яд в котле еще булькал, когда Эллу стала готовить свою тележку к мухоотравительной кампании. Открыв таинственный красный ящик, привезенный из отчего дома вместе с приданым, Эллу извлекла оттуда самые неожиданные предметы.

Прежде всего она укрепила в углах тележки столбики и натянула на них парусиновый тент. По краю его колыхалась оборка с надписью:

«У каждой мухи — 750 отпрысков!»

У Сийма даже мурашки пошли по коже. Подумать только, эти козявки размножаются в таком количестве, что скоро вместо неба над землей будет висеть черная-пречерная туча!

Пусть погибнут мухи-пискуньи, пусть подохнут мухи-журчалки, пусть загнутся мухи-мохнатки, пусть исчезнут мясоедки, на навозниц пусть мор нападет!-

требовала надпись на оборке с другой стороны балдахина. А на третьей было выведено:

Подадим мы ловко мухам страшный яд, Эллу-Мухоловка травит мух подряд.

Эти грозные лозунги наполнили сердце Сийма благородной гордостью. Он и не подозревал, что ему досталась в жены такая поборница чистоты.

С умилением вспомнил Сийм утро, когда повстречал в березовой роще Киллу, дочь грибного царя Сморчка. Ведь это на ее зов вышла из лесу Эллу. Дородная девушка соскочила с березы и, не жеманясь, согласилась стать его женой. Время на обдумывание его предложения было оговорено больше для приличия: так уж заведено испокон веков. А подкараулить в березняке цареву дочку посоветовала ему Смышленая Трийну. Сийм пожалел, что злосчастные валуны угодили именно на ее участок. Но ведь Эллу не смогла бы заняться своей важной человеколюбивой деятельностью, если бы старый фундамент не был снесен и на его месте не построена ядоварня.

И все-таки какая-то тревога не давала ему покоя. Ну, да ладно. Для успокоения совести Сийм решил вечером помочь Трийну играть на органе.

Пока Сийм, сидя на пыльной тропке, предавался воспоминаниям, жена его трудилась вовсю. Поборница чистоты, пыхтя и отдуваясь, сняла котел с огня и поставила его на тележку. Из красного ящика она вытащила флаг и тронулась в путь. Одной рукой Эллу подталкивала тележку, в другой держала древко, на котором развевалось белое полотнище. Сийм не мог в толк взять, на что ей эта простыня. Но у Эллу было такое сосредоточенное лицо, что громадный Сийм постеснялся признаться в своем невежестве.

Неторопливо шагал он за тележкой. Любопытство подгоняло его. Подаренные Киллу индюшата, очевидно, решили поумнеть, а может, что другое было у них на уме, только они ковыляли следом за Сиймом, важно распушив хвосты.

У околицы возле последнего дома Эллу остановилась. Царева дочка не стала терять времени на объяснения. В деревне все грамотные, сами могут на оборке прочесть, чем она занимается.

В тот самый момент, когда Смышленая Трийну заорала на выгоне, что кота Офсайда надо сдать на мыло, началась война с мухами. Эллу обмакнула марлю в котел, высоко подняла древко своего ядовитого флага и обошла с ним весь дом. Гудение смолкло, и сердитая мошкара дождем посыпалась вниз. Хозяйка шла следом со щеткой и совком в руках и сметала туда дохлых мух.

Вытянув шеи, следили с порога Сийм и индюшата, как орудует Эллу. Застрельщица борьбы с мухами не ограничилась жилыми помещениями. Она обошла все хлевы и конюшни, освободила от слепней и оводов крупный и мелкий рогатый скот и всю живность.

Так Эллу и ходила из дома в дом, делая свое трудное, но очень нужное дело.

Односельчане искренне благодарили молодую жену Сийма Люди так радовались, что тут же забыли все проделки Силача. Ради такого дела можно было махнуть рукой на старые грехи. Да и известное дело — кто старое помянет, тому глаз вон.

Когда на деревьях пожелтела листва, Сийм вспомнил, что лето не вечно и скоро закрутит вьюга. Теплые деньки улетели, словно на крыльях. Вышел он однажды во двор и, как всегда в трудную минуту, стал скрести затылок. Ни дров, ни хвороста во дворе, конечно, не было, разве что две-три пригоршни колючего репейника наберешь.

Эллу кончила варить яды и слонялась по чулану, громыхая пустыми кадками. Заглянув в подвал, дочь грибного царя очень удивилась, не найдя там никаких припасов.

Сийму что — свернется калачиком и будет спать всю зиму, как медведь. Но Эллу вовсе не улыбалось дрожать от холода и коротать в одиночестве самое унылое время года. Скучно казалось ей спать несколько месяцев подряд. А Сийм хоть и не мог взять в толк, как это человеку спать надоедает, но с желанием жены должен был считаться. Даже Кутть-комбайнер заявил, что семью нужно окружать заботой, и купил в лавке одно яйцо и коробку карамели.

Ну, да ладно, Сийм решил наверстать упущенное время и стал копать огород. Он думал, что, если поднажать как следует урожай поспеет в срок. На участке за домом повыдергал он лопухи да репейник и пригоршнями разбросал по земле семена огурцов, капусты, моркови и свеклы, не говоря уже о всякой петрушке-сельдерюшке.

К его большой радости каждый день хлестал дождь. Сийм знал, что влага помогает семенам прорасти, и был очень доволен. Дождь лил как из ведра, лужи перед крыльцом растеклись по всему двору, но Сийм решил, что кашу маслом не испортишь. Взял два ушата и стал таскать на огород воду из колодца.

Как ни странно, некоторые семена дали ростки. Сийм думал, что если помочь им немного, они воздадут ему за труд сторицей — знай успевай урожай в подвал таскать. И, не гнушаясь работой, потеребил каждый росток, выглянувший из раскисшей земли. Сийму казалось, что так он помогает растениям набрать силу, а заодно дает им понять: времени мало, надо расти побыстрее.

Но почему-то все его старания не принесли плодов. Как-то утром после ночных заморозков хилые росточки совсем сникли. Рухнули все надежды на богатый урожай.

Опечаленный Сийм уселся на крылечке, боясь взглянуть на жену. Эллу примостилась рядом с мужем и, прислонясь к его плечу, тихо заплакала. Но ни одного недоброго слова не сказала она Сийму. Выплакавшись, Эллу призналась, что ревела она вовсе не из-за того, что погиб урожай, а потому, что ее расстроил вид Сийма. Пока он возделывал землю, таскал воду и самоотверженно помогал росткам набираться сил, борода отросла у него до самого пояса, а короткие свадебные штаны совсем истрепались. Великолепные красные сапоги давно превратились в опорки и мокли в грязной луже.

Кто знает, что сталось бы с молодоженами, да выросла в том году на колхозном поле чудо-репа. Ботва, как лес, каждый корнеплод — как корабельный якорь в землю вцепился.

Все деревенские богатыри пробовали свою силу на поле, но не могли вытащить репу.

Вот напасть-то какая! Тут люди вспомнили поговорку — по великану силища, и председатель отправился в дом Сийма-Силача.

Сийм, который в летнюю пору не очень считался с начальством, теперь выслушал председателя с вниманием. Эллу напутствовала мужа добрым словом и наказала ему быть прилежным и расторопным.

Ну, да ладно, завязал Сийм бороду в узел, чтоб работать не мешала, и принялся за дело. Памятуя, как Эллу учила его осторожности, потребовал он поставить вокруг поля знаки, предупреждающие об опасности. И наказал, чтобы все, кому дорога жизнь, держались на почтительном расстоянии. Так усердно собирался он работать. Люди сначала ворчали, что поле обнесено флажками, будто кто на волков охотиться собрался, но все болели за урожай и не стали перечить Сийму.

Ну и зрелище же это было, когда Сийм-Силач поднатужился и стал орудовать на поле. Похоже, что никогда до сих пор он и в четверть силы не работал. Земля фонтаном взметалась вверх, репы летели в воздух, как камни во время извержения вулкана. Самого Сийма и видно не было — он скрылся в плотной земляной туче. Можно было подумать, будто по полю движется мощный землеройный снаряд. Каждую минуту из черной тучи, как ядра, вылетал^ все новые и новые репы и ложились по краю обнесенного красными флажками поля.

Чуть не целую неделю трудился Сийм, но зато колхозное поле было убрано до последнего гектара. Перепачканный в

земле великан героем ходил среди изумленных односельчан. Всеобщее восхищение воодушевило его, и он велел председателю привезти в поле дисковую пилу.

Назавтра рано утром принялся Сийм за очистку репы. С воем вращалась пила, Сийм подносил к ней репу, и диск в одно мгновение отсекал ботву. Чтобы не утруждать колхозных шоферов, он швырял гигантские клубни к самому амбару. Людям было приказано освободить все пространство вокруг, движение на дороге было приостановлено. Огромные корнеплоды шлепались рядом с овощехранилищем, и колхозникам оставалось только закатить их под крышу.

По труду и плата. Когда работа была закончена, Сийм набил карманы деньгами. А известное дело, большие деньги — большие планы. Про такие мелочи, как картошка и дрова на зиму, великан и не вспомнил.

Прямо из колхозной конторы направил Сийм свои стопы к кооперативной лавке. И долго стоял там, разглядывал товары. Он хотел выбрать подарок жене, чтобы порадовать ее. Ходил, ходил Сийм меж пестрых тканей, пробовал их на ощупь. Но не нашел ни бархата, ни парчи, достойных царской дочки, его любимой Эллу.

Ну, да ладно, почесал Сийм-Силач в затылке и заглянул в другие отделы. Там-то увидел он предмет, при одном взгляде на который сердце его громко забилось. У стены стоял блестящий красный мотоцикл. Машина прямо-таки ошеломила Сийма своей красотой. Он не мог отвести от нее глаз, потерял дар речи, а по коже пошел озноб. Толстые пальцы Силача вцепились в бороду, узел развязался, и борода упала на грудь. Сийм подумал, что денег у него не меньше, чем волос в бороде, и ему ничего не стоит купить мотоцикл.

Выложил он бумажник на прилавок и заплатил за мотоцикл. Не беда, что денег после этого осталось мало — по силе котенку на хвосте унести. Радостно вздыхая, Сийм-Силач представил себе, в каком восторге будет Эллу, как захлопает в ладоши от радости. Ведь у дочки грибного царя никогда не было такой нарядной красной машины!

На улице опять моросил дождь, дорогу развезло. Чтобы не пачкать колес новенького мотоцикла, Силач взвалил обновку на спину и зашагал к дому. Задубевшие пятки с наслаждением отмеряли километры. Дождь хлестал по голым щиколоткам. Но настроение Сийма от этого не ухудшилось. Подумаешь, дождь! Зато ноги будут чистыми, не надо из колодца воду таскать.

Эллу не поверила собственным глазам, увидев мужа с мотоциклом на спине. Долго не могла она вымолвить ни слова. От счастья, конечно, думал улыбающийся, довольный собою Сийм.

Ну, да ладно, в тот же вечер упаковала Эллу необходимые вещи. Выкатила во двор тележку, погрузила но нее весь скарб, а сверху поставила корзину с индюками.

Сийм приладил на прежнее место дверь, снятую весной с петель, и они тронулись в путь. Время поджимало. Вперемешку с дождем падал мокрый снег. Зима вступала в свои права.

Молодожены отправились зимовать в палаты царя Сморчка.

Новехонький мотоцикл Сийм поставил на печку, там он должен был ожидать весны и возвращения семейства Силачей.

Сийм и Эллу знали, что стоит им добраться к царю Сморчку, все их заботы и печали как рукой снимет. Известное дело, отцу дети не в тягость, а в радость.

Как только в лесу зацвели подснежники, Сийм-Силач и Эллу вернулись домой.

За зиму в сморчковых палатах Сийм здорово раздобрел, а Эллу налилась как красное яблочко. Каждый день Киллу приносила из подвала и ставила на стол лучшие яства. А сам Сморчок позаботился, чтобы его дочка Эллу и зять Сийм не ходили оборванцами, и купил им новую одежду. Эллу подарили новое платье. Оно было не в белую крапинку, как прежнее, а в белую полоску. Старательная молодуха украсила его синими заплатами. Чтобы наряды Эллу и ее мужа были выдержаны в одном стиле, ему купили полосатые штаны. И громадина Сийм ходил в них, как какой-нибудь английский лорд. Той весной в сельском кооперативе обуви было хоть отбавляй, и Сийм выбрал себе желтые ботинки на шнурках. Он счи-тал, что будет прекрасно смотреться в них рядом со своим мотоциклом, ожидающим его дома на печи.

Долгой холодной зимой молодожены не скучали. Заботливая Киллу вечерами читала им сказки или рассказывала о том, что творится на белом свете. Царь грибов Сморчок бранил морозы и судил да рядил о будущих рыночных ценах.

Эллу и Сийм жили припеваючи. В ясные морозные дни, захватив подаренные ходики с кукушкой, выходили они на крыльцо и ждали, когда часы начнут бить. Над сверкающими и заснеженными полями разносилось кукование кукушки, и Эллу и Сийм умилялись до слез.

Но теперь гудела весна, в ольшанике клубились туманы, в огороде Трийну пахло вешней землей.

Ну, да ладно, пошли молодожены осматривать свое хозяйство. Во дворе желтели одуванчики, и Сийм с Эллу не могли налюбоваться их буйным цветением.

Однажды утром Сийм и Эллу заметили, что на лозе ломоноса, которую они посадили у крылечка, лопнули почки.

Муж с женой расплылись в радостной улыбке. Им казалось, что так рано зазеленевшие листочки предвещают что-то очень хорошее. И подумать только, в тот же вечер в доме Силачей произошло знаменательное событие.

У Эллу и Сийма родились двойняшки. Девочка и мальчик.

Соседка Трийну первой услыхала, как заливаются малютки, и скоро кумушки со всей деревни сбежались поглядеть на первенцев Силача.

Все в один голос твердили, что таких удивительных детей они сроду не видали. И еще люди говорили, что двойняшки — вылитые отец и мать.

Больше всех ликовала Смышленая Трийну. Она сказала, что будет детям вместо родной бабки, и когда родители согласились, заиграла на гармошке. Со двора понеслись задорные звуки польки, потом новоиспеченная бабушка забренчала на гитаре модные популярные песенки. На радостях Смышленая Трийну начисто забыла про все прошлогодние грехи Сийма. Даже груженные камнями сани, все еще стоявшие посреди двора, больше не раздражали ее. Трийну решила, что более прекрасного места для игры в прятки и не придумаешь.

Деревенские кумушки не ошиблись — таких малышей, какие родились у Сийма с Эллу, и впрямь еще свет не видывал. Прошло совсем немного времени, и двойняшки так поумнели, что не раз ставили в тупик отца и мать. Девочка ни за что не хотела лежать в люльке, садилась и требовала, чтобы индюков пустили в комнату. Она дразнила неуклюжих птиц, заставляла их летать. Ожиревшие индюки надувались от злости, сердито клекотали: им не нравилось, что девочка смеется над их неумением летать. Известное дело, правда глаза колет.

Мальчик потребовал, чтобы принесли очки, и все время читал, уткнув нос в книги и газеты. Сийм еле успевал бегать по деревне, раздобывая ему книги. Стоило карапузу получить новую книгу, он напяливал на нос очки, засовывал соску в рот, закидывал ногу на ногу и, лежа в люльке, читал.

Незадолго до летнего солнцеворота дочке Силачей прискучило сидеть в люльке. Недолго думая выдавила она днище и слезла на пол. Только ее и видели!

Малышка пулей вылетела из избы и заюлила по двору. В два счета догнала она неповоротливых индюков, вскочила одному на спину и гикнула так, что эхо прокатилось по всей округе.

Счастливые родители улыбаясь наблюдали за проделками дочки и в один голос закричали: «Вот юла!»

Малышка обернулась — значит, признала свое имя.

Братец оказался под стать сестренке. Скоро и он выбрался из люльки. Встревоженные родители обыскали все углы, прочесали высокую траву во дворе, заглянули даже в трубу ядоварни.

«Вот и угадай-ка, где он!» — причитала расстроенная Эллу.

Нашли они своего карапуза на чердаке, где он преспокойно почитывал старинные были-небылицы. Родители решили, что пришла пора и его как-нибудь назвать.

«Угадайка!» — воскликнули они в один голос.

Мальчик вздрогнул и выронил книгу.

Видно, имя пришлось ему по нраву.

Ну, да ладно, подумал Сийм, имена ребятишкам дали, пора заняться их воспитанием.

Для начала Силач вывел Юлу и Угадайку во двор на солнышко. А так как с самой весны у Эллу руки не доходили до иголки с ниткой, оба малыша были голенькие, как морковки.

Сийм велел двойняшкам лечь животами на одуванчики и загорать. Когда спинки у малышей так накалились, что стали потрескивать, он разрешил им перевернуться. Точно так же загорели они и спереди. Мама Эллу подошла поближе, чтобы полюбоваться на маленьких коричневых Силачей. Пока Сийм детей воспитывал, у него и у самого шея стала бронзовой.

Гордый своей предприимчивостью, глава семейства заявил, что теперь на все лето у них отпали хлопоты с баней. Ведь сколько трудов надо приложить, чтобы шею вымыть, а под загаром грязь не заметна.

После этого Сийм-Силач приступил к трудовому воспитанию детей. Все втроем — Сийм впереди, за ним ребятишки — усердно шагали по двору, вытаптывая крапиву и чертополох. Шагали они долго-долго, так что крапива исчезла, будто ее и не было, да и цепкий чертополох не выдержал, сник. У малышей так задубели подошвы, что можно было впредь не бояться ни осколков стекла, ни гвоздей. Кроме того, Сийм считал, что детям полезно до самого снега бегать босиком, только так вырастут они настоящими могучими силачами.

До захода солнца неугомонный отец провел с детьми еще один опыт. Он подсадил двойняшек на крышу и велел им бегать по самому гребню кровли. Молодое поколение Силачей не подкачало и здесь. Высоты они не испугались, и голова у них не закружилась. Знай носились они взад и вперед по гребню, пока не стемнело и не пришло время ложиться спать.

А Сийм стоял во дворе и, глядя на них снизу вверх, ухмылялся: после такой закалки малыши нигде не пропадут!

Но когда Эллу стала укладывать детей в постель, в сердце Сийма закралась тревога. Вдруг двойняшки неловко повернутся во сне, упадут с кровати и поломают себе руки-ноги?! Заботливый отец приказал Эллу уложить ребят на полу. Он слыхал, что спать на жестких досках очень полезно, от этого спина выпрямляется и осанка делается красивая.

Малыши растянулись на полу. А так как Эллу не знала ни одной колыбельной, она стала мурлыкать свою любимую песню, которую всегда пела во время работы.

Мухи — всем людям враги, от яда пусть дохнут они…

Скоро и сам великан завалился спать. Сийм так сладко потянулся и зевнул, что сверчок испуганно умолк. Но струсил он зря. Старая, добротно сложенная печка от хруста костей Сийма не развалилась и на этот раз.

Ну, да ладно, ничего не поделаешь. Откинул Сийм свои тяжелые кулачищи на спинку кровати, чтоб передохнули они, а сам стал думать. От сознания исполненного долга великан проникся чувством глубокого уважения к самому себе. Детей он воспитал хорошо и обстоятельно, так что вырастут они настоящими силачами. Пойдут в него, как же иначе!

Силач был в таком восторге, что даже сон не решался его потревожить. Одно только не давало ему покоя: хотелось поделиться с кем-нибудь своим опытом. Но слушать его было некому. Эллу мирно посапывала, мыши тоже, видно, задремали. Отдыхали в собачьей будке и рассерженные индюки.

Сийм прислушался, но не услыхал ни единого звука. Глубокая тишина стояла над деревней. Даже Кутть-комбайнер сегодня не буянил.

Огромное невысказанное удовлетворение томило Сийма, как тяжкий груз. Однако желание похвастаться сняло бы с него как рукой, если бы Сийм догадался, что больше всего бурлят мелкие речушки.

Непоседливой Юле надоело спать, и она принялась расталкивать братца Угадайку. Заспанный мальчуган схватил спросонья очки и книжку и был готов следовать за сестрой.

Голенькие, как морковки, дети выбежали во двор на холодную, мокрую от утренней росы траву. Индюкам в то утро тоже не спалось. Две тоненькие шейки высунулись из собачьей будки, но стоило птицам заметить Юлу, они тут же спрятались.

Верткая Юла не могла стерпеть, что разжиревшие индюки бьют баклуши. Она вытащила упиравшихся птиц из конуры.

Брата Угадайку, который уткнулся носом в книгу и ничего не замечал, посадила на одного индюка, сама села верхом на другого. Птицы сердито заклекотали, зобы у них покраснели, но сопротивляться они не осмелились.

Птицы всегда держались вместе, и Угадайка мог преспокойно сидеть на своем скакуне и читать книгу: его индюк послушно следовал за тем, которым командовала Юла.

Девочка остановилась в березовой роще и ловко взобралась на верхушку березы. Спустилась она с двумя великолепными вороньими гнездами в руках, Из них получились прекрасные шлемы. Сплетенные из сухих прутьев, они стали особенно красивыми, когда Юла приладила к ним султаны из зеленых березовых веток.

Кавалькада двинулась дальше. Только Угадайка нечаянно сел на своего скакуна задом наперед. Индюки надулись и распушились так, что и не разберешь, где у них зад, где перед. А любознательный Угадайка с головой погрузился в книгу, ему было не до индюков.

На выгоне за деревней на привязи /ныло паслись овцы. Увидев их, Юла закричала таким свирепым голосом, что даже Угадайка оторвался от книги и глянул через плечо. Вопиющая несправедливость пришлась Юле не по нутру.

Верхом на индюке девочка рысью подлетела к овцам и отвязала их. Но глупым баранам и яркам и совсем несмышленым ягнятам не пришло в голову поблагодарить ее. Они вытаращили свои бараньи глаза на голую девчонку с вороньим гнездом на голове и в панике кинулись врассыпную.

Возле одной избы теленок давился высохшей на солнцепеке травой. И вспыльчивая Юла снова рассердилась. Под боком зеленеет огород, а бедную скотинку привязали к колу и держат на голодном пайке.

Пыхтя, распутала девочка узел и отвела теленка на огород. Пусть сам выбирает себе еду по вкусу: хочет — жует горох или капусту, хочет — хрустит огурцами, хочет — дергает морковку из земли.

Угадайке неохота было принимать участие в благотворительной деятельности сестры. Одной рукой он то и дело сдвигал на затылок воронье гнездо, съезжавшее ему на глаза, другой держал толстую книгу, в которой рассказывалось о великих битвах и больших войнах, какие когда-либо велись на земле.

А Юла продолжала свои благодеяния. Она спустила с цепи грозного быка — пусть себе идет на все четыре стороны; помогла свиньям перекочевать из загона на картофельное поле, а лошадей, пасшихся на выгоне, повела к реке купаться.

У дороги на скамейке Юла заметила бидон с обратом и почувствовала, что бурная благотворительная деятельность сильно утомила ее. Недолго думая, девчонка схватила бидон и с головы до ног окатилась снятым молоком. Хватило молока и для Угадайки, да и индюки освежились всласть.

Было время жатвы, и в деревне не осталось ни души. Все вышли в поле, а Кутть-комбайнер опять сидел за рулем своего степного корабля. Юла и Угадайка увидели его, когда вскарабкались на крышу дома поглядеть, что делается вокруг. Дети Сийма-Силача заметили, что голова у Куття-комбайнера обвязана белым платком. У знаменитого механизатора болела голова, и он надеялся, что холодный компресс ему поможет.

При виде Куття-комбайнера Юлу осенила новая мысль: вот бы и им повязаться чем-нибудь белым, это так красиво, так здорово!

Задумано — сделано. Своевольная девчонка шмыгнула в чужой дом — в деревне никто не запирал дверей и не навешивал замков — и тут же вернулась с двумя простынями. Одну она повязала на плечи задремавшему на спине у индюка брату, вторую стянула узлом на себе. Детям сразу полегчало — а то кожа, обожженная на солнце во время воспитательной работы папы Сийма, основательно зудела.

Отдохнувшие в тени деревьев индюки снова тронулись в путь. Лицо Юлы под вороньим гнездом хмурилось. Девчонка никак не могла придумать, что бы ей еще сделать такого хорошего.

Индюки тем временем проходили мимо какого-то дома, и Юла увидела на пороге белого как лунь старика. За домом раскинулся сад без конца, без края. Юла пожалела древнего старца: ведь при всем желании он не мог бы достать с деревьев заманчиво алевших румяных яблок. Ну, да ладно. Оставила Юла за забором уткнувшегося в книгу брата и индюков, а сама пошла облегчать жизнь старику. Что может быть ужаснее, когда человек видит яблоки, а сорвать не может! Лучше уж, чтобы их совсем не было.

Расстелила Юла простыню под самым густым и развесистым деревом и проворно вскарабкалась на верхушку. Красная анисовка посыпалась на белую простыню. С другого дерева девочка натрясла прозрачный белый налив. С третьего добавила антоновки. Не забыла и про золотистый ранет.

Узел с яблоками получился увесистый. Но Юла недаром была из рода Силачей, она могла поднять и не такую тяжесть. Завязала девочка углы простыни, взвалила тюк себе на спину и довольная направилась к брату. Теперь деду не надо закидывать голову, таращиться на недосягаемые яблоки.

Юла вместе со своей ношей взгромоздилась на индюка, отчего ноги у бедняги согнулись дугой и он заковылял вперевалку, как жирная утка. Но Юла и глазом не повела, она даже не заметила, как тяжко он дышал. Только когда индюк жалобно заклекотал, обратила она внимание на то, что брюхо у него волочится по земле.

Облагодетельствовала Юла незнакомого старика и решила сделать что-нибудь приятное и для остальных односельчан.

У ворот каждого дома она останавливала своего пернатого скакуна и бросала во двор по нескольку яблок. Вот уж будут люди хвалить неизвестного благодетеля, когда вернутся усталые с поля и найдут на траве сочные, спелые плоды.

Освободившись от непомерной ноши, индюк распрямил ноги. А Юла нетерпеливо смотрела по сторонам в поисках новых дел.

Девочка прожила на свете так мало, что не успела еще толком познакомиться со своим братцем. Сегодняшний день открыл ей глаза на этого очкарика. «Рохля рохлей, — решила Юла. — Придется мне самой им командовать и взять на себя всю заботу о нем».

Пока Юла и Угадайка куролесили в деревне, Сийм и Эллу хозяйничали дома. Они решили сделать жизнь детей светлой и радостной. И в хлопотах совсем не заметили, что малыши исчезли.

Сийм надумал смастерить детям качели. Спозаранку, прихватив топор, отправился он в лес и скоро вернулся с вязанкой веток за спиной. Уселся Сийм во дворе отдохнуть и приказал Эллу принести ему трубку. Была она под стать Сийму. Он смастерил ее сам: бочонок из-под масла да старая труба, вот и трубка готова. Если бочонок набить мхом, курева хватало надолго.

Ну, да ладно, пора и за работу приниматься. Сколько можно бить баклуши! Взял Сийм заступ и принялся засыпать колодец. Предвкушая радость детей и Эллу, он весело ухмылялся. Ему давно надоело, что колодец стоит на одном и том же месте. «Теперь, — решил он, — из колодезного журавля надо сделать качели». Его дети заслужили хорошую игрушку, и у Сийма хватит ума придумать для них что-нибудь необыкновенное.

Засыпав колодец, Сийм сплел из веток корзину, такую большую, что в ней могли уместиться дети и Эллу в придачу. Заботливый глава семейства не забывал о жене — пусть и она поразвлечется. Приладил корзину к колодезному журавлю — вот качели и готовы. Покончив с работой, Сийм снова взял свою гигантскую трубку, набил бочонок свежим мхом, зажег его и, покуривая, принялся любоваться делом своих рук.

Мама Эллу тоже не сидела сложа руки. Тихонько напевая, она хозяйничала по дому. Думала-думала, как порадовать детей, и решила нарисовать на стенах грибы. У Эллу была большая кисть и несколько маленьких кисточек, а на поясе висели пузырьки с разными красками. Скоро стены запестрели красными мухоморами и желтыми лисичками. Еще не нарисованные грибы так и лезли из пузырьков с красками; хватило их, чтобы разрисовать не только стены, но и печку, и двери, и даже оконные стекла. Когда Эллу нарисовала на окнах красные мухоморы, комната наполнилась розовым отсветом, словно в дом заглянуло заходящее солнце. А что может быть красивее заката? К тому же каждый знает, если заходящее солнце пылает багрянцем, значит, завтра день будет погожий. А Эллу очень хотелось, чтобы с каждым днем погода становилась все лучше и лучше.

К обеду Эллу надумала сварить суп. Взяла ведро и пошла к колодцу.

Дом как стоял, так и остался на месте; двор и изба Трийну тоже никуда не сдвинулись. А колодец исчез.

Сийм сидел во дворе, пыхтел огромной трубкой и ухмылялся с довольным видом. Увидев растерянную Эллу, он встал, взял лопату и стал копать новый колодец.

Эллу перевернула ведро вверх дном и уселась на него, поджидая, когда в новом колодце появится вода.

Вернулись малыши, и радости их не было предела. Юла даже запрыгала от удовольствия. Она тут же позабыла об индюке, выпуталась из простыни, схватила брата за руку и побежала к качелям. Эллу забралась вместе с детьми в корзину. Сийм-Силач бросил заступ, так и не выкопав нового колодца. Подпрыгнул он, схватил колодезный журавль за хвост, и корзина взвилась высоко в небо. А когда Сийм отпустил, визжащие малыши вместе с хохочущей Эллу полетели вниз, со свистом рассекая воздух.

У Сийма силы хоть отбавляй, и он знай качал свое семейство вверх и вниз. Во дворе поднялся ветер, сорвал с крыши и унес несколько дранок. Всякий раз, когда корзина с пассажирами падала вниз, на месте бывшего колодца поднимался столб пыли.

Ну, да ладно, все было бы прекрасно, да вот односельчане явились вечером во двор к Силачам, бранясь на чем свет стоит. Одни жаловались, что у них весь огород вытоптан, другие тревожились об овцах, забредших невесть куда, а молодожены, родичи старого дедушки, требовали, чтобы им вернули яблоки.

Когда же какая-то дородная хозяйка увидела на дворе в крапиве свои простыни, люди совсем разгневались.

Сийм-Силач, который всегда расхваливал и защищал своих детей, осекся на полуслове, будто воды в рот набрал.

Лицо Эллу стало розовым, как ее красивые пяточки. Она не знала, куда глаза от стыда девать.

Что поделаешь, правда, как шило в мешке, ее не утаишь.

Наконец зашло солнце и люди отправились по домам. Только Смышленая Трийну все еще укоризненно глядела через забор. Потом старуха глубоко вздохнула, взяла ведра и стала носить Силачам воду из своего колодца.

Пока Сийм качал семью на новых качелях, он совсем позабыл, что у них теперь нет колодца. Ему как-то не пришло в голову, что прежде чем засыпать старый колодец, надо выкопать новый.

Смышленая Трийну наносила соседям столько воды, что ее хватило на все. Эллу поставила варить суп и принялась мыть детей.

Сийм, понурившись, сидел на крылечке, подперев голову кулаком. Жалобы односельчан навели его на грустные мысли. Подумать только, срам-то какой! Конечно, он и сам не мало набедокурил на своем веку, но чужого добра никогда не трогал.

Хотя… у Сийма вдруг запылали уши. Он вспомнил, как в прошлом году, когда строил ядоварню, притащил с дороги парочку щитов.

Сийм встал, сошел с крыльца и, неслышно ступая по двору своими огромными ножищами, подошел к ядоварне. Выломав одну стену, взвалил щиты на спину и понес. Как говорится, свои ноги приносят, свои и уносят.

Когда Сийм вернулся домой, на сердце у него было светло, будто звезда в небе засияла.

Быть может, Сийму порой и не хватало ума-разума, но одно знал он с пеленок: кто лжет, тот и украсть не постыдится, а известное дело — чужое добро впрок не идет.

Проказы Юлы и Угадайки, наделавшие столько шуму в деревне, задели Сийма за живое. Он пришел к выводу, что семья должна всегда и всюду быть вместе. За детьми нужен глаз да глаз, а воспитание — дело нелегкое. Сийм-Силач был человек современный и знал, что молодежь нынче пошла непоседливая. Надо что-то придумать, чтобы родители могли передвигаться вместе с детьми.

О путешествии пешком не могло быть и речи. Сийм сравнил свои огромные, как столбы, ноги в полосатых штанах с ножонками детей. Какие они были крохотные и слабые! Да и розовым пяткам Эллу трудно будет шагать по дальним каменистым дорогам. К тому же Кутть-комбайнер давным-давно сказал, что времена пешеходов канули в вечность. Нынче

человека везет мотор. Только безнадежно отсталые люди меряют землю собственными ногами.

Ну, да ладно, снял Сийм с печки мотоцикл. Эллу, аккуратная хозяйка, подолом проворно смахнула пыль с блестящей поверхности. Сийм завел мотор и сел на мотоцикл. Проехался разок по двору. И, хотя мотор чихал и фыркал, мотоцикл свое дело делал исправно. Все вроде бы хорошо, да, взглянув на сгрудившуюся на крылечке семью, Сийм понял, что одной красной трещоткой им не обойтись. Он и сам-то еле-еле умещался на двух сиденьях. А Эллу с детьми тоже надо куда-то усадить.

Неизвестно, как удалось бы ему решить эту проблему, если бы в гости к Силачам не наведалась Киллу.

В горячую пору заготовки грибов дочка царя Сморчка с головой ушла в домашние хлопоты и только теперь улучила время поздравить Сийма и Эллу с новорожденными. Как водится, явилась она с подарками. Но Киллу не подозревала, что Юла и Угадайка дети необыкновенные, и подарки принесла самые обычные: голубую коляску Угадайке, а Юле розовую. Дети сморщили носики, и только строгий взгляд папы Сийма удержал их от того, чтобы не надерзить тетке.

Киллу и сама почувствовала себя неловко, когда принялась выкладывать из лукошка, висевшего на кончике косы, ползунки и чепчики.

Угадайка на теткины подарки и глядеть не стал. Он взял в руки книгу и углубился в науку, исследовавшую взаимосвязи человека и времени.

Юла, как всякая девочка, не прочь была поиграть в дочки матери. Она подумала, что тете Киллу будет приятно, если ее подарки сразу найдут применение. Схватив ползунки, Юла тут же натянула их на индюков. Потом затолкала одну птицу в голубую коляску, а другую — в розовую. И насвистывая мамину колыбельную про то, как ловко она травит мух, стала бегом возить коляски по двору. Пораженные индюки даже не пытались орать. Они смирно сидели в колясках и кротко глядели по сторонам. Может быть, индюкам показалось, что добрая девочка хочет воздать им за их прежние труды. Известное дело, долг платежом красен.

Ну, да ладно. Смущенная Киллу покинула дом Силачей и направилась в палаты царя Сморчка, утешая себя, что со временем привыкнет к своим незаурядным племянникам. Пока она чувствовала себя здесь лишней.

Сийм и Эллу вышли на крыльцо проводить Киллу и очень обрадовались, увидев, как Юла развлекается. Глядя, как она носится с колясками по двору, Сийм почувствовал, что в голове у него зашевелилась интересная идея. Он поскреб в затылке, и план созрел окончательно.

Время пеших странствий миновало. Эта великая истина заставила Сийма действовать безотлагательно. За углом дома великан увидел преспокойно ржавевшие старые конные грабли. Колеса у них были большие, достаточно прочные. Сийм выкатил их на середину двора, прицепил к мотоциклу. И тарантас для Эллу был готов. Из ядоварни Силач принес бабушкину подушечку, ту самую, с павлинами, и положил на металлическое сиденье. Лучшего места для любимой жены и не придумаешь.

Дареные коляски станут прицепом к конным граблям. Сказано — сделано.

На хуторе Силачей по углам и закутам еще с давних времен валялось видимо-невидимо всякого добра. Сийм без труда разыскал несколько здоровенных болтов и, поставив рядышком голубую и розовую коляски, соединил их болтами. Получилась прекрасная повозка на восьми колесах. На эту повозку Сийм опрокинул вверх ногами кухонный стол. И туда, как в гнездо, усадил двойняшек. Ножки стола заботливый отец обмотал канатом, чтобы Юла и Угадайка могли во время езды резвиться в полное свое удовольствие. Пусть они там, как боксеры на ринге, кувыркаются, все равно из повозки не выпадут.

Турусы на колесах, которые соорудил Сийм, выглядели весьма внушительно. И великан почувствовал, что в его жилах взыграла кровь славного рода мужественных наездников Силачей.

Наверное, и в Кутте-комбайнере тоже есть толика этой благородной крови — недаром слывет он лихим шофером. О себе-то Сийм точно знал — она течет в его жилах. Недаром же его дед служил у помещика в кучерах и до конца дней своих мечтал о собственном выезде. А отец Сийма, Матс-Силач, в неурожайный год работал в городе извозчиком и долго еще потом строил воздушные замки насчет собственных дрожек или, на худой конец, хотя бы рессорной телеги.

Ну, да ладно, теперь оставалось только как-то устроить индюков. Очень пришлись они ко двору Силачам. И взрослые, и дети привязались к ним всем сердцем.

На этот раз добрый совет подал Угадайка. Не попусту, оказывается, мальчуган читал книги и набирался уму-разуму.

Карапуз объяснил Сийму, который растерянно скреб в затылке, что нижний этаж их повозки пустует зазря.

Ох и обрадовался Сийм. Он принес топорик и прорубил в обоих колясках небольшие лазы. Индюки могли забираться туда, как в собачью конуру, и с удобствами сопровождать семью Силачей в поездках.

Сийм проверил, прочно ли прикреплены конные грабли к мотоциклу, осмотрел крепления между граблями и детским прицепом. Не хватало только, чтобы в пути колымага рассыпалась! Экипаж должен быть в полной исправности. Так положено у современных людей, которые выросли из пешеходного периода, как взрослый мужчина из коротких штанишек.

Ну, да ладно, когда все члены семьи уселись, Сийм дал газ. Юла и Угадайка не находили себе места от возбуждения, предвкушая, как засвистит ветер у них в ушах. Индюки, вытянув шеи, с любопытством выглядывали из своих убежищ. А Угадайка даже отложил книгу.

Мотор взревел, и громадное туловище Сийма заволокло синими выхлопными газами. Эллу-Мухоловка нажала своими славными розовыми пятками на педаль, и зубья конных грабель приподнялись. Если мотоцикл разовьет слишком большую скорость, можно будет тормозить этим железным гребнем.

Но что-то в моторе явно не ладилось. Махина, которую с такой любовью соорудил Сийм, не желала трогаться с места. Вонючий синий дым заполнил все кругом. Наверное, он докатился и до соседского двора — Смышленая Трийну громко закашлялась.

Но всему, как известно, приходит конец. Наступила долгожданная минута, обоз тронулся.

Над облаком едкого синего дыма, словно на троне, как и подобает высокородной дочери царя Сморчка, возвышалась Эллу-Мухоловка. Сийм-Силач, как заправский гонщик, в три погибели согнулся над рулем. Но о гонках не могло быть и речи. Пока они обгоняли только придорожные кусты. Обоз еле-еле тащился по разбитому проселку. Восемь маленьких колес детских колясок цеплялись за каждый камень и бугорок. Хорошо еще, что Сийм загодя обмотал ножки стола веревкой. Не то дети, чего доброго, вывалились бы на дорогу. Юла и Угадайка судорожно вцепились в ножки стола. Ребятишки даже словом перекинуться не могли, так их трясло. Повозка Эллу на больших колесах катилась более плавно. Синее бензиновое облако окутывало путешественников, и казалось, что сидящая на троне Эллу плывет по воздуху.

Сийм по-прежнему сидел согнувшись над рулем. Наверное, он еще надеялся, что мотоцикл наберет настоящую скорость. Но сколько ни поддавал он газу, скорость оставалась прежней. Пока наконец многочисленные разнокалиберные колеса вовсе не остановились.

Индюки, у которых езда вытрясла всю душу, выглянули из своих укрытий. Юла и Угадайка, повисшие на веревках, как боксеры в нокауте, понемногу отошли. Юла настолько оправилась, что даже нахлобучила на голову себе и брату прихваченные из дому вороньи гнезда.

Сийм слез с двух седел, на которых он восседал, и беспомощно оглянулся. Эллу шевелила розовыми ступнями, уставшими от педалей.

Наконец Угадайка обрел дар речи. Толковый мальчуган посоветовал папе Сийму купить в лавке бензин высшего качества.

Ну, да ладно. Сийм — ноги в руки и зашагал к поселковой лавке. Нельзя же долго загромождать дорогу своим обозом. Не прошло и часу, как запыхавшийся глава семейства вернулся назад. Карманы его были набиты бутылками с чистейшим бензином. Он залил горючее в бак и завел мотор.

Теперь колымага покатилась как по маслу. Не беда, что на большой скорости у детского прицепа отлетело несколько колес. Их ведь было целых восемь, хватит и тех, что остались. В цирке иные ловкачи катаются и на одном колесе!

Перекрывая адский грохот, обрадованный Сийм прокричал Эллу, что они едут навестить серых в яблоках лошадок. Эллу-Мухоловка обернулась и сообщила детям, что они держат путь в город. Дети перегнулись через веревку и объявили индюкам цель путешествия.

Когда экипаж, состоящий из красного мотоцикла, конных грабель и детских колясок, проезжал через деревню, люди высыпали на улицу, чтобы поглазеть на необычных путешественников. Все громко смеялись, показывая пальцами на семейство Силачей.

«Познай сначала самого себя, потом смейся над другими», — рассуждал Сийм-Силач, слушая насмешки односельчан…

Долго странствовал по белу свету Сийм с семьей, набираясь ума-разума. Они проезжали дремучие леса и широкие поля, стояли на морском берегу, глядя на океанские корабли, и волны обдавали их солеными брызгами. Гуляли по улицам больших городов между высокими стеклянными домами, ослепительно сверкавшими на солнце. И везде их встречали веселые и добрые люди.

А когда Сийм-Силач с чадами и домочадцами вернулся в родную деревню, односельчане радостно встретили путешественников и долго расспрашивали их о том, что они видели и слышали.

Ведь и пословица гласит: «Не спрашивай того, кто долго жил, спроси того, кто в дальних краях побывал».

Таллин, 1966-1969.