Венгерское королевство,

Замок Хуст,

Весна 1241 года

Уже третью ночь красавица Злата, жена воеводы Яноша Хуста, не находила себе покоя. Сон не шёл к ней, а если и удавалось вздремнуть, перед глазами тут же вставали картины одна страшней другой, и она вскидывалась на широком ложе, разбуженная собственным криком. Молодая женщина спала с лица, под глазами залегли синие тени. Вот и сегодня то же. Старая нянюшка Миклава, что была при хозяйке с тех пор, как та себя помнила, жалостливо посмотрела на неё и ласково утёрла тряпицей пот, выступивший на лбу.

— Не мучай себя, голубка моя, не изводись. Бог милостив, он не оставит тебя, — шептала она, утешая измученную женщину.

— Как же мне быть спокойной, няня, — откликнулась Злата, — когда мужа моего король призвал для битвы с супостатом. А как его убьют, что я делать стану?

— Твой муж воевода славный, сильный мужчина, ничего не скажу, — прошамкала беззубым ртом старушка, — но и ты, голубка, красавица из красавиц. Очи синие, косы золотые, стан, что твоя берёзонька. Ты без мужчины никогда не останешься, дитятко.

— А зачем мне другой мужчина? Я хочу, чтобы мой Янош вернулся. Он отец моих детей. Михай, вон, весь в него удался. Восемь лет мальчонке, а смотри, какой высокий да крепкий.

Злата вздохнула, вспомнив мужа. Воевода Янош, и, правда, был мужчина крепкий и на вид суровый. Но с ней всегда был ласков и любил горячо. Он привёз её из самого Мункача, где девушка родилась и выросла. У её отца, каштеляна Мункачского замка, было три дочери. Она, Злата, была самой младшей и, как говорили все вокруг, самой красивой.

Она тогда совсем девчонкой была, пятнадцать годков только прожила на белом свете. И мил ей был молодой воин Стешко, статный, голубоглазый, весёлый. Но приехал воевода Хуст из далёкого замка за Тисой, увидел её и уже глаз не мог отвести. С отцом они договорились быстро, и вскоре девушка стала невестой. Как же она просила батюшку не отдавать её этому большому черноглазому мужчине, который так пугал её своим суровым видом. Но батюшка только посмеивался.

— Не понимаешь ты, дочка, счастья своего, — говорил он. — Янош мужчина серьёзный, воевода, хозяин замка. При нём и ты госпожой станешь, горя не будешь знать.

Свадьба состоялась. А когда молодые остались одни, воевода ласково взглянул на дрожащую девушку и улыбнулся:

— Ты не бойся меня, красавица. Я тебя никогда не обижу, слово даю.

И, правда, не обидел. За все девять лет, что Злата прожила с мужем в Хустском замке, она ни разу слова злого от него не слышала. А уж чтобы он руку на неё поднял, такого она и в мыслях не держала. И вот теперь он уехал.

В самом конце зимы вечером, когда воины крепости уже собирались поднимать подвесной мост, по крутой извилистой дороге к воротам замка поднялся утомлённый дальней дорогой путник на измученном коне. Это был гонец от короля. И он рассказал ужасные вещи. Как страшная чума, на них двигались с востока неисчислимые полчища монгольского хана Батыя. Монголы уже опустошили земли Руси, пройдя по ним огненным смерчем, и теперь вышли на просторы Европы. Христианские короли собирают силы для отпора страшному врагу. Но их, говорят, идёт сила силенная сколько, и ведёт их сам хан Батый, жестокий зверь, свирепое чудовище. Венгерский король Бела 1У собирает свои войска на большой равнине. Воеводе Хусту передан наказ немедля выступить со своими людьми на соединение с королевской армией. В замке велено оставить немного воинов, чтобы только могли держать оборону, если потребуется.

Воевода, крайне опечаленный полученными известиями, отдал наказ собирать отряд в путь, чтобы, не теряя времени, прямо с утра двинуться в дорогу. Душа его болела за свою любимую женщину и детей, за свой замок. Однако жене он свой страх не показал.

— Ты же знаешь, Злата, сердце моё, что замок наш крепок и неприступен, — уговаривал он любимую, — к нему просто так не подойдёшь. А коль решится враг взять его в облогу, то долго стоять будет под его стенами. Запасов в замке достаточно, вода в колодце, можно долго продержаться. А старый каштелян Иштван воин опытный, он справится.

Жена смотрела на него огромными испуганными глазами, но не говорила ничего. Что она могла сделать? Беда пришла на их землю, и от неё теперь не спрятаться. Она хоть под защитой толстенных замковых стен оставалась, а муж ведь воевать ехал, сердце её за него болело.

— Ты себя береги, любый мой, — тихонько прошептала, прощаясь, — а мы тебя дождёмся.

Воевода уехал, и Злата затосковала. В замке стало непривычно тихо, людей осталось мало. Каштелян распоряжался воинами, но их едва хватало, чтобы стоять в дозоре, меняясь каждые три часа. Воины были всё больше в годах, опытные, конечно, но силы уже не те. Замок, правда, у них мощный. Он стоит на самом высоком среди холмов, что раскинулись на берегу многоводной Тисы, и подступиться к нему практически невозможно. На это и рассчитывал старый Иштван. Он усилил дозор на стенах замка, как мог, и ожидал развития событий.

В это утро Злату, уснувшую только в самом конце ночи, разбудил шум. Женщины что-то громко кричали, некоторые плакали. Злата выскочила из своих покоев и бросилась на самый верх башни, на парапет. И застыла, поражённая. Сколько видел глаз, подступы к замку были запружены чужезе-мными воинами в непривычном глазу снаряжении. Они все были на конях, в крепких шлемах и со щитами, вооружены большими изогнутыми луками, пиками и боевыми топорами. Казалось, это огромное войско заполнило всю долину между холмами, а они всё прибывали. В ужасе кинулась Злата искать каштеляна Иштвана, он-то знает, что делать. Каштелян был на стенах замка вместе с воинами. Когда он увидел её, то постарался первым делом успокоить перепуганную увиденной картиной женщину.

— Монголы пришли, да, госпожа, — говорил он ей спокойным голосом, — но взять крепость они не смогут. У нас хватит стрел и камней для обороны. Мы выдержим осаду, не в первый раз.

Злата вернулась в свои покои, но не могла найти себе места. Дети были всё время рядом с ней. Правда, Михай рвался на замковые стены, отбивать атаки, но мать строго-настрого велела ему не выходить из башни. Мальчик послушался, только смотрел с высоты донжона на то, что делается внизу, и глаза его горели.

Так прошло три дня, показавшихся Злате нескончаемыми. А на четвёртый, как только рассвело, в её покои ворвался взволнованный каштелян.

— Нас предали, госпожа, враги в замке, — прокричал он с порога, — прячьтесь, спасайте детей.

Каштелян выскочил, чтобы дать время хозяйке спрятать детей и уберечься самой. В этом замке, как и во многих других, были тайные ходы и укромные закоулки, какие не найти чужому человеку. Злата метнулась в детскую. Няня уже укутывала маленькую Дарину в тёплое одеяло и связывала в узел самое необходимое.

— Беги, Танута, беги в конец бокового коридора, спрячься там, в закутке, ты знаешь, — быстро проговорила Злата, — а я следом за тобой, только соберу Михая.

Но мальчика нигде не было видно. Обезумевшая от ужаса Злата металась по замку, ища сына. Наконец, она нашла его. Схватив за руку, притащила в свои покои и приготовилась бежать следом за Танутой. Но было уже поздно. Дверь отлетела в сторону, и на пороге показались чужие страшные воины. Один из них был одет богаче других, видимо их старший. Он взглянул на молодую женщину, и в глазах его появилось восхищённое выражение. Злата стояла, прижимая к себе сына, и смотрела на него огромными испуганными глазами, не в силах даже шевельнуться. Страшный воин что-то сказал на непонятном языке и сделал знак рукой. Старая Миклава выскочила из угла и встала впереди хозяйки, защищая её собой. Но один из иноземцев с силой отшвырнул женщину в сторону, и она отлетела к стене, осела на пол и больше не шевелилась. Тут вперёд выступил маленький человечек, мало похожий на других воинов, и заговорил со Златой на её языке.

— Темник Дулан говорит, что ты пойдёшь с ним, женщина.

— Нет, — Злата едва могла говорить, но глаза загорелись, как у разъярённой кошки.

— Наш темник не понимает слово «нет», женщина, — прозвучало в ответ. — Если хочешь, чтобы твой сын остался жив, пойдёшь и будешь делать всё, что тебе велят. Иначе …

И он показал ей страшный на вид, окровавленный топор на длинной ручке, который был заткнут у него за поясом. Оставалось только смириться. Перепуганный Михай жался к матери и от страха начал заикаться, когда попытался заговорить.

— Веди себя тихо, сынок, — прошептала она. — У нас нет другого выхода. Я хочу, чтобы ты жил.

Старший воин, темник, как сказал толмач, повернулся и вышел из покоев, оставив женщину с ребёнком в руках двух свирепых мужчин, повлёкших их за собой. В замке творилось что-то страшное. Неимоверный шум, стоны, кругом кровь, мёртвые тела. На пороге донжона пронзённый коротким копьём лежал каштелян Иштван. Его тёмные глаза, смотревшие в небо, уже потускнели. А вокруг лежали другие воины. Все они полегли, защищая донжон, чтобы дать хозяйке время схорониться. Но она не успела. И теперь …

Злата плохо помнила, что было дальше. Очень долго она ехала в повозке среди награбленного добра, уезжая всё дальше от замка, который стал её домом. Вокруг были разорённые земли. Множество пленных тянулись длинной чередой, едва находя силы, чтобы идти. Сын был с ней, рядом, и это было самым главным для неё. Она очень надеялась, что сообразительная Танута сумела уберечь её малышку Дарину. А что случилось с мужем, остался ли он жив, или погиб, она так никогда и не узнает. Толмач сказал ей, что темник везёт её в столицу новой империи хана Батыя Сарай-Бату и намерен подарить баскаку Демдею.

Когда медленно тащившийся обоз, отягощённый богатой добычей и еле плетущимися пленниками, достиг цели, настала уже зима. Никакого города Злата не увидела — просто широко раскинувшееся море шатров на берегу реки Ахтубы, как ей сказали. Однако уже весной армия Батыя вернулась в свою столицу. И для Златы наступило страшное время. У неё отняли сына, сказав, что мальчику нужно воспитываться среди воинов, чтобы заслужить право воевать под знамёнами чингизидов. А саму женщину отдали во власть баскака Демдея, который оказался мужчиной в расцвете сил, но до крайности жестоким и безжалостным. После нескольких дней пребывания в его руках Злата удавилась собственной косой.

Воевода Янош Хуст, между тем, быстрым ходом продвигался со своим отрядом на соединение с королевскими войсками. На душе было неспокойно. Но не предстоящие сражения тревожили его — он был воин опытный и закалённый в битвах. И отряд у него был сильный, все воины стойкие и преданные ему. Но сердце ныло за оставленный замок и семью. Его крепость на редкость прочна и недоступна для врага. Стоит на самом верху высокого холма, поросшие густым лесом, склоны которого круто обрываются вниз. Только одной дорогой можно попасть к стенам замка. Проложена она давным-давно, дорога узкая, по ней много всадников не проедет. Она прихотливо извивается по склонам холма и хорошо просматривается с замковых стен, да и простреливается, если есть надобность. Каштелян у него, хоть и старый вояка, но ни силы, ни смелости ему не занимать. Воинов, конечно, осталось маловато, но осаду замок выдержит, если что. Но почему же так неспокойно на душе? Почему так ноет сердце?

Когда подошли к передовым частям королевской армии, стало не до собственных переживаний. Воины говорили такое, что и во сне не приснилось бы. Из уст в уста передавались страшные подробности того, что сделал злобный хан Батый с Русью. Как ни сопротивлялись ему княжеские дружины, он всех побил, города пожёг-порушил, людей в плен увёл видимо-невидимо. И собирается столицу своей новой империи где-то на юге Руси ставить, чтобы богатства свои награбленные там сберегать да дань с покорённых народов сподручнее брать. Жутко было слушать.

Но когда попали в королевский стан, стало ещё страшней. Говорили, что монголы двинулись на Европу тремя большими армиями, сразу на Польшу, Чехию и Венгрию. На них, венгров, самая большая армия идёт, и ведёт её сам свирепый хан Батый. Монголы уже разбили под Легницей, что в Нижней Силезии, огромное двадцатитысячное рыцарское войско, ядром которого были рыцари Тевтонского ордена. А уж крестоносцы умели воевать, они в Леванте не раз побивали неверных. Здесь же не устояли. Что же за сила у этого хана страшного? Правда, богемскому воеводе Ярославу удалось разбить отряд монгольского темника Петы, но больше вестей о победах христиан не было. Монголы же, продвигаясь вперёд, не останавливались ни перед чем. Они упрямо штурмовали хорошо укреплённые каменные замки, яростно сопротивляющиеся противнику, гибли сотнями, но всё равно шли и шли, всё новые и новые волны их накатывали на земли европейских государств.

И вот, наконец, пришёл и их черёд встретиться с супостатом. Уже наступил апрель, когда армия короля Белы встала на западном берегу реки Шайо в долине Мохи. Король велел разбить лагерь и надёжно его укрепить, мост через реку охранять денно и нощно. Однако, когда подошла армия Батыя, на огромной равнине, казалось, не осталось живого места, она вся кишела дикими воющими монгольскими воинами. Мост они взяли с ходу, нашли ещё речные броды и, быстро переправившись через реку, встали лагерем на соседних холмах. Теперь армии были совсем рядом. Король Бела выслал в атаку большой рыцарский отряд, рванувшийся вперёд мощной лавиной, но их встретили ханские лучники и град камней из камнемётных машин. Лучники били по коням, рыцари падали, и их тут же безжалостно забивали насмерть пешие воины. В стан вернулось не более двух десятков рыцарей. Это было первое поражение. Когда другой отряд рыцарей вышел из лагеря, их даже и близко не допустили к расположению противника. Монголы окружили их, разбили на отдельные группы и просто истребили, в лагерь не вернулся никто. Король понял, что против такого противника ему не устоять. Он решил отступить к своей столице. Хан препятствий для отступления не чинил, но пошёл следом за войском короля, постоянно нападая на тех, кто оказывался позади, и жестоко их уничтожая. Обе армии ушли в сторону Дуная.

После поражения короля Белы на реке Шайо воевода Хуст сумел отделиться от отступающей к Дунаю армии и вместе со своим отрядом устремился на восток, к своему замку.

Чем ближе подходили они к родным местам, тем тяжелее становилось на душе у воеводы. Воины тоже притихли, охваченные дурным предчувствием. И вот, наконец, замок открылся их взглядам. Он по-прежнему гордо возвышался на самом высоком из холмов над Тисой, но был непривычно тих. Только два человека, да и то не воины, вышли на крепостную стену, чтобы встретить своего господина. Они опустили навесной мост, открыли ворота, и поднявшиеся по извилистой дороге всадники въехали во двор замка. Во дворе было также тихо и безлюдно.

— Что? — спросил охваченный ужасом воевода. — Что здесь случилось?

И ему рассказали. Когда монголы подошли к крепости, то не смогли даже подняться по дороге к замку. Три дня стояли они лагерем у подножия высокого холма. А на четвёртый попали-таки в замок. Нашёлся предатель, который тайно провёл их в крепость. Гарнизон замка во главе с каштеляном Иштваном защищался отчаянно, обороняя донжон и давая время хозяйке спрятать детей. Но спасти удалось только маленькую дочку воеводы. Его жену и сына увели с собой монгольские воины, как и других женщин и детей. И никто не знает, что с ними стало.

Глубоко и неизбывно было горе воеводы, потерявшего любимую жену и наследника. Чёрная злоба охватила его душу, и он поднял сжатые в кулаки руки к высокому небу.

— Как ты мог допустить такое, Господи? — закричал он громовым голосом. — Отныне я не верю больше в твою справедливость. Я сам стану чинить теперь в своих владениях суд и расправу. И ни один татарин не уйдёт больше живым с моей земли. Никогда! Клянусь!

Не один день заливал воевода своё горе сохранившимися запасами браги, но потом пришёл в себя и понял, что нужно как-то жить дальше. Нужно восстановить жизнь замка, и он должен вырастить свою дочь. Бедное дитя, напуганное всем случившимся, плакало и сторонилось разбушевавшегося отца. Но со временем девочка привыкла к нему, да и воевода, излив своё горе, стал проявлять заботу о ребенке. Время, казалось, притупило остроту утраты, хотя горя не уняло. Воевода наотрез отказался взять в дом другую жену и сам воспитывал дочь. С годами она стала для него центром вселенной, тем более, что, подрастая, всё больше становилась похожей на мать.

Двенадцать лет пролетели незаметно. Монголы больше не беспокоили их. Они обосновали на юге Руси свою столицу — город Батыя, Сарай-Бату. Говорили, что город этот, широко раскинувшийся на холмах, огромен и великолепен. Множество мечетей поднимают к небу высокие купола, в зелени садов прячутся стены дворцов, украшенные мозаичными узорами, в тени деревьев раскинулись водоёмы с прозрачной прохладной водой, множество рынков заполнено купцами из самых разных стран, товары со всего света находят себе место в больших складах. А на самом высоком холме над берегом Ахтубы возвышается сказочно прекрасный ханский дворец Аттука-Таша, что значит Золотая Глава. Дворец и, правда, украшен золотом.

Воевода Хуст, слушая эти рассказы, только злобно сверкал глазами.

— Ненавижу, — повторял он, — ненавижу и проклинаю их всех.

Но его ненависть ничего не меняла в жизни огромного государства, созданного завоевателями. Золотая Орда очень удобно расположилась на древних караванных путях и процветала, возводя всё новые каменные города.

— Не надо ненависти, отец, — просила воеводу подросшая дочь, — не надо зла. Оно убивает. А мы живём сейчас хорошо и свободно.

— Как ты похожа на свою мать, Дарина, — отец окинул девушку любящим взглядом. — Ей было столько же, сколько тебе сейчас, когда я увидел её впервые и навсегда отдал ей своё сердце.

Девушка взглянула на отца грустными глазами и ласково погладила его по большой сильной руке.

— Она была такая же светлая и добрая, как ты, дочка, — продолжил воевода, — но разве это спасло её от страшной участи попасть в плен к этим зверям? Нет. Только сила способна противостоять силе, зло — злу.

Он отвернулся от дочери и зашагал прочь. А Дарина смотрела ему вслед и думала о том, как может излечить душу отца, так и не сумевшего забыть свою любимую женщину и годы счастья, прожитые с ней.

А несколькими днями позже, в тёплый день мая, когда всё цвело вокруг, воевода с дочерью отправились на охоту. Возвращаясь под вечер, они заметили какую-то суету под стенами замка, над высоким обрывом и направились туда, чтобы посмотреть, что случилось.

— Мы поймали татарина, господин, — прокричал ему старший из воинов, — он хотел проникнуть в замок, но мы его схватили. Вы ведь велели убивать каждого татарина, что попадёт в наши руки.

— Я не татарин, — прохрипел прижатый к земле мужчина.

Но воин уже занёс над ним меч.

— Нет, — прокричала вдруг побледневшая до синевы Дарина. — Нет, отец, не вели убивать его.

И она, соскочив с коня, кинулась бегом к месту, где лежал на земле пленённый мужчина. Воевода, сам не зная почему, взволнованный до крайности, бросился ей вслед. Но они не успели. Занесённый над пленником меч уже ударил в незащищённую грудь. Воевода Хуст, волнуясь всё больше, подбежал к поверженному татарину и, упав рядом с ним на колени, заглянул в молодое лицо. Перед ним был … он сам, каким выглядел много лет назад.

— Сын, — прошептал он непослушными губами, — Михай.

Раненый открыл затуманивающиеся уже глаза и сделал попытку улыбнуться, но она не удалась.

— Я вернулся, отец, — прошелестел едва слышный голос, и голова его откинулась.

Несколько мгновений, показавшихся всем вечностью, воевода неотрывно смотрел в мёртвое лицо сына, а потом дико закричал:

— Будь я проклят! Я убил своего сына. А-а-а!

И, не поднимаясь с колен, он выхватил из-за пояса кинжал и всадил его по саму рукоятку в собственную грудь. Глаза его на мгновение широко открылись, и он рухнул на тело убитого по его повелению сына, смешав свою и его кровь.

Собравшиеся вокруг воины оцепенели от ужаса, глядя на то, что свершилось на их глазах. Звенящая тишина установилась над холмом, и эту тишину вдруг прорезал громкий женский крик. Обезумевшая от горя Дарина вихрем пронеслась к самому краю скалы и, не останавливаясь, кинулась вниз, раскинув руки, словно птица. А на глазах у потрясённых мужчин из-под скалы вдруг потёк кровавый ручеёк, стекая с края холма и окрашивая всё на своём пути в жуткий красный цвет.

С тех пор место это получило название Красная Гора. Замок простоял на холме ещё несколько веков, но никогда больше не знал благополучия и мира. У него часто менялись хозяева, он пережил не одну осаду, но нашёл свой конец вовсе не от вражеского нашествия. Смертельный удар замку нанесла гроза, которая разразилась над ним жарким летом 1766 года. Природа бушевала, как разъярённый зверь. Из низко нависших над самым замком сизо-багровых туч одна за другой вырывались сверкающие молнии и били прямо в цель. Один удар — в корчму на северной стороне. Другой — в дом коменданта, третий — в Часовую башню, прервав тревожный звон колокола. И, наконец, ещё один, четвёртый — прямиком в пороховой склад. Раздался сильнейший взрыв, и камни пороховой башни обрушились на мечущихся среди пожара людей. Это был бесславный конец могучего замка, который уже не было возможности возродить к жизни. Руины его и ныне поднимаются над городом, напоминая людям, что нет силы сильнее природы, и всё в руках Божьих.

Великое княжество Литовское,

Замок Пиленай,

Февраль 1336 года

В начале зимы в замок Растенбург, одну из множества крепостей, выросших как грибы после летнего дождя на просторах вольно раскинувшегося на Балтийском побережье крестоносного государства Тевтонского ордена, прибыли гости. Гроссмейстер Дитрих фон Альтенбург был весьма доволен. Среди прибывших были рыцари из нескольких европейских стран, и среди них хорошо известный своими подвигами на ристалище Жан де Ксавье. Рыцари уже погостили в замке Мариенбург у великого магистра, приняли участие в знаменитом орденском рыцарском турнире, который высоко ценился по уровню мастерства в Европе, а теперь пожелали посмотреть жизнь рыцарей в глубинке. И они привели с собой свои воинские отряды, что было на руку герру фон Альтенбургу, поскольку значительно увеличивало его возможности в борьбе с ненавистными жмудинами, упрямыми и воинственными язычниками.

— Жаль, что сейчас зима, и мы не можем насладиться сполна охотой, — заявил как-то с улыбкой Гуго фон Лихтенвальд, пожилой рыцарь с синими прожилками на носу. — Леса здесь знатные, и охота должна быть отменной.

— Не сожалейте об этом, герр рыцарь, — с ответной улыбкой отозвался хозяин замка. — Летом здесь непролазные топи и болота, да и злокознённые жмудины не дают нам покоя, как комары налетают, только успевай отбивайся. Малыми отрядами в лес выходить не решаемся. А вот зимой у нас раздолье — поезжай, куда хочешь по замёрзшей земле, а жмудины сидят по своим углам, в шкуры закутавшись. Дикари, что с них взять.

Гроссмейстер громко рассмеялся. Ему было очень весело в предвкушении того, что он задумал. Потеха будет редкая.

— Но я хочу вам предложить нечто лучшее, чем простая охота, — он окинул взглядом своих гостей, сидящих за щедро накрытым столом и попивающим отличное вино, которого немало хранилось в подвалах Растенбурга. — Мы отправимся охотиться на язычников и возьмём их тёпленькими прямо в их логове.

Подогретые вином гости оживились и загомонили. Когда? Как? Где это будет?

— А через нару дней и отправимся, — ответил довольный хозяин. — За это время кнехты всё подготовят. Тут неподалёку замок жмудинский стоит, Пиленай называется. Крепкий замок, но и у нас нынче сила немалая собралась. Возьмём его и потешим душу. Язычники всё равно, что звери лесные, но бабы у них сладкие.

Он снова рассмеялся в предвкушении. Любил он забавы эти. Вон сколько сёл пожгли осенью в округе. И скотом разжились неплохо, да и зерна захватили немало. Ну и душеньку потешили, само собой, за босоногими жмудинами на конях гоняясь.

Как решили, так и сделали. И рано поутру в назначенный день большой воинский отряд, похожий скорей на маленькую армию, выдвинулся из замка и взял курс на восток. И вот цель их похода предстала перед глазами крестоносцев. На удивление рыцарям из Европы, это была не дикая берлога, как они ожидали, а вполне достойный замок на невысоком холме, окружённый мощной стеной из цельных неотёсанных дубовых брёвен и обведённый глубоким широким рвом.

К осаде подошли по всем правилам. Взяли замок в кольцо, чтобы никто не ускользнул, и приступили к штурму. Осаждённые бешено сопротивлялись, кололи мечами тех, кто умудрился взгромоздиться на стену, лили на головы наступающих кипящую смолу, закидывали их камнями. Так продолжалось три дня, но потом сопротивление крепости ослабело.

— Всё, — спокойно заметил фон Альтенбург, — они выдохлись. Теперь можно и передохнуть, пока они сами не откроют ворота. Другого выхода у них всё равно нет.

И крестоносцы расположились на отдых, ожидая дальнейшего развития событий.

А в осаждённом замке принималось непростое решение. Князь Маргирис, владыка здешнего края, державший оборону замка, понял, что дальше сопротивляться они не смогут. Силы крестоносцев были велики, и напор их не ослабевал. А в замке было слишком много людей, но недостаточно тех, кто способен держать в руках оружие. Со всех сожжённых немецкими рыцарями деревень собрались сюда все, кто сумел спастись, — со своим скарбом, семьями, детьми и даже некоторые со своей скотиной. В замке буквально ступить было некуда, и запасы еды кончились очень быстро. Но сдаться врагу князь считал недостойным себя и своих людей.

— Дело наше проиграно, други мои, — зычно проговорил он, — сопротивляться дальше мы не в силах. Но и рабами этих нелюдей, крестом осенённых, нам становиться негоже. Поступим же, как наши предки поступали.

— Да, — дружно выдохнули все, кто был на княжьем дворе.

И закипела работа. Мужчины быстро собрали посреди двора костёр, и когда он запылал, стали кидать в него всё, что было ценного. Женщины носили пожитки и кидали туда же, поднимая пламя всё выше. Мужчины тем временем порешили весь скот, какой был в замке. Потом принялись за людей. Сначала старики, дети и раненые, кто не может ничего сделать сам. Потом женщины. Здесь дело задержало прощание. Каждому хотелось заглянуть в глаза своей любимой и сказать ей прощальные слова. Женщины вели себя тихо, никто не плакал и не стенал. Так было заведено у их предков, и нужно было выполнить ритуал.

Сам князь подошёл к жене. Бледная до синевы Гедре смотрела на него огромными глазами, в которых сосредоточился для него в этот миг весь мир.

— Сперва меня, Маргирис, — прошептала она, — я не смогу видеть, как умирает наш сын.

— Да, — согласно кивнул он.

— Я люблю тебя, — ещё тише прошептала женщина.

Князь обнял её, притянул к себе и крепко прижался к нежным губам в прощальном поцелуе, в котором слились и неизбывная страсть, и нерастраченная нежность, и все надежды, которым уже не суждено было сбыться. И когда женщина расслабилась в его объятиях, мужчина быстро нанёс удар прямо в сердце, оборвав дорогую жизнь. Потом повернулся к теремной девке Паулине, державшей на руках их сына, и быстро прикончил малыша, постаравшись сделать всё наиболее безболезненным образом. Саму Паулину следом порешил ударом огромного ножа верный Жингарас, который был рядом с князем с самого его детства, и никогда его не подводил. Бережно положив на землю ещё тёплые тела, они двинулись к остальным воинам, которые уже собирались вокруг костра.

Князь Маргирис окинул взглядом всех оставшихся. Здесь были только мужчины, как воины, так и те, кто пришёл сюда в поисках защиты. Но сейчас, перед лицом смерти, все были равны.

— Пора, — коротко сказал он, и недрогнувшей рукой бросил горящий факел на оставляемый им терем.

Мужчины, разбившись попарно, обернулись лицом друг к другу и на мгновенье замерли. Потом, обняв один другого левой рукой, правой одновременно нанесли удары, стараясь бить сильно и наверняка.

— Прощай, друже, — прошептал князь, взглянув в последний раз в глаза верного Жингараса.

— Прощай, князь, — ответил тот.

И два ножа впились одновременно в два открытых незащищённых тела.

А крестоносцы со своих позиций дивились тому, что ворота замка всё никак не открываются. Потом увидели большой костёр, запылавший в середине дворища. Но когда факелом запылал княжий терем, поняли, что здесь что-то неладно. Кинулись снова на штурм, однако им никто более не оказывал сопротивления. Когда ворвались, наконец, во двор замка, все замерли, потрясённые открывшимся их глазам зрелищем. На земле аккуратно были уложены трупы — женщины, старики, дети. А вокруг костра, соединившись в последнем объятии, лежали попарно воины и простые мужики, вонзившие ножи в тела друг друга. И среди них князь, обнявший своего верного слугу. А над всем этим полыхал огромный ритуальный костёр, уносящий в лучший мир души недавно умерших, как они верили.

— Да, хорошо вы воюете здесь с язычниками, — зловеще тихо проговорил Жан де Ксавье. — Отлично справляетесь с делом исцеления заблудших душ.

— Какая разница, как изводить язычников, — огрызнулся Дитрих фон Альтенбург. — Главное, получить результат. А он как раз и достигнут. Мертвы все.

Как оказалось потом, людей в замке Пиленай было без малого четыре тысячи человек. И все ушли в мир иной.

— Разница в том, — подняв голос, проговорил француз, — что настоящему рыцарю не к лицу убивать женщин и детей. Мне противно быть в числе палачей, хоть и невольно. И ни одной минуты я не желаю больше оставаться в вашем обществе, герр гроссмейстер. Я увожу своих людей немедленно.

Он вскочил на коня и быстрее ветра унёсся на запад. За ним устремились его воины. А следом двинулись другие рыцари со своими отрядами. На необычном поле боя остались лишь крестоносцы из замка Растенбург, но и им было не по себе. А над местом добровольного побоища догорал огромный ритуальный костёр. Упрямый замок предпочёл уничтожить себя сам, но врагу не сдался.

От древнего замка Пиленай на литовской земле не осталось даже следа. И никто не может указать точно место, где он стоял когда-то. Но замок был, существовал. И были люди, которые предпочли добровольную смерть неволе. А память народная сберегла эти события на многие века.

Киевское княжество,

Древлянская земля,

Лето 1399 года

Удельный князь Иван Борисович из рода Рюриковичей, правитель Овручского княжества в Древлянской земле, собирался в поход. Великий князь Литовский Витовт, под рукой которого было ныне всё Киевское княжество, объявил сбор войск для очередной битвы с татарами. Воинственный и сильный князь Литовский, достойный потомок могучего Гедимина, завоевавшего эти земли, не раз побивал татар на южных границах своих владений, расширив их чуть не до самого Чёрного моря. Однако сейчас князю предстояло сразиться с более сильным противником. Ему противостояли части армии непобедимого Тамерлана, Великого эмира Империи Тимуридов, удачливого полководца и завоевателя.

К этому времени Тамерлан, разбив армию хана Тохтамыша, двинулся на Русь, разорил Елец в Рязанском княжестве и подступил к Москве. Но потом ушёл на юг громить Золотую Орду. Он разорил Азов, Кафу и Астрахань и сжёг дотла Сарай-Бату, столицу ордынцев. После этого сам Тамерлан вернулся к себе в Самарканд, однако его свирепые военачальники угрожали теперь Великому княжеству Литовскому.

Князь Витовт, отдавая себе отчёт в силе противника, собирал небывало большое войско. Все удельные князья вели к нему свои дружины и даже, говорили, князья из более далёких земель присоединились к ним. Верный долгу князь Овручский с тяжёлым сердцем покидал свои владения. Его стольный град Овруч стоял на этом самом месте над рекой Норин уже, почитай, пять столетий, заменив собой сожжённый когда-то княгиней Ольгой Искоростень, столицу Древлянской земли. Замок здесь был мощный, его хорошо защищали глубокий ров с кольями и земляными валами и река с непроходимыми болотами по берегам. И всё равно замок рушили уже дважды — полтора столетия назад хан Батый, а уже при его отце Литовский князь Гедимин, стремившийся подчинить себе земли Киевского княжества.

Свою большую и сильную дружину князь уводил с собой на битву с супостатом, а в замке оставалось не так много защитников, как ему хотелось бы. Власть он передал сыну своему Борису. Княжич смел и силён, слов нет, но всё же слишком молод ещё, хоть и имеет уже своего наследника. Он горяч в битве, но опыта пока маловато, ох, маловато. И людей у него немного. Его малая дружина — все как на подбор отчаянные горячие головы. Можно надеяться лишь на то, что старый Гридко Плаксич, который был кормильцем княжича, удержит этих молодцев от неразумных действий, если что случится.

Старый князь уехал. Время шло, а от него ни словечка не доходило, ни один гонец не прибыл в замок. Княжич Борис был очень неспокоен. Он часто поднимался на самый верх высокой башни и долго смотрел на юг, всё отца своего выглядывал, князя Ивана Борисовича. Но батюшка не появлялся, и тревожные думы одолевали всё сильней. А однажды в полдень, поднявшись на башню по тревожному крику дозорного, княжич замер, потрясённый. На них шла дикая орда чужеземных воинов, размахивая луками и боевыми топорами и громко крича. Это могло означать только одно — войско князя Витовта разбито, и батюшка никогда уже не вернётся в родные края. А теперь пришёл и их час, потому что справиться с этой огромной тучей диких воинов им не под силу. Остаётся только как можно дороже продать свою жизнь.

Княжич быстро сбежал вниз, зовя на ходу кормильца своего и старшего дружинника. Василию велел собирать воинов и готовиться к обороне, а Гридка увёл за собой в терем. Там нашёл жену свою, золотокосую красавицу Любаву, которая мирно играла с их маленьким сынишкой. Увидев мужа, женщина побледнела, как смерть, почуяв недоброе.

— Собирайся, любушка моя, очень быстро собирайся и сзывай женщин с детишками. Вам надо уходить. Беда пришла на нашу землю, страшная беда.

— Куда идти, Борис? И не оставлю я тебя, нет, и не говори такого.

— Надо, Любушка. Ради сына нашего ты должна это сделать. Я хочу, чтобы он жил, и ты тоже, голубушка моя.

— А ты, любый? — в голосе слёзы, в глазах ужас.

— Моё дело биться с ворогом до последнего, ты же знаешь.

— А нам-то как уйти? Нет ведь дороги. И мы с тобой останемся.

— Я знаю, голубка, что не должен открывать этой тайны никому, права на то у меня нет. Но ради спасения сына я нарушу запрет. Здесь, в подполе терема открывается подземный ход. Где он выходит наверх, я и сам точно не знаю. Но ведомо мне, что не так он и длинён. Ты пойдёшь по нему, любушка моя, и женщин с ребятишками уведёшь. А Гридко вас выведет и обережёт. Он воин добрый и много чего может. Только собирайтесь скоро.

Он быстро поцеловал жену и выскочил к своим воинам. Набежники приближались, и в красном дворе царила страшная суматоха. Сновала челядь, кричали женщины. Но воины делали своё дело, которое знали хорошо.

Через короткое время Гридко доложил княжичу, что женщины с ребятишками готовы. Времени оставалось всё меньше. Княжич чуть не бегом пустился в терем и повёл за собой жену и женщин, прижимающих к себе малых детей. Старшенькие же, перепуганные до смерти, крепко держались за материнские подолы. Вот и подпол, а вот и заветная дверь, открывающая путь к спасению. Дверь отворили, оттуда пахнуло сыростью, плесенью и холодом. Молодой челядинец, совсем ещё мальчишка, зажёг факел и первым шагнул в проход. За ним потянулись женщины. Всё происходило в полном молчании, в страшной, удручающей тишине. Наконец княжич Борис взял на руки своего сына, перекрестил его и поцеловал в светловолосую головку. Потом последний взгляд любимой. Всё. Он подтолкнул их в проход и обернулся к Гридку.

— Сбереги моего сына, кормилец, — проговорил тихим, сразу охрипшим голосом. — Прощай. И Бог вам в помощь.

Он закрыл дверь за старым воином и быстро навалил на неё всё, что было под руками. Потом выбежал во двор.

Здесь уже начали звенеть чужие стрелы. Защитники отвечали тучей своих стрел и камнями. Вражьи конники падали, но на их место становились другие, и они всё шли и шли. Перестрелка усилилась. Но вот кто-то из нападающих пустил горящую стрелу. Она угодила прямиком в княжий терем. Загорелась крыша, и вскоре весь дом запылал ярким факелом. А набежники с криками кинулись в атаку. Они закидали чем-то участок рва и кинулись на штурм ворот. Защитников становилось всё меньше. Когда враги ворвались во двор, их встретила небольшая кучка воинов. То была дружина княжича. Началась горячая битва врукопашную. Но силы были неравны. Дружинники падали один за другим. Последним пал княжич, сражённый тяжёлым ударом боевого топора.

Набежники гурьбой ринулись вглубь двора. Но никого больше им найти не удалось, только мёртвые тела воинов и вооружённых чем попало челядинцев лежали вокруг. Не было женщин, которые обычно служили наградой победителям. И не было малых детей, которых с удовольствием можно было размозжить об стену, утверждая свою власть. Пришлось ограничиться разграблением хозяйственного двора. Добыча была немалая — съестные припасы, богатые меха, лошади, скот. Всё это забрали, а замок разрушили до основания.

Как стало известно позднее, собранное князем Витовтом воинство встретилось с вражескими силами на реке Ворскле. Войско князя было велико, в состав его входили литвины, русины, поляки, князья из ближних земель и даже дружина князя Дмитрия Боброка из Московского княжества, да ещё татарские отряды хана Тохтамыша. Но силы противника были мощны, а Великий эмир Тамерлан не признавал поражений. Его военачальники хан Темир-Кутлуй и темник Едигей, эмир Белой Орды, взяли войско князя в клещи на самом берегу реки и разбили в дым. Людей полегло видимо-невидимо. Только из князей потом насчитали 74 погибших, и среди них был Иван Борисович, князь Овручский. Сам Витовт, раненый, едва смог уйти со своим небольшим отрядом и трое суток блуждал по степи, пока князь Иван Глинский не вывел его к городку Хоробля. Он успел укрепить Киев, а сам с запасными хоругвями поспешил к острову Тавань на Днепре, чтобы преградить путь воинам Едигея. Но темник повернул на Крым, однако войско хана Темир-Кутлуя дошло до Киева. Штурмовать могучий Киевский замок они не рискнули, ограничились откупом. Но потом, продвинувшись на север, сожгли недавно построенный огромный замок в Житомире и двинулись дальше.

А касаемо разорённого Овручского замка, никто никогда так и не узнал, где и как выбрались женщины с детишками из подземного хода и выбрались ли. Но что странно, этот подземный ход не смогли обнаружить ни когда восстанавливали замок на той же горе над рекой Норин, ни потом, когда его специально искали. Этот ход под спалённым княжьим теремом так и не раскрыл людям своей тайны.

Венгерское королевство,

Город Унгвар,

1559 год

В ясную полнолунную ночь у стен замка, что расположился в центре старинного европейского города Ужгорода, можно услышать тихие жалобные стенания. Это плачет по утраченной любви красавица Нельда, уже много веков живущая в замке как привидение. Её лёгкую призрачную фигурку можно даже иногда увидеть, когда она выходит на дальнюю стену крепости и устремляет в небо молящий взгляд, и протягивает к нему руки, как будто просит вернуть ей так рано утраченную жизнь и любимого.

А случилось всё давным-давно, когда замок не претерпел ещё изменений последних столетий и был более суровым, но менее красивым.

Крепость Унг возвели на каменистом холме в Дунайской низменности ещё в 1Х веке древние славяне. Потом, позднее, её захватили венгры, и вскоре вокруг деревянных стен вырос город, который получил название Унгвар. Крепость надёжно укрепили, и когда в конце Х1 века на эти земли хлынули орды половецкого хана Кутеска, они не смогли взять её. А потом и вовсе разросшаяся и обновлённая цитадель стала вотчиной венгерских королей. Однако время шло, и монархи сменили место своего пребывания, а крепость Унг перешла во владение семейства графов Другетов, богатейших магнатов своего времени. Они и превратили старую деревянную цитадель на холме в неприступный каменный замок.

Огромная территория замка с трёх сторон была окружена вырубленным человеческими руками в скальной породе рвом, который и водой ещё можно было заполнить в случае надобности, а с четвёртой стороны защищена крутым обрывом. Попасть в крепость можно было только через подъёмный мост, а его охраняли очень хорошо. В самом замке было множество скрытых от глаз потайных ходов, дающих возможность незаметно для врагов перемещаться в его стенах и даже выходить за его пределы. Знали эти тайные ходы только сами владельцы замка и самые близкие к ним люди.

Таким суровым и неприступным и предстал замок Унг перед польской армией, окружившей его. А взять его было нужно. Как? Пока что поляки лишь обходили его с разных сторон да могли любоваться гербом графов Другетов, выбитым на каменной стене над воротами, — четыре дрозда как будто насмехались над ними.

Нынешний граф Иштван Другет был человеком весьма суровым и умел держать в руках то, что ему принадлежит. Его семья владела этой цитаделью уже более двух веков. Граф знал каждый камень в своей крепости, любил её и гордился мощью и неприступностью своего владения. В замке был надёжный гарнизон, который возглавлял верный графу капитан Миклош, а воины были сильны духом, хорошо вооружены и опытны в битве. Так что особых волнений появление поляков под его стенами у графа не вызывало — потолкутся немного вокруг крепости, да и уйдут, несолоно хлебавши, не по зубам она им, думалось ему. Однако охрану замка усилили, и гарнизон привели в полную боевую готовность.

Но польский офицер, получивший задание взять крепость, был хитёр и изобретателен. Ему край как нужно было проявить себя достойным высокого доверия важного лица, поручившего не слишком знатному дворянину столь важное дело. А тут такой афронт — крепость не желает сдаваться. После длительных размышлений офицер решил заслать в замок своего человека. Выбор его пал на молодого пригожего шляхтича по имени Казимир, ловкого и изворотливого. Ненастной тёмной ночью тот сумел проникнуть в замок, взобравшись по почти отвесной стене. А, попав внутрь, назвался венгерским именем Ласло, однако старался быть очень осторожным и не попадаться на глаза опытным воинам, а тем более командиру гарнизона. Он настойчиво вёл свои поиски слабого места, которое можно было бы использовать при осаде, но не находил такого. И тут ему повезло.

Ясным солнечным днём во дворе замка Казимир неожиданно столкнулся с очаровательной девушкой. Невысокая, изящная, с роскошными светлыми волосами и нежным румянцем на щеках, она показалась ему похожей на ангела.

Это была единственная и горячо любимая дочь графа Иштвана, которая не получала от отца отказа ни в чём, избалованная и капризная. Она знала в замке многих воинов, но этого красивого молодого мужчину видела впервые, и он очень заинтересовал её. Девушка остановилась, глядя на него. Не так давно в крепость отца прибыло пополнение, и она удивилась себе, что до сих пор не удосужилась заметить такого интересного воина, явно хорошего происхождения. Ей хотелось общения с галантными кавалерами, красивых ухаживаний и, конечно же, как всякой девушке, хотелось любви.

— Кто ты, воин? — с любопытством спросила она. — Я не видела тебя раньше в нашем замке.

— Моё имя Ласло, красавица, — смело ответил мужчина, охватив её всю горячим мужским взглядом, от которого ресницы девушки затрепетали, а щёки стали, как маков цвет. — Я недавно в крепости. А кто ты?

— О! Ты не знаешь? — красавица слегка нахмурилась. — Впрочем, ты же новенький здесь. Я дочь владельца замка графа Другета, и моё имя Нельда.

— Простите, я не знал, моя госпожа, — мужчина смущённо улыбнулся, — иначе не позволил бы себе так свободно говорить с вами.

Однако глаза его смотрели столь же смело, как и прежде. И какие глаза! Нельда окинула воина внимательным взглядом и нашла его ещё более привлекательным, чем ей показалось вначале. Гибкая и изящная фигура. Непослушная прядь тёмных, с золотистым отливом, волос падает на высокий лоб. А голубые, как летнее небо, глаза в обрамлении густых чёрных ресниц кажутся бездонными. В их глубине можно утонуть. И девушке неудержимо захотелось погрузиться в них взглядом и забыть обо всём.

— Я не сержусь на тебя, Ласло, — с улыбкой приняла она его извинения. — И в знак своего доброго отношения разрешаю тебе сопроводить меня на вечерней прогулке по замку.

— Я счастлив вашей милостью, моя госпожа, — мужчина обжёг её ещё более жгучим взглядом, потом галантно склонился к её руке и прижался тёплыми губами к нежной коже, от чего горячая волна окатила девушку с головы до ног.

Красавица ушла, а Казимир-Ласло, потрясённый, застыл на месте. Невероятная удача свалилась ему в руки. Само небо на его стороне. И будь он трижды проклят, если не использует так кстати подвернувшийся шанс.

Вечером, когда они встретились вновь, молодой шляхтич пустил в ход всё своё обаяние и весь немалый опыт обольщения. Он был сдержан и почтителен, но взгляды, которые он бросал на девушку, жгли её как огнём. Нельда была совсем неискушённой в искусстве любви, а её новый знакомый оказался таким обворожительным. Девушка не выдержала стремительного натиска и сдалась на милость победителя. Настоящий пожар в сердце Нельды разгорелся после первого поцелуя, весьма умелого. А дальше её закружил водоворот страсти, и она совсем потеряла голову. Голубые глаза в тени чёрных ресниц закрыли ей весь белый свет.

Казимир-Ласло же, напротив, великолепно владел собой. Девушка была очаровательна, слов нет, и ласкать её ему было в радость. Но молодой шляхтич ни на минуту не забывал, зачем проник в эту неприступную цитадель. В разговорах с Нельдой он с огромным почтением говорил о её отце, вспоминал предков, которыми можно было гордиться, и без конца восхищался замком, столь грозным для врагов.

— Я думаю, любовь моя, замок твоего отца никогда не был в руках врагов за то время, что им владели Другеты, — заговорил он как-то, обнимая девушку и нежно лаская её тело. — Он ведь абсолютно неприступен, и когда мост поднят, нельзя ни попасть в крепость, ни выйти из неё. Это очень умно, прекрасно задумало и столь же великолепно выполнено.

Нельда рассмеялась.

— Конечно, это так, — прижимаясь к любимому, проговорила она, — но только войти и выйти можно всегда, если в этом есть надобность. Причём подземный ход открывается так далеко от замка, что никому и в голову не придёт его там искать.

— Не может быть, счастье моё, — у шляхтича дух захватило от радости. Он хотел выведать хотя бы намёк, а узнал так много.

— Ох, какой ты недоверчивый, любимый мой, — в вечернем воздухе тихий смех девушки прозвучал нежным колокольчиком. — Я покажу тебе, и ты убедишься, что это правда.

И она показала мужчине, от любви к которому просто потеряла голову, незаметный вход в глубокий тоннель, уходящий вниз. Он располагался в дальнем конце двора, где обычно совсем не было людей.

— О, как интересно, — восхитился мужчина, — но здесь давно никто не проходил, я вижу, и замок, скорее всего, заржавел, да и ключ вряд ли сохранился.

— Ты неправ, — обиженно отозвалась девушка, — и замок, и ключ в полном порядке, и я прекрасно знаю, где он лежит.

Мужчина ненадолго задумался, потом повернулся к девушке. Глаза его горели.

— Я хочу помочь твоему отцу, любимая, — проговорил он, нежно её целуя. — Мне очень хочется просить у него твоей руки, но я не так знатен, как он. А вот если я окажу ему услугу, позвав на помощь воинов из Невицкого замка, он будет благодарен мне, и позволит нам всегда быть вместе.

— О-о! — Нельда буквально задохнулась от счастья.

— Дай мне пройти в этот ход, и я быстро управлюсь. Завтра ты впустишь меня обратно. Никто не узнает, что я покидал замок, а помощь придёт.

Девушка с восхищением смотрела на своего любимого. Какой он храбрый! И так любит её.

— Да, мой герой, — нежно проговорила она, — я помогу тебе, а потом мы будем вместе.

В этот же день Нельда выпустила шляхтича из замка через потайной ход, показав ему, как справиться с замком на выходе. А на следующий день в назначенное время она вновь открыла потайную дверь и упала в объятия любимого. Однако вслед за ним в замок ворвались поляки. Их было много. И началась бойня.

Как только попал во двор замка, Казимир-Ласло отодвинул от себя девушку:

— Спасайся, как можешь, дорогая, мне теперь не до тебя, прости.

И он кинулся в гущу битвы.

Нельда сама не поняла, как пробралась в замок. Вокруг творилось что-то невообразимое. Шум, крики, звон металла, кровь. Она припала к окну над лестницей и с ужасом смотрела на открывшуяся её глазам картину боя, болея душой за отца и своих воинов. Она похолодела, когда увидела среди сражающихся Ласло, наседающего на знакомого ей воина гарнизона. Глаза любимого сверкали азартом боя, лицо было сосредоточенным и даже злым. Удар, ещё удар, и молодой воин упал, пронзённый удачным выпадом меча. А Ласло уже повернулся к следующему. Теперь перед ним оказался сам Миклош, капитан замкового гарнизона. Он был сильным и опытным воином, Ласло против него не устоять. Умом Нельда понимала, что он обманул её и предал, но сердце не могло смириться с его гибелью. Душа девушки замерла в ужасе. А Миклош всё теснил её милого. Вот он занёс меч и …

— Нет!!! — закричала Нельда из окна, перекрывая шум боя.

Оба взглянули на неё — Миклош с удивлением, а Ласло раздражённо. И тут Миклош нанёс решающий удар. Грудь Ласло окрасилась кровью, и он упал на землю, устремив в небо невидящие уже голубые глаза. А Миклош бросил на Нельду ещё один взгляд, в котором уже сквозило понимание, а потом бросился на следующего врага. Их было много, очень много.

Битва продолжалась ещё долго, но Нельда её уже не видела — она просто упала у окна, и сознание её окутала тьма. Когда девушка пришла в себя, всё было кончено. Атаку отбили, во время сообразив, каким путём пришли враги. Ход попросту завалили большими камнями, а тех, кто уже проник во двор, истребили.

Граф Иштван был вне себя от ярости, когда ему донесли, что враги попали в замок через тайный ход, который был известен немногим.

— Кто? — громовым голосом пророкотал граф. — Кто тот негодяй, что предал нас?

И побледнел, как смерть, услышав ответ. Его дочь, радость его сердца, свет его души, открыла врагам путь в замок. В груди сдавило, стало нечем дышать. Но мужчина взял себя в руки.

Когда перед ним предстала провинившаяся дочь, граф посмотрел на неё холодным суровым взглядом, хотя в глубине глаз таилась боль:

— Во все времена, дочь, предателям одна награда — смерть.

— Пощади, отец, я не знала, я не хотела, — девушка сжалась под его жёстким взглядом, голос её осел, — я просто любила.

— На твоих руках кровь десятков наших людей, Нельда, и тебе нет прощения, — отец отвернулся и пошёл прочь.

Потом остановился и, не оборачиваясь, сухим бесцветным голосом отдал приказ:

— Приступайте к казни.

Нельду отвели к дальней стене замка, через которую не так давно перебирался мужчина, покоривший её сердце, и стали выбивать камни из мощной преграды. Когда ниша была готова, ей предложили войти в неё. Воины прятали глаза, но девушка не сопротивлялась. Она понимала, что не сможет дальше жить с такой тяжестью на душе, И не винила отца — он был прав. Её предательство нельзя было смыть ничем, только смертью. Нельда молча втиснулась в узкое пространство, повернувшись лицом к свету, но смотрела не на тех, кто совершал казнь, а в высокое голубое небо, по которому плыли белые пушистые облака. Смотрела неотрывно до тех пор, пока последний камень не скрыл её от людей навсегда.

Граф Другет пережил свою дочь на долгих двенадцать лет. Но со дня её казни он больше никогда не улыбался, а волосы и борода его стали совсем белыми за первую же ночь.

Венгерское королевство,

Замок Канков,

1566 год

Когда холодный непогожий ветер гуляет по берегам Тисы и громко завывает на все лады среди развалин замка на Чёрной горе, в нём явственно слышится и тоскливый человеческий голос. Чья это душа стенает вместе с ветром, наводя беспокойство и печаль на живых людей, что слышат эти мрачные звуки? Чтобы узнать это, надо вернуться назад во времени на добрых пять с половиной столетий.

Поселение Угоча, получившее позднее название Севлюш, обрело городские права в Х111 веке, когда король Иштван У даровал эту милость своим преданным вассалам, много лет охраняющим и обслуживающим монаршие охотничьи угодья в этих живописных местах. Здесь же, над восточной окраиной городка, возник замок, называемый Севлюшским и позднее получивший название Канков.

Как и многие другие замки этого края, он был прежде укреплённым славянским городищем. Но в Х1 веке первый венгерский король Иштван Святой, объединивший под своей рукой разрозненные мадьярские племена и давший им христианство, оберегая свои границы от набегов кочевников, стал ставить на этой земле укреплённые сторожевые посты. И на месте старого городища на Чёрной горе поднялась мощная крепость из земли и дерева, угрожающе ощерившаяся толстыми заострёнными кольями.

Со временем Севлюшский замок стал важным форпостом на соляном пути, протянувшемся вдоль долины Тисы. Соль, которую добывали в Солотвино и переправляли по реке в Центральную Венгрию, приносила королевству огромный доход. Понятно, что контроль всего соляного пути имел важное значение, и огромную роль в его защите играли крепостные сооружения — Севлюшская крепость, замок Нялаб, Хустский замок и Вышковский форпост.

Многие годы по воле венгерских королей эти земли в качестве бенефиция передавались заслужившим доверие монарха магнатам. В самом конце Х1У века король Сигизмунд 1 Люксембург даровал крепость на Чёрной горе с прилежащими к ней землями во владение барону Петеру Перени, который за три года до этого отличился в битве с турками при Никополе. Барон пользовался полным доверием короля Сигизмунда и был назначен управляющим Мараморошских соляных копей. Его замок обеспечивал надёжный контроль на соляном пути. Семья барона прочно обосновалась в этих благодатных краях, и на стыке столетий магнат Перени возвёл на месте старого деревянного укрепления новый каменный замок, который обрёл название Канков.

Однако вскоре ситуация изменилась. За помощь в подавлении мятежа местных феодалов барону Перени был дарован ещё один замок неподалёку. Это была крепость Нялаб. Могучий замок, выросший на берегах Тисы по повелению Ласло 1У Куна на месте деревянного королевского охотничьего домика, был предназначен в первую очередь для укрепления границ Венгерского государства. Но помимо того крепость была военным и таможенным постом на знаменитой соляной дороге. Значение замка Нялаб было для барона Перени куда больше, чем крепости в Севлюше.

Отличный замок имел, однако, один недостаток — за него отчаянно воевали валашские воеводы Драга и Балка, всячески стараясь вытеснить отсюда барона Перени и неоднократно нападая на его замок Канков. И как ни прискорбно было это признавать, их претензии были не совсем безосновательными. Дело в том, что венгерский король задолжал им крупную сумму денег и в качестве компенсации вынужден был уступить часть земель, включая и мощный замок в Хусте. Но уступать Нялаб король не намеревался, и барону Перени приходилось обороняться.

Выстроенная в камне Севлюшская крепость имела прочные стены и хорошо защищала себя. И всё же барону Петеру приходилось очень туго. Яростное сопротивление валашских воевод удалось сломить лишь с помощью королевских войск и при поддержке князя Фёдора Кориатовича, владевшего мощным замком неподалёку, в Мункаче, и имевшего немалое влияние в этих землях. И вскоре, освободившись от валашских притязаний, семья Перени перенесла свою резиденцию в Нялаб.

Оставшийся без хозяина замок Канков в Севлюше барон Петер Перени передал ордену францисканцев под монастырь, тем более что к этому времени его стратегическое значение заметно ослабело. Крепость была не слишком большой, но надёжной, имела форму четырёхугольника с массивными квадратными башнями по углам и приземистым, но мощным донжоном. Замок защищали могучие стены, достигающие трёх с половиной метров в толщине, и неприветливые для нападающих скалы Чёрной горы. Монахи довольно быстро превратили форпост в укреплённый монастырь и достроили здесь костёл и часовню. Монастырь в Севлюше был довольно влиятельным, судя по тому, что сюда были перенесены мощи Яноша Капистрана. А его память венгры высоко чтили. Этот монах-францисканец прославил себя в битвах с турками. В сражении под Белградом он оказал своевременную и существенную помощь попавшему в трудное положение полководцу Яношу Хуньяди. Среди местного населения ходили упорные слухи, что монахи хранят мощи своего прославленного брата по ордену в особом гробу, подвешенном на цепях (некоторые добавляли для весомости — золотых) в подземелье донжона замка.

Несколько поколений баронов и францисканских монахов сменились в их мирном сосуществовании. И вдруг в середине ХУ1 века между ними как чёрная кошка пробежала. Барон Ференц Перени всё больше отдалялся от католической веры, склоняясь к протестантизму, охватившему Европу. К тому же и отношения его с императором Фердинандом 1 становились всё хуже. Ситуация в стране была вообще беспрецедентно сложной, поскольку её раздирали на части два короля, правившие одновременно. Фердинанд 1 был как бы и законным королём Венгрии и Богемии, позднее он стал королём Германии и, наконец, императором Священной Римской империи. Но то не был выбор венгров, этого короля им навязали, хотя часть дворянства его поддерживала. Одновременно с Фердинандом был коронован и выбранный другой частью населения Янош 11 Жигмонд Запольяи, крупнейший магнат королевства, воевода из Трансильвании. Он отличался веротерпимостью и принял Тордайский эдикт — первый международный документ, признающий свободу вероисповедования и призывающий к прекращению кровопролития на религиозной почве (к слову, через год после принятия этого прогрессивного эдикта во Франции разразились жуткие события Варфоломеевской ночи). По-видимому, взгляды Жигмонда были более близки барону Перени, и он перешёл на сторону короля Запольяи.

Вот тут-то и разыгралась трагедия.

Монахи-францисканцы не могли смириться с утратой столь богатого и могущественного прихожанина и вознамерились силой вернуть барона на праведный путь. Тогда они выкрали его красавицу-дочь и сообщили потрясённому отцу, что он получит её обратно, только дав клятву перед Господом остаться преданным истинной вере и отречься от ереси. А пока что девушку держат в подземелье замка, добавил посланник монахов, опустив глаза, — по-видимому, намеревался этими словами ускорить процесс раскаяния и покаяния, на который рассчитывали святые братья.

Но монахи плохо знали барона Ференца Перени. Это был мужчина горячего нрава и не знающий, что такое страх. А Илона была его единственной дочерью, и отец любил её без меры. Услыхав, что его нежную девочку бросили в грязное подземелье, где холод, гнетущая полутьма и крысы, да ещё труп в подвешенном гробу, как говорили, барон от ярости потерял голову. Монах так и не успел поднять глаза и не увидел, как смерть метнулась к нему. Это разъярённый барон выхвалил меч, и в следующую минуту конвульсивно дергающееся тело посланника уже валялось у его ног, а взметнувшийся фонтанчик алой крови окрасил листья близлежащего куста в несвойственный им цвет.

— Сбор! В поход! — зычно прокричал барон. — Выступаем немедленно!

И через несколько минут большой отряд отлично вооружённых воинов, всегда готовых по необходимости хоть нападать, хоть обороняться, на всём ходу вырвался из ворот замка и устремился в сторону монастыря. Ехать было совсем недалеко.

Несчастная Илона, тем временем, не могла прийти в себя от охватившего её ужаса и отчаяния. Она с несколькими девушками вышла из замка к реке, чтобы немного прогуляться, как вдруг на них налетели несколько дикого вида всадников. Они быстро разогнали визжащих девушек, а её перекинули поперёк седла, как мешок с мукой, и увезли. Хорошо хоть дорога была недолгой, а то она чуть жизни не лишилась от такого положения тела, когда голова болтается где-то внизу. Сбросив её с коня на землю, всадник выхватил из рук ожидающего их монаха оговоренный мешочек с монетами и был таков. Благочестивые монахи, как видно, привлекли к выполнению задуманного ими плана бездомных разбойников, каких немало водилось в этой местности.

Увидев, что попала в монастырь, который многие годы поддерживала их семья, девушка немного приободрилась, хотя и не понимала, зачем было нужно её красть из дома. Однако слова монаха нисколько её не утешили.

— Ты несёшь наказание за грехи отца твоего, погрязшего в ереси, дочь моя, — строго сказал он, — и будешь заперта в подвале, пока отец твой не придёт сюда и не вымолит прощения за прегрешения свои.

— Нет, — взмолилась Илона, — нет, отче! Не надо в подвал. Я боюсь. Там крысы, и там мертвец. Мне страшно, отче. Пощадите!

Но пощады она не дождалась. Её действительно заперли в страшном огромном подземелье, где и днём было темно, как поздним вечером, холодно и сыро. Она сразу же забилась в угол, где была брошена под стену куча соломы, и только смотрела вокруг широко открытыми перепуганными глазами, боясь издать хоть звук. Находящийся где-то здесь неподалёку мертвец, о котором она несколько раз слышала от дворовых баб в замке, ужасно пугал её, и ей казалось, что он вот-вот придёт сюда, в этот угол, и протянет к ней холодные костлявые руки. Время тянулось медленно, но всё же шло, и наступила ночь. Как она пережила её, Илона не могла сказать. Она вообще к утру плохо понимала, где она, и что с ней происходит. Только чувствовала охвативший её всю холод — как будто тело её превратилось в лёд, который никогда уже не растает.

Когда отряд барона Перени подлетел к монастырю, время шло к полудню. Не замедляя хода и не ведя никаких переговоров, воины барона кинулись на штурм крепости. Не прошло и часа, как цитадель уже была в их руках. Барон велел никого не щадить, и выбегавших навстречу монахов рубили как капусту в огороде. Неустрашимый барон кинулся ко входу в подземелье донжона. Искать ключ было некогда, и один из воинов, огромный детина, просто срубил его ударом боевого топора. Барон устремился в холодный зев подземелья.

— Илона, малышка моя, — закричал он, — где ты? Ты меня слышишь? Откликнись!

Но ответом ему была мрачная давящая тишина.

— Огня! — прокричал он, и один из воинов сунул ему в руки факел.

Мрачное подземелье неохотно уступало свету, показывая то кусок стены, плотно затянутый паутиной, то пустые бочки по углам. Но, наконец, барон увидел то, что искал, — в углу на соломе скорчилась лёгкая фигурка в светлом одеянии. Он кинулся туда, передав факел одному из воинов.

— Илона, девочка моя… — начал он и осёкся.

Его дочь, сжавшаяся на грязной соломе, похоже, его не слышала. Её глаза были открыты, но смотрели в никуда, ничего не видя. Руки её были холодны, как лёд, и вся она напоминала мраморное изваяние.

Барон в отчаянии подхватил дочь на руки и быстро понёс из мрака подземелья к теплу и свету. Но это ничего не изменило. Его дочь, его весёлая и проказливая Илона была как неживая, она не узнавала родного отца, не слышала его слов и ни на что не реагировала.

Барон пришёл в неистовство. За что, за какие грехи пострадала его юная дочь, это невинное нежное создание, за всю свою жизнь не обидевшее и котёнка?!

— Бей их, ребята, бей всех, кто есть в этом гнезде злобы и мрака, — громко прорычал он, — ни один из этих святош не должен остаться в живых. Ни один!

Воины кинулись выполнять приказ, вытаскивая из тесных келий прятавшихся там монахов и быстро отправляя их в мир иной без напутственного слова. А к барону, широко раскинув руки, нёсся сам настоятель, потрясая жирными телесами. Его пухлые щёки побледнели от страха и обвисли жалкими брылями, губы тряслись.

— Что вы делаете, барон? — пролепетал он. — Побойтесь Бога. Ведь это же святое место.

— Святое? — рыкнул барон. — А ты, негодяй, подумал о Боге, когда кинул в своё мрачное подземелье это невинное дитя? Сейчас я здесь вершу правосудие, и ты умрёшь от моей руки.

Осторожно устроив недвижимое тело дочери на тёплой скамье, барон выхватил свой меч и двинулся на трясущегося от ужаса настоятеля. Он шёл медленно, и в его горящих яростью чёрных глазах отступающий к стене монах видел неумолимо надвигающуюся смерть.

— Пощади! — успел прошептать он непослушными губами.

Но разъярённый отец был неумолим. Его грозный меч вонзился в жирный живот монаха и сделал поворот. Настоятель рухнул у стены, к которой прижался в страхе, а барон уже спешил к своей дочери.

Тело Илоны на ярком солнышке потеплело и утратило свою каменную неподвижность. Но глаза по-прежнему смотрели в никуда, и было страшно видеть эти расширившиеся чёрные зрачки, почти поглотившие их прежнюю нежную голубизну. И она молчала.

Отец бережно усадил дочь в седло перед собой и осторожно двинулся к Налябу, оставив большую часть своих воинов завершить начатый разгром монастыря. В замке их с нетерпением ожидали почти потерявшая от волнения разум баронесса, и сын барона, оставшийся охранять крепость. Увидев неподвижную Илону, оба вскрикнули — мать жалобно, сын яростно. Но девушка оставалась безучастной. Призванный в замок лекарь ничем не смог унять горя родителей и брата. Он лишь констатировал факт, что на почве перенесенного потрясения девушка потеряла зрение и разум.

— Надейтесь на Бога, он один может свершить чудо, — сказал мужчина, уходя. — Я в данном случае бессилен.

Но чуда не произошло, и через три недели Илона тихо отошла во сне, так и не сказав своим близким ни единого слова.

Семья предалась отчаянию и горю, а истерзанный муками отец повелел воздвигнуть на богатом надгробии коленопреклонного мраморного ангела, сложившего крылья и проливающего слёзы над безвинно загубленной жизнью.

Замок Канков заняли люди барона, и он вновь вернул себе статус крепости. Но следом за этим несчастьем на земли барона Ференца Перени обрушилась кара императора Фердинанда — он послал против барона большой военный отряд под командованием полководца Телекеши, который взял штурмом замок Канков и полностью его разрушил в наказание за проявленное бароном самоволие.

Второй замок барона Перени, Нялаб, тоже не избежал столь же печальной участи, но это произошло позднее. Получив его в своё владение, барон не пожалел средств и дополнительно укрепил крепость, значительно её перестроив и добавив несколько оборонительных сооружений. На южной стороне скалы выросла грозная килеобразная башня, которая ещё больше усилила мощь замка. В начале ХУ1 века барон Габор Перени погиб в тяжёлой битке с турками под Могачем, а наследником замка остался ребёнок. Вдова барона приложила немало усилий к тому, чтобы достойно воспитать своего сына. Для обучения детей она пригласила монаха-лютеранина, известного просветителя своего времени Бенедека Комьяти. Живя в замке, трудолюбивый монах в свободное время неустанно трудился над переводом Библии на венгерский язык и преуспел в этом богоугодном деле, оставив своим соотечественникам не только слово Божие на родном языке, но и память о замке Нялаб.

Шло время. В Венгрии всё больше нарастали вольнолюбивые настроения — страна желала освободиться из-под тяжёлого гнёта Габсбургов. И когда в середине ХУ11 века вспыхнул очередной бунт, жестоко подавленный вскоре, австрийский император Леопольд повелел снести с лица земли замок Нялаб как гнездо заговорщиков. Участие семьи Перени в этом заговоре так и не смогли доказать, но замок разрушили до основания. Сохранилась лишь маленькая замковая часовенка, достроенная за сто лет до этих событий Яношем Перени, сыном погибшего в войне с турками барона Габора.

Спустя столетие, в середине ХУ111 века накал страстей в антигабрсбургском противостоянии достиг апогея. Во главе восстания встал князь Ференц 11 Ракоци. К восстанию примкнул и барон Жигмонд Перени, став видной фигурой в рядах мятежников. Но сила Габрсбургов была всё ещё велика, и восстание подавили. Князь Ракоци удалился в изгнание, а Жигмонда Перени казнили.

Оба замка баронов Перени были разрушены королевскими войсками. Но со временем они возвели себе красивый дворец у подножия горы, неподалёку от их первого владения. Дворец и поныне стоит в городке Виноградово, радуя глаз тех, кто приехал полюбоваться творением прошлых лет.

А на вершине горы Чёрной вот уже несколько веков виднеются только остатки крепостных сооружений, постепенно истаивающие, как снег на солнце, под воздействием времени и стихии. И только ветер гуляет теперь над тем, что осталось от некогда могучего замка. И время от времени, рыдая и стеная среди разрушенных стен, он напоминает людям о загубленной молодой жизни, принесенной в жертву непомерной человеческой алчности, гордыне и честолюбию.

Великое княжество Литовское,

Село Гольшаны,

Весна 1618 года

Павел-Стефан Сапега, представитель известного литовского магнатского рода Сапег герба «Лис», был весьма доволен собой и своей жизнью. Будучи лишь вторым сыном Минского воеводы Богдана Сапеги, он сумел устроиться в этом мире достаточно комфортно и успешно продвигался на государственной службе. Пользуясь поддержкой своего родственника, великого канцлера литовского Льва Сапеги, он получил должность великого конюшего при княжеском дворе и уже трижды избирался послом на сейм. Да и в ратном деле успел достойно показать себя — лет десять назад активно участвовал в Смоленской кампании польского короля Сигизмунда 111 Вазы. Правда, тогда, при осаде Смоленска он получил увечье — потерял руку, но при этом был вознаграждён за героизм многими милостями и дарами. Впереди были блестящие перспективы на дальнейшее продвижение по служебной лестнице. А сам он ещё далеко не стар, всего пятьдесят три года прожил на свете, и при этом полон сил, энергии и интересных задумок. В общем, жизнь хороша, думалось ему.

Предметом особой гордости магната Павла Сапеги было его имение Гольшаны, полученное в наследство от деда, в честь которого он был наречён. Павел Сапега-старший в своё время очень удачно женился на последней княжне из известного рода князей Гольшанских и с её рукой получил это роскошное поместье недалеко от Гродно. Главным украшением имения был Гольшанский замок, который и раньше-то был хорош, но теперь, после всех перестроек, стал одним из красивейших сооружений Европы. И не напрасно его называли «каменным цветком», замок вполне этого заслуживал.

Это родовое гнездо князей Гольшанских, в течение трёх веков игравших видную роль в жизни Великого княжества Литовского, имело одновременно стратегическое значение и представляло собой надёжное фортификационное сооружение. Правда, основную защитную роль взяли на себя внешние укрепления, достаточно мощные — земляные валы с бастионами и глубокие рвы, заполненные водой из протекающей неподалёку речки Гольшанки, достаточно широкие, чтобы их невозможно было перескочить ни на лошади, ни с шестом.

Сам же замок сейчас, после всех его перестроек, скорее был похож на дворец. Вокруг свежесть парка и три искусственных озера, дно которых выложено кафельной плиткой. А в центре на зелёном газоне величественное трёхэтажное здание с большими нарядными окнами, широкими лестницами и парадными залами. Внутреннее убранство замка отличалось изысканностью — роскошная настенная роспись, великолепные стеклянные витражи, выложенные цветной плиткой полы. И полный комфорт для жизни — устройство для обогрева помещения, водопровод и канализация. А под землёй огромные подвалы с высокими сводчатыми потолками. Что находилось в тех подвалах, никто доподлинно не знал, но слухов о несметных богатствах князей Гольшанских ходило множество.

Нет слов, таким наследством можно было гордиться. Но была в этой благодати и некая червоточинка. Ко всей этой роскоши прилагалось нечто нематериальное, что люди упорно называли проклятием княжеского рода. Конечно, род Гольшанских, был известный и богатый. В нём, как правило, рождалось много сыновей, однако судьба большинства из них была несчастливой. Слишком уж многие мужчины в этом роду умирали насильственной смертью. Иногда казалось, что их действительно преследует злой рок, но ведь они сами выбирали свою дорогу и часто ввязывались в политические конфликты и интриги, за что приходилось платить высокую цену. Стоит вспомнить, что князь Иван Огимонтович верно служил Великому князю Витовту и королю Польши Ягайло. Но его внук, тоже Иван, в конце прошлого века затеял с двумя другими князьями заговор против короля Казимира — младшего сына могучего Владислава Ягелло и Софьи Гольшанской. Короля собирались убить на свадьбе у князя Фёдора Бельского, а на престол посадить Михаила Олельковича. Однако заговор был раскрыт, и повинные головы снесены с плеч, только самому князю Бельскому удалось бежать и найти приют в Москве. А последний князь из рода Гольшанских умер от горя — не смог пережить гибель единственного сына Александра. Тот, совсем ещё молодой, ввязался в мятеж против Магдебургского права для городов Великого княжества Литовского, поскольку это противоречило православной вере, и был казнён. Интересно отметить, что казни были большой редкостью в государстве, но вот молодому наследнику княжеского рода Гольшанских не повезло. Случилось это ещё в 1556 году, и тогда род князей по мужской линии пресёкся.

И иногда богато наделённый судьбой процветающий магнат Павел Сапега задумывался, всё ли благополучно с его наследством, и нет ли тут действительно проклятия, висящего над всем родом князей Гольшанских и их наследников. Но его сия горькая чаша миновала, и конюший великокняжеского двора принялся воплощать в жизнь свои новые задумки.

А задумки у богача Сапеги были грандиозные. Не так давно согнал он с земель своих протестантов-кальвинистов и пригласил в своё поместье католиков-францисканцев, пообещав им возвести величественный костёл и монастырь при нём. Те, естественно, откликнулись на приглашение с превеликой радостью, и работа закипела. Намереваясь посвятить костёл Святому Иоанну Крестителю, магнат задумал выполнить работу быстро с тем, чтобы торжественно освятить костёл шестого августа. Мастеровых людей нашёл быстро и пообещал их старшому, Никипору, богатую оплату, коли успеют всё сделать как надо и в срок. А ежели подведут хозяина, пусть пеняют на себя, — зыркнул сердито. О том, что хозяин поместья скор на расправу, слышали многие, и Никипор послушно закивал головой — сделаем, мол, всё в лучшем виде и в срок, не извольте беспокоиться.

Работы пошли полным ходом и жадный до денег Никипор потирал руки — вознаграждение-то было обещано княжеское, можно сказать. И тут случилась незадача. Одна из стен костёла, только-только возведенная, внезапно обрушилась. «Господи, спаси и помилуй!», — перекрестился Мигун, худой немолодой каменщик, который всегда и всего страшился. Никипор только сердито глянул на него.

— Сегодня работаем на час дольше, завтра всем быть на местах на два часа раньше, — строго заявил он, — нам надо быстро неисправность выправить, не приведи Бог, хозяин увидит. Хорошо хоть невысоко ещё возвели стену.

Сказано — сделано. Неисправность поладили и пошли делать кладку дальше. Но через три дня всё повторилось вновь, повергнув работников в страх. Однако когда утром ясного солнечного дня вновь возведенная стена рухнула в третий раз, ужасу людей не было предела. Мастеровые готовы были разбежаться кто куда. Поднялся гомон.

— Тихо! — зычно рявкнул Никипор. — Я уж думал об этом. Никак нам Чёрный Дух мешает. Не желает в одиночестве оставаться.

На него с удивлением воззрилось множество глаз. Далеко не все из мастеровых были местными, поэтому преданий здешних не слыхали.

— А было это давно, — начал Никипор, желая и успокоить, и отвлечь своих людей. — Жил в этих краях сын небогатого мастерового человека по имени Гремислав. И угораздило этого ладного по всем статьям парня влюбиться в дочку княжескую, красавицу из красавиц Ганну Гольшанскую. Княжна тоже его привечала, и стали они тайно встречаться, целоваться-миловаться. Но однажды о том проведал отец её и страшно разгневался. Дочь в замке запер, а Гремислава велел схватить и подвергнуть страшной казни за наглость его непозволительную — живым в замковую стену замуровать, в дальнем углу. Долго ещё по поместью разносились крики, то стенал лишаемый жизни Гремислав и горько рыдала в замке княжна. Прошло время, и в этих местах стала появляться мрачная чёрная тень, которая беспрепятственно бродила по замку и окрестностям, и всем, кто встречался на пути, несла беды и несчастья.

Он перевёл дух. Слушатели замерли, потрясённые.

— Сейчас-то замок уже, почитай, целиком перестроен, только дальняя его часть и осталась нетронутой. Там нынче жена хозяина обитает, подальше от шума. К слову, уже третья. А две первых умерли совсем молодыми. Особенно первая хороша была, помню. И трёх лет не прожила в замке, как свеча истаяла.

Он строго покачал головой.

— Вот и надо нам Чёрного Духа задобрить. Надоело ему одному скитаться, он от нас жертвы требует. И мы это сделаем, други мои, коль хотим деньги свои получить. Вот первую же бабу, которая придёт к нам на стройку, замуруем в этой стене — и всё ладно будет, увидите.

— Не годится так, — вскричал молодой каменщик Лукаш. — Нам деньги, а кто-то жизни лишится?

На душе у мужчины сразу стало неспокойно, когда он услышал речи Никипора. Он совсем недавно женился, и любушка его, милая и приветливая Уршуля, часто забегала к нему на стройку, то поесть принесёт, то просто словом перекинется.

— Тебе что, Лукаш, — сердито глянул на него старшой, — у тебя мал мала по лавкам не сидят и есть не просят. А нам надо семьи кормить. Так что помолчи. Как я сказал, так и будет.

Мигун и другой немолодой мастеровой, Дмитр, громко его поддержали — им тоже хотелось денег, да поскорее. Остальные, напуганные мрачным рассказом, дружно закивали головами, им просто не терпелось поскорее избавиться от этой напасти, а об остальном не думалось.

И случилось так, что первой на стройку забежала-таки весёлая и приветливая Уршуля. Но увидев мрачные лица собравшихся вокруг мужиков, побледнела и потянулась к мужу.

— Берите её, — скомандовал Никипор.

— Нееет! — громко закричал Лукаш, но его быстро схватили сильные руки и поволокли прочь.

А ничего не понимающую, однако, страшно напуганную Уршулю, потащили в другую сторону, к стене строящегося костёла. Там уже и место приготовлено было. Когда женщина поняла, что с ней собираются сделать эти нелюди, она дико закричала, и крик этот слышен был по всему поместью.

— Заткните ей рот, — крикнул разъярившийся Никипор. — Только не убивайте до времени. Чёрный Дух лишь живую жертву примет.

Вскоре всё было закончено. Криков больше слышно не было, несчастная Уршуля не могла издать и звука, только извивалась в мужских руках, заталкивающих её в узкую выбоину в стене, где только стоять и можно было. А потом стену быстро заложили и, как ни в чём не бывало, принялись за работу — надо было навёрстывать упущенное время. Дико отбивающегося Лукаша на два дня заперли в подсобном сарае, чтобы чего не натворил. А когда выпустили оттуда, едва узнали, бедного, — молодой мужик был бледен, как смерть, и стал совсем седой. Он подошёл к стене, где была замурована его любушка, прижался к ней лицом и что-то долго шептал. А потом повернулся и, не глядя ни на кого, ушёл. Больше его в этих краях никто и никогда не видел.

Строительство костёла было закончено в срок и освящение его прошло очень красиво и торжественно. Мастеровые люди получили заслуженное ими щедрое вознаграждение, и при этом Никипор не забыл прибрать к рукам долю, полагающуюся за отработанное время пропавшему невесть где Лукашу. Все были довольны. Только очень скоро те, кто ходил в этих местах после захода солнца, особенно в лунные ночи, стали встречать призрачную женщину в светлой одежде, робко отступающую в сторону, как будто ожидающую от встречных мужчин новой каверзы. Потом, правда, привидение осмелело и стало проявлять характер. Оно как будто видело насквозь встреченных людей — чистых помыслами не трогало, отходило тихонько в сторону, а вот жадных и жестоких не раз гоняло по двору, страшно завывая и размахивая руками.

Хозяин же владения пребывал в полном удовлетворении и спокойствии. Он продолжал свою службу на государственном поприще и поднялся ещё выше, став подканцлером литовским. Только в семейной жизни ему что-то не слишком везло. Четыре раза женился бедняга, но так и не получил сына. Вторая жена родила ему трёх дочерей — Анну Катарину, Теофилу и Криштину, но наследника не подарила. Верный примеру деда, Павел Сапега-младший женился исключительно на девушках из княжеских семей, здоровых и с хорошим приданым. Однако они почему-то долго не выдерживали в его замке и умирали молодыми. Регина Дубовская, самая красивая из всех его жён и самая капризная, умерла через три года, ей ещё и двадцати не исполнилось. Эльжбета Вессели, родившая ему трёх дочерей, продержалась тринадцать лет, но всё равно не дотянула до тридцати. Последовавшая за ней Катарина Гославская прожила шесть лет. Между людьми его круга уже пошли разговоры, что Сапега, мол, издевается над своими жёнами и сживает их со света, присваивая себе богатое приданое. Ну, прямо зверя какого-то из него сделали. А уж что простые люди гомонили, того лучше и не слышать. А он-то ни сном, ни духом, как говорится. Неужели это всё-таки проклятие себя проявляет? И иногда ему становилось страшно. Пришлось шесть лет ждать, пока решился жениться опять — сын-то нужен, чтобы было кому всё полученное в наследство и наработанное собственными трудами передать. Невесту снова взял княжеского рода и молоденькую. Но сына не получил, видно не мог в свои шестьдесят пять сыновей рожать, как Великие князья Литовские с этим делом справлялись, да и тот же Ягайло, ставший польским королём. Но что странно, и эта, четвёртая жена, Софья Данилович, тоже умерла молодой, хотя мужа пережила на несколько лет — ей было семнадцать, когда она шла под венец и двадцать девять, когда её отпевали.

Сам Павел-Стефан Сапега дожил до преклонного возраста и умер в семьдесят лет. Его торжественно похоронили в крипте возведённого им костёла, поставив шикарное мраморное надгробие, изображающее его самого в виде сидящего рыцаря и трёх его жён, умерших раньше его. Великолепное имение, не имеющее наследника, ушло в чужие руки за долги — магнат сильно поиздержался, возводя все эти роскошные сооружения. И так и осталась нераскрытой тайна наследства князей Гольшанских, требовавшего всё новых и новых жертв, молодых человеческих жизней, почему-то именно женских. Почему, интересно?

Украина, Закарпатье.

Чинадиевский замок,

Наше время

Когда я впервые попала в санаторий «Карпаты», что вольно раскинулся среди деревьев роскошного леса, и огляделась вокруг, одолев крутой подъём, внимание сразу приковало здание, совершенно неожиданное для оздоровительного учреждения. И отвести взгляд я уже была не в силах. Передо мной открывалось сказочное видение — небольшой, но великолепный замок-дво-рец с множеством башенок, изящный и таинственный.

— Что это за чудо? — выдохнула я.

— Это местная достопримечательность, — спокойно и даже равнодушно ответила мне дородная пожилая женщина, что шла рядом. — Замок Шенборнов. Там сейчас санаторный корпус располагается, самый старый здесь.

Для неё это был просто санаторный корпус, а для меня — сказка, затронувшая неведомые мне самой струны в душе.

Меня поселили в большом современном корпусе, но гуляя по обширной территории санатория, где главный променад был вокруг небольшого уютного озера, я неизменно возвращалась к замку, который притягивал меня, как магнит. Я гуляла по аллеям, обсаженным низкорослым кустарником, обходила замок со всех сторон, любуясь изяществом башенок, сидела на скамейке в месте, откуда могла видеть его в самом привлекательном ракурсе. Но особенно романтично и таинственно замок смотрелся в сумерках.

А однажды я задержалась там до темноты. Я ходила и ходила по аллеям, не отрывая взгляда от башенок, вздымающихся в тёмное небо. И вдруг … Нет, не может быть. Это, безусловно, игра моего разгулявшегося воображения. Наверху, под самой крышей, в маленьком окошке появился огонёк. Это был не привычный нам деловой свет электрического фонарика, нет. За окошком мерцал тёплый живой огонёк, который мог исходить только от горящей свечи. Вот свет переместился дальше и осветил другое окошко, как будто кто-то невидимый расхаживал по помещению под крышей. Кто он? Что там делает? И почему со свечой? Я замерла, не в силах оторваться от созерцания этой удивительной картины.

— Не правда ли, вы тоже видите этот таинственный свет в окошке под крышей? — раздался возле меня негромкий хрипловатый голос.

Я, вздрогнув, обернулась. Передо мной стоял высокий и худой старый мужчина, чуть согнувшийся под грузом лет. Лицо его, с благородными чертами, было испещрено морщинами, но в тёмных глазах горел молодой огонь.

— Говорят, этот свет видят не все, а только люди, способные ощущать дух романтики и сохранившие в душе детскую веру в чудеса. Рад приветствовать вас среди вымирающего племени романтиков. Из всех обитателей огромного санатория вы одна блуждаете возле замка вот уже третий день.

— Кто вы? — не удержавшись, спросила я.

— Моё имя вам ничего не скажет. Я — профессор истории, много лет влюблённый в этот замок. Время от времени я приезжаю сюда, чтобы провести несколько дней, любуясь им, особенно привлекательным и таинственным в ночное время. Глядя на этот мерцающий свет, я оживляю в себе веру в чудо, когда силы души истощаются в борьбе с реалиями жизни.

Он мягко рассмеялся.

— Как историк, я знаю всё об этом замке и связанных с ним людях, — продолжил мой странный собеседник, — но о таинственном свете, мерцающем в окошках под крышей, мне довелось слышать только однажды. Эту историю мне рассказал правнук верного слуги последнего из Шенборнов, владевшего замком, Георга-Эрвина.

— Расскажите мне, — попросила я, забыв о своём первом впечатлении от странного старика с горящими глазами.

— Отчего же не рассказать, — согласился он. — Только это история длинная, и нам лучше присесть вот на ту скамейку, откуда прекрасно виден и сам замок, и свет в окошке.

Я охотно пошла за ним и удобно устроилась рядом, глядя на башенки замка и мерцающий то в одном, то в другом окошке загадочный огонёк. А голос таинственного профессора, верящего в чудеса, обволакивал меня и уводил в прошлое.

— Каждая история имеет две стороны, — начал свой рассказ профессор, — сторону официальную, известную всем и отражённую в документальных источниках, и сторону тайную, скрытую, которую знают лишь немногие. Меня всегда интересовала именно эта тайная сторона, скрытая от глаз и недоступная большинству историков. И такой подход дал мне богатую пищу для размышлений, в частности, и об этом замке, который называют «Чинадиевским чудом» и сказочным замком Украины.

Профессор улыбнулся мне и продолжил:

— Вначале я расскажу вам официальную историю этого замка, которую вы при случае можете прочесть в книгах и найти в интернете.

Он ненадолго задумался, глядя куда-то вдаль. Потом спохватился.

— Чтобы затеять разговор о Чинадиевском замке, не нужно углубляться в древнюю историю. Всё началось в ХУ111 веке, совсем недавно. Карл У1 Габсбург, император Священной Римской империи и эрцгерцог Австрии разбил силы повстанцев, стремящихся к отделению Венгрии, которые возглавлял князь Ференц Ракоци 11, владелец наследственного замка Мункач (это теперешний город Мукачево) и прилежащих к нему земель. Не желавший мириться с поражением князь удалился в изгнание, и большая территория в прекрасных землях Закарпатья осталась без хозяина. Щедрой рукой Карл пожаловал это владение своему надёжному союзнику графу Лотару Францу Шенборну, курфюрсту Майнцкому и епископу Бамбергскому. Это произошло в 1728 году. Шенборны были известны в Европе как старинный дворянский род, хотя в графское достоинство были возведены лишь недавно, и владели богатыми землями. Но получение новых владений было в радость. Правда, сам епископ Лотар, будучи человеком преклонных лет, так и не успел побывать в своих новых землях, но наследники его оценили их сполна. Здесь были прекрасные леса и великолепная охота — на оленя, кабана, волка. А все Шенборны были, надо сказать, заядлыми охотниками. Они приезжали в эти места с множеством гостей, а их надо было где-то размещать. И в 1740 году очередной граф Шенборн поставил в лесу деревянный охотничий домик. А ровно через полтора столетия, в 1890 году шестой владелец этих земель граф Эрвин-Фридрих фон Шенборн велел поставить на этом месте каменный замок. Это было весьма актуально, поскольку ожидался визит наследника австро-венгерского престола Франца Фердинанда, того самого, что вместе с супругой был убит позднее в Сараево, из-за чего и разгорелась первая мировая война. Был приглашён известный архитектор Грессерсон, и работа закипела. И вскоре в урочище Берегвар, в сердце Закарпатской земли, поднялся сказочный замок-дворец, которому нет аналогов в Европе. Смелое смешение стилей — псевдоготика, барокко и рококо — сделали его неповторимым, а оригинальность композиции просто восхищает. Граф Эрвин-Фридрих был, как видно, весьма романтической личностью. Это по его заказу в замке сделано четыре островерхих башни — по числу времён года, двенадцать входных дверей — по количеству месяцев в году, пятьдесят две комнаты — по количеству недель и триста шестьдесят пять окон — по числе дней в году. Ещё одно окно он велел замуровать, в знак непостоянства дней в году, но оно заметно, как и было задумано. Всё это выполнено в белом камне под красной черепичной крышей. Создавалось впечатление, что невысокий замок растворяется в окружающей природе и в то же время не теряет своего архитектурного образа. Это действительно чудо, но создано оно человеческими руками.

Профессор замолчал и печально покачал головой.

— Жаль только, что наследники графа недолго наслаждались этой красотой, — снова заговорил он, — граф Фридрих-Карл, умерший в 1939 году, ещё жил здесь достаточно долго, а вот последний владелец замка, граф Георг-Эрвин-Фридрих вынужден был покинуть его навсегда в 1944 году. Такова история.

Профессор снова замолчал, на этот раз надолго. Я не торопила его, знала, что он рассказал ещё далеко не всё. И он снова оживился:

— Вокруг замка был разбит парк, где дорожки обсажены вечнозелёным пахучим самшитом, радовало глаз тюльпановое дерево, цвели розы и глицинии, разрослись можжевельник и пушистая сосна. Уже в начале ХХ века в парке было создано искусственное озеро, которое в плане напоминает карту Австро-Венгерской империи накануне первой мировой войны. По берегам его посажены плакучие ивы, растут ели, берёзы, лиственницы. Всю эту красоту, правда несколько поблекшую и обедневшую, мы можем видеть и сегодня. И можем наслаждаться неповторимым ароматом самшита, чувствуете?

Профессор улыбнулся, увидев моё удивлённое лицо. Я действительно давно ощущала незнакомый аромат, но не знала, откуда он.

— От интерьеров замка, разумеется, ничего не осталось, — продолжил он, — всё, что может быть вынесено из помещения, давно исчезло. Но в огромном пустом вестибюле мы можем и сейчас созерцать два шедевра, сохранившихся в течение более чем ста лет. Это большой камин и огромная, очень оригинальная люстра — ещё одно свидетельство неординарности натуры романтичного графа. Люстра эта выполнена из красного дерева и изображает фею Мелюзину — персонаж средневековых легенд, полуженщину-полурыбу. Правда, здесь же привлекают внимание и оленьи рога, что, на первый взгляд, очень странно. На самом деле граф желал запечатлеть в этой люстре свои три самых ярких увлечения — охоту, рыбалку и женщин. Всё очень просто.

Профессор снова рассмеялся, довольный собой.

Потом после недолгой паузы он добавил задумчиво:

— А что касается легенд, то их тут немало. Любой гид расскажет вам и про источник молодости, и про лицо феи Мелюзины, которое отражает облик любвеобильной жены графа, наставлявшей ему рога, и про дуэль в парке, когда был убит красавец-полковник, с которым граф застал свою жену, вернувшись неожиданно с охоты. Только на таинственный свет, появляющийся в окошках под крышей замка, эти легенды ясности не проливают. Об этом, как я уже говорил, я слышал лишь однажды. И ничего особенно романтичного в этой истории нет, но она почему-то будоражит меня и не даёт покоя, заставляет приезжать сюда вновь и вновь, чтобы разгадать тайну — что он ищет там, наверху?

— Кто он? — встрепенулась я, зачарованная его рассказом.

— Да Дерек, который погиб тут при строительстве, и это была очень странная история. Работа шла уже полным ходом, выросли стены, и строители приступили к возведению крыши. В один пасмурный день, когда все отдыхали внизу, перекусывая на ходу, молодой помощник мастера полез зачем-то наверх. Он вообще был странный парень, этот Дерек. Никто не знал, что у него на уме и чего он хочет. И зачем полез тогда на стену, тоже никто не понял. Но в тот самый момент, когда Дерек добрался до самого верха, вдруг прогремел гром, что называется, среди ясного неба, и налетел сильный шквалистый ветер. Дерек не удержался на лесах и с громким криком рухнул вниз. Всё бы ещё могло обойтись травмами и ушибами, но внизу, как назло, стоял большой чан с известковой жидкостью, и парень свалился прямо в него. Все замерли, потрясённые, а когда пришли в себя, доставать Дерека из чана было уже поздно. Так и оставили тело там, на дне. Потом об инциденте забыли, а когда замок построили, там стало появляться привидение, что-то ищущее на чердаке под крышей. Что это призрак Дерека, сообразили быстро, а вот что он ищет и зачем полез тогда на стену, никто так никогда и не узнает.

Профессор замолчал. А я сидела, прикрыв глаза, размышляя о том, что только что услышала. Когда же я опомнилась и подняла взгляд, профессора рядом со мной уже не было. Я оказалась одна и медленно побрела к своему корпусу. Спать не хотелось, мысли уходили в прошлое, оставившее нам в наследство свои шедевры и свои загадки.

Следующий день был для меня последним в этом сказочном месте. И когда стемнело, я вновь отправилась к загадочному замку. Долго бродила вокруг, вдыхая аромат самшита, но не увидела больше ни странного старого профессора, ни таинственного огонька под крышей.