Одиссей похолодел. А циклоп так и впился своим единственным глазом ему в лицо:

– И что же, добрый странник, где оставил ты свой корабль?

«Так я тебе и сказал», – подумал Одиссей. А вслух соврал:

– Буря разбила мой корабль о прибрежные скалы. Нам едва удалось спастись. И вот мы здесь – я и мои двенадцать спутников.

– Двенадцать? – переспросил Полифем, усмехаясь.

Ничего не успел добавить Одиссей. Потому что циклоп протянул свои цепкие руки, схватил двоих его товарищей, поднял и ударил с размаху оземь. Да так, что они остались лежать недвижимы.

Отпрянули остальные, кинулся прочь и Одиссей.

А циклоп поставил котел на огонь, кинул двоих убитых в кипящую воду, сварил и сожрал без остатка.

– Теперь их десять, – пробормотал он.

В неописуемый ужас пришли греки. Стали молить всемогущего Зевса о спасении – но, кажется, тщетно.

Циклоп же, окончив свой ужасный ужин, растянулся тут же на земле и захрапел преспокойно.

В отчаянии Одиссей обнажил меч и хотел было ударить циклопа – хотя и слишком мало у него было надежд убить его; но взглянул на громадную скалу у входа и понял: даже всем оставшимся людям не под силу сдвинуть ее с места. А значит, не смогут они выбраться из пещеры.

Ночь прошла в бесплодных думах. А наутро (о, ужас!) циклоп погубил еще двоих спутников Одиссея и съел их, как и тех двух несчастных. «Восемь», – сосчитал он. А затем отвалил скалу выгнал овец и коз и сам убрался с ними, но вход в пещеру заложил, как и накануне.

Весь день размышлял Одиссей и кое-что придумал (всё же не зря его называли хитроумным).

Отыскал он в пещере здоровенное бревно. Заострил его конец бревна своим мечом, а потом хорошенько спрятал.

Вечером Полифем вернулся со стадом. И снова (нам ужасно неприятно рассказывать об этом) убил двоих пленников. Убил и съел на глазах у других. И уже собирался завалиться спать, как подошел к нему Одиссей. Он изо всех сил старался казаться равнодушным, но у него получалось с трудом. И вот, собрав волю в кулак, Одиссей произнес довольно громко (и как можно более приветливо):

– Не хочешь ли, любезный Полифем, закончить трапезу глотком доброго вина?

(Ты же помнишь: у Одиссея было с собою вино, приготовленное, увы, для более приятных случаев!)

– Ты еще спрашиваешь? – прохрипел циклоп. – Наливай!

(Здесь надо сказать, что грубые и невежественные циклопы похожи на грубых и невежественных людей – только и ждут, как бы им попьянствовать: это им кажется чрезвычайно веселым занятием.)

Одиссей поднес циклопу полную чашу. Тот мигом осушил ее и потребовал вторую. А после третьей единственный глаз его заволокло туманом, и он как будто даже подобрел немножко. Он зевнул и сказал:

– Пожалуй, ты и правда неплохой гость, грек. А ведь я даже не знаю твоего имени. Назови мне его – и не забудь налить еще вина! И в ответ обещаю тебе свою особую милость!

Одиссей только головой покачал.

– Меня зовут Никто, – солгал он. – Это красивое греческое имя[5].

Полифем важно кивнул.

– Вот и превосходно, Никто, – сказал он. – А теперь слушай мою особую милость. Я съем тебя последним! Надеюсь, ты останешься доволен!

С этими словами он громко икнул. Выглотал еще одну поднесенную посудину, охмелел и повалился на землю. Минуту спустя он уже храпел, да так, что в очаге трепетало пламя.

К этому-то очагу Одиссей с товарищами и подтащили бревно с заостренным концом. Хорошенечко обожгли острие на огне, чтобы оно раскалилось докрасна и обуглилось. А потом прицелились – и с размаху вонзили острие прямо в глаз злобному циклопу!

Страшным голосом заревел Полифем. Вырвал он из глаза дымящийся кол и принялся размахивать им во все стороны, надеясь достать обидчиков.

Теперь он был слеп – но по-прежнему ужасно силен! А его злоба только удесятерилась.

Он орал так громко, что на его голос сбежались все соседи-циклопы. Им было вовсе не жалко раненого (злые великаны, подобно злым людям, только радуются чужой беде), но они хотели знать, кто же сумел так изувечить их могучего соседа.

– Что случилось с тобой, Полифем? – спрашивали они. – Кто тебя обидел?

– Никто! – отвечал слепой циклоп. – Никто-о! Ты помнишь: именно таким именем назвался предусмотрительный Одиссей.

– Ну, если никто, тогда незачем и реветь так громко, – рассудили циклопы, даже несколько разочарованные. – Значит, это сам Зевс тебя наказал. Вот и умолкни, а мы пойдем спать.

И они удалились. Циклоп же, осыпая их ужасной бранью, опять завалил вход обломком скалы.

– Никто у меня отсюда не выйдет, – приговаривал он.

Одиссей с друзьями так и сидели в своем укрытии до утра: ведь выбраться из пещеры они по-прежнему не могли. Теперь им оставалось только ждать счастливого случая и надеяться, что Одиссей снова придумает какую-нибудь хитрость.

Утром Полифем, продолжая стонать и ругаться, отодвинул скалу и стал выпускать свое стадо в поле. Греки решили, что среди овечек и коз проскользнут на волю и они – но не тут-то было! Каждую свою козу и каждую овечку подозрительный великан останавливал, ощупывал и похлопывал по спине громадными своими ладонями.

Тогда Одиссей придумал связать самых мохнатых баранов по трое – и между ними, под бараньими животами, привязал по одному человеку из своей команды (их осталось не так уж много, и нам грустно их считать). Вот так, укрывшись под тонкорунными барашками, и вышли – один за другим – спутники Одиссея из страшной пещеры на вольный воздух, туда, где веял легкий морской ветерок и светило солнышко.

Одиссей с грустью глядел им вслед: ведь его самого привязать было некому! И к тому же от всего стада остался лишь один последний баран. Правда, самый крупный и сильный.

Делать нечего – Одиссей присел, вцепился руками в густую шерсть на брюхе этого барана (а шерсть эта была очень длинной) – и кое-как, на корточках, стал продвигаться к выходу.

И надо же было такому случиться, что этот большой баран, вожак стада, ходил у хозяина в любимчиках! И вот Полифем остановил его, ощупал морду, узнал – и стал жаловаться ему на свою беду, стал рассказывать, как обманул и обидел его дерзкий грек Никто. Знал бы он, что «Никто» в это самое время сидит под бараньим пузом, обмирая от страха и ожидая, что с минуты на минуту циклоп раскроет его хитрость и схватит своими ручищами.

Но Полифем не учуял врага. Он погладил барана в последний раз и подтолкнул его к выходу.

Так Одиссей и его друзья оказались на свободе. Поскорее кинулись к своим кораблям и отошли подальше от берега.

И когда они почувствовали себя в безопасности, Одиссей повернулся в сторону циклопьего острова и громко прокричал:

– Слушай, злой Полифем! Своей дикой жестокостью ты сам навлек на себя несчастье. Теперь ты больше не будешь пожирать беззащитных странников!

Услыхал такое Полифем и только сейчас понял, что пленники спаслись. Пусть теперь он остался без единственного глаза – зато уха-то у него осталось целых два! В ярости он отломал громадный утес, поднял над головой и запустил в ту сторону, откуда доносился голос.

Бросал циклоп высоко и далеко, но гребцы налегли на весла – и камень обрушился в воду за самой кормой. А упрямый Одиссей окликнул циклопа еще раз:

– Знай, Полифем, что ослепил тебя не «никто», а сам Одиссей, царь Итаки!

В открытом море встретили их спутники на других кораблях, и все вместе отправились они прочь от зловещего острова.

Новая земля, которая встретилась Одиссею, казалась прекрасной и благодатной. Но Одиссей уже не доверял красоте и великолепию.

Высадившись на берег, греки разделились на два отряда и бросили жребий: кому идти в глубь острова, а кому стеречь корабли.

Идти на разведку выпало двенадцати морякам во главе с начальником отряда – его звали Эврилок. Они отправились в путь и довольно скоро увидели перед собой роскошный дворец. Навстречу им из ворот выбежали самые настоящие львы и тигры – но не успели путники испугаться, как звери принялись ластиться к ним и мурлыкать, как будто приглашали войти внутрь.

Перед ними был дворец волшебницы Цирцеи[6]. Это она своим чародейским снадобьем превратила львов и тигров в послушных котят.

Чрезвычайно ласково встретила Цирцея гостей. Пригласила во дворец и усадила за стол. Только Эврилок не спешил войти вместе со всеми. Он остался за дверьми, прислушиваясь и присматриваясь. Отчего-то ему не нравилось здесь, да и сама хозяйка – милейшая Цирцея – не нравилась.

А тем временем в пиршественном зале колдунья угощала пришельцев. Сама подавала им чаши с вином, и они пили. А после Цирцея дотронулась до каждого драгоценным жезлом, и все они превратились в свиней.

Лишь разум сохранила морякам колдунья – верно для того, чтобы было им еще обиднее.

Горестно хрюкали свиньи, когда прислужники Цирцеи прутьями и палками загоняли их в хлев. А осторожный Эврилок, который (один из всех) остался человеком, в это время уже бежал со всех ног к кораблю.

С удивлением и с ужасом выслушал Одиссей его рассказ. Понял он, что с колдуньей шутки плохи и что его спутников ждет незавидная участь – навеки остаться свиньями. А что, если колдунья велит зарезать их?

Одиссей отправился ко дворцу Цирцеи. Он еще не знал, что предпримет, и полагался разве что на удачу и на помощь богов (которые так часто его подводили!).

Однако на этот раз его просьба была услышана. По дороге ему встретился красивый и стройный юноша – то был бог Гермес, принявший облик человека.

– Я послан, чтобы помочь тебе, Одиссей, – сказал Гермес. – Мы на Олимпе решили, что Цирцея слишком уж расшалилась. Но ты ее не бойся. Возьми этот корень, истолки его в порошок и брось незаметно в чашу, когда будешь пить колдуньино вино! И держи при себе острый меч – на всякий случай!

Поблагодарил Одиссей посланца богов – и последовал его совету.

Приветливо встретила его Цирцея, как и всех его спутников. Налила ему в чашу заколдованного вина; Одиссей же, улучив минуту, высыпал туда свой порошок. Дождавшись, пока гость выпьет вино, волшебница коснулась его своим волшебным жезлом.

– А теперь ступай в хлев и валяйся в грязи! – повелела она.

Но отрава не подействовала. Одиссей не захрюкал и не встал на четыре ноги. Вместо этого, он выхватил свой меч и занес его над головой колдуньи. Испугалась она и упала на колени, умоляя сохранить ей жизнь.

– Кто ты, пришелец? – воскликнула она. – До сей поры никто не мог избегнуть моих чар. Уж не хитроумный ли ты Одиссей? Боги предсказали, что ты придешь ко мне!

– Это именно я, – отвечал Одиссей. – Сию же минуту верни моим товарищам их прежний облик!

– Я все исполню, – пообещала Цирцея, – только вложи меч в ножны!

Тогда Одиссей заставил ее дать нерушимую клятву богов, что она не причинит вреда ни ему ни его людям. Колдунья согласилась – и, надо отдать ей должное, клятвы своей не нарушила. Выгнав свиней из хлева (те радостно захрюкали, увидав Одиссея), она намазала каждую волшебной мазью – и свиньи снова стали людьми. Да что там, они стали еще сильнее и краше, чем были!

Товарищи обступили Одиссея, обнимали и благодарили его, и их неподдельная радость тронула даже Цирцею.

– Как любят они тебя, герой, – тихо сказала она. – Я бы тоже любила тебя, если б ты был моим мужем.

Одиссей поглядел на нее и улыбнулся.

Целый год жил Одиссей с друзьями на острове Цирцеи, проводя дни и ночи в удовольствиях. Но не забыли они о доме. Истек год, и пришел Одиссей к Цирцее, и попросил ее отпустить их на родину.

– Я не смогу удержать тебя, герой, – ответила волшебница с грустью. – Но я знаю, много опасностей ждет тебя на пути домой. Много будет великих соблазнов. Берегись манящих голосов с моря! Не слушай их – и сделай так, чтоб никто их не слышал!

Тогда Одиссей еще не знал, что этот ее совет пригодится очень скоро.

* * *

Как только зажглась утренняя заря на небе, покинули греки остров Цирцеи. Долго плыли они и услышали чудесное пение. Божественно красивые девичьи голоса как будто звали к себе, и их хотелось слушать и слушать, и плыть к ним ближе и ближе.

Это были сирены, коварные морские русалки – если тебе так будет понятнее. Одиссей слышал о них от Цирцеи. Чудным пением эти сирены завлекали мореходов к себе на остров – а там губили без пощады.

Одиссей едва успел приказать своим спутникам залепить себе уши воском. Себя же он велел привязать к мачте, но уши залеплять не стал.

Только он попросил товарищей: что бы ни случилось, они не должны ни в коем случае его отвязывать.

И вот гребцы взялись за весла, и корабль быстро побежал мимо острова сирен. И пение их звучало все громче и громче, и было оно все сладостнее.

– О, плыви же к нам, великий Одиссей! – взывали сирены. – Нет в мире равных тебе! Направь же к нам свой корабль и раздели с нами наше вечное счастье. Нет ничего, что сравнилось бы с этим наслаждением!

Одиссей, привязанный к мачте, был уже готов поддаться на их уговоры.

И только когда скрылся из виду опасный остров, встали из-за весел его спутники, вынули воск из ушей и отвязали своего предводителя.

– Я благодарен вам, друзья, – сказал им Одиссей и обнял каждого.

Но знал он, что очень скоро потеряет многих в следующем смертельном испытании, пройдя между Сциллой и Харибдой.

* * *

Не прошло и нескольких часов, как мореходы увидели вдали высокие скалы, а над ними клубы черного дыма – и услышали ужасный плеск и гул, будто кто-то заглатывал целое море. Это и была Харибда, бестелесное морское чудо, ненасытная глотка, гигантский водоворот. Во тьме среди скал таилась она, крутила и вертела морскую воду и затягивала в пучину любой корабль, подошедший слишком близко.

Но если сторонишься Харибды, неизбежно подплывешь к Сцилле – другому чудовищу, обитавшему в пещере на соседнем утесе. Говорили, что Сцилла имеет женское тело, а на нем – целых шесть громадных собачьих голов с острейшими зубами, и эти головы постоянно лают и визжат. Говорить-то говорили, но мало кому довелось своими глазами увидеть Сциллу и услышать ее лай и визг. А те, кому довелось, больше уже ничего не могли рассказать.

Между двумя скалами, между Сциллой и Харибдой, оставался лишь узкий пролив, шириною в расстояние полета стрелы. И вот в этот-то пролив сильнейшее течение несло корабль Одиссея.

Гребцы в страхе побросали весла. И тогда Одиссей воскликнул:

– Друзья! Много бед мы видели, многих избежали опасностей! Не теряйте же мужества. Возьмите в руки весла. Правьте подальше от водоворота!

Моряки послушались. Налегли они на весла, что было сил, и корабль понесся в пролив – туда, где шумела Харибда. Одиссей видел, как поглощает она морскую воду. Волны бурлили и клокотали возле ее громадной пасти, а в ее чреве, как в котле, кипела вода и морская тина пополам с камнями. Когда же извергала Харибда воду обратно, потоки захлестывали соседние скалы и шум стоял такой, что не было слышно собственного голоса.

Но корабль Одиссея на гнущихся веслах проскользнул мимо. Только краем задела его ненасытная Харибда, лишь чудом не увлекла в пучину.

Уже казалось, что самое страшное позади, когда в пещере на соседней отвесной скале проснулась Сцилла.

С ревом и лаем она бросилась на корабль. Вытянула все свои шесть длинных шей с шестью собачьими головами. В пасти у каждой было по три ряда зубов. И каждая пасть схватила по человеку!

Одиссей поднял копье. Но Сцилла даже не заметила его. Он успел лишь увидеть, как бились в ее зубах шестеро его товарищей – они отчаянно кричали и звали на помощь, но Сцилла только крепче сжимала свои пасти. У входа в свою пещеру она сожрала их всех – и на время успокоилась.

Корабль без шестерых гребцов потерял ход, но больше ему ничто не угрожало.

Одиссей опустил голову. Он с самого начала знал, что так будет. Знал он и то, что шестиголовая Сцилла может схватить лишь шестерых – но в Харибде они погибли бы все до одного.

Этот выбор тяжким грузом лег на его сердце.

Нам грустно рассказывать об этом. Но историю Одиссея люди запомнили навеки. Теперь, когда кому-то приходится выбирать между плохим и очень плохим решением, про него говорят: «он должен проплыть между Сциллой и Харибдой».

Ты знаешь, и в наши дни такое происходит довольно часто.

* * *

Остались позади Харибда со Сциллой. Убитые горем товарищи Одиссея угрюмо молчали, и Одиссею нечего было сказать им.

Когда вдали показался остров, Одиссей смотрел на него без радости. Ведь это был остров Тринакрия[7], остров бога солнца, Гелиоса. В любой другой день Одиссей был бы счастлив встретить эту благословенную землю, но не сегодня.

На солнечном острове паслось священное стадо бога солнца. Златорогие эти быки были самыми красивыми в мире, и Гелиос любовался ими, когда катился по небу в своей колеснице с востока на запад.

Одиссей сказал друзьям:

– Поверьте мне, лучше бы нам обойти этот остров стороной.

Ему возразил Эврилок – тот самый, что избежал когда-то чар Цирцеи:

– Как жесток ты, Одиссей! Может быть, ты целиком отлит из меди, раз не знаешь усталости? Но мы все – простые люди, и мы утомлены до крайности. Сколько ночей провели мы без сна, сколько дней – без сытной еды, а ты запрещаешь нам сойти на берег!

Нет, Одиссей не был выкован из меди. У него не было сил спорить.

И вот греки пристали к острову. Корабль вытащили на песок и спрятали в прибрежной пещере – и только успели это сделать, как поднялся ветер, небо заволокло темными тучами, и началась настоящая буря. Она длилась несколько недель.

Понемногу закончились все припасы, и путешественники страдали от голода – и если о чем и мечтали, так это о куске горячего мяса.

Однажды, пока Одиссей спал, голодный Эврилок уговорил остальных пойти за добычей. Охотники набрели на стадо священных быков Гелиоса, убили пару самых жирных и притащили в пещеру.

– Что же вы наделали, глупцы! – воскликнул он. – Вы убили священных быков. Теперь нас всех ждет страшная кара!

Греки и сами поняли, что совершили непоправимое.

Прошла ночь. Наутро они поспешно погрузились на корабль, желая поскорее покинуть остров Гелиоса.

Но лишь только скрылась из глаз Тринакрия, как небо вновь потемнело – это громовержец Зевс собрал над головами греков грозовые тучи. Налетел ветер, и мачта треснула и сломалась – а в следующий миг молния ударила в корабль и разбила его в щепки.

Девять дней носился он по морю, а на десятый день волны выбросили его на удивительный остров Огигия, где жила красавица-нимфа Калипсо.

И пришлось ему задержаться на этом острове надолго!

* * *

Но что же происходило в это время у Одиссея дома?

Остров Итака остался без правителя. Отец Одиссея, Лаэрт, был уже слишком слаб, чтобы править твердой рукой, а сын – Телемах – слишком молод. Когда Одиссей оказался на острове у Калипсо, было Телемаху всего лет одиннадцать или двенадцать!

Многие в народе уже перестали ждать своего царя, Одиссея. Никто не мог сказать, где он и что с ним. Никто из его товарищей не вернулся. Решили люди, что он вместе со своими спутниками сгинул в морской пучине.

Ждали Одиссея лишь отец, жена, сын и служанка, старая Эвриклея, которая когда-то нянчила его самого, а теперь нянчила его сына.

Ждал хозяина и верный пес Аргус.

Хуже всего было вот что: к прекрасной Пенелопе, супруге Одиссея, мало-помалу начали свататься знатные женихи из окрестных мест. Одиссея они считали погибшим – а царский престол свободным. А ведь тот, кто женится на царице, и сам сделается царем! Конечно, в богатом доме Одиссея мечтал поселиться каждый.

И вот эти женихи-захватчики стали являться к Пенелопе едва ли не каждый день. Приходили они с богатыми дарами, но уходить не спешили и оставались при дворе надолго.

Эти наглецы изо дня в день пировали и бесчинствовали, да еще задирали друг друга: каждый считал, что он-то и станет новым избранником царицы!

Пенелопа глядела на все это с тяжелым сердцем. Она была верной женой и даже помыслить не могла о новом замужестве. Но люди в один голос говорили ей, что пора уже забыть Одиссея, что никогда он не вернется, – а ведь княжеству нужен правитель!

Но Пенелопа была непреклонна. Не придумав ничего лучшего, она решила тянуть время. Пенелопа объявила женихам, что не выйдет замуж, пока не умрет отец Одиссея – старик Лаэрт. Мало того: обещала Пенелопа лично соткать богатый погребальный покров для тестя. Но хоть и ткала она не покладая рук, покрывало никак не увеличивалось в размерах.

Был у Пенелопы секрет: все полотно, сотканное за день, ночью втайне она распускала и с утра начинала работу заново. Да и старый Лаэрт вовсе не спешил умирать, пусть даже и будет готов его похоронный саван. Он ждал сына из-за моря и был уверен, что еще увидит его.

Юный же Телемах только и мечтал, что о возвращении Одиссея. Он ненавидел женихов матери, всех до единого, да и на нее сердился за то, что не может она их прогнать.

Так и пролетали дни, и месяцы, и годы летели, а от Одиссея все не было вестей. Но подрастал Телемах, и сам себе он поклялся непременно дождаться отца – вдвоем они уж наведут порядок в своем царстве.

* * *

Ну, а Одиссей, как ты уже знаешь, в это время томился на острове Огигия, у нимфы[8] Калипсо.

Остров этот был прекрасен. Весь он был покрыт зелеными лугами и рощами, возвышались на нем вечнозеленые кедры и кипарисы, среди трав цвели фиалки и лилии.

Был там и каменный грот, весь увитый виноградными лозами, с которых свешивались спелые гроздья. В этом гроте жила вечно юная нимфа Калипсо. Годы шли, а она не старилась.

Только дни Калипсо текли безрадостно. Чаще всего она развлекала себя тем, что пряла золотым челноком чудесную пряжу, ткала прекрасную ткань с прихотливыми узорами и шила из нее платья. Но некому ей было показать свои творения, никто не приплывал на остров.

Конечно, когда волны принесли сюда Одиссея, нимфа Калипсо сразу же влюбилась в него. Но Одиссей не мог ответить ей взаимностью. Нимфа никогда нигде не бывала, кроме своего острова, и поговорить с ней было не о чем. С таким же успехом можно было влюбиться в ручеек или в деревце: Одиссей скучал с ней, но бедная Калипсо не могла понять почему.

Дни напролет сидел Одиссей на морском берегу, печальный и одинокий, и смотрел вдаль – но не появлялось на море ни единого паруса, и все так же далека и недостижима была его родина.

Не раз предлагала ему простодушная Калипсо остаться с нею навсегда. «Посмотри, как я красива, – говорила она. – Скажи только слово, и мы всегда будем вместе – бессмертные, вечно молодые!»

Но Одиссей не соглашался стать бессмертным такой ценой. Навсегда уйти от мира для того, чтобы остаться вечно юным, – это больше похоже на смерть, чем на жизнь. А Одиссей был полон жизни – может быть, за это и полюбила его Калипсо.

Провел он на зачарованном острове семь лет и даже не заметил, как они пролетели.

Но все эти годы он мечтал вернуться домой.

И вот наконец боги на Олимпе услышали мольбу Одиссея, а может, им просто надоело играть его судьбой?

И тогда молодой бог Гермес, уже знакомый Одиссею, с радостью согласился выполнить волю богов. Он надел свои крылатые сандалии[9], взял волшебный жезл вестника и быстрее ветра понесся над морем. И очень скоро достиг Огигии.

Нимфу Калипсо он нашел в ее гроте. Сидела она, задумчивая, и пряжа была в ее руках. Она уже знала, что скажет ей Гермес, посланник богов.

И все же, увидев его, Калипсо улыбнулась и предложила ему чашу амброзии и виноградного нектара. Угостившись, Гермес спросил:

– Где же гость твой, Калипсо? Почему он не рядом с тобою?

– Мой гость не любит меня, – призналась Калипсо. – Его ты всегда сможешь застать на берегу. Он смотрит вдаль, в сторону родной земли.

– Скоро он ее увидит. Такова воля Зевса.

– Позволь мне спросить его еще раз, не пожелает ли он остаться.

– Спроси, Калипсо. Но спроси лишь однажды. И если он не согласится, не чини ему препятствий.

Сказав так, Гермес покинул остров.

Когда он скрылся из виду, Калипсо вышла на берег и приблизилась к Одиссею. Тот сидел, погруженный в свои печальные мысли, и даже не заметил ее.

– Ты даже не смотришь на меня, Одиссей, – сказала нимфа с укором. – А ведь я принесла тебе добрую весть.

Одиссей вскочил на ноги:

– Меня помиловали боги? – спросил он. – Я смогу увидеть жену и сына?

Вздохнула Калипсо.

– Боюсь я спрашивать тебя, но и промолчать не смогу. Они так дороги тебе, эти люди? Но ведь они состарятся и умрут. Умрешь и ты. Неужели ты не хочешь быть вечно молодым – здесь, со мною? Неужели ты выберешь смерть?

– Нет, Калипсо. Я выберу жизнь. Поэтому отпусти меня к живым и смертным.

Грустно стало нимфе – но сдержала она свое слово.

По ее совету (и не без помощи волшебства) срубил Одиссей несколько деревьев и соорудил крепкий плот с высокой мачтой. А превосходное полотно, что ткала Калипсо в своем гроте, она подарила ему на парус.

Укрепил Одиссей парус на мачте, и свежий ветер повлек его плот прочь от острова.

* * *

Восемнадцать дней плыл Одиссей на плоту. Небо было ясное, и он мог определять путь по звездам. Наконец приблизился – нет, не к родной Итаке, а к острову Скерия, земле феакийцев[10]. Земля эта лежала не так уж и далеко от Итаки, и помнил Одиссей, что там правит мудрый царь Алкиной с супругой Аретой.

Думал Одиссей, что этот остров будет последней остановкой на пути домой. Но и здесь его ждали тяжелые испытания!

Не успел Одиссей подплыть к острову на своем неповоротливом плоту (который изрядно потрепали волны), как заметил его бог Посейдон. Заметил – и не удержался, чтобы не наказать напоследок. Ударил Посейдон своим трезубцем по морю, и вот прямо над Одиссеем закрутился черный смерч – да такой, что мигом разломал и разнес его плот по бревнышку!

Сам же Одиссей оказался в воде. Изо всех сил он пытался выплыть, но намокшая одежда тянула его на дно. Уже скрывшись под водой, сумел он кое-как сорвать штаны и рубашку – и вот так, совсем голый, вынырнул на поверхность.

Увидел его Посейдон в столь жалком виде – и расхохотался.

– Ну теперь довольно с тебя! – воскликнул он. – Ты меня рассмешил, я тебя прощаю. Только помощи от меня не жди. Выплывай сам, упрямец.

Так крикнул Посейдон – и погнал морских коней к своему подводному дворцу.

* * *

Одиссей сам не помнил, как добрался до берега. Чуть живой от усталости, он повалился кучу сухих водорослей и уснул.

А с первыми лучами зари юная царевна Навсикая, дочь феакийского правителя Алкиноя, отправилась со своими подругами к берегу моря – прямо туда, где спал среди листьев усталый Одиссей. Вот так решила подшутить над ней Афина Паллада.

Девушки выстирали платья и развесили их сушиться. Искупались в море, а затем принялись играть в мяч.

Выше всех подбросила мяч царевна Навсикая. Далеко он полетел и шлепнулся рядышком со спящим Одиссеем!

Тот проснулся и вскочил на ноги. Очень странно выглядел он – высокий, обросший длинными волосами, весь облепленный водорослями и листьями! Девушки, увидев его, в страхе разбежались. Одна лишь Навсикая осталась стоять как зачарованная.

Одиссей тоже увидел девушку и поразился ее красоте. Но он не решился подойти ближе – боялся ее напугать. Только заговорить с ней осмелился он:

– О прекрасная дева! Я вижу, ты испугана. Не страшись меня, я всего лишь скиталец, потерпевший кораблекрушение. Прогневались на меня боги, и даже теперь, на полпути к дому, произошло со мною новое несчастье. Не бойся, милая девушка, и помоги мне. Принеси хотя бы лоскут материи, чтобы я мог прикрыть наготу, и покажи дорогу к ближайшему городу!

В смятении Навсикая слушала нежданного гостя. Старалась она не смотреть в его сторону но голос его казался ей приятным. Сразу решила она помочь Одиссею – но постаралась не выдать своих чувств: все же она была гордой девушкой.

– Чужеземец, – сказала она. – Слова твои учтивы, и речь выдает знатного человека. Ведь и я – дочь здешнего царя, мудрого Алкиноя. Знаю я, что боги могут осердиться и на знатных, и на простых; но я верю, что больше не будут они гневаться на тебя.

Поклонился ей Одиссей. А Навсикая отыскала среди своих платьев превосходную тунику из тонкой материи. Одиссей оделся и подпоясался, расчесал волосы – и незримая богиня Афина Паллада, улыбнувшись снова, вернула ему всю его красоту и силу!

Скоро добрались они до ворот дворца. Это был огромный и роскошный дворец, с фруктовым садом и золотыми статуями, да и весь город феакийцев выглядел несказанно богатым.

В главном зале их уже ждали Алкиной и царица Арета.

Как смиренный путник Одиссей попросил у них помощи и защиты.

Не стал он называть свое имя: не был уверен Одиссей, что царь Алкиной по-прежнему в дружбе с Итакой – ведь прошло без малого двадцать лет, и за эти годы всё могло измениться! Алкиной же не стал его расспрашивать. Только подумал он, что лицо странника ему знакомо.

Царь взял гостя за руку и усадил рядом с собой. Угостил самыми лучшими яствами и вином. Рано или поздно, думал он, гость сам все расскажет.

Так и случилось. Одиссей понял, что не встретит он врагов среди феакийцев. Мало-помалу он поведал царю и царице о многих случившихся с ним несчастьях. Слушала его и Навсикая – слушала, вздыхала и краснела еле заметно. Рассказал Одиссей и про жестокого циклопа Полифема, и про Сциллу с Харибдой. Нет, он не жаловался – но и правды не скрывал.

Царь феакийцев слушал гостя с уважением. Тут же он принял решение: дать Одиссею все, что тот попросит, снарядить для него корабль и помочь ему вернуться на родину.

Наконец, после пира царь пригласил всех пойти на городскую площадь: там должны были состояться состязания лучших феакийских силачей и атлетов. Специально для гостей самые сильные и ловкие юноши соревновались в борьбе, в кулачном бою, в беге, в метании диска. В разгаре были состязания, когда молодой силач Эвриал приблизился к зрителям и обратился к ним:

– Не желает ли кто из гостей принять участие в играх? Быть может, какой-нибудь герой, прибывший издалека, захочет сразиться с нами, феакийцами?

Говорил так красавец Эвриал – а сам все посматривал на царскую дочь. Легко понять, что он (как и многие) желал добиться ее расположения. Но Навсикая что-то уж больно благосклонно глядела на пришельца. Вот поэтому и говорил так дерзко Эвриал. Остальные юнцы зашумели одобрительно. Одиссей понял, что ему брошен вызов. Но он не спешил отвечать. Был он старше и мудрее этих мальчишек, и не хотелось ему затевать ссору на глазах у доброго Алкиноя.

Но Эвриал подошел ближе и воскликнул заносчиво, глядя прямо на Одиссея:

– Странник! Теперь вижу я, что не можешь ты равняться с нами, молодыми атлетами. Ты, наверное, из уважаемых купцов? Наверно, занимаешься ты торговлей, прячась за спинами воинов? Тогда я беру назад свое предложение!

Нет, такой обиды нельзя было стерпеть. Грозно нахмурил брови Одиссей. И ответил вот как:

– Обидное и глупое ты молвил слово, Эвриал. Боги часто скупятся на подарки; вот и тебя одарили они силой, но совсем не дали мудрости. Ты оскорбил меня своей речью, но знай: бывал я во многих боях и участвовал во многих поединках. Много я видел горя, многих потерял друзей и устал тоже сверх всякой меры. И всё же я приму твой вызов. Теперь смотри!

С этими словами поднял Одиссей с земли увесистый камень – первый, что попался под руку, – размахнулся – и запустил его могучей рукой далеко-далеко, в сторону моря. Просвистел камень над головами феакийцев, и все местные силачи проводили его взглядами. Упал булыжник далеко в море, и тогда сказал Одиссей:

– Что ж, кидать камни – дело нехитрое. Но я готов состязаться с любым из вас в беге, в кулачном бою или в борьбе, на выбор или по очереди!

Тут поднялся сам царь Алкиной, обнял сердитого гостя и сказал ему с улыбкой:

– О славный чужеземец! Вижу я, что дурную игру затеял Эвриал. Вижу и то, что нет тебе равных среди наших атлетов. Прошу тебя: не наказывай Эвриала за его глупость. Он слишком молод, чтобы понять, кто стоит перед ним!

Внимательно посмотрел Одиссей на Алкиноя – и улыбнулся.

А пристыженный Эвриал смутился и покраснел. Снял он свой меч, чьи ножны и рукоять были богато украшены драгоценными камнями, и подал Одиссею со словами:

– Прости меня, странник! Если я обидел тебя, то пусть мои слова унесет ветер. Забудь их! Возьми в подарок этот добрый меч. Да пошлют тебе боги счастливое возвращение на родину. Кажется мне теперь, что не имел я права с тобою соперничать.

И ответил Одиссей:

– Пусть хранят боги и тебя, Эвриал. И не жалей никогда, что отдал мне свой меч во искупление обиды. Это – поступок взрослого мужчины, это подарок героя!

Так закончился этот день. А на следующий день на большом корабле с пятью десятками гребцов отплыл Одиссей на родную Итаку.

Но перед отходом обнял он царя Алкиноя и признался, что он – не кто иной, как Одиссей, царь Итаки, и что отныне он – его верный друг и союзник. И сказал Алкиной:

– Давно я узнал тебя, Одиссей. И все ждал, когда же ты откроешь свое славное имя. Но не сомневайся: даже если бы и не знал я тебя раньше, все равно предложил бы тебе свою дружбу.

Ударили весла о воду, отплыл корабль Одиссея, и в скором времени феакийский берег скрылся вдали. Усталый же Одиссей лег на дне судна, завернулся в плащ – и уснул крепким сном.

* * *

Пока Одиссей спит, мы расскажем, что происходило в это время в его дворце на острове Итака.

Ты уже знаешь, что там творились настоящие безобразия. Знатные молодые люди настойчиво добивались руки Одиссеевой жены Пенелопы, и никто не мог их урезонить; вот уж несколько лет женихи пировали и буйствовали, и самым нечестивым из них был некий Антиной, молодой и невоспитанный бездельник.

Больше всего любил этот Антиной издеваться над Телемахом, сыном Одиссея. Тот уже вырос – было ему лет семнадцать или восемнадцать – и стал таким же смелым и гордым, как отец. Но Антиной знал, как обидеть Телемаха. Раз за разом повторял он ему одно и то же:

– Ты – просто глупый мальчишка, а никакой не царевич. Ты – ничто без своего отца. А отец твой уже не вернется. Поэтому ты навсегда останешься ничтожеством. А я скоро женюсь на твоей матери и сам стану править Итакой! А тебя я выгоню из города, можешь в этом не сомневаться.

– Никогда, – сердито отвечал Телемах. – Мои люди не позволят тебе.

– Чепуха. Нет у тебя никаких людей. Разве что старая твоя нянька, Эвриклея, придет к тебе, чтобы утереть слезы!

– Моя мать не позволит, – говорил Телемах. – Я ее единственный сын.

– И это тоже чепуха. Даже мать забудет тебя, когда я стану ее мужем. Женщины так изменчивы! Хотя откуда тебе знать, ты еще мальчишка!

Тут Телемах готов был полезть в драку. Но он, и правда, был один, а вместе с Антиноем всегда были его рослые и сильные приятели, вооруженные мечами. Шумной компанией они слонялись по дворцу, и все меньше места в нем оставалось сыну Одиссея.

Бедная Пенелопа не знала, что делать и у кого просить помощи.

– Послушай меня, сын, – сказала она однажды юному Телемаху. – Я верю, что у нас еще остались друзья. Если старые товарищи твоего отца узнают о нашей беде, неужели не придут они на помощь? Я помню Нестора, правителя Пилоса; помню и Менелая, царя спартанцев. Возьми корабль – я знаю, старые моряки послушают тебя, – и отправляйся к ним. Пусть они посоветуют, как нам быть.

Нестор радушно встретил сына своего старого друга. Он был рад видеть, как вырос и возмужал царевич Итаки. Долгие беседы вел Нестор с Телемахом; рассказывал он о том, как сражались они рядом с Одиссеем; каким премудрым и смелым был Одиссей, и как с его легкой руки война закончилась победой греков.

Но не знал Нестор, что случилось с Одиссеем после того, как они расстались у берегов Трои много лет назад.

Царь Менелай выглядел суровым и неприветливым. Но Телемах рассказал ему о своих бедах и тревогах, и Менелай задумался.

– Недавно видел я сон, которому склонен верить. В этом сне морской бог Протей, сын самого Посейдона, поведал мне, что Одиссей томится на острове Огигия, у вечно юной нимфы Калипсо. Трудно покинуть ее остров, трудно и попасть туда, даже если нарочно его ищешь. Но Протей сказал мне также, что испытания Одиссея подходят к концу. Боги согласны его отпустить. Возвращайся на Итаку, царевич, и жди возвращения отца.

Телемах даже покраснел от радости. Он еще не знал, что негодяи-женихи во главе с Антиноем сговорились убить его, как только он ступит на берег.

* * *

А что же делал в это время Одиссей?

Как мы уже знаем, он распрощался с царем феакийцев и отплыл на родину. Всю дорогу проспал он, потому что уж очень много пережил за последние дни и месяцы – и плохого, и хорошего. Говорят даже, что прямо так – спящим – его и вынесли на берег добрые моряки-феакийцы. Одиссей проснулся на родном берегу и поначалу даже не понял, что возвратился домой.

Все-таки прошло почти двадцать лет.

Мало-помалу стал Одиссей узнавать родные скалы, деревья и тихую бухту, где пристал феакийский корабль. А корабля уже и след простыл – только парус виднелся на горизонте.

Одиссей огляделся: на песке лежали многочисленные подарки феакийцев. Нет, не нищим возвращался он на родину. Был он по-прежнему силен и обладал царственной статью. И все же был он нерадостен. Помнил он о погибших товарищах и тревожился о семье.

Спрятал подарки Одиссей и пошел по тропе в сторону города.

Не прошел он и ста шагов, как встретил старого знакомого. То был раб-свинопас по имени Эвмей. Эвмей не узнал своего царя, хоть и встречались они прежде. Это случилось потому, что Афина Паллада сотворила чудо: изменила лицо Одиссея и спутала его волосы, сделав его неузнаваемым.

Решил Эвмей, что перед ним бездомный странник, каких много появилось на Итаке в эти смутные годы.

Свинопас, хоть и не был богат (а может, именно поэтому), имел доброе сердце. С грустью он оглядел незнакомца.

– Бедняга, – сказал Эвмей. – Горько мне видеть чужое несчастье. Но в нынешние времена ничему не приходится удивляться. Что сказал бы наш царь, если бы увидел, какие безобразия творятся в его стране!

– О чем это ты говоришь? – насторожился Одиссей.

И тут Эвмей поведал Одиссею многое из того, о чем ты уже знаешь: и о беспорядках во дворце, и о разгуле женихов-бездельников, и о верной Пенелопе, которая ждет царя до сих пор, и о том, что молодой царевич Телемах отправился за помощью, но пока еще не вернулся. И о том, что если он и вернется, то вряд ли останется в живых, потому что злодеи-женихи готовят ему неласковую встречу.

Одиссей слушал – и мрачнел все больше.

– Вот если бы Одиссей возвратился из-за моря, – закончил свинопас. – Но нет. Погиб наш царь, а скоро и нам всем придет конец.

– Это мы еще посмотрим, – проворчал Одиссей.

Но свинопас его не расслышал. Привел он нового товарища к себе в хижину, накормил, чем смог, и оставил отдыхать – а сам отправился присмотреть за своими свиньями.

Одиссею не сиделось на месте. Он порывался тут же пойти в город и расправиться с врагами. Но годы несчастий сделали его осторожнее. Нужно было не просто вернуться, а вернуться и победить!

Тут в хижину вбежал Эвмей, довольный донельзя. Он вел за собой высокого молодого человека, богато одетого и препоясанного мечом, но усталого и встревоженного. Одиссей вгляделся в его лицо – и чуть не вскрикнул от радости: конечно, он узнал своего выросшего сына.

А вот Телемах отца не узнал. Ты же помнишь: Афина изменила внешность Одиссея.

– Смотри, странник: это же наш царевич, – объявил Эвмей. – Он вернулся. Как хорошо, что я его встретил! Иначе он бы отправился в город, прямиком в лапы заговорщиков!

– Напрасно ты остановил меня, Эвмей, – сказал Телемах без улыбки. – Я пошел бы прямиком во дворец, и кое-кому не поздоровилось бы.

– Конечно-конечно, – закивал свинопас. – Непременно. Только прошу тебя, дорогой наш царевич, – до поры оставайся тут и никуда не уходи. Здесь ты в безопасности. А я тем временем схожу в город на разведку.

Телемах кивнул:

– Да, пожалуй, теперь я не стану спешить. Отец был бы огорчен, если бы я пропал по собственной глупости.

Одиссей (неузнанный) даже головой покачал. Ах, с каким удовольствием он слушал сына!

Вот Эвмей ушел, и они остались вдвоем.

Телемах расспрашивал незнакомца: не встречал ли тот во время своих путешествий его отца, Одиссея? Но незнакомец отвечал скупо и уклончиво.

Он все не решался признаться сыну, кто он.

Наконец, Телемах замолчал. Посмотрел на собеседника внимательно и сказал:

– Уважаемый странник! Хоть ты и немногословен, но я уверен, что ты знаешь больше, чем говоришь. Не виделись ли мы раньше? Голос твой мне отчего-то знаком; кажется мне, что я его слышал когда-то, очень давно…

Одиссей улыбнулся.

– Я тоже давным-давно слышал твой голос, Телемах, – ответил он. – Только разговора у нас не получалось. Не знал ты ни слова по-гречески, всё больше пищал… помню, как плакал ты на моих руках в тот самый день, когда пришлось мне уйти на войну с троянцами!

Так и сел Телемах, словно громом пораженный. Не веря своему счастью, вгляделся он в лицо странника – и тут на несколько мгновений Афина Паллада вернула Одиссею прежний вид!

Сразу узнал отца Телемах.

– О, милостивые боги! – воскликнул он. – Вещим был сон царя Менелая! Ты действительно вернулся! Надо скорее бежать, сказать матери!

Ты же понимаешь: он был еще совсем мальчишка и не мог скрыть свою радость. Еле-еле успокоил его Одиссей. Велел не спешить и все хорошенько обдумать. Они решили, что даже Эвмею не скажут правду до поры до времени.

Скоро свинопас вернулся и сообщил им: женихи все как один собрались во дворце. Сегодня они пируют особенно широко и никого не боятся. Мало того, именно сегодня они решили потребовать от Пенелопы сделать окончательный выбор и сказать, кому же из них она отдаст руку и сердце?

Тут даже сдержанный Одиссей скрипнул зубами и произнес таким голосом, который не предвещал ничего хорошего:

– Пора возвращаться.

* * *

Телемах первым прибежал к воротам дворца. За ним следовали свинопас Эвмей с Одиссеем (который по-прежнему притворялся нищим странником).

Прохожие с радостью встречали Телемаха, но были и те, кто провожал его недобрым взглядом. Наверно, эти люди не верили, что Телемах справится с нашествием женихов-проходимцев. Ты же знаешь: дурные люди уважают только силу, а силы у Телемаха (как им казалось) не было.

Ну а Одиссея никто не узнавал.

За воротами дворца, в тени, лежал старый пес Одиссея, Аргус. Всеми брошенный, он доживал последние дни. Заслышав шаги, он поднял голову. Сразу узнал он хозяина – по стати, по голосу, по походке. Попытался встать, но сумел только вильнуть хвостом и снова уронил голову на лапы.

– Бедный мой Аргус, – проговорил Одиссей. Тихо заскулил старый пес. Так и остался он лежать у ворот, не в силах двинуться с места, только тяжело дышал и смотрел вслед Одиссею. А женихи-захватчики уже шли гурьбой навстречу гостям.

– Ага, вот и наш Телемах вернулся, – прокричал издали Антиной. – Ну как, помогли тебе твои друзья-правители? Не их ли ты притащил с собой? Хотя нет, одного я знаю. Скажи, могучий Эвмей, где оставил ты свое войско? В хлеву среди навозных куч?

– Как бы тебе самому там не оказаться, – процедил сквозь зубы Телемах.

– Что ты там бормочешь, трус? – продолжал глумиться Антиной. – Тебе придется говорить громче в присутствии нового царя Итаки! Клянусь Зевсом, уже сегодня я женюсь на твоей матери!

Телемах сжал кулаки и бросился бы на обидчика, но Одиссей удержал его – да так сильна была его рука, что Телемах не смог даже с места сдвинуться.

– А что это за старый бродяга хватает тебя за одежду? – прищурился Антиной. – Он теперь у тебя вместо папаши? Веселая семейка, ничего не скажешь! Проваливайте-ка отсюда все трое подобру-поздорову! Или вас поторопить?

Он хотел уже обнажить меч, но кто-то из приятелей его остановил.

– Не годится, – сказал этот кто-то, – устраивать кровопролитие в такой день. А что, если узнает царица?

– Верно, – сказал Антиной. – Я потерплю до вечера, когда стану правителем Итаки. И тогда мы порубим на куски всех недовольных, начиная с Телемаха и его нового папаши, вот этого нищеброда! Тот, кого так назвали, побледнел и шагнул вперед. Но тут уже Телемах заступил ему дорогу.

– Подожди, отец, – прошептал он. – Прошу тебя, не спеши.

И правда: на галерее дворца показалась царица Пенелопа. Все остановились и посмотрели на нее. И так была она прекрасна, что у Одиссея упало сердце: теперь понимал он, что женихи готовы были драться не только за царский трон!

В руках Пенелопа держала тонкое, сверкающее серебряной парчой полотно. Это был тот самый погребальный саван, который должна была она соткать для Лаэрта, отца Одиссея, прежде чем выйти замуж. Эту ткань распускала она каждую ночь и утром начинала работу заново. Но у нее больше не было сил продолжать игру. Решила она – хотя никому об этом и не сказала, – что саван станет ее собственным: если и суждено ей стать женой одного из негодяев, то замужество это будет недолгим.

– Слушайте меня, молодые люди, – обратилась она к женихам. – Не рада я видеть вас здесь. Никого не люблю я, кроме покойного Одиссея, и никого любить не смогу. Но я знаю, что вы не отступитесь. Чтобы не наступило еще горших бед для моей страны – я подчинюсь. Один из вас станет сегодня моим мужем.

Остановилась она, чтобы передохнуть, и закрыла ненадолго глаза. И привиделась ей Афина Паллада: велела Пенелопе богиня, чтобы та не печалилась раньше времени. И (как говорят) дала ей один мудрый совет.

И тогда объявила Пенелопа:

– Непросто мне будет выбрать лучшего, когда вы все мне гадки одинаково… Но слушайте мое последнее требование. Тот из вас станет правителем Итаки, кто сумеет согнуть тугой лук супруга моего, Одиссея, натянуть тетиву и поразить одной стрелой двенадцать колец![11]

Зашумели женихи, зашумели и забеспокоились. Знали они, что лук Одиссея требует от лучника великой силы. Да и непросто одной стрелой прострелить все кольца!

Многие предпочли отказаться – и пошли пировать в большой зал. Но многие действительно взялись за тяжелый боевой лук. Вертели его и сжимали, но ни у кого не получилось согнуть его даже до половины.

Наглец Антиной мучился над луком дольше других, но тоже безуспешно. Тогда он в сердцах ударил им о землю и крикнул:

– Да эта проклятая палка заколдована! Будто не знаем мы женских хитростей?

Но тут Телемах выступил вперед. Протянул руку. Взял отцовский лук, зажал покрепче и согнул сразу сильнее всех других – вот разве что тетиву не смог надеть. Сделал он и вторую попытку, а на третьей, вернее всего, у него получилось. Но тут послышался еще один голос:

– Дайте-ка мне.

Это говорил тот самый нищий бродяга (ты помнишь, кто это был на самом деле).

– Хм, – сказал Антиной. – Это не по правилам. Бездомному проходимцу нет места среди нас, благородных мужей.

– Далеко тебе еще до мужа, – отозвался Телемах.

А остальные женихи посовещались и решили – пусть незнакомец попробует. Должно быть, некоторые подумали: если даже он выиграет, будет не так обидно, как если бы победил кто-то из них. Не слишком-то они доверяли друг другу!

И они согласились.

Бродяга скинул свой драный плащ, и все увидели его мускулы и тело, как будто отлитое из бронзы.

Женихи переглянулись.

Бродяга взял лук.

В его руках он лежал как влитой, как будто под него и был сделан. Незнакомец одним махом согнул лук и надел петлю на зарубку. Тетива натянулась.

Тогда он сурово оглядел собравшихся.

– Выставляйте ваши кольца, – сказал он. Недоумевающие женихи укрепили на особых шестах двенадцать колец. По правилам, кольца должны были быть на одной линии – но бессовестные бездельники постарались поставить их вразнобой и криво.

Одиссей (конечно, мы будем называть его так) ничего на это не сказал. Достал стрелу из колчана и натянул лук.

Стрела унеслась со свистом – и пронзила все двенадцать колец, и упала на землю, причем все кольца были надеты на нее, будто кусочки мяса на палочку, если тебе так будет понятнее.

«Это знамение!» – подумали женихи, которые были поумнее.

«Это конец!» – сообразили самые умные.

И только Антиной взъярился пуще прежнего – может быть, он понял, кто перед ним? Он выхватил меч и кинулся, расталкивая остальных, – нет, не к бродяге-победителю, а к Телемаху, что стоял ближе.

– Кем бы ты ни был, старый мошенник, мне все равно! – кричал он. – Тебя мне не одолеть, зато я убью мальчишку Вот ты порадуешься!

Одиссей побледнел. Мгновенно натянул лук снова.

– Афина рассудит нас, – прошептал он и пустил стрелу.

Стрела летела недолго. В толпе она нашла свою цель и впилась Антиною прямо в горло. Он рухнул замертво.

Другие негодяи завопили и бросились врассыпную. Уже не думали они ни о соперничестве, ни о женитьбе. А Телемах с Эвмеем выхватили оружие и поторопили тех, кто замешкался.

Одиссей же опустил лук.[12]

– Благодарю тебя, Афина-воительница, – сказал он. – Вот я и вернулся домой.

И в этот час посветлело небо, и все увидели Одиссея таким, каков он был раньше. И домочадцы, и слуги глядели на него и не верили глазам, и даже подойти боялись.

Только старая служанка Эвриклея приблизилась – и опустилась к ногам своего хозяина, которого нянчила и вырастила когда-то. Протянула она руку и осторожно дотронулась до старого шрама на левом бедре (в детстве Одиссея ранил острым клыком дикий кабан). Уж ей ли было не помнить тот шрам: ведь это к ней прибежал юный Одиссей, обливаясь кровью, это она перевязала его рану!

И воскликнула Эвриклея, обернувшись к остальным:

– Это воистину наш любимый царь!

Тут люди окружили Одиссея, приветствовали его, обнимали, жали руки, а сами утирали слезы радости. Вернулся и Телемах, и свинопас Эвмей с тяжелым мечом.

– Я и не знал, что ты владеешь оружием, – сказал ему Одиссей с улыбкой.

– Ты многого обо мне не знаешь, господин мой, – отвечал Эвмей. – Не всегда я держал в руке посох свинопаса. Еще мальчиком меня украли финикийцы[13] и продали твоему отцу, Лаэрту. А ведь я был сыном царя Ктесия с острова Сирое!

Обнял Одиссей славного Эвмея.

– Настанет день, и ты тоже вернешься домой со славой, – предрек он ему.

Юный Телемах стоял рядом и не сводил глаз с отца. Наконец-то дождался он дня, о котором мечтал! Большей радости, кажется, не испытывал он за всю свою жизнь.

– Милый сын мой, – обратился к нему Одиссей. – Вот мы и нашли друг друга, и день нашей встречи – это день нашей победы. Скоро ты сам будешь править Итакой. И не вздумай оставлять надолго семью и детей!

– Никогда, – пообещал Телемах, а сам плакал и не стеснялся своих слез.

И тут на балкон вышла верная жена Одиссея, Пенелопа. Никто не догадался сообщить ей радостную весть, и она еще не знала, что все ее беды позади.

– Что это? – спросила она негромко. – Что происходит здесь? И почему…

Тут она увидела пятно черной крови (там еще недавно лежал застреленный Антиной) – и умолкла испуганно. Конечно, она тут же вспомнила о сыне.

– Телемах, где ты? – позвала она.

Сын подбежал к матери – живой и невредимый. Она взглянула ему в лицо, и таким оно было счастливым, что ей вдруг тоже стало легче на сердце, впервые за долгие годы. Обняла она сына – и тут заметила в толпе высокого и статного незнакомца.

Точнее сказать, она не разрешала себе поверить, что он ей знаком. Слишком долго пришлось ей ждать, и слишком больно было бы ошибиться.

– Кто этот человек? – спросила она у сына, и голос ее дрогнул.

– Это… – начал Телемах, но и у него тоже перехватило горло.

И тогда служанка Эвриклея снова закричала на весь двор, да так громко, будто боялась, что ее не услышат:

– Вот он, наш царь Одиссей! Он вернулся! Он прогнал всех наших врагов!

И народ вокруг зашумел, словно в подтверждение.

Чтобы не упасть, Пенелопа оперлась на руку сына.

– Пусть он подойдет, – прошептала она. – Я не верю… я боюсь верить.

И незнакомец (конечно, он, Одиссей) приблизился. И поднялся по ступеням. И взял Пенелопу за руку – нежно и бережно.

– Ты все так же прекрасна, моя любимая, – сказал он.

Пенелопа опустила ресницы.

– Много лет я ждала, – сказала она еле слышно. – И если бы сегодня милостивые боги не вернули мне тебя, мы встретились бы только в темном царстве Аида…

– Прости меня, Пенелопа, – только и сказал Одиссей.

Его жена подняла глаза и улыбнулась сквозь слезы. Погребальный саван выскользнул из ее рук и упал на землю. И тогда они (как часто пишут в старых книгах) заключили друг друга в объятия.

Долго стояли они так, а люди смотрели на них и радовались. Как вдруг послышался собачий лай – и, откуда ни возьмись, выскочил огромный пес и рванулся к Одиссею с Пенелопой. Не успел никто и глазом моргнуть, как пес прыгнул на грудь Одиссею – но не вцепился в горло, а принялся лизать ему лицо!

– Это же Аргус, – рассмеялся Одиссей.

Но Аргус не слушал, а только прыгал вокруг и лаял.

«Еще одно чудо», – решили все, кто это видел.

И верно, это было чудом. Дряхлый пес, который не мог даже встать на лапы, теперь снова был молод и полон сил!

Говорят, что сама Афина Паллада подарила ему вторую жизнь, хотя это и не по правилам: боги редко делают такие подарки.

Если бы могло быть иначе, у нас получилась бы совсем другая история.

* * *

На этом мы могли бы завершить свою повесть. Ничего столь же прекрасного и удивительного, наверное, уже не произойдет с нашими героями. Да и нет на свете ничего прекраснее, чем вернуться домой, к тем, кто тебя любит. Добавим совсем немного.

Очень скоро во дворце Одиссея уже готовили праздничный пир по случаю его возвращения. Туда пригласили всех. Старый Лаэрт, отец Одиссея, сидел между сыном и внуком и не мог нарадоваться на них обоих. А еще Лаэрт забрал у Пенелопы свой погребальный саван – и, кажется, отдал его для похорон злосчастного Антиноя: хотел он, чтобы душа убитого обрела вечный покой.

Говорят также, что прибыли на празднество спартанский царь Менелай, и Нестор из Пилоса, и посольство из страны феакийцев, и еще много соседей и друзей. Даже кое-кого из бывших женихов, как уверяют, позвали во дворец – правда, им пришлось принести богатые подарки, чтобы загладить свою вину!

Говорят, незримо присутствовали во дворце Одиссея и бессмертные боги – и первая среди них Афина Паллада, прекрасная и грозная. Люди надолго запомнили этот праздник, где вино лилось рекой, а кушанья не кончались!

Ну а наш рассказ о приключениях Одиссея, царя Итаки, на этом закончен.