Действие происходит на севере ГДР в 1972 году.

З и г е л ь к о в. У вас есть монетка?

Ш о к н е х т. Сейчас проверю. (Шарит в кармане.) Вот нашел.

З и г е л ь к о в. Не кладите ее обратно. Когда пойдете через мостик, опустите монетку в правый ящик. В тот, у перил.

Ш о к н е х т. Благотворительный взнос? Но, простите, для вашей больницы мне не жаль и более солидной суммы. Или вы хотите сказать, что моему исцелению грош цена?

З и г е л ь к о в. Полгода назад, когда вас привезла «скорая помощь», ваша жена опустила монетку в другой ящик, слева.

Ш о к н е х т. Понятия об этом не имел.

З и г е л ь к о в. Так у нас заведено. Эту игру придумал мой коллега, большой романтик. Дважды в году ящики опорожняют: левый — двадцать первого апреля[4], а правый — одиннадцатого декабря. И подсчитывают, сколько монеток в одном и сколько — в другом. Итог заносится в гроссбух, а затем каждая кучка поступает в особую кассу.

Ш о к н е х т. И в чем соль?

З и г е л ь к о в. Разность составляют умершие.

Ш о к н е х т (поперхнувшись). Здорово придумано.

З и г е л ь к о в. Так говорят все, кто, покидая больницу, может опустить монетку. Уже осень, дорогой друг, дни все короче и короче, наступает пора зимней спячки. Бросьте на полгода все — город, работу, партийные дела. Езжайте-ка в деревню.

Ш о к н е х т. На трех месяцах сойдемся?

З и г е л ь к о в. Шесть, и ни днем меньше! Я мог бы упрятать вас в санаторий, но это принесло бы мало пользы. В санаториях полно таких же одержимых, как вы, а в больничной палате здоровым не станешь. Подыщите себе что-нибудь идиллическое, подальше от города, — наслаждайтесь мычанием коров, кудахтаньем кур, утренним туманом, который капает с веток. Прогуливайтесь сначала немного, а со временем побольше. Сперва вокруг дома, затем пройдитесь на кладбище, а потом уж бредите по полям и лесам.

Ш о к н е х т. На кладбище-то зачем?

З и г е л ь к о в. Поразмыслить, сколь несовершенно устроен человек. Порадоваться, что в вашей груди бьется сердце. И убедиться, что вы вполне заменимы.

Ш о к н е х т. Зачем вы лечили меня, если я заменим?

З и г е л ь к о в. Из принципа, мой друг. Такая уж у меня профессия.

Ш о к н е х т. У вас странная манера подбадривать своих пациентов.

З и г е л ь к о в. Вас стоило поставить на ноги хотя бы для того, чтобы поставить затем перед судом. Разве у вас десяток жизней, что вы тратите себя так щедро? Из-за таких вот растратчиков мне пришлось отложить в сторону скальпель. И во что я превратился? В палочку-выручалочку от всяческих эпидемий. Раньше хоть были старые добрые порядочные недуги — чума, холера, а теперь? Эпидемия общественных перегрузок, моровое поветрие заседаний и совещаний. На ближайшее время я запрещаю вам всякую общественную работу. Читайте детективы, слушайте музыку, собирайте марки. Больше приобщайтесь к культуре, тогда вы будете здоровы. Во всяком случае, в нашу больницу до сих пор не попадал ни один министр культуры.

Ш о к н е х т. Хорошая у вас работа, профессор. Вы назначаете людям, что им делать, а чего нет. На месте секретаря парткома у нас, в Карл-Маркс-Штадте, вы бы недолго продержались.

З и г е л ь к о в. А сколько продержались вы? Чуть поменьше одной пятилетки.

Ш о к н е х т. Но прежде двадцать лет работал на верфи.

З и г е л ь к о в. Не в этой должности. Я знаком с вашей анкетой.

Ш о к н е х т. На ответственных должностях я был все время.

З и г е л ь к о в. Приглушите фанфары. На меня такая музыка не действует. Вы забыли, что я основательно изучил возможности вашего организма.

Ш о к н е х т. Вы выполнили лишь свой долг, а мой долг обязывает меня столь же досконально знать организм нашего завода.

З и г е л ь к о в. Человек, заменивший вас, изучил его за это время не менее досконально. И попади вы не ко мне в лапы, другой врач отремонтировал бы ваш организм не хуже меня. Незаменимых людей нет, дружище Шокнехт. Куда же вы поедете?

Ш о к н е х т. Сошлите меня сами. Заприте меня. У вас есть такое право. К сожалению.

З и г е л ь к о в. Вы быстро складываете оружие, милейший. И хотите прикрыться моим авторитетом. А мне важно, чтобы вы разделили со мною заботы о вашем здоровье. Вы непрестанно говорите о совместной ответственности, а каков смысл такой песенки? Чуть что не по-вашему, отвечать должен другой. Авторитет медика опирается на веру его пациентов в медицину как в науку. Наша эпоха верит в пауку. Умники, правда, пьют чаек и консультируются у пастуха, заговаривающего болезни. Что делать, товарищ Шокнехт, нет у меня права оградить вас от общественной жизни. Я могу лишь напомнить вам о ящичках на мосту. А вы можете с ходу броситься в водоворот социалистического строительства. Ваше дело. Инфаркт миокарда — всего лишь модный каприз создателя, который скоро придумает что-нибудь другое. Не давайте сбивать себя с толку, полный вперед! Эмпиризм устарел, как средневековье, самоубийство — необходимая жертва на алтарь прогресса. Не уезжайте никуда. Лучше погубите себя геройски. И хотя в вашем заведении все идет как по маслу, словно вы никогда там не работали, вдруг это только видимость? Уйдите с головой в дела, спрашивайте и выпрашивайте, спорьте и указывайте, пойте и подпевайте вашим незаменимым голосом. Громко возвестите: социализм, товарищи, это для нас все! И затем сыграйте в ящик, с трагическим шепотом: погиб недаром. Конечно, не даром: погребение стоит денег. Но угробили вы себя напрасно. Что же это за общественный строй, создатели которого прямо-таки стремятся не дожить до него? Итак, какая же вас манит дорога?

Ш о к н е х т. Дорога в Рим.

З и г е л ь к о в (после небольшой паузы, горько). Видно, горбатого могила исправит. Жаль, я ведь поклялся вашим доблестным соратникам, что верну им вас без малейшего изъяна. Лечение, как уже говорилось, требует от нас взаимности. Не упрямьтесь, прошу вас.

Ш о к н е х т. Рим — это деревня в северной провинции. Двенадцать лет тому назад я помогал там в дни коллективизации.

З и г е л ь к о в. Выкрикивали лозунги и глушили всех музыкой из репродукторов. Я никогда не влез бы в такое жуткое дело.

Ш о к н е х т. В медицине вы влезали в сотни дел похуже.

З и г е л ь к о в. Ваше счастье, что у нас много общего в характере. Однако переоценивать этот факт нельзя. Просто чистая случайность.

Ш о к н е х т. Отметьте, я уезжаю в Рим.

З и г е л ь к о в. И не боитесь? Ведь у крестьян память, как у слонов.

Ш о к н е х т. При нормальных обстоятельствах мы поговорили бы с вами подробней, профессор.

З и г е л ь к о в. При нормальных обстоятельствах мы не встретились бы здесь. Но разве вы живете нормально? Такой, как вы, в любой день может оказаться в моих лапах. Полгода назад вас привезли ко мне, теперь я стану ездить за вами. Где ваш Рим?

Ш о к н е х т. Вы найдете его на карте. Прощайте. Спасибо за все. (Уходит по мосту.)

З и г е л ь к о в. Постойте!

Ш о к н е х т. В чем дело?

З и г е л ь к о в. Монетку…

Ш о к н е х т. Виноват. (Опускает монетку в правый ящик.) Почему вы открываете его именно одиннадцатого декабря?

З и г е л ь к о в. Одиннадцатое декабря — день здравоохранения, товарищ партийный секретарь.

Ш о к н е х т. А почему другой — двадцать первого апреля?

З и г е л ь к о в. Эта дата ближе вашей профессии.

П л е н ц а т. Чашечку кофе?

Ш о к н е х т. Благодарю вас, нет.

П л е н ц а т. Не сидите в пальто, а то подцепите карманную чахотку. Верная примета.

Ш о к н е х т. Надеюсь, они догадаются выслать машину.

П л е н ц а т. Вполне вероятно, ведь стужа изрядная. А может, и телегу пришлют. У деревни свой стиль, это вам, наверно, известно. Когда захочется кофе, скажите. (Наливает себе кофе из термоса. Пьет с перерывами.)

Ш о к н е х т. К сожалению, мне нельзя.

П л е н ц а т. Мне тоже. Пью тем не менее. Лишить себя всего невозможно. Да снимите вы пальто, чудак-человек. Сидеть-то еще долго. В последнее время нас господа хорошие вниманием не удостаивают. Едут в Рим на своих машинах, а по железной дороге гонят в основном технику. А вы кто, простите за любопытство, — ветеринар? Скотовод?

Ш о к н е х т. Инструментальщик.

П л е н ц а т. Рабочий класс? Что ж, попутного вам ветра. Последний раз, когда в Рим приезжали рабочие, дым коромыслом шел. Вот сейчас тишь да гладь.

Ш о к н е х т. И давно это было?

П л е н ц а т. Лет двенадцать, не меньше. Билетов я тогда в Берлин продала — видимо-невидимо. И билеты все обратные. Но вернулись не все.

Ш о к н е х т. Ах так…

П л е н ц а т. Дошло?

Ш о к н е х т. Полностью. Сниму-ка я все же пальто. (Раздевается.)

П л е н ц а т. Может, и кофейку соблаговолите?

Ш о к н е х т. Не могу, действительно нельзя.

П л е н ц а т. В долгожители метите?

Ш о к н е х т. Да нет, небольшая авария.

П л е н ц а т (показывает пальцем на сердце). Моторчик сдает?

Ш о к н е х т. Одной ногою был там.

П л е н ц а т. Видно, вашему брату срок пришел. Вам сколько — сорок пять?

Ш о к н е х т. Сорок семь.

П л е н ц а т. О, заслуженный товарищ. Почетный визит. Несколько неожиданный. Так-так — значит, учили вас на инструментальщика, а занимаетесь вы чем-то другим.

Ш о к н е х т. С чего вы взяли?

П л е н ц а т. Кто вкалывает на заводе, у того моторчик не сдает. Вы, наверное, не меньше чем партийный секретарь.

Ш о к н е х т. Угадали.

П л е н ц а т. Большой коллектив?

Ш о к н е х т. Три тысячи душ.

П л е н ц а т. Да, промышленный масштаб.

В и к т о р и я. Глоток горючего?

Ш о к н е х т. Благодарю вас, нет.

В и к т о р и я (глотнув из фляги). А мои косточки уже чуют зиму.

Ш о к н е х т. Ранний морозец был бы кстати.

Б а л ь р ю с. Пятая комната. Ваш багаж уже в номере.

В и к т о р и я. Фрау Бальрюс заведует нашей гостиницей.

Б а л ь р ю с. Надеюсь, вам будет у нас удобно.

Ш о к н е х т. Я горю желанием оправдать ваши надежды.

Б а л ь р ю с. Вот и хорошо, а шарканцы у вас есть?

В и к т о р и я (объясняя). Комнатные туфли.

Ш о к н е х т. Совсем излишнее пояснение. Вы думаете, я уже забыл, что здесь называют шарканцами? Вот что приходится терпеть, тетушка Бальрюс.

Б а л ь р ю с. Они у вас есть? Да или нет?

Ш о к н е х т. Забыл дома.

Б а л ь р ю с. Тогда возьмите эти. Мы купим новые. (Стоит в ожидании.)

Ш о к н е х т. Простите?

Б а л ь р ю с. Ваши сапоги.

Ш о к н е х т. Я сниму их в комнате.

В и к т о р и я. Лучше не сопротивляйтесь.

Ш о к н е х т (повинуясь). Собственно говоря, товарищи, надо бы развивать у людей самосознание. А то у нас все регламентируется. Даже вспомнить не могу, когда мне удалось отстоять свое собственное мнение. Да и врач считает…

Б а л ь р ю с. Что считает врач, мы прочли в истории болезни. (Забирает сапоги.) От вас пахнет водкой.

В и к т о р и я. Это мой грех.

Б а л ь р ю с (Шокнехту). Упустили возможность отстоять свое мнение. Видно, на наше самосознание рассчитывать нельзя. (Уходит.)

В и к т о р и я. Вы у нее в фаворе.

Ш о к н е х т. Разве?

В и к т о р и я. Бальрюс — душа-человек. Но когда она становится подчеркнуто вежливой, берегитесь.

Ш о к н е х т. Значит, она уже в то время души во мне не чаяла. Она ведь тогда натравила на меня черную дворнягу. Здоровенную, как теленок.

В и к т о р и я. Сдох песик.

Ш о к н е х т. Не от бешенства?

В и к т о р и я. От стыда, что вы все же проникли в дом его хозяйки.

Ш о к н е х т. Ватник выручил. Послушайте, а с историей болезни — это, по-моему, чересчур.

В и к т о р и я. А вы как думали — мы возьмем на себя ответственность, не вдаваясь в детали? С завтрашнего дня прикрепим к вам постоянного спутника. Не хочется, чтобы с вами что-нибудь стряслось, да еще у нас в Риме.

Ш о к н е х т. Может, я зря постучался в эту дверь?

В и к т о р и я. У вас не было выбора. Преступника всегда тянет на место преступления.

Ш о к н е х т. Болеть — это несчастье. Становишься обидчивым и недоверчивым. Во всяком случае, очень мило с вашей стороны, что вы меня пригласили.

В и к т о р и я. Такую роскошь мы можем себе позволить.

Б а л ь р ю с (входит со стаканом молока). Молоко с медом. Пейте — и в постель.

Ш о к н е х т. Влажный у вас климат. Начиная с Гротина меня потчуют всяческой влагой.

Б а л ь р ю с. Кофе и водкой.

В и к т о р и я. Ему надо было согреться. Оставляю вас наедине. Желаю увидеть во сне что-нибудь благоразумное. (Уходит.)

Ш о к н е х т. Она у вас деловая, верно?

Ш о к н е х т. Давайте поднимемся на колокольню!

Ф о н  Г е й д е н. Для вас это равносильно самоубийству.

Ш о к н е х т. Не такая уж она высокая. Время от времени можно отдыхать.

Ф о н  Г е й д е н. Я получил строгие указания довольствоваться здешним холмом.

Ш о к н е х т. Отсюда Рим виден на фоне крестов и могил.

Ф о н  Г е й д е н. Это и есть исторический взгляд, господин Шокнехт. Начнем осмотр с южной стороны. (Делает соответствующий жест.) Наш Рим упоминается впервые в тысяча триста седьмом году. (После небольшой паузы, решившись.) Должен сказать вам: я — дворянин.

Ш о к н е х т. И так ясно, по приставке «фон» к вашей фамилии.

Ф о н  Г е й д е н. В моих жилах течет голубая кровь многочисленных предков от графа Флотова до генерала Шлифена.

Ш о к н е х т. Вы каждому подопечному представляетесь столь церемонно?

Ф о н  Г е й д е н. Мне поручили показать вам социалистическую деревню, господин Шокнехт. Вы были здесь в дни, когда она вступала на новый путь. И вы должны знать, с кем имеете дело. Может, вас шокирует мое происхождение.

Ш о к н е х т. Уважаемый господин фон Гейден, прошу вас не сомневаться: мне приятно, что граф демонстрирует социалистическую деревню, а не графский батрак водит меня по рыцарскому поместью.

Ф о н  Г е й д е н. Тогда не откажите в любезности, не называйте меня «ловким малым», как это позволил себе один из ваших товарищей, узнав о моем происхождении.

Ш о к н е х т. Не в моих правилах говорить кому-либо «ловкий малый» ни с того ни с сего.

Ф о н  Г е й д е н. Я так и подумал. У вас есть такт. Скажите, вас не удивляет, что меня не расстреляли? Меня ведь должны были расстрелять.

Ш о к н е х т. Кто?

Ф о н  Г е й д е н. Русские.

Ш о к н е х т. Покажите мне Рим. Мой недуг заставляет меня избегать таких сложных проблем. Сжальтесь над пострадавшим от инфаркта.

Ф о н  Г е й д е н. Значит, вы не желаете признать, что в силу закономерности я должен быть против социалистической деревни.

Ш о к н е х т. В силу какой закономерности?

Ф о н  Г е й д е н. Разве вы не ходите на политзанятия?

Ш о к н е х т. Итак, русские вас пальцем не тронули. В чем вы видите причину?

Ф о н  Г е й д е н. Во мне они не узрели эксплуататора. Это сбило их с толку. В той ситуации я сам, конечно, не подозревал, что действую диалектически.

Ш о к н е х т. Вы здешний?

Ф о н  Г е й д е н. Нет, бежал из Мазурского поозерья.

Ш о к н е х т. Резвой рысью…

Ф о н  Г е й д е н. С чадами и домочадцами.

Ш о к н е х т. Почему же в Рим?

Ф о н  Г е й д е н. Здесь жил мой кузен. У дворян родни всюду полно, господин Шокнехт. Впрочем, как и у рабочего класса.

Ш о к н е х т. Значит, бросили якорь здесь. У двоюродного братца.

Ф о н  Г е й д е н. Он, разумеется, и сам уже сидел на чемоданах.

Ш о к н е х т. Чтобы бежать на Запад?

Ф о н  Г е й д е н. Да.

Ш о к н е х т. Состоялся семейный совет?

Ф о н  Г е й д е н. «Ну и проваливайте», — сказал я. У меня и так несколько человек погибло. Закопали в придорожном рву. Кого судьба схватит за горло так, как нас, для того все звук пустой. Утопающий за соломинку хватается. Так и я — уцепился за своих слуг. А кузен одно твердит: бежать. Нет, мы больше с места не двинемся. Отсюда ни ногой. Кузен дал ходу на Запад. А я поселил своих слуг в замке, всех — хлеборобов, батраков, голытьбу мужицкую… Именно это меня спасло. Теперь я выполняю общественные поручения и веду кружок английского языка. Меня приняли в профсоюз и в Общество германо-советской дружбы.

Ш о к н е х т. Такая кандидатура меня вполне устраивает.

Ф о н  Г е й д е н. Тогда с богом. Итак, перед вами Рим. Церковь была построена…

Ш о к н е х т. Черт с нею, перейдем дальше.

Ф о н  Г е й д е н. Я всегда начинаю от церкви, господин Шокнехт. Насколько мне известно, вы двенадцать лет назад начали свой разговор с крестьянами даже от Адама и Евы. А ведь времени у вас было в обрез. Сейчас торопиться некуда. Впрочем, как вам угодно… (Показывает рукою.) Смотрите: Двенадцать апостолов…

Ш о к н е х т (с упреком). Дались вам эти апостолы!

Ф о н  Г е й д е н. Так называется вон та старая улица, господин Шокнехт. Видите: шесть домишек слева и столько же справа? Новенькое здание вдали — гостиница, в которой вы остановились. Одиннадцать апостолов со временем тоже превратятся в гостиницы и дома для престарелых, двенадцатый — в музей. Но булыжная мостовая, фонтан и яблоневая аллея останутся. Это будет, так сказать, старый Рим. С той стороны к нему примыкает церковь, а с другой — Дом культуры: вы видите его в конце аллеи. Раньше тут был замок, о котором я уже упоминал. За ним — мы туда пройдем — большой заповедный парк. Там пруд с редкими растениями и вольеры с животными. Вы улавливаете?

Ш о к н е х т. Улавливаю.

Ф о н  Г е й д е н. Новый город строится амфитеатром вокруг прежнего центра…

Э р л е. Один, без провожатого?

Ш о к н е х т. Он довел меня до самой двери и помчался за пенсией. Потом снова меня под уздцы возьмет. Скажи, у этого Гейдена чердачок в порядке? Впрочем, иногда мне казалось, что он надо мной потешается.

Э р л е. Старик, видно, морочил тебя басней о колхозе для кузена? Значит, он питает к тебе симпатию.

Ш о к н е х т. У одной тетеньки я, видите ли, в фаворе, раз она обращается со мной, как с бродягой. Другой — из чистой симпатии — наплел мне с три короба. Попробуй тут разберись.

Э р л е. Акклиматизируешься у нас и будешь прекрасно с ними ладить. Они не выставляют свои чувства напоказ.

Ш о к н е х т. Ты сам давно ли здесь?

Э р л е. Да без малого пять годочков.

Ш о к н е х т. А раньше где был?

Э р л е. В армии.

Ш о к н е х т. И они тебя отпустили? Такого парня! Видно, проштрафился?

Э р л е. Жертва шефского договора. Помощь деревне! У нас было соглашение с Римом: строили им кое-что. Я ведь служил в инженерных войсках.

Ш о к н е х т. Ну и?

Э р л е. В соглашении был такой пунктик: они направят нам в часть двенадцать сверхсрочников, а часть откомандирует в Рим политрука на партработу. Я и есть тот политрук.

Ш о к н е х т. Быть этого не может.

Э р л е. В соглашении все сформулировали гораздо тоньше. Но смысл тот же самый. А когда мы захотели схитрить, то Ремерша чуть ли не до генштаба дошла.

Ш о к н е х т. А здешний бургомистр тоже из вашей части?

Э р л е. Нет, он служил на флоте. Вот-вот должен был стать капитаном дальнего плавания. Но глаза подвели, какая-то хворь напала. Пришлось навечно на якорь стать.

Ш о к н е х т. А фрау Ремер тут как тут; разумеется, чисто случайно оказалась поблизости. Вам только летчика не хватает.

Э р л е. Есть и летчик. Он ведает у нас вопросами культуры и социального обеспечения.

Ш о к н е х т. Пилот?

Э р л е. Нет, из наземной службы. Сперва был диспетчером на мельницах. Выдающийся стратег. На днях уехал в центр, к начальству, чтобы выкачать пару рубликов на наш проект отпускных участков.

Ш о к н е х т. Что еще за штука?

Э р л е. Хотим по всему району сдавать профсоюзам дома, оставшиеся без хозяев. Оборудуем их для отдыха многодетных семей. У нее дьявольское чутье на людей, товарищ Шокнехт.

Ш о к н е х т. У фрау Ремер?

Э р л е. Да. Строго между нами. Моя функция тоже весьма необычна. Я слежу, чтобы она не слишком забегала вперед. Являюсь чем-то вроде тормоза, причем секретного, чтобы никто-не заметил. За двенадцать лет она на голом месте буквально из ничего наладила такое хозяйство, что равного ему не найдешь. Но ей все мало. Она, например, одержима идеей осуществить и вот такой план. (Показывает на стену.)

Ш о к н е х т. Выглядит весьма импозантно.

Э р л е. Еще бы, план разработан видными архитекторами, лучшими градостроителями. За него нам краснеть не придется.

Ш о к н е х т. Ну и стройте в добрый час.

Э р л е. А ты знаешь, во что это обойдется? У тебя есть под рукой заводы, которые станут именно нам поставлять блоки, щиты и прочие стройматериалы? А может, у тебя есть лапа в Совете министров, чтобы провести там особый статут для Рима?

Ш о к н е х т. Но ведь до сих пор вы строили?

Э р л е. Всего несколько объектов. А ей город подавай и поскорее. Да в том-то и дело, что не ей одной. Вся молодежь на ее стороне. Главным образом молодежь.

Ш о к н е х т. На мой взгляд, это отлично.

Э р л е. Наши мелиораторы — горячие головы! — уже раз хотели снести все деревни в округе и поставить начальство перед фактом. Девять тысяч душ оказались бы под открытым небом. Тогда пришлось бы дать приказ строить город. На этом и сгорел мой предшественник. Безвинно.

Ш о к н е х т. Такая у нас работа, Эрле. Где ты видел партийного руководителя без ожогов. А план-то продуман? База есть?

Э р л е. Все продумано, база обеспечена. (Подходит к карте). Общей жизненно важной артерией является вот эта низменность. Полторы тысячи гектаров затопленных лугов и болота, идеальная кормовая база для выращивания племенного молодняка. Именно на этом и остановился Рим, предварительно посоветовавшись с партийным руководством. Вместе с ближайшими соседями мы создали общую бригаду мелиораторов, потом и другие деревни подключились, а дальнейшие шаги диктовались логикой и необходимостью: отвоеванные пастбища надо использовать для кооперативного выращивания скота. Матушка-природа выдвинула важнейший аргумент: ведь каждый сам по себе не осилил бы осушение такого участка. Телок мы продаем молочнопромышленным базам, главным образом соседним в Бродерсдорфе и Айхгасте. А в перспективе мы объединимся с ними в единый комбинат, в крупное народное предприятие. Не сегодня и не завтра, но, думается мне, еще при нашей жизни. И тогда, товарищ Шокнехт, настанет время осуществить план строительства такого города. Правда, большие начальники могут дать указание строить его и не в Риме. И если нас лукавый попутал, то, глядишь, и не пройдет наш проект генерального плана переустройства.

Ш о к н е х т. Во-первых, расположение Рима благоприятно для строительства; а во-вторых, вам тоже дадут словечко сказать.

Э р л е. Одной фантазией, одним энтузиазмом такое дело не поднять, уж очень размах большой.

Ш о к н е х т. В обкоме ведь знают о вашей инициативе. Что там говорят?

Э р л е. Посылают к нам делегацию за делегацией для изучения опыта. И ни во что не вмешиваются. Наша инициатива и риск наш.

Ш о к н е х т. Так чего же тебе тормозить, если все идет нормальным ходом? Только строительство города?

Э р л е. Притормаживать приходится, скажем, склонность к самодовольству, а оно почти неизбежно, когда речь заходит об успехах. И склонность эта свойственна не только нашему председателю.

Ш о к н е х т. Мне кажется, что роль тормоза тебе по душе. Боишься ответственности? Извини, я, разумеется, не вправе так говорить: тебя я не знаю, да и с деревней вашей чуть знаком. Но учти, Эрле, это не армия, не казарма. Здесь всякое может быть, тут гибкость нужна.

Э р л е. Вот именно. А я приучен к строгой дисциплине, приучен считаться с обстоятельствами и с указаниями. Есть мир и кроме Рима, а его стремление к специализации не везде встречает одобрение. Значит, нужно проявить терпение. И повторюсь: считаться с обстоятельствами и указаниями.

Ш о к н е х т. Допустим. Но хочу предостеречь: от всех этих «обстоятельств и указаний» я, видимо, и свалился. Они могут довести и до того, что однажды утром ты побоишься встать с постели. Или у тебя бутерброд во рту застрянет, так как ты вдруг вспомнишь, что две трети человечества все еще голодает. Или сдержишься через силу, когда тебе невмоготу и хочется сочно выругаться. Меня, Эрле, это свалило. Будешь сдерживаться через силу — инфаркт тебе гарантирован.

Э р л е. Если мне память не изменяет, то именно твое поколение приучило меня так работать. Сегодня ночью вы ехали через Гротин и Мидельхаген. Тамошних трудяг до сих пор страх берет, и они нас к своим лугам не подпускают. Видно, боятся, что опять на приступ пойдем. Мы их клятвенно заверяем, мол, ни бревнышка не тронем, и дело продвинулось до официальных переговоров. Но сейчас уже все непросто; за пять лет они нарезали участки у озера и сдали их в аренду платежеспособным горожанам. Те, конечно, построили на участках дачки и гаражи для мотолодок. Все это не очень-то законно и все по примеру Рима — на свой страх и риск. Вот теперь ломаем себе голову, как бы согнать дачников с земли, нужной хозяйству. Это к вопросу о наших обстоятельствах. Тебе импонирует город нового типа. Мне тоже. Такой замысел вдохновляет, он открывает перспективу нового образа жизни для новой формы труда. Стать первыми крестьянами, превратившими свою деревню в город, это соблазняет не только молодежь. Но действовать опрометчиво, в пожарном порядке мы не можем.

Ш о к н е х т. Жаль, Эрле, жаль. Знаешь, в первый момент мне показалось, что вы достигли того, чего так жаждет после всех трудов и мытарств наш брат, работяга: с шумом, с треском стряхнуть с себя житейские мелочи и заново сотворить весь мир.

Б а д и н г (входя). Привет выздоравливающим!

Ш о к н е х т. Почет бургомистру!

Б а д и н г. Хотел взглянуть, какой ты при дневном свете. (Пристально смотрит на Шокнехта.) Хорош, дружок, хорош. Вид цветущий. У нашего врача не был?

Ш о к н е х т. Вы что, сговорились на моих нервах играть? В санатории и то покоя больше.

Б а д и н г. Да, палка для опоры тебе не помешает. Для больного у тебя слишком лихой вид.

Э р л е. Черт знает что, Бадинг. Вместо радости, что наш гость быстро идет на поправку…

Б а д и н г (перебивая). Он неисправимый оптимист, товарищ Шокнехт! Думает, что все вокруг него ангелочки. Причем обожает ангелочков женского пола. А они как были сплетницами, так и остались. Уже гуси вопят на Капитолии. Местные передатчики разносят по деревням: прибыл Шокнехт! Нет, ребята, не зря я возражал против такого гостя, не зря. Теперь извольте радоваться! Это он-то болен? Отдых ему нужен? Хитрая маскировка, больше ничего. Явился, видно, неспроста. За этим что-то кроется. Дважды он был у нас, и дважды начиналось светопреставление. Один раз — земельная реформа, другой — коллективизация. Значит, и сейчас что-нибудь будет.

Ш о к н е х т. Земельной реформы я здесь не проводил…

Б а д и н г. Ты уже человек из легенды, товарищ Шокнехт. Отправляйся сейчас же к нашему врачу, и мы обнародуем бюллетень о состоянии твоего здоровья.

Ш о к н е х т. И люди тогда поверят?

Б а д и н г. Не в том дело, поверят или нет. Важно, что они будут знать, что им дадут по лапам, если они станут в этом сомневаться. Иначе я ни за что не ручаюсь. О Нептун, Нептун! Зачем я бросил свой корабль и своих бравых матросов!

Ш о к н е х т (глухо). Молодцы, разучили песенку.

И л ь з а. Что?

Ф о н  Г е й д е н (поясняет). Молодцы, разучили песенку.

И л ь з а. Конечно, молодцы.

Ш о к н е х т (глухо). В мое время с нами не разучивали старых песен. Мы схватывали их на лету.

И л ь з а. Что?

Ф о н  Г е й д е н (поясняет). В прежние времена хорошо знали старые песни.

И л ь з а. Дай им волю, они пели бы «Летку-енку» или что-нибудь похлеще.

Ш о к н е х т. Что?

И л ь з а. «Летку-енку». Хотя она и не подходит для прогулки с фонариками. А уж гулять они любят.

Ш о к н е х т (глухо). Ясное дело.

И л ь з а. Что?

Ф о н  Г е й д е н (поясняет). Он разделяет ваше мнение.

Ш о к н е х т (глухо). Забыл мотив «Летки-енки».

Ф о н  Г е й д е н (поясняет). Какой мотив у этой песенки?

И л ь з а (напевает). Примерно так.

Ш о к н е х т (глухо). Красиво.

Ф о н  Г е й д е н (поясняет). Ему понравилось.

И л ь з а. Но для прогулки с фонариками не подходит.

Ш о к н е х т (глухо). Нет.

Ф о н  Г е й д е н. Мы распевали песенку «Анхен из Тарау».

И л ь з а. С фонариками?

Ф о н  Г е й д е н. Нет, с гитарой.

И л ь з а. А вы ее помните? Напойте чуть-чуть.

Ф о н  Г е й д е н. О, это было бог знает когда.

И л ь з а. Не стесняйтесь. Она что — неприличная?

Ф о н  Г е й д е н. На моей родине не пели непристойных песен.

В и к т о р и я. Который час?

В а й б е ц а л ь. Двадцать часов пятьдесят три минуты.

В и к т о р и я. Как только он придет, вы свободны.

В а й б е ц а л ь. У меня еще есть дела.

В и к т о р и я. Не хочу вызывать ревность вашей супруги.

В а й б е ц а л ь. Моя жена в отъезде. Она всегда уезжает, когда мы готовим отчетный доклад.

В и к т о р и я. Доклад нам сдавать через три месяца. Развлекитесь сегодня вечером.

В а й б е ц а л ь. Подготовка отчетного доклада превосходит, как правило, все развлечения, которые в данный момент может предложить Рим.

В и к т о р и я. Тяжкое обвинение в адрес Рима.

В а й б е ц а л ь. Или в мой адрес. Вы ведь знаете, до меня факты доходят лишь тогда, когда они зафиксированы на бумаге.

В и к т о р и я. И это распространяется на все сферы жизни?

В а й б е ц а л ь. Почти на все, товарищ Ремер. Меня воспитал государственный аппарат.

В и к т о р и я. Непостижимо. Опять бумаги на подпись?

В а й б е ц а л ь (открывая папку). Одну-единственную. Я позволил себе написать вашу биографию. Дело не терпит.

В и к т о р и я. Я не терплю такие дела! Сколько раз мне вам говорить? (Читает.)

В а й б е ц а л ь. Знаю ваше отношение к наградам. Но ведь не мы вас представляли. Это в полном смысле дар свыше.

В и к т о р и я. Скажите лучше, отступное, компенсация.

В а й б е ц а л ь. Надеюсь, вам ясно, как вы обижаете тех, кого сами представили к награде.

В и к т о р и я. Я просто бессовестная нахалка, товарищ Вайбецаль. (Продолжает читать.)

В а й б е ц а л ь. Раз вы так сами себя называете, вашим сотрудникам придется придумать что-нибудь другое.

В и к т о р и я. А тут что за чертовщина? (Цитирует.) «…в своей беззаветной и самоотверженной деятельности на благо коллектива!» Да еще с восклицательным знаком! И это вы называете биографией? (Закрывает папку.)

В а й б е ц а л ь. Вы не можете нам запретить высказать нашу точку зрения по существу вопроса. (Вновь открывает папку.) А вот здесь — ваша биография.

В и к т о р и я. Она меня не интересует.

В а й б е ц а л ь. Награда — это символ высокого признания заслуг.

В и к т о р и я. Я работаю не ради символов. Который час?

В а й б е ц а л ь. Двадцать один ноль-ноль.

В и к т о р и я. Символы по меньшей мере должны соответствовать сути. Но часто бывает иначе. Когда мы не могли никак стать на ноги, нас называли сигнальным фонарем хвостового вагона, мол, плетемся сзади всех. Но если ты последний, то ни светить, ни сигналить некому. Теперь мы вышли в передовые, и нас называют маяком. По-моему, тоже неудачно. Маяк предохраняет от мелей, от подводных скал. При чем тут наши успехи? (Встает.) Однако товарищ Шокнехт заставляет себя ждать.

В а й б е ц а л ь. Позвонить ему?

В и к т о р и я. Ради чего вы работаете?

В а й б е ц а л ь. Ради вас.

В и к т о р и я. Я не для того вытащила вас из министерства, чтобы выслушивать дурацкие ответы.

В а й б е ц а л ь. Я сам позволил вытащить меня, увидев, что здесь я могу кое-что сделать.

В и к т о р и я. А правильно ли то, что мы делаем?

В а й б е ц а л ь. Я позволил вытащить меня из министерства не для того, чтобы выслушивать дурацкие вопросы.

В и к т о р и я. Пусть вас не вводят в заблуждение всеобщие похвалы: мы-де идем правильным курсом. Все может измениться.

В а й б е ц а л ь. Я не оппортунист.

Б а л ь р ю с (читает учебник английского языка). «When Scrooge awoke, it was so dark, that, looking out of bed, he could scarcely distinguish the transparent window from the opaque walls of his chamber».

Ф о н  Г е й д е н. Пока достаточно. Весьма недурно. Есть здесь новые слова?

Б а л ь р ю с. «Scarcely, distinguish, opaque».

Ф о н  Г е й д е н. Очень хорошо. Теперь переведем «distinguish», фрау Бальрюс. Вспомните господина Шокнехта. Как он вел себя. Или подумайте о себе. Или обо мне. Представьте себе господина Шокнехта и нас с вами. Мы от него…

Б а л ь р ю с. Да уж подскажите.

Ф о н  Г е й д е н. Я уже подсказал. Разве господин Шокнехт такой же, как мы? А я разве такой, как вы? Ведь каждый из нас в чем-то другой. Мы с вами…

Б а л ь р ю с. Любезнее.

Ф о н  Г е й д е н. Я не хотел бы касаться этого. Тем более, что господин Шокнехт все-таки весьма любезен. И если мы все же любезнее его, то, значит, мы от него… отличаемся. Вот как переводится это слово. А «scarcely» значит — «едва».

Б а л ь р ю с. Едва отличаемся. Что такое «opaque»?

Ф о н  Г е й д е н. Непрозрачный. Учитель я, видно, плохой. Попытайтесь все же сделать перевод.

Б а л ь р ю с. Когда Скруг проснулся, было так темно, что он, лежа в постели…

Ф о н  Г е й д е н. …едва мог отличить…

Б а л ь р ю с. …едва мог отличить транспарантное стекло окна…

Ф о н  Г е й д е н. …прозрачное стекло окна…

Б а л ь р ю с. …прозрачное стекло окна от непрозрачных стен своей комнаты.

Ф о н  Г е й д е н. Очень хорошо. Теперь, если вы не устали, пожалуйста, выразите все это на нашем языке.

Ш о к н е х т. Первоклассный лесоматериал.

Д и н з е. Немецкий дуб.

Ш о к н е х т. В копеечку влетел.

Д и н з е. Свой.

Т а к с и с т. Упустим поезд, товарищ Шокнехт.

Ш о к н е х т. А зачем вся эта ерунда? Как-никак сейчас тысяча девятьсот семьдесят второй год.

Д и н з е. Если верить календарю.

Ш о к н е х т. Обновляешь изгородь, которую завтра снесут?

Д и н з е. Которая завтра будет прочно стоять.

Ш о к н е х т. Я слышал, вы ведете переговоры.

Д и н з е. Вели. До вчерашнего дня. Мы ведь тебя знаем, товарищ Шокнехт. Изгородью мы подчеркиваем принцип добровольности. Граница есть граница. Я ведь не укрепляю ее, а только констатирую: кто хочет вести переговоры, должен иметь что предложить. Стало трудно различать, где чья территория. Вот я и подчеркиваю различие. Одни это делают мысленно, другие словами да окриком, а я с помощью шлагбаума. Наглядности ради. Человек я примитивный, люблю, когда все наглядно.

Т а к с и с т. Упустим поезд, товарищ Шокнехт.

Ш о к н е х т. И все — чтобы не создавать город?

Д и н з е. И все — наглядности ради. Видишь, да не вырвешь. За чужим добром не гоняйся с багром.

Ш о к н е х т. Все старое вспоминаешь, товарищ Динзе. Никто у тебя ничего вырывать не станет, если сам не захочешь отдать. А забор в наши дни — позор. Ты же современный человек. (Рабочим.) И вам не жаль тратить силы на такую ерундистику?

Д и н з е. Они глухонемые.

Э р л е. Это грозит персональным делом. Член партии на таком посту, на таком ответственном посту ни с того ни с сего бросает работу. По личным, видите ли, мотивам. Ни с кем ничего не согласовав. Просто неслыханно.

В и к т о р и я. Я не номенклатурный работник. Хозяйство в безупречном состоянии, должность председателя выборная. Я прошу лишь досрочного освобождения от должности. Это мое право.

Э р л е. А если так начнут делать все? И удирать с работы из-за бог знает какой причуды? Тебя что, Шокнехт накрутил? (Вайбецалю.) Пригласите сюда товарища Шокнехта.

В а й б е ц а л ь. Он уже отбыл на станцию.

Б а д и н г. Он в полном порядке.

Э р л е. Уехал и даже не попрощался. Одно другого лучше. А ты, товарищ Ремер, знала об отъезде?

В и к т о р и я. Да.

Э р л е. Может быть, ты все-таки соблаговолишь…

Б а д и н г. Не торопись, Эрле, вопрос о персональном деле еще не решен. Пусть коллега Прис, заместитель Виктории, пообвыкнется в новой роли. Мы ему поможем. Коллега Прис, что вы решили?

П р и с. Надо немного подумать.

Б а д и н г. Думайте. Виктория так сразу нас не бросит. Верно?

В и к т о р и я. Я собираюсь уехать в ближайшее время.

Б а д и н г. Ты хочешь уехать, оставить Рим?

Э р л е. Не трать силы, Бадинг. Тут что-то стряслось. Сперва удрал Шокнехт, теперь она лыжи навострила. Виктория, мы требуем объяснения. Нужен тебе отпуск — дадим тебе отпуск. Если что-то стряслось с Ильзой…

Г р э л е р т.. Па-а-прошу вас…

Э р л е. Все это не причины для отставки. В чем же дело? Друзья мы или нет? Разве мы досаждали тебе придирками или нравоучениями?

В и к т о р и я. Я чувствую себя уже не в силах выполнять мои задачи. И полагаю, что руководитель обязан сделать соответствующие выводы, прежде чем их сделают другие. Выдумка моя иссякла, а довольствоваться старым багажом мне не по душе. По-моему, нашему коллективу по плечу развить достигнутые успехи, а печка, выгоревшая дотла, ему будет лишь обузой.

Э р л е. Где найдется такое хозяйство, которому ты стала бы в тягость? Да пойми же, коллектив, если он настоящий, сам о тебе позаботится.

В и к т о р и я. Вот чего я и опасаюсь, Эрле. Забот и сожалений.

Э р л е. Ты боишься нашей дружбы? Товарищи, да тут черт знает что! Тогда во всем, что ты делала, нет ни крупицы правды. Значит, и город Рим пустая фраза. Тогда всякий вправе поступать, как ему вздумается, а мы тоже можем бросить Рим на произвол судьбы.

Б а д и н г. Успокойтесь. Мне чуть очки не сбило взрывной волной.

Э р л е. Значит, плохо сидят. Тот, кто чурается дружеской помощи, тот сам никому не поможет. Взгляните, что за странная особа наша Виктория. Одинокая и величественная, словно мамонт, уползающий в рощицу, чтобы испустить там дух.

В и к т о р и я. Испускать дух не собираюсь. Мамонт ищет новый водопой.

Э р л е. В рощице.

В и к т о р и я. На вершинах воды не напьешься. Даже на вершинах, покрытых вечнозелеными лесами вашей дружбы. И вас я не виню. Изменить себя, стать другим человеком, видно, не так просто.

Б а д и н г. Уходишь в другую деревню?

В и к т о р и я. Не знаю, Бадинг.

Б а д и н г. А почему уехал Шокнехт?

В и к т о р и я. Чтобы хранить верность предписаниям врачей. У нас-де для него слишком большой соблазн самому засучить рукава.

Э р л е. У нас? Теперь ты не наша.

Б а д и н г. Спокойнее, Эрле. Значит, и Шокнехт прежде всего подумал о себе.

Э р л е. Но при каких обстоятельствах!

Б а д и н г. Прежде всего о себе. Этим все сказано. Впрочем, я тоже иногда думаю о себе. Ведь не обязательно ждать первого инфаркта, как считаешь, Эрле? Виктория, если мы тебе не нужны, что ж, придется разрешить тебе упорхнуть.

Э р л е. Без партийного взыскания она от меня не упорхнет.

Б а д и н г. Он, хоть тресни, хочет, чтобы ты нас долго помнила. Эрле, голубчик, послушай своего бургомистра, вспомни, как я дошел до такой жизни. Вам, ребята, это и во сне не приснится: «Морской капитан с большим опытом ищет работу на суше». Подчеркиваю, на суше. Для Виктории что суша, что земля — все едино, вот и утащила меня в деревню. Может, и ты дашь объявление, Виктория? Мне, как видишь, повезло. Итак, коллега Прис, что вы решили?

П р и с. Мне потребуется дней семь. Сперва изучу документацию. Потом налажу связь с районом и округом. До января никаких экспериментов, никаких делегаций, никаких дискуссий. Побережем наши нервы. В январе проведем выборы правления и председателя. Лично я — за Грэлерта. Вы, уважаемая коллега Ремер, улетучиваетесь не позже, чем через неделю. Людям объявим, что вас повысили в должности или что-нибудь в таком роде. Эрле придумает, как сказать. Но главное, чтобы вы улетучились.

Б а д и н г. Минуточку, коллега Прис. В ссылку мы никого не отправляем. (Укоризненно качает головой.) Ну и честолюбцы вы все.

П р и с. Еще раз подчеркиваю, что я…

Б а д и н г. Минуточку, коллега. Пора бы терпимее относиться даже к случаям из ряда вон выходящим.

П р и с. Все ваши поучения мне безразличны, как прошлогодний снег. У нас в хозяйстве пять тысяч голов скота, и я не стану рисковать ими из-за двух-трех чересчур горячих голов. Или — или! Фрау Ремер хочет уйти — пусть уходит. Смещенное начальство сеет недовольство и порождает групповщину.

Г р э л е р т. Он в полном порядке.

В а й б е ц а л ь (закрывая окно). Нужен ли вам я?

П р и с. Я рассчитываю на вас.

В а й б е ц а л ь. А то могу вернуться в министерство.

Э р л е. И не заикайся.

В и к т о р и я. Не беспокойтесь, коллега Прис, я улетучусь.

Э р л е. Не так уж скоро. Безнаказанным мы это дело не оставим. Нельзя потакать всякому сумасбродству.

В и к т о р и я. Ты думаешь, я с выговором останусь в Риме?

Г р э л е р т. Я ведь остался. И как видишь, не уронил этим своего достоинства. Меня волнует другое: что станет теперь с переговорами?

П р и с. Переговоры с Динзе и Хольтфретером мы приостановим.

Г р э л е р т. Тогда я выхожу из игры.

Б а д и н г. О переговорах мы еще поразмыслим.

Э р л е (Грэлерту). Никакого самоуправства, понял?

Г р э л е р т. Туговато доходит. Что же прикажете делать? Машины — в металлолом, а людей — по домам? Полный… назад? Да ведь там загнивает целый материк. Надо его осушить, и как можно скорее.

Э р л е. Благодари нашего председателя.

Г р э л е р т. Омывают свой шлагбаум, обыватели.

И л ь з а. Шокнехт тоже к ним отправился.

Г р э л е р т. Многих туда потянуло.

И л ь з а. Родственные души. Болит?

Г р э л е р т. Нет.

И л ь з а. Мне кажется, мать просто-напросто капитулировала.

Г р э л е р т. Об этом третий день спорим. Но это не капитуляция. Так не капитулируют, а уж она и подавно. Если бы разбирали на бюро, может, что-нибудь и выяснилось, но персональное дело зажали. Я тоже увольняюсь. (После паузы.) Ну и как?

И л ь з а. Я молчу.

Г р э л е р т. Собирай пожитки, да поехали вместе.

И л ь з а. Куда?

Г р э л е р т. Детских садов полно повсюду.

И л ь з а. Сейчас здесь можно получить квартиру.

Г р э л е р т. И работу: не бей лежачего. До чего ж типично: не успел и след ее простыть, а на воскресник вышло аж двенадцать душ. Двенадцать вместо двухсот. Из других деревень тоже никто не снизошел.

И л ь з а. И мы с тобой уклонились.

Г р э л е р т (чуть-чуть поднимает поврежденную руку). У меня причина уважительная. Вот увидишь, остальным тоже с рук сойдет. Прис воскресниками не интересуется, а Бадинг сразу обмяк. Может, она думает, как дело вкривь и вкось пойдет, мы станем умолять ее вновь за вожжи взяться? Долго будет ждать.

И л ь з а. Она не из тех. Она ведь одержимая, окольные пути не для нее. Нет, мать буквально до ручки дошла. Я же видела, что с ней творилось, когда поздно вечером она возвращалась домой. Двух слов не вымолвит.

Г р э л е р т. Спущусь сейчас к этим обывателям и заткну им трубы коровьим дерьмом. Вот ведь подонки.

И л ь з а. Побереги свою руку, герой-любовник.

Г р э л е р т. Сейчас не опасно. Динзе уже наверняка дошел до стадии братства и уважения. Эх! Поехали вместе, Ильза.

И л ь з а. Бросить все на произвол судьбы?

Г р э л е р т. Скажешь, что это у тебя наследственное.

И л ь з а. Наследственность тут ни при чем, я останусь. И ты тоже.

Г р э л е р т. Зачем?

И л ь з а. Соберем людей, для которых честь Рима не звук пустой.

Г р э л е р т. Мы?

И л ь з а. Что-то надо делать.

Г р э л е р т. А что?

И л ь з а. Ну, например, морально поддержать Эрле.

Г р э л е р т. Не похоже, что ему это нужно. Дальше что?

И л ь з а. Растормошить Бадинга. Не спускать глаз с Приса. Позаботиться о том, чтобы председателем стал Вайбецаль. Но ты не хочешь…

Г р э л е р т. Не могу бросить своих парней. Они и без того в унынии. Мамочку твою последними словами поносят. Ты должна их понять.

Ш о к н е х т. Я вижу, прежняя работа тебе больше по душе.

П р и с. В контору я посадил Вайбецаля.

Ш о к н е х т. Полтора месяца, как она уехала, а у нас все идет на лад, как и прежде.

П р и с. Когда дело поставлено по-настоящему, оно нескоро разладится.

Ш о к н е х т. Правда, энтузиазм исчез вместе с ней.

П р и с. Воздушные замки.

Ш о к н е х т. Нет, Пауль, не воздушные замки. Ее город мог бы стать реальным шедевром.

П р и с. Что такое город? Что такое деревня? Вот ты живешь и тут и там. Всему свой срок. Чего ради вы так ратуете за город? Разве в городах живут одна богатыри, а в деревнях — калеки? Был ты на последнем крестьянском конгрессе?

Ш о к н е х т. Не привелось.

П р и с. А следовало бы. Огромный зал, полный опытных, сведущих людей. Светлые головы, как говорится. Ничего кондового, ничего домостроевского, ничего домотканого. Современные специалисты, одетые по моде. И все из деревень.

Ш о к н е х т. Тут мы с тобою не расходимся. В городе меня привлекает, Пауль, то, что люди, опираясь на новое в работе, вносят и в свою жизнь новое начало, которое не укладывается в рамки старых традиций. Люди как бы меняют кожу, обретают другое лицо.

П р и с. А я за старину. Сажусь на велосипед и мчусь в Брухвиц. Весь наш род в Брухвице жил. Если попадешь к нам, покажу тебе надгробную плиту на кладбище. Один из моих предков поставил ее в середине семнадцатого века. А в церковных книгах моя родня еще раньше записана. Графского рода Гейденов тогда в Брухвице и в помине не было. Они нашу плиту снести хотели, да побоялись. Все-таки осквернение могилы. Потом плита плющом заросла, и это их успокоило. Хотя даты на ней сохранились, но уж не так бросались в глаза. И меня когда-нибудь там же похоронят.

Ш о к н е х т. Ну вот я и откопал в Риме настоящего крестьянина.

П р и с. А что такое крестьянин? Человек, сохраняющий постоянный образ жизни.

Ш о к н е х т. Человек, сохраняющий хозяйство в Брухвице.

П р и с. В месте, где он на свет родился.

Ш о к н е х т. И где корова молочко дает, так? Чудак-человек, это ведь хорошо. Мне кажется, тебе это необходимо. Я и сам частенько бегаю в цех. И вовсе не потому, что есть срочное дело, а чтобы лишний раз взглянуть на станок токарный, на стружку замысловатую, запах масла вдохнуть, шум заводской послушать.

П р и с. Разве в этом суть рабочего?

Ш о к н е х т. Да, Пауль. В этом тоже.

П р и с. Ты уже в таком возрасте, когда другие начинают вспоминать о своем трудном прошлом. (Бросает взгляд на часы, снимает телефонную трубку и набирает номер.) Это ты, Кафка?.. Опять под мухой… Ну и ну. Пора бы за ум взяться. Шесть недель — все же срок. Слушай внимательно: или ровно в два ты явишься на работу, или ноги твоей здесь больше не будет. Почисть зубы, побрейся и пропусти бутылку пива — все как рукой снимет. Помни, времени у тебя в обрез. Все. (Кладет трубку. В просверленные дырки вставляет шипы.)

Ш о к н е х т. У вас и свой Кафка есть.

П р и с. Мой заместитель. Запил шесть недель назад.

Ш о к н е х т. Но производство не страдает.

П р и с. Вкалываю за двоих.

Ш о к н е х т. Ты расспроси пария. Узнай, какая муха его укусила.

П р и с. Знаю, куда гнешь. Мол, нет у меня подхода к людям. Но не припомню, чтобы Ремерша когда-либо уделила ему более десяти минут.

Ш о к н е х т. А ты и одной не уделил.

П р и с. Мне платят не за душеспасительные беседы. Это твое дело. Но учти, молодняк теперь очень избалован. Сами избаловали, Карл. Их надо в струне держать, а не задабривать. Нам мамочки десятки с утра не совали.

Ш о к н е х т. Теперь ты о суровом времени размечтался.

П р и с. Если ищешь фантазеров, мечтателей, то ступай к Бадингу или к Эрле. А то и к Вайбецалю. Они теперь крестьянами стали.

Ш о к н е х т. Именно к мечтателям? Разве в этом суть крестьянина?

П р и с. Они всюду побывали. Бросили деревню. И куда вернулись? Кем снова стали? Землеробами, крестьянами.

Ш о к н е х т. Как понять «снова стали»?

П р и с. Они и раньше деревенскими были. Бедняками. Ремесленниками с маленьким хозяйством. Середняками. Ведь и городские тоже не все в армию да в чиновники идут. Род Бадингов, например, жил на побережье. Вечно терпел нужду — детей-то много. Кто не мог завести себе домик и хоть небольшой участок, шел рыбачить в заливе, а то и в открытом море. Парни, разумеется. А девчата ждали, пока их кто-нибудь заберет. Хоть сам черт. Он-то многих в город и спровадил. А у Эрле дед работал деревенским кузнецом, отец — шорником. Как лошадей из хозяйства вытеснили, махнул сынок на все рукой и подался в армию. Вот я и спрашиваю: ушли они из деревни? Нет, они в нее вернулись. Все без исключения. Как их не назвать крестьянами? (Достает из портфеля подкову и привинчивает ее на шипы.)

Ш о к н е х т. Ну, а сам ты?

П р и с (закрепляя подкову). Я — крестьянин из Брухвица.

Ш о к н е х т. А это зачем?

П р и с. Подкова-то?

В и к т о р и я. До какого часа у тебя увольнительная?

Г е р д. В тринадцать тридцать я должен быть на спецсеминаре. Мне трудновато дать тебе совет. Раньше ты со мной никогда не советовалась. И всех вокруг себя приучила к тому, что советы даешь ты.

В и к т о р и я. Хочу как следует разобраться в самой себе. Один этап пройден до конца. Тащить свои заблуждения дальше я не стану. Если не можешь дать совета, скажи по крайней мере, что загнало меня в тупик. Не зря же я послала тебя учиться.

Г е р д. Зачем искать виновного, когда виновата ты сама. Ты предпочла хозяйство мужу.

В и к т о р и я. А на что жить? Идти за ним? В неизвестность да еще с малышами. Почему он не позвал нас потом, когда нашел «то, что надо»?

Г е р д. А ты пошла бы? Наверняка стала бы упорствовать и доказывать ему, что имела право остаться. А когда тебя выбрали председателем, считая, что ты с треском провалишься, ты работала, не жалея сил, чтобы доказать обратное и утереть всем нос. Крестьянкой ты была, крестьянкой и осталась. Но превратилась в хозяйку, которая увидела возможности кооперативного пути, почти безгранично расширяющего хозяйство. Тебя прельщала не выгода, прельщала власть, позволявшая в большом масштабе осуществить то, что казалось верным и нужным. Многим ты открыла глаза, многим показала, как организовать работу, и делала это с наслаждением. Ты и не заметила революции в деревне, но помогала ей и даже стояла в авангарде, работая больше всех. Ведь это совпадало с твоими взглядами. Маленькое хозяйство выросло в гигантское, и ты оберегала его так, словно записано оно на тебя лично. Такое положение вещей объективно содействовало прогрессу, но ты этого долго не замечала. Вот какой у тебя характер, Виктория Ремер. Все сошло хорошо и слава богу.

В и к т о р и я. Я не ослышалась: слава богу?

Г е р д. Если бы тебе пришлось с самого начала все это политически осмысливать и мотивировать, то дело быстро зашло бы в тупик. Позднее, когда ты в партию вступила и учиться стала, ты поняла, что проводила правильную политику. Вот тогда, дорогая мамочка, и начался для тебя новый этап. Не сегодня и не завтра. Но в душе ты оставалась крестьянкой. Вспомни, как ты распределила в нашей семье профессии. (Подражает матери.) «Три вещи важнее всего на свете: дети, хлеб и армия». Хлебом ты занялась сама, Ильзе пришлось пойти воспитательницей в детский сад, а мне… — как видишь, и я при деле. Классический пример крестьянской логики.

В и к т о р и я. Тебя послушать, так окажется, что твой отец облагодетельствовал своим уходом чуть ли не всю нашу республику.

Г е р д. И тебя тоже. Ты — крестьянка в мировом масштабе, республиканский масштаб для тебя мелковат. Тебе повезло, что в деревню ворвался особый ветер; он-то в конечном счете и определил главное направление. Без него Рима бы не было, так же, как и без тебя. И не рассказывай басен, что делала все ради моего отца. Ты слишком практична для подобной блажи.

П л е н ц а т. Чашечку кофе?

Ш о к н е х т. Благодарю вас, нет. Но пальто я сниму. Поезд придет вовремя?

П л е н ц а т. Вероятно, опоздает на десять минут.

Ш о к н е х т. На вас можно положиться.

П л е н ц а т. Без опозданий мы достигли бы идеала, и тогда исчезла бы база роста. А так мы можем включать в наши обязательства борьбу с опозданиями. Кто всегда точен, не может обещать стать точным. Поговаривают, что Гротин сделают сортировочной станцией.

Ш о к н е х т. Кто поговаривает?

П л е н ц а т. Хольтфретер.

Ш о к н е х т. До этого еще надо дожить.

П л е н ц а т. Именно. Если доживем, то меня отправят на пенсию. Вот что гложет. Лучше бы ничего не знать. А так разные думы одолевают.

Ш о к н е х т. Дурья голова ваш Хольтфретер.

П л е н ц а т. В последнее время он возлагает на вас большие надежды. Дело, дескать, выиграло оттого, что вы сменили Ремершу. Шокнехт, говорит, более гибкий. Почему вы в тот раз скрыли от меня, что назначены новым председателем?

Ш о к н е х т. А я ее председатель, никто меня не назначал.

П л е н ц а т. Почему же Ремершу отстранили от дел?

Ш о к н е х т. Я как раз за ней приехал. Она гостила у сына.

П л е н ц а т. Два месяца? Ничего себе. Так что же с сортировочной станцией? Когда ее откроют? Какие грузы будут перевозить?

Ш о к н е х т. А что говорит Хольтфретер?

П л е н ц а т. Корм, скот, молочные продукты, мясо, рыбу. А пассажирские поезда — туристов.

Ш о к н е х т. Туристов-то зачем?

П л е н ц а т. У озера откроют курорт. Разве не так? Для чего тогда расширять станцию? Правда, у нас в дирекции я об этом не слышала. Когда заходит речь об изменениях, то только на базе электроники. Все, дескать, будет автоматизировано, а билеты можно купить в вагоне. Шлагбаумы, сигналы, стрелки — все регулируют волшебные гномы автоматики. Автоматику я бы не переживала: против техники не попрешь. А вот если станцию расширят, нужен будет начальник, на такой пост я не потяну.

Ш о к н е х т. Нет оснований для беспокойства, фрау Пленцат.

П л е н ц а т. Значит, не будет сортировочной? Я многое перенесла, господин Шокнехт. Когда была кондуктором, в две аварии попала. Ладно, у других тоже аварии бывали, но не такие опасные. Слава богу, дешево отделалась.

Ш о к н е х т. Слышал я, что в войну вы кидали из окна поезда еду и сигареты для пленных русских, ремонтировавших пути.

П л е н ц а т (раздраженно). Но я возила и фашистские войска в оккупированную зону. Причем весьма охотно, не в обиду будь сказано. Ведь платили фронтовую надбавку.

Ш о к н е х т. Сортировочные станции, скотобойни, молочные комбинаты — это дорогое удовольствие. А раз дорогое, значит, шутки в сторону. Могли бы вы приобрести себе электровоз?

П л е н ц а т. А зачем?

Ш о к н е х т. Шутки ради.

Ш о к н е х т. Глоток горючего?

В и к т о р и я. Благодарю вас, нет.

Ш о к н е х т (глотнув из фляги). Вот и зима.

В и к т о р и я. Да.

Действие происходит в ГДР, на побережье Балтийского моря, осенью 1976 года.

А н д е р с о н. Карола говорит, что мы снова можем спокойно посидеть за рюмочкой вина в трактире. Приезжие убрались восвояси.

Д о к т о р. Большинство и правда уехало. Но в такую погоду в трактире торчит еще достаточно ихнего брата.

А н д е р с о н. Эти отдыхающие наглеют год от года. Даже в собственном саду не чувствуешь себя в безопасности. Ухитрились меня сфотографировать.

Д о к т о р. Как это мило! Извини.

А н д е р с о н. Прямо с дерева, из-за забора. Мы уж подумываем, не завести ли собаку. Да как-то не по душе. Всю жизнь обходился с людьми без помощи собак.

Д о к т о р. Должен признать, что ты и впрямь неплохо смотришься на фоне дома. Настоящий морской волк — лучшая память об отпуске у моря. Меня вот никому не придет в голову щелкнуть. О враче забывают, как забывают о солнечном ожоге, который он не сумел сей же миг вылечить. Представь себе городскую квартиру где-нибудь в Саксонии, в которой зимним вечером молодой хозяин дома потчует своих гостей слайдами, снятыми в отпуске. На экране возникаю я, и парень поясняет: мол, это доктор, к которому он обратился по поводу солнечного ожога или расстройства желудка. Немыслимо!

А н д е р с о н. Как ты догадался, что он был молодой?

Д о к т о р. Кто?

А н д е р с о н. Ну тот, кто меня сфотографировал.

Д о к т о р. Молодой, значит. Да я просто так, к примеру. Кому охота распространяться о поносе или там ожоге? А ничего другого за сезон и не случается. Разве что изредка выпишешь свидетельство о смерти на утопленника.

А н д е р с о н. Пора бы уж и тебе в отставку.

Д о к т о р. А чем заняться? У тебя есть дело — твоя книга.

А н д е р с о н. Боюсь, мне не удастся ее закончить.

Д о к т о р. Но пока что у тебя есть цель.

А н д е р с о н. Пока. Сколько будет длиться это «пока»?

Д о к т о р. У меня ты не лечишься, так что, может, и долго.

А н д е р с о н. Что-то застопорилось у меня с этой книгой. С вечера жду не дождусь, когда смогу за нее взяться. А стоит утром сесть за стол и положить перед собой толстую тетрадь, где все еще столько чистых страниц, — и мужество оставляет меня. Кому нужен мой опыт? Кого интересуют мои передряги? Да мне и самому этот багаж почти не пригодился. А переделки, в которые я попадал, — сказать по правде, для моей профессии дело обычное. И обо всем этом уже написано куда более сведущими людьми. Мне ли тягаться с Мелвиллом или Джозефом Конрадом! Вздорная затея эта книга. Попытка карлика уцепиться за фалды великанов.

Д о к т о р. Хочешь, чтобы я тебя разуверял?

А н д е р с о н. Сам я читаю лишь то, что давно знаю и люблю. Это спасает от разочарований. Полагаю, не я один такой умный. Моя книга никому не нужна.

Д о к т о р. Жалок был бы удел писателей, завись они от тебя.

А н д е р с о н. У них и без меня хватает поклонников — как у всех саморекламщиков. Но мне-то что за нужда вступать в хор рыночных зазывал? Брошу всю эту писанину в печку.

Д о к т о р. Может, мне стоит на какое-то время забрать к себе твою тетрадь — покуда тебе не придет охота вновь взяться за перо? Может, это осень наводит на тебя тоску?

А н д е р с о н. Нет, я люблю осень. Люблю за справедливость — она вносит порядок в природу. И тоску она не наводит. Лишь указывает границы моих возможностей. Не лезь в литераторы, Андерсон! Ты всегда брался лишь за то, в чем знал толк. А это не твоего ума дело.

Д о к т о р. Советует мне уйти в отставку, а сам тоскует, как сытый кот в рыбной лавке. Если уж тебе сочинительство не в радость — чем прикажешь мне заняться? Нет уж, лучше буду возиться с ожогами, а если повезет, то и с утопленниками; надеюсь, начальство еще какое-то время потерпит меня хотя бы в роли «пляжного доктора» и разрешит по-прежнему замещать этих ученых стиляг в поликлинике. А ты напишешь толстую книгу о мореплавателях. И в последней главе изобразишь отслужившего свое старого эскулапа, ничего не видавшего в жизни, кроме недугов плоти, жертвой которых и сам в конце концов стал.

А н д е р с о н. Эту главу тебе пришлось бы писать самому. А вообще-то я и тебя там помянул.

Д о к т о р. За какие такие грехи?

А н д е р с о н. А кто по доброте душевной давал справки о болезни матросам, предпочитавшим провести рождество и Новый год на суше?

Д о к т о р. Ты меня обижаешь, Андерсон. Выбрось это место.

А н д е р с о н. Никто и не догадается, что речь о тебе.

Д о к т о р. Тогда что толку упоминать? Я такую книгу и в руки не возьму.

А н д е р с о н. Значит, мне следовало назвать тебя полным именем?

Д о к т о р. Но уж конечно не по поводу этих справок. А хотя бы в связи с тем, что я, как философ… Что мы с тобой постоянно встречаемся и за рюмкой вина обмениваемся…

А н д е р с о н. …деревенскими сплетнями. Нет уж. На философов мы оба не тянем. Дохлые финвалы, прибитые волной к берегу, — вот мы кто. И если наши туши не поторопятся разделать, из нас не выварят уже ни капли китового жира; чайки и то побрезгуют такой падалью.

Д о к т о р. Веселенький получился вечер.

Г о с п о ж а  ф о н  Б р а а к. Мой последний ужин в родном доме проходил под аккомпанемент русской артиллерии. Фарфор звенел в ритме разрывов. Двор замка был забит повозками. Когда мы покончили с едой, мама прочла благодарственную молитву и все встали из-за стола. Старый слуга принес шубы, мы закутались и покинули замок. Входные двери так и остались открытыми. Когда наша колонна тронулась, ветром уже надуло снег в прихожую. Отпечатки наших ног на ступеньках крыльца исчезли на глазах. Ни следа не осталось. За Штумом мы попали в жуткую пробку. Пополз слух, что у Мариенвердера шоссе перерезано. Нас с мамой разлучили, меня забрали чужие люди. Я была без сознания — очевидно, в жару. Когда я пришла в себя, надо мной стелился дым, сквозь него мерцали звезды. Оказалось, что мы плывем на пароходе. Кто-то указал мне на светящуюся во мраке точку. Маяк Штольпмюнде. Позже выяснилось, что этот пароход был последним судном, успевшим выскочить из Пиллау.

Л о й к с е н р и н г. Розетка — вдребезги. Выстрелил как раз в тот момент, когда ток отключили. Меткость замечательная, а вот нервы никуда. (Сует пистолет в карман.)

К а р о л а. Еще раз прошу: отвезите его к врачу.

Л о й к с е н р и н г. И сам отойдет.

К а р о л а. Доктор никому ничего не скажет. Они с отцом друзья. Из-за пистолета мы с вами одной веревкой связаны. Ради нас он будет молчать.

Л о й к с е н р и н г. Нельзя.

К а р о л а. Ведь вы не такой, как те двое.

Л о й к с е н р и н г. Но хочу того же.

К а р о л а. Ничего вы не найдете. Если эти цифры существуют, то только в его голове, и если он умрет, вам их уже не узнать.

Л о й к с е н р и н г. Вполне возможно.

К а р о л а. Помогите ему, и он скажет их вам. Вам одному.

Л о й к с е н р и н г. Одному мне они ни к чему. Без денег Рауля мы как без рук. Сожалею, что дело приняло такой оборот. А Рауль — свинья. (Щупает пульс Андерсона.) Сносно. Пойду соберусь в дорогу.

К а р о л а (прикладывает ухо к груди Андерсона). Сердце… Сердце не бьется.

Л о й к с е н р и н г (прислушивается). Капитан?

Действие происходит вечером 7 июля 1878 года в особняке Трайбеля в Берлине.

Ж е н н и. Трайбель, ты не у себя в конторе! И вообще — курить до еды! Мне придется серьезно поговорить с медицинским советником. (Пока Трайбель послушно прячет сигару, обращается к Луизе.) Пышнее, Луиза, пышнее! А то вы испортите мне волосы. (Снова Трайбелю.) Ты говорил с Леопольдом, как я тебя просила? Конечно, нет. Все взваливаешь на меня. Хотела бы я знать, что с вами будет, когда однажды меня уже не станет… (Поскольку Трайбель позволяет себе сделать возражающий жест.) Да, Трайбель, когда однажды меня уже не станет! Ведь я не вечна, и мне страшно подумать, до чего доведет тебя твоя беспомощность.

Т р а й б е л ь. Душа моя, а тебе никогда не приходило в голову, что, может быть, прежде не станет меня?

Ж е н н и. Это было бы на тебя похоже. Ты дашь тягу, а я останусь ворочать всеми делами.

Т р а й б е л ь. Не хочу от тебя скрывать, какое странное чувство возникает у мужа, когда он видит, что его жена занимается подсчетами плюсов и минусов от его ранней или поздней кончины.

Ж е н н и. Для предпринимателя ты позволяешь себе слишком много сентиментальности. Счастье, что Отто другой человек. Материнским благословением дома детей держатся.

Т р а й б е л ь. Родительским благословением!

Ж е н н и. Разве говорится «родительским»? Странно. А мой младшенький…

Т р а й б е л ь. Наш младшенький, Женни…

Ж е н н и. Твоему эгоизму нет предела. Во всяком случае, и о Леопольде позаботятся. У него есть умственные задатки. Он нетерпелив, нежен, привязчив, домовит, покладист — прирожденный ученый. К тому же, мне кажется, я обнаружила у него поэтическую струнку, чего самым огорчительным образом лишен его отец. Так, значит, ты с ним не говорил?

Т р а й б е л ь. Моя дорогая Женни, меня крайне бы удивило, если бы с ним уже не поговорила ты.

Ж е н н и. Конечно, поговорила.

Т р а й б е л ь. И как он к этому отнесся?

Ж е н н и. Конечно, с радостью. Он поблагодарил меня.

Т р а й б е л ь. Значит, ты можешь быть довольна.

Ж е н н и. Довольна я буду лишь тогда, когда урожденная Мунк лишится возможности устроить в нашем доме свою сестру.

Т р а й б е л ь. Прошу тебя не называть постоянно жену Отто «урожденной Мунк».

Ж е н н и. Трайбель, прошу без назиданий.

Т р а й б е л ь. Хелене теперь носит фамилию Трайбель. А ты оскорбляешь нашего старшего, обижая его жену. Нашему дому такое не подобает.

Ж е н н и. А Хильдегард Мунк тем более.

Т р а й б е л ь. Ты сердишься. Если Леопольд сегодня вечером обручится с Коринной…

П р о ф е с с о р (за дверью). …так, значит, наша любезная хозяйка и все дамы, которых собрала здесь счастливая рука — многая лета! Ура! Ура!

Х е л е н е (все еще сердита). Больше всего мне хотелось бы уйти домой.

Х и л ь д е г а р д. Именно сейчас, когда будет так чудесно.

О т т о. Этого ты не сделаешь. Подумай о людях…

Х и л ь д е г а р д. Я нахожу, что здесь мило. (Машет рукой Леопольду, который проходит с Женни на заднем плане.)

Х е л е н е. Кому ты машешь?

Х и л ь д е г а р д. Мое дело.

О т т о. Если вы увидите Фогельзанга…

Х е л е н е. Эту мишень из берлинского тира?

О т т о. Не умаляй значения таких талантов. Он неотразим.

Х е л е н е. Может быть, для Берлина. В Гамбурге ничего подобного ни в одном порядочном доме не встретишь. Хильдегард, ты останешься со мной!

Ж е н н и. Бесстыжие твои глаза!

Л у и з а. Но я вовсе не виновата, сударыня.

Ж е н н и. Ты самовольничаешь. Я тебя насквозь вижу!

Л у и з а. Молодой барин, сударыня…

Ж е н н и. Не впутывай ты в это молодого барина! Он ни в чем не виноват.

Л у и з а. Но, сударыня…

Ж е н н и. Он ни в чем не виноват, говорю я!

Л у и з а. И все-таки…

Ж е н н и. И все-таки ты была неосторожна. За одно это уже следует тебя проучить. Да еще при гостях! Трудно себе представить, какой это позор! Думала меня перехитрить. Но не тут-то было! Пока еще не поздно, ты сегодня же покинешь этот дом. И никаких возражений!

Л у и з а. Тогда я утоплюсь.

Ж е н н и. Замолчи! Ради господа бога, замолчи! Ты не утопишься. Скажи, что ты не причинишь мне такого зла. Луиза, ребенок… (Усаживает ее в кресло.) Что у тебя за мысли! Я этого не слышала. Это грех. Ты украдешь у господа бога две души. Подумай о ребенке, которого ты носишь под сердцем.

Действие начинается в 1965 году в Южном Вьетнаме, продолжается в стране кельтов в 600-е годы и оканчивается там, где началось.

Я н к и. Нет! Нет! Не хочу умирать! Не сейчас! Не здесь! Не так! Эй, кто-нибудь, слышите меня? На помощь! Помо-ги-те! Господи, вот оно, прозрение! Какая ошибка — умирать за идеи! Свобода — зачем она теперь? Что мне теперь весь мир? Зачем я жил? Ради этой смерти? О, если б я жил тысячу лет назад, когда люди были простые, не испорченные, как теперь, и человечество было невелико… Я привел бы его к добру, раз и навсегда! Не силой, нет, любовью! Я знаю, каким путем! Знаю! Дайте же мне пройти его!

Я н к и. Значит, ты уверен, что меня казнят?

К л а р е н с. Уверен.

Я н к и. А с королем нельзя будет договориться?

К л а р е н с. Договориться нельзя с Мерлином. Король делает все, что тот захочет. Мерлин служил еще отцу короля. И отцу его отца. И вообще Мерлин уже был, когда рождался какой-нибудь король.

Я н к и. Вздор! Ему ж тогда должно быть лет триста или больше.

К л а р е н с. Ему столько и есть. Волшебники могут быть такими старыми!

Я н к и. А я-то думал, что хоть ты один здесь разумный.

К л а р е н с. Что такое разумный?

Я н к и. Ну, когда у человека есть смекалка.

К л а р е н с. Что такое смекалка?

Я н к и. Голова, ум, рассудительность.

К л а р е н с. Ты говоришь загадками. Всю ночь. Лучше бы молился. Я устал до смерти и очень хочу спать, в самом деле, а то еще глаза слипнутся, когда тебя сжигать будут, и ничего не увижу.

Я н к и. Этого удовольствия я тебя, конечно, лишать не намерен… Слушай, Кларенс!

К л а р е н с. Ну вот, опять… Чего тебе?

Я н к и. Хотел бы ты стать волшебником?

К л а р е н с. Язвы Христовы! Да ты обезумел!

Я н к и. Перестань. Представь себе лучше, что волшебству можно научиться.

К л а р е н с. Что такое научиться?

Я н к и. Например, если ты мне покажешь, как надо связать человека, посторожить его и потом сжечь, а я сумею сделать это точно так же.

К л а р е н с. Сжигает палач.

Я н к и. Ну, хорошо. Возьмем твой камзол…

К л а р е н с. Камзол мне сшила матушка. Разве он не красивый?

Я н к и. Даже очень. А ты сумел бы сшить такой же?

К л а р е н с. Нет.

Я н к и. Но если бы хорошенько присмотрелся, как твоя матушка шила камзол, то, пожалуй, сумел бы, а?

К л а р е н с. Пожалуй. Я один раз помогал, когда строили дом. Думаю, что сейчас и сам сумел бы это сделать.

Я н к и. Что ты говоришь?!

К л а р е н с. Это даже вовсе нетрудно.

Я н к и. Ну, ну.

К л а р е н с. Хочешь, покажу? (Подходит к поленнице дров, берет полено.) Надо бы топор… на концах — вот здесь и тут — делают большие врубки. Потом бревна складывают друг на друга — вот так, углом, — пока не получится ящик, высокий-высокий, чтобы в нем мог стоять человек, во весь рост. Здорово, да?

Я н к и. Очень здорово. Вот ты чему-то и научился.

К л а р е н с. Это и есть научиться?

Я н к и. Да. Вот так же можно научиться и колдовать.

К л а р е н с. Это дрова для твоего костра…..

Я н к и. И для чего только не пригодится дерево!

К л а р е н с. Люльки тоже делают из дерева.

Я н к и. И кровати, на которых производят детей.

К л а р е н с. И дубины, которыми убивают быков.

Я н к и. А также людей.

К л а р е н с. Только врагов.

Я н к и. Разве я тебе враг?

К л а р е н с. Собственно, нет. Но ведь я тебя и не убиваю.

Я н к и. Ты только следишь, чтобы я не убежал от палача.

К л а р е н с. Это Мерлин приказал.

Я н к и. Мерлин…

К л а р е н с. Он самый великий волшебник в Британии.

Я н к и. А ты видел, как он колдует?

К л а р е н с. Не раз.

Я н к и. Ну и?..

К л а р е н с. Что — и?

Я н к и. Не попробовал сам хоть разок? Тайно?

К л а р е н с. С чего ты это взял!

Я н к и. Кларенс!..

К л а р е н с. Пробовал. Иногда. Только ты не выдавай меня.

Я н к и. Боже упаси! Ну и как — удачно?

К л а р е н с. Что такое удачно?

Я н к и. Получилось у тебя колдовство?

К л а р е н с. Нет, конечно. Я не знал заклинаний.

Я н к и. Заклинаний…

К л а р е н с. Ага.

Я н к и. Ну и что же примерно наколдовал этот Мерлин?

Е п и с к о п. Хорошее выдалось утро, Артур.

А р т у р. Будет еще лучше, преосвященство.

Е п и с к о п. Славно, славно. Говорят, что обед будет вовремя, поэтому я просил бы…

М е р л и н. Начнем немедленно, преосвященство.

М о л л и. Здравствуйте, господин.

Я н к и. Хелло, крошка.

М о л л и. Хелло…

Я н к и. Чего ты хочешь? У меня мало времени. Постой! Ну погоди же! Я не то хотел сказать. Ну так что? Покажись-ка, я на тебя погляжу. О, да ты хорошенькая. Ты здесь всегда… ходишь?

М о л л и. Я работаю на почте.

Я н к и. Как тебя зовут?

М о л л и. Молли.

Я н к и. Молли с почты. И тебе нравится там?

М о л л и. Ну да.

Я н к и. А все-таки?

М о л л и. Я разношу людям письма.

Я н к и. Молодец, молодец.

М о л л и. Вот если б вы прислали мне письмо… Мне ведь никто не пишет. Я бы вам тоже написала. А то зачем же я тогда училась?

Я н к и. Но почему именно я?..

М о л л и. Вы мне нравитесь.

Я н к и. Ну, ну…

М о л л и. Да, да. Только, пожалуйста, ничего мне сейчас не говорите, а то убегу. Я дожидаюсь вас с того дня, как вас хотели сжечь. Вы тогда сказали о счастье — помните?

Я н к и. И ты решила, что будешь счастлива именно со мной?

М о л л и. Мои руки умеют не только раздавать письма. Мы вдвоем сможем много сделать, я — руками, а вы — мыслями.

Я н к и. Я принадлежу всем, девочка.

М о л л и. Вы принадлежите Алисанде.

Я н к и. Среди прочих. Знаешь что? Останемся добрыми друзьями? А письмо тебе я, конечно, пошлю. Может, встретимся как-нибудь.

М о л л и. Извините, господин. (Уходит.)

Я н к и. Эй, Молли! Вот глупая индюшка. А я все-таки еще… (Любуется своей неотразимостью.)

Г и н е в р а. Восхитительный мужчина! Давно пора такому появиться в Камелоте! Одни и те же рыцарские истории, а время уходит, стареешь. Как он сказал: «Госпожа королева, до скорого!» «До скорого» — это сегодня. Какая решительность! А эта куколка, Алисанда, мне не опасна.

С а г р а м о р. Мы заметили, что из твоих труб идет дым.

К л а р е н с. Правильно заметили. Пива желаете?

С а г р а м о р. Тебе, должно быть, известно, что на возведение новой дымовой трубы нужно соизволение властей?

К л а р е н с. И это говорите вы, рыцари.

С а г р а м о р. А все же? Ты его получил?

К л а р е н с. Как раз собрался идти.

С а г р а м о р. Так тебе и поверю.

Г а л а х а д. Мы не изверги. Но что положено, то положено.

С а г р а м о р. Приказ Хозяина.

К л а р е н с. Это его предприятие.

С а г р а м о р. Конечно, юный друг. Не первый день на свете живем.

К л а р е н с. Позвольте вам показать? Паровую машину!

С а г р а м о р. И какой же от нее прок?

К л а р е н с. Разный. В сущности, она заменяет человеческую силу.

С а г р а м о р. Каким образом?

К л а р е н с. Ну, потому что…

С а г р а м о р. Ну, ну…

К л а р е н с. Колесами, которые внизу, она тащит грузы. Как лошади.

Г а л а х а д. Как лошади?

К л а р е н с. Как люди.

С а г р а м о р. Хотел бы я знать, что тогда остается делать людям. Ты не слышал, что он насчет людей планирует?

К л а р е н с. Если желаете проверить сооружение…

С а г р а м о р. Там, наверно, все в порядке.

Г а л а х а д. Мы на службе, сэр!

С а г р а м о р. Совершенно верно, на службе, господин Галахад… Может, ты все-таки принесешь пива? Жарища как в аду.

Г а л а х а д. Меня зудит совесть.

С а г р а м о р. Нам не в чем упрекнуть себя.

Г а л а х а д. Ну что вы говорите: нам не в чем упрекнуть себя. А епископ?

С а г р а м о р. Приемлет эту чертовщину.

Г а л а х а д. Досадно.

С а г р а м о р. Не нойте. Все это оттого, что мы — без корней. У нас нет программы. А без программы нет власти. Если бы была программа, было бы у нас и суждение. А так мы на все новшества смотрим как дураки.

Г а л а х а д. Если это так, то спрашивается: какая программа?

С а г р а м о р. Надо было составить ее сразу же, как только этот чужеземец явился в Британию. Епископ прав: мы должны действовать. Именно — мы! Мы надели эти новые шляпы и стали, простите, черными, потому что чужеземец велел нам носить новые шляпы. Мы рвали их у него из рук. И мы спрятали их, когда возникло подозрение, что тут пахнет чертовщиной. И вот выясняется, что повелевала-то сила БОЖЕСКАЯ, а не дьявольская. И мы оказались в стороне — белолицые, без шляп. Впрочем, свою я случайно захватил. (Извлекает цилиндр.)

Г а л а х а д. Как удачно! А меня все время тут что-то давило! (Также извлекает цилиндр.)

С а г р а м о р. Рыцарь Галахад!

Г а л а х а д. Я!

С а г р а м о р. Согласны ли вы и обязуетесь ли с честью нести звание трубочиста, а также исполнять должность сборщика налога с дымовых труб во славу бога, короля и государства, для пользы и почета рыцарства и на зло врагам…

Г а л а х а д. Согласен и обязуюсь!

С а г р а м о р. Так. Теперь спросите вы меня.

Г а л а х а д. Рыцарь Саграмор!

С а г р а м о р. Я!

Г а л а х а д. Согласны ли вы и обязуетесь ли для пользы рыцарства и на зло врагам…

С а г р а м о р. Согласен и обязуюсь! (Оба надевают цилиндры.) Теперь бы найти угольщика!

А л и с а н д а. День начался так безнадежно. По теперь у меня есть полумесяц, и я знаю, что он будет полным. Хотя я чуточку дрожу, зато знаю: это радость. Темнеет, но я знаю: это ночь, которую я жду. Я иду навстречу ей, мы встретимся на полпути. И пусть никто не считает, что я думаю только о себе. Я тоже была поражена, когда увидела, что король и королева не пришли. Мне так хотелось, чтобы королева посмотрелась в зеркало. В то, другое, которое искажает лица. (Уходит.)

К л а р е н с. Стоите и раздумываете.

Я н к и. Сумею ли я пустить воду в источнике или нет?

К л а р е н с. Конечно, нет.

Я н к и. Епископ может создать мнение против меня.

К л а р е н с. Создайте мнение против него. Ваша заключительная фраза тогда была великолепной: «Не закрывайте ворота — здесь такая вонь!» Объявление войны. Паровая машина против ладана.

Я н к и. Дело не в том, чтобы прижать епископа. Мне думалось, что паровая машина сможет стать связующим центром между народом и властью… в конце концов власть — тоже люди. Пусть она принадлежит всем, машина.

К л а р е н с. Если вы пустите источник, то восстановите одних против других.

Я н к и. Для меня важен мир, Кларенс. Если я сейчас заупрямлюсь, это осложнит все будущее. Враги мне не понадобятся. Мерлина нет — зачем создавать новых?

К л а р е н с. Вы мой учитель. Чему же еще вы хотите научить меня?

Я н к и. Благоразумию, хитрости. Дипломатии ради большого доброго дела.

К л а р е н с. Я вижу только вещи, а не дело. Ведь не изменилось ничего. Кроме того, что мы лишь умножили могущество власть имущих.

Я н к и. У тебя узкий кругозор. Наступит сближение, сотрутся грани между верхами и низами.

Г и н е в р а. Алисанда, ты спишь?

А л и с а н д а. Нет.

Г и н е в р а. Я тоже. Ты счастлива?

А л и с а н д а. Да.

Г и н е в р а. Верно, что ты не хочешь расставаться с Хозяином и церковь издаст для этого особый закон?

А л и с а н д а. Верно.

Г и н е в р а. Как ты думаешь, не попросить ли мне епископа издать такой закон, чтобы я больше не была королевой?

А л и с а н д а. Нет.

Г и н е в р а. Почему?

А л и с а н д а. Потому что король твой муж и потому что закон, который мне готовит епископ, предписывает, чтобы муж оставался с женой, а жена с мужем.

Г и н е в р а. Да, но этот закон для тебя! А почему бы ему не сделать закон и для меня?

А л и с а н д а. Это невозможно, потому что не может быть закона, чтобы муж и жена не расставались, если есть закон, чтобы им дозволялось разойтись, — тогда же нет смысла в обоих.

Г и н е в р а. Но ведь все зависит от того, какой закон издан вперед. Почему бы мой не принять первым?

А л и с а н д а. Потому что первым будет мой.

Г и н е в р а. Но я королева. И могу потребовать, чтобы мой считался первым. Грязнуля!

А л и с а н д а. Сама грязнуля! Вот тут-то спохватилась, что ты королева. Знаешь, ты просто…

Г и н е в р а. Сэнди…

А л и с а н д а. Да?

Г и н е в р а. Ты не грязнуля.

А л и с а н д а. Ты тоже не грязнуля…

Г и н е в р а. Сэнди…

А л и с а н д а. Да?

Г и н е в р а. Ты не могла бы, когда вернется король, остаться у нас?

А л и с а н д а. Представляю, как это его обрадует. Ведь он наверняка захочет уединиться с тобой.

Г и н е в р а. Зато я не захочу.

А л и с а н д а. Ну, не выдумывай. А мой муж? Останется ночевать один?

Г и н е в р а. Пусть тоже придет сюда.

А л и с а н д а. Интересно. А если мне захочется уединиться с ним?

Г и н е в р а. Ну, тогда…

К л а р е н с. Он сделал, что обещал. Вода хлынула из источника, и над Долиной Святости пронесся вопль восторга. Хозяин начал было рассказывать о тех силах природы, которым это удалось сделать, — все потонуло в бурном ликовании. Никто не слушал. Все только глазели. Каждый видел, что бог над ними смилостивился. Нас чествовали. Вот эту лавровую ветвь, окропленную святой водой — влагой из мутной лужи, — мне вручил епископ. Потом был праздник. Была большущая пьянка. На душе тошно, братья, а отчего — не знаю. Боюсь я за Камелот. Но пьянствовать — здорово! Пива, братья, дайте мне пива!

Ф е я  М о р г а н а. Куда торопишься, сокровище мое? В постели вел себя так тихо, что даже флейтист заснул, а теперь взбодрился как молодой олень. Это мне нравится, что ты вдруг ожил. Иди ко мне, мой олененок, иди. Не хочешь, мой принц? Ну прошу тебя, иди. Твоя королева просит тебя о любви. Ну? Как жаль. Очень жаль. Какие руки, какой торс, какие длинные стройные ноги. Мне будет больно, если все это захрустит под колесом. Но будет и ах как приятно. Ведь у меня есть воображение, и я представлю себе, что это я причиняю тебе муки. Я буду колесом, а ты обовьешь меня — руками, ногами, всем телом. И когда тебя охватит пламя, я воображу, что это пылают наши сердца. Чудесно! Ну вот, ты опять дрожишь. Иди, мой мальчик, я согрею тебя. Или хочешь, чтоб это сделал костер? Разбуди флейтиста! Он хорошо играет. О, если б достаточно было звуков флейты, прелестной мелодии, небольшой сноровки. Ты еще здесь, мой принц? Представь себе море, сверкающую гальку, парус и крылья, кожу, волосы, а ногти белые-белые… вот что такое счастье. Я хочу быть только очень юной, а потом сразу состариться, без промежуточных лет. Хочу, чтобы были солнце или ночь, а не серые сумерки. Пусть сначала будет любовь, а потом мудрость, сначала детишки, а потом внуки. Не хочу быть такой, как сейчас. Иди ко мне, мальчик, сделай меня другой. Ну иди же, люби меня. А жаль. (Звонит.) Очень жаль.

А л и с а н д а. Неужели это так срочно?

Я н к и. Что?

А л и с а н д а. Война? Мы же собирались в свадебное путешествие.

Я н к и. Собирались — и поедем.

А л и с а н д а. Ой, в самом деле? Милый! Вот увидишь, я не помешаю тебе. Пусть будет и война, раз она тебе так нравится.

Я н к и. Нравится? Помилуй бог, с чего ты взяла?

А л и с а н д а. Рыцари приплясывают и точат пики. Они полны радости оттого, что будет война. Значит, война должна быть веселой.

Я н к и. Сэнди, неужели ты действительно не знаешь, что такое война?

А л и с а н д а. И знать не хочу. Я сейчас пойду гулять. С королевой.

Я н к и. Сэнди, война — это когда мы с тобой, может быть, больше не увидимся.

А л и с а н д а. Я тебе так быстро надоела?

Я н к и. Господи, покажи этим детям хотя бы во сне, что такое война! Чтобы они благодарили тебя, когда проснутся, что так было не на самом деле! Но каждый раз, как они заснут, снова и снова прокручивай им страшный фильм! Пусть они боятся уснуть, предчувствуя, какая картина ожидает их в сновидениях! Пусть они, наконец, спросят, что такое война! Что войну не обязательно надо пережить, чтобы понять ее!

К л а р е н с (входя). Рыцари Галахад и Саграмор! Вконец свихнулись.

А л и с а н д а. Итак, предавайтесь вашим порокам! (Уходит.)

Я н к и. Ты рад войне?

К л а р е н с. Как ваш ученик — нет.

Я н к и. Наверно, его все-таки следовало казнить.

К л а р е н с. Мне нечего добавить.

А л и с а н д а. Гиневра?

Г и н е в р а. Да?

А л и с а н д а. Я должна тебе кое в чем признаться… Тебе не интересно?

Г и н е в р а. Говори уж.

А л и с а н д а. Если не интересно, могу не говорить.

Г и н е в р а. Ну и не говори.

А л и с а н д а. Пожалуйста.

Г и н е в р а. Мне интересно, Сэнди.

А л и с а н д а. Очень?

Г и н е в р а. Очень.

А л и с а н д а. Скажи: мне страшно интересно.

Г и н е в р а. Мне страшно интересно.

А л и с а н д а. В самом деле?

Г и н е в р а. В самом деле.

А л и с а н д а. Ну вот — ты, конечно, помнишь паровую машину. Если ты заметила, там была такая круглая штука из серебра или чего-то еще, сначала она не блестела, потом я натерла ее до блеска. И вот тут случилось нечто ужасное: вдруг я увидела себя в этой штуке. Понимаешь? Увидела себя! Такой, как я есть. Только лицо у меня было широким, сплюснутым сверху и снизу. Нос, глаза, лоб — все сплюснуто. А рот — до ушей. Такая уродина, хоть плачь. Я и заревела потом. Подумала: теперь понятно, отчего Янки не любит меня. И еще подумала: вот ты красивая, самая красивая из всех, кого я знаю. И тут же мне захотелось, чтобы ты посмотрелась в эту штуку и тоже испугалась, как я, — увидела бы, что ты уродина. Подло, да?.. Джин, милая, я не думала, что это тебя так огорчит! Не плачь! Лучше выругай меня, ударь, расцарапай мне лицо! На, пожалуйста!

Г и н е в р а. Значит, я уродлива!

А л и с а н д а. Нет, Джин, нет, клянусь тебе! Господи, ты такая же красивая… ну, как я.

Г и н е в р а. Если это правда, то для кого?

А л и с а н д а. Терпение. Любовника ты всегда найдешь.

Г и н е в р а. Ты очень счастлива, Сэнди?

А л и с а н д а. О да, очень. Конечно, мужчины — тяжелые люди. Чего только у них нет в голове, кроме тебя! Иногда приходится их прямо за нос к себе тянуть. И, между нами, они ужасные вруны. Когда мужчина тебя обнимает, так крепко, что крепче уж некуда, и говорит всякие там слова, потому что, по его мнению, он должен что-то сказать, хотя это ему совсем необязательно, то он говорит вещи, которых ну просто не может быть: например, что ты самая единственная — но ведь нас тысячи, мы не единственные; что ты слаще всех — сущая ерунда; что по-настоящему он любит только тебя — а ведь встретил он именно тебя вовсе случайно; и что он без тебя жить не может… Все ложь. И ты глотаешь ее с блаженным трепетом, понимая, что он лжет, но тебе хочется, хочется слушать эту ложь, и ты злишься, если он этого не делает. Господи, до чего смешно. Кому я это говорю! Джин, я люблю тебя и хочу тебе кое-что подарить. Теперь ни одному мужчине не понадобится говорить тебе, что ты красивая, тебе скажет вот это. Бери. (Дает ей зеркало.) Ну как?

Г и н е в р а. Вижу морщины и один седой волос. (Возвращает зеркало.)

А л и с а н д а (смотрясь в зеркало). Я вижу радость, ты тоже ее когда-нибудь увидишь. (Отдает зеркало.) Мне пора идти. Я соскучилась по нему.

Г и н е в р а. Прощай.

А л и с а н д а. Пока, до завтра.

Я н к и. Сделайте несколько шагов… Да, вид неважный.

А р т у р. Волосы…

Я н к и. Больше самоуверенности! Вы же не хотите убедить меня, что ваше величие и благородство растут у вас с рождения на голове, а не сидят внутри.

А р т у р. Не забывайтесь: вы разговариваете с королем!

Я н к и. С половинкой короля, Артур. Однако и эта половинка уже не кажется королевской.

А р т у р. Но таков ваш план…

Я н к и. Своей цели мы достигнем, странствуя инкогнито. Только так мы узнаем, что люди думают о нас на самом деле.

А р т у р. Этого можно было бы достигнуть проще. Например, пыткой.

Я н к и. Кто скажет королю правду?

А р т у р. Не вы?

Я н к и. Вы мне редко верите.

А р т у р. Даже слишком верю. Разве у меня уже не походка раба?

Я н к и. Вы ступаете так, как ступают рабы в вашем присутствии. Среди своих походка у рабов иная — более уверенная, царственная.

А р т у р. Царственная?

Я н к и. Если угодно — естественная. Перед вами рабы играют рабов. Они притворяются такими, какими вам хочется, чтобы они были. Если желаете подражать этому, то получится плохая игра, фальшивая.

А р т у р. Король ничего не делает плохо или фальшиво.

Я н к и. Вероятно. Но теперь вы комедиант.

А р т у р. Может, если бы у меня была другая одежда…

Я н к и. Кларенс раздобудет ее. Но не очень-то полагайтесь на костюм. У нашей публики глаз острый, сразу заметит, если не так шагнешь и не то ляпнешь.

А р т у р. И все это чтобы лишить моих рыцарей войны!

Я н к и. Чтобы показать вам, что вашей репутации мир не повредит, а принесет пользу. И еще — ради истины.

А р т у р. Но мы лжем. Мы ведь не рабы. Хотите с помощью лжи добиться правды?

Я н к и. Мы не лжем. Лишь делаем возможное. И мы могли быть рабами.

А р т у р. Никогда!

Я н к и. Вы кто?

А р т у р. Король.

Я н к и. А Кларенс?

А р т у р. Ваш секретарь.

Я н к и. Вы оба прежде всего люди, не так ли? Поймите, что все равны, когда они выползают из темного чрева на свет. Что, если бы какой-нибудь разбойник отнял вас у матери, увез за моря и воспитал в лесах далеких континентов, а разбойница вскормила бы вас грудью, — что знали бы вы после того о вашем королевстве? Никогда бы не узнали, если б кто-нибудь не сказал. Артур. Оставьте это.

Д о л л и. Все! Все! Хватит! Надоело!

Г о л о с  Д ж и м а (из хижины). Ты что-то сказала?

Д о л л и. Я сказала, что мне надоело! Все! Хватит!

Д ж и м. Баба!

Д о л л и. Все! Хватит! Что я, сумасшедшая — надрываться над мукой, когда ее можно купить! Давай, собирайся! Бери медвежью шкуру, ступай в город и продай ее, купишь муки, разной мелочи и принесешь домой! Другие мужики зарабатывают деньги!

Д ж и м. Как ты со мной разговариваешь?

Д о л л и. Вон, я сказала! Ты что, оглох?

М е р л и н. А ты меня не обманываешь?

У г о л ь щ и к. Волосы у них отросли. Значит, в пути уже давно.

М е р л и н. Они действительно здесь — в королевстве феи Морганы?

У г о л ь щ и к. Клянусь дыханием.

М е р л и н. Оно у тебя зловонно.

У г о л ь щ и к. Ну тогда родной матерью.

М е р л и н. И расспрашивают сброд, как он отнесется к войне?

У г о л ь щ и к. Да.

М е р л и н. И сброд отвечает, что ему все равно?

У г о л ь щ и к. Большинство говорит так.

М е р л и н. А остальные?

У г о л ь щ и к. Помалкивают.

М е р л и н. И никто не выказывает восторга?

У г о л ь щ и к. Никто, господин.

М е р л и н. А почему, как ты думаешь?

У г о л ь щ и к. Они… они ничего не выиграют, господин.

М е р л и н. Ты идиот, угольщик. Ступай, ходи по улицам, смешивайся с толпой и говори, что у Артура есть, что добыть. Понимаешь, скотина? Что там есть свобода, богатство и покой от рыцарей. Война для того, будешь говорить, чтобы нам здесь лучше жилось. Повтори, болван.

У г о л ь щ и к. Война для того, чтобы нам тут лучше жилось.

М е р л и н. Ну вот. А если тех двоих опять увидишь, срочно мне доложи.

У г о л ь щ и к. Ваш покорный слуга, господин.

Я н к и. Кто это ушел только что?

М у ж ч и н а. Угольщик.

Я н к и. Здешний?

М у ж ч и н а. Пришлый.

Я н к и. Откуда?

М у ж ч и н а. Жил в Долине Святости.

Ж е н щ и н а. Вы тоже туда ступайте. Тут нечего есть.

Я н к и. Но ведь он пришел оттуда.

А р т у р (очень голодный). Хотя бы крылышко?.. Я хорошо заплачу.

Ж е н щ и н а. Чем — отрыжкой?

М у ж ч и н а. С чего рыгать-то, когда ему жрать нечего?

Ж е н щ и н а. Пусть силки ставят, голодяги.

М у ж ч и н а. Может, не умеют. Вы вообще-то откуда путь держите?

Я н к и. С юга.

М у ж ч и н а. А мы как раз на юг собираемся.

Я н к и. Аппетит на войну разыгрался?

М у ж ч и н а. Не на войну, голодяги. На юг.

Ж е н щ и н а. Юг богатый, говорит угольщик. Там есть реформы.

М у ж ч и н а. Да, там у простых людей реформы. Вы, верно, знаете: их едят вареными или жареными? Иль просто сырыми?

Я н к и. Реформы не едят. Они от короля, благодаря им каждый ест досыта.

Ж е н щ и н а. Чего же тогда там не остались?

Я н к и. Думали, что здесь они тоже есть.

М у ж ч и н а. Здесь их нету. Потому и хотим раздобыть.

Я н к и. А может, фея Моргана утаила их от вас?

М у ж ч и н а. Да нет у нее ничего. Ее брат, король Артур, не дал их ей. Потому и собираемся их забрать.

Я н к и. Держу пари, что кое-какие реформы у феи Морганы есть, просто она не хочет вам давать, решила что самой пригодятся. А вы собираетесь драться с Артуровым войском за них; но, даже если и раздобудете, она все равно отберет.

М у ж ч и н а. Нет у нее ничего. Да, брат с сестрицей друг друга стоят. Не даст он ей ни одной, даже если б тыщу имел… А почему бы нам и не уступить ей парочку? Ведь она дала нам совет.

А р т у р. Хотя бы одно крылышко.

Ж е н щ и н а. Заткнись, голодяга! Жри свои реформы!

Я н к и. А если это вранье насчет реформ? Если угольщик не сказал правду?

М у ж ч и н а. Вы ж сами говорите, что реформы есть. Значит, тогда и вы лжец?

Ж е н щ и н а. Я давно заметила, что они чудные какие-то. Силков не умеют ставить.

Я н к и. Я только думаю, что если у Артура нет реформ, то все равно не следует идти против него войной. А если и есть, то ведь это не такие вещи, которые можно захватить и домой принести.

М у ж ч и н а. Да, да…

Я н к и. Предположим, вы победите короля, — так вот, я говорю вам: тогда вы победите и реформы, и вся бойня окажется напрасной.

М у ж ч и н а. Что ты заладил: «вы» да «вы». А какая разница между тобой и нами?

Ж е н щ и н а. Одна наверняка: мы сейчас будем есть жареную ворону, а они нет.

М у ж ч и н а. Погляди, не осталось ли немного соли. С солью ворона что фазан.

А р т у р. Откуда ты знаешь, какой вкус у фазана?

М у ж ч и н а. Я его слышу, голодяга. Когда произносишь слово «фа-за-ан!», сдается, что пробуешь фазанье мясо.

Ж е н щ и н а. Или молочного поросенка.

М у ж ч и н а. Не-е, одного «по-ро-сенка» мало. Надо добавить: «с корочкой». Тогда чуешь, как на зубах хрустит. Вот с лосем потруднее. «Лось» быстро выговаривается, не успеваешь подержать во рту. Ну скажи: «лось», — раз, и нету. Точно так же с оленем. А поскольку с лосем и оленем на слух ничего не получается, стало быть, надо пробовать их на зуб всамделишно. Уж нам доводилось их пробовать, верно, жена?

Ж е н щ и н а. И вдосталь.

А р т у р. Вы что же, посягнули на собственность короля?

М у ж ч и н а. Короля или шлюхи феи. Что-то ты странные речи ведешь. Уж не Артур ли ты?

Ж е н щ и н а. Не иначе он и есть. А другой — сказочный Хозяин.

М у ж ч и н а. Быть не может, чтобы Хозяин. Иначе бы хоть зайца словили. А ты никакой не Артур, не то потребовал бы побольше, чем воронье крылышко. Все равно вам пора стричься. С волосами скоро на дворян станете похожи.

А р т у р. Собственность Артура или феи Морганы — ты нарушил привилегию.

М у ж ч и н а. Ну и выражения у тебя!

Я н к и. Он малость не в себе.

Ж е н щ и н а. Оно и видать.

М у ж ч и н а. Все очень подозрительно. Верить теперь никому нельзя. Мы просто двинемся туда. И если там, куда придем, ничего не окажется такого, ради чего стоило перебираться, что же — останемся и поглядим: может, там хоть земля получше, может, вообще потеплее, и зеленее листва, и дерево покрепче — кто знает. Война — это перемена. Что нам терять? Может быть, жизнь. Но потерять ее можно и от удара камнем, укуса змеи, от волка и по воле королевы. Если все останется, как есть, и не будет войны, то не будет и никакой надежды. Да, голодяги, война — это надежда.

Я н к и. Оставайтесь дома, соседи. Не берите силой того, что можно получить любовью.

М у ж ч и н а. А кто нас любит? Кто нам что даст любовью?

Я н к и. Артур.

М у ж ч и н а. Неси соль, жена!

А л и с а н д а. Пресвятая матерь божья, я знаю, что не имею права ничего от тебя требовать: ведь я совсем перестала думать о тебе с тех пор, как у меня появился он, которого я так люблю, что на твою долю ничего не осталось. Ты, наверное, тоже считаешь ужасным, что он безбожник, как его теперь всюду называют после его ухода. Я люблю безбожника и потому забыла тебя. И вот сейчас молю тебя за него, моего безбожника. Он в опасности, и Кларенс с нашими друзьями отправился выручать его. Благослови, чтобы им посчастливилось, молю тебя. Хочу верить, что это ты послала им угольщика. Матерь божья, имей также в виду, что он, которого ты спасешь, не останется безбожником, если ты его выручишь из беды. Если же он теперь умрет, то умрет безбожником, а живой может принять веру, и, значит, пригодится тебе больше, чем мертвый. Спаси его, дева Мария; ведь любить — так сладко. И все, что я знаю о любви, — а знаю немало, — я расскажу тебе, когда попаду на небо, и ты будешь мне благодарна, что услышала мою молитву и спасла моего мужа. Но если ты не услышишь ее, то мне придется, пожалуй, отправиться в ад к чертям, и ты никогда не узнаешь, что же это такое — любовь, а я думаю, что тебя это все-таки должно интересовать, как женщину. Аминь.

М о н а х - с е к р е т а р ь (глядясь в зеркало). Мне кажется, брат, что все зависит от того, кто в него смотрится: ведьма узреет ведьму, я зрю лик эпохи. Тебе пособить, брат?

К л а р е н с. Выбирайте себе местечко. Шеф скоро придет.

У г о л ь щ и к. Если его не задержали.

Б и л л. У него свободный проезд.

У г о л ь щ и к. Кто им поверит.

М о л л и. Я, пожалуй, вытру пыль.

У г о л ь щ и к. Где очаг?

К л а р е н с. Мы варим электричеством.

У г о л ь щ и к. Это еще что такое?

Б и л л. Электричество? Вот то, что здесь светит, друг, и есть электричество.

У г о л ь щ и к. Это ничего мне не говорит. Разве что вижу: нам, угольщикам, делать здесь нечего.

К л а р е н с. Аппараты не трогай, Молли. Мы лучше сами их оботрем.

М о л л и. Принесите кто-нибудь цветов.

К л а р е н с. Сходи ты, угольщик. Мы с Билли проверим динамо.