Была уже полночь, а генерал Гальдер ещё находился в кабинете. Он любил работать допоздна: ни звонков телефона, ни вторжений подчинённых чинов, которых в Генеральном штабе сухопутных войск было множество. Ночная тишина позволяла сосредоточиться, осмыслить прошедшие за день события, наметить предстоящие дела.

Он немолод: в июне исполнилось пятьдесят шесть. Однако он ежедневно по утрам совершает верхом на Орлике прогулки и вообще следит за собой.

Родом Франц Гальдер из Восточной Пруссии. Более трёхсот лет его предки были генералами рейха, и он остался верен этой традиции. Юнцом облачился в мундир юнкера, а ныне он — генерал-полковник, правая рука Гитлера в военных делах.

Под его руководством разрабатывались планы захвата Польши, Франции, Нидерландов, вторжения на Балканы. И в подготовке к нападению на Россию он принимал самое деятельное участие. Под его началом рождался план «Барбаросса» — план нападения на Россию.

Уж если быть точным, окончательный вариант плана составлял его заместитель генерал Паулюс, однако идея замысла исходила от него, Гальдера. Учтя ошибки предшественников, он сам определил главные стратегические направления, настоял на нанесении главного удара на Москву, во-вторых, на Ленинград, а в-третьих, на Харьков, с дальнейшим развитием успеха — на Кавказ. Ни одна мелочь в подготовке войны с Россией не прошла мимо внимания Гальдера.

Теперь его штаб осуществляет управление войсками Восточного фронта, и по этой причине он ежедневно дважды, а то и трижды встречается с самим фюрером, докладывает ему о делах и планах.

16 июля военное руководство рейха и Гитлер переехали на Украину, ближе к войскам. Штаб Гальдера разместился на окраине Винницы, а Гитлер со своим окружением расположился в пятнадцати километрах от города, в небольшом лесу близ деревни Стрижавка. Оборудованный блокгаузами и бараками лесной лагерь назвали Вервольфом, что означало «Оборотень».

Переезд Ставки из Прибалтики обуславливался предстоящими действиями на южном участке Восточного фронта. Летом и осенью 1942 года войска должны были уничтожить русских западнее реки Дон, а потом захватить нефтяные районы Кавказа и выйти в Закавказье.

Для этой цели на южном крыле фронта создавались две ударные группы: группа армий «А», состоящая из 17-й полевой и 1-й танковой армий под общим командованием генерал-фельдмаршала Листа, и группа армий «Б» — из 6-й полевой и 4-й танковой, — возглавляемая генерал-фельдмаршалом Вейхсом. Группа «А» должна захватить Кавказ, а группа армий «Б» — выйти к Волге в районе Сталинграда.

Этот удар был задуман ещё зимой и готовился в глубокой тайне, чтобы для русских явился внезапным. Немецкой разведке стало известно, что основные силы русских сосредоточены на западном направлении, на дальних и ближних подступах к Москве, нельзя было допустить, чтобы резервы были переброшены на юг. Гитлер потребовал от Гальдера разработать дезинформационный план с мнимой операцией, которая внушила бы русскому верховному командованию мысль о подготовке летнего наступления на Москву.

Такой план разработали, назвали его «Кремль», оформили в виде «Приказа о наступлении на Москву». Подписал его главнокомандующий группы «Центр» фельдмаршал Клюге. В фиктивном документе указывалось: «Прочно овладеть территорией вокруг Москвы, окружив город». Ставились задачи армиям, корпусам.

Вызвав начальника разведки сухопутных войск Канариса, Гальдер потребовал от него умело подбросить приказ советским войскам: «Сделать так, чтобы советское командование поверило в его достоверность». — «За это, экселенц, не беспокойтесь!»: Канарис умел стряпать такие дела.

В свою очередь, в группе армий «Центр» стали проводить демонстративные мероприятия, которые как бы подтверждали намерение немецких войск летом перейти в решительное наступление на Москву.

И сегодня, 23 июля, когда Гальдер докладывал другой, реальный план наступления уже на Кавказ, Гитлер самодовольно сказал:

   — А план «Кремль» нам удался. В Москве, кажется, уверовали в его замысел.

   — Совершенно верно, мой фюрер. На южные фронты русских подкрепления не поступали.

   — Это то, что нужно для проведения нашей кавказской операции. Кстати, как она названа?

   — «Эдельвейс», мой фюрер, — щёлкнул каблуками Гальдер.

Карта с разработанной кавказской операцией, условно названной «Эдельвейс», теперь лежала на большом столе в кабинете Гальдера. На ней сверху выведено тушью «Эдельвейс». Чётко выделяются хищно устремлённые к югу длинные стрелы главных группировок. Они тянутся вдоль Черноморского и Каспийского побережий. Между морями простираются тёмные наплывы гор Главного Кавказского хребта. Через него проложена третья стрела. Она начинается от Черкесска, идёт к Клухорскому перевалу, а после него спешит к Сухуми. Здесь должен наступать 49-й горнострелковый корпус генерала Конрада. В нем были подготовленные специальные альпинистские дивизии.

Отойдя от карты, Гальдер щёлкнул зажигалкой, закурил.

«Какая духота!» — расстегнув мундир, он раскрыл окно. Лето выдалось жаркое, даже ночь не вносила свежести, какая бывала в обжитом Вольфшанце, в близком к Балтике «Волчьем логове». В окне слышались подозрительные шорохи, мерные шаги часового.

Прозвенел телефонный звонок.

   — Ты весь в делах, Франц? — Гальдер узнал далёкий голос давнего приятеля, фельдмаршала Листа. — Звоню из Таганрога, от Руоффа. Сегодня его 17-я армия перешла в наступление на Ростов. Операция «Эдельвейс» началась.

Гальдер представил седовласого, слегка полнеющего Листа, склонного к помпезности и самодовольству. В последние годы ему особенно везло. В 1938 году он осуществил оккупацию Судетской области, позже его войска участвовали в захвате Польши, Франции, Югославии, Греции, где он стал главнокомандующим оккупационными войсками на Балканах, а в нынешнем июне он возглавил нацеленную на Кавказ группу армий «А».

   — А что у Клейста?

Генерал-полковник Клейст командовал 1-й танковой армией.

   — Его дивизии на подходе к Дону. Утром начнут переправу. И ещё интересное для тебя сообщение: у Руоффа находится японский посол Осима.

   — А он-то зачем? Кто приглашал?

Лист ответил, что на то поступило распоряжение от самого фюрера.

В конце разговора Лист обещал к утру сообщить подробную сводку о боевых действиях подчинённых ему войск.

Положив трубку телефона, Гальдер извлёк из сейфа тетрадь с дневниковыми записями. Вести их он начал с того времени, как более трёх лет назад занял высокий пост. Уже накопилось целых шесть тетрадей, в которых зашифрованы главные события и встречи, какие пришлось ему иметь. Дневник он вёл втайне от всех, писал шифром, известным лишь немногим.

Раскрыв тетрадь, он протёр пенсне и аккуратно вывел пером: «23 июля 1942 года. 397-й день войны. На юге удовлетворительное продвижение войск. На восточном берегу Дона к востоку от Ростова успехов на своём плацдарме добилась только 3-я танковая дивизия. Противник усилил сопротивление...»

Канарис успешно справился с заданием Гальдера. Избрав для дела заключённых уголовников, он пообещал свободу и добился их согласия. В назначенный день их, переодетых в офицерскую форму, усадили в транспортный самолёт.

Погода была ненастная, и неведомо, как самолёт очутился над занятой советскими войсками территорией. Зенитчики открыли по нему огонь и повредили. Горевший самолёт удалось посадить. Но тут экипаж завидел бегущих красноармейцев.

Экипаж открыл по ним огонь, завязалась перестрелка. Два находившихся в самолёте офицера были убиты. Оставшийся в живых майор с портфелем бросился бежать, но пуля преследователей уложила и его.

В портфеле оказались карта и документы, из которых можно было заключить о готовящемся ударе танковых соединений на Москву.

Об уничтожении неприятельского самолёта и экипажа сообщили командующему Юго-Западным фронтом маршалу Тимошенко. Ему же доставили и портфель с документами. Некоторые листы обгорели: немецкий майор наверняка пытался их сжечь, но не смог уничтожить.

Ознакомившись с бумагами, Тимошенко доложил о случившемся в Москву. «Не фальшивка ли?» — высказали там недоверие. «Никак нет. Подлинность документов не вызывает сомнения», — заверил маршал.

Вспомнили и другие факты, которые ранее добыли разведчики. Все они настораживали.

Решение Сталина было определённым: «С московского направления войск снимать не будем. Нынешним летом немцы наверняка повторят попытку захватить Москву».

В апреле 1942 года для выработки плана действий на лето состоялось заседание Ставки. С докладом выступил начальник Генерального штаба Шапошников. Он доложил обстановку и начал было излагать соображения Генштаба.

Но Сталин прервал его:

— Мы не должны ждать, пока немцы нанесут удар первыми, надо самим нанести ряд ударов на широком фронте, измотать, обескровить противника и сорвать его наступательные планы.

Слово взял Тимошенко:

   — На юго-западном направлении мы в состоянии сейчас нанести немцам упреждающий удар именно на юге и расстроить их наступательные планы, захватить инициативу.

Присутствовавший на заседании Вознесенский спросил у Тимошенко:

   — Сумеют ли ваши войска осуществить наступление на Харьков в том случае, если Ставка не сможет сосредоточить столько сил и средств, как об этом вы доложили?

Вознесенский брал под сомнение реальность высказывания Сталина. Но тут вмешался Берия:

   — Вы что же, товарищ Вознесенский, сомневаетесь в расчётах и планах товарища Сталина?

Берия не любил умного и опытного Вознесенского, знавшего экономику страны и её возможности. Прерывая начавшуюся было пикировку, Сталин обратился к Жукову:

   — А какие ваши соображения?

Жуков поднялся. Глядя в глаза Сталину, он решительно сказал:

   — Я считаю нецелесообразным упреждающее наступление наших войск на юго-западном направлении. Для проведения такого наступления у нас отсутствует необходимое количество танковых соединений и авиации, способных разгромить ударные бронетанковые войска противника и завоевать господство в воздухе. А без этого успешно провести операцию невозможно.

Присутствующие члены Политбюро с удивлением смотрели на Жукова, осмелившегося, по сути, не согласиться со Сталиным, но тот продолжал:

   — Если вы, товарищ Сталин, считаете безусловно необходимым провести упреждающую наступательную операцию на юге, тогда я предлагаю перебросить туда не менее десяти—двенадцати дивизий и пятьсот—шестьсот танков с других фронтов, в том числе и с фронтов западного направления. На остальных фронтах временно воздержаться от наступательных действий.

Сталин молча выслушал Жукова. Прошёлся по кабинету в глубоком раздумье. Совсем недавно органы безопасности сообщили, что «главный удар будет нанесён на южном участке с задачей прорваться через Ростов к Сталинграду и на Северный Кавказ, а оттуда к Каспийскому морю. Этим путём немцы надеются достигнуть источников кавказской нефти».

Сталин помнил это сообщение, но сейчас словно забыл о нём.

   — С московского направления ничего снимать не будем, — немцы этого только и ждут.

В тот день в Генеральном штабе находился командующий Закавказским военным округом генерал армии Тюленев. Накануне он прилетел по вызову в Москву.

Решив в Генеральном штабе дела, он уже собирался уходить, когда заместитель начальника Генштаба генерал Антонов сказал, что его ждёт Сталин.

В кабинете, кроме Сталина, находился Калинин.

   — Докладывайте о закавказских делах, — потребовал Сталин.

Он знал Тюленева ещё с времён Гражданской войны, тот был начальником разведки Первой Конной армии. Когда в 1940 году в армии вводили генеральские звания, Тюленеву присвоили высший чин — генерала армии: ему, Жукову и Мерецкову. В 1941 году, после тяжёлого ранения, он был назначен командующим войсками Закавказского военного округа.

В конце беседы Сталин подошёл к карте и спросил Ивана Владимировича:

   — А где, думаете, Гитлер нынче летом нанесёт главный удар?

Тюленеву было известно, что многие в Москве склонялись к тому, что немцы непременно нанесут главный удар по Москве: возможно, поначалу на Куйбышев, а по достижении Волги повернут в сторону столицы.

У Ивана Владимировича на этот счёт было своё, не совпадающее с генштабовским, мнение, и на вопрос Верховного он без раздумья ответил:

   — Удар, товарищ Сталин, состоится, конечно, на юге, с последующим развитием успеха — на Кавказ. Там нефть, без которой немцы воевать не могут.

По лицу Сталина скользнула досадливая усмешка.

   — Стратег.

Он явно ожидал иного ответа.

Просчёт в определении замысла врага повлёк за собой серьёзные последствия. Определив решающее направление немецкого наступления на западе, туда были стянуты значительные силы войск и боевой техники. На южном же направлении, где противник собрал большие силы, наших войск было совершенно недостаточно. Так, Южный фронт, которым командовал генерал-лейтенант Малиновский, имел всего 121 танк, у немцев их было ИЗО. Против наших 980 орудий враг располагал 2840. Он имел превосходство по пехоте в полтора раза, в самолётах — пятикратное.

Находившаяся на реке Миус и в районе Таганрога 17-я немецкая армия генерала Руоффа перешла в наступление в двадцатых числах июля. И тогда же загрохотали танки 1-й танковой армии генерала Клейста.

Около 700 танков, 3000 орудии и миномётов, более 1000 самолётов обрушилось на обескровленные в предыдущих боях войска Южного фронта.

Не в состоянии сдержать натиска, они отходили с тяжёлыми боями к Дону. Командующий просил о помощи, но Ставка никак не могла удовлетворить его просьбу.

Непосредственно оборону Ростова занимали соединения 56-й армии. В их числе была и 30-я Иркутская стрелковая дивизия. Её позиции находились на северной окраине городов района Султан-Салы.

Ещё в ту далёкую довоенную пору о дивизии ходила громкая слава. По всей Красной армии гремела песня:

Железнодорожные мосты через Дон были взорваны. Их разрушили в ноябре 1941 года, препятствуя немецким войскам прорваться к Кавказу.

Передо мной письмо командующего 56-й армией генерал-лейтенанта Фёдора Никитича Ремезова. Армия в 1941-м обороняла Ростов. Генерал писал:

«Помните, что в танках противник нас превосходил почти абсолютно, в артиллерии многократно. Ведь не от радости мне пришлось изъять дивизион 76-миллиметровых зенитных пушек полка противовоздушной обороны, оборонявшего переправы Ростов—Батайск. Этот дивизион был использован для противотанковой обороны. По указанию Верховного специальным самолётом нам было доставлено всего 50 противотанковых ружей... Это значит, что Ставка знала нашу бедность в средствах против танков, а Ростов, который мы отстаивали, являлся важным пунктом не только в оперативном, но и в стратегическом отношении. Лишь бутылками с горючей смесью мы были обеспечены вдоволь. Наша авиация действовала безукоризненно, но превосходство в авиации было на стороне противника. О том, в каких условиях нам пришлось драться за Ростов в течение 34 суток, Ставка и Генеральный штаб хорошо знали...»

В ночь на 21 ноября 1941 года начальник Генерального штаба Шапошников вызвал к прямому проводу командарма Ремезова.

— Минированы ли у вас мосты через Дон? — спросил он. — Проверьте, чтобы их вовремя подорвать, если к тому вынудит крайняя обстановка.

Мостов через Дон (имелось в виду железнодорожных) в Ростове было два: первый — старый, подъёмный, называемый ростовчанами «американским», и второй — «литерный», до завершения постройки которого оставалось совсем немного.

Подготовить их к подрыву по решению Военного совета 56-й армии поручили команде железнодорожных войск в составе 60 человек. Ответственным назначили военинженера 3-го ранга Эпштейна. Ему на руки выдали удостоверение за подписями командующего, члена Военного совета 56-й армии и секретаря Ростовского обкома партии Двинского. В удостоверении было указано немедленно (в течение не более суток) провести особые работы и об исполнении донести.

Под охраной солдат 36-й мотобригады, которой командовал полковник Микрюков, железнодорожники за ночь выполнили задание. В колодцы бетонных опор заложили толовые заряды, наиболее мощный — в ближней к южному берегу опоре. К колодцам протянули электропровода, а на случай, если их повредят, подвели и бикфордовы шнуры для подрыва огневым способом.

И полковника Микрюкова, и военинженера Эпштейна строго предупредили, что взрывать можно только с письменного разрешения Военного совета армии: мосты ведь имеют стратегическое значение!

Для передачи и вручения исполнителям этого документа был назначен лейтенант Ладожкин. В прошлом спортсмен, он отличался аккуратностью и дисциплинированностью. Лейтенант безотлучно находился при штабе. В полной готовности к выполнению особого задания находились и охрана моста и, конечно же, команда подрывников.

Бои за мосты вспыхнули во второй половине 20 ноября. В немецкой армии генерала Клейста имелось подразделение специального назначения из полка «Бранденбург». Оно предназначалось для проведения диверсионных акций. Переодетые в красноармейскую форму немцы внезапно овладели ростовским вокзалом и начали продвигаться вдоль железнодорожных путей к мостам.

Первая их попытка прорваться к Дону была отражена огнём охраны, гитлеровцы залегли. Но вскоре к ним из Камышевахской балки подошли три танка. Из прилегающей к Дону Портовой улицы выползли ещё два, с ними автоматчики. Бой разгорелся с новой силой.

По гитлеровцам вели огонь из-за Темернички курсанты Ростовского артиллерийского училища. Там занимала оборону рота лейтенанта Завезенова. С фланга бил по немецкой цепи из станкового пулемёта курсант Хорошилов. Он выкатил «максим» на бетонную площадку строившегося путепровода. Расчётливо, неторопливо стрелял снайпер Ерофеев.

Обрушив на защитников моста огонь из миномётов, гитлеровцы при поддержке танков бросились в атаку. Два танка прорвались через позицию охраны, приблизившись к мостам, и стали бить по ним из орудий прямой наводкой. Со звоном взрывались снаряды на металлическом полотне.

К танкам пробились немецкие автоматчики. Вместе с ними бежали и диверсанты в красноармейской форме. Имитируя отход, они кричали:

— Не стреляйте! Свои! Мы свои!

Не подозревавшие подвоха красноармейцы охраны прекратили стрельбу. Этого было достаточно, чтобы гитлеровцы прорвались к мостам. Как бы отстреливаясь, они продвигались к противоположному берегу, заодно рубили протянутые к колодцам шнуры.

А танки уже стреляли по южному берегу, по дощатой, барачного вида казарме охраны, по укрывшимся в траншеях красноармейцам.

Вскоре бой перенёсся на южный берег, а команды на подрыв моста не поступало.

Полковник Микрюков и военинженер Эпштейн находились у разъезда «Заречный» в каменном с колоннами здании, готовые к выполнению ответственного задания.

Не дождавшись из штаба команды на подрыв, они в 17.30 послали в штаб армии донесение, сообщив, что гитлеровцы уже на левом берегу Дона и мосты в их руках, вблизи идёт бой.

Узнав об этом, генерал Ремезов приказал в течение ночи уничтожить противника, овладеть мостами, восстановить нарушенную сеть для подрыва.

Были брошены дополнительные силы, и бой шёл всю ночь. В нем отличился лейтенант Чумак. Позже он рассказывал: «Нужно было прежде всего выбить противника из казармы, которую он захватил. Это сделали несколько бойцов из подразделения охраны. Затем мы повели наступление на мосты. До них было метров двести. Но преодолеть это небольшое расстояние было непросто. Противник, пуская одну за другой ракеты, освещал местность и остервенело стрелял в каждую подозрительную тень. Я отобрал семь человек и с ними пополз к насыпи. Бойцы за мной. Оставалось совсем немного, когда меня ранило. Ранеными оказались ещё двое. Однако никто из нас не ушёл. Сблизившись, мы забросали противника гранатами и бросились врукопашную».

В этом бою было уничтожено около тридцати гитлеровцев. Понесли потери и солдаты-железнодорожники. Из шестидесяти человек осталось лишь семнадцать. К утру наши подразделения, вновь овладев мостами, вышли на правый берег. Группа военинженера Эпштейна тут же восстановила нарушенную сеть к колодцам со взрывчаткой.

Вскоре из штаба армии прибыл офицер связи лейтенант Ладожкин. Он вручил написанное от руки распоряжение начальника гарнизона Ростова генерал-майора Гречкина. Вот его содержание:

«Военному инженеру 3-го ранга Эпштейну, полковнику Микрюкову. Предлагаю в случае неполучения распоряжения комвойсками о выводе из строя железнодорожных мостов, а обстановка этого потребует, решить этот вопрос самостоятельно».

Получив этот документ, военинженер поставил на нем время: «10 ч. 20 м. 21.11.41».

Ростов был уже занят противником, наши войска отошли на южный берег Дона, однако бои у мостов продолжались. В полдень тот же лейтенант Ладожкин вновь прибыл с донесением. Полковник Микрюков вскрыл пакет с отпечатанным на машинке коротким текстом:

«Коменданту «американского» и недостроенного ж.-д. моста. Приказываю немедленно взорвать мост. 21 ноября 1941».

Внизу три подписи: Ремезов, Мельников, Арушанян — командующий, член Военного совета, начальник штаба 56-й армии.

В верхнем углу документа рукой генерала Гречкина было приписано: «Полковнику Микрюкову. Вручить адресату при необходимости».

А бои у мостов всё продолжались. Находившихся там бойцов возглавил младший лейтенант Кашкаров.

Удачно выбрав огневую позицию, пулемётчик старший сержант Копончук отсёк огнём подходы к мостам, меткими очередями поражал немцев, пытавшихся приблизиться к ним.

Тут же находился и полковник Микрюков. Он установил связь с отошедшим к Батайску штабом армии и напрямую вёл переговоры.

В 13.30 его вызвал начальник штаба армии генерал Арушанян.

   — Удостоверение на проведение особого задания при вас?

   — Да.

   — Вручайте Эпштейну. В четырнадцать ноль-ноль начните с «американского».

   — Пётр Львович, читай и выполняй. — Полковник подал удостоверение военинженеру. — К сроку успеешь справиться?

   — Если не будет перебит провод...

А по позиции уже полетела команда:

   — Всем в укрытие!

Эпштейн посмотрел в окно, из которого были видны Дон и железнодорожные мосты. Один большой, массивный, с переплетением тяжёлых конструкций, балок, дуг, с высокими вертикальными стойками, меж которых поднималась ферма для пропуска идущих по реке судов. Эту ферму доставили из Америки и монтировали её американские инженеры. Рассказывали, что охотников среди американских капитанов буксировать её через океан не нашлось. Вызвался на это дело русский моряк — и успешно справился с трудным делом...

Второй мост, «литерный», был поменьше, по нему ещё не прошёл ни один состав, но и его тоже приходится взрывать.

   — Приготовиться!

Пётр Львович осторожно установил подрывную машинку, крепко зажал её, правой рукой взялся за рукоять. Оставалось только резко крутануть, чтобы высечь искру.

Сколько раз он проделывал это и каждый раз испытывал волнение, словно парашютист, бросающийся из самолёта. Уж слишком высокой была цена этого короткого движения: рушилось то, что создавалось годами. Нервно кашлянув, Эпштейн резко повернул рукоять.

Над холодной рекой молнией взметнулась вспышка, и вслед за тем воздух содрогнулся. Земля, будто живая, судорожно вздрогнула, забилась, а над рекой ураганом пронёсся ветер, выламывая из окон стёкла, распахивая двери домов.

И вся тысячетонная конструкция моста тоже содрогнулась и стала падать с высоты в реку.

Грохот ломающегося металла, оглушительный удар фермы об упругий речной поток, плеск воды слились с эхом взрыва и прокатились далеко окрест. Единственная дорога, что связывала Ростов с Кавказом, оборвалась. Оборвалась, когда враг торжествовал победу.

Часы показывали 14.20. А в 16.00 прогремело ещё. И не стало «литерного» моста.

Когда осенью 1941 года из Ростова выбили танковую дивизию «Адольф Гитлер», которая входила в состав 1-й немецкой танковой армии генерала Клейста, первым о победе сообщил бойцам Южного фронта старейший журналист Виктор Данилович Буриков. Было это так.

   — Товарищ Буриков, пора вставать и вам, — строго произнёс начальник отдела, затягивая широким комсоставским ремнём гимнастёрку. — Редактор приказал на летучке всем быть.

   — Встаю, встаю, — ответил Виктор Данилович, откидывая одеяло.

Вчера он засиделся над очерком о раненом политруке, которого доставили сюда, в Пятигорск, и лёг далеко за полночь.

«Хорошо молодёжи», — думал Виктор Данилович, застёгивая пуговицы фасонистой сорочки. В редакции он самый пожилой, «старик», как его порой называют за глаза, и лишь он один — вольнонаёмный, даже наборщики и рабочие типографии в красноармейской форме. Всё у них чин по чину, а он — литработник отдела информации — щеголяет в гражданском костюме, прорезиненном плаще и тупоносых ботинках.

В военную газету «Красный кавалерист на фронте» его зачислили полтора месяца назад, когда редакцию радиовещания, где он служил, расформировали.

К шести Виктор Данилович успевает и побриться, и проглотить «пшенкашу».

В шесть утра редакция в сборе. Расселись вокруг длинного стола, ждут редактора. Тот входит возбуждённый.

   — Как вам известно, товарищи, наши войска освободили Ростов и перешли в контрнаступление. А что об этом у нас в газете? Ничего! А по такому случаю нужен в номере «гвоздь». Понятно?

Все молчат, понимают и согласны с редактором.

   — Ночью я говорил с политуправлением, — продолжает редактор. — Там посоветовали взять интервью у командующего 56-й армией генерал-лейтенанта Ремезова. Армия эта первой ворвалась в Ростов. Если удастся выполнить задумку, то в газете будет первое интервью о переходе нашей Красной армии в наступление. Ворвалась первой, товарищи! Вдумайтесь только! Кто-то из нас должен ехать к генералу...

Все застыли, ожидая, кого редактор пошлёт в столь заманчивую командировку.

Редактор пробегает взглядом по лицам сидящих и вдруг останавливается на Викторе Даниловиче.

   — Ваш материал о раненом лейтенанте, товарищ Буриков, отмечаю. Добротный, убедительный... Вот вам, товарищ Буриков, и карты в руки, вы и поедете в командировку.

   — Я?! — Виктор Данилович даже вскочил: уж такого решения он никак не ожидал. — Я готов, товарищ батальонный комиссар. Но как же мне ехать в этом... — он оглядел себя и потрепал лацкан пиджака. — Гражданское лицо от военной газеты, да ещё к самому командующему...

А редактор, не реагируя на его слова, продолжал:

   — До Минеральных Вод доберётесь на моём грузовике, он стоит у подъезда, а там самолётом. Он тоже ждёт. И ещё, товарищ Буриков, — редактор смотрел на него, холодно поблескивая очками. — Сегодня в двенадцать ноль-ноль материал должен быть у меня...

   — Почему опаздываешь, писатель? — Лётчик нетерпеливо расхаживал у самолёта. На нем большие унты, тёплая с застёжкой-молнией во всю длину куртка, подбитый мехом шлем. Он остановился и в упор разглядывал пассажира.

   — И ты так летишь? Да ведь окоченеешь в своём плащике!

   — Другой одежды нет.

В воздухе кружился снег, мела позёмка, и вообще погода «благоприятствовала». К тому же синоптики обещали дальнейшее похолодание.

По стремянке Виктор Данилович поднялся в самолёт. На него пахнуло холодом.

Моторы взревели, и самолёт покатил к взлётной полосе.

Виктор Данилович отвернул воротник плаща, засунул поглубже руки в рукава, предварительно, по совету лётчика, накинув на ноги край брезента. Все мысли сосредоточились на предстоящей встрече.

Генерала он видел только однажды, в августе или сентябре, вскоре после вступления того в должность командующего войсками Северо-Кавказского военного округа. Он произвёл внушительное впечатление. Теперь предстояло встретиться им с глазу на глаз.

А может, генерала и не удастся увидеть? Ведь сражение в самом разгаре, и командующий, конечно же, там, в боевой цепи. До журналиста ли ему сейчас? От этой мысли становилось ещё холодней...

«Проклятый мороз! — У Виктора Даниловича не попадал зуб на зуб. — Скорей бы на посадку, не то окоченеешь совсем!» И тут, словно по желанию, самолёт пошёл на снижение.

   — Что? Уже Ростов? — заглянул Буриков к лётчикам.

   — Нет, Армавир!

   — А Ростов? Ведь надо же в Ростов!

   — Ничего не знаю! — кричал в ответ лётчик. — Поступила команда: идти на посадку.

Виктор Данилович обескураженно опустился на скамью. Всё пропало! Взглянул на часы: скоро девять. Осталось три часа, а он лишь на полпути.

Прощаясь, лётчик с виноватым видом сказал:

   — Послушай, писатель. В Армавире — штаб округа, ты поезжай немедленно туда. Они помогут...

Буриков спешил с робкой надеждой на удачу. Мимо него проскочила «эмочка», потом, немного погодя, развернулась, догнала его. Водитель-красноармеец широко открыл дверцу.

   — Вы не из Пятигорска ли? Не из газеты? Старший политрук послал меня за вами.

Старший политрук сказал при встрече:

   — Ваш редактор, батальонный комиссар Голубицкий, просил нас помочь газете. Вот я и послал автомобиль. А сейчас сидите, отогревайтесь. И чай доставят.

Корреспондент сел у пышущей жаром чугунной печки-буржуйки, едва не обхватив её. Он чувствовал, как из тела медленно вытеснялся холод.

Политрук принёс чайник и сахар, и Виктор Данилович, отхлёбывая, рассказал ему, с каким заданием летел в Ростов.

   — А что, если попытаться взять интервью по прямому проводу? — предложил старший политрук.

   — А можно ли?

   — Почему же нельзя?.. С помощью связистов... Впрочем, подождите, я узнаю

Он ушёл, а Виктор Данилович остался с терзающей его мыслью, удастся ли переговорить с генералом й успеет ли он передать, в случае удачи, материал в редакцию. Минуты тянулись, как часы.

Наконец в коридоре послышались твёрдые шаги, дверь распахнулась.

   — Договорился! Скорей на узел связи!

   — Сюда, в кабинет! — позвал их капитан, дежурный по связи, и указал на стулья у стола. — Командующего ищут... Он на капэ дивизии.

Вдруг в трубке что-то щёлкнуло, пискнуло.

   — Командующий! — спохватился капитан-связист. — Здравия желаю, товарищ генерал! — проговорил он в трубку. — Передаю трубку корреспонденту.

   — Здравствуйте, товарищ генерал! — закричал во весь голос Виктор Данилович. — С вами говорит корреспондент газеты! Мы хотели бы получить от вас первое интервью...

   — Какой корреспондент? Какое интервью? — Голос в трубке был явно недоброжелательным.

   — Первое интервью, товарищ генерал!

   — Послушайте, корреспондент, мне сейчас не до вас...

Боясь, как бы генерал не бросил трубку, Виктор Данилович опять закричал:

   — Я из вашей газеты! Окружной газеты!

В трубке наступила тишина. Потом послышался треск: может, вблизи капэ взорвался снаряд или мина?

   — Ну, хорошо. Что там у вас? Спрашивайте. Только быстрей!

   — Товарищ генерал, редакция шлёт привет и просит сообщить, каково сейчас положение на вашем фронте, — торопливо проговорил Виктор Данилович.

Он ещё в пути мысленно наметил, о чём будет спрашивать, и записал вопросы в блокноте.

   — Фашисты удирают к Таганрогу. Бросают орудия, танки, автомашины. Мы их преследуем днём и ночью. Наши части дерутся героически. В особенности, где командирами Панченко, Чумаков, Селиверстов, а также кавалеристы Куца.

Корреспондент боялся упустить хотя бы слово. Его карандаш летал по листу, оставляя на нем хитрые и непонятные закорючки. Они ложились строчка за строчкой. А генерал теперь сообщал, сколько боевой техники врага уничтожила его армия за время наступления:

   — ...Пятьдесят танков... сто пятьдесят автомобилей... двести мотоциклов...

По тому, как точно генерал называл цифры, Виктор Данилович понял, что ему, видимо, поднесли оперативную сводку.

Командующий сделал паузу, и, воспользовавшись этим, Буриков задал второй вопрос.

В аппарате вдруг засипело, забулькало, и Виктор Данилович, холодея, подумал, что связь оборвалась: эвон какое расстояние лежит между ними, да и мало ли что может случиться, когда в непосредственной близости от командующего идёт бой!

Однако спустя немного времени снова послышался голос, и Буриков почувствовал, как отлегло от сердца.

   — ...Когда мы заняли Аксай, Синявскую, жители с восторгом приветствовали наше возвращение...

   — Спасибо, товарищ генерал! Что передать бойцам и командирам округа?

В трубке опять наступила тишина. Виктор Данилович представил себе стоящего в окопе среди заснеженной равнины сурового генерала.

   — Прежде всего, — прозвучал далёкий голос, — отлично овладевать боевой и политической подготовкой... Учиться военному искусству, использованию местности, разведке, наблюдению, особенно ночным действиям.

   — До свидания, товарищ генерал! Спасибо! Желаем новых побед!

Буриков хотел уже было положить трубку, но из неё вновь послышался голос:

   — Благодарю за добрые пожелания. Сделаем всё возможное, чтобы с честью выполнить долг...

В телефоне опять щёлкнуло, но Виктор Данилович по-прежнему держал трубку у уха, не решаясь её положить.

   — У вас всё? — спросил женский голос. — Алло! Командующий закончил разговор...

Виктор Данилович нехотя положил трубку, вытер рукой взмокший лоб и почувствовал такую лёгкость в теле, словно сбросил с плеч гору. Ровно в двенадцать ноль-ноль он связался с редактором.

   — Товарищ батальонный комиссар! Приказ ваш выполнил! Принимайте текст интервью.

   — Сделали? Вы сами-то, Буриков, где? В Армавире? И говорили с командующим? — в голосе редактора слышались и удивление, и одобрение, и даже похвала. — Текст большой?

   — Строк на сто двадцать.

Когда Виктор Данилович кончил диктовать, редактор сказал:

   — От лица службы благодарю. А за материал, Буриков, пятикратный гонорар прикажу вам выписать. Вот так-то, старик! А теперь возвращайтесь, да поскорее. Работы по горло. Есть новое задание.

Именно в нелёгкие дни родился знаменитый приказ Народного Комиссара Обороны СССР № 227 от 28 июля 1942 года. В народе он получил известность своим главным требованием «Ни шагу назад!».

Это было время тяжёлых испытаний и горьких поражений. На огромном пространстве шли кровопролитные бои. Огненный рубеж войны неудержимо катился к Кавказским горам и к Волге.

Неистовствовали в своём усердии враги. По радио и в газетах вещали, что дни Советской России сочтены, что не сегодня завтра этот колосс на глиняных ногах падёт, что победа над Советами — дело ближайших дней.

В тот день, когда Сталин подписал упомянутый приказ, генерал Гальдер при свете ночной лампы записал в свой дневник: «Южнее Ростова противник слабеет. Станет он оттягивать силы на юг или предпочтёт юго-восточное направление, ещё не ясно. Последний вариант мог бы преследовать цель создания новых позиций по Манычу. Однако этот замысел фактически уже сорван быстрым продвижением 1-й танковой армии через Маныч. К сожалению, войска левого фланга 4-й танковой армии всё ещё задерживаются в районе Цимлянской, а поэтому противнику удалось южнее этого района создать фронт, развёрнутый на запад, и даже начать с этих позиций наступательные действия с участием танков...»

Столь катастрофическое положение на советско-германском фронте вызвало у наших союзников потерю веры в способность Красной армии устоять против врага. Президент Рузвельт, провожая своего личного представителя Уэнделла Уилки в Москву, говорил: «...может случиться так, что вы попадёте в Каир как раз в момент его падения, а в России вы тоже можете оказаться в момент её крушения».

Премьер-министр Великобритании Черчилль, не веря в силу Красной армии, требовал от СССР согласия на ввод английских войск на Кавказ. Правительство Англии даже подготовило на этот счёт план «Вельвет», по которому должны были ввести в советское Закавказье английские войска.

Лето 1942 года стало одним из кризисных периодов Великой Отечественной войны. Врагу удалось оккупировать важные в экономическом отношении районы Советского Союза. В его руках оказалась огромная территория, на которой до войны проживало почти 80 миллионов человек, выпускалась одна треть всей валовой продукции промышленности. Была потеряна почти половина всех посевных площадей страны.

Вот что говорилось в приказе, лично отредактированном Сталиным:

«Враг бросает на фронт всё новые силы и, не считаясь с большими для него потерями, лезет вперёд, рвётся вглубь Советского Союза, захватывает новые районы, опустошает и разоряет наши города и сёла, насилует, грабит и убивает советское население. Бои идут в районе Воронежа, на Дону, на юге у ворот Северного Кавказа. Немецкие оккупанты рвутся к Сталинграду, к Волге и хотят любой ценой захватить Кубань, Северный Кавказ с их нефтяными и хлебными богатствами. Враг уже захватил Ворошиловград, Старобельск, Россошь, Купянск, Валуйки, Новочеркасск, Ростов-на-Дону, половину Воронежа. Часть войск Южного фронта, идя за паникёрами, оставила Ростов и Новочеркасск без серьёзного сопротивления и без приказа Москвы, покрыв свои знамёна позором.

Население нашей страны, с любовью и уважением относящееся к Красной армии, начинает разочаровываться в ней, теряет веру в Красную армию, а многие из них проклинают Красную армию за то, что она отдаёт наш народ под ярмо немецких угнетателей, а сама утекает на восток.

Некоторые неумные люди на фронте утешают себя разговорами о том, что мы и дальше будем отступать на восток, так как у нас много территории, много земли, много населения и что хлеба у нас всегда будет в избытке, этим они хотят оправдать своё позорное поведение на фронтах. Но такие разговоры являются насквозь фальшивыми и лживыми, выгодными лишь нашим врагам. Каждый командир, красноармеец и политработник должен понять, что наши средства не безграничны, территория Советского государства — это не пустыня, а люди — рабочие, крестьяне, интеллигенция, наши отцы, матери, жены, братья, дети. Территория СССР, которую захватил и стремится захватить враг, — это хлеб и другие продукты для армии и тыла, металл, топливо для промышленности, фабрики и заводы, снабжающие армию вооружением и боеприпасами, железные дороги...»

Прервём текст, поясним, что главное в содержании приказа почти полвека не публиковалось в открытой печати. Умалчивалось явно недостойное проклятие Красной армии за то, «что она отдаёт наш народ под ярмо немецких угнетателей, а сама утекает на восток». Не упоминалось о части войск Южного фронта, которая, «идя за паникёрами, оставила Ростов и Новочеркасск без серьёзного сопротивления и без приказа Москвы, покрыв свои знамёна позором».

Из приказа явствовало, что виновником поражения на юге является Южный фронт, но никак не Верховное руководство в Москве, которое допустило грубейший просчёт в планах летних действий и не обеспечило войска Южного фронта необходимыми силами и средствами для оказания достойного отпора врагу, срыва его наступательного замысла.

Далее в приказе говорилось:

«После потери Украины, Белоруссии, Прибалтики, Донбасса и других областей у нас стало намного меньше территории, стало быть, стало намного меньше людей, хлеба, металла, заводов, фабрик. Мы потеряли более 70 миллионов населения, более 800 миллионов пудов хлеба в год и более 10 миллионов тонн металла в год. У нас нет уже теперь преобладания над немцами ни в людских резервах, ни в запасах хлеба. Отступать дальше — значит загубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину...

Необходимо в корне пресекать разговоры о том, что у нас много территории, страна наша велика и богата, населения много, хлеба всегда будет в избытке. Такие разговоры являются лживыми и вредными, они ослабляют нас и усиливают врага, ибо, если не прекратим отступление, останемся без хлеба, без топлива, без металла, без сырья, без фабрик и заводов, без железных дорог...

Из этого следует, что пора кончить отступление. Ни шагу назад! Таким теперь должен быть наш главный призыв. Надо упорно, до последней капли крови, защищать каждую позицию, каждый метр советской территории, цепляться за каждый клочок советской земли и отстаивать его до последней возможности...

Можем ли выдержать удар, а потом и отбросить врага на запад? Да, можем, ибо наши фабрики и заводы в тылу работают теперь прекрасно и наш фронт получает всё больше и больше самолётов, танков, артиллерии, миномётов.

Чего же у нас не хватает?

Не хватает порядка и дисциплины в ротах, в батальонах, полках, дивизиях, в танковых частях, в авиаэскадрильях. В этом теперь наш главный недостаток. Мы должны установить в нашей армии строжайший порядок и железную дисциплину, если мы хотим спасти положение и отстоять нашу Родину.

Отныне железным законом дисциплины для каждого командира, красноармейца, политработника должно являться требование — ни шагу назад без приказа высшего командования...»

Приказ у каждого вызывал сознание смертельной опасности, нависшей над Родиной, его домом, им самим.

   — Кавказ станет последним рубежом для врага. Это клятва старого солдата, — объявил на совещании командующий Закавказским фронтом генерал армии Тюленев.

   — Я клянусь биться насмерть, — сказал перед строем батальона его командир старший лейтенант Рухадзе.

   — Погибну, но не отступлю... — провозгласил политрук Ломидзе.

   — Дальше моего окопа фашист не пройдёт, — клялись воины передовых оборонительных рубежей.

В те грозные дни против врага поднялся весь народ Кавказа. Надеждам Гитлера, что с приближением немецких войск единство кавказских народов будет поколеблено, не суждено было сбыться.

Нельзя без волнения читать одно из обращений ко всем народам Кавказа:

«Братья-кавказцы, кабардинцы и балкарцы, чечены и ингуши, черкесы и адыгейцы, карачаевцы и калмыки, осетины и трудящиеся многонационального Дагестана! К вам обращаемся мы, старейшие представили кабардино-балкарского и чечено-ингушского народов, своими глазами видевшие ужасы, которые несёт коварный Гитлер в наши родные горы.

Мы спрашиваем вас, можем ли мы допустить, чтобы немецкие разбойники грабили селения, убивали стариков и детей, насиловали наших женщин, поработили наши свободолюбивые народы? Как горные реки не потекут вспять, как прекрасное солнце не перестанет светить над нашей землёй, так и чёрные тучи фашизма никогда не покроют наши Кавказские горы. Не бывать собаке Гитлеру над нашим Кавказом, над нашей Советской страной. Слушайте нас, своих стариков, свободолюбивые горцы. Поднимайтесь все, как один, мужчины и женщины, старики и дети! Берите любое оружие, бейте, уничтожайте чёрных свиней Гитлера, которые не знают, что такое человеческая совесть. Храбрые джигиты Кавказа! На гитлеровских бандитах кровь наших людей! Кровью отомстим им за эту кровь!»

23 августа в Тбилиси состоялся многотысячный митинг народов Закавказья. «Ни шагу назад, уничтожим врага у Кавказского хребта!» — такая мысль была в выступлении каждого.

Приказ № 227 нашёл широкий отклик в войсках. В тяжёлый период оборонительных боев на Кавказе командиры всю свою работу проводили под лозунгом: «Остановить врага — значит победить!»

Так красноармеец 805-го стрелкового полка Василий Дмитриевич Степанидзе, получив ранение, категорически отказался идти в санитарную часть и продолжал вести огонь из автомата.

В августовских боях смертью героя погиб красноармеец Колесников. В кармане его гимнастёрки нашли письмо к матери: «Дорогая мама! Сейчас я иду в бой. Сталин сказал остановить немцев, и мы пошли навстречу врагу. Пошли смело, грозно. Если, мама, меня убьют, знай, что я не отступил. Не отдал народ под немца. Дрался, как и все мои товарищи, твёрдо, решил: умрём, но назад ни шагу».

Ныне, признавая силу патриотического призыва приказа «Ни шагу назад!», осмелимся выразить некоторые сомнения в его крайне жестокой необходимости. При этом сошлёмся на высказывание такого опытного авторитета, каким был маршал Рокоссовский. На его взгляд, громогласное требование «Стоять насмерть!» (равнозначное «Ни шагу назад!» — А.К.) призвало воинов к отчаянному сопротивлению, даже самопожертвованию. На самом же деле это требование влекло за собой серьёзные последствия, а именно — окружение боевых соединений, способных к активным действиям.

Вот что писал по этому поводу маршал в своей книге «Солдатский долг» последнего издания[1], где были восстановлены цензорские купюры:

«Всем памятны действия русских войск под командованием таких полководцев, как Барклай-де-Толли и Кутузов в 1812 году. А ведь как один, так и другой, тоже могли дать приказ войскам «стоять насмерть» (что особенно нравилось у нас, и чем стали хвастаться некоторые полководцы!). Но этого они не сделали, и не потому, что сомневались в стойкости вверенных им войск. Нет, не потому. В людях они были уверены. Всё дело в том, что они мудро учитывали неравенство сторон и понимали: умирать если и надо, то е толком. Главное же — подравнять силы и создать более выгодное положение. Поэтому, не ввязываясь в решительное сражение, отводили войска вглубь страны. Сражение у Бородино, данное Кутузовым, явилось пробой: не пора ли нанести врагу решительный удар? Но, убедившись в том, что противник ещё крепок и что имевшихся к этому времени собственных сил ещё недостаточно для подобной схватки, Кутузов принял решение на отход с оставлением даже Москвы.

В течение первых дней Великой Отечественной войны определилось, что приграничное сражение нами проиграно. Остановить противника представлялось возможным лишь где-то в глубине, сосредоточив для этого необходимые силы путём отвода соединений, сохранивших свою боеспособность или ещё не участвовавших в сражении, а также подходивших из глубины по плану развёртывания.

Войскам, ввязавшимся в бой с наседавшим противником, следовало поставить задачу: применяя подвижную оборону, отходить под давлением врага от рубежа к рубежу, замедляя этим его продвижение. Такое решение соответствовало бы сложившейся обстановке на фронте. И если бы оно было принято Генеральным штабом и командующими фронтами, то совершенно иначе протекала бы война и мы бы избежали тех огромных потерь, людских, материальных, которые понесли в начальный период фашистской агрессии».

Так, ссылаясь на опыт Отечественной войны 1812 года и полководческую деятельность выдающихся военачальников того времени, маршал Рокоссовский ставит под сомнение логичность руководства Верховного главнокомандующего и Генерального штаба в ведении войны.

Подтверждая высказанное, маршал Рокоссовский писал:

«Враг ещё был сильнее, маневреннее нас и по-прежнему удерживал инициативу в своих руках. Поэтому крайне необходимым явилось предусмотреть организацию вынужденного отхода обороняющихся войск под давлением превосходящего противника.

Следует заметить, что ни Верховное главнокомандование, ни многие командующие фронтами не учитывали это обстоятельство, что являлось крупной ошибкой. В войска продолжали поступать громкие, трескучие директивы, не учитывающие реальность их выполнения. Они служили поводом для неоправданных потерь, а также причиной того, что фронты то на одном, то на другом направлении откатывали назад».

Такие документы, — продолжал анализировать Константин Константинович, — не соответствовали обстановке, нередко в них излагалось желание, не подкреплённое возможностями войск.

Причиной же появления подобных документов было стремление начальника обеспечить себя от возможных неприятностей свыше. В случае чего обвинялись войска, якобы не умевшие выполнить его приказ.

«Сколько горя приносили войскам эти «волевые» приказы! Сколько неоправданных потерь было понесено!» — горестно отмечал маршал. И словно бы резюмировал: «Стоять насмерть и умереть нужно с умом, только тогда, когда этим достигается важная цель, лишь в том случае, если она, смерть немногих, предотвращая гибель большинства, обеспечивает общий успех».

После сдачи врагу Ростова наша Ставка приняла решение объединить Южный и Северо-Кавказский фронты в один — Северо-Кавказский с командующим маршалом Будённым. Однако решение оказалось нецелесообразным, и фронт разделили на две оперативные группы: Приморскую с командующим генералом Черевиченко и Донскую во главе с генералом Малиновским. Приморская группа прикрывала краснодарское направление, Донская — ставропольское.

17-й казачий кавалерийский корпус генерала Кириченко входил в состав Приморской группы. Донским и кубанским казакам было приказано задержать противника у большой станицы Кущевской, чтобы отступающие войска группы смогли оторваться от преследователей и занять оборону на выгодном рубеже.

Вступив 28 июля в бой, казачий корпус в течение трёх суток отражал атаки неприятеля. Проявляя стойкость и умение, воины выполнили приказ. Враг принуждён был перебросить на это направление танковые подразделения из армии Клейста, наступающей восточнее.

5 августа войска Приморской группы вынуждены были начать отход за Кубань. Там спешно готовил оборону 1-й отдельный стрелковый корпус. Однако создать крепкую защиту в районе города Армавира, которая задержала бы противника, не удалось. Перешедший здесь 6 августа в наступление, он ворвался в город, вынуждая наши части к отступлению за Кубань.

Успехи гитлеровцев на приморском направлении объяснялись тем, что отходящие к Ставрополю войска Донской группы были оттеснены на значительно большую глубину, что позволяло частям 17-й немецкой армии генерала Руоффа успешно совершать манёвры. Заняв 10 августа Майкоп, а на следующий день Краснодар, они устремились к Новороссийску, на Таманский полуостров, к Туапсе.

Жаркие бои разгорелись в Донской группе. Там врагу удалось уже 3 августа овладеть Ставрополем и начать наступление на Моздок. На этом направлении действовали главные силы 1-й танковой армии.

Против них действовали два отряда: первый — генерал-майора Тимофеева, состоявший из курсантов Ростовского артиллерийского, Новочеркасского кавалерийского и Полтавского тракторного училищ, подразделений автополка, а также двух бронепоездов, и второй — под командованием майора Корнеева, куда вошли четыре мотострелковые роты и шесть 45-миллиметровых орудий.

Задача состояла в том, чтобы в ожесточённых боях измотать противника, истребить его живую силу и, выигрывая время, подтянуть к Тереку и Баксану наши соединения из Закавказья.

Первый отряд, возглавляемый генералом Тимофеевым, занял оборону в районе Минеральных Вод. Вступив в бой с превосходящими силами врага, он не смог сдержать их и 10 августа, сдав Пятигорск, стал отходить к рубежу реки Баксан. В Пятигорске обосновался штаб армии Клейста.

Второй отряд, майора Корнеева, находился в районе Будённовска. Обнаружив вблизи беспечно расположившуюся на отдых немецкую часть, отряд предпринял нападение. Атака была внезапной, дерзкой. В непродолжительном бою гитлеровцы потеряли пять танков и до сотни солдат и офицеров. Вынужденные закрепиться, они не решились продолжать движение до подхода главных сил танковой дивизии.

Ведя беспрерывные бои, отряд майора Корнеева отходил к Моздоку. К исходу 21 августа он занял последний рубеж у Терека, на северной окраине города.

В течение трёх дней воины отряда совместно с батальоном 26-й запасной стрелковой бригады вели ожесточённый бой. Но силы были неравны, и отряд должен был 25 августа оставить Моздок и отойти на правый берег Терека.

Отход отряда надёжно прикрыл 20-й отдельный тяжёлый бронепоезд, командиром которого был капитан Бородавко. Бронепоезд вступил в огневой бой с прорвавшимися к Тереку танками, подбил четыре машины, вынудив остальных отойти.

В тот же день этот бронепоезд с подоспевшим бронепоездом капитана Кучмы отразил атаку сорока немецких танков. Неравный бой продолжался несколько часов, в результате были подбиты восемнадцать танков.

Несмотря на свою малочисленность, отряды прикрытия сумели затормозить движение главных сил противника, помогли нашему командованию уточнить направления ударов врага и выиграть время для подготовки к решающим боям.

Большую помощь отрядам прикрытия оказала авиация 4-й воздушной армии. Невзирая на превосходство немецкой авиации, наши лётчики вылетали на боевые задания днём и ночью, в неблагоприятную и даже нелётную погоду. Нанося по колоннам противника внезапные удары, штурмовики и бомбардировщики задержали врага, обеспечивая наземным войскам условия для занятия выгодных рубежей.

Фашисты шли по пятам отряда прикрытия, и воинам приходилось часто вступать в бой, давая возможность уходящим в Закавказье колоннам с гражданским населением оторваться от преследователей.

Ветеран войны полковник Абрамов рассказывал, как его 136-й стрелковый полк после боев под Армавиром отходил в Грузию. Только в середине августа они достигли Приэльбрусья, где предстоял переход через перевал. Вместе с ними шли дети, старики, женщины.

Изнемогая от холода, испытывая недостаток в еде, они несколько дней шли горными тропами, прежде чем добрались до перевала. А потом был не менее опасный спуск по крутому склону в долину. Лишь спустя две недели они достигли конечного пункта в Закавказье.

За короткий срок, действуя на широком фронте от Чёрного моря до Каспийского, враг продвинулся на 300—500 километров на юг и юго-восток и овладел громадной территорией Северного Кавказа. Однако план гитлеровского командования по окружению и разгрому советских войск между Доном и предгорьем Главного Кавказского хребта не был осуществлён. Советские войска в тяжелейших условиях сумели сохранить силы и увести их в предгорье.

В связи с обстоятельствами Закавказский военный округ приобретал статус фронта. До этого его войска имели задачу оборонять Черноморское побережье и нести охрану государственной границы с Турцией и Ираном. Кроме того, часть войсковых сил охраняла коммуникации и в самом Иране.

Предвидя осложнение обстановки, начальник Генерального штаба генерал-полковник Василевский ещё летом предупреждал командование Закавказья:

— Противник, переправившись на южный берег реки Дон, прилагает все усилия к тому, чтобы вырваться в пределы Северного Кавказа. Войскам Закавказского фронта необходимо немедленно подготовиться к прочной обороне всех подступов к Закавказью с севера. Наиболее лёгким, а следовательно, и более вероятным подступом для противника является направление на Кизляр, Махачкалу, Дербент. Это направление должно быть особенно прочно занято, а вместе с ним должны быть заняты и все перевалы через Главный Кавказский хребет. Решая этот вопрос, не надо ни на минуту забывать о той ответственной роли, которую будет играть оборона Черноморского побережья.

Это предупреждение было глубоко обоснованным. С севера от Ростова, кроме 17-й и 1-й танковых армий, наступал 49-й горнострелковый корпус. Его специально подготовленные дивизии устремились к перевалам Главного Кавказского хребта. За перевалами лежал короткий путь к Черноморскому побережью.

Листая документы военных лет, вспоминая рассказы участников боев, невольно обращаешься к седой старине и к тем событиям, которые происходили на дорогах и тропах Кавказа.

Взять хотя бы места беспокойной и тревожной ныне Ичкерии, как называли в давнюю пору чеченский край, связанный с именами Лермонтова, Толстого, мудрого и властного Ермолова. В этом крае протекала моя служба.

Служба в штабе беспокойная, колготная, особенно в оперативном отделении дивизии, куда ручьями стекается различная информация из частей. Порой на головы офицеров-операторов навалится столько заданий, что не хватает суток, чтобы их решить. Тут и планирование боевой подготовки, и контроль за ней, командирская учёба и караульная служба, и разработка планов полевых учений...

И в этот раз стрелки часов приближались к девяти вечера, когда позвонили.

   — Зайди. — По голосу я узнал начальника штаба. — Есть срочное дело. Завтра поутру собирайся в Самашки. Нужно проверить, как там идёт работа, всё ли готово для размещения штаба и служб.

Наша 19-я стрелковая дивизия дислоцировалась во Владикавказе, но каждый год, с начала мая и до октября, выходила в лагерь под Грозный, в самашкинский лес.

   — А что летом делать в городе? — дипломатично шутил начштаба. — В лагере же курорт, лес, пруд, воздух. Займёшь домик своего предшественника, привезёшь семью.

От Владикавказа до Самашек почти сто километров. Туда вела старая, необустроенная, вся в колдобинах дорога. Видавший виды автобус на подъёмах рычал, в нем что-то скрипело, дребезжало.

Мне вспомнился только что покинутый город с красивой, обсаженной каштанами улицей, начинающейся у штаба и устремлённой к громаде со срезанной вершиной Столовой горы. Где-то совсем рядом бился о камни бешеный Терек. Вдоль него уходила в Закавказье Военно-Грузинская дорога. Совсем не случайно город носил столько высокое название: Владикавказ. Владетель Кавказа! Основу его гарнизона составляла наша дивизия.

Не было ещё и семи утра, когда наш автобус проехал большое селение Чермен, миновал Назрань с остатками древней крепости. Моим соседом в салоне оказался молодой подвижны кавказец.

   — Откуда едете? — спросил я его.

   — Из Казахстана возвращаемся.

«Чеченец, а может, ингуш», — подумал я. Всех их выслали из родных мест в памятном феврале 1944 года.

Жена попутчика — молчаливая горянка с грудным ребёнком — устроилась на заднем сиденье среди узлов и тюков. Младенец часто плакал. Мать, пытаясь успокоить, баюкала его, что-то нашёптывала. Мой же сосед оставался невозмутимым, словно чужой.

   — В Казахстане, наверное, было плохо? — снова спросил я.

   — Вовсе нет. Там жили хорошо. Построили дом, овец развели. Только отец никак не хочет там находиться. «Поезжай, — говорит, — в родные Самашки, посмотри, сохранился ли дом. Устройся сам, а потом за нами приезжай».

   — Отстроитесь, — попытался я его успокоить.— Руки есть.

   — Руки что? Главное — деньги. Они у нас имеются.

На полпути, на остановке у закусочной, пассажиры вышли из автобуса. В нем оставалась лишь женщина с ребёнком. Соседа я увидел в закусочной.

   — Садись, пожалуйста. Поедим. Я угощаю, — пригласил он меня широким жестом. — Водку пьёшь?

   — Вам же, мусульманам, пить запрещено!

   — Запрещено пить вино, а о водке ничего не сказано, — хитро подмигнул парень.

   — Жену накормите. У неё ведь ребёнок.

   — Ничего с ней не случится. Там её место.

Однако он достал деньги, направился к стойке буфета.

Наш путь подходил к концу. Вдали уже показались городские строения Грозного. Впереди возникла преграда — каменистое речное ложе с нешироким потоком.

   — Что за речка? — спросил я шофёра.

   — Валерик, — ответил он и, направив автобус к воде, осторожно преодолел препятствие по намытым камням переката.

   — Валерик? — не поверил я, вспоминая стихотворные строки, некогда созданные поручиком Тенгинского полка Михаилом Юрьевичем Лермонтовым.

Сосланный на Кавказ поэт находился тогда в Чечне, в отряде генерала Галафеева. Здесь, на речке Валерик, произошла в 1840 году схватка отряда с чеченцами.

Все неприятности у поэта начались в столице с того дня, когда на балу он познакомился с княгиней Щербатовой. Она с первого взгляда привлекла его красотой. В ней всё было прекрасно: и одухотворённое лицо с глубокими бархатными глазами, и манящая улыбка, и мягкий, напевный голос, какой бывает у южанок. Она и в самом деле была с юга, «милой хохлушечкой», как за глаза называли её.

Но красавицу любил сын французского посла Эрнест де Барант. Он терпел от соперника его колкие остроты и насмешки, выжидая случая, чтобы нанести поэту решающий удар.

Прочитав стихотворение «Смерть поэта», где Лермонтов обличал убийц Пушкина, Барант спросил, кого он имеет в виду в этих строках:

Весной 1851 года в родовое поместье графа Толстого Ясную Поляну приехал старший из сыновей — Николай. Он служил на Кавказе, имел воинский чин артиллерийского подпоручика, его батарея размещалась в казачьей станице Старогладковской, находившейся в низовье Терека, в 70 вёрстах от крепости Кизляр.

Его рассказы о далёком малоизвестном Кавказе, дикой природе, боевых схватках с чеченцами вызвали у двадцатидвухлетнего Льва непреодолимое желание отправиться туда и самому испытать то, что видел и пережил брат. Никакие уговоры родных отказаться от этой затеи не возымели действия.

— Ну и упрямый же ты, братец! — сдался Николай. — Ладно! Собирайся!

В середине мая они выехали из Москвы в Казань, чтобы оттуда плыть по Волге до Саратова. Там пересели с парохода на баржу и добрались до Астрахани. Дальше на почтовых перекладных прикатили к крепости Кизляр, где находился штаб 20-й артиллерийской бригады. В станицу Старогладковскую братья попали в конце мая, на сороковой день долгого пути.

Молодого Льва обмануло ожидание красот и романтики дикого края. Терек был быстрым, но до невозможности мутным, вместо ожидаемых заоблачных гор простиралась степная равнина, дома затаившейся в низине станицы были бедными, неказисты, и — зной да пыль. Лишь в ясные Дни с невысоких песчаных холмов виднелась во всю ширь горизонта снежная гряда далёкого и манящего хребта Кавказа.

Зато всё сильней становилось желание быть там, где подстерегала опасность схватки с местными повстанцами. Толстого не привлекала и офицерская компания с обязательным вином и картами. Развлечением была только охота.

Вскоре, а точнее 26 июня, батарею подняли по тревоге среди ночи, и командир капитан Хилковский объявил, что предстоит поход за реку Джалка и отряд поведёт сам генерал-майор Барятинский. Он начальствовал над левым флангом боевой Кавказской линии.

Незадолго до того чеченцы совершили дерзкий набег на земли гребенских казаков, угнали отары овец. Отряд должен был проучить их за бандитский грабёж.

Лев Толстой не числился военнослужащим и потому стал просить брата взять в поход и его. Николай обратился к командиру батареи и после уговоров добился его согласия: «Пусть собирается, будет за подносчика при четвёртом орудии. Там неполный расчёт».

Схватка произошла у селений Автуры и Герменчук. Чеченцы отступили. В наказание их посевы уничтожили, многие дома сожгли. Победа стоила трёх убитых и 36 раненых солдат.

В ходе сражения князь Барятинский, наблюдая за действиями батареи, обратил внимание на энергичного молодого человека в гражданском платье.

   — Кто таков? — спросил он его.

   — Граф Лев Толстой. Брат подпоручика из четвёртой батареи.

   — Должен сказать, что вы — храбрец. Из вас получится отменный офицер. Непременно подайте прошение о поступлении на воинскую службу.

Слова знаменитого генерала, будущего наместника Кавказа, пленившего имама Чечни и Дагестана Шамиля, сыграли свою роль. Пожелание генерала поддержал и брат Николай.

Лев начал готовиться к сдаче экзамена, обязательного для получения воинского чина. Одновременно принялся за изучение кумыкского языка. Ещё будучи студентом восточного факультета Казанского университета, он познал основы восточного языкознания. По окончании учёбы в Казани получил диплом коллежского регистратора. Теперь Толстой должен был получить отставку с гражданской службы.

В двадцатых числах октября 1851 года он выехал во Владикавказ, а оттуда по Военно-Грузинской дороге в Тифлис, где находилась экзаменационная комиссия.

Официального документа из Москвы об отставке с гражданской службы ещё не было, но начальник штаба Кавказского корпуса генерал Вульф по рекомендации генерала Барятинского приказал составить бумагу, в которой указывалось, что граф Толстой изъявил желание поступить на воинскую службу, но так как отставки ещё нет и он не может быть зачислен юнкером, то предписывается принять его на службу, с тем чтобы по получении гражданской отставки зачислить его на действительную службу в батарею 20-й артиллерийской бригады.

Экзамен состоялся 3 января 1852 года. В экзаменационном листе записано, что коллежский регистратор Лев Николаевич Толстой был испытан в знании арифметики, первых четырёх правил алгебры, начальных оснований геометрии, российской грамматики с приложением правил её к сочинениям, истории, географии и языков. Почти по каждому предмету экзаменующийся получил высший балл.

Через несколько дней он покинул Тифлис в новенькой форме юнкера и с приказом об определении его фейерверкером IV класса. Чин фейерверкера соответствовал званию младшего унтер-офицера, успешно прошедшего курс обучения в бригадных или крепостных учебных командах. Фейерверкер обычно выполнял обязанности командира орудийной прислуги, помощника, а иногда и командира артиллерийского взвода, с перспективой производства в офицеры.

Возвратившись в Старогладковскую, Лев Николаевич узнал, что его батарея послана в составе главного отряда в Большую Чечню и что 19 января ему предстоит переправить туда, в укрепление Герзель-аул, пушку-единорог. Испытывая смешанное чувство ответственности и гордости за доверие, он поспешил в путь.

— Смотри, фейерверкер, не оплошай! — напутствовал его комендант. — В дороге будь бдителен да решителен. Не позволь неприятелю завладеть пушкой!

Это было старинное орудие с изображением на стволе мифического зверя с рогом на лбу. Особая его конструкция позволяла стрелять разрывными ядрами и на большее расстояние. И скорострельность его была значительная. А облегчённый лафет на конной тяге способствовал маневренности.

Предупреждение коменданта оказалось нелишним. Переправившись через Терек и углубившись в земли Чечни, артиллеристы почувствовали незримую опасность. Казалось, враг скрывается за каждым кустом, бугром, в лесной чаще.

— Ружья зарядить и из рук не выпускать! — приказал фейерверкер. И ещё распорядился подготовить орудие для стрельбы: «Мало ли что может случиться...»

А вскоре в лесной чащобе дозорные заметили всадников. Прячась, те явно затевали недоброе. Толстой решил их упредить. Он велел развернуть орудие и выстрелить в подозрительное место. В ответ послышались угрожающие крики, ружейные выстрелы, удаляющийся конский топот.

К вечеру орудие было доставлено в отряд, возглавляемый генералом Барятинским. Солдаты прокладывали просеку для дороги и занимались расчисткой леса у реки Джалка, намереваясь углубиться в горы.

Вскоре меньшая часть отряда осталась в небольшом ауле Тепли, а главные силы в составе восьми батальонов пехоты, кавалерийского полка и артиллерии Барятинский повёл к аулам Цацину и Эману. Овладев ими, отряд в долине реки Хулхулау попал в засаду и втянулся в большое сражение.

На помощь примчался казачий полк Бакланова, и чеченцы вынуждены были отступить от Маюртунского леса. Их разгромили позже, на реке Мичик. В сражении отряд Барятинского понёс немалые потери. Он укрылся в Куринском укреплении, где дислоцировался казачий полк Бакланова.

Вспоминая те тяжёлые дни, Лев Николаевич говорил, что он чудом спасся от смерти.

Из той экспедиции он вернулся простуженным, больным и получил отпуск для лечения ревматизма в Пятигорске. Там, на курорте, недавно пережитое заставило его взяться за перо. Вскоре появился рассказ «Набег». Вот отрывок из него.

«Отряд подошёл к реке. Чёрные горы ущелья остались сзади; начинало светать...

Вода была лошадям по груди, с необыкновенной силой рвалась между белых камней... и образовывала около ног лошадей пенящиеся, шумящие струи... Пехотные солдаты, буквально в одних рубахах, поднимая над водою ружья, на которые надеты были узлы с одеждой, схватясь человек по двадцати рука с рукою, с заметным, по их напряжённым лицам, усилием старались противостоять течению... Орудия и зелёные ящики, через которые изредка хлестала вода, звенели о каменное дно...

Казачьи конные цепи рассыпались вдоль опушек.

В лесу виднеется пеший человек в черкеске и папахе, другой, третий... Кто-то из офицеров говорит: «Это татары». Вот показался дымок из-за дерева... выстрел, другой... Наши частые выстрелы заглушают неприятельские... Вот пехота беглым шагом и орудия на рысях прошли в цепь; слышатся гудящие выстрелы из орудий, металлический звук полёта картечи, шипение ракет, трескотня ружей. Конница, пехота и артиллерия виднеются со всех сторон по обширной поляне. Дымки орудий, ракет и ружей сливаются с покрытой росою зеленью и туманом...

Полковник на месте поворачивает лошадь, выхватывает шашку и кричит: «Ура!»

«Урра! Урра! Урра!» — раздаётся в рядах, и конница несётся за ним...

Неприятель, не дожидаясь атаки, скрывается в лес...»

В январе 1853 года батарея, где служил Лев Толстой, выступила из крепости Грозной против Шамиля. 17 февраля отряд натолкнулся на реке Мичик на неприятельские укрепления. В течение нескольких дней продолжалось сражение, закончившееся разрушением укрепления и бегством Шамиля в Дагестан.

По завершении экспедиции Лев Николаевич снова вернулся в станицу Старогладковскую. И опять он оказался в плену литературных замыслов, проникнутых уважением к русскому солдату, творцу побед на полях сражений.

13 июня 1853 года батарея была направлена в крепость Грозную. Туда же шли две роты Куринского полка и рота линейного батальона. Пятеро молодых офицеров, в числе которых был и Толстой, пренебрегая опасностью, отдалились от колонны. Лев Николаевич и ещё один его спутник у Ермоловского кургана выбрались на верхнюю тропу, остальные ехали нижней дорогой. С высоты они увидели выскочивших из Хинкальского леса конных чеченцев. Всадники неслись прямо на офицеров, находившихся на нижней дороге.

— Чеченцы! Спасайтесь! — закричали Толстой и его попутчик товарищам и бросились к крепости.

Но часть верховых во весь опор мчалась и на них. Кони у джигитов были резвыми, и самих всадников было человек семь-восемь.

Неизвестно, чем бы закончилось это внезапное нападение, если б из ворот крепости не вылетел отряд казаков. Завидя их, чеченцы повернули вспять.

Случай этот послужил писателю сюжетом для «Кавказского пленника».

Во многих переделках побывал фейерверкер Толстой, многое видел, пережил, не однажды его жизнь висела на волоске. Однако он с достоинством перенёс все тяготы боевой армейской жизни, заслужил право быть награждённым Георгиевским крестом. Но нашлись завистники, которые отложили представление в долгий ящик.

В январе 1854 года Льва Николаевича наконец произвели в офицеры. По существовавшему правилу это позволяло принять отставку, и он не замедлил этим воспользоваться.

В России появился большой писатель, многие произведения которого были навеяны Кавказской войной, сражениями в неистовой Чечне.

Прочитав письмо, майор Павел Швецов тяжко вздохнул, рука сама собой потянулась к табакерке. Письмо прислала из далёкой России мать. Она с нескрываемой печалью сообщала о смерти нынешней весной мужа, отца Павла, с которым прожила без малого полвека, о его похоронах. До последней минуты ожидали Павла: не появится ли? Успеет ли бросить в могилу горсть земли? Не дождались.

Мать жаловалась, что стала совсем никудышной, и очень просила приехать, чтобы повидаться. Упрекала: старший сын Василий был, а ведь он тоже живёт не в ближнем краю, до Кизляра не рукой подать.

Павел Швецов служил в Грузинском гренадерском полку Кавказского корпуса. Батальон, которым он командовал, располагался в небольшом, но шумном и беспокойном местечке. Занятый нескончаемыми делами, командир третий год не имел положенного отпуска. Полковой начальник не однажды обещал вручить подорожную, но каждый раз что-либо мешало. Но в нынешнюю зиму, узнав про письмо, вдруг вызвал и приказал собираться в путь.

— Доберётесь до Тифлиса, а там по Грузинской дороге недалёк и Владикавказ.

Однако полковник не учёл, что в феврале дорога непроезжая, на ней лежат саженные сугробы. Оставался лишь путь через Дербент, Кизляр, Астрахань.

«Ну что ж! В Кизляре увижусь с братом Василием», — не пал духом Швецов и поспешил послать ему письмо с предупреждением о своим приезде. Тот служил в Кизляре полицмейстером.

Не теряя времени, Швецов отправился в путь и уже 5 февраля 1816 года прибыл в Казиюрт — небольшое местечко на реке Сулак. До Кизляра оставалось вёрст сорок. «Завтра к вечеру и доберусь», — рассчитал майор и направился к начальнику укрепления просить конвой для сопровождения.

Ехать без охраны было небезопасно. На дорогах «баловались» бандиты. Они не только грабили, но и крали людей, потом требовали за них выкуп, а то и продавали в соседние ханства либо в Персию или Турцию.

Едва Швецов заговорил о конвое, как штабс-капитан всплеснул руками:

   — И не проси, господин майор! В укреплении всего одна пехотная рота да два десятка казаков. Они никак не предназначены для охраны. За безопасность отвечают владельцы земель, по которым проложена дорога. Придётся ждать оказии.

   — Дак пойми же, капитан, меня в Кизляре брат ждёт! Он там служит полицмейстером. Неужто незнаком?

   — Как не знать? Знаю. Ладно, помогу, уважу. Будет завтра охрана. Сейчас пошлю гонцов.

Поутру в укрепление прибыло девятнадцать верховых кумыков. Их направил местный князь, через земли которого проходила дорога на Кизляр. У каждого всадника за спиной ружьё, на поясе патронташ.

Облачившись в парадный мундир с боевыми наградами, майор поспешил на встречу с братом. Не забыл о пистолетах и шашке.

День выдался погожим, тёплым. С чистых, словно промытых недавним дождём, небес, весело светило солнце. На Кавказе такие дни и в зимнюю пору не редкость. Кони шли резво, ходко, обещая к обеду поспеть к цели. Позади бойко катила коляска с вьюками и саквояжами майора.

Наконец кавалькада достигла Терека, дорога пролегала у густых камышей вдоль реки. До Кизляра оставалось вёрст пять. Предчувствуя близкий отдых, кони оживились.

Неожиданно из камышей с гиком и свистом вынеслись всадники. Выстрелив из ружей, они набросились на охрану. Нападение было столь внезапным, дерзким и стремительным, что никто не оказал им сопротивления. Тринадцать окровавленных кумыков неподвижно лежали на земле, трое с трудом защищались, ещё трое, преследуемые разбойниками, мчались к городу.

Лошадь под Швецовым была сражены первым выстрелом. Он едва с неё соскочил и, выхватив шашку, отбивался от наседавших врагов. Видимо, его, в парадном мундире и с многими наградами, приняли за большого начальника и решили схватить живым. Им это удалось. Один из них прополз змеёй и сзади ударил офицера по голове чем-то тяжёлым.

От крепости Кизляра громыхнула пушка, заставившая нападавших бежать вместе со связанным майором в камыши. Они захватили и двух денщиков офицера.

Вскоре к месту налёта прискакал отряд во главе с полицмейстером Василием Швецовым.

— Это чеченцы! — сообщили раненые. — Они захватили офицера! Скачите быстрей! Догоните!

Брат был в ярости. Столько времени не видеться — и на тебе, случилось такое!

Тут подоспел отряд из Казиюрта. Его возглавил капитан, начальник укрепления. Прислали верховых кумыкские ханы из ближних селений. Все они помчались в погоню.

К вечеру бандитов настигли. Те, поняв, что окружены, пустились в переговоры. Вышел главарь, а с ним рядом сел пленный майор со связанными руками. Тут же стоял чеченец с обнажённым кинжалом.

   — Если начнёте нападать, пленного зарежем, — заявил чеченец. — Пусть он и решит, как вам поступить, — он указал на беспомощного Павла. — Говори же!

Поняв безвыходность положения, офицер произнёс:

   — Не надо домогаться! Пусть всё свершится по воле Божьей. Моих денщиков прошу освободить, а я останусь аманатом. Уверен, что справедливость восторжествует. Прощай, брат! — Павел узнал Василия.

Отпустив одного денщика, чеченцы вместе с майором помчались в горы.

Этот захват офицера всполошил весь край. Кражи людей случались и раньше, в ожидании выкупа аманаты томились месяцами и годами в тяжкой неволе, многие не выдерживали, умирали. Немало было продано в рабство и увезено в Иран или Турцию.

Но на сей раз дело сложилось по-иному. Похитители позволили Швецову посылать письма родным, хлопотать о выкупе. Воспользовавшись этим, Павел написал матери и давнему своему начальнику генералу Котляревскому о своём нынешнем положении. Эти письма были отправлены с денщиком. Они не только попали в руки адресатов, но и были опубликованы в газетах. По всей России была открыта подписка — сбор посильных пожертвований для выкупа российского офицера.

Взносы поступали от помещиков, купцов, владельцев предприятий. Отставные офицеры и солдаты бывшего корпуса графа Воронцова, стоявшего два года назад в Париже, внесли немалую сумму. Когда в 1815 году этот корпус уходил из Франции, обнаружились долги офицеров местному населению, они равнялись почти полутора миллионам рублей. «Честь российского воина дороже любых денег», — заявил тогда Воронцов и оплатил долги из своих средств.

Не бездействовал и брат Василий. В Кабарде он собрал отряд смельчаков, чтобы напасть на чеченский аул и освободить пленного. Но об этом плане стало известно похитителям, и они перепрятали офицера.

Прежде чем посадить его в глубокую яму, хозяин по имени Идрис отобрал военную форму, взамен дал обноски с чужого плеча. На пол ямы он уложил кусок плетня и бросил изодранную овчину. Яму покрыл досками, оставив неширокую щель для воздуха и входа. Пленного неделями не выпускали из темницы.

В глухом томительном одиночестве Швецов находился более полутора лет. За это время он сотни раз вспоминал о своей жизни. Словно во сне проплывало беспечное детство, армейская служба, боевые товарищи, доблестные начальники. Он перебирал в памяти подробности не столь давних боев под Мигри, Ахалкалаками, Асландузом, Ленкоранью. Во всех сражениях он всегда служил солдатам примером, воинские дела вершил с чистой совестью и верностью присяге.

А ныне он в позорном плену, и нет никаких признаков скорого освобождения.

И вот весной 1817 года гарнизоны Кавказа облетела весть о приезде генерала Ермолова: «Алексей Петрович назначен императором Александром Освободителем наместником кавказского края!»

В ту пору имя генерала было широко известным. Его называли «грозой двенадцатого года». Сам Наполеон относился к нему с большим почтением. Ранее Ермолов бывал на Кавказе. В 1796 году участвовал в Персидском походе. Тогда он ходил в небольшом чине: капитаном командовал артиллерийской брешь-батареей. Когда штурмовали Дербент, её орудия взломали стену крепости. В образовавшийся пролом ворвались пехотные батальоны, они решили судьбу неодолимой крепости.

Главнокомандующий Зубов, которого здесь называли Кизил-Аяг, что означало Золотоногий, узнав о том, обнял и расцеловал Ермолова, наградил орденом. У двадцатичетырёхлетнего Валериана Зубова и бою под Варшавой ядром оторвало ногу. Ему сделали искусный протез, который, считали, был золотым.

Вступив в новую должность, Ермолов поспешил приехать на беспокойный левый фланг Кавказской линии, в Чечню, расположенную к югу от среднего течения Терека. Он побывал на прилегающих к Тереку землях, посетил казачьи станицы, город Кизляр. Там и узнал о майоре Швецове.

   — Что произошло с офицером? Где он? — спросил он генерала, отвечавшего за левофланговый участок линии.

Хмуря брови, главнокомандующий молча выслушал произошедшую историю.

   — Разбойники! — Он тяжело стукнул кулаком по столу. — И он ещё у них?

   — Так точно! Они не выдают, ожидают выкупа.

   — И сколько же требуют?

   — Поначалу запросили десять арб серебряной монетой.

   — Что-о?! Десять арб? Ах, наглецы! Мошенники!

   — Потом, ваше высокопревосходительство, они выкуп снизили, стали требовать двести пятьдесят тысяч рублей. Но и такой суммой мы не располагали, а потому и обратились к российскому офицерству за помощью.

   — Выходит, Россия должна выполнять то, что эти разбойники потребуют. Так что ли, генерал?:

Начальник линии покраснел, его лицо покрылось потом. Он молчал, не зная, что ответить грозному наместнику.

   — Не бывать этому! — твёрдо и уверенно проговорил Ермолов. — Россия не данница, чтобы подачками ублажать капризы местных владык. Проявляемое нами снисхождение и уступки в глазах азиатов расцениваются как признак слабости. Это, генерал, вы должны помнить и в дальнейшем не допускать.

   — Слушаюсь... Учту... Так точно... — отзывался невпопад подчинённый.

   — Каким путём убегали разбойники? — продолжал расспросы Ермолов.

   — Вначале они направились к морю, а потом поворотили в горы, в свой аул.

   — Как он называется?

   — Большие Атаги.

   — Выходит, они скакали по землям чужих им ханов?

   — Совершенно верно! — отвечал генерал, не понимая, к чему клонит Ермолов.

   — Это я к тому, что местные ханы являлись пособниками бандитов. По существу, помогали выкрасть офицера, не пытались их задержать.

   — Да... Да... — угодливо соглашался генерал.

   — Завтра всех их вызвать. Буду с ними говорить. Заодно подготовьте помещения на гауптвахте.

   — Осмелюсь спросить: для кого готовить места?

   — Потом узнаете.

В назначенный час призванные начальником Кавказской линии кумыкские владетели были в крепости. При появлении грозного наместника дружно поднялись. Все восемнадцать человек.

Не предлагая сесть, тот произнёс:

   — Если через десять дней вами не будут изысканы средства к освобождению майора Швецова, все вы будете повешены на крепостном бастионе. Слово своё я сдержу.

Находившиеся в кабинете оцепенели. Такого разговора они никак не ожидали. В наступившей тишине твёрдые шаги к двери были как выстрелы.

   — Соберут ли такую сумму, ваше высокопревосходительство? — усомнился начальник линии.

   — Соберут. Непозволительно тратить правительственные деньги на жульнические проделки плутов и лихоимцев. Надо всех призвать к порядку!

Не прошло и недели, как в Кизляр прискакал аварский хан — «друг всех мошенников», как назвал его Ермолов. Он объявил, что сумел договориться с чеченцами, и те снизили выкуп до десяти тысяч рублей.

   — Вот вам и оплатить выкуп, чтоб в дальнейшем знали, что непозволительно распылять российскую казну.

И местные владыки выложили деньги.

После освобождения майора Швецова генерал Ермолов пожелал видеть его.

Прихрамывая и опираясь на трость, в кабинет вошёл седовласый офицер с нервным от пережитого лицом. Генерал, приняв рапорт, обнял его, усадил на диван.

   — Рассказывайте обо всём. Готов выслушать до конца.

Они долго говорили о многом. Прощаясь, Ермолов участливо пожелал:

   — Прежде непременно поезжайте на кислые воды в Пятигорск. Подлечитесь — и к мамаше. Она заждалась. А по возвращении вступите в командование Куринским полком. Он дислоцируется в Дербенте. Там нужно поправить дела. Готовы?

Генерал пронизывающим взглядом посмотрел из-под густых нависших бровей.

   — Готов, хоть сейчас! — последовал ответ.

Будущность благоприятствовала Швецову, однако судьба распорядилась по-своему. Через четыре года полковника не стало. Чеченский плен раньше времени свёл его в могилу. В Дербенте его и похоронили.

Легендарным воином прослыл военачальник Яков Петрович Бакланов.

Покидал я Махачкалу в знойный августовский полдень. На аэродром приехал задолго до прибытия самолёта, летевшего из Баку в Харьков. В поисках укрытия от солнца зашёл в зал ожидания. Он был пуст, только в углу сидел седоголовый мужчина и, утираясь изредка платком, неотрывно глядел на желтеющие пески с чахлой травой. На лбу его залегли глубокие морщины.

В профиль был виден прямой нос, чуть выдающийся вперёд решительный подбородок. Лицо показалось мне знакомым, и чем дольше я смотрел на этого немолодого, прожившего, по-видимому, нелёгкую жизнь человека, тем больше убеждался, что раньше где-то встречал его, может, даже знаком с ним, но никак не мог вспомнить, когда это было.

В самолёте наши места оказались рядом.

   — Наверное, в командировке? — поинтересовался я, стараясь вызвать соседа на беседу.

   — Нет. Эта поездка по долгу памяти.

   — По долгу памяти? — переспросил я. — Как это понимать?

Самолёт взлетел. Под крылом его проплывал город с огромным прямоугольником площади, квадратами кварталов, коробками многоэтажных зданий, зеленью улиц и скверов.

Незаметно разговорились.

   — Город этот я знаю с 1918 года, — негромко произнёс мой спутник. — Прежде чем попасть сюда, я проделал долгий путь. Вначале фронт, потом Таганрог, Астрахань. В Астрахани был сформирован наш отряд. Он назывался интернациональным...

Одно упоминание об интернациональном отряде заставило меня забыть обо всём: я весь превратился вслух, предвидя, что эта случайная встреча может подарить многое.

   — Были в отряде чехи и словаки, венгры и австрийцы, немцы и русские, — продолжал мой сосед. — Правда, русских было немного, отряд состоял в основном из бывших военнопленных. Здесь я подружился с Миклошем. Бернат его фамилия. Миклош Бернат.

   — Рассказывайте, рассказывайте, — поторопил я собеседника.

   — Подружились мы с Миклошем после одного случая. Отряд стоял в глухом ауле, каких в Дагестане было немало. Как-то вызывает меня командир и приказывает: «Вот донесение, передай его в штаб». До штаба вёрст пятнадцать. Взял я донесение, положил в шапку и поскакал. Штаб нашёл быстро, передал пакет и хотел было уже возвращаться назад, как мне говорят: «Повремени, отвезёшь ответ». В обратный путь выехал глубокой ночью. На небе — ни звёздочки, всё затянуто тучами.

Дорога проходила в ущелье: справа скалы, слева бурлит река — в сторону не свернёшь. Не доезжая до аула, где стоял мой отряд, услышал стук копыт и разговор: кто-то навстречу едет. Я насторожился: свои или враги? Решил съехать с дороги и укрыться, пропустить их. Так и сделал. Впереди показались всадники. «Лишь бы Орлик не заржал», — думаю и тихонько поглаживаю коня. Вслушался в разговор — и мороз по коже: бандиты. Стук копыт всё ближе, ближе... Мимо меня проплыли тёмные тени — шесть человек. Пропустил их и только было выехал на дорогу, как услыхал крики. Заметили меня. «Ну, Орлик, выручай!» Оставалась одна надежда на коня. В бою шестерых не осилишь. Да и пакет нужно доставить. В штабе предупредили: бумага важная. Припал я к шее коня, лечу, слышу — выстрелы. Один, второй, третий. Над головой просвистели пули. И чувствую вдруг, что Орлик замедлил бег и начал падать. Вылетел я из седла, упал, потом вскочил и, не раздумывая, бросился к скалам. Залёг. Началась между нами перестрелка. По вспышкам стреляю. Попробовал перебежать — и вскрикнул от боли: во время падения подвернул ногу. «Ну, всё, — решил я, — отвоевался...»

Признаться, не надеялся я тогда остаться в живых. Достал пакет, сунул его подальше в камни. Если и погибну, так тайны не выдам, похороню её с собой. Вдруг слышу — от аула стук копыт. Бандиты на коней — и ходу.

«Шандор!» — узнаю я голос Миклоша. Моё имя Александр, а он меня по-своему Шандором называл. «Здесь я!» — отвечаю, а сам подняться не могу...

Потом проведал, что Миклош всю ночь не спал, ожидал моего возвращения. Он первый услышал выстрелы и примчался с товарищами на помощь.

В начале августа часть отряда снова перебросили в Петровск. На город наступали бандиты Бичерахова. И случилось так, что нам пришлось расстаться: Миклош уходил, а я оставался.

Я прискакал попрощаться. Колонна уже проходила по улице селения. Увидел меня Миклош, выбежал из строя. Обнялись мы с ним, расцеловались. «Прощай, Шандор, — говорит он. — Кто знает, увидимся ли ещё? Время, видишь, какое!» — «Увидимся, — отвечаю, — определённо увидимся». А у самого в горле комок застрял, на глаза навернулись слёзы. Пожал он на прощание мне руку и побежал догонять товарищей. И до сих пор вижу его таким: небольшого роста, коренастый, в полинявшей гимнастёрке и с карабином за спиной.

Я отчётливо представил себе эту картину: по пыльной дороге селения шагает отряд, над колонной птицей взлетают слова песни, звавшей бойцов на подвиг и смерть во имя победы революции:

7 августа наступавшая между 17-й полевой и 1-й танковой армиями 1-я горнострелковая дивизия «Эдельвейс» овладела городом Невинномысском. Овладела, что называется, с ходу, почти без боя, однако её командир генерал Губерт Ланц направил о том донесение с упоминанием обходного манёвра и штурма.

Городок был небольшим, в изданном перед революцией справочнике его отмечали как станицу Кубанской области с восемью тысячами жителей, церковью, школой и одной паровой мельницей. Но его значимость определялась тем, что от него начиналась уходившая в горы Военно-Сухумская дорога. Она стала называться так в Русско-турецкую войну 1877— 1878 годов, когда её использовали для подвоза войскам всего необходимого.

Дорога была красивейшей. Здесь и древнее селение Клухори, и курорт Теберда, и знаменитая Домбайская поляна. О ней знатоки говорят, что, кто на ней не бывал, тот не видел красот Кавказа. Альпийские луга стелются необыкновенным ковром, в тёмно-голубой выси неба вырисовываются белоснежные хребты, из-под толщи ледников вырываются хрустальные бешеные потоки. Всё тут необыкновенно. В июле вдруг прошумят в предгорье осенние ливни и закружат хлопья снега, а в высокогорных озёрах появятся льдины. В солнечный день путник шагает по снегу и льду, испытывая обнажённым телом горячее солнце, и не удивится встречному горцу, облачённому в бурку и барашковую папаху.

А кругом горы. Одна громада выше другой, одна другой недоступнее. Гигантскими языками сползают с заоблачных высот ледники. В них толща льда не в десятки, а в сотни метров, а поверхность — в изломах трещин. Упадёт в неё человек — не выберется: зажмут ледяные тиски, не отпустят, холодным дыханием заморозят, навечно убаюкают.

Змеёй вьётся среди гор дорога, часто напоминающая тропу, порой ползёт по краю бездонной пропасти. Летом она осыпается сверху каменными глыбами, а то и селевыми потоками жидкой грязи, зимой её совсем покрывает снежная толща, и через неё нередко проносятся со скоростью курьерского поезда сметающие всё на пути снежные лавины.

Дорога протяжённостью более 250 километров выводит путников к Клухорскому перевалу высотой более двух с половиной тысяч метров, а за ним — крутой спуск в Грузию, к реке Кодори, по долине которой полсотни километров до Сухуми.

Получив от генерала Ланца победную реляцию о взятии Невинномысска, командир 49-го горнострелкового корпуса Конрад приказал:

— Не медлить! Идти на Сухуми!

И генерал Ланц повёл своих егерей по дороге к морю.

Альпийские части считались цветом германской армии. Комплектовались они из уроженцев горных областей Баварии, Тироля, Вюртемберга. С детства их воины научились карабкаться по крутым тропам, преодолевать стремительные потоки, вышагивать по ледникам. Горы для них были родной стихией.

Новобранцам заявляли, что служба в альпийских частях — счастливый удел молодого егеря.

К весне 1939 года в Германии имелось три таких дивизии. Лучшей слыла 1-я. Чтобы отличить, её назвали «Эдельвейс». Знамя было украшено горной ромашкой. Цветок стал и эмблемой егерей «Эдельвейса».

Командир дивизии генерал Ланц решил наступать на широком фронте. 101-й полк он направил по Военно-Осетинской дороге, а 99-й — в верховье Кубани, чтобы, обойдя Эльбрус, выйти к его подножию через малоизвестный перевал Хотютау.

Передовой отряд по дороге продвигался медленно. То и дело невидимые стрелки открывали огонь, заставляли останавливаться, вступать в бой, терять время. К 14 августа полк преодолел лишь половину пути и был на подходе к реке Гоначхир, клокотавшей неподалёку от Домбайской поляны.

Утром командир полка дал егерям выспаться, позволил неспешно собраться, и подразделения выступили позже обычного, когда солнце уже выглянуло из-за хребта.

Намного раньше поднялись люди, коротавшие ночь в придорожном лесу и спешившие к перевалу. Это были остатки разбитого в предыдущих боях советского артиллерийского полка, утратившие орудия и обоз, жители из близких к дороге селений, дети из приюта, идущие в Закавказье вместе с воспитателями.

Они знали, что за ними следуют немцы и если догонят, то все надежды на спасение падут. Знали и то, что впереди партизаны, которые окажут им помощь, помогут уйти от опасности в горы. Они не ошибались. Впереди, у реки Гоначхир, действительно находился партизанский отряд «Мститель», созданный в Карачаевске.

Партизанские отряды на Ставрополье стали создаваться ещё в июне 1942 года. Их основой послужили существовавшие на территории истребительные батальоны.

Они формировались из числа преданных и смелых людей, бойцов истребительных батальонов, работников органов внутренних дел и милиции, конечно же, членов партии и комсомольцев. Их численность была разной: от 30 до 100 человек. В каждом отряде предусматривалось иметь диверсионную группу в 4—5 человек для проведения различного рода подрывов и разрушений в тылу противника.

В помощь отрядам в населённых пунктах создавались группы содействия. Они информировали партизан о передвижении и нахождении частей противника, проводили сбор вражеского оружия, распространяли среди жителей листовки и газеты. До выхода отряда «Мститель» на свою базу, которая находилась в районе Домбайской поляны, партизаны помогали отходившим к перевалу армейским частям.

В то утро подрывники отряда должны были подготовить к взрыву мост через Гоначхир, что имелся на дороге к перевалу. Однако сделать это они обязаны были только после того, как пройдут наши отступающие части и беженцы. Команду сапёрам на подрыв моста должен был дать старший группы Андрей Дятлов, который теперь спешил выбраться на гребень высотки у дороги.

Недавно прошёл дождь. Прошёл полосой: в предгорье такое встречается нередко. С хребта сползла туча, пролилась дождём и растаяла. С неба брызнули золотые лучи.

Поднявшись на гребень, здоровяк Дятлов ругнулся на некстати прошедший дождь, снял с плеча винтовку-трёхлинейку.

За Дятловым проворно взобрался вчерашний школьник, круглоголовый и лобастый Генка Томилов, тоже с винтовкой. Остальные партизаны из дозора отстали.

Сверху было видно, как вдали по дороге идут люди: одни строем, другие толпой и в одиночку. Катят повозки с ранеными. По сторонам дороги россыпь овец. Всё движется в горы, к перевалу, надеясь за ним скрыться от беды.

Из дали донёсся надрывный гул.

— Самолёты!

Люди на дороге заметались, раненые, белея повязками бинтов, спрыгивали с повозок. Бежали женщины с детьми.

Самолёты пролетели так низко, что под прозрачными колпаками видны были головы лётчиков. На крыльях чернели кресты.

По ним открыли пальбу с дороги. Стреляли из винтовок и Дятлов, и Геннадий, и подошедшие партизаны.

Самолёты унеслись над дорогой к горам, там круто развернулись и снова устремились к людям. Они всё ближе, ближе. Под крыльями мерцали вспышки. От переднего самолёта оторвались бомбы, послышался зловещий посвист.

Бомбы взорвались у повозок. Кони вздыбились. И снова взрыв... Ещё и ещё...

Прежде чем улететь, самолёты сбросили жёлтые листки. Геннадий поймал один.

«Русские! Вы имеете перед собой непобедимую дивизию «Эдельвейс». Её храбрые егеря штурмовали Нарвик и Крит. Сдавайтесь в плен, пока не поздно!»

На дороге лежали лошади и повозка. Дымились воронки от взорвавшихся бомб. Но к дороге уже спешили люди, чтобы скорей продолжить путь в горы.

Со стороны селения, нахлёстывая коня, намётом скакал всадник. Из-под копыт летели ошмётки грязи.

   — Махмуд! — угадал Геннадий.

   — Точно! — подтвердил Дятлов и закричал: — Эгей-гей! — скомандовал Геннадию: — Пусти-ка ракету!

Тот поспешно достал из сумки ракетницу и, переломив её, затолкал в ствол картонный патрон. В выси ракета рассыпалась на звёздочки.

Всадник замедлил бег и повернулся в их сторону.

   — Немцы в районе! — бубнящим голосом доложил Махмуд. — Вот-вот сюда подойдут.

Махмуд — милиционер. У него папаха со звёздочкой, на ремне кобура с револьвером.

   — Это что за отряд? — спросил его Дятлов, указывая на армейскую колонну.

   — Армейцы. Идут последними. За ними никого нет.

   — Тогда скачи к мосту, передай подрывникам: пусть взрывают.

   — Есть! — Махмуд вскочил на коня, хлестнул плёткой.

Вскоре прогремел оглушительный взрыв. Гулкое эхо многократно раскатилось в горах.

   — Мы партизаны из районного отряда «Мститель», — доложил Дятлов седовласому майору.

   — А я командир артиллерийского полка, — ответил тот и, горько усмехнувшись, добавил: — Это всё, что осталось от полка. Приказано идти в Сухуми.

Подошла немолодая, похожая на учительницу женщина. Она сказала, что ведёт детдомовцев, в пути уже больше месяца: продукты кончились, обувка поизносилась.

Мимо проскрипели повозки с ранеными.

Около полудня наблюдатели доложили, что на дороге неподалёку от базы партизан появились немцы.

   — К бою! — полетела команда.

Партизаны заняли заранее определённые места. Рядом шумела река. Пересиливая её шум, послышался грохот моторов и лязг металла. Показались немецкие танки. Приблизившись, они начали стрелять по лесу, где располагались партизаны. Пройдя гору, которую жители называли Камнепад, танки остановились: дорога была взорвана. Отстреливаясь, танки дали задний ход.

Подъехали на автомобилях немецкие солдаты, сгрузили пулемёты и миномёты, установили их и открыли по лесной чаще огонь.

В глубине позиции партизан, недалеко от дороги, находился целый штабель снарядов и мин. Их ранее оставили советские части, отходившие за перевал: надеялись, что партизаны воспользуются ими. Везти дальше не было смысла: не только автомобили, но и конские повозки не могли передвигаться по дороге.

В разгар боя немецкий снаряд или мина угодили в штабель боеприпасов, и они стали взрываться, внося в ряды партизан сумятицу. Последовала команда на отход. Группами и в одиночку партизаны начали отступать вначале к Домбайской поляне, а потом к леднику Алибек, с которого был путь на соседствующий с Клухорским Марухский перевал.

О происшедших событиях командир корпуса генерал Конрад доложил, как всегда, фельдмаршалу Листу. Тот был строгим и пунктуальным в делах. Находясь в сотнях километров от района боевых действий, он в радиопереговорах доходил до каждой мелочи, любил подсказывать и одновременно требовать.

О нём, шестидесятидвухлетнем военачальнике, небезызвестный танковый генерал Гудериан писал, что он отличается рыцарством, демократичен, даже к низшим чинам. Но сам Гудериан и генерал Клейст не могли допустить в отношении его какого-либо ослушания.

Пребывание в больших чинах избаловало Листа. Власть он любил и дорожил ею, мог смело выразить своё несогласие. В прошлом году он не побоялся заявить фюреру протест, когда решался вопрос о процедуре подписания акта капитуляции Греции. Тогда Муссолини потребовал участия Италии в той процедуре.

   — К захвату Греции Италия не имеет никакого отношения, — заявил Лист Гитлеру. — В этом деле заслуга только 12-й армии и её командования. Создаётся впечатление, будто итальянцы вынудили греков капитулировать. Я против фальсификации истории, против унижения авторитета германского фельдмаршала, коему выпала честь командовать 12-й армией.

И Гитлер согласился с ним.

В мае 1941 года, будучи главнокомандующим оккупационными войсками на Балканах, Лист приказал водрузить над Афинами германский флаг, и на Акрополе вместо национального греческого флага заколыхалось фашистское полотнище. Однако ненадолго: в ночь на 31 мая его сорвали и вместо него вновь появился национальный флаг Греции.

Лист пришёл в бешенство, приказал найти и расстрелять виновных. Но смельчаков отыскать не удалось. Ими же были два греческих студента. Один из них был Манолис Глезос, возглавлявший позже греческую коммунистическую партию. Потом он порвал с ней, занялся коммерцией.

Командный пункт Листа располагался за сотни вёрст от предгорья Кавказа, в Сталино, что в Донбассе, но по рации генерал Конрад хорошо слышал чёткий, уверенный голос начальника:

   — В полосе наступления дивизии «Эдельвейс» находится Эльбрус. На нем должны быть германские флаги. Это приказ!

Эльбрус — высочайший двуглавый исполин Кавказа. Высота его западной вершины 5642 метра, восточная на 21 метр ниже. Мингитау — «высочайшая из тысяч» — называют гору балкарцы и карачаевцы, Ошхомаха — «гора счастья» — кабардинцы, Шатгора и Цатыбердзонд — уважительно говорят осетины.

Передовой отряд из 99-го горнострелкового полка наступал вдоль Кубани. Он должен был, обойдя Эльбрус, выйти в район Баксанской долины и закрепиться там. Вблизи находились два перевала — Бечо и Донгуз-Орун, или Накра, через которые пролегал путь в Грузию.

Отряд возглавлял капитан Грот. Уроженец Баварии, он хорошо знал горы, знал и эти кавказские места. Три года назад с паспортом инженера-горняка он побывал в Тырныаузе, где добывали редкостную руду молибдена, жил в посёлке Терскол, поднимался к Эльбрусу, к знаменитому «Приюту одиннадцати». По возвращении он представил в германский генштаб подробный отчёт обо всём разведанном и изученном.

14 августа Грот повёл отряд по указанному маршруту к Эльбрусу.

15 августа отряд Грота достиг перевала Хотютау. Высланная вперёд разведка доложила, что советских солдат на перевале нет, можно двигаться беспрепятственно.

Перевал возвышался на три с половиной тысячи метров над уровнем моря. Отсюда, пройдя по склону Эльбруса и спустившись в Баксанскую долину, можно было выйти к горным проходам Бечо и Донгуз-Орун, за которыми уже Грузия.

Связавшись по рации с командирами дивизии, Грот сообщил об успешном продвижении, не забыв объявить, что перевал Хотютау им переименован, назван именем генерала Конрада.

— На исходе ночи отряд выдвигается к Эльбрусу, к «Приюту одиннадцати», — закончил переговоры Грот.

Исходным пунктом для восхождения на эльбрусские вершины была гостиница «Приют одиннадцати». Когда-то на этом месте стоял неуютный деревянный домишко, который являлся прибежищем для альпинистов, укрывал их в непогоду, защищал от постоянно дующего злого ветра.

Но два года назад здесь выстроили необыкновенное, по форме напоминающее огромную гондолу дирижабля сооружение в три этажа с небольшими надёжными окнами. Обшитое листовым железом, оно не задерживало сдуваемый ветром снег. А на высоте 4200 метров даже в летнюю пору нередко бывали морозы в двадцать и более градусов, снегопады, метели. Гостиница могла укрыть до двухсот человек, которые готовились к восхождению. До ближайшей вершины было всего полдня пути.

Теперь в гостинице находились тринадцать красноармейцев из кавалерийского полка, расположенного внизу, у подножия, в местечке Терскол. Уверившись в безлюдье, воины большую часть времени проводили в бытовых делах и беспечных разговорах.

Кроме «Приюта одиннадцати», поблизости было укрытие для альпинистов «Старый кругозор», а ещё неподалёку — метеостанция, на которой зимовали метеорологи, передававшие сводки погоды в Пятигорск.

Их было четверо: начальник станции Александр Ковалев, его жена — метеоролог Зинаида, радист Яков Кучеренко. Второй радист Василий Кухтин отсутствовал: накануне он отправился по делам вниз, в Баксанскую долину, в штаб кавалерийского полка.

Рано утром 17 августа на метеостанцию прибыли шесть красноармейцев во главе с сержантом.

   — Как тут у вас? Что нового? — спросил метеорологов сержант.

   — Нового не имеем. О новом вы должны знать, — ответил Ковалев.

   — Выходит, связи с Пятигорском нет?

   — Не имеем с 10 августа, как сдали город, — уточнил радист Кучеренко.

   — Тогда собирайтесь в Терскол — такой вам приказ. Вот передохнем, и с нами пойдёте.

Готовясь уходить, Зинаида Ковалева вышла из помещения и тут же вбежала встревоженная.

   — Немцы! Поглядите-ка!

Все бросились к двери и увидели идущих вдали людей. Они шли со стороны перевала Хотютау. Различить их форму не представлялось возможным, но догадка подсказывала, что это немцы.

   — Они самые, — подтвердил сержант, разглядев их в бинокль.

Но тут из лощины выползло облако, заволокло склон Эльбруса и скрыло немцев из вида.

   — Немедленно отходить! — велел сержант.

Вместе с метеорологами он направил в Терскол красноармейца с донесением о подходе немцев к «Приюту одиннадцати». Сам с остальными укрылся в скалах, начал вести наблюдение.

Немцев было немало. У каждого за спиной рюкзак, на груди автомат. Они шли уверенно, бодро. По мере приближения сержант в бинокль разглядывал их более детально. Рукава тужурок с эмблемой горного цветка эдельвейса засучены, на головах тирольские шляпы с пером, на ногах ботинки.

Такого обмундирования сержант никогда не видел. «Военные альпинисты», — промелькнула у него мысль.

Не открывая огня, они шли к заметному на эльбрусском склоне «Приюту одиннадцати», а когда приблизились, открыли огонь и ворвались в него.

Наблюдая из укрытия, наши разведчики насчитали 120 прибывших егерей, рассмотрели миномёты, горные пушки. Об этом они сообщили командиру в Терсколе.

На следующий день к «Приюту одиннадцати» направили отряд, который вступил в не очень успешный бой против егерей.

Вскоре к немцам подошло подкрепление, и они сделали попытку спуститься в Баксанскую долину, но были отброшены.

Овладев под Эльбрусом господствующим рубежом, немцы создали там многоярусную оборону. Все значительные объекты и тропы были под обстрелом. Круглосуточно несли дежурство их снайперы. Ночью подступы к позициям освещались ракетами.

Не жалея боеприпасов, егеря обстреливали из пулемётов и миномётов места, где отмечалось движение наших солдат. На пути наступающих создавалась стена огня. Нелегко было действовать нашим подразделениям в этих условиях.

В районе «Приюта одиннадцати» находилась миномётная позиция. Оттуда обстреливался наш вьючный транспорт, доставлявший продовольствие и боеприпасы. Командир приказал расчёту противотанкового ружья Табикбаева уничтожить эту огневую точку.

С наступлением темноты расчёт выдвинулся в удобное место, занял огневую позицию, замаскировался. Утром немцы засуетились у миномёта, приготовились стрелять. Но у наводчика был меткий глаз. Бронебойная пуля угодила в цель. Немцы бросились к укрытию. Один из них попытался было снова приблизиться к миномёту, но был убит.

А тем временем капитан Грот готовился к восхождению. Попытка начать его 20 августа не удалась: ветер был такой, что валил с ног. В три часа утра следующего дня 16 егерей направились из «Приюта одиннадцати» к западной вершине Эльбруса. Следом за ними вышла группа капитана Геммерлера из пяти человек, держа курс на восточную вершину.

Обе группы в тот же день установили на западной и восточной вершинах Эльбруса фашистские знамёна и благополучно возвратились в «Приют одиннадцати» .

Об этом Лист не преминул послать в Берлин громкое донесение. В Германии поднялся великий шум. Нацистская пропаганда сделала «эдельвейсовцев» национальными героями. В журналах и газетах появились фотографии бородатого гауптмана Грота у штандарта Третьего рейха с воткнутым в снег ледорубом. Заголовки вещали: «Мы — хозяева Европы! Кавказ покорен. На очереди нефтяной Баку, а потом Иран, Индия!» Грот был награждён рыцарским крестом, его соучастники — железными крестами.

Однако нацистский военный историк генерал Типпельскирх оценил факт водружения флагов совсем невысоко. Он писал: «Это значительное достижение альпинизма не имело ни тактического, ни тем более стратегического значения».

Ещё более откровенным было заключение Гитлера. Высказывая недоверие к полководческому таланту Листа, он, получив сообщение о восхождении егерей на Эльбрус, пришёл в неистовство. О том имперский министр вооружения и боеприпасов Шпеер позже писал: «Я никогда не думал, что Гитлер способен настолько потерять самообладание. Он кричал и бился в истерике, словно этот эпизод поставил под угрозу весь стратегический план восточной кампании. Даже через неделю он никак не мог успокоиться и проклинал «этих сумасшедших альпинистов, которых следовало бы отдать под трибунал». Он говорил, что этих идиотов обуяло честолюбие и они полезли на эту дурацкую вершину, хотя он недвусмысленно приказал бросить все силы на Сухуми. И теперь он ещё раз убедился, что его приказы толком не выполняются».

Спустя неделю после водружения на Эльбрусе штандартов гауптмана Грота отозвали в штаб дивизии. В день своего отбытия он записал в дневнике: «Высокогорная экспедиция закончена. Я прощаюсь с вершинами, которые, я уверен, больше никогда не увижу. В ближайшие дни здесь будет самое высокогорное кладбище солдат...»

Публикуемый ниже случай подтверждает дальновидное предсказание гауптмана. Он произошёл после отъезда Грота на знакомых ему местах.

Преследуемые фашистами разведчики отходили в горы. Они ступали по местам, где можно было запутать преследователей и безнаказанно уйти, сохранив себя и, конечно же, этого сухопарого немца, «языка».

На задание разведчики отправились четыре дня назад. Их было семеро: лейтенант, сержант, четыре автоматчика и проводник-карачаевец Хамид.

Был конец октября 1942 года. Бушевала зима с морозами и метелью. Бои в горах стихли. Действовали только разведчики да мелкие группы, пытавшиеся захватить выгодные высоты и рубежи.

Разведчики сделали крюк, по карнизу отвесной стены перевалили через хребет, прошли ледник, спустились по верёвке в обрыв, долго шли по обледеневшим камням и вчера, наконец, вышли к дороге, что вела к перевалу. Спрятавшись, долго наблюдали за вражескими позициями, хорошо видными из укрытия.

Внимание привлёк блиндаж. Намётанным глазом лейтенант Егоров определил, что в нем живёт офицер. А, может, там был даже штаб егерей из застрявшей здесь альпийской дивизии «Эдельвейс».

Ночью разведчики ворвались в блиндаж. Часового и солдата-денщика Хамид бесшумно убрал, а насмерть перепуганного офицера Егоров и сержант Самохин связали, заткнули ему рот, на голову намотали башлык. Его выволокли из блиндажа вместе с сумкой, что лежала под подушкой.

Теперь они шли, утопая в снегу. Обжигал острый, как бритва, ветер. Обмороженные лица потемнели.

О преследовании разведчики догадались по выстрелам, которые услышали, едва покинули расположение врага. Гитлеровцы открыли по ним огонь, но пули не долетали. Опасаясь, как бы не ранили пленного, лейтенант приказал набросить на него припасённую простыню.

   — Не отставать! Вперёд! — то и дело подбадривал Егоров разведчиков, а сам искоса наблюдал за пленным.

Лейтенант боялся, чтобы гитлеровец не упал. Тогда его придётся нести. «Если упадёт, пристрелю. Не погибать же всем из-за этой сволочи!» Но мысль о том, какой дорогой ценой достался «язык» и как его ждут там, в штабе, заставляла искать другой выход. Но какой? Где он? Егоров посмотрел на часы и про себя отметил, что вот уже четыре часа, как они уходят от преследователей и ещё не сделали привала.

   — Скоро скалы? — спросил он проводника.

Тот шёл впереди лейтенанта в лохматой шапке, надвинутой на самые брови.

   — За той горой, командир.

Перед глазами лейтенанта расплылся розовый туман, замерцали искорки. Казалось, ещё мгновение и сердце разорвётся.

   — Может, отдохнём?

   — Нельзя, командир.

   — Впе-рёд! — пошевелил лейтенант губами.

Оглянуться не было сил. Он знал, что за ним идёт

Снегирев — молодой, но храбрый солдат-кубанец. За Снегиревым плетётся офицер с простыней на плечах, за немцем — чернявый Картозия — грузин со щёточкой усов.

В середине дня разведчики подошли к крутому склону, по которому гигантским языком сползал снежник. Он начинался наверху у скал, и, окаймлённый грядой навороченных камней, уходил вниз. В полукилометре ниже он прерывался, падал в обрыв.

   — Снегирёв, Картозия! — позвал лейтенант разведчиков. — Останьтесь здесь. Мы пройдём, тогда и вы отходите.

   — Есть! — понятливо ответили те.

Снегирев и Картозия легли за камни, вскинули автоматы. Остальные торопливо связались верёвкой. В середине связки поставили немца.

   — Осторожно, тихо! — предупредил всех Хамид. — Шуметь будешь, смерть встречать будешь.

Он указал наверх, где брал начало снежник. Там, в скалах, ветер намёл карниз из снега. Он едва различался, только лёгкая тень выдавала его. Стоило карнизу обломиться, как последует обвал: масса снега и льда скатится вниз, сметая и сокрушая всё на пути.

Опираясь на альпеншток, Хамид ступил на нетронутый наст снежника. Он двигался крайне осмотрительно. Прежде чем поставить ногу, пробовал, твёрдо ли там, тогда, налегая на палку, делал следующий шаг.

И солдаты следовали примеру проводника, проявляя осторожность.

Немец шёл, не отставая, и тоже с опаской поглядывал на снежный карниз. Он был альпинистом и знал, какую опасность таил в себе этот с виду неприметный карниз.

Наконец проводник достиг камней. Он скинул шапку, утёр со лба пот. Под ногами вихрился снег, свистел в скалах ветер.

   — Командир, — позвал Хамид лейтенанта Егорова. — Слушай, что делать надо...

Карачаевец наклонился и стал что-то объяснять, указывая на снежник.

   — К бою! — скомандовал лейтенант.

На снежник ступили Снегирёв и Картозия. Они шли по проложенной разведчиками дорожке, спотыкаясь и часто падая.

   — Быстрей! Быстрее! — торопили их.

Они были уже у камней, когда на противоположной стороне появились гитлеровцы.

   — Не стрелять! — приказал лейтенант.

В тот же миг тишину вспорол треск. Картозия упал. Ещё грянул выстрел — упал Снегирев.

   — Иван! Гиви! — крикнули им.

Они не шевелились.

Из камней вышли егеря.

   — Не стрелять! — вновь скомандовал лейтенант.

Оглядевшись, егеря один за другим ступили на снежник. Их было двадцать. Когда они достигли середины склона, Егоров выдернул кольцо из гранаты. Размахнувшись, он швырнул её. Она упала, не долетев до егерей.

   — По фашистским гадам, залпом пли! — раздалась команда.

Далеко прогремело гулкое эхо.

Стреляя по темневшим на снегу фигурам, разведчики не видели, как упал карниз. Глыба снега заскользила по склону, и вдруг снежный пласт под ней дрогнул и пополз...

Крик фашистов утонул в громе. Тысячи тонн снега, льда, камней обрушились на них. Снежный вихрь пронёсся мимо залёгших разведчиков и, скатившись в пропасть, прозвучал там пушечным залпом.

Лейтенант посмотрел на немца. Башлык у того развязался и сполз с лица. Ветер трепал простыню. Из носа текло. Он дрожал и тихо скулил.

К ночи, едва живые, разведчики дошли до своих позициий. На последних километрах гитлеровец обессилел, упал, и его все несли поочерёдно. Даже Хамид. В штабной землянке «языка» долго оттирали, грели, приводя в чувство. И не зря. После недолгого упорства он дал командованию важные сведения. А в это время разведчики спали мёртвым сном: своё дело они сделали.

В числе преследователей были и егеря 99-го горнострелкового полка, которые вместе с Гротом устанавливали флаги на Эльбрусе. Лавина навечно погребла их в необъятной толще снега и льда.

Глубокой августовской ночью в штаб 394-й дивизии прибыл офицер из 46-й армии, войска которой оборонялись в горах.

Гулко прозвучали в помещении шаги.

   — Срочный пакет. Лично комдиву, — сказал приехавший полусонному дежурному.

   — Комдив болен, — ответил тот. — Сейчас позвоню.

Через четверть часа командир дивизии подполковник Кантария, однако, пришёл. Вскрыв пакет, он долго и внимательно читал, часто вытирая пот с болезненного лица. Прочитав документ, уставился на прибывшего офицера:

   — Выходит, дивизии нужно оборонять и людей, и горы?

Расположенная у моря, она прикрывала большой участок побережья: от Нового Афона до устья реки Кодори.

   — Теперь я должен снять два своих полка и направить их в горы? А чем оборонять побережье?

Громыхнув сейфом, командир дивизии достал из него карту, разложил на столе. На ней были изображены тёмно-бурые наплывы Кавказского хребта, подступавшие к самому морю. Яркой жёлтой линией обозначалась Военно-Сухумская дорога. Она тянулась вначале по долине горной реки Чхалта, потом крутым и частым серпантином уходила к Клухорскому перевалу.

Но направляемым в горы двум полкам — 808-му и 810-му — нужно было выйти к другому перевалу — Марухскому.

   — А уж от Марухского перевала по обратным, северным скатам Скалистого хребта зайти в тыл прорвавшейся к Клухору немецкой группировке, — объяснил прибывший штабной офицер.

   — Так нужны проводники! — осторожно заметил командир дивизии. — Без местных знатоков придётся трудно. Потратим лишнее время.

   — Да, это так, — согласился майор. — Но у вас же есть разведподразделения. Направьте их заранее для разведывания маршрута. Им же поручите найти и проводников.

   — А какая обстановка на Клухорском перевале?

   — Там уже немцы, — вздохнул офицер. — Перевалили через хребет. Вот их-то и нужно уничтожить.

   — Когда же выходить?

   — Завтра!

Одним из первых в горы отправился со взводом разведки лейтенант Гладченко Дмитрий Дмитриевич. Позже в письме он сообщал о том марше:

«Поздней ночью я возвратился из Нижней Сванетии, где с разведчиками выполнял задание, в посёлок Ворча. Там дислоцировался наш 810-й стрелковый полк.

Не успел я после дальней дороги привести себя на квартире в порядок, как примчался связной. «Товарищ лейтенант, вас срочно вызывает командир полка».

Командир полка майор Смирнов проводил совещание с офицерами. «Сегодня в 6 часов утра полк выступает в горы, на Марухский перевал с задачей задержать там противника из альпийской дивизии».

«Так у нас же нет оружия, боеприпасов!» — послышались голоса.

«Всё будет в Захаровне», — отвечал командир полка.

В 6 часов утра мы выступили и к вечеру достигли селения Захаровна, которое находилась от Сухуми в 80 километрах. Здесь нам вручили пулемёты, миномёты, лёгкие пушки. Каждое подразделение обеспечили ослами и монгольскими лошадьми, на которые уложили в разобранном виде пулемёты с коробками для пулемётных лент, миномёты, боеприпасы, продукты питания. Однако лошадей было недостаточно и часть поклажи несли на себе. Каждому офицеру и солдату вручили по две 82-миллиметрового калибра мины для миномёта.

Так начался наш переход в горах. Дороги на Марухский перевал не было, шли узкой тропой, на которой местами нельзя было разминуться со встречным. Тогда один из нас ложился, а остальные шагали через него.

Серьёзной преградой были павшие в бурю деревья, когда шли лесом. Их стволы, порой достигали полутора метров в диаметре. Сбросить их с тропы не представлялось возможным, приходилось взбираться на них, потом опускаться, неся на себе немалый груз.

Были случаи, когда не только вьючные животные, но и люди сваливались в бездну.

Так мы шли четверо суток, растянувшись в нескончаемую цепь. Запас продуктов, которые мы взяли с собой, кончался. Горячего не варили, потому что еду готовить не было сил и времени. Были съедены почти все галеты и сухари. А мы прошли только половину пути.

Нежданно-негаданно нам повезло: из Карачая перегоняли в Закавказье овец. Отара была большая, и пастухи согласились зарезать несколько сот овец и передать нам. Мяса оказалось вдосталь. Часть его мы тут же сварили, пожарили, оставшееся уложили в ранцы.

На седьмые сутки мы наконец вышли к перевалу. И вскоре вступили в бой. Наступать пришлось на леднике. Толщина льда на нем была более сотни метров. На поверхности темнели трещины, ширина которых доходила до трёх метров. Из глубины слышался рокот Марухи.

Спасаясь от автоматных очередей, бойцы попадали в трещины и гибли. Мне пришлось спасать одного. На его счастье она оказалась неширокой, и пола шинели зацепилась за край льда. Его с трудом, под обстрелом противника спасли.

От крови лёд был красный. На поверхности лежали погибшие, слышались стоны и крики о помощи.

В течение трёх суток нам пришлось преодолеть ледниковый участок протяжённостью около пяти километров.

Наши запасы продуктов кончились, а с доставкой их дело обстояло неладно. Приходилось есть запасы погибших. Помню, мне достался один сухарь в крови. Он был сладким, ел с трудом, преодолевая нежелание.

Противник находился в скалах, занимая выгодные позиции, по нас вели огонь и с фронта и с флангов.

Трудности мы испытывали не только днём, но и ночью. С наступлением темноты температура падала до минус 15 градусов. А на нас были гимнастёрки, пилотки, и не у всех шинели. Не верилось, что в Сухуми зной до 30 градусов.

В конце августа меня тяжело ранило в голову и грудь. Весь день лежал без помощи, в окружении врага. Единственная надежда была на ночь. Разведчики установили единственный путь выхода в том месте, где река Маруха выбивается из-подо льда. Там вода кипела в камнях, шумела, заглушая все другие звуки, и находившиеся неподалёку немецкие сторожевые посты не могли слышать наших шагов.

Таким образом, раненые, в том числе и партизанка-комсомолка, жительница Карачая, сумели выбраться и попасть под утро в полевой госпиталь». Так писал лейтенант Дмитрий Гладченко.

Непосредственно Клухорский перевал обороняли подразделения 815-го стрелкового полка. Он входил в состав 394-й дивизии, которая дислоцировалась в районе Сухуми. Дивизия лишь формировалась. Не хватало многого: оружия, боеприпасов, обмундирования, обуви. Солдаты в большинстве были необученными, с ними велась напряжённая учёба. Часто проводились тревоги, личный состав спешно выдвигался к берегу моря и занимал там позиции для обороны. Дивизия имела боевую задачу: прикрывать побережье от высадки вражеского десанта.

А в первых числах августа 1-й батальон полка направили в горы, для обороны Клухорского перевала. После трудного и долгого пути батальон вышел к цели.

Одна рота закрепилась непосредственно на перевальном участке, а две другие на его обратных скатах. Такой боевой порядок, приемлемый на равнинной местности, был совсем непригодным в горах, вследствие чего необходимой устойчивостью оборона перевала не обладала.

Вышедшие к перевалу передовые подразделения противника попытались с ходу им овладеть им. Им удалось приблизиться к охранению, однако попытка дальнейшего продвижения была отражена пулемётным огнём роты старшего лейтенанта Жукова и роты противотанковых ружей лейтенанта Крыжановского. Бой продолжался до вечера, попытки гитлеровцев прорваться к перевалу были безуспешными.

А затем пошёл мелкий промозглый дождь. Из низины потянуло холодом. Даже не верилось, что внизу, у побережья, люди изнемогают от зноя, а здесь настоящая осень, в недалёких озёрцах плавает лёд.

Время тянулось бесконечно долго. Порой выл пронизывающий ветер, откуда-то доносился плеск горного потока.

Ночь была без сна, и Сергей Беляев, укрывшись в камнях, с досадой думал, что до утра ещё долго и хорошо было бы, если бы к утру доставили еду, а заодно и дрова для обогрева. Здесь, среди снега и камней, не найти ни веточки.

Потом молодой солдат вспомнил о последнем письме матери. Она писала, что получила недобрую весть о старшем сыне Алексее, который погиб весной под Харьковом. А не писала о том раньше оттого, что отец хотел скрыть от неё извещение и не показывал...

Незаметно наступил серый рассвет. Над озёрцами, что голубели впереди, поднялось облачко. Медленно стало расти, затягивая пологий каменистый склон с клочками травы. По склону тянулась едва заметная тропа. У перевала она соединялась с дорогой, что шла справа по карнизу обрывистого склона. Объединившись с тропой, дорога скрывалась за гребнем перевала: там она круто уходила вниз, к землям Грузии.

   — Эй, Серёга! — услышал Беляев голос. К нему шёл взъерошенный, с нахлобученной по уши пилоткой Слёзкин, наводчик ручного пулемёта. — Закурить найдётся?

Сергей молча достал кисет, захватил из него щепоть махорки, насыпал на подставленную бумажку.

Сетуя на старшину, что тот долго не доставляет еду, они выкурили цигарки, поговорили о пустяках, недобрым словом вспомнили фрицев, которые сегодня непременно атакуют их.

   — Уж очень долго вчера облётывала нас «рама», — высказался Слёзкин.

«Рамой» солдаты называли двухфюзеляжный немецкий самолёт-разведчик.

   — Ладно, пойду к себе, — решил Слёзкин.

Огневая позиция его пулемёта располагалась среди камней, в десятке шагов от окопа Беляева. А вскоре послышался гул. Вдали появился самолёт. Опять «рама»! Самолёт летел, едва не задевая каменные громады гор. Он деловито облётывал перевал, пренебрегая открывшейся по нему стрельбой.

А часа через полтора показались гитлеровцы.

Вначале Сергей никак не мог понять, почему впереди вспыхнула стрельба, потом увидел красноармейцев батальона. Они находились впереди, в охранении. Перебегая от укрытия к укрытию, отстреливаясь, они приближались к боевой цепи, залёгшей у перевала.

А где же фрицы? Но, всмотревшись, Сергей увидел и их. Они были и на дороге, и у озёр, и налево, на склоне подступающей к перевалу высоты.

   — Рота-а! — послышалась команда. — К бою!

Приблизившись, егеря залегли, открыли стрельбу из автоматов, басовито застрекотал пулемёт.

Снизу послышались далёкие хлопки, а вслед затем вблизи цепи и за ней стали взрываться мины. Откуда-то громыхнуло орудие. Со скал ударили невидимые пулемёты. Над головой защёлкали пули, засвистели осколки рвущихся мин.

Совсем близко от позиции роты появились немцы. Сергей отчётливо увидел неподалёку от себя серую куртку, кепи с пером и самого гитлеровца.

   — Рота-а! Огонь! Огонь! — звучала команда.

Беляев, как и остальные красноармейцы роты, стрелял и стрелял в эти серые фигуры, которые залегли, а потом начали отходить.

Стрельба стала утихать. На крутом склоне, подступающем к самому перевалу, показалась отара овец. Невидимыми тропками животные медленно приближались.

   — Там немцы! Обходят! — закричал кто-то истошным голосом.

Сергей всмотрелся и заметил среди овец не чабанов с рогатыми герлыгами, а всё те же серые фигуры.

Вблизи того места, где находился Слёзкин с пулемётом, взорвалась мина. Крякнула — и пулемёт смолк.

   — Пулемётчик! Пулемёт! Огонь! — послышалось разом из цепи, но пулемёт молчал.

Чувствуя неладное, Сергей бросился туда. Слёзкин и его помощник лежали, посеченные осколками.

Не раздумывая, Сергей упал к пулемёту, передёрнул затвор, нажал на спуск и пустил в сторону отары со скрывающимися немцами длинную очередь.

Битва продолжалась весь день. На боевом рубеже становилось всё меньше защитников. Недвижимо лежали сражённые, тяжелораненые взывали о помощи. Те, кто мог, через силу отошли за гребень перевала. Там была дорога в медпункт.

Забыв об опасности, часто меняя позицию, Сергей продолжал вести бой. Давно уже кончились патроны для пулемёта, и у него осталась лишь трёхлинейка и к ней в подсумках патроны.

А потом опять был миномётный налёт, близкий всплеск огня, и Сергей потерял сознание.

Первое, что он услышал, были тяжёлые шаги, чужая речь. Открыв глаза, он увидел над собой людей в незнакомой форме.

   — Подняться! — скомандовал один из них, и Сергей начал с трудом подниматься, испытывая боль во всём теле.

Он стоял, едва держась на ногах, и не испытывал страха перед вооружёнными людьми.

— Пойдём!

И он пошёл с ними.

Поняв, что, несмотря на контузию, Сергей ещё может идти, они взвалили ему на спину походную рацию — металлический ящик с наплечными ремнями. Приказали следовать впереди.

Путь лежал через ледник. Глянцевито-холодно блестела его поверхность.

Радиостанция была тяжёлой, она стесняла движения. О том, чтобы освободиться от неё, нечего было и думать. «А что, если?..», — пронеслось в сознании. Возникшая мысль была навязчивой, даже прибавила сил.

Сергей понимал, что его ожидает позорный плен, с трудными испытаниями, голодом, болезнью. «Да лучше смерть, чем плен», — заключил он, принимая неожиданное решение.

Не раздумывая, он упал боком на лёд, и тотчас неведомая сила подхватила и понесла его по гладкой и скользкой поверхности. Его бросало, крутило. «Только бы не разбиться... Только бы!..» — мелькало в голове.

И вдруг сильный толчок... Удары в спину, в голову, в ноги... И стало необычайно тихо.

Сергей открыл глаза. Взгляд упёрся в лёд, в лицо пахнуло холодом. Сам он оказался зажатым, словно и тисках. В тёмных изломах, оплывшая ледяная стена уходила вверх и там скрывалась из глаз. Трещина! Стиснутый, Сергей беспомощно висел. «Всё. Конец!..» — решил он.

Попытка выбраться была безуспешной: мешала висевшая за спиной рация. Теряя всякую надежду выкарабкаться из ледяной могилы, Сергей закрыл глаза.

Сверху упал кручёный альпинистский шнур. Он судорожно ухватился за него. Пленного с трудом подняли из трещины, а когда он ступил на лёд, удар кулака свалил его с ног.

   — Русиш звинья!

Немцы бросились к радиостанции, долго осматривали её, крутили ручки, проверяя исправность. Сергей знал, что, если она окажется разбитой, егеря наверняка сбросят и его, и рацию в расщелину, откуда их только что извлекли.

Рация уцелела, и её снова взвалили на плечи пленного.

   — Кто у вас в Генштабе ведает кавказским направлением? — спросил Сталин в конце телефонного разговора с начальником Оперативного управления Генштаба.

   — Полковник Штеменко, — ответил генерал-лейтенант Бодин.

   — Он должен быть у меня.

Была глубокая ночь, но в Генштабе горели огни, когда полковнику Штеменко приказали:

   — Взять рабочие карты и в Кремль! Быть в готовности доложить Верховному кавказскую обстановку.

Работая круглые сутки в особняке на Кировской улице, офицеры Оперативного управления жили положением на Кавказе, ежечасно следили за всеми изменениями в нем.

Уложив в портфель карты и справочные документы, полковник поспешил на выход. Через четверть часа он был уже в Кремле. Его провели в кабинет Сталина.

За большим столом сидели Молотов, Маленков, Берия. Сталин, не выпуская из руки трубку, ходил по кабинету.

Тут же были и генштабовские начальники. Когда один из них, кончив говорить, сел, Сталин сказал:

   — А теперь заслушаем обстановку на Кавказе. Докладывайте, полковник.

Штеменко развернул на столе свою рабочую карту и стал объяснять ситуацию, сложившуюся на юге.

Все слушали молча, не перебивая, а когда он закончил, Сталин начал задавать вопросы. В конце, обращаясь к Берии, он произнёс:

   — Лаврентий, тебе придётся туда лететь. Нужно на месте разобраться во всём, навести порядок.

Берия поспешно поднялся, сверкнул стёклами пенсне:

   — Я готов.

Офицеры Генштаба во главе с генералом Бодиным вылетели на самолёте СИ-47 в четыре часа утра 22 августа. Летели в Тбилиси окружным путём: на Красноводск, потом через Каспийское море в Баку.

В тот же день специальным самолётом прибыл в Закавказье и Берия со своими приближенными.

Несмотря на позднее время, они направились в штаб фронта, чтобы ознакомиться с последней обстановкой и наметить план работы.

Обстановка была неутешительной. Особенно встревожило приехавших положение на Военно-Сухумской дороге: немцам удалось захватить Клухорский перевал и выйти на его южный склон.

   — Когда это произошло? — спросил искушённый в военных делах Бодин начальника штаба фронта.

   — Пятнадцатого августа.

   — А когда вы о том узнали?

   — Восемнадцатого числа.

   — Почему с таким опозданием?

   — По причине отсутствия средств связи.

394-я стрелковая дивизия, дислоцировавшаяся в Сухуми, только формировалась. Направленный на перевал батальон 315-го стрелкового полка не имел надёжной связи со штабом полка, чтобы немедленно сообщить о случившемся. Впрочем, туго было и с вооружением, боеприпасами, обмундированием, обувью.

Солдаты в большинстве были молодыми, необученными, не успели ещё пройти необходимую боевую подготовку.

Недостаточно были подготовлены для боевых действий в горах и многие командиры. Они считали, что перевалы осенью и особенно зимой недоступны для противника, для их надёжного прикрытия довольно ограниченных сил. Знание горной тактики командирами подразделений было явно невысоким.

Немаловажное значение имело и то обстоятельство, что на войска возлагалась первостепенная задача обороны Черноморского побережья.

Генштабисты одобрили ранее принятое командующим 46-й армией генералом Сергацковым решение о направлении на Марухский перевал подразделений 810-го и 808-го полков из 394-й стрелковой дивизии. Они должны были скрытно совершить переход к Клухорскому перевалу и там внезапно обрушиться с тыла на части горнострелковой дивизии «Эдельвейс».

Не терпело промедления и направление к Кодорскому ущелью всех оставшихся сил 394-й стрелковой дивизии. Это были последние резервы 46-й армии.

Командарм Сергацков изъял под свою личную ответственность один полк из находившейся у турецкой границы вблизи Батуми 9-й горнострелковой дивизии.

Прибывшие из Генштаба генералы и офицеры оказали значительную помощь руководству Закавказского фронта в осуществлении более устойчивой обороны перевалов. На должность начальника штаба фронта был назначен опытный генерал Бодин.

Однако нахождение в Закавказье некомпетентного в военных делах Берии нанесло много вреда. По его настоянию была произведена не оправдываемая замена опытных должностных лиц. Принимаемые командирами решения утверждались с проволочкой.

Так, командарм 46-й армии Сергацков направил по железной дороге из Батуми в Сухуми 121-й полк, который сыграл там решающую роль. Берия пришёл в неистовство, но дело было сделано.

Этот полк с артиллерийским дивизионом после выгрузки из эшелонов совершил трудный 75-километровый марш. Достигнув ущелья и реки Кодор, он вступил в бой против рвущихся к морю егерей.

Сражавшиеся на перевалах войска нуждались в пополнении, им необходимы были резервы.

В Закавказье было стянуто немало войск НКВД, находившихся в непосредственном подчинении Берии. Однажды генерал армии Тюленев заявил, что можно часть этих сил направить на опасные направления. Услышав это, Берия с угрозой выдавил: «Если, генерал, ещё раз заикнёшься об этом, сломаю хребет».

Много лет спустя после описываемых в книге событий автору довелось встретиться с Иваном Владимировичем Тюленевым. Разговор зашёл о перевалах. Я осторожно заметил, что Ставка упрекала командование фронта в опоздании с их занятием.

— Поглядите, какую территорию охватывал Закавказский фронт. — Генерал указал на висевшую во всю стену карту. — С севера боевая линия проходила у Новороссийска и Туапсе, где наши дивизии сражались с 17-й немецкой армией генерала Руоффа. Далее линия фронта тянулась по Кавказскому хребту и выходила к Владикавказу, Моздоку, Грозному. Туда вышла танковая армия Клейста, и там шли ожесточённые бои. На юге у нашей границы сосредоточились двадцать шесть турецких дивизий. Они находились в полной готовности к выступлению. Ждали только команды. Надеялись, что Сталинград вот-вот падёт и тогда они двинутся к Тбилиси, Еревану, Баку. Особую заботу вызывало и Черноморское побережье. В Крыму после овладения Севастополем и Керчью готова была высадиться десантом на Черноморское побережье Кавказа 11 -я армия фельдмаршала Манштейна. Там же сосредоточивались части воздушно-десантной дивизии... Так что события на перевалах — это лишь часть боевой ситуации на Кавказе. Небольшая, но важная, — уточнил генерал Тюленев. — Опоздали? — переспросил он и покачал головой. — Возможно, но только прежде Ставке нужно было принять меры, чтобы не допускать к перевалам врага. По настоянию Верховного тогда наши главные силы были сконцентрированы на западном направлении, а не на юге. Вследствие этого Южный фронт генерала Малиновского оказался крайне слабым, его войска не в состоянии были отразить удары мощной вражеской группировки. С этого и начались наши неудачи.

Найдя во мне внимательного собеседника, Иван Владимирович пустился в воспоминания:

— Однажды в штабе Закавказского фронта появился генерал Малиновский. Это случилось в период пребывания у нас Берии. При имени Малиновского Берия рвал и метал. К счастью, Берия в этот день отсутствовал, был в Сухуми. Малиновский находился и подавленном состоянии. «Под Ростовом я пережил глубочайшую горечь поражения, — признался он. — Солдаты проявили великое упорство, но сдержать гитлеровскую машину было выше человеческих сил». Я смотрел на генерала и понимал его состояние. И сознавал, что над ним здесь, в Тбилиси, нависла серьёзная опасность. Берия мог появиться каждую минуту. «Вот что, Родион Яковлевич, — сказал я, — немедленно вылетайте в Москву. О самолёте я распоряжусь». В тот же день он вылетел. Вернувшись, Берия узнал, что Малиновский в Тбилиси. «Немедленно его ко мне!» — последовал приказ. Узнав, что тот уже улетел, народный комиссар внутренних дел пришёл в ярость. «То его счастье, что не попал в мои руки, — процедил он. — Я б ему...»

Генералы и офицеры Генерального штаба были на Закавказском фронте немногим больше месяца. За этот срок они действительно помогли войскам. Побывав на месте, они изучили обстановку и дали деловые советы, в Сухуми деятельно участвовали в совещании командования фронта, 46-й армии с членами областного руководства Абхазии. Там же были приняты конкретные меры по укреплению обороны перевалов.

Обстановка потребовала принятия чрезвычайных мер. В республиках Закавказья было объявлено военное положение. На борьбу с врагом мобилизовали все силы и средства. В горы двинулись значительные войсковые соединения. Для прикрытия троп создавались альпинистские отряды. Население Абхазии выделило 3500 вьюковожатых, 4000 ишаков, 3000 лошадей.

В горах формировались горно-вьючные отряды. Вьюковожатые, в большинстве были сваны и абхазцы, проводили караваны по горным кручам и труднодоступным тропам. Иногда груз доставляли на себе. На особо сложных направлениях устанавливались канатные дороги.

Развёртывались армейские базы снабжения. В городах началось производство взрывчатых веществ для минирования дорог и троп. На перевалы были посланы ответственные работники. Совместными усилиями войск и тружеников Закавказья положение на перевалах удалось стабилизировать.

По пятам преследуемые немцами, партизаны уходили вглубь гор и уже в сумерках наконец оторвались. В группе, которую возглавил директор горного рудника Виктор Иванович Панаев, было двенадцать человек, из них три девушки-партизанки: Валя Доценко, Оля Короткевич и Эльза Андрусова.

После трудной и долгой дороги они к 27 августа вышли к Марухскому перевалу, где начали сосредоточиваться полки 394-й стрелковой дивизии.

В связи с потерей Клухорского перевала Военный совет Закавказского фронта принял решение отстранить генерал-майора Сергацкова от командования 46-й армией, вместо него назначить генерала Леселидзе.

Генерал Леселидзе принял решение создать в районе Марухского перевала сильную группировку войск, которая должна была скрытно по горным тропам выйти на Сухумскую дорогу в тыл немцам. Взаимодействуя с войсками, обороняющими Клухорский перевал, обходящей группе надо было ударить по немцам с тыла и овладеть перевалом.

Основу этой группы составили 810-й стрелковый полк и 3-й батальон 808-го полка, которым командовал старший лейтенант Рухадзе. Было создано два отряда. Первым отрядом руководил заместитель командира 810-го полка майор Кириленко, вторым — командир 810-го полка майор Смирнов.

Отряды начали движение в 5 часов утра 28 августа.

11уть первого отряда проходил по маршруту, которым отходили после боя на реке Гоначхир партизаны отряда «Мститель». Теперь, зная дорогу, они вышли первыми, выполняя задачу разведчиков и проводников.

Это была группа Панаева. Хотели не брать только Валентину Доценко. В бою на реке Гоначхир она была ранена в ногу. Немецкая пуля, к счастью, кость не задела. Нашли сапог сорок третьего размера, натянули на раненую ногу. Так и шла Валя в сапоге и ботинке, опираясь на палку.

До ухода в партизаны Валя Доценко работала в райкоме комсомола. С первых дней войны поступила на курсы медицинских сестёр и успешно закончила их.

Кроме неё, в отряде были ещё девушки: санитарка Ольга Короткевич и латышка Эльза Андрусова. Эвакуированная из Крыма, она работала в одном из санаториев Теберды.

В отряде Панаева был и Геннадий Томилов, совсем юноша: лишь недавно ему исполнилось шестнадцать. В отряд он попал неожиданно. Однажды Геннадий встретил направлявшихся в горы вооружённых людей. Догадавшись, что это партизаны, он заявил командиру, что пойдёт вместе с ними.

— Мал ещё, — ответил тот.

Но Генка не сдался. Подвернувшегося приятеля он попросил передать его матери, что ушёл с партизанами и чтобы за него не беспокоилась.

Ещё в группе Панаева были и Аркадий Дятлов, Владимир Жаров, братья Глоовы, Харун и Сеид.

Группа вышла в путь затемно, чтобы до восхода солнца пройти открытое пространство ледника, сползающего в далёкую низину. В тумане скрывались скалы горы Кара-Кая. Вчера наблюдатели видел там людей в подозрительной форме. Нет, это были не пастухи, забредавшие порой с овечьей отарой к леднику: пастухи-карачаевцы шляп с перьями не носили.

Ледник лежал будто широкая река, застывшая по воле неведомого волшебника в своём стремительном беге. На ноздреватом льду виднелись трещины, поперечно избороздившие поверхность. От них старались держаться подальше, чтобы случайно не упасть и не угодить в их бездонность.

Впереди уверенно шёл Панаев, не раз бывавший здесь. В недалёкой Аксаутской долине находился рудник, где добывали ценную для промышленности шеелитовую руду и где в последние годы он директорствовал.

Партизаны-проводники, нёсшие службу разведки и охранения, оторвались от головы отряда. Перейдя ледник, они начали уже спускаться в долину, когда шедший рядом с Панаевым Геннадий Томилов увидел поднимавшихся по тропе людей. Они шли, согнувшись под тяжестью ноши: за спинами большие рюкзаки, в руках альпенштоки.

— Наверное, рабочие из рудника, — поправляя очки, высказался Панаев.

Геннадий заметил, как от цепочки отделились несколько человек и направились к ним. Каким-то подсознанием он понял, что это немцы, бросился к камням.

И тотчас прогремел выстрел. В утренней тишине многократно отозвалось гулкое эхо. Не успело оно стихнуть, как выстрелы прогремели снова.

Панаев стрелял, укрывшись за лежавшим у тропы камнем. И тогда начал стрелять Геннадий. Дважды перед ним щёлкнуло, лицо обожгло осколками камня. Потом слетела с головы фуражка, но он не стал её надевать и ударил по рукояти затвора, чтобы перезарядить винтовку.

Он бросил взгляд на командира. Панаев лежал, выронив винтовку, лицо его было залито кровью, рука тянулась к поясу.

Тут над головой Геннадия щёлкнуло так близко, что голова сама вжалась в плечи. А когда он снова посмотрел в сторону командира, то увидел, рука с револьвером была у виска...

   — Виктор Иванович! — вскричал Томилов.

Раздался сухой выстрел. Голова у Панаева дёрнулась и безжизненно упала в траву.

Услышав выстрелы, Дятлов крикнул:

   — Немцы! — И первым бросился вниз по тропе.

Но долго бежать ему не пришлось: пули заставили его лечь. Зажав ремень винтовки, он пополз, как его учили в полковой школе, а потом, как он учил подчинённых, — прижимаясь всем телом к земле.

За ним последовал Владимир Жаров. Девушки затаились в укрытии: Валентина Доценко, Ольга Короткевич, Эльза Андрусова. У них тоже было оружие, но они растерялись, не зная, что надо делать.

Опытным глазом Дятлов определил, что к леднику шла рота егерей и что о ней нужно предупредить командира следовавшего за ним отряда.

Кого послать? Геннадий Томилов ведёт бой... Владимир Жаров?.. Нет, не его... Валентина Доценко?.. Она ранена в ногу. Эльза Андрусова, её!

   — Эльза! Ко мне! — окликнул он девушку.

Она проворно подбежала, упала рядом.

   — Бегом к майору, передай, что я скажу.

   — Какому майору?

   — Тому, который во главе отряда. Он должен быть сейчас у ледника. Передай, что мы приняли бой. Будем драться, покамест сможем. А ему необходимо занять оборону. Поняла?

   — Поняла.

   — Тогда бегом к майору. Бегом!

К ним никто не пришёл, но позади загремело, и партизаны осознали, что часть немцев, обойдя их, вышла из Аксаутской долины на ледник. Но против партизан ещё оставались егеря: они вели меткий огонь, слышались голоса, свистки командиров.

Партизаны вели бой весь день, и на леднике пальба не стихала. Когда стало темнеть, они осторожно пробрались к мосту, где находился Панаев.

Виктор Иванович лежал лицом вниз, в отброшенной руке был зажат револьвер. Дятлов с трудом разжал пальцы, сжимавшие оружие. Аркадий снял с мёртвого сумку.

Они расстелили плащ-палатку, положили на неё тело командира и осторожно унесли наверх. Выбрав место на возвышенности, Дятлов ковырнул землю ножом, но нож лишь чиркнул по камню.

   — Нужно хоронить в камень, — сказал Жаров.

Он принёс увесистый камень и положил его в изголовье. Остальные сделали то же.

Камней поблизости было много, и вскоре тело скрылось под их грудой.

   — Вот и всё, — произнёс Дятлов и вонзил в могильную пирамидку трёхгранный штык винтовки погибшего.

А через четверть часа, когда Владимир Жаров ушёл в ледники, чтобы там выбрать на ночь удобную позицию, был тяжело ранен Дятлов. Он громко стонал, звал на помощь, и к нему подползла Валентина Доценко. Но прогремел недалёкий выстрел снайпера, и пуля поразила её правую руку.

Жаров почему-то не возвращался, и они провели ночь у умирающего Дятлова втроём: Геннадий Томилов, Ольга Короткевич и раненая Валентина Доценко.

А у Владимира Жарова была своя судьба...

У края ледника он не застал ни души. Только у зелёной лужайки, где выбивался родничок, он увидел консервные банки, окурки, клочки бумаги, окровавленные бинты и детский сандалий. Жаров поднял его — насквозь протёртая и почти оторванная подошва, изнутри торчали загнутые гвоздики. Он повертел сандалий и понял, что где-то здесь через ледник проходили детдомовцы и раненые красноармейцы.

Вглядевшись, Жаров заметил на противоположной стороне ледника фигуры красноармейцев и решил, что надо немедленно, пока ещё светло, перейти туда и доложить о случившемся.

Невольно он посмотрел на свои кирзовые сапоги. Недавно новые, теперь они выглядели совсем заношенными. Сбитые и ободранные головки, отшлифованные резиновые подошвы. Он зачерпнул из родничка студёной воды, вытер рукавом гимнастёрки небритый подбородок и направился к леднику. Прежде чем ступить на его поверхность, снял винтовку, закрепил на ней узкий трёхгранный штык и оттянул пуговку затвора, ставя его на предохранитель.

Упираясь штыком в лёд, Жаров прошёл с десяток шагов и вдруг оказался рядом с трещиной. С её оплывших краёв капало, и было слышно, как вода бьётся о лёд и долго журчит, стекая по стенкам в далёкую глубину. И ещё оттуда в лицо пахнуло промозглой сыростью, от которой он почувствовал на спине холодок.

По камням он поднялся немного выше, чтобы быть подальше от трещины, и там снова ступил на лёд. Он шёл с трудом, то и дело скользя и оступаясь. Падая, он цеплялся руками за вмерзшие в лёд камни, обдирая в кровь пальцы. Ноги дрожали, на спине выступил пот. Никогда ещё за всё пребывание в горах он не испытывал такой трудности, какую переносил сейчас. Один раз сверху упал камень и гулко стукнулся о лёд. Он подумал, что это не иначе как немцы и они расстреляют его на льду...

Уже была пройдена половина пути, когда нога вдруг скользнула, подбила вторую, и он упал на бок. Держась одной рукой за воткнутый в лёд штык винтовки, он хотел уцепиться второй рукой, но штык выломал лёд. Цепенея от страха, Жаров понял, что катится по гладкому льду вниз, туда, где извилистой змеёй тянется трещина. Он хотел удержаться ногой, ударил каблуком о лёд, но стёсанный каблук не оставил даже вмятины. Тогда он выставил вторую ногу, но и та скользнула по отполированной поверхности. Выпустив из рук винтовку, он попытался пальцами удержаться за неровность, но ногти проскребли стылую гладь, оставив на льду размытый кровянистый след.

   — Эй! — закричал он, сползая всё быстрей и быстрей к дышавшей холодом трещине. — Эй!

Сознавая своё бессилие, он продолжал делать всё, чтобы не упасть. Но стихия была сильней его...

Утром партизаны увидели на леднике винтовку. Перебрав бумаги в сумке Панаева, Валентина Доценко нашла список закреплённого оружия. Номер винтовки Владимира Жарова в списке был тот же, что и у лежавшей неподалёку от трещины ледника.

Когда партизанская разведка подошла к Аксаутской долине и завязала бой с егерями генерала Ланца, главные силы отряда были ещё на леднике. Слева возвышался зубчатый гребень горы Кара-Кая — Черной Горы. Вокруг были скалы и лёд. И первозданная тишина.

И вдруг её вспорола автоматная очередь. Гулко отозвалось эхо, и тишина сменилась грохотом боя. Люди рассыпались по леднику, жались к скалам, ища укрытия от огня. Несколько человек, поскользнувшись, катились по льду и со страшными криками скрылись в бездне ледяной трещины. Им бросались на помощь, но тут же падали, сражённые пулями засевших в скалах егерей.

   — Всем к скалам! — скомандовал комбат Рухадзе.

Но солдаты и так поняли, что враг навязал им бой, и действовали по законам войны.

Несколько пуль со звоном ударили по камню рядом с комбатом. Склон горы Кара-Кая засверкал вспышками выстрелов.

«Лежать нельзя. Только атаковать! Только вперёд!» — мелькнуло в сознании старшего лейтенанта Рухадзе. Перед батальоном залегли немцы. Он видел, как они, укрывшись в камнях, вели огонь.

   — За мной!

Комбат пружинисто вскочил и, не оглядываясь, уверенный в том, что весь батальон пойдёт за ним, бросился вперёд.

Вскользь он заметил подле себя командира взвода лейтенанта Барамидзе и солдат. Некоторые обогнали его и, словно оберегая командира от пуль, бежали впереди. Как в калейдоскопе, промелькнула фигура немца, вскинувшего автомат, убегающие серые фигуры, огромный солдат-грузин, взмахнувший прикладом карабина.

С соседней высоты к батальону бежали гитлеровцы.

   — Пулемёты на фланг! По фашистской сволочи огонь!

И тут же расчёт пулемёта отбежал в сторону и стал выбирать позицию. Потом два солдата замерли. Комбату казалось, что солдаты испугались и что нужно немедленно открыть огонь.

   — Да бей же! Бей!

Гитлеровцы были совсем близко, когда солдат-пулемётчик нажал на гашетку. Загремела длинная очередь. Град пуль смял и отбросил цепь.

Бой был коротким. Преследуя врага, батальон преодолел высоту и вышел к реке Аксаут.

Едва стемнело, как из-за зубчатого скалистого гребня взошла луна. Она облила холодным светом землю. Гитлеровцы отступили, и бойцы начали искать раненых и убитых товарищей.

Потом небо заволокли низкие тучи и пошёл дождь. Он сменился снегопадом. Ударил мороз. Ночь была тревожной. Выставив охранение, солдаты отправлялись к скалам, чтобы там укрыться от ветра. Костров не зажигали: на высоте трёх с половиной тысяч метров не было ничего, что бы горело. Командиры не спали. Они обходили дремлющих солдат, опасаясь, что кто-то замёрзнет.

С утра бой вспыхнул с новой силой. Противнику удалось зайти во фланг нашим подразделениям и засесть в скалах. Оставаясь невидимыми, они вели огонь сверху. В такой обстановке оказались бойцы двух отрядов.

О произошедшей трагедии и стойкости защитников Марухского перевала люди узнали со всей полнотой через 20 лет, осенью 1962 года.

То лето было жарким и таяние снегов на кавказских ледниках было интенсивным. Однажды чабан-карачаевец в поисках отбившихся от отары овец забрёл на Марухский ледник. Овец там не нашёл, но увидел другое: вмерзшие в лёд останки людей в красноармейской форме. Их было так много, что, начав было считать, чабан сбился со счета. Получалось около ста.

На людях было полное боевое снаряжение, оружие, в подсумках боеприпасы, на ремнях гранаты. Вокруг останков лежало множество гильз: погибая, солдаты вели бой.

Забыв об овцах, чабан поспешил вниз, в станицу, чтобы сообщить о страшной находке.

Архивные исследования выяснили трагические события, разыгравшиеся на Марухском леднике.

Командир 810-го полка приказал удержать рубеж любой ценой: нельзя было допустить врага к перевалу.

Бой принял затяжной характер. На третьи сутки защитники перевала стали испытывать голод. Все продукты собрали и выдавали по ограниченной норме. В первую очередь их получали раненые. Донимал не только голод, но и холод. В кострах сжигали всё, что могло гореть. Жгли даже толовые шашки. С убитых стаскивали шинели и укрывали ими раненых. Начали испытывать недостаток и в боеприпасах.

Лишь на пятые сутки, когда подошли наши свежие части, подразделения стали отходить под их прикрытием к перевалу. Отходили с боями, прорывая кольцо вражеского окружения.

Соединиться с главными силами удавалось не всем. Отдельные группы оставались в тылу противника до середины сентября, продолжая борьбу с врагом. Группа из шестнадцати воинов, возглавляемая младшим политруком Тетерей, пребывала в тылу десять суток. Во время боя эта группа была отрезана от своих подразделений и зажата у скал. С наступлением темноты бойцы отважились пробиваться к своим, рассчитывая выйти из окружения без борьбы, — все боеприпасы были израсходованы. В одном месте путь им преградил глубокий обрыв. Спуститься вниз можно было только по водостоку пятнадцатиметровой высоты. Связали обмотки — их едва хватило, начали спуск.

Политрук решил спускаться последним. Перед ним находился рослый боец. Обмотки не выдержали его веса и оборвались. Все были внизу, и лишь один Тетеря остался на скале. Попытки оказать ему помощь были тщетны.

Командир вынужден был выходить из окружения самостоятельно, другим маршрутом. Двое суток он и встретившийся ему сержант Гониашвили из последних сил шли к своим. От голода и бессонницы кружилась голова, они едва передвигались по камням, падали, вставали и шли, шли.

Руки были в глубоких царапинах, ранах, лица опухли от бессонных ночей и голода. В части их считали погибшими. Выручили только любовь к жизни и ненависть к врагу.

В те суровые дни газета 46-й армии «Герой Родины» писала о подвигах славных воинов.

Сержант Михаил Данилов уничтожил четырёх гитлеровцев. Пуля врага тяжело ранила воина. Истекая кровью, он продолжал бой, пока был жив. До последнего дыхания сражался с фашистами командир Виктор Попов.

Миномётчик Шарип Васиков был окружён немцами. На предложение сдаться он ответил решительным отказом. Он погиб, подорвавшись вместе с окружившими его гитлеровцами на последней мине своего оружия.

Нельзя без волнения читать скупые строчки сохранившихся в архивах документов тех лет. Вот одно боевое донесение: «В 7.00 противник ворвался в район обороны 4-й роты. Рота понесла большие потери и пала». Пала, но не отступила. Впрочем, отступать было некуда. Сражались до последнего вздоха.

7 сентября, защитникам, отошедшим на южные склоны Марухского перевала, подошли две стрелковые бригады и курсанты 2-го Тбилисского пехотного училища. Через два дня они перешли в наступление с задачей восстановить положение на перевале. Однако наступление успеха не имело. В течение сентября многократные попытки наших войск выбить противника с занимаемых позиций и овладеть перевалом удачи не принесли.

Дорогой ценой обошлось врагу сражение у Марухского перевала. Командир немецкой дивизии «Эдельвейс» генерал Ланц в одном из донесений сообщал о больших потерях и просил срочного пополнения.

Попытки егерей из 99-го полка дивизии «Эдельвейс» спуститься в Баксанскую долину были безуспешными. Располагавшийся там горнострелковый полк подполковника Сироткина каждый раз вытеснял их с захваченных позиций, заставлял отойти.

Долина, где ревел бешеный Баксан, выбивавшийся из недалёкого ледника, манила немцев тем, что от неё тянулись тропы в Сванетию через перевалы Донгуз-Орун и Бечо.

В посёлке Нижний Баксан ещё находился Тырны-аузский горно-металлургический комбинат, где вырабатывались редкий вольфрам и молибден, необходимый для производства броневой стали.

10 августа немецкие войска заняли Пятигорск. Дальнейший их путь к Владикавказу и Грозному проходил вблизи Баксанской долины. Наступавшей там 2-й румынской горнострелковой дивизии поставили задачу ворваться в долину и захватить посёлки Тегенекли, Иткол, Терская, Азау и, конечно же, Тырныауз.

В связи с нависшей угрозой захвата правительство решило вывести из строя ценное оборудование комбината, а рабочих эвакуировать в Закавказье.

В ту пору Яков Фёдорович Гришин служил на комбинате и позже рассказал следующее:

В то утро он проснулся раньше обычного. Солнце ещё не вышло из-за горы, но в окне уже обозначился серый рассвет. Из-за перегородки доносились осторожные шаги Татьяны Яковлевны и жужжание примуса. «Неугомонная душа», — отметил он хлопотливость жены. Накануне он невзначай обронил, что должен выехать в Нальчик за деньгами. Это была его обязанность — получать в банке деньги, а потом выдавать их рабочим и служащим комбината. И вот она поднялась раньше, чтобы приготовить не только завтрак, но и «тормозок» — лёгкий перекус в поездке для него и сопровождающей охраны.

Яков Фёдорович осторожно поднялся, распахнул окно. В комнату хлынул свежий воздух, щедро напоенный озоном после ночного дождя.

Гришины жили в дощатом бараке без всяких удобств. Комнатка была небольшой, преимущество её состояло в том, что находилась в тихом месте барака, в самом конце его широкого, всегда шумного коридора.

Комбинат стал действовать недавно. Всего семь лет назад близ посёлка Тырныауз открыли богатейшее вольфрамо-молибденовое месторождение. С этого и началось строительство комбината.

Комнату Гришины получили лишь после того, как Татьяна Яковлевна представила врачебные справки, где значилась её серьёзная болезнь — чахотка.

Своё жильё Яков Фёдорович и Татьяна Яковлевна отделали с любовью: побелили, покрасили, на стены повесили фотографии и репродукции из журналов, заключив их в рамки под стекло. На самом видном месте расположили большую профессионально сработанную фотографию: оба они сняты на фоне белоснежного двуглавого Эльбруса.

   — Доброе утро, мамочка! — приветствовал жену.

   — Оно не только доброе, оно прекрасное! — ответила она, заслоняясь от брызнувших в окно солнечных лучей.

Заговорило радио, и знакомый голос диктора сообщил утреннюю сводку Совинформбюро: «Продолжались ожесточённые оборонительные бои советских войск с противником на сталинградском и кавказском направлениях: в районе Калача, Клетской, северо-восточнее Котельниково, а также в районах Армавира, Кропоткина, Краснодара, Майкопа». После небольшого молчания диктор, несколько понизив голос, произнёс: «Советские войска оставили город Краснодар».

   — Неужели они сюда придут? — дрогнувшим голосом спросила Татьяна Яковлевна.

   — Вряд ли, — ответил Яков Фёдорович не очень уверенно.

Обещанная для поездки полуторка ещё не приехала. Она умчалась в Азау, за радистом с эльбрусской метеостанции.

   — Не опоздать бы в банк получать деньги, — сказал бойкий охранник проходившему мимо начальнику комбината капитану Чиркову.

Тот, как всегда, был в военной форме. В петлицах поблескивал воинский прямоугольник — шпала.

   — Не опоздаете, — произнёс Чирков уверенно и посмотрел на часы. — Машина сейчас придёт.

И действительно, полуторка вскоре показалась на мосту через Баксан. На ней прибыл Василий Кухтин — второй радист с эльбрусской метеостанции. Он привёз безрадостную весть: немцы уже в Пятигорске.

«Час от часу не легче», — отметил про себя Яков Фёдорович и поспешил с сопровождающими охранниками к полуторке. У каждого из них на ремне был револьвер в кобуре.

Деньги в Нальчике они получили не сразу: простояли в очереди. Зато выдали им больше, чем просили. Набили деньгами три брезентовых мешка, едва защёлкнули металлические запоры на их горловинах. Забросили мешки в кузов. Рядом устроился Яков Фёдорович с охранником, второй сел в кабину.

Возвратились они из Нальчика под вечер. Вахтер на проходной объявил:

   — Слыхали новость? Комбинат за горы уходит. А тебе, Фёдорович, передали, чтоб незамедлительно шёл к самому Чиркову.

В кабинете начальника комбината было многолюдно, дверь распахнута. Увидев Якова Фёдоровича, капитан спросил:

   — Деньги привёз?

   — Привёз, даже в избытке, целых три мешка. В банке сказали, чтобы непременно брал, они вроде бы нам очень будут нужны.

   — Правильно сказали. Ведомость на выдачу зарплаты готова? Завтра выдать народу причитающуюся сумму. А остальные деньги заложить в мешки, выставить охрану. Вы, Гришин, лично доставите их за перевал.

«Лично? За перевал? А как же Таня?» — промелькнула тревожная мысль. Но сдержался, ответил:

   — Понятно, товарищ капитан.

Он поспешил в свой, с железной дверью и малым оконцем, служебный закуток, где находились в мешках привезённые деньги.

В кабинете начальника остались немногие, на плечи которых легла нелёгкая задача эвакуации людей через перевал. Это были искушённые мастера альпинистского дела: начальник горноспасательной станции Георгий Одноблюдов, опытные инструктора-альпинисты Александр Сидоренко и Алексей Маленков, радист эльбрусской метеостанции Василий Кухтин, школьный учитель из Тырныауза Николай Моренец и 16-летний Гриша Двалишвили, исходивший все тропы на предстоящем маршруте.

Решено было идти в Сванетию через ближний перевал Бечо, высота которого насчитывала почти три с половиной тысячи метров. Расстояние до сванетского селения Бечо в сорок километров должны были преодолеть за трое суток. Всего эвакуируемых было около полутора тысяч человек, из них более двухсот детей.

Татьяна Яковлевна не впала в панику, когда Яков Фёдорович сообщил, что ему придётся идти в горы.

   — И я с тобой, — решительно заявила она, словно забыла о болезни. — Вот только в чём мне идти? Нет подходящей обувки.

   — Найдём, — уверенно ответил он, и уже в тот же день принёс тупоносые ботинки на толстой подошве.

Жена воспрянула, натянула шерстяные носки, и ботинки оказались ей почти впору.

Они выходили в третьей группе заводчан, когда две уже были на месте. В рюкзак затолкали всё необходимое для надвигающихся холодов. В квартире оставили всё как было. В самый последний момент Татьяна Яковлевна сняла со стены фотографию с видом на Эльбрус, засунула её под клапан рюкзака.

У места сбора группы — сосновой рощи близ селения Тегенекли — все были уже на рассвете. Там находился и начальник комбината. Он удостоил Гришина вниманием:

   — По прибытии в районный центр сразу же сдать деньги в банк, на счёт комбината, там знают. К моему приходу туда всё должно быть в ажуре.

   — Непременно сделаю, — пообещал Яков Фёдорович.

Прозвучала команда старшего альпиниста Одноблюдова:

   — Взять поклажу! За мной ша-агом ма-арш!

Почти три сотни человек размеренным шагом двинулись по тропе, уходящей в горы.

Яков Фёдорович шёл в голове колонны. Перед ним четверо дюжих парней из охраны, сменяя друг друга, несли плотно набитые деньгами мешки. Тут же рядом с мужем, опираясь на альпеншток и приспособив на плече сумку с едой, шла Татьяна Яковлевна. Ей было тяжело, но она бодрилась, стараясь не показать свою немощь.

   — Давай сумку! — говорил ей Яков Фёдорович, но она отказывалась:

   — С тебя хватит и рюкзака.

Рюкзак весомо горбился у него на спине.

Неподалёку от тропы появились строения альпийского лагеря. С началом войны его закрыли, и ныне он, густо поросший травой, с заколоченными окнами, оборванными проводами и ржавым скрипом висевших на столбах фонарей, представлял унылый вид.

С гор вдруг потянуло холодом, на склонах закурились, словно живые, сизые облака, и пошёл дождь. Вначале несмелый, редкий, он с каждой минутой усиливался, становился мощней, а затем обрушился сплошным потоком.

Яков Фёдорович поспешно извлёк из рюкзака припасённый кусок прорезиненной ткани, набросил его на голову и плечи жены.

   — А сам-то как? — спросила она.

   — Я обойдусь. Дождь скоро пройдёт.

Яков Фёдорович глубже, по самые уши, натянул фуражку, тут же озабоченно проверил мешки: не пропускает ли брезент влагу.

Подгоняемая ветром туча сползла со склона, в небе обнажилось рваное оконце, в которое ударили слепящие лучи.

Люди шли неторопливо, равномерно, согнувшись под тяжестью нелёгкой ноши за плечами и опираясь на заготовленные палки, столь необходимые в пути.

Дважды по команде шедшего в голове главного альпиниста люди делали большие привалы: отдыхали, перекусывали, переобувались, сушили вымокшие от дождя вещи. И снова поднимались и продолжали шагать, не дожидаясь идущих сзади, в хвосте колонны.

Только в конце дня, не одолев и половины пути, они достигли дощатых домишек с недалёким горным ручьём. Под навесом укрылись сложенные из кирпичей печи. Это был так называемый «Северный приют», где предстояла ночёвка.

В домике Якову Фёдоровичу отвели дальний от двери угол и туда положили мешки с деньгами. Один из охранников принёс обрубок поленца, приспособил его вместо табурета.

Яков Фёдорович молча достал из рюкзака свитер, связанный сельской умелицей из овечьей шерсти, протянул его Татьяне Яковлевне.

   — Я не промокла, мне тепло, — попыталась она возразить, хотя и чувствовала в теле озноб.

   — Надевай! — проявил он настойчивость.

Женщины занялись приготовлением еды, и Татьяна Яковлевна возглавила поварскую бригаду у одной из печей. А утром, проснувшись, раньше других, она кипятила в закопчённом ведре воду для чая.

Теперь им предстоял ещё более трудный путь. Нужно было подняться к леднику, перейти его, одолеть перед перевалом оледеневшую крутую возвышенность, именуемую Куриной грудкой, и только потом начать с гребня перевала сложный спуск к «Южному приюту».

К довершению трудностей с утра начался дождь, а когда они вышли к леднику, завьюжило. Ветер бил в лицо, снег слепил, пробитые тропинки замело, и люди оступались. Особенно тяжело было женщинам и детям. Мужчины, которые были покрепче и менее нагружены, брали ребятишек на руки и шли с ними, порой утопая по колено в снегу.

Опасение вызывали и зияющие на леднике трещины, уходившие в бездонность. Спасали опыт и мастерство альпинистов, умело проложивших вдали от них маршрут.

Наконец ледник был пройден и началась зловещая Куриная грудка с ледовой крутизной. Подняться по ней без специального снаряжения не представлялось возможным. Мужчины во главе с инструкторами-альпинистами стали рубить в ней ступени, устанавливать верёвочные поручни...

Лишь в конце третьего дня они пришли в селение Бечо. На следующий день Яков Фёдорович сдал деньги в местное отделение Госбанка.

А после того похода болезнь у Татьяны Яковлевны стала проходить. После войны она о ней совсем забыла.

Бои у Баксанской долины продолжались и в сентябре, но в октябре они приобрели ожесточённый характер. За десять дней до Нальчикской операции 2-я румынская горнострелковая дивизия перешла на горном участке в наступление в направлении Гунделена. Возникла угроза прорыва противника к Баксану и выхода его к Тырныаузскому горно-металлургическому комбинату.

392-я стрелковая дивизия отошла на новый оборонительный рубеж, где, взаимодействуя с частями 295-й дивизии, сумела удержать его.

Однако 25 октября противник при поддержке 50 танков и 140 самолётов вновь перешёл в наступление. Развернулись упорные бои. Используя преимущества в силе и боевой технике, немецкие и румынские части вышли в долине на правый берег Баксана.

Части 392-й стрелковой дивизии, произведя перегруппировку, в ночь на 1 ноября нанесли контрудар по противнику, заставив его отойти. Заняв несколько населённых пунктов, они закрепились на выгодном рубеже.

Вскоре и другие соединения 37-й армии привели себя в порядок и организовали оборону, прикрыв пути к перевалам Главного Кавказского хребта. Однако положение их осложнялось тем, что в связи с условиями горной местности дивизии были изолированы друг от друга и почти не имели тактической связи. В подобном положении оказалась 392-я стрелковая дивизия, прикрывавшая Баксанскую и Чегемскую долины. Ко всему ещё выпавший на перевалах снег весьма осложнил её снабжение. А в районе Эльбруса были отмечены новые силы врага.

В полночь 2 ноября находившийся в районе посёлка Терскол командир 897-го горнострелкового полка майор Сироткин получил приказание командующего Закавказским фронтом о немедленной передаче командиру 392-й дивизии распоряжения: «Дивизии отойти на южные скаты Главного Кавказского хребта через перевал Донгуз-Орун. Вывести всех больных и раненых. Отход совершать только ночью, а в туман — и днём. Каждый боец берёт в лагере «Учитель» мешочек молибдена и переносит его через перевал. Пригнать к подножию перевала Донгуз-Орун весь крупный скот. При невозможности перегона организовать убой».

Штаб 392-й стрелковой дивизии располагался в Биллыме, что близ Тырныауза. В Тырныаузе были развёрнуты госпиталь 37-й армии и медсанбат 392-й дивизии.

6 ноября части дивизии, прикрываемые подразделениями 897-го полка, начали отход в Закавказье через перевал Донгуз-Орун. Дивизии предстояло совершить очень трудный зимний переход в горах протяжённостью в 145 километров. Высота перевала Донгуз-Орун равнялась 32 ООО метрам.

Две недели части дивизии находились в пути. Неся на себе оружие, боеприпасы и ценнейшую руду молибдена, люди упорно поднимались по крутым склонам вверх. Их сбивали с ног вихревые снежные ветры, им преграждали путь неудержимые лавины, сметавшие всё прочь.

Воины не только шли сами, но ещё и помогали раненым и больным товарищам, тащили по обледеневшим и заснеженным склонам орудия и миномёты.

Немало сил отнимал угоняемый в Закавказье скот. Он не должен был достаться врагу. По пути к перевалу истощённые животные падали с высоты, разбивались о камни.

Люди преодолели все трудности, сохранив бойцов, вооружение, боевую технику и военное имущество. К 20 ноября 392-я стрелковая дивизия сосредоточилась в районе Зугдиди, где вошла в состав 46-й армии.

В дивизии числился 7941 воин, из них 308 раненых. В ней было несколько 76-миллиметровых пушек, три гаубицы, более полутора тысяч лошадей.

Через перевал было выведено около 28 тысяч голов крупного и мелкого рогатого скота, вынесено около 18 тонн вольфрамовой и молибденовой руды.

А бои на Клухорском перевале продолжались, они приняли ожесточённый характер и уже шли на южных склонах Главного Кавказского хребта. Попытки наших войск восстановить положение успеха не имели: лобовые атаки ни к чему не приводили. Заняв выгодные позиции, противник простреливал все подступы.

Особенно жаркий бой пришлось выдержать учебному батальону 394-й стрелковой дивизии, которым командовал капитан Агеев, и отряду во главе с лейтенантом Худобиным. В течение 20—22 августа, закрепившись на дороге, они отражали атаки. Вскоре защитников осталось около ста человек с одним станковым и четырьмя ручными пулемётами. Казалось, враг без усилий сомнёт их. Но этого не случилось.

23 августа командир 815-го стрелкового полка майор Коробов выслал в обход занимаемых егерями позиций отряд Сухумского пехотного училища. Преодолевая трудности, по обрывистым скалам курсанты поднялись на господствующие высоты, зашли немцам в тыл и заставили их отступить.

Бои изобиловали примерами воинского мастерства и мужества. Орудие старшего сержанта Яхина более суток отбивало прямой наводкой атаки егерей. По ним стреляли картечью и осколочными снарядами. Враг ворвался на позицию артиллеристов. Завязалась рукопашная схватка. И всё же нашим воинам удалось выбить альпийских стрелков с важных высот.

Те начали поспешный отход по ущелью. Тогда расчёт сержанта Нищенко установил пулемёт на скале. Метким огнём пулемётчики уничтожили не один десяток вражеских солдат.

Но затишье было недолгим. Подтянув резервы, егеря снова ринулись в атаку, стремясь пробиться к Кодорскому ущелью, выводящему к Сухуми. В ночь на 27 августа группа вражеских автоматчиков численностью до 200 человек просочилась в тыл нашей клухорской группировки, нарушив связь 815-го полка со штабом 394-й дивизии.

Создалась реальная угроза прорыва немцев к морю.

Командующий 46-й армией бросил на ликвидацию угрозы 121-й горнострелковый полк под командованием майора Аршавы. Украинец, он, однако, слыл знатоком горных боев. Оценив обстановку, он направил на фланги и в тыл прорвавшемуся противнику две стрелковые роты, а главными силами перекрыл ведущую к морю дорогу.

Бой по ликвидации пробившегося врага продолжался в течение двух дней. Противник был уничтожен.

Умело маневрируя, используя в полной мере небольшие отряды для выхода на фланги, 121-й полк к 3 сентября приблизился к перевалу. В одной из схваток, находясь в боевой цепи, командир полка майор Аршава погиб.

Дальнейшие попытки наших войск восстановить положение на перевале были безуспешны. Объясняется это тем, что наступающие не имели навыков в ведении боев в горной местности. Вернуть прежнее положение они пытались лобовыми атаками, мало применялись смелые обходы и охваты.

Начатый 3 сентября бой продолжался до 7-го числа. В тот день отряду 220-го кавалерийского полка удалось захватить важную высоту 2900, и противник, боясь окружения, отвёл свои части к перевальной площадке хребта. Наши части подошли к Клухорскому перевалу, но овладеть им так и не смогли.

21 октября бои прекратились в связи с наступлением зимы и невозможностью вести их в условиях частых снежных буранов, обвалов, лавин.

Из всех упомянутых перевалов Санчарский имеет наименьшую абсолютную высоту — 2603 метра над уровнем моря. Дорога к нему начинается от реки Большая Лаба и заканчивается выходом к морю в районе Гудауты.

Район Санчарского перевала прикрывался ротой 808-го полка 394-й стрелковой дивизии и сводным отрядом НКВД.

Сосредоточив в долине реки Большая Лаба более полка 4-й горнострелковой дивизии, противник 25 августа перешёл в наступление. С боем захватив перевал, он почти беспрепятственно продвигался на юг.

О занятии врагом перевала нашему командованию стало известно в тот же день. Были приняты срочные меры. Из находившихся вблизи войсковых частей была немедленно создана санчарская группа войск и направлена к угрожаемому участку. Из Сухуми она двинулась через перевалы Доу и Алавгар, из Гудауты по долине Баклановка на Псху, из района озера Рица через перевал Анчка на Псху. Войскам ставилась задача: сдержать продвижение противника и восстановить положение в районе Санчаро.

Однако неприятель, развивая наступление, 28 августа овладел селением Псху и высадил там авиадесант. На следующий день он подошёл к перевалам Доу и Алавгар и там завязал бой с выдвигающимися нашими частями.

Трое суток продолжалась жестокая схватка, в результате которой егеря были отброшены на северный берег реки Бзыбь. А ещё через трое суток, преодолев почти километровой глубины каньон реки, красноармейцы выбили гитлеровцев из селения Псху.

Бои у Санчаро отличались напряжённостью и особой ожесточённостью. С одной стороны, неприятеля манила совсем недалёкая конечная цель: до моря оставалось немногим более 30 километров, с другой — сознание обречённости, изоляции отрядов от своих главных сил.

Одна из рот альпийских стрелков, будучи отсечённой от основных сил, пыталась прорваться назад, обходя позиции наших подразделений. Но сделать это ей не удалось. Атакованная с обоих флангов и прижатая к крутизне, она была полностью уничтожена.

Почти два месяца шли бои в районе 2 анчарских перевалов. 16 октября части нашей санчарской группы перешли в наступление и, нанеся противнику большой урон, 20 октября овладели этими перевалами. Остатки вражеской группировки отошли на этом направлении на северные склоны Главного Кавказского хребта.

Кроме санчарского направления, противник пытался пробиться к побережью Чёрного моря через Умпырский перевал и другие перевалы, но все его попытки были безуспешны.

Неудачным было его движение к побережью и со стороны Майкопа. Здесь бои происходили у Белореченского перевала. Приняв затяжной характер, они продолжались до конца октября, когда прекратились из-за наступления зимы с её сильными морозами и снежными буранами.

30 августа в штаб группы армий «А» поступило распоряжение из Ставки генерал-фельдмаршалу Листу срочно прибыть к фюреру. Главнокомандующий догадывался о причине вызова. Несмотря на продвижение его войск к вожделенному Закавказью, успех был далеко не таким, на который рассчитывали руководство вермахта и сам Гитлер.

В летней кампании группе армий «А» отводилось решающее место. В разработанном плане «Эдельвейс» войска Листа должны были прорваться в Закавказье в середине или в конце августа. Однако всё в действительности оказалось сложней.

Соединения 17-й армии генерал-полковника Руоффа встретили упорное сопротивление у Новороссийска и Туапсе, и попытки прорваться к Черноморской дороге были тщетными.

49-й горнострелковый корпус генерала Конрада, захватив перевалы Главного Кавказского хребта, остановился и не только не продвинулся, но, не устояв перед яростными контратаками, на многих участках отошёл. Заманчивый Сухуми, куда были нацелены горные егеря, находился всего в трёх десятках километров, но оставался недосягаемым.

Ползали под Моздоком и танковые дивизии Клейста. Их успех измерялся весьма незначительным продвижением.

Лист знал, что с Закавказьем Гитлер связывал свои дальнейшие планы, которые сводились к захвату Ближнего Востока и овладению сказочной Индией — главной жемчужиной в английской короне.

Три месяца назад, принимая индийского деятеля Субхаса Чандру Боса, Гитлер без обиняков заявил, что у Германии нет иной возможности достичь Индии, как только через труп России. Он не стал говорить индийцу, что в сейфе у Гальдера лежит уже разработанный план вторжения немецких войск в Индию. К ней должны пройти через Закавказье семнадцать дивизий.

Планы, планы... С какой тщательностью их готовят, но во сто крат трудней их выполнять! Особенно в последние дни, когда противодействие русских войск возросло.

В тот вечер Лист вместе с начальником штаба группы генералом Грейфенбергом долго сидел над картами, оценивая возможные варианты, которые позволили бы сломить сопротивление русских дивизий. Неискушённый в оперативных вопросах Грейфенберг предлагал варианты, но все они отвергались старым фельдмаршалом.

На рассвете четырёхмоторный «Штор» с Листом на борту взял курс на Винницу. И в самолёте Лист продолжал размышлять о неудаче, скажем прямо, постигшей войска его группы.

На винницком аэродроме фельдмаршала встречали:

   — С благополучным прибытием. Фюрер ждёт!

Лист начал доклад с изложения обстановки у Новороссийска. Основная причина неуспеха там — нехватка сил.

   — Так перебросьте туда румынскую дивизию! — воскликнул Гитлер. Он был в недобром настроении. — Кажется, у нас есть для этого возможность!

Присутствующий Гальдер подтвердил: совершенно верно! — и сделал в своей тетради пометку.

Затем зашёл разговор о Туапсе. Гитлер не стал выслушивать командующего.

   — Используйте все средства, чтобы скорей выйти к побережью. Направьте туда ещё не задействованные альпийские батальоны...

   — Яволь, мой фюрер! — отвечал Лист. — Но горные егеря необходимы здесь. — Он указал на центральную часть Кавказа, где наступали дивизии 49-го корпуса.

   — Но здесь-то почему застопорилось наступление?

   — Горные дивизии делают всё, что в их силах. Но существует предел человеческих возможностей. Здесь дикий, необжитый край. Нет дорог, одни лишь тропы, по которым допустимо движение в одиночку. Мосты через реку взорваны. Один засевший в укрытии одержимый может держать батальон, и, когда одержимых тысячи, это страшно. Понятие войны исключается, вступает понятие драки. Наши егеря показывают чудеса отваги, а потому и несут столь великие потери.

   — Какие же это потери?

   — На 15 августа они достигали 54 тысячи человек. В горах же потеряно более пяти тысяч солдат и офицеров, сотни машин. В каждом ущелье приходится держать гарнизоны против партизан, значительные силы выделяются для охраны дорог и троп. На днях командир 49-го горнострелкового корпуса запросил пополнения. Я вынужден был ему отказать. Большие трудности испытывают в снабжении.

   — Всё это преувеличено, — прервал Листа Гитлер. Он не умел слушать, он любил говорить сам. — Потери на войне неизбежны. Егеря предназначены для горной войны, и если они сумели выйти на перевалы, они обязаны спуститься с перевалов к морю. Главное — выйти к Сухуми. Если они сделают это, не только армия Руоффа начнёт наступать у Новороссийска и Туапсе, но и двинутся у Грозного танки Клейста!

Лист согласно кивнул: не стал излагать беспокоившую его мысль, что, вырвавшись к Сухуми, егеря окажутся отрезанными от главных сил. Русские непременно перехватят не только ведущие к ним дороги, но и тропы. И в успех 17-й армии у Новороссийска и Туапсе фельдмаршал тоже потерял веру. Там шли ожесточённые бои, и не было проблеска надежды на продвижение. Нужны были свежие дивизии. А где они?

Но Гитлер уже перевёл внимание на Моздок и Прохладный. Из всех направлений группы «А» это направление было решающим. Недаром же здесь наступал ударный кулак группы — 1-я танковая армия.

   — Когда же будет взят Грозный? — произнёс Гитлер. — Нам нужна нефть. Без нефти войну не выиграть! И нефть должны дать вы! Какие у вас тут планы?

   — Главная задача 1-й танковой армии — уничтожить противника в излучине Терека. Вот здесь, мой фюрер. — Лист указал карандашом на карте. — 2-ю румынскую горнострелковую дивизию использовать для очистки склонов гор от остатков противника, а всеми остальными силами, и прежде всего подвижными, продолжать наступление на Грозный, чтобы наложить руку на район нефтепромыслов... Наступать севернее Терека мы не решились. Хотя здесь местность и открытая, но безводная, песчаная и продвижение по ней будет связано с большими трудностями. Оно сведётся к борьбе за отдельные колодцы, которые противник оставит в негодном состоянии. Поэтому наступление мы планируем вести с рубежа Баксан—Моздок. Здесь направление главного удара, — фельдмаршал снова показал карандашом на карте эти пункты, — наибольшая возможность перехода Терека — под Моздоком. Ширина реки тут не превышает ста метров. Здесь и будет осуществлена переправа 40-го танкового корпуса и, в частности, 3-й и 13-й и части сил 23-й танковых дивизий.

   — 13-я уже подошла?

   — Завершает сосредоточение севернее Моздока, мой фюрер. Всеми этими подвижными силами мы начнём наступление и создадим южнее Моздока плацдарм. Потом, когда наведём здесь мост, двинемся на Грозный.

   — Это 40-й танковый корпус. Но у Клейста же ещё и 3-й! Где он?

   — Под командованием командира 3-го танкового корпуса генерала Макензена создаётся группа из горной румынской и 4-й немецкой горнострелковой дивизий. Она будет усилена группой из 23-й танковой дивизии. Все эти силы начнут наступать от Нальчика и Прохладного на Владикавказ.

   — А как вы намерены использовать 52-й армейский корпус? — подал голос молчавший до этого Гальдер.

   — Пока он следует за 40-м, через Моздок, а затем наступает на юг, на Владикавказ.

   — Но в корпусе нет танков, одни лишь пехотные дивизии! А у Владикавказа, надо полагать, создана серьёзная оборона! — опять заявил о себе Гальдер.

Пренебрегая замечанием генерала, которого в последнее время Гитлер терпел с трудом, он сказал:

   — После форсирования Терека нужно прежде всего уничтожить русских в излучине, южнее реки. Одновременно ударить танковым тараном на Грозный... Кстати, когда начало наступления?

   — Второго сентября.

   — Надеюсь, Грозный будет взят в кратчайший срок?

   — Мой фюрер! Генерал Клейст намерен овладеть городом к 5 сентября, чтобы уже на следующий день начать наступление на Махачкалу. Учитывая сосредоточенные здесь резервы русских, захват Махачкалы возможен 15 сентября.

   — Ну что ж, фельдмаршал! Я утверждаю эти сроки. Но это моё последнее предупреждение вам.

Однако обещанного Листом успешного наступления на Грозный и Махачкалу не произошло.

В своём дневнике Гальдер 7 сентября записал: «Войска ударного крыла на Тереке лишь незначительно продвинулись вперёд. Успехи под Сталинградом, где атаки противника на наш северный фланг стали ослабевать. На остальном фронте никаких особых событий. Противник заметно успокоился».

8 сентября тот же Гальдер писал: «Сопротивление в районе Новороссийска. Успехи под Сталинградом. В остальном без изменений. Недостаточное продвижение группы армий «А» серьёзно разочаровывает фюрера. Упрёки в адрес руководства и генералитета вообще. Миссия Иодля к Листу привела к тому, что он (Иодль) требует теперь не выдвигать вперёд горный корпус, а отвести его назад. Из-за этого совершенно испортилось настроение».

Что же произошло в тот день в гитлеровской Ставке? Какие события омрачили чело фюрера?

Ещё 1 сентября Гитлер приказал командующему группой армий «А» фельдмаршалу Листу прорваться 4-й альпийской дивизией через горные перевалы в Закавказье. Сюда же нацеливалась и 1-я альпийская дивизия «Эдельвейс». С 17 августа, вот уже более трёх недель, в заоблачной выси перевалов шли непрерывные ожесточённые бои.

Многие перевалы оказались в руках егерей. Оставалось спуститься с гор к морю. Но сделать это было непросто. Военная машина основательно забуксовала.

Лист неоднократно сообщал в Ставку, что вряд ли удастся пробиться к Сухуми через горы. Но Гитлер об этом и слушать не хотел.

   — Главное — вырваться к Сухуми. Овладев этим городом, мы обеспечим наступление дивизий Руоффа у Новороссийска и Туапсе. После этого советские армии не устоят на грозненском направлении.

Тогда Лист связался с ближайшим советником Гитлера генералом Йодлем.

   — Ни я, ни командир горнострелкового корпуса генерал Конрад не можем нести ответственность за дальнейшее бесперспективное наступление альпийских дивизий, — настаивал Лист. — Весьма желательно, чтобы вы прибыли сюда, в Сталино[2], где можно было бы обсудить план дальнейшего действия.

Иодль согласился.

Накануне приезда начальника штаба оперативного руководства генерала Иодля у Листа состоялся обстоятельный разговор с генералом Конрадом.

На марухском направлении полки 1-й горнострелковой дивизии имели призрачный успех. У Клухорского перевала егеря с трудом отбивали контратаки советских частей. Полки 4-й альпийской дивизии вели безуспешные бои у перевалов Санчаро, Умпырского, Аишха, Псеашха. У селения Псху егеря едва не угодили в окружение. Только счастливая случайность помогла им вырваться. В районе перевала Доу немецкий воздушный десант был уничтожен до последнего парашютиста.

А ведь до Сухуми всего тридцать километров!

Но даже если и вырвутся дивизии к этому черноморскому городу, они окажутся отрезанными от главных сил группы. Русские обязательно перехватят в тылу дороги и тропы...

Иодль прибыл к Листу 7 сентября. Туда же прилетел и генерал Конрад. Обсудив обстановку, все трое пришли к единому мнению: корпус действительно надо выводить с гор.

Когда Иодль, возвратившись от Листа, доложил Гитлеру свои соображения относительно отказа от задуманного прорыва в Сухуми, тот пришёл в неистовство.

Как мог начальник штаба оперативного руководства поддерживать план Листа, идущий вразрез с планами фюрера? И почему Лист, вместо того чтобы исполнить приказ, пытается его игнорировать? И это делает Лист, тот самый генерал, на которого так надеялся фюрер в своих планах!

   — Гальдер! — обратился он к начальнику Генерального штаба. — Я отстраняю фельдмаршала Листа от командования группой «А». Он не в состоянии выполнить требуемое!

   — Кого назначить вместо него?

   — Пока командовать буду я. Но, полагаю, будет Клейст.

   — Слушаюсь, мой фюрер.

9 сентября Гальдер записал в дневнике: «16.30 — визит генерал-фельдмаршала Кейтеля. Лист должен уйти со своего поста. Намёки на дальнейшие изменения в высших инстанциях. Видимо, это касается и меня...»

Фельдмаршал Лист в тот же день сложил с себя командование группой «А».

В предположении о своей участи Гальдер не ошибся. Гитлер не любил его за академизм, аргументированность своих решений, часто не совпадающих с его, фюрера, мнениями. Его устраивал такой начальник штаба, который беспрекословно выполнял бы то, что он говорил.

Последнюю запись в своём дневнике Гальдер сделал на 460-й день войны, 24 сентября 1942 года.

Начальником Генерального штаба сухопутных войск стал недавно испечённый генерал Цейтцлер, служивший в прошлом начальником штаба 1-й танковой армии, а позже во Франции у фельдмаршала Рунштедта, впавшего в немилость после разгрома у Ростова.

Вечером 25 августа в штаб Закавказского фронта из Грозного поступило донесение: наши войска сдали Моздок.

Прочитав его, командующий фронтом генерал Тюленев молча положил документ и, не скрывая волнения, закурил.

Он хорошо знал ту обстановку, что сложилась там, за хребтом, знал то многое, что должен знать командующий фронтом. Ему были известны и сила наступающей на Моздок 1-й немецкой танковой армии и немощь наших малочисленных отрядов, которые с трудом, на последнем дыхании, бились с танковыми дивизиями Клейста. Он даже подсознательно, не признаваясь себе в том, допускал вероятность сдачи Моздока. Но вот пришло сообщение — и в сердце кольнуло. После Моздока для немецких дивизий открывалось прямое направление к Грозному, а потом и к Закавказью.

Закавказье... Казалось бы, далёкий от войны край, но теперь и он опален огнём. И опасность не только на севере, где обороняется Северная группа войск фронта. Опасность и в тылу, у границы с Турцией и Ираном. Правители этих государств настроены к Советскому Союзу весьма недоброжелательно. Того и гляди, как бы ни ударили в спину.

С началом войны Германия усилила влияние в Иране, наводнила её разведчиками и диверсантами, создала многочисленные организации фашистского толка. Взбудоражились банды в отсталых племенах. Всё это делалось, чтобы в нужный момент нанести удар по Советскому Закавказью и Средней Азии, а также по Афганистану и Индии.

Советское правительство вынуждено было ввести 25 августа 1941 года на территорию Северного Ирана войска. Это право определялось договором, заключённым ещё в 1926 году.

Одновременно в южную часть Ирана ввела свои войска и Англия.

Эти действия сорвали фашистский план использования Ирана в качестве плацдарма для нападения. Угроза с юга в какой-то мере была снята.

Однако английское правительство, не будучи уверенным в силе Советской армии и верное политике захвата, в то же время срочно разработало свой план «Вельвет», по которому планировалось ввести в район Баку английские войска, якобы для его защиты. Советское правительство разгадало скрытые замыслы союзника и отвергло настойчивые притязания Черчилля на ввод английских войск в пределы Советского Союза.

Значительно сложней были взаимоотношения с Турцией. Её армия сосредоточилась у советской границы. Двадцать шесть дивизий находились в полной готовности. В стране велась широкая пропаганда о «Великой Турции», в которую включались Грузия, Армения, Азербайджан.

И вот Моздок.

Основные действия в те дни развернулись в районе Моздока. К началу сентября туда подошли четыре немецких дивизии: 3-я танковая генерала Брайта, 13-я танковая генерала Гера, 111-я пехотная генерала Рекнагеля, 370-я пехотная генерала Клеппа.

В ночь на 2 сентября к Тереку были подвезены лодки, в них быстро сели автоматчики и под прикрытием темноты переправились на южный берег. Переправа проводилась без практиковавшейся гитлеровцами артиллерийской подготовки: тихо и скрытно.

За первым рейсом последовал второй, и вскоре на плацдарме был уже целый батальон.

С рассветом оборонявшиеся здесь подразделения 8-й и 9-й бригад 11-го гвардейского стрелкового корпуса вступили в бой, однако на их позиции обрушился шквал артиллерийского и миномётного огня. Используя его, а также прикрываясь завесой, гитлеровцы спешно приступили к наводке понтонного моста.

К угрожаемому участку была немедленно переброшена наша артиллерия. Она открыла по реке уничтожающий огонь. Одновременно подразделения стрелковых бригад перешли в контратаку. В напряжённом бою было подбито более десятка понтонов, столько же катеров, уничтожено много вражеских солдат.

Но противник, не считаясь с потерями, продолжал переправу. Отразив удары наших подразделений, он продолжал расширять захваченный плацдарм. Ему удалось захватить находящиеся на южном: берегу населённые пункты Предмостный и Кизляр. Оттеснив советские части, гитлеровцы восстановили разбитый нашей артиллерией мост и теперь уже по нему стали переправлять танки и артиллерию.

Узнав о наступлении противника южнее Моздока, командующий Северной группой генерал Масленников срочно выехал к станице Вознесенской, неподалёку от которой находился штаб 11-го гвардейского стрелкового корпуса.

Вначале он ехал по разбитой, мощённой булыжником дороге, ведущей к Владикавказу, затем свернул вправо, и газик запылил по просёлку по Алханчуртовской долине, тянувшейся между двух хребтов: справа — Терский, слева — Сунженский. Оба голые, изрезанные лощинами, с колеями дорог на водоразделах отрогов.

К Вознесенской — большой станице, расположенной на гребне Терского хребта, — вывела широкая дорога, по которой поднимался артиллерийский дивизион на конной тяге. По обочине шла длинная колонна пехоты.

Миновав станицу, на спуске Масленников увидел вдали Терек и затянутый дымом участок, за которым виднелись нагромождения строений Моздока.

Он поднёс к глазам бинокль и среди пухлых, то и дело возникающих на местности облачков заметил бегущие серые точки солдат и ползущие предметы, в которых определил танки. Через реку был виден тонкий, словно спичка, мост, через него катили автомобили.

Генерал не стал задерживаться и сразу же направился к наблюдательному пункту командира корпуса. 11-м гвардейским стрелковым корпусом командовал генерал-майор Рослый. Это был опытный военачальник, начавший свою армейскую службу рядовым в прославленной 51-й стрелковой Перекопский дивизии в 1924 году. После окончания Военной академии в 1939 году его направили на Карельский фронт. Здесь, командуя полком, он проявил себя и за успехи в прорыве укреплений линии Маннергейма был удостоен звания Героя Советского Союза. Войну он встретил во главе дивизии и в тяжёлых боях с превосходящими силами врага показал себя грамотным и мужественным командиром.

Держа перед собой испещрённую цветными значками и стрелами карту, Масленников отчётливо, даже излишне резко говорил, посматривая на стоящего рядом с ним крепко сбитого генерала:

   — Вам, генерал Рослый, в течение ночи отрезать и уничтожить переправившуюся дрянь. Полагаю, что сделать это целесообразно путём фланговых встречных ударов с Терской и Кизляра. Резервом корпуса нанести фронтальный удар на Предмостный. Считал бы необходимым переправить в район Павлодольской на северный берег Терека сильный отряд, который активными действиями на Моздок сковал бы силы противника.

   — Думаю, это будет батальон 9-й бригады, — высказал мнение находившийся тут же командующий 9-й армией генерал Коротеев.

   — Видимо, так. В бригаде десантников бойцы, подготовленные для действий в тылу врага, — согласился Масленников.

11-й гвардейский стрелковый корпус был сформирован из частей воздушно-десантных войск. Это были хорошо обученные части, способные к операциям в сложных условиях.

Идея командующего Северной группой состояла в том, чтобы, применяя все имевшиеся вблизи угрожаемого участка силы, концентрическими ударами сбить противника с плацдарма и отбросить его за Терек. Для этой цели использовались не только стрелковые части, но и артиллерия, авиация, танки, инженерные батальоны, дивизионы гвардейских миномётов.

Так, подразделения 121-го армейского инженерного батальона должны были заминировать пути движения на юг из Предмостного, чтобы сковать манёвр танков. Сюда же выдвигались противотанковые артиллерийские части, которые, заняв огневые позиции на вероятных направлениях вражеских танков, уничтожили бы их прямой наводкой.

Предусматривались меры на случай прорыва противника на юг. Теперь уже было ясно, что свои основные усилия он направит на захват Малгобека с расположенными вблизи нефтяными промыслами. В район Пседах выдвигался стрелковый полк из 176-й дивизии, а в Вознесенскую — 249-й отдельный танковый батальон.

Овладение врагом Предмостным и Кизляром ставило в затруднительное положение соседнюю, 10-ю гвардейскую бригаду, левофланговый батальон которой защищал станицу Терскую. Создалась реальная угроза выхода пехоты и танков противника в тыл оборонявшемуся здесь 1-му стрелковому батальону.

Для усиления фланга командир бригады полковник Бушев распорядился в течение ночи закрепить позиции и одновременно перебросил сюда 2-й батальон, усиленный артиллерийским дивизионом и ротой противотанковых ружей. Батальон занял оборону южнее Терской фронтом на запад.

Сапёрам была поставлена задача минировать в продолжение ночи танкоопасные направления.

Ночь на 3 сентября была ненастной и напряжённой. Отбивая контратаки наших войск, враг лихорадочно торопился перебросить на захваченный плацдарм живую силу и технику.

К утру ему удалось сосредоточить в районе Предмостного свыше полка пехоты и до двадцати танков. В районе Кизляра силы были несколько меньше, однако и здесь он начал наступать.

К полудню после напряжённого боя противнику удалось потеснить подразделения 8-й гвардейской бригады к югу, и левый фланг соседней, 10-й гвардейской бригады, оборонявшей Терскую, оказался открытым.

Несмотря на упорное сопротивление батальона, которым командовал капитан Диордица, враг захватил Терскую.

В силу сложившейся обстановки 10-я гвардейская бригада была вынуждена развернуть свой фронт обороны на запад, воспрещая распространение противника не только на восток, но и к югу, в направлении Терского хребта.

Овладев станицей Ищерской, враг повёл наступление на станицу Червлёную. Станица эта имела важное значение, так как являлась железнодорожным узлом. Кроме того, в этом районе находились мосты через Терек и Сунжу. Естественно, что подобное обстоятельство не могло не привлечь внимания врага.

И действительно, разведка донесла, что противник движется к Червлёной, в колонне сорок танков.

Располагавшаяся здесь стрелковая бригада выдвинулась и заняла боевые позиции. Сюда были направлены два бронепоезда: «Комсомолец Дагестана», имевший на вооружении 107-миллиметровое орудие, и поезд «НКВД» с 75-миллиметровой пушкой. Дивизиону бронепоездов поставили задачу не допустить прорыва через железнодорожное полотно танков противника.

На рассвете грозные машины выкатили в указанные места западнее Червлёной и заняли боевые позиции.

Железнодорожное полотно пролегало по лощине, и поезда в ней скрывались от наблюдения врага. Возвышались лишь башни.

Капитан Визирякин стал следить. Вдали параллельно железнодорожному полотну проходила дорога, по которой должны были выдвигаться танки. Но танков не было, только в сторону Червлёной пропылил бронетранспортёр. Капитан так и не понял, свой он или чужой, потому что было далеко и по-прежнему тихо.

«Уж не ложная ли тревога?» — подумал Визирякин. Но тут километрах в полутора от того места, где был бронетранспортёр, прогремело. В небо взлетела туча пыли. Наблюдатель на площадке доложил:

   — Полотно взорвано!

А из лощины выкатил бронетранспортёр. Путь отхода бронепоезда был отрезан.

Послали разведку. Так и есть: рельсы перебиты.

   — Восстановить путь, — распорядился капитан и приказал старшему машинисту Кириченко приблизиться к разрушенному участку.

Находившиеся в будке Пигарев и Поляниченко дали паровозу задний ход.

Но едва бронепоезд выкатил из укрытия, как вдали появились танки и открыли по бронепоезду огонь. Ремонтники, призванные в армию рабочие города Каспийска, на ходу соскочили с поезда и побежали вдоль полотна. Бронепоезд же покатил вновь на своё место.

Танки шли вначале колонной, потом их строй расчленился: одни продолжали путь к месту взрыва, другие развёрнутым строем направились на бронепоезда.

   — Огонь! — скомандовал капитан Визирякин.

Орудие выстрелило, и на редкость точно. Удар пришёлся в головной танк, прямо в борт. Он остановился, густо задымил.

Танки сразу же стали расползаться, словно серые жуки на поле.

Ободрённые удачей артиллеристы работали сноровисто. Второй танк подбил расчёт орудия лёгкого бронепоезда.

Приблизившись, танки открыли по бронепоездам огонь. Несколько снарядов угодило в бронеплощадку, однако повреждения были не очень значительными.

Полтора часа продолжался бой. Потеряв шесть танков, противник отошёл...

Таким образом, и 3 сентября прошло в напряжённых боях. Попытки отбросить врага за реку были безуспешны. Но решение командующего на ликвидацию вражеского плацдарма не снималось. Более того, генерал Масленников решил в течение ночи на 4 сентября подтянуть ещё большие силы к угрожаемому участку и с утра контратаковать противника вновь.

Принимая решение на уничтожение вражеского плацдарма, генерал Масленников распорядился переправить на северный берег Терека батальон из 9-й стрелковой бригады.

Выбор пал на гвардейский батальон капитана Бабича, находившийся во втором эшелоне. Солдаты видели, как дерутся «братские» подразделения бригад, и с нетерпением ожидали, когда вступят в бой и они.

В полдень комбата срочно вызвали на наблюдательный пункт, откуда командир бригады руководил боем. Капитан Бабич появился в то время, когда гитлеровцы после короткого артиллерийского налёта снова перешли в атаку. Вблизи наблюдательного пункта то совсем рядом, то поодаль часто рвались снаряды и мины, но впереди, где располагались батальоны первого эшелона, разрывы и выстрелы слились в единый гул и треск.

Один из командиров батальонов, видимо, просил помощи, и подполковник Павловский, прикрыв рукой ухо, спокойно говорил:

   — Помог бы, да нечем. Рассчитывайте на свои силы. Главное — без паники. Бейте танки бутылками и гранатами. Продержитесь четверть часа.

Он разговаривал с таким спокойствием и уверенностью, словно вёл разговор о будничном деле.

Это был Иван Григорьевич Павловский. Службу в армии он начал с красноармейца и последовательно прошёл все командные должности — командира взвода, роты, батальона. В оборонительных боях на Украине был начальником штаба полка и командиром полка. Летом 1942 года его выдвинули на должность командира гвардейской бригады.

В последующем Иван Григорьевич принял командование дивизией, с которой побывал во многих сражениях. Его имя отмечалось в приказах Верховного главнокомандующего семь раз. Он — Герой Советского Союза, награждён тремя орденами Ленина, шестью — Красного Знамени и многими другими.

Увидев комбата Бабича, подполковник Павловский подозвал его.

   — Как стемнеет, переправить батальон сюда. — Он указал на противоположный берег Терека. — На рассвете Павлодольскую атаковать и удерживать до ночи. Держать, Бабич, любой ценой. Чем больше привлечёте на себя фрицев, тем лучше.

   — Понял. Будут ли какие-то переправочные средства?

   — Всё, что найдёте на берегу, ваше. Найдёте лодку — берите, попадётся пароход с трубой — тоже ваш. Но лучше всего используйте солому и плащ-палатки. И ещё, Бабич, советую захватить больше боеприпасов.

Для переправы нашли несколько лодок. Но о том, чтобы перевезти на них солдат, не могло быть и речи.

Комбат распорядился грузить в них тяжёлое стрелковое оружие — пулемёты, миномёты, бронебойные ружья, — а также боеприпасы. Личный же состав должен был перебираться на подручных средствах.

Не теряя времени, гвардейцы стали готовить переправочные средства: кто тащил бревно, кто пустую бочку, кто доски от забора.

   — Пригодится всё, что плавает, — поясняли солдатам сапёры-инструкторы, — но лучше всего поплавки из сена или соломы.

Они показывали, как нужно паковать в плащ-палатки сено, чтобы получить надёжный поплавок.

   — А если связать несколько поплавков да сверху настелить доски, то отделение переправится, не намочив ног, — гарантировали сапёры надёжность средств.

К вечеру тучи сгустились, начал сеять мелкий дождь. Над рекой поднялся туман, и вскоре густая молочная пелена плотно обволокла и реку, и её берега.

Первыми начали переправу разведчики во главе с младшим лейтенантом Буниятовым. Напутствуя их, командир батальона сказал:

   — Переправитесь, сразу же разведать подходы к Павлодольской. Будет возможность — захватить «языка».

Разведчики тенями скользнули к реке, и ночная мгла накрыла их. В шорохе дождя несколько раз плеснуло в реке и стало тихо.

Вырвавшись из горных теснин, Терек здесь, на равнине, широко разлился и немного усмирил свой бешеный норов. Однако и при этом течение оставалось сильным. Прежде чем разведчики достигли противоположного берега, их отнесло едва ли не на километр.

Ещё с четверть часа ушло на то, чтобы собраться.

   — А теперь к станице...

Вслед за разведчиками начали переправу стрелковые подразделения. Первой пошла рота старшего лейтенанта Богданова. Изредка в мутной от тумана высоте повисали ракеты, но туман надёжно укрыл переправляющихся.

К полуночи батальон был уже на противоположном берегу. Не успели роты, выстроившись в колонны, направиться к станице, чтобы, овладев ею, занять на окраине оборону, как разведчики доставили схваченного в станице «языка».

Капитан Бабич посветил на него — молодой толстощёкий парень со светлыми взлохмаченными волосами, без пилотки. То ли от холода, а может, от страха у него мелко тряслись губы.

   — Хай ль Гитлер! — вскинул он вдруг руку.

Разведчик, не удержавшись, хлопнул его прикладом по заду.

   — Зараза вонючая! Сам обделался, а лает.

Пленный сказал, что он солдат из 370-й пехотной дивизии, из тыловой команды, что в Павлодольскую они прибыли накануне и что в станице немного солдат: все части располагаются севернее.

Одна из рот получила задачу без лишнего шума уничтожить находившихся в станице гитлеровцев.

   — Он вам покажет, где их найти. Забирайте его с собой, — указал комбат на пленного.

К утру станица была в руках гвардейцев. Рота старшего лейтенанта Богданова заняла позиции на её окраине, оседлав дорогу, по которой должны подходить немецкие части. Взвод младшего лейтенанта Рябошапки был на самом ответственном участке. На одном фланге укрылся пулемётчик Прокопенко, на другом — расчёт противотанкового ружья рядового Клочкова.

Земля оказалась мягкой, податливой. Орудуя лопатками, гвардейцы к рассвету окопались. Туман мало-помалу рассеялся, и вдали на дороге из Прохладного появились автомобили.

   — Приготовиться к бою-ю! — пронеслось по цепи.

   — Ну, Семён, держись! — предупредил второго номера, Кащука, наводчик противотанкового ружья Клочков.

Он неторопливо оттянул за рукоятку затвор ружья, а Кащук быстро вогнал патрон.

Василий Клочков был удивительно спокоен, будто на стрельбище. Он изготовился и, наведя ружьё на головную машину, повёл за ней ствол.

   — Огонь!

Выстрел ружья был как удар грома. Головная машина, проехав немного, встала.

   — Одна готова! — закричал Семён. — Бей по второй!

Василий прицелился во вторую. Выстрел! Из капота потянулся дымок.

   — Заряжай!

Но затвор заело.

   — Подожди!

Второй номер вскочил, схватил ружьё и с силой ударил прикладом о землю. Затвор подался вперёд.

Зарядив ружьё, Клочков снова стал стрелять.

Обычно на стрельбище, когда Василий бил из ружья, он затыкал уши ватой. А тут забыл, и после третьего или четвёртого выстрела заныло плечо. Отдача ведь сумасшедшая: патрон весит чуть ли не двести грамм!

Выскочившие гитлеровцы открыли огонь. Вначале над головой засвистели пули, потом «закрякали» миномёты. А ещё немного времени спустя на дороге показались танки.

Они шли медленно, покачиваясь на неровностях, иногда останавливались и вновь шли.

Клочков начал деловито, не торопясь, устанавливать длинноствольное ружьё.

   — Сошки закрепи, — приказал он Семёну.

Кащук выполз из окопа и лежа, не поднимая головы, утопил ножки ружья в мягкую землю до самых ограничителей. Ружьё приобрело устойчивость.

А танки всё приближались. По ним ещё не было сделано ни одного выстрела. Казалось, на окраине станицы нет ни души, все вымерли. Даже миномётчики младшего лейтенанта Степанова, укрывшись в станице за домами, с напряжением ждали команды. Выжидали и бронебойщики.

Человек живёт долгие годы. Если перевести на минуты, то их наберётся не одна сотня тысяч, а может, и больше. Но из великого множества минут есть такие, в которые человек высвечивается, будто рентгеном. Минуты эти недолгие, и в них проявляются все те качества, какие приобрёл человек за жизнь: мужество и стойкость, воля и решимость и, конечно же, сила любви к своей Родине и убеждённость. И, кажется, что всё то время, когда человек жил, было лишь подготовкой к ним.

Такие минуты теперь наступили для гвардейцев батальона капитана Бабича.

Когда танки, а вслед за ними цепи автоматчиков приблизились на дальность броска гранаты, командир взвода младший лейтенант Рябошапка выстрелил, и сразу же на цепи гитлеровцев и шедшие впереди их танки обрушился шквал огня.

Ближний танк, в который целился Василий Клочков, вспыхнул после первого выстрела. Вначале задымило на его корме, потом вырвался огненный язык. Из танков выскочили гитлеровцы в синих комбинезонах, и по ним ударили из автоматов.

Клочков хотел было стрелять во второй танк, но тут по расчёту хлестнули из миномётов. Клочков и Кащук едва успели спрятать ружьё в окоп, как мина упала почти в то место, где оно стояло. Не успевший укрыться Кащук был ранен...

Первая атака врага была отражена. Противнику удалось полукольцом охватить станицу. Бой теперь уже продолжался на северной и северо-восточной окраинах. На отдельных участках гитлеровцы захватили дома, и кое-где гвардейцы вступали врукопашную. Сзади простиралась широкая пойма реки.

Вскоре налетели самолёты. Было видно, как стремительно приближался узконосый, с тонкими крыльями стервятник. От него отделились и с воем понеслись, увеличиваясь в размере, две бомбы. Самолёт взмыл вверх, а за ним пикировал другой. Кто-то вскрикнул, кто-то ругнулся, затем последовал взрыв. И ещё, ещё...

Одна из бомб взорвалась рядом с наблюдательным пунктом младшего лейтенанта Рябошапки. Он лежал, иссечённый осколками. Лицо раненого стало неестественно бледным, восковым, глаза запали, отчего заострившийся нос казался большим. Фуражка спала, обнажив лоб в глубоких складках и чёрные волосы.

   — Потерпи, Петя, — склонилась над ним санинструктор Таисия Наследникова.

Гимнастёрка раненого была в крови.

   — Пи-ить, — простонал он.

Девушка отвинтила пробку и поднесла флягу к посиневшим губам. Придерживая голову раненого, осторожно влила в рот несколько капель. Он выпил и бессильно склонился.

Расстегнув карман гимнастёрки, Тая достала партийный билет, воинскую книжку, письмо с фотографией женщины. И партийный билет, и письмо, и фотография тоже были в крови...

До темноты шёл этот неравный бой. Против батальона гвардейцев враг бросил почти два полка 370-й пехотной дивизии. По планам своего командования эти части должны были находиться на плацдарме, но вынуждены были оставаться на северном берегу.

Ночью по приказу командования батальон незаметно оторвался от противника и возвратился через Терек в расположение своей бригады.

А противник утром предпринял массированный авиационный удар по станице Павлодольской. Сотни бомб были сброшены на пустое место.

Тот бронетранспортёр, что двигался впереди танков, был разведкой группы. Возглавлял её гитлеровский капитан.

По дороге к станице Червлёной бронетранспортёр догнал идущую от Терека большую отару овец. Подгоняемые пастухами, животные двигались плотной серой массой. Бронетранспортёр под улюлюканье фашистов врезался в отару.

   — Эй, что делаешь? Зачем такое? — закричал старый чабан Бекташев.

Ревел двигатель машины, блеяли овцы, разъярённые псы норовили вцепиться в колеса. Долговязый гитлеровец, перегнувшись через борт, выпустил по ним автоматную очередь. Чёрный кобель с визгом перекувыркнулся и судорожно задёргался на пыльной земле.

Наконец бронетранспортёр выбрался из отары и подкатил к старшему чабану, продолжавшему кричать и размахивать длинной герлыгой.

   — Куда гоните овец? — коверкая слова, спросил долговязый ефрейтор.

   — Туда, — махнул герлыгой чабан. — Зачем овец давил?

Но немец не удостоил его ответом..

   — Туда? Кизляр? — спросил он восседавшего на небольшом гривастом коньке горца. — Туда неможно.

Наклонившись к сидевшему рядом с водителем офицеру, ефрейтор стал что-то говорить.

   — Найн! — воскликнул тот. — Цурюк!

Переводчик понятливо кивнул.

   — Эй! На Кизляр неможно! Всем назад!

   — Зачем назад? Овцам на пастбища надо! Там корм! — попытался возразить чабан.

   — Назад! Не будешь назад, будем стреляйт! Пу!

Бронетранспортёр покатил дальше. На дороге лежали изувеченные овцы. Один баран пронзительно блеял, волоча по земле ноги. Скулил, затихая, чёрный кобель.

   — Что делать будем? — спросил Бекташев чабанов.

Их было шестеро, самый молодой — семнадцатилетний сын Бекташева Хафиз.

   — Ты, Осман, старший. Как скажешь, так и будем делать, — ответил один из чабанов.

   — Если слово за мной, то я решаю гнать овец дальше, как велел председатель.

   — А если гяуры вернутся? — высказал опасение один из чабанов.

   — Мы свернём с дороги, погоним там, — указал в противоположную от Терека сторону Бекташев.

   — Что же, быть по-твоему, — согласно закивали чабаны. — Погоним овец дальше.

Собранная отара снова двинулась в путь.

Спустя немного времени по дороге, с которой они свернули, пропылила длинная колонна танков. А впереди и правее загромыхала пальба.

Был уже полдень, когда неожиданно из-за холма появился бронетранспортёр, тот самый, что повстречался утром. Он уже почти миновал отару, как вдруг вернулся.

   — Хальт! — махнул рукой гитлеровец, подкатив к Осману Бекташеву. — A-а, это есть опять ты! Почему гнал овец Кизляр? Туда неможно! Тебе ми говориль?

Осман молчал.

Сидевший в бронетранспортёре капитан что-то сказал, и гитлеровец продолжил:

   — Герр хауптман даль бефель — как это? Приказ: всех собирайт.

Он начал кричать, подзывая чабанов.

Хафиз подошёл последним, когда из бронетранспортёра уже вышел капитан, а за ним и другие гитлеровцы.

Высокий сутуловатый офицер, не глядя на чабанов, медленно расхаживал, разминая затёкшие ноги. Осман слез с коня и стоял впереди.

   — Немецки приказ нужно выполняйт, — произнёс гитлеровец. — Кто его не выполняйт, того мы расстреляйт. Ферштейн? Ти, — он ткнул пальцем в Османа, — ти будем расстреляйт.

Бекташев не успел даже слова произнести в ответ, как два гитлеровца схватили его под руки, отвели в сторону и толкнули. Осман упал. И тотчас прогремела очередь. Хафиз едва сдержал себя, чтобы не броситься на убийц. Сжав кулаки, он стоял с побелевшим лицом. Чернобородый чабан крепко схватил его за руку, но Хафиз не чувствовал впившихся в тело пальцев. Потом, не выдержал, бросился к истекающему кровью отцу.

Он не слышал, что говорили немцы, и не видел, как они уехали. Он был словно во сне.

А когда отца хоронили, двое чабанов сказали, что вернутся: заберут с собой часть овец и погонят их назад. Но остальные с ними не согласились:

   — Мы пойдём к Кизляру.

   — А я останусь тут, — заявил Хафиз.

   — Как тут?

   — Найду наших и отомщу за отца.

Ему никто не возражал.

Ночью Хафиз спал вместе с чабанами, а на рассвете тронулся в путь. Выйдя к Тереку, он нашёл у берега корягу, с её помощью перебрался на правый берег и угодил, на своё счастье, прямо в руки нашего охранения.

Горца привёл во взвод разведчик.

   — Комбат приказал зачислить в твой взвод, — объявил он младшему лейтенанту Овечкину.

Хафиз был в лохматой бараньей шапке, на плечах рыжий заношенный чекмень, вместо сапог самодельные лапти из сыромятной кожи.

   — Что у меня, ополчение? — попробовал возразить Овечкин.

   — Не знаю. Только приказ надо выполнять.

Сопровождающий ушёл.

   — Ты откуда? — спросил новичка младший лейтенант.

   — Оттуда, — ответил горец и махнул рукой в сторону Терека.

   — Ладно уж... Раз направили, стало быть, служи, как и все...

На рассвете 30 августа противник начал переправу у острова Али-Юрт. Оборонявшийся здесь стрелковый взвод подпустил гитлеровцев, а затем открыл по ним сильный огонь. Вскоре подоспели бронебойщики, ударили из противотанковых ружей по бронетранспортёрам. Им удалось подбить три машины.

Ночь на 1 сентября выдалась погожей и тихой. С заходом солнца летний зной сменился прохладой, и от Терека потянуло сыростью.

Направляя Алексея Быткова с напарником в секрет, младший лейтенант Овечкин предупредил:

   — Глядите в оба! Особенно за тем берегом. В случае чего немедленно доложить! И себя не выдавать! Не курить, не разговаривать! Да не засните! Помните, что произошло у Чапаева?

   — То, что произошло, все знают: не раз смотрели фильм. А вот как доложить, если что заметим? — спросил Алексей.

— Сам продолжай наблюдать, а Бекташева ко мне, — ответил взводный командир. — А вы, Бекташев, смотрите не заплутайте в темноте. И бегом: одна нога там, вторая — здесь...

Мысли унесли Алексея в Ростов-на-Дону, где находились отец и мать и где тоже были немцы. Как же далеко забрались фашисты! Неужели не выкурят их?! И ещё он думал, что завтра уже осень и с первым её днём наверняка начнутся нелёгкие бои.

А что оставалось делать, когда нельзя ни курить, ни слова вымолвить! Его напарник, Хафиз Бекташев, закутался в шинельку, уткнул горбатый нос куда-то в подмышку и тихо посапывает. А он, Алексей, должен слушать шорохи ночи, вглядываться в темень, ожидая, когда кончится смена.

Звёзды мерцали, подмигивали, и ему чудилось, что они переговариваются и никак не могут высказаться до конца и что, если вслушаться, то можно уловить шелест. Он затих, стараясь услышать звёздный шорох, но вместо него в ночной тиши отчётливо прогремела далёкая автоматная очередь, и Алексей увидел, как стремительно полетели за реку три зеленовато-голубых светляка.

Тотчас с противоположного берега взмыли одна за другой в разных местах ракеты. Алексей припал к земле. Пока слепящий комок описывал крутую дугу, он успел разглядеть в торопливом мертвенном свете и чёрную воду реки, и глухую стену опушки рощи, и шелестящий слева камыш.

Ракеты погасли, и снова всё погрузилось в черноту.

Ядро заставы, как называл младший лейтенант занимаемую взводом позицию, располагалось позади, на круче. Туда вела по крутому склону тропа.

Алексей представил себе Овечкина. Небольшого роста, с обгоревшим носом, он походил на задиристого подростка. Ничего не было в нем командирского, лишь вырезанный из жести квадратик — «кубарь» — на желтовато-серой петлице указывал на его начальствующее положение. Однако же все его слушались, далее побаивались, и приказы выполняли беспрекословно.

Наступила полночь. Речная свежесть уступила место промозглой прохладе. Земля отдала тепло и холодила, заставляла ворочаться с боку на бок, подтягивать колени под короткополую пехотную шинельку. Алексей отвернул воротник, на самые уши натянул пилотку.

Они договорились, что через два часа Хафиз сменит Алексея. По расчётам солдата, два часа уже прошли, но, боясь ошибиться и разбудить напарника раньше времени, он терпеливо выжидал. А время тянулось томительно медленно, ползло улиткой.

   — Хафиз! — Не выдержав, Алексей толкнул напарника. — Просыпайся!

Тот будто ждал этого: приподнялся, сладко зевнул, подёргал плечами от холода. Затем посмотрел на небо и определил:

   — Утро нескоро. Теперь ты спи.

Алексей втянул голову в плечи, сунул руки в широкие рукава и затих. Он прислушался, не спит ли Хафиз, но тот повторил:

   — Ты спи, спи. Я спать не буду.

В полночь Хафиз услышал, как всплеснула вода, потом заскрежетало. Горец насторожился.

   — Слыхал? — прошептал он и ткнул напарника в бок. — Немцы!

   — Где? — разом отозвался тот.

Они затаились, цепко вслушиваясь в шорохи ночи. Долго ждать не пришлось: до слуха явственно донеслось движение вёсел.

   — Беги к младшему лейтенанту! Доложи, что немцы переправляются.

Хафиз бесшумно растаял во тьме.

Когда примчался Овечкин с солдатами, немцы уже перебрались на нескольких лодках. Различались их негромкие голоса, лязг металла. Они опять заняли рощу, из которой их выбили днём.

Расположив взвод в боевую линию, Овечкин выпустил ракету. Едва она погасла, как на солдат обрушился град свинца. Гитлеровцы били из автоматов и пулемётов. Пули, казалось, летели над самой головой, заставляя вжиматься в землю.

Появился телефонист с катушкой кабеля на боку.

   — Мы от миномётчиков. Где командир?

   — Ложись! — приказал Овечкин. — Я командир.

И ещё кто-то упал рядом.

   — Какая обстановка?

   — Сам не видишь, что ли? — недовольно ответил младший лейтенант.

   — Что тут видеть? Темно, как в животе у негра... Я командир минвзвода.

   — В роще немцы, — унял свой пыл Овечкин. — Туда и бей из миномётов.

Прикрывшись полой шинели, миномётчик посветил фонариком на карту.

   — Огневая! — позвал он в телефонную трубку. — К бою! По пехоте...

Через несколько минут перед позицией взвода захлопали мины. Они рвались гулко, были видны всплески огня на месте падения.

А затем вблизи рощи стали рваться снаряды: в бой вступила артиллерия.

К рассвету обстановка прояснилась: противник сумел высадить на правый берег батальон автоматчиков. Силы сами по себе небольшие, однако всякое форсирование с этого и начинается: вначале маленький плацдарм — пятачок со взводом вцепившихся в него пехотинцев — а потом уже там оказываются и значительные силы.

Бой продолжался весь день. Лишённый возможности отойти, противник дрался с упорством обречённого, но к вечеру его удалось оттеснить в прибрежную лесную чащу.

Взводу Овечкина была поставлена задача уничтожить оставшихся. Алексею Быткову, Хафизу и ещё трём солдатам удалось прорваться почти к берегу. Но вдруг справа от них вырос гитлеровец. Не вскидывая автомата, прямо от бедра, он выпустил длинную очередь. Пули защёлкали по листьям, ударились в стволы деревьев.

Всё это длилось какие-то секунды, но Алексей успел заметить высокую, худую и слегка сутулую фигуру немца, распахнутый френч с рядом оловянных пуговиц и фуражку с высокой тульёй. Офицер! Солдат будто сфотографировал его.

   — Оставайся здесь! Я сам его! — крикнул Хафиз и скрылся в чаще.

Горец бросился не к лесу, где исчез гитлеровец, а правей. Ему часто приходилось охотиться, и он знал, что нужно отрезать путь отхода врага, прижать его к реке.

Он скользил, беспокойно поглядывая влево. Солнце склонялось, вот-вот в рощу вползут серые сумерки. К чувякам липла грязь, он оступался, то и дело проваливался в скрытую под опавшими Листьями воду.

Выстрел прогремел неожиданно, и в тот же миг с головы горца слетела шапка. Он упал, и над ним просвистели пули, просто чудом не задев его.

   — Не уйдёшь, шайтан!

Цепко всматриваясь в чащу, Хафиз ящерицей отполз с сторону и тут увидел длинноногого. Тот оглядывался, выискивая горца, и сразу же присел, задев ветку.

Но этого горцу было достаточно. Он быстро вскинул винтовку, затаился и, взяв немного ниже ветки, нажал на спуск...

Когда Алексей подбежал к Хафизу, тот с винтовкой в руке описывал мелкими семенящими шажками кольца вокруг неподвижного врага.

   — Ты что это, Хафиз?

Но горец будто не слышал.

   — Хафиз!

   — Что Хафиз? Зачем кричишь? Хафиз месть отмечает. Хафиз рассчитался с кровником, который убил моего отца.

Зуммер полевого телефона загудел настойчиво и требовательно.

   — Ноль-первый слушает, — поднял трубку комбриг, слегка сутуловатый генерал-майор с боевыми орденами на гимнастёрке.

Звонили из штаба армии.

   — Ожидайте гостей.

   — Когда и каких?

   — Больших. Поехали к вам. — И в трубке щёлкнуло.

Генерал Кудинов командовал морской стрелковой бригадой, находившейся в резерве 9-й армии. Сегодня бригада должна была с утра вступить в бой, однако к намеченному сроку не подошли приданные части и ещё не подтянулись артиллерийские дивизионы, которые должны были прикрыть моряков огнём. Ввод в бой потому задерживался. Впереди уже с ночи гудело: там шло сражение.

   — Пост наблюдения докладывает: курсом на юг идёт девятка немецких самолётов. — Перед генералом вырос лейтенант — дежурный по штабу.

   — Объявите «воздух»!

   — Уже передают.

Послышались частые звуки: били о снарядную гильзу.

— Во-озду-ух! Во-озду-ух!

Загремела басовитая дробь пулемёта, вслед затем залаяли орудия малой зенитной артиллерии. Они стреляли отрывистыми короткими очередями, с равными промежутками.

Сквозь пальбу зенитных орудий, пулемётов и непрерывные винтовочные выстрелы просочился нарастающий и стонущий гул немецких бомбардировщиков.

Генерал вышел из блиндажа и увидел, как солдаты-бронебойщики стреляли из противотанкового ружья по самолётам. Один стоял и, упираясь в сошки, удерживал на плече длинный ствол, а другой с колена прицеливался в самолёт. К самолёту стремительно тянулись цветные трассы пулемётных очередей, вокруг вспыхивали облачка. А в гуще этих облачков плыли тупорылые двухмоторные самолёты с широко расставленными колёсами. Солдаты за вид называли их «лапотниками».

Зайдя со стороны солнца, передний «лапотник» клюнул носом и, зловеще завывая, устремился в крутом пике вниз.

Заливающийся рёв моторов, скороговорка зениток, пулемётные очереди и близкое уханье противотанкового ружья — всё слилось в непонятный хаос звуков.

Не успел отбомбиться последний из девятки, как в строй пикировщиков врезалась пара наших истребителей. Один из бомбардировщиков вспыхнул. Вначале от него потянулся тонкий, едва заметный след чёрного дыма, который с каждой секундой разрастался, становился шире и заметней. И даже когда самолёт повернул назад и скрылся в мутном мареве жаркого дня, след на небе остался.

Бригада находилась в исходном положении почти с утра. Её батальоны разместились в боевом порядке ротных цепей, в которых они должны подняться в атаку. Бригада прибыла из-под Москвы, там её воины — вчерашние моряки — получили первое крещение на сухопутье. Здесь же, на Кавказе, им предстояло продолжить свою гвардейскую славу.

Позади начинались склоны Терского хребта, изрезанные лощинами с зарослями кустарника и низкорослых деревьев. Где-то располагались и скрытые танки, которые должны были поддержать моряков. Заняли огневые позиции артиллеристы.

В это время к наблюдательному пункту и подкатили три юрких автомобиля. В переднем находился командующий 9-й армией генерал Коротеев.

Накануне командующий Северной группой войск Закавказского фронта Масленников -принял решение провести контратаку уже армейским резервом — 62-й морской стрелковой бригадой — и силами 11-го гвардейского корпуса, возложив ответственность за непосредственную подготовку ударов на командующего 9-й армией генерала Коротеева.

Для этой цели создавались две контрударные группы. В первую группу вошла 62-я морская стрелковая бригада, усиленная 294-м отдельным танковым батальоном и истребительно-противотанковым артиллерийским полком и поддержанная артиллерией 11-го гвардейского корпуса. Группа должна была контратаковать противника из района Вознесенской и Малгобека в направлении Предмостного.

Вторую группу возглавил командир 1-й гвардейской бригады полковник Бушев. В неё вошли части и подразделения этой бригады, а также стрелковый полк 417-й дивизии и танковый батальон. Группа должна была нанести удар по противнику с востока, в направлении Терской.

Для проведения намеченной перегруппировки отводилась ночь, чтобы с утра 4 сентября нанести противнику решительный удар. Но враг сумел упредить его.

День стоял солнечный, знойный. Не спускаясь в окоп, командарм Коротеев зашёл в тень куста. Генерал был выше среднего роста, широкогрудый. Лицо волевое, у глаз стрелочки морщинок, отчего взгляд казался острым и строгим.

Он снял фуражку, и на выпуклом лбу шнуром пролёг красноватый след.

В командование армией генерал Коротеев вступил всего три дня назад. В Советской армии он находился с 1918 года, а до того служил рядовым царской армии. В Гражданскую войну, командуя взводом и ротой, дрался с белогвардейцами на Дону и у Царицына, а также с белыми бандами в уральских степях. В 1938 году принял стрелковую дивизию. Участвовал в освободительном походе в Западную Белоруссию и в советско-финляндской войне.

После боев на Кавказе генерал Коротеев, командуя армиями на многих фронтах, успешно действовал во многих сражениях. За умелое руководство войсками при форсировании реки Одер и в боях в Висло-Одерской операции ему было присвоено звание Героя Советского Союза. Его грудь украсили три ордена Ленина, четыре — Красного Знамени, орден Суворова, три — Кутузова, орден Богдана Хмельницкого — все 1-й степени.

Умер Коротеев в 1953 году в звании генерал-полковника.

Несмотря на значительные потери, противник не отказывался от прорыва к Грозному. 5 сентября его части вновь атаковали наши позиции. На этот раз главный удар они направили на Вознесенскую, занимавшую в обороне ключевое местонахождение. С высот можно было контролировать Алханчуртовскую долину, а кроме того, разобщались оборонявшие Грозный и Малгобек группировки наших войск.

Развивая наступление на Вознесенскую, противник продолжал переправлять через Терек основные силы 111-й пехотной и 3-й танковой дивизий.

К исходу дня ему удалось пробить четырёхкилометровый коридор на стыке позиций 8-й и 9-й гвардейских стрелковых бригад. С большим трудом гитлеровцев остановили.

В тот вечер на участке обороны 10-й гвардейской бригады произошёл такой случай.

Занимаемая бригадой позиция начиналась у Терека и тянулась к югу. Впереди проходила полевая дорога.

Один из батальонов оборонялся вблизи разрушенного селения. Взвод младшего лейтенанта Зинченко, располагаясь на фланге, несколько впереди других подразделений, взял под обстрел тянувшуюся неподалёку дорогу.

Солдат-наблюдатель увидел пыливший по ней автомобиль.

   — По дороге на Вознесенскую вижу машину! — по-уставному доложил он командиру.

   — Дайте бинокль, — потребовал младший лейтенант.

Объезжая выбоины и рытвины и оставляя за собой шлейф пыли, по дороге в сторону хребта двигался легковой автомобиль. Ехал он к Вознесенской, туда, где были передовые немецкие части.

   — Может, ударить из бронебойки? — предложил наводчик противотанкового ружья.

   — На всякий случай заряди. Но без команды не стрелять!

   — Не иначе, как начальство катит.

И вдруг к полной неожиданности автомобиль свернул в их сторону.

   — Что за чёрт!

   — Ну пусть подкатит ближе, я ему влеплю.

Автомобиль с ходу проскочил немецкий передний край, который находился в трёхстах метрах, и продолжал ехать дальше.

   — А может, это наши разведчики? — высказал догадку бронебойщик.

Автомобиль между тем приблизился настолько, что офицер разглядел в нем водителя и двух человек.

   — Наши это! Я же говорил, что это наши! Разведчики! — настаивал бронебойщик.

Но автомобиль остановился, потом дал задний ход и начал разворачиваться.

Солдаты схватились за оружие. Бронебойщик приложил к плечу приклад.

   — Фрицы! Заехали не туда!

   — Огонь! — скомандовал Зинченко.

Разом загремели выстрелы. Кто бил из автомата, кто из карабина. Гулко громыхнуло ружьё. Но автомобиль, словно заговорённый, продолжал двигаться.

У немецких позиций показалось несколько фигур. Согнувшись, они бежали к остановившейся наконец автомашине.

   — Сержант! — крикнул младший лейтенант. — Отсекай фрицев огнём! Андреев, Любченко, за мной!

Он выскочил из окопа.

Младший лейтенант не слышал ни выстрелов, ни проносившихся над головой пуль. Его обогнал рядовой Андреев. Он первым подбежал к машине, распахнул дверцу, и оттуда к ногам солдата вывалился водитель. Второй солдат на переднем сиденье тоже был убит. Сидевший сзади офицер пытался дотянуться до сползшей по ремню кобуре. Вторая рука была в крови. Рядом на сиденье лежала жёлтая сумка.

   — Ну уж нет! — Зинченко с силой ударил немца под живот, навалился и вырвал парабеллум. — Любченко, Андреев, живо в машину!

До армии младший лейтенант служил шофёром, лихо водил полуторку, и теперь это умение пригодилось как нельзя кстати.

Он повернул ключ зажигания, нажал на сцепление, и автомобиль ожил.

   — Что обнаружили при пленном? — спросил генерал Рослый офицера разведки. Плечистый, широкогрудый, генерал оправдывал свою фамилию.

   — В мундире офицерскую книжку да разную мелочь. А вот в сумке — существенное, — ответил тот, разворачивая карту.

Генерал склонился над трофейной картой. Он без труда узнал изображённую на ней местность от Моздока до Алханчуртовской долины с цветными значками боевых порядков полков и батальонов.

Внимание привлёк чёрный пунктир. Он начинался от плацдарма и тянулся к хребту, в обход Вознесенской.

   — Интересно, интересно... — потирая большой с залысинами лоб, проговорил генерал. — Это как раз против нашей морской бригады... А это что за надпись — «Блиц»? Это, кажется, по-немецки «молния»?

   — Точно так, — отвечал младший лейтенант-переводчик. — «Молния».

   — Возможно, условное название группы? — высказался Зинченко.

   — Может, и условное наименование, — согласился генерал. — А может, и манёвр... Где немец-то?

   — Врач делает перевязку. В плечо угодила пуля.

Пленный был невысокий и щуплый человек лет тридцати с погонами обер-лейтенанта. Светлые волосы липли колечками ко лбу. Забинтованная рука лежала на перевязи, и пустой рукав мундира болтался.

   — Майн генерал... — прохрипел он и замолчал.

Генерал посмотрел на него тяжёлым взглядом.

   — Ком, ком, — поманил он немца к столу. — Подойди ближе.

Лейтенант-переводчик тотчас повторил. Гитлеровец приблизился.

   — Спроси у него: кто он? Из какой дивизии? Куда ехал? — сказал переводчику генерал.

   — Я есть офицер связи 40-го танкового корпуса, — ответил пленный, болезненно кривя губы. — Направлялся в 370-ю пехотную дивизию, к генерал-майору Клеппу.

   — Зачем?

   — Чтобы передать распоряжение о предстоящем наступлении группы «Блиц».

   — Значит, группа «Блиц»?.. Рассказывайте дальше...

В группу «Блиц» должны были войти два пехотных полка 370-й пехотной дивизии и тридцать танков из 3-й танковой дивизии. На рассвете им надо было начать наступление. Когда группа пробьёт оборону русских, в бой вступят главные силы. В их составе сто танков и два дивизиона штурмовых орудий.

   — Это сколько же и каких орудий?

   — Двадцать четыре 105-миллиметровые гаубицы... А командир группы полковник Либендорф.

На карте пунктиром и было обозначено направление наступления этой группы. Танки должны были обойти господствующую высоту и атаковать с фланга. Высота являлась ключевой, и с её падением должна была, по замыслу противника, рухнуть вся оборона на данном участке, после чего открывался беспрепятственный путь в Алханчуртовскую долину.

   — А мы на пути этого «Блица» поставили моряков, — сказал генерал Рослый.

И вот после неудачно проведённого накануне боя немецко-фашистские войска 5 сентября опять начали наступление. Как и в прошлый раз, главный удар наносили из района Предмостного на юг, в направлении Вознесенской. Удар приходился как раз по стыку обороны 8-й и 9-й гвардейских бригад.

Не считаясь с потерями, враг вводил в бой всё новые и новые силы 3-й танковой и 111-й пехотной дивизий. К исходу дня им удалось пробить брешь, отбросив в стороны гвардейские подразделения.

Между нашими войсками оказался почти четырёхкилометровый коридор, через который могли хлынуть к Терскому хребту вражеские пехота и танки. Создалось угрожающее положение. Командование Северной группы срочно направило сюда 62-ю бригаду, усиленную танками, подтянули артиллерию. Но и противник за ночь собрал свежие силы.

С утра 6 сентября он ввёл танки и начал наступать. Ценой значительных потерь гитлеровцы за день продвинулись на юг почти на семь километров.

Упоенный успехом противник напролом лез к высоте, возвышающейся восточнее Вознесенской. Занявший на ней оборону батальон капитан-лейтенанта Цаллагова назвал высоту «Крейсер». На её склонах разместилась шестиорудийная батарея Хатулева.

Волнами шли на высоту немецкие танки. Склоны были исковерканы взрывами снарядов и мин. Высота напоминала собой клокочущий вулкан. Но защитники стойко отражали атаки.

Противник всё же вклинился в нашу оборону. Создалась выгодная обстановка для нанесения флангового удара.

Такой удар последовал. 7 сентября части 11-го гвардейского стрелкового корпуса, взаимодействуя с 62-й стрелковой бригадой и 417-й стрелковой дивизией, нанесли по противнику решительный контрудар. Ему предшествовали налёты нашей авиации и массированный удар артиллерии.

Бой продолжался весь день и обошёлся ему дорого. Оставив на поле сражения до 800 трупов солдат и офицеров, 20 танков, 7 орудий, 10 миномётов, он отошёл на двенадцать километров к северу, в район Терской и Предмостного.

С трудом отбивая наши атаки, гитлеровцы смогли-таки удержаться на плацдарме. Отбросить их за Терек не удалось.

Команда на выезд поступила неожиданно. На землю опустились сумерки, в расположение батареи прикатила дымящаяся кухня, и к ней потянулись с котелками артиллеристы. В это время и прибыл командир дивизиона.

   — Старший лейтенант Кольцов, ко мне!

Когда тот предстал перед начальством, капитан распорядился:

   — Батарее на ужин пятнадцать минут и ещё столько же на сборы. Через полчаса чтобы вас здесь не было. А выехать батарее вот куда. — Он достал из планшетки потёртую карту и ткнул карандашом в развилку дороги. — Сюда. К утру оборудовать позиции и быть в готовности отразить атаку танков. Остальные батареи к утру тоже подоспеют.

Старший лейтенант внимательно вгляделся в маршрут: вначале дорога шла по Алханчуртовской долине, вдоль канала, потом сворачивала вправо, к Терскому хребту, пролегала через большую станицу Вознесенскую и далее направлялась к Моздоку. На этой дороге и находилась нужная развилка.

   — Запомнил? — нетерпеливо спросил командир дивизиона.

   — Я сейчас на свою карту нанесу, — невозмутимо ответил Кольцов и стал делать на карте отметки.

Он понимал, что нужно торопиться, но привычка делать всё без спешки и основательно взяла верх и на этот раз.

В темноте тягачи с противотанковыми пушками подкатили к безымянному хуторку, у которого дорога сворачивала вправо и, петляя, ползла по крутому склону наверх. Миновали большую станицу и уже на перевале солдаты увидели вдали пылавший Моздок и то и дело взлетавшие у Терека ракеты. На остановке ветер донёс едва слышимые выстрелы.

В кузове одного из тягачей лежали солдаты первого орудийного расчёта. Закутавшись в плащ-палатки, они тесно прижимались друг к другу, поёживаясь от ночной прохлады, идущей от затерекских песков. В расчёте было четверо.

Командовал расчётом сержант Сотников — угрюмый, сутуловатый человек с жёлто-бурыми усами на простоватом, в глубоких складках лице. Служил он в армии давно, лет пять. Участвовал в боях и на Халхин-Голе, и под Выборгом. Войну встретил на западной границе и с боями шёл до Ростова. Трижды был ранен и трижды награждён.

Наводчиком был ефрейтор Одинцов, высокий, худой, со спокойным, будто утомлённым взглядом. В прошлом Одинцов учительствовал, знал много интересного, и все к нему относились уважительно, нередко называя Иваном Владимировичем.

Заряжающим числился Лагутко — чернявый солдат с острыми, глубоко посаженными глазами и шрамом на щеке.

Подносчик в расчёте — Арсен Карумов. Он лежал рядом с сержантом и, чувствуя как локоть Лагутко упёрся ему в бок, терпел, боясь побеспокоить товарища. Он пробовал заснуть, но сон не шёл.

Сам Арсен местный. Его станица неподалёку от Грозного. И в армию его призвали три месяца назад, зачислив в истребительно-противотанковый дивизион, который ставят на самые опасные участки, чтобы огнём преградить путь вражеским танкам.

Они лежали и каждый думал о своём. Сержанту припоминались его далёкие проводы в армию из неприметного алтайского селения Лепестки. И ещё вспоминалась жена и трое ребятишек, что ждали его там.

Ефрейтор Одинцов тоже думал о доме. Он размышлял о том, что после войны станет жить совсем иначе, чем жил до сих пор, и что с удовольствием будет учить детей и расскажет им о горе, которое принесли народу война и фашизм, о боях и обо всём, что видел за этот год. И вообще жить в мире — это великое счастье.

А Арсену вдруг вспомнилась черноглазая и стройная, как молодой тополёк, соседская дочь Соня. Ещё он подумал, что здорово будет, если вернётся после войны в родное селение с орденом и медалями, как у сержанта Сотникова. И непременно отпустит усы. Плохо только, что на лице пока пробивается редкий волос и бреется он всего раз в неделю и далее реже...

Лишь Лагутко спал, примостившись на мягком брезенте и уперев локоть в бок Арсена. При каждом толчке голова солдата качалась из стороны в сторону, но он не чувствовал этого. Солдат спит, служба идёт...

Не знали и не могли знать ни Арсен, ни сержант Сотников, ни Одинцов и Лагутко, что в предстоящей битве им была уже определена задача. И не кем другим, а самим командующим Северной группой генералом Масленниковым. Остро заточенным карандашом тот вычертил на карте скобочку с артиллерийским значком. Скобочка пересекала дорогу вблизи развилки и помещалась на направлении главного удара врага.

И солдаты мчались к рубежу, где должны были стоять насмерть, мчались, чтобы упредить вражеские танки.

В полночь батарея достигла развилки.

   — Ваша позиция здесь, — послышался голос старшего лейтенанта Кольцова. — К утру, сержант, чтобы всё было готово.

   — Всё будет в точности исполнено, — ответил Сотников.

Остаток ночи они рыли окоп, стараясь глубже в землю укрыть и себя, и эти длинноствольные пушки, прошивающие насквозь броню вражеских танков.

К утру окоп был почти готов. Он находился возле дороги. Она шла от Моздока к Малгобеку, дома которого виднелись позади в туманной дали. Город располагался на самом хребте, и по склонам возвышались нефтяные вышки с работающими круглые сутки качалками. Станица Вознесенская, которую расчёт проехал ночью, просматривалась левее.

— Да ведь это танки! — закричал Лагутко и отбросил лопату. — Танки, товарищ сержант! Вот они! Вот!

Теперь уже и Арсен узнал в неясных предметах смутные очертания танков. Они выползали из тумана то далеко справа, то там, где дорога открывалась. За танками редкой цепью бежали автоматчики.

Послышался нарастающий свист, и неподалёку от окопа разорвался снаряд. Ещё один взорвался перед бойцами, потом позади.

А танки шли. Угловатые, приземистые, с торчащими стволами орудий, они стреляли и продолжали ползти. Казалось, ничто не могло остановить их.

Прильнув к прицелу, замер Одинцов. Руки его напряглись. Они медленно, едва заметно вращали механизм наводки. И наведённый в танк ствол тоже двигался. Укрывшись за броневым щитком, напряжённо смотрел Лагутко. Пилотка у него сбилась на затылок, беззвучно шептали губы.

   — Без команды не стрелять! — Голос у сержанта был с хрипотцой. Он глядел на поле в бинокль.

Перед танками вдруг выросли разрывы снарядов. Поле заволокло дымом и пылью. Однако танки не перестали двигаться, и по мере их подхода приближались и разрывы. Наконец танки подошли так близко, что ясно обозначились не только их контуры, но и покачивающиеся стволы и даже чёрные кресты на бортах, когда машины чуть поворачивались в сторону.

Взлетела ракета.

   — Огонь! — крикнул сержант, и Одинцов дёрнул за спуск.

На броне ближнего танка мелькнула огненная вспышка, машина вздрогнула, остановилась и в следующее мгновение развернулась, подставляя борт.

   — Бей ещё! — приказал сержант.

Снова прогремел выстрел. Было видно, как снаряд угодил в цель.

   — Есть один! — закричал Арсен. — Давай ещё!

   — По серой заразе! — командовал сержант. — Беглым!

Карумов носился от сложенных ящиков с боеприпасами к пушке, едва успевая подавать снаряды. Их ловко подхватывал Лагутко и с лета вгонял в казённик.

Соседним орудиям удалось подбить ещё пять танков. Из них выскакивали гитлеровцы и бежали назад. А по ним и справа и слева стреляла невидимая пехота, отсекая от танков цепь автоматчиков. Остальные танки стали и начали медленно пятиться.

А через полчаса налетели самолёты. Они кружили в небе один за другим и каждый раз, подлетая к развилке, срывались вниз. В крутом пике, с воем они мчались к земле и сбрасывали на батарею бомбы.

Тесно прижавшись, солдаты лежали на дне окопа.

При каждом разрыве Одинцов вздрагивал и плотней прижимался к земле. Бормотал по-своему Арсен. Сержант краем глаза следил за чёртовой каруселью в воздухе.

Потом сквозь грохот они услышали пронизывающий тело вой. Он нёсся сверху и летел прямо на них. В мыслях каждого пронеслось: «Вот она, моя...»

Воздух рвануло совсем близко. В следующий миг Арсен почувствовал, как что-то тяжёлое медленно и неумолимо наваливается на него и давит, давит... «Конец», — отметило сознание. Прошла долгая минута, прежде чем он осторожно пошевелил рукой. Вторая тоже подчинилась. Ноги тоже были его. И тогда он понял, что жив.

Когда самолёты улетели, Арсен увидел над собой сержанта. Тот, тряхнув солдата за плечо, заглянул ему в глаза. Арсен глотнул воздух широко раскрытым ртом.

   — Ты слышишь?

   — Угу.

   — А я уж было подумал, что контузило.

Арсен вылез из-под обрушившейся на него земли. Совсем рядом с укрытием зияла глубокая воронка. Из неё струйками курился сизый дымок. Рядом с Арсеном лежал засыпанный Одинцов.

   — Одинцов! — толкнул его Лагутко. — Вставай, Иван Владимирович!

Но тот не отвечал. И тут они заметили, как по шее стекла скудная струйка крови. Осколок угодил в голову, и в ранке виднелся серовато-красный червячок мозга...

   — Ну вот и отвоевался, — сказал сержант, укладывая на спину безжизненное тело.

Сняв пилотку, он отёр ею лицо убитого. Затем достал из кармана его гимнастёрки партийный билет, письмо и потрескавшуюся, с помятыми краями фотокарточку. С неё смотрела молодая женщина с ребёнком на руках.

   — Жена.

Положив тело на шинель, они отнесли его в дальнюю часть окопа и покрыли плащ-палаткой.

Снова последовала атака. Обнаружив орудие, танки открыли по нему частый огонь. Разрывы ложились близко, осколки с визгом проносились над головами, бились и царапали металл пушки.

Тихо охнув, беззвучно опустился Лагутко. Арсен бросился к нему, но справа из лощинки показался танк.

   — К орудию! — Сержант вцепился в станину и пытался повернуть пушку. — Разворачивай!

Арсен ухватился за вторую станину, и вдвоём они справились с делом так, словно их было четверо.

   — Снаряд!

Арсен кинулся к ящикам, выхватил снаряд и подал его сержанту. В этот миг что-то ударило и обожгло плечо. Он тронул было плечо, но тут увидел, как пушка танка с круглым тормозом в дульной части разворачивалась в их сторону. Сверкали траки гусениц, зловеще чернело отверстие ствола. Исход поединка решали не секунды — мгновения.

С перепачканным землёй и дымом лицом, в тёмной от пота гимнастёрке, сержант лихорадочно крутил механизмы наводки.

   — Получай!

Звенящий и меткий удар танковой пушки опередил его выстрел. Но удар соседнего орудия заставил танк остановиться. Вслед за тем прогремел взрыв, и сорванная башня танка отлетела словно мяч...

Бой стих лишь к вечеру. Поле, ещё утром тихое и безмятежное, теперь лежало опалённое. Иссечённые осколками растения сникли, чернели пятна вывороченной земли. Во многих местах поднимались сизые дымки не сгоревшей взрывчатки.

Придя в сознание, Арсен осмотрелся. У разбитого орудия лежал сержант, чуть поодаль Лагутко и Одинцов.

Перед позицией темнели подбитые танки. Несколько машин горело, и чёрный дым клубился над землёй.

— Не прошли... И не пройдёте, гады!

926-й истребительный авиационный полк базировался на полевом аэродроме неподалёку от Грозного. Самолёты скрывались в лесопосадке, их выкатывали из укрытий лишь тогда, когда нужно было взлетать. После посадки их спешно заправляли горючим, вооруженцы подвозили боеприпасы, а лётчики, ожидая новую команду на взлёт, отдыхали поблизости, а чаще прямо в кабинах.

Взлетать приходилось то и дело. Противник, имея превосходство, беспрерывно бомбил наши наземные войска. Воздерживаясь от налётов на Грозный и нефтяные промыслы, его самолёты наносили удары по нашим боевым частям, местам сосредоточения резервов, наблюдательным пунктам, узлам связи и просто замеченным целям, совершая порой налёт на отдельные автомашины и даже повозки.

Хотя в то лето у нас самолётов было меньше, однако советские лётчики не только смело вступали в бои с воздушными пиратами, но и оказывали помощь нашим наземным частям. Использовались не только штурмовики, но и предназначенные для воздушных боев истребители. Снижаясь на предельную высоту, они на бреющем полёте расстреливали из пушек и пулемётов реактивными снарядами вражескую пехоту и особенно танки.

Лётчики 926-го истребительного полка за месяц боев уничтожили 43 самолёта противника. Пример мужества показывал сам командир этого полка капитан Эмиров. На его счету уже было девять сбитых немецких самолётов.

Это он, Владимир Эмиров, прибыв 26 августа с фронтового аэродрома на митинг молодёжи в Грозный, сказал:

— Товарищ! Братья и сёстры! Боевые друзья! В суровый, грозный час собрались мы с вами. Фашисты рвутся к Кавказу. Отдадим ли мы цветущий край на поругание и разграбление? Пойдём ли в немецкую кабалу?

Нет! Никогда этого не будет! Мы говорим сегодня молодому патриоту: если ты позволишь врагу войти в горы — ты не воин. Если ты отдашь ему дом свой на разграбление, отца и мать своих на смерть, невесту на поругание — ты не кавказец. Если ты не убьёшь врага — ты не джигит. К оружию, молодые горцы! Мы победим!..

О себе же, — продолжал он, — я не буду долго говорить. Долго говорить некогда. Мне надо летать, потому что победу лётчики добывают там, в воздухе. Скажу только одно: смерть фашизму, смерть немецким оккупантам!

Владимир Аллахиярович Эмиров родился на берегу Каспия, в ауле Азты. Учился в Таганроге в авиационном техникуме. Окончив его, поступил в училище лётчиков.

Свой первый боевой орден он получил за бои с белофиннами. Великую Отечественную войну Эмиров встретил в должности командира эскадрильи. В боях был вторично ранен. По выздоровлении его назначили командиром истребительного полка.

В то утро 10 сентября жизнь на аэродроме началась затемно. Механики опробовали моторы, и гул то усиливался, то затихал, а когда наступала тишина, слышался далёкий тяжёлый и неумолчный гул. Он слышался какой уже день и не стихал даже ночью. А горизонт над Терским хребтом полыхал багрово-кровавым заревом.

И вот команда. На вылет!

С севера курсом на Моздок летели бомбардировщики в сопровождении мессершмитов. Задача наших лётчиков — не допустить врага к боевым порядкам наших войск. В воздух ушла первая пара, за ней вторая. Спустя немного времени новая команда.

   — Эмиров? — Командир полка узнал голос командующего воздушной армией генерала Науменко. — Посылай ещё пару: на прикрытие Грозного с северо-запада.

Эмиров знает командующего, боевого и опытного генерала. Прошлой осенью и зимой тот возглавлял воздушную армию на Западном фронте. Рука об руку работал с самим Георгием Константиновичем Жуковым. Теперь его направили в родные места. Сам Николай Фёдорович родом из станицы Терской, что за Моздоком. Думал ли, он, крестьянский сын, что будет прославленным военачальником и что придётся драться с врагом в родных местах? Позже генерал Науменко примет участие во многих операциях Великой Отечественной войны, станет генерал-полковником, удостоится двенадцати боевых орденов...

Жизнь на аэродроме шла полным ходом. Одни «ястребки» приземлялись, другие спешно обслуживались, третьи выруливали на старт.

С соседнего аэродрома взлетели на боевое задание бомбардировщики: по дороге от Моздока к Вознесенской выдвинулись танки и мотопехота противника. Бомбовыми ударами лётчики должны нанести им потери и задержать. «Ястребкам» же Эмирова надо прикрыть своих.

   — Казаков, приготовиться! Полетим вдвоём! — скомандовал командир полка.

Лейтенант Казаков у него ведомый. Его задача — надёжно прикрывать ведущего от атак вражеских самолётов.

Капитан натянул шлем, застегнул лямки парашюта, поверх набросил тонкий ремешок планшета с картой. Высокий, подтянуто-стройный, он ловко взобрался в кабину.

   — От винта!

   — Есть от винта! — ответил механик.

Взревели моторы. Самолёты дрогнули и тронулись с места. Впереди истребитель Эмирова, за ним — Казакова. Короткий разбег — и они уже в воздухе. Всё выше, выше...

Внизу лежит земля. Она кажется привычно мирной. Лишь на склонах хребта, у Малгобека и Вознесенской клубился дым. Там уже которые сутки идёт бой.

А вот и краснозвёздные бомбардировщики. Они летят тройками. Пролетают Грозный. Над Вознесенской снижаются и, держа курс вдоль дороги, сбрасывают бомбы на колонну немецких танков и автомобилей.

Видно, как внизу у дороги вспыхивают пухлые облачка, как всплёскивается и катится вверх огненный клубок от взорванного заправщика.

   — Справа вверху мессеры! — послышался в наушниках голос Казакова.

   — Вижу!

Пара тонкокрылых, похожих на кресты самолётов, вынырнув из облака, неслась на головной бомбардировщик. Небо прочертили огненные трассы.

   — Атакую!

Капитан бросил свой истребитель наперерез врагу.

   — Справа ещё пара! — предупредил Казаков. — Прикрывай!..

   — И ещё пара!..

Двое против шести!

Вычерчивая крутые спирали и вертикали, самолёты носились в вихре стремительных атак. Надрывно выли моторы, порой звенели от перегрузки, дико свистел рассекаемый плоскостями ветер. Казалось, ещё мгновение — и самолёт не выдержит сумасшедших перегрузок, надломится и развалится на части...

Это был нелёгкий воздушный бой. Впрочем, вряд ли капитану приходилось вести лёгкие бои. Все они требуют усилий, полны неожиданностей, и малейшая оплошность оборачивается поражением...

Свой первый бой Эмиров провёл в Карелии. Возвращаясь из разведывательного полёта, он столкнулся с тремя вражескими истребителями. Лётчик не струсил, дерзко пошёл в лобовую атаку. И те не выдержали. Одного Владимир поджёг пулемётной очередью в мотор, второй вывернулся повреждённым, а третий просто удрал...

Сбросив смертоносный груз, бомбардировщики ушли, а пара «ястребков» продолжала драться в небе.

Всё в лётчике до предела напряжено. Воля, сознание, зрение, слух — всё слилось и подчинено одному: уничтожить врага. Или он уничтожит тебя.

Мессер с похожими на лезвие ножа плоскостями несётся на него. Таран? Пусть будет таран. Его, Эмирова, на испуг не возьмёшь. Он не свернёт. Лоб в лоб... «Не сверну...» «Не отверну...» Рука намертво зажала рычаг управления. Трасса пуль пришлась по плоскостям. Он даже это почувствовал, словно свинец ударил не в самолёт, а в него самого... «Не отверну...»

Гитлеровец не выдержал: взмыл вверх, подставив брюшину самолёта под огонь пушки. Свалившись на крыло, стервятник круто пошёл к земле.

— Один готов, товарищ капитан!.. Слева! Слева!..

По капоту самолёта снова хлестнула трасса пуль. Вырвался красный язычок, за ним вспыхнул огонь.

— Сбей пламя! Я прикрою! — прозвучал голос Казакова.

Эмиров бросил самолёт на крыло, пытаясь воздушным потоком сбить, но всегда послушный «ястребок» перестал подчиняться. Он ещё продолжал лететь, но это напоминало полёт птицы, теряющей силы.

Преодолевая бьющий в лицо тугой поток, Эмиров с трудом перевалился через борт. В самый последний момент, когда он уже оттолкнулся от борта кабины, струя свинца ударила по нему...

Так погиб в небе Грозного отважный лётчик из Дагестана капитан Эмиров. Позже ему было присвоено высокое звание Героя Советского Союза.

События у Грозного, между тем, осложнялись.

Когда батальон капитана Бабича из 9-й гвардейской стрелковой бригады, переправившись через реку, занял станицу Павлодольскую, немецкая группа полковника Бохенхаузена из 3-й танковой дивизии продолжала наступать на левом берегу к востоку. Ей удалось потеснить наши слабые части, продвинуться до станиц Макенской и Наурской и даже захватить их.

С целью воспрещения дальнейшего распространения противника в восточном направлении на левый берег Терека срочно перебрался находившийся в резерве 10-й гвардейский стрелковый корпус. Он включал в себя 5-ю, 6-ю и 7-ю гвардейские бригады, личный состав которых состоял из воздушных десантников и парашютистов.

Корпусу ставилась задача уничтожить врага в районе Макенской и Наурской и в дальнейшем двигаться к Моздоку, куда с юга должны были нанести удар войска 9-й армии. В результате этих действий переправившуюся у Моздока главную группировку Клейста необходимо было ликвидировать.

10 сентября главные силы 10-го гвардейского стрелкового корпуса сосредоточились у станицы Червлёной. Однако в ту же ночь на плацдарм южнее Моздока немецкое командование переправило 111-ю и 370-ю пехотные дивизии и два батальона из 13-й танковой дивизии.

Утром 11 сентября, почти в то же время, когда с востока на Моздок стал наступать наш 10-й гвардейский корпус, противник перешёл в наступление с плацдарма южнее Моздока, нанося удар по Вознесенской.

Создалась такая обстановка: наши части двигались на Моздок по северному берегу Терека, а противник шёл от Моздока на юг.

10-му стрелковому корпусу удалось лишь подойти к станице Макенской, где его части были остановлены противником. Не имея достаточных сил, бригады ввязались в тяжёлые затяжные бои с упорно обороняющимся врагом.

Генерал Масленников, оценив обстановку, принял решение усилить корпус артиллерией и другими частями специальных войск и продолжить наступление.

Через три дня, 14 сентября, после сильной артиллерийской подготовки корпус снова перешёл в наступление. На этот раз он смог прорвать оборону, и, преследуя отходящего врага, части подошли к станице Ищерской. Создались предпосылки к прорыву гвардейских бригад к Моздоку.

Немецкое командование вынуждено было бросить к угрожаемому направлению подразделения 23-й и 3-й танковых дивизий, и только со вступлением их в бой врагу удалось остановить наши наступающие части.

Более неблагоприятными были события южнее Моздока, в полосе обороны 9-й армии.

Перейдя утром в наступление мощной группировкой танков и мотопехоты, противник потеснил подразделения 9-й гвардейской бригады подполковника Павловского. К исходу дня плацдарм был значительно расширен, и ночью на него переправились главные силы 13-й танковой дивизии.

С утра 12 сентября противник возобновил наступление, и левофланговые части 11-го гвардейского стрелкового корпуса вынуждены были отойти на подготовленные по Терскому хребту позиции.

Врагу удалось вклиниться в нашу оборону и ворваться в Малгобек. Там вспыхнули напряжённые бои. Противник овладел Нижним и Верхним Курпом и, таким образом, вышел в Алханчуртовскую долину. Создалась реальная угроза его прорыва к Грозному.

В последующие дни в сражение были введены наши значительные силы, и контрударами с юго-востока и вдоль Терского хребта на запад противник был отброшен.

Однако он не отказался от намеченного плана: отражая контратаки наших войск, подтягивал свежие силы. 19 сентября он вновь перешёл в наступление, на этот раз нанося удар на юго-запад, к Эльхотово. К 24 сентября он вышел к Тереку в районе Арика и Плановского.

Наше командование ясно понимало, что в ближайшее время противник начнёт наступление на Эльхотово, чтобы прорваться через Эльхотовскую долину к Владикавказу и тем самым разобщить войска 9-й и 37-й армий, захватить входы в горы Военно-Грузинской и Военно-Осетинской дорог, а затем уже развить наступление основными силами вдоль Алханчуртовской долины и реки Сунжа на Грозный.

К тому же наша разведка донесла, что с туапсинского направления в 1-ю танковую армию переброшена сильная моторизованная дивизия СС «Викинг».

К 18 сентября конфигурация вклинения противника южнее Моздока имела форму прямоугольного треугольника. Одной его стороной была река Терек, второй — рубеж, начинавшийся от Хамидия и шедший строго на юг до селения Нижний Курп. От этого же селения линия фронта поворачивала на северо-восток в направлении Стодеревской. Именно сюда и была направлена подошедшая дивизия «Викинг».

Сознавая тщетность наступления на Грозный кратчайшим путём, немецкое командование решило на сей раз пробиться через Эльхотовские ворота. Эта зажатая горами долина, с Тереком между ними, являлась своеобразными воротами, через которые можно было прорваться к Алагиру, где начиналась Военно-Осетинская дорога в Закавказье, а также к Владикавказу.

Не прекращая боев, командование стало скрытно стягивать войска для наступления. В районе Хамидие и южнее сосредоточились части 13-й танковой дивизии, в районе Нижний Курп — 370-я пехотная дивизия. Сюда же с целью развития успеха наступления начали прибывать и подразделения дивизии «Викинг».

Оборонявшая входы в Эльхотовскую долину 37-я армия была по своему составу весьма слабой и требовала незамедлительного усиления. В связи с этим наше командование приняло решение отказаться от проведения контрударов и перейти к прочной обороне.

Одновременно для усиления грозненско-махачкалинского направления на северный берег Терека намечалось перебросить из района Лазаревской по железной дороге через Грузию и Азербайджан 4-й гвардейский Кубанский кавалерийский корпус, состоявший из 9-й и 10-й кавалерийских дивизий. Корпус предполагалось использовать для воздействия на тылы Моздокской группировки врага.

Из резерва Ставки Верховного главнокомандования в Северную группу выделялось шесть танковых бригад, три стрелковые дивизии, шесть стрелковых бригад и сто скоростных самолётов-истребителей. Для усиления обороны города Грозного была выдвинута 414-я стрелковая дивизия. Кроме того, 44-я армия, на которую возлагалась оборона подступов к Грозному, получила 402-ю стрелковую дивизию из Азербайджана.

С утра 19 сентября враг предпринял атаку против нашей ослабленной в предыдущих боях 151-й стрелковой дивизии. Имея подавляющее преимущество в танках, он смял её оборону и в результате трёхдневных боев вышел к Тереку в районе Урожайного, Арика и Александровского.

25 сентября противник завязал бои за Эльхотово. Бой за этот населённый пункт продолжался двое суток, и только 27 сентября враг смог его захватить.

Итак, в результате ожесточённых оборонительных боев, продолжавшихся с 1 по 28 сентября, наступление врага на малгобекском направлении было окончательно сломлено. Противник вынужден был отказаться от дальнейших атак. Несмотря на то, что он бросил в наступление крупные силы пехоты и до трёхсот танков, решающие результаты им не были достигнуты. Ценой больших потерь ему удалось лишь потеснить войска 9-й армии и захватить южнее Моздока плацдарм шириной до сорока километров и глубиной около двадцати. Он начинался у станицы Терской, тянулся к Эльхотово, а от него шёл по Тереку на север до Урожайного.

Для своей резиденции Клейст избрал курортное место — Пятигорск. Штаб армии разместился в одном из лучших зданий города — в гостинице «Бристоль». Старинное трёхэтажное здание с лепными украшениями, атлантами и кариатидами на фасаде соседствовало с благоухающим цветником, доступ к которому перекрыли охраной.

По цветнику разгуливали офицеры штаба и немногочисленная избранная публика. Там же по утрам любил прогуливаться и сам генерал-полковник. Пятигорск пришёлся ему по душе, и дела в армии шли как будто неплохо. Только неуспех последнего наступления у Малгобека порой омрачал старого генерала.

Чуть ли не каждый день из Ставки фюрера приходили грозные телеграммы с требованием скорейшего захвата нефтяных промыслов Грозного. После смещения Листа командование группой армий «А» принял на себя сам Гитлер, и потому он часто звонил лично Клейсту.

Военная машина у Грозного забуксовала, и это являлось причиной раздражения командующего.

На днях прибыл представитель из Берлина с инструкциями относительно установления нормальных отношений с кавказским населением. Он просил собрать руководство соединений и частей, чтобы довести до них важные требования.

Делать это в такое горячее время было не совсем уместно, однако Клейст согласился, надеясь на этом совещании высказать подчинённым свои категоричные требования касательно наступления на Грозный...

Совещание готовилось в строжайшей тайне. Здание гостиницы «Бристоль» тщательно проверили сапёры: не заминировано ли. Всех жителей из близлежащих кварталов выселили. Обслуживающий персонал взяли под строгий контроль. Охрану установили не только снаружи, но и внутри.

Генерал Клейст приехал точно в назначенное время, в сопровождении адъютанта направился в зал. Часовые предупредительно распахнули перед ним двери.

— Всем встать! — подал команду старший по чину генерал-лейтенант Макензен.

Молодцевато подойдя, он доложил, что все в сборе и готовы к работе.

В гробовой тишине Клейст прошёл к покрытому зелёным сукном столу. Не садясь, оглядел уставленный столами зал.

Впереди сидели командиры корпусов. В лощёном, строго подтянутом Макензене сразу угадывалась породистость: сын Августа Макензена, генерал-фельдмаршала времён прошлой войны, генерал-адъютанта кайзера.

Впрочем, это не помешало ему позже ограбить в Пятигорске эвакуированный из Ростова Музей изобразительных искусств. Десятки бесценных полотен вывез он из города тайком.

Рядом с Макензеном расположился полноватый генерал Отт — командир 52-го армейского корпуса. Старательно что-то писал командир 43-го танкового корпуса.

За ними сидели командиры танковых дивизий: долговязый фон Макк, клятвенно заверявший, что его танки первыми ворвутся в Грозный и Баку, если его 23-ю поставят на это направление, и худощавый полковник Герр, возглавляющий 13-ю дивизию, и лысый генерал Брайт из 3-й танковой дивизии.

Гость из Берлина устроился за боковым столиком. Это был грузный длинноволосый человек с румяным лицом. Клейст кивнул ему и жестом указал на место рядом с собой. Тот поспешно встал.

На ногах у гостя — старомодные жёлтые краги, и сам он с пухлым портфелем и самодовольным лицом походил на преуспевающего в делах бюргера.

Клейст намеревался вначале выступить сам, чтобы дать понять подчинённым своё неудовольствие результатами наступления. Делать это он умел: без окриков и громких фраз он говорил тихим и спокойным голосом так, что, услышь его мёртвый, и тот бы в страхе поднялся. Но потом генерал раздумал и позволил гостю высказаться первым.

Гость начал с того, что в радужных красках обрисовал обстановку на других фронтах. Особое внимание при этом он уделил наступавшей на Сталинград группе армий «Б».

   — Можете быть уверены, господа, что через несколько дней город на Волге будет нашим и война вступит в свою завершающую фазу. Произошло значительное событие и у нас на Кавказе: наши славные егеря из альпийской дивизии «Эдельвейс» установили немецкие флаги на Эльбрусе.

Сказал он это с таким пафосом, что, нарушая ритуал служебного совещания, ему зааплодировали.

Гость долго рассказывал о Кавказе, о его богатствах и возможностях. Он объявил, что перед войной Кавказ давал Советской России почти девяносто процентов всей нефти и нефтепродуктов. Здесь добывалось более половины от всей добычи природных газов. Не забыл он упомянуть и о Грозном с его заводами по выработке лучшего в мире бензина, и об Осетии с её цинковыми рудниками, и о неисчислимых запасах редкого молибдена в Кабардино-Балкарии.

Он называл ещё многие города и районы, которые вызывали интерес рейха.

   — Руководство такой большой по территории области со многими живущими в ней народностями потребует ввести строгий оккупационный режим. На первой его стадии придётся иметь во многих местах сильные маневренные гарнизоны, способные подавить волнение или беспорядок. Когда же наступит относительное спокойствие, будут предприняты чрезвычайные, но необходимые меры. Эти меры заключаются в полном уничтожении горцев.

В зале послышался шум: генералы и офицеры заёрзали.

   — Да, господа, я не оговорился, — после паузы продолжил гость. — Хочу пояснить мысль. Взять хотя бы Чечено-Ингушетию с городом Грозный. Горского населения здесь не так уж много, и десяток наших зондеркоманд смогут справиться с очищением территории от диких горцев за весьма короткий срок. Я имею в виду уничтожение мужского населения. Для оставшейся же части туземцев имеются превосходные природные условия: тихие и глубокие ущелья, где поневоле женщины и дети будут обречены. Так что не потребуется ни лагерей, ни спецавтомобилей с газовыми камерами. Дети, старики, женщины будут согнаны в эти глухие места и останутся там навечно.

Почему мы намерены так поступить? Потому что это единственный путь очищения жизненного пространства от туземного, отставшего в своём развитии населения. Вспомните пахаря! Он безжалостно уничтожает на поле дикую траву, сорняк. Точно так же поступаем и мы. Уничтожая варваров двадцатого века, мы даём возможность процветать цивилизованному народу, представителем которого является прежде всего германская нация. Люди гор не способны ни к самостоятельному управлению, ни к разумной деятельности. Они могут только потреблять жизненные ресурсы и на этой основе рождать себе подобных...

Оратор сделал паузу, отпил из стакана, и тут его взгляд упал на Макензена.

   — То, что я сообщил, это, так сказать, недалёкое будущее. Сейчас же нам целесообразно установить прочную связь с народами Кавказа на основе их веры — мусульманства. Это тот путь, который позволит закрепиться нашему влиянию. Должен заметить, что в этом направлении нами достигнут уже некоторый успех. Часть туземного населения склонилась в нашу сторону, и в её лиде мы приобрели союзников. Но союзники эти, естественно, останутся ими лишь на необходимый для нас срок. Борясь с варварством, мы не можем идти к цели рука об руку с ними. Всему своё время, господа. Пример тому нам даёт уважаемый генерал Макензен. Он, как известно, признал мусульманскую веру, стал посещать мечеть, однако это сейчас отнюдь не впадает в противоречие с проводимой нами политикой. Ведь провозгласил же себя «великим имамом» наш любимый фюрер. Его даже нарекли мусульманским именем Гейдар...

В это мгновение дверь в зал широко распахнулась — появился адъютант Клейста.

   — Господин генерал! Над городом советская авиация!

В подтверждение сказанного в зал ворвался надрывистый рёв сирены. Рёв не успел стихнуть, как донёсся нарастающий гул самолёта.

Клейст поспешно встал.

   — Господа! Воздушная тревога!

Рядом со зданием громыхнуло с такой силой, что рамы на окнах распахнулись, зазвенели стёкла, кто-то вскрикнул. Не ожидая команды, опрокидывая стулья и отталкивая друг друга, все бросились к выходу...

Как ни старалось немецкое командование сохранить совещание в тайне, подпольщики Пятигорска узнали о нём прежде, чем оно началось. Не теряя времени, они сообщили по радио командованию Северной группы.

   — Такой момент упускать нельзя, — отметил генерал Масленников. — Непременно нужно ударить по этому сборищу.

Связавшись с командующим 4-й воздушной армией генералом Науменко, он потребовал нанести по «Бристолю» бомбовый удар.

Попасть в здание непросто, тем более когда с земли по самолёту бьют зенитные орудия, пулемёты. Подобная задача требует ювелирной работы опытного мастера.

   — Пошлём Боронина, — решил генерал.

Среди лётчиков воздушной армии майор Боронин был одним из самых опытных. Первые боевые вылеты он совершил во время финской кампании, когда бомбил вражеские укрепления на Карельском перешейке. Там он был удостоен первого ордена. Затем воевал на Южном фронте, под Ростовом. Там тоже отличился и был представлен к высшей награде — ордену Ленина.

Теперь же Иван Константинович командовал эскадрильей пикирующих бомбардировщиков. На его счету было около ста пятидесяти боевых вылетов. А на счету эскадрильи числилось более сотни уничтоженных вражеских танков, около тысячи автомашин, не один десяток железнодорожных эшелонов...

Ивана Константиновича вызвали в штаб.

   — В Пятигорске бывали?

   — После финской там отдыхал. Прекрасное место!

   — А гостиницу «Бристоль» знаете?

   — Не только знаю, но и бывал в ней.

   — Вот и хорошо. Сейчас в той гостинице Клейст проводит совещание. Собрано всё начальство. Это сборище нужно уничтожить.

   — Я готов, — понял майор. — Когда прикажете вылетать?

   — Немедленно. Ваш самолёт уже готовят.

У «пешки» Боронина, как лётчики называли пикирующий бомбардировщик ПЕ-2, уже хлопотали техники и вооруженцы. Самолёт мог поднять около четырёх тонн бомб, и к нему подвешивали самые большие.

   — Ох, и гостинец же для кого-то!..

Вторым пилотом летел лейтенант Глухов. Он уже занял своё место.

   — Ну, Боронин, ни пуха тебе ни пера, — пожелали провожавшие.

   — К чёрту!

Натужно ревя моторами, самолёт после долгой пробежки оторвался от земли. Лётчик наметил маршрут с заходом к городу с востока. Так было безопасней. Миновав Терек, самолёт взял курс над пустынными землями левобережья.

День выдался ясный, солнечный, на небе ни облачка. По голым жёлтым пескам вместе с самолётом скользила тень. В том, что здание гостиницы в скопище домов города он найдёт, лётчик не сомневался. Он даже мысленно представлял, как оно выглядит с высоты. Волновало другое: лишь бы мессершмиты не перехватили его. От этого ожидания время тянулось тягуче медленно.

Наконец вдали обозначился угольчатый силуэт Бештау с его пятью вершинами. А немного погодя затемнел персидской шапкой Машук. На южном склоне горы россыпь санаторных зданий. Серебрится извилистый Подкумок.

Боронин всматривается в дома города. Вот перехватило лощину белое здание академической галереи... А вот и беседка Эоловой арфы... «Бристоль»!

   — Приготовиться! — командует он лейтенанту Глухову и переводит самолёт в крутое пике.

Первыми сброшены полутонные бомбы. Самолёт выходит из пике, делает разворот и устремляется ввысь, чтобы повторить удар. Краем глаза лётчик видит, как рядом со зданием вспыхивают пыльные облака.

   — Мимо! — констатирует Глухов. — Рядом, но мимо!

Откуда-то по ним стреляют, и трассы проходят рядом с самолётом, едва не задевая его.

Набрав высоту, лётчик снова ложится на боевой курс. Отжав ручку управления, он снова вводит самолёт в пикирование. В перекрестье прицела ловит крышу гостиницы и ведёт самолёт, стараясь не выпустить цель из перекрестья. Крыша всё ближе, ближе... Сброс!

От самолёта отваливается махина двухтонной бомбы и несётся прямо к цели. А лётчик теперь уже жмёт ручку на себя.

Позади воздух сотрясается оглушительным взрывом. Кажется, небо раскололось.

— Точно в цель! Точно! — докладывает Глухов...

Говорили, что из-под обломков гостиницы в течение недели извлекали трупы. Ещё говорили, что среди погибших был и приехавший из Берлина какой-то важный чин. Только от него уцелел портфель да нога со старомодной крагой.

После сентябрьского наступления 10-го гвардейского стрелкового корпуса противник значительно укрепил на северном берегу Терека свою группировку. Это не осталось без внимания нашего командования. Оценивая обстановку, оно опускало возможность исследования противником полупустынной местности Чёрных земель для наступления в обход Грозного на Гудермес. Вероятность этого усиливалась ещё и тем, что со второй половины августа начала действовать железная дорога от Кизляра до Астрахани.

Ещё в начале войны правительство приняло решение о её строительстве на случай, если враг перехватит дороги, идущие через Ростов. На строительство протяжённостью 348 километров были брошены железнодорожные части и население близлежащих к стройке районов. Прокладка дороги по сыпучим пескам, солончакам, безводной равнине требовала от людей большой самоотверженности и усилий. Работать приходилось порой по двадцать часов в сутки, испытывая нехватку питания, воды, необходимой техники, а зимой в морозы и обжигающие ветры. 4 августа строительство завершили, а через две недели по дороге прошёл первый поезд.

Она была построена как нельзя кстати. После того как немецкие войска захватили Ростов, горючее и нефтепродукты с заводов Баку и Грозного доставлялись в центр страны через Красноводск, находившийся на противоположном берегу Каспийского моря. Оттуда поезда шли через Среднюю Азию, Оренбург, Куйбышев. Это был долгий путь, к тому же по не приспособленной к напряжённым перевозкам железной дороге. Теперь же грузы из Закавказья шли через Баку, Махачкалу, Кизляр и Астрахань.

Дорога сыграла немаловажную роль в дальнейшем в обороне Кавказа. За четыре первых месяца эксплуатации по ней с Кавказа было перегнано почти тысяча триста паровозов, около четырнадцати тысяч вагонов с грузами, семнадцать эшелонов с ранеными, более трёх тысяч цистерн с горючим для войск.

Для охраны этой дороги в районе города Кизляр была создана группа войск под командованием заместителя командующего 44-й армией генерал-майора Селиванова.

В группу вошли батальон 10-й стрелковой бригады, 17-й, 18-й, 20-й и 66-й бронепоезда, 30-я и 110-я кавалерийская дивизии, отошедшие из состава Северо-Кавказского фронта.

Бронепоезда, укреплённые пехотными десантами и подвижными отрядами, курсировали вдоль железнодорожного полотна, 30-я кавалерийская дивизия, которой командовал генерал-майор Головской, дислоцировалась в районе Кизляра, а 110-я кавалерийская дивизия полковника Хомутникова — в районе Улан-Хол, что в 170 километрах от Кизляра.

С целью усиления этого направления во второй половине сентября к Гудермесу был переброшен из Лазаревской 4-й гвардейский кубанский кавалерийский корпус. Совершив путь по железной дороге через Тбилиси и Баку, 9-я и 10-я гвардейские дивизии кавалерийского корпуса ко 2 октября сосредоточились севернее Гудермеса, где в состав корпуса вошла третья, 30-я Краснознаменная кавалерийская дивизия генерала Головского. Сюда же были направлены и два бронебатальона, имевшие на вооружении бронемашины и транспортеры.

Вслед за 4-м кавалерийским корпусом предполагалась переброска 5-го гвардейского Донского кавалерийского корпуса.

Обнаружив перегруппировку, немецкое командование начало, в свою очередь, выдвижение к Моздоку соединения особого назначения. Оно условно именовалось корпусом «Ф» (от начальной буквы имени его командира генерала Фельми). Корпус формировался в Греции и предназначался для действий в тропических, пустынных и степных условиях. До 9 октября он находился в районе города Сталино, в резерве командования германской армии.

Это было сильное, хорошо обученное и укомплектованное соединение. В его составе имелись три моторизированных батальона и один танковый, артиллерийский дивизион и батарея штурмовых орудий, сапёрный батальон, авиаотряд и другие части. В корпусе было около шести тысяч солдат и офицеров, 64 танка, более 120 орудий и миномётов. Кроме того, его усилили кавалерийским полком и танковым батальоном.

К 15 октября части корпуса «Ф» заняли оборону на рубеже Ачикулак—Биаш—Левокумское, прикрывая левый фланг и тыл 1-й немецкой танковой армии.

Между тем 4-й гвардейский кавалерийский корпус, совершив 150-километровый марш на северо-запад, к утру 13 октября сосредоточился восточнее населённых пунктов Урожайное и Левокумское в готовности к их атаке.

Разведка установила, что в Урожайном располагался полицейский отряд и ожидалось прибытие пехотного батальона, а в Левокумском находились полевая комендатура и небольшой гарнизон.

Командир корпуса генерал-лейтенант Кириченко принял решение атаковать противника с утра 15 октября и поставил такие задачи: 9-й гвардейской кавалерийской дивизии генерала Тутаринова овладеть Урожайным, 10-й — генерала Миллерова — Владимировной.

Состоявшие в основном из жителей кубанских станиц части корпуса унаследовали добрые казачьи традиции: смелость и лихость, боевое товарищество и бесстрашие в бою. В подразделениях было немало конников времён Гражданской войны, которые служили примером для молодёжи. Личный состав отличался и своей формой: ярко-красный бешмет, тёмно-синие брюки и черкеска с газырями, каракулевая шапка-кубанка с красным верхом, тонкий наборный пояс, кинжал, казачий клинок. Вместо шинели — чёрная мохнатая бурка с пристёгнутым красным башлыком.

Когда казачья лавина неслась в конном строю, сверкая сталью клинков, враг не выдерживал. «Казакен! Казакен!» — кричал он и в ужасе бежал, чтобы укрыться от возмездия чёрных всадников.

Во Владимировку казаки ворвались на рассвете. Не ожидавшие такой дерзости гитлеровцы не смогли оказать сильного сопротивления. Они выскакивали из домов полураздетые, в панике мчались кто куда. Часть их казаки порубили, другую захватили в плен.

Однако не успели казаки закрепиться, как на них перешли в контратаку подошедшие части корпуса «Ф». Их наступлению предшествовал артналёт. Противник сосредоточил огонь своей артиллерии и миномётов по залёгшим цепям казаков. Потом налетела авиация. Отбомбившись, самолёты улетели, и тогда поднялась пехота с танками.

Казаки дали им подойти ближе, пропустили танки и обрушили огонь стрелкового оружия на пехотную цепь. По танкам же начали меткую стрельбу артиллеристы, и враг не выдержал, откатился.

Ещё в тот день он трижды пытался выбить казаков из хутора, и безрезультатно.

В итоге напряжённых боев корпусу «Ф» удалось потеснить казачьи части на рубеж Озек-Суат — Камыш-Бурун, где они и оставались до конца октября.

В этих боях конники действовали одни, без стрелковых частей. 10-й гвардейский стрелковый корпус, который должен был наступать на ищерском направлении, был неожиданно переброшен на владикавказское направление: в связи с прорывом немецких танковых дивизий к Нальчику и Чиколе там создалась угрожающая обстановка.

К 15 ноября из Черноморской группы в район Кизляра прибыли 11-я и 12-я гвардейские дивизии. Эти соединения и располагавшаяся здесь 63-я кавалерийская дивизия были объединены в 5-й гвардейский Донской кавалерийский корпус. Его командармом стал генерал-майор Селиванов.

Алексей Гордеевич в ряды Красной армии вступил добровольцем в 1918 году. Принимал участие в Гражданской войне, был удостоен ордена Красного Знамени. Позже занимал различные должности. С началом войны командовал кавалерийской дивизией, затем корпусом. Позже в звании генерала он был назначен заместителем командующего 44-й армией.

Кроме двух кавалерийских корпусов за Тереком в районе Кизляра находилась на доукомплектовании ещё 110-я кавалерийская дивизия, составлявшая резерв командующего Северной группой.

На ищерском направлении вместо 10-го гвардейского корпуса выдвигались главные силы 44-й армии.

Таким образом, на северном берегу Терека создавалась сильная ударная группировка, которая могла решить наступательные задачи.

Почти ежедневно немецкая авиация совершала налёты на близлежащие к Грозному населённые пункты и железнодорожные станции. Она подвергала бомбовым ударам сосредоточения наших войск, важные объекты в тылу, однако воздерживалась бомбить Грозный и нефтяные промыслы. Несмотря на неудачу под Малгобеком и у Эльхотово, немецкое командование надеялось, что ей удастся захватить город и начать наступление на Баку.

Но время шло, а город по-прежнему жил, день и ночь работали промыслы и заводы, производя горючее для армии.

10 октября день выдался по-осеннему тихий, в небе плыли редкие облака, и дежурившая на посту наблюдения Поля Полубоярова с нетерпением ожидала, когда её сменит подруга Аня Мирзобекова.

Та же, примостившись у пулемёта, торопливо писала на листе бумаги, и её чернобровое лицо горянки то было строгим, то светлело в лёгкой улыбке.

   — Ты закругляйся там, Ануш! — крикнула Поля и посмотрела на часы.

В расчёте часы были у неё одной: небольшие, на красном ремешке. Их подарила мама, когда переполненная ликованием Поля прибежала в дом.

   — Всё, мама! — воскликнула она и подбросила над собой учебник. — Всё! Поздравь! Я студентка!

Мать, не сдерживая радости, со слезами расцеловала её, потом подвела к комоду и достала из ящика картонную коробочку.

— Это тебе. От меня и папы...

Поля приложила часы к уху: маленькая секундная стрелка негромко, но чётко отсчитывала время. Без четверти десять. Ей дежурить ещё пятнадцать минут.

Устроившись на бруствере, Галя Олейникова что-то доверительно рассказывала своей подруге Кате Харлановой. Обе были из Избербаша — есть такой город в Дагестане, — и именно это сблизило их.

Галя Олейникова на позиции старшая. На петлицах гимнастёрки у неё два треугольника. Сержант! До призыва в армию она служила в горсовете, была комсомольским вожаком.

Она высокого роста, статная и одним своим видом вызывает уважение не только у подруг, но и у командиров.

Её землячка Катя Харланова — толстушка, в прошлом году кончила десятилетку и сразу же вместе с подругами подала заявление в военкомат. Она мечтала быть врачом, собиралась поступить в медицинский, но, когда ей сказали, что нужны зенитчицы, она не стала возражать: дала согласие быть зенитчицей.

А Галя Олейникова рассказывала Кате о своём Алексее. Она познакомилась с ним незадолго до начала войны. Встретила — и сразу полюбила. И он тоже. Но Галя была с ним так строга, что позволила всего раз поцеловать себя. Вот дура-то!..

Катя слушала подругу и втайне завидовала ей: какая счастливая! Ей так никто и не объяснился. Почему-то все делились с ней сердечными тайнами, даже её подруга Натка Удалова, которая была влюблена в Витьку Ходосова. А Катя сама к нему неравнодушна и вынуждена давать Натке советы, испытывая сердечную боль. Все считали её «своим парнем», так и говорили ей: «Ты, Катя, свой парень!»

«Ох, как медленно ползёт стрелка!» — снова смотрит на часы Поля. И Ануш — так звали горянку подруги — всё ещё продолжает писать. И чего она пишет?!

Поле представился родной аул Ануш. Высоко в горах на крутом, обращённом к солнцу скате лепятся одно к другому каменные строения. Местами возвышаются высокими пирамидами выложенные из камня башни. Тесные и кривые улочки, и лишь на небольшой и пологой площади стоит современный в два этажа дом. Это школа. В ней учила детей Ануш.

Вот она, вчерашняя горянка, входит в притихший класс, держа у груди книги. И дети вскакивают, хором отвечают на её приветствие. А на спине у Ануш длинная чёрная коса...

Все девочки восхищались косой Ануш:

   — Да как же ты расстанешься с такой красой!

   — Уж я бы ни за что не согласилась остричь...

Ануш села на табурет парикмахера, коротко сказала:

   — Режь.

А когда под ножницами скользнула по спине девушки чёрная, как ночь, коса, она закусила губу так, что выступила алая капелька. Косу она бережно завернула в чёрный с яркими цветами платок и спрятала в солдатский вещмешок...

Генерал Гальдер возвратился от Гитлера в Винницу засветло, благо езды от «Вервольфа» до города менее часа.

Обычный доклад о положении на Восточном фронте на этот раз затянулся и перерос в монолог фюрера о планах дальнейшего наступления группы армий «А». Свои разглагольствования он дополнял дилетантскими поучениями, и Гальдеру приходилось их терпеливо выслушивать и даже одобрительно кивать, выражая полное согласие.

   — Справка готова? — спросил он адъютанта, второпях согнавшего с лица дремоту.

   — Так точно! — преувеличенно бодро ответил тот.

В обязанности гауптмана входила подготовка к концу дня справки о военных чинах, посетивших шефа за день, и о поступивших из фронтовых управлений телефонных звонках и важных распоряжениях. Такая справка помогала Гальдеру подводить итоги дня и заполнять заодно тайный дневник.

Достав из сейфа тетрадь, генерал поспешно сел за стол и обмакнул перо в чернила:

«9 августа 1942 года. 414-й день войны, — вывел он вверху страницы и продолжил: — Обстановка на фронте: на юге заняты Краснодар и Майкоп. Впечатление, что русские войска южнее Дона разбегаются и пытаются сейчас уйти вместе со скопившимися в северо-западной части Кавказа войсками к побережью. Это впечатление всё усиливается...»

По овладении Краснодаром перед войсками 17-й немецкой армии открывалась возможность наступления на двух операционных направлениях: новороссийском и туапсинском.

И что бы Гальдер ни писал в своём дневнике о бегстве русских войск южнее Дона, командующий армией генерал Руофф отмечал обратное: сопротивление русских возрастает, для продолжения наступления необходима подготовка и соответствующая перегруппировка подчинённых ему войск.

Прежде всего нужно было овладеть недалёким Новороссийском — важным портом на Черном море, захватить Таманский полуостров, на который могли бы высадиться из Крыма дивизии 11-й армии фельдмаршала Манштейна, а уж потом всеми силами армии развить наступление вдоль Черноморской дороги к Туапсе.

К Туапсе Руофф уже направил свои дивизии в надежде, что они смогут с ходу овладеть городом, возможно, даже раньше, чем падёт Новороссийск... Но это только надежды, планы, а на войне они не всегда сбываются. Руофф генерал опытный, стреляный воробей.

Из имевшихся на новороссийском направлении войск он нацелил на порт две боевые немецкие пехотные дивизии. На Таманский полуостров решил послать три кавалерийские дивизии румын.

Рано утром 19 августа загремела артиллерийская подготовка, нанесли бомбовые удары самолёты. Враг перешёл в наступление.

После отхода советских армий к предгорьям Главного Кавказского хребта образовался 40-километровый не занятый войсками разрыв. В него устремились немецкие дивизии. Их успехом воспользовались румынские кавалерийские дивизии, наступавшие на Таманский полуостров. Свой главный удар они направили на порт Темрюк.

После падения Ростова, Таганрога и Азова Темрюк являлся последним портом на Азовском море, где базировались корабли нашей флотилии, которой командовал контр-адмирал Горшков. Однако сил для защиты порта было недостаточно.

В спешном порядке из личного состава сторожевых кораблей и катеров был сформирован батальон морской пехоты под командованием майора Цезаря Куникова. Насчитывающий 500 человек батальон занял оборону у станицы Курчанской. 19 августа он вступил в бой с частями 5-й кавалерийской дивизии румын.

Поддержанные огнём кораблей Азовской флотилии моряки отбивали одну атаку за другой. Двое суток оборонительный рубеж оставался для врага непреодолимым. Понёсшую потери 5-ю дивизию сменили свежей, 9-й. Но и она 23 августа не смогла добиться успеха.

В рядах защитников отважно бился восемнадцатилетний молодой моряк Павел Потеря — наводчик станкового пулемёта «Максим». Пулемёт этот хранился ранее как реликвия в Ростовском краеведческом музее. На прикреплённой к нему табличке было написано: «Пулемёт принадлежал красногвардейскому отряду, штурмовавшему Зимний дворец 25 октября 1917 года».

Моряки дрались самоотверженно, сознавая свою роль в удержании Таманского полуострова. В тылу вчерашних краснофлотцев, покинувших боевые суда, простиралось морское безбрежие, а на западе за нешироким Керченским проливом темнела гряда крымского берега. Там изготовилась к прыжку 11-я армия фельдмаршала Манштейна, и там находился многострадальный город Керчь, который три месяца назад вторично был оккупирован неприятельскими полками.

Военный совет Северо-Кавказского фронта оценил стойкость и мужество защитников Темрюка. За подписью маршала Будённого им была послана телеграмма: «Объявите всему личному составу, что оборона Темрюка войдёт в историю Отечественной войны. За героизм, проявленный личным составом, следит вся страна, как в своё время она следила за героями Севастополя».

Упорные бои продолжались пять суток. Но силы были неравны. По осторожным подсчётам, противник имел многократное превосходство в пехоте, артиллерии и миномётах, почти абсолютное в танках, не говоря уж об авиации.

К исходу 24 августа по приказу командования морская пехота оставила Темрюк и отошла на новый оборонительный рубеж. Далее отряды морской пехоты отходили вдоль Азовского побережья Таманского полуострова, поддерживаемые огнём с отступавших к Керченскому проливу судов флотилии.

Действуя против румынской кавалерии, морским пехотинцам надо было решать задачу по обеспечению вывода судов из Азовского в Чёрное море.

Керченский пролив был сильно минирован, с крымского берега подвергался артиллерийскому обстрелу, над ним постоянно висели немецкие самолёты, нападавшие на морские суда.

По данным разведки в портах Керчь и Феодосия базировалось до 15 торпедных катеров, 30 самоходных барж и другие суда противника. На аэродромах Керчи и Марфовки находилось 150 самолётов, из них 60 истребителей и 90 бомбардировщиков. Кроме того, 12 гидросамолётов имелось в Феодосийском заливе.

В смелый рейд отправились из Темрюка всего 217 судов, однако к 29 августа прошли через пролив в Чёрное море только 144.

Румынские кавалерийские части, преследуя отходившие с Тамани наши морские части, одновременно вышли на Черноморское побережье и 31 августа захватили Анапу. Находившиеся на полуострове советские войска были отрезаны от главных сил нашей 47-й армии, оборонявших подступы к Новороссийску.

На выручку нашим воинам пришли малоразмерные суда азовчан. Под огнём противника они погрузили и перебросили суда под Новороссийск и в Геленджик. Моряков оказалось более шести тысяч, включая пятьсот черноморцев, защищавших Анапу. Из них было сформировано четыре батальона морской пехоты, которые сразу же пополнили ряды защитников Новороссийска.

А в ночь на 2 сентября из Крыма начали форсирование Керченского пролива две дивизии 11-й армии Манштейна: 46-я немецкая пехотная и 3-я румынская горная.

Форсирование пролива немецкое командование намечало намного раньше. В район Керчи были подтянуты, кроме этих дивизий, ещё и 19-я пехотная, но сопротивление наших таманских частей, а также активные действия кораблей Азовской флотилии и авиации Черноморского флота заставили противника выждать. Ранее выбранный срок переправы 10 августа был перенесён на 15 августа, а затем на 2 сентября.

Городу Керчь наша Ставка придавала особое значение. Когда в ноябре 1941 года над ним возникла угроза сдачи врагу, Сталин направил туда маршала Кулика с чрезвычайными полномочиями. Напутствуя посланца, Верховный предупредил: «Делайте всё возможное и невозможное, но Керчь удержать! С полуострова нельзя уходить».

Кулик вылетал в Крым, полный уверенности и надежд. Он никак не предполагал встретить там очередную катастрофу в своей судьбе.

Части 51-й армии героически сражались у Керчи. Им даже удалось сдержать на некоторое время врага у акманайских позиций, но остановить его не смогли.

Пытаясь спасти остатки 51-й армии, Кулик санкционировал их отход на Таманский полуостров, и в Керчь ворвались немцы. Это случилось ещё в ноябре 1941-го. Приказ Сталина маршал Кулик не выполнил.

Сознавая свою вину, он направил Верховному письма. В них он писал: «Считаю себя виновным в том, что нарушил приказ Сталина и без Вашего разрешения сдал город Керчь противнику. Я считаю, что моя вина в тысячу раз усугубляется тем, что я не оправдал Вашего доверия ко мне. Мне на месте казалось, что я не смогу дать генеральный бой наступающему противнику в городе Керчь, я хотел дать бой на Таманском полуострове и потопить его в проливе, не допустив его на Таманский полуостров».

Через два дня после сдачи Керчи Кулик прибыл в Краснодар. Там он получил приказ Сталина ехать в Ростов в качестве представителя Ставки.

Несмотря на успех боев под Ростовом, где врага удалось выбить из города, а потом и отбросить на запад, к Миусу, последовал вызов Кулика в Москву. В столице от него потребовали отчёта за поражение и оставление войсками Крыма. Расправа была суровой. Указом Президиума Верховного Совета от 16 февраля 1942 года Кулик был лишён воинского звания маршала, а также всех боевых наград.

В то время, как малочисленные батальоны морской пехоты отражали на Таманском полуострове атаки румынских кавалерийских частей, на новороссийском направлении шли ожесточённые бои с немецкими пехотными дивизиями.

В образовавшийся между нашими 47-й армией генерала Котова и соседней 56-й армией генерала Рыжова не занятый войсками 40-километровый разрыв устремились 9-я и 73-я дивизии противника. Туда были брошены 103-я стрелковая бригада и 126-й отдельный танковый батальон.

18 августа у станицы Абинской разгорелся неравный бой. Против наших четырёх стрелковых батальонов, 30 миномётов, 36 орудий и 36 танков наступали 17 батальонов пехоты, 260 орудий, 172 миномёта, 64 танка и штурмовых орудий. Преимущество врага было очевидным.

Командующий Закавказским фронтом генерал Тюленев запросил Ставку Верховного главнокомандования об отводе войск на новый рубеж. Из Москвы последовал ответ:

«Санкции на отвод войск фронта не требуется, так как Вы без согласия Ставки уже отвели войска на этот рубеж, что неправильно.

Нужно учесть, что рубежи отхода сами по себе не являются препятствиями и ничего не дают, если их не защищают. Оборону горных рубежей нужно строить на упорных контратаках впереди основных позиций на всех подступах к этим позициям, с тем чтобы на каждом направлении создать врагу наибольшие трудности к продвижению, изматывая его малыми и большими боями на истребление.

По всему видно, что Вам не удалось ещё создать надлежащего перелома в действиях войск и что там, где командный состав не охвачен паникой, войска дерутся неплохо, и контратаки дают свои результаты, как это видно из действий 17-го кавкорпуса.

Вам необходимо взять войска в свои руки, заставить их драться и правильно построить оборону в предгорьях, добившись настоящего упорства в действиях всех отдельных отрядов впереди основных позиций и главных сил на основных рубежах.

Суворов говорил: «Если я запугал врага, хотя я его не видел ещё в глаза, то этим я уже одержал половину победы; я привожу войска на фронт, чтобы добить запуганного врага...»

Добейтесь того, чтобы все наши войска действовали, как 17-й кавкорпус».

Было ясно, что ответ писал сам Сталин.

Начав наступление 19 августа, противник на следующий день вынужден был подтянуть к Абинской главные силы двух своих дивизий.

В связи с этим командующий 47-й армией перебросил с Черноморского побережья в район станции Крымской 83-ю морскую стрелковую бригаду, которая к исходу 21 августа заняла там оборону.

В течение 20 и 21 августа 103-я стрелковая бригада вела тяжёлые бои с наступавшим противником. Ему удалось несколько потеснить части бригады, и к концу 21 августа они оставили Абинскую и Крымскую.

22 и 23 августа враг смог оттеснить наши части и к исходу 23 августа захватить станицы Неберджаевскую и Нижнее-Баканскую. Дальнейшие его попытки развить наступление на Новороссийск успеха не имели.

Таким образом, в результате тяжёлых боев с численно превосходящими силами противника оборонявшиеся части 47-й армии были вынуждены отойти, однако не позволили ему с ходу прорваться к Новороссийску.

После провала первой попытки противника овладеть городом и портом он должен был остановить наступление и произвести перегруппировку. С туапсинского направления сняли 125-ю пехотную дивизию и перевели её в район станицы Крымской на усиление наступающей на Новороссийск группировки.

В свою очередь, командование 47-й армии использовало передышку для укрепления своей обороны. С Таманского полуострова к Анапе перебросили 14-й и 140-й батальоны морской пехоты. С учётом боевой обстановки к Новороссийску подтянули артиллерийские группы.

29 августа под Новороссийском вновь загремело. Вражеские войска предприняли вторую попытку занять город. На этот раз главный удар наносился вдоль шоссе Крымская — Новороссийск в обход города с северо-запада. Южнее наступала 73-я пехотная дивизия.

Второй удар противник нанёс силами 9-й пехотной дивизии из района станции Неберджаевская на предместье города Мефодиевский. Особенно упорные бои разгорелись на Неберджаевском перевале.

31 августа Гальдер в своём дневнике записал: «В группе армий «А» успешное продвижение войск под Анапой и Новороссийском... Совещание с генерал-фельдмаршалом Листом у фюрера. Решение быстрейшим образом перебросить 3-ю румынскую горнопехотную дивизию и использовать её для наступления от Новороссийска вдоль берега. Использовать все возможные средства, чтобы как можно скорее выйти к побережью в районе Туапсе. Направить туда для этого всё ещё не задействованные альпинистские батальоны».

Там же Гальдер занёс на бумагу: «Основная идея — Туапсе». Запись он сделал со слов фюрера. Тогда, прощаясь с Листом, Гитлер сказал: «Вы должны сосредоточить усилия группы армий на трёх направлениях: Новороссийск, Туапсе, Сухуми».

Вскоре Лист направил Гальдеру новый план: после захвата Новороссийска немедленно перегруппировать силы 17-й армии для наступления на Туапсе. Действовавший там 57-й танковый корпус усиливался 125-й пехотной дивизией, а 44-й армейский корпус — 46-й пехотной дивизией и, кроме того, дивизионной группой Ланца.

До этого генерал-лейтенант Ланц командовал 1-й горнострелковой дивизией «Эдельвейс». Теперь в возглавляемую им группу входили два горнострелковых полка, три усиленных пехотных батальона и два артиллерийских дивизиона.

В свою очередь, наша Ставка, придавая большое значение туапсинскому направлению, приняла необходимые меры по укреплению туапсинской группировки. Ставка не допускала прорыва противника в город, так как в этом случае потеря Туапсе вела к изоляции войск 47-й и 56-й армий, а также к потере портов Туапсе и Геленджик, что ухудшило бы и без того тяжёлое положение флота.

С выходом противника на Черноморское побережье от Новороссийска до Туапсе фронт немецкой группы армий «А» сокращался почти на 20 километров. Это позволило немецкому командованию использовать высвобожденные дивизии (их было около десяти) для нанесения ударов на других участках и направлениях Закавказья.

На усиление Черноморской группы передавались две стрелковые дивизии и две стрелковые бригады. Произошла смена командующего 47-й армией: вместо генерала Котова на должность командарма заступил генерал-майор Гречко. Через месяц он принял руководство 18-й армией.

Командующий 17-й полевой армией генерал Руофф в развитие плана фельдмаршала Листа составил свой план овладения Туапсе. Его решение состояло прежде всего в уничтожении главных сил 18-й армии, прикрывавшей основное направление к городу. С этой целью предусматривалось нанесение двух ударов по направлениям, сходящимся к селению Шаумян. Главный удар наносился 44-м армейским корпусом из района Хадыженского, вспомогательный — 57-м танковым корпусом из района Горячего Ключа.

К 25 сентября против войск Черноморской группы немецко-фашистское командование сосредоточило четырнадцать дивизий. На всём фронте предстоящих действий враг имел общее превосходство в силах.

Боевые действия наземных войск противника поддерживал авиационный корпус 4-го воздушного флота, насчитывавший около 350 самолётов. У нашей 5-й воздушной армии, обеспечивавшей действия Черноморской группы, было немногим более 70 самолётов.

Атаки на туапсинском направлении противник начал 25 сентября после двухдневных авиационных ударов по коммуникациям и боевым порядкам 18-й армии.

Первой была атакована 32-я гвардейская стрелковая дивизия в районе Хадыженского. Не добившись успеха, пехота и танки отступили, чтобы продолжить наступление на второй день.

Одновременно при поддержке крупных сил авиации немецкая пехотная дивизия перешла в наступление на второстепенном направлении. Бои носили упорный характер, потери несли обе стороны, однако продвижение противник имел незначительное.

Безуспешно сражаясь в течение двух дней, немецко-фашистское командование 27 сентября бросило в бой против центра 18-й армии группу Ланца, намереваясь прорваться в тыл 32-й гвардейской дивизии. Соседняя дивизия, оборонявшаяся на 25-километровом фронте в течение четырёх дней, отбивала атаки врага, но 30 сентября начала отходить.

Таким образом, с 28 сентября противник наносил удары в центре обороны 18-й армии силами четырёх дивизий 44-го армейского корпуса. На соседнем, фанагорийском направлении удар был нанесён силами одной пехотной дивизии 57-го танкового корпуса.

К исходу 30 сентября противнику удалось вклиниться в оборону 18-й армии на глубину 5—10 километров. Примерно такая глубина вклинения была и на фанагорийском направлении.

Командование Черноморской группы приняло решение создать две группировки для проведения контрударов с целью выбить врага с захваченных рубежей.

Ставка Верховного главнокомандования не утвердила это решение. В своём ответе она указывала: «Ни в коем случае не допустить прорыва противника на побережье Чёрного моря как на туапсинском, так и на других направлениях, а потому выделение сил для операции по разгрому хадыженской группировки противника должно идти только не за счёт ослабления войск, обороняющих туапсинское направление».

В ходе беспрерывных атак враг потеснил части 32-й гвардейской стрелковой дивизии. Чтобы восстановить положение, командир дивизии полковник Тихонов решил провести ночную атаку. Застигнутые врасплох гитлеровцы оставили на поле боя более двадцати убитых.

Вскоре с целью улучшения руководства вместо генерал-лейтенанта Камкова в должность командующего 18-й армией вступил генерал-майор Гречко.

Положение на туапсинском направлении, однако, становилось всё напряжённей. Поступившие из резерва фронта войска были израсходованы и втянуты в бои по частям.

В связи с ухудшением обстановки на фронте Черноморской группы Ставка Верховного главнокомандования указала командующему Закавказским фронтом на недооценку им роли этой группы войск:

«Из ваших наиболее частых посещений войск Северной группы и из того, что значительно большая часть войск направлена в состав этой группы, Ставка усматривает недооценку вами значения Черноморской группы и оперативно-стратегической роли Черноморского побережья.

Ставка разъясняет, что значение черноморского направления не менее важно, чем направление на Махачкалу, так как противник выходом через Елисаветпольский перевал к Туапсе отрезает почти все войска Черноморской группы от войск фронта, что безусловно приведёт их к пленению; выход же противника в район Поти, Батуми лишает наш Черноморский флот последних баз и одновременно предоставляет противнику возможность дальнейшим движением через Кутаиси и Тбилиси, а также от Батуми через Ахалцихе, Ленинакан, по долине выйти в тыл всем остальным войскам фронта и подойти к Баку».

Несмотря на принятые меры, войска противника не ослабляли наступления. Ему удалось захватить Елисаветпольский перевал, имевший важнейшее значение. Создавалась непосредственная угроза выхода немецких войск в район Георгиевского и затем к Туапсе, до которого оставалось менее 35 километров.

В результате ожесточённых боев, длившихся по 31 октября, план немецко-фашистского командования прорваться к Туапсе провалился. К концу октября с прибытием в состав Черноморской группы новых соединений силы на туапсинском направлении не только уравновесились, но и превзошли силы противника.

С 31 октября враг прекратил наступательные действия и перешёл к обороне.

17-я немецкая армия, действовавшая на туапсинском направлении, за время боев израсходовала все свои резервы. Не располагал к этому времени резервами и командующий группой армий «А».

Туапсинская оборонительная операция войск Черноморской группы закончилась 20 декабря. Началась подготовка к наступлению.

В боях у Туапсе, как и повсюду, тысячи советских воинов показали примеры воинской доблести.

Наш рассказ об одном случае, произошедшем в сражении у приморского города в то суровое время.

Она хранится вместе с другими наградами деда в шкафу, в расписной деревянной шкатулке, скрытая от любопытных глаз Костьки. На строгой ленте, большая и светлая, медаль отличается от остальных, хранящихся тут же. На ней — самолёт и танк и выбито короткое: «За отвагу».

В праздник дед достаёт награды, прежде чем приколоть к пиджаку, он старательно чистит их. Они тонко звенят, и Костька, не скрывая восхищения, смотрит широко раскрытыми глазами.

Однажды, не спросясь, он приколол медаль на свою вельветовую курточку. Дед нахмурил брови.

   — Знаешь, внучек, медаль ведь не игрушка. Награды даются за трудные дела.

У строгих глаз деда Костька увидел сетку глубоких морщин и догадался, что с медалью связано какое-то трудное дело, о котором дед умалчивал.

   — Мам! А за что у дедушки медаль? — спросил он у матери.

   — За боевые дела, сынок. Подвиг совершил, защищая наш город.

   — Подвиг? Как космонавт?

   — Нет, дедушка не летал. Был он простым солдатом, служил в пехоте...

Подвиг! Вот уж этого Костька никак не ожидал. Был дед худощав и невелик ростом, ходил, слегка прихрамывая. О войне вспоминать не любил, всё больше рассказывал о смешном да добром. Ещё был у него на плече затянутый кожей шрам.

   — Дедуль, а что это? — Костька дотронулся до него пальцем.

   — A-а, фронтовая отметина, — ответил дед нехотя.

Однажды зимним вечером, когда все сидели у телевизора, в дом кто-то постучал.

   — Здесь живёт Алексей Иванович Путилин? — послышался женский голос.

   — Я Путилин, — ответил дед.

   — А я дочь Литовченко...

   — Какого Литовченко? Что-то запамятовал, извините. — Дед непонимающе глядел на женщину.

   — Вы ведь воевали вместе с сержантом Литовченко? — спросила она.

   — А как же! Воевал... — Дед вдруг спохватился: — Так вы...

   — Да, дочь Петра Степановича. Екатерина Петровна.

   — Боже мой! Вы — дочь Петра? Да проходите же в комнату, проходите!

Костька с любопытством смотрел на незнакомую женщину в пушистой меховой шапке, с румянцем на полных щеках.

Дед суетился, и угадывалось, что он и рад незнакомой женщине и растерян.

   — Давайте ваш чемодан, раздевайтесь! Вера! — Крикнул он дочери, матери Костьки. — Это дочь сержанта Литовченко! Того самого, что на фронте! Здесь, под городом, мы вместе были.

Женщина сняла шапку, и на плечи упала тугая коса. Глаза приехавшей излучали радость, лицо было улыбчивым и тёплым.

   — Я проездом, — объясняла она. — Еду из Кулунды в Сочи, в санаторий, и решила повидаться с вами.

Поглаживая седую голову, дед растерянно говорил:

   — Скажи, пожалуйста, как годы летят! Прямо удивительно. Помнится, на фотографии, что была у сержанта, вы совсем ребёнок, как ныне мой внук Костька. А теперь вот вы какая. Скажи, пожалуйста!

   — Мне было пять лет, когда мама получила похоронку, — ответила женщина. — А теперь у моей дочери внучка растёт.

Костька всё смотрел на неё, весёлую и приветливую, и никак не мог понять, зачем она прикатила в их город, зачем ей понадобился дед, почему в каком-то справочном бюро она разыскивала его адрес?

А потом женщина долго рассказывала о себе, расспрашивала деда о сержанте Литовченко. И все ей сочувствовали, слушали, взгрустнули, когда она сообщила, что минувшей осенью похоронила мать.

   — После смерти мамы, перечитывая письма отца, я узнала о вас, о бравом солдате Путилине, и решила обязательно встретиться с вами, Алексей Иванович. И вот приехала, чтобы услышать об отце.

Наполняя комнату гулким звоном, пробили часы.

   — Ой! — всполошилась мать. — Костьке пора уже спать.

Лёжа в кровати, мальчик в полуоткрытую дверь видел румяное лицо тёти Кати, обросший затылок деда и его неподвижное сухое плечо, где под рубахой скрывался шрам. У стола бесшумно хлопотала мама.

Дед неторопливо, глухим голосом говорил о разведчиках, бравших какого-то «языка», о том, как они ползли по снегу, лезли через проволочное заграждение и как вокруг них прыгали немецкие мины, разбрызгивая осколки.

Костька слушал, многого не понимая. «Как можно брать «языка»? И зачем на войне строят проволочные заборы?» А мины представлялись ему большими зелёными лягушками.

Наблюдая за тётей Катей, он видел, как менялось её лицо: исчез румянец, потускнели глаза. Он превратился в слух.

   — Первым в траншею прыгнул Митькин, — доносился голос деда. — Он упал на какие-то банки, и те загремели. На помощь бросился сержант, да было поздно...

Дед замолк, потянулся за спичками Он долго чиркал по коробку, но спички не зажигались, ломались.

   — Мы отходили. Я тащил на себе фрица, позади был сержант. Он прикрывал нас... И тут взорвалась мина. Сержант упал. К нему подполз Турсунов, выпустил из автомата очередь. Потряс сержанта, но тот не отзывался: был мёртв. И меня уже у нашего окопа ранило осколком. Вот сюда. — Дед коснулся плеча.

Костька вдруг увидел, что тётя Катя плачет, утирая глаза концом белой косынки. Стало так тихо, что Костька услышал, как за стеной звучала музыка.

«Опять Натка играет на пианино, — с досадой подумал он. — И чего это она играет по ночам? »

Подошла мать, поправив одеяло, она погладила мягкой рукой по голове, и хотя он зажмурил глаза и прикинулся спящим, сказала:

   — Спи, сынок, спи.

Она вышла, плотно прикрыв дверь.

Ночью мальчику снились мины, похожие на больших лягушек с выпученными глазами и чёрными крестами на скользких спинах. Затаясь, они поджидали солдата со звёздочкой на шапке. А когда солдат подбежал к ним, мины вдруг запрыгали. Но сколько они ни скакали, солдат, удивительно похожий на деда, шёл и шёл, всё вперёд и вперёд...

Наутро Костька проснулся позже обычного. Сквозь стёкла смотрело солнце. Из кухни доносились голоса мамы и тёти Кати.

Увидев на столе заветную шкатулку, Костька потянулся к ней. Вот и медаль, та самая медаль с короткой надписью: «За отвагу». Рядом лежала старая, пожелтевшая от времени, с надломленными уголками фотография. С неё лихо глядели четыре солдата. В одном из них Костька узнал деда. Правда, он был совсем не таким, каким привык его видеть мальчик. Но он его узнал. Рядом с дедом сидел второй солдат с усами. А за ними стояли два молодых и весёлых парня в военной форме.

Костька долго разглядывал фотографию, стараясь угадать кто они: не о них ли вчера шёл разговор?

   — Ты уже проснулся? — услышал он голос деда.

   — Кто это? — спросил Костька, указывая на фотографию.

   — Это разведчики, мои боевые товарищи, — ответил дед. — Вот я, это солдат Митькин, а рядом Турсунов. А сержант с усами — это наш командир Литовченко...

   — Папа тёти Кати?

   — Он самый.

Костька осторожно взял медаль и стал внимательно разглядывать её.

   — А можно её почистить?

   — Можно, внучек.

Достав тряпочку, мальчик старательно начал чистить медаль. Он долго тёр её и всё думал о разведчиках, которые утащили зловещего фрица.

На серебряной поверхности медали сверкнул острый лучик, она заискрилась, заиграла, и в её сиянии Костьке представилось рыжеусое лицо сержанта Литовченко — строгое и немного грустное. И ещё представилось лицо деда с густой сеткой морщин у глаз. Но дед виделся ему не таким, каким он был вчера и позавчера, а большим и очень сильным, потому что не каждый заслужил в бою такую награду.

В конце июля в неприметном абхазском селении появились моряки. Их было немного, и прибыли они из Севастополя, точнее — с мыса Херсонес, где происходили последние бои за Крым. Они лихо распевали в строю:

Сбросив скорость и выпустив шасси, самолёт пошёл на посадку. Это был «Кондор» — личный самолёт Гитлера. Четырёхмоторный, с широко раскинутыми крыльями, он и в самом деле походил на пернатого хищника с выброшенными вперёд лапами.

Пробежав по бетонной полосе, самолёт подкатил к месту стоянки. Распахнулась дверь, и в ней показался сам фюрер в наброшенном на плечи кожаном реглане.

   — С благополучным прибытием, — приветствовал шефа его адъютант Шмундт.

Недавно он стал генералом, и его вид был безукоризненным: отутюженный мундир, сияющие пуговицы, на штиблетах ни пылинки.

   — Как погода? — прибывший окинул взглядом недалёкий лес. — Всё туманы да сырость?

Зная, что шеф не любил это место, Шмундт нашёлся с ответом:

   — Ко всему ещё льют дожди. Здесь не в родном фатерлянде.

Это была новая ставка вермахта, находившаяся на Украине, в пятнадцати километрах от Винницы.

Новый лагерь условно назвали «Вервольф», что в переводе означало «Оборотень». В нем оборудовали подземные бетонные сооружения, бараки для служб, коттедж для фюрера. Это был далеко не восточнопрусский «Вольф-шанце», но отсюда было ближе к войскам, ушедшим к Волге, к кавказским перевалам, к берегам Чёрного моря.

Устало откинувшись, Гитлер смотрел невидящим взглядом на бегущую под колеса серую ленту асфальта, на мелькавшие деревья придорожной посадки. Вспомнились Берлин, до предела заполненный «Спортпалас», рёв тысячной толпы, прерывавший его речь. Он выступал там два дня назад, 30 сентября.

   — Никто не может вырвать у нас победу! Никакая сила не способна сделать это! — бросал он в зал, возбуждая себя и людей. — Мы завершим войну величайшей победой! Что же касается Сталинграда, то этот важнейший стратегический пункт, носящий имя большевистского лидера, не сегодня завтра падёт! Город будет стёрт с лица земли! Окончательно! Бесповоротно! Мы лишим коммунизм его святыни! С того места, где стоит немецкий солдат, никто и ничто его не столкнёт! Пройдёт немного времени, и немецкая армия двинется победным маршем дальше — за Волгу и в Закавказье. Оттуда рукой подать до Индии и Ближнего Востока!

Обезумевшая толпа бурно хлопала, топала ногами, ревела:

   — Веди нас, фюрер!.. Мы верны тебе!.. Хайль! Хайль!

Словно наяву Гитлеру представились огромный зал и неистовство заполнивших его людей. «Германия превыше всего!» — звучало в ушах.

У коттеджа маячил адъютант майор Энгель с овчаркой. Породистый пёс, завидев хозяина, с лаем бросился к нему.

   — Ах ты, Блонди! Ах, собака! — Гитлер хлопал её по тугому загривку. — Приехал я, приехал... Ну перестань! На место!

Майор схватил овчарку за ошейник, рванул к себе.

   — А что Цейтцлер? Где он?

   — Он ждёт, мой фюрер! — отвечал адъютант.

Генерал Цейтцлер в высокой должности начальника Генерального штаба сухопутных войск был недавно. Он сменил многоопытного Гальдера, к которому фюрер неожиданно проявил нетерпимость. Год назад Цейтцлер был полковником, начальником штаба танковой армии Клейста. Потом его направили во Францию, к фельдмаршалу Рунштедту. А затем последовало повышение, которое ему не снилось и в самом сладком сне. Теперь он каждый день докладывал фюреру и обсуждал дела на важнейшем Восточном фронте.

   — Какую погоду обещают на вечер? — спросил фюрер адъютанта, направляясь в кабинет.

   — Духоту и комаров. Скорей бы похолодало. Да, погода здесь отвратительная.

Небольшого роста, полноватый, с круглой лысеющей головой и румянцем на щеках, Цейтцлер не вошёл, а вкатился. Овчарка злобно зарычала, шерсть на загривке вздыбилась.

Отрапортовав, Цейтцлер достал из портфеля карту, разложил её на столе. На ней умелой рукой были выведены красные и синие линии, надписи, стрелы. Они изображали положение войск на боевых участках Восточного фронта.

   — Какое тут положение? — Гитлер ткнул пальцем в обозначенный город у Волги.

Сталинград. Он избегал произносить это название и не терпел, когда другие произносили его.

   — Фельдмаршалы Вейхс и Паулюс доносят, что наступление приостановлено на отдельных участках из-за нехватки и утомления войск. На северном фланге русские сумели вклиниться в наши позиции на небольшую глубину.

   — Это детали. Продвигается ли Паулюс? Где? На каких участках?

   — У тракторного завода и у артиллерийского, называемого «Баррикады». В последнем донесении он пишет: «Ожесточённые бои в Верхнем посёлке этого завода... Части танковой и пехотной дивизий проникли в западную часть Спартаковки и заняли группу домов...»

   — Как Спартаковки?! — воскликнул Гитлер. — Три дня назад они донесли о взятии Спартаковки! А сегодня вдруг в неё только проникли!

В раздражении он оттолкнул от себя карту. В кабинете воцарилась тишина. На лбу Цейтцлера выступила испарина, он побагровел.

   — Разберитесь, Цейтцлер. Заставьте отвечать за каждое слово донесения. И ещё: потребуйте от моего имени, чтобы Паулюс принял самые решительные меры с выходом войск к Волге. Она должна быть нами перекрыта! Бросьте туда авиацию! Ни один русский пароход, ни одна баржа не должны передвигаться по реке! Выслеживать их — и топить! Топить безжалостно!

   — Слушаюсь. Сейчас передам ваши указания.

   — А что на Кавказе? Какая там обстановка?

Цейтцлер поспешно развернул новую карту.

   — Правофланговые дивизии 17-й армии Руоффа завязли у Новороссийска...

   — Что значит «завязли»? — недовольно спросил Гитлер.

   — Они втянуты в затяжные бои... Здесь... И здесь... — указал карандашом на карте генерал.

Дивизии Руоффа и в самом деле завязли у моря. Предназначенные для наступления вдоль Черноморского побережья к Туапсе, они повсюду встречали яростное сопротивление русских войск. Те не только отбивали атаки, но и контратаковали, нанося немецким частям существенные потери.

   — У Туапсе были предприняты попытки прорваться к морю, но смогли лишь незначительно продвинуться.

   — Паулюс доносит о незначительном продвижении, и Руофф тоже о том. Они сговорились, что ли? Врут оба!

   — Так указано в последних сводках...

   — Руофф — дипломат. Он всегда много обещает, но мало делает. Сколько дивизий у него под Туапсе? Шесть! Это совсем немало, он топчется! Туапсе нам сейчас весьма важен. Через город идёт черноморская дорога к Батуми. Займём его — и русский флот в западне, он теряет все базы. Кроме того, со взятием Туапсе открываются предпосылки окружения русских у Новороссийска. Об этом я давно твердил Листу, но он ничего не понял. Вместо того чтобы создать у Туапсе решительное превосходство в силах, он бросил горный корпус Конрада на перевалы, в снега. Теперь там две наши лучшие дивизии занимаются тем, что откапывают себя из-под снега и расчищают дороги!

Гитлер говорил, распаляя себя всё сильней. Цейтцлер, стоя перед ним, угодливо кивал, поддакивал. Улучив момент, он вдруг заявил:

   — Со взятием Туапсе мы высвобождаем по меньшей мере четыре, а возможно, и пять дивизий. По черноморской дороге в состоянии наступать только одна дивизия, остальные окажутся в резерве.

   — Совершенно верно, Цейтцлер. Вы мыслите правильно.

Гитлер неожиданно замолк, словно вспомнил о чём-то, поспешно нажал кнопку звонка. В дверях тотчас вырос генерал-адъютант.

   — Шмундт, мне нужен генерал Штудент.

   — Он в Берлине, мой фюрер.

   — Завтра он должен быть здесь...

В назначенный час он прибыл в ставку «Вервольф». Генерал слыл знатоком воздушно-десантных дел, командовал парашютными частями рейха.

Ему было далеко за пятьдесят, но он не утратил спортивной выправки: сухощаво-поджарый, с гладким зачёсом седых волос. В армии Штудент служил с одиннадцати лет, юнцом был отдан в кадетскую школу. Потом была служба в егерском батальоне, из которого он, лейтенант, подался в авиацию, стал лётчиком. В годы Первой мировой войны прославился дерзкими полётами. В одном из них он получил тяжёлое ранение, после которого летать уже не смог. Став офицером пехоты, Штудент, однако, не прервал связи с лётным делом: освоил полёты на планере, совершил прыжки с парашютом. Познакомившись с ним, президент Германии Гинденбург удостоил его приёмом в своей резиденции. В чине подполковника Штудента перевели в Берлин, в министерство авиации. С приходом к власти Гитлера он завоевал его благосклонность.

Когда готовился захват Чехословакии, генерал Штудент предложил осуществить воздушно-десантную операцию. «Только для этого нужно специальное соединение, как минимум — дивизия», — заключил он. «Так создайте!» — сказал Гитлер. И такая дивизия была создана. В ней имелись парашютные полки и один планерный, предназначенный для транспортировки десантников и грузов по воздуху. В целях маскировки её назвали 7-й авиадивизией.

Командовать ею поручили генералу Штуденту.

Среди проведённых воздушно-десантных операций, в которых участвовала авиадивизия, наиболее значительной была операция по захвату острова Крит в Средиземном море. Она состоялась за месяц до нападения на Советский Союз.

20 мая 1941 года. На исходе ночи по команде генерала Штудента с греческих аэродромов поднялись эскадрильи бомбардировщиков и транспортных самолётов. Взлетев, они брали курс к Эгейскому морю, на остров Крит. Там находился 30-тысячный гарнизон английских войск..

Первыми нанесли удар пикирующие бомбардировщики. Включив для устрашения сирены, они мчались к земле, стреляя из пушек и пулемётов, а перед самым выходом из сумасшедшего пике сбрасывали на цель бомбы — и не промахивались.

Самолёты шли волнами, одна за другой. Казалось, им не будет конца. Землю окутали густые облака дыма и пыли. Были искромсаны и уничтожены укрепления, заграждения и укрытия, сметены зенитные орудия и пулемёты, очень опасные для транспортных самолётов, ликвидированы наблюдательные пункты и узлы связи, рассеян личный состав подразделений. Страх и ужас охватили солдат.

Когда бомбардировщики улетели, показались трёхмоторные транспортные самолёты. В них находились парашютисты. К тому же эти самолёты буксировали заполненные десантниками планеры. Более пятисот самолётов составили первый десантный эшелон.

Но, как ни сильна была бомбардировка английских позиций, уничтожить всё живое не удалось. С земли загрохотали орудия, частыми строчками стреляли счетверенные пулемётные установки. Небо покрылось пухлыми облачками разрывов.

Однако самолёты продолжали лететь. С них сыпались и сыпались быстро падающие к земле точки, над которыми потом вспыхивали белые купола парашютов. Круто скользили вниз планеры, стараясь быстрей достигнуть земли. Там было спасение для находящихся в них солдат.

Некоторые самолёты с долгим следом чёрного дыма и огня стремительно неслись к земле и на ней взрывались.

А небо меж тем усеивали сотни и сотни куполов, и с появлением новых самолётов куполов становилось всё больше.

На земле кипел бой. Первые парашютисты схватились с англичанами и отчаянно дрались.

Успех операции висел на волоске. Прояви солдаты гарнизонов большее упорство, и начальный триумф немецких десантников растаял бы. Мир тогда наверняка узнал бы, непобедимость немецкой армии не более, чем миф. Но английские солдаты не выдержали, не смогли оказать достойное сопротивление.

Наконец на шестые сутки боев немецкое командование сообщило о своей победе. И тут ударила в литавры гитлеровская пропаганда. В газетах, журналах, по радио говорили об операции, какой ещё никогда в мире не проводили. Восхваляли дерзость и отвагу десантников. Отводя главную роль парашютистам 7-й авиадивизии, красок не жалели...

Позже отряды дивизии десантировались при захвате Бельгии и других стран Европы. И при вторжении в Россию не обошлось без их участия.

О понесённых потерях старательно умалчивалось. А они были немалые: только парашютистов погибло более трёх с половиной тысяч. Было уничтожено двести немецких самолётов, и ещё сто пятьдесят оказались повреждёнными.

Узнав о таких потерях, Гитлер объявил, что время десантных операций прошло, что потери эти больше, чем за всю кампанию на Балканах. Тем не менее многие участники операции, и первым генерал Штудент, были награждены рыцарскими крестами.

В начале войны с Советским Союзом генерал Штудент находился в тени. Но, когда планировали операцию «Эдельвейс» по захвату Кавказа, о десантниках вспомнили. Предполагалось выбросить парашютистов для захвата нефтяных промыслов Майкопа, Грозного, Малгобека. Операцию условно назвали «Шамиль». Однако осуществлять её не пришлось. Танковые и моторизованные дивизии Клейста продвигались столь успешно, что услуги Штудента не понадобились.

Теперь о нём вспомнили снова.

   — Штудент, я намерен провести на Черноморском побережье воздушно-десантную операцию, — заявил Гитлер. — Полагаю, придётся использовать 7-ю авиадивизию. Где сейчас она?

   — На Балканах, мой фюрер.

   — Немедля направить её в Крым. Цейтцлер организует переброску.

С овладением Крыма немецкие войска получали выгодный плацдарм для безопасного и кратчайшего пути к Кавказскому побережью. Ныне самолёты должны были доставить десантников с крымских аэродромов к Батуми.

План подобной операции Штудент предлагал ещё летом, но он был отвергнут.

Решительным шагом Гитлер направился к карте.

   — Мне нужна черноморская дорога! Вся! От Новороссийска до Батуми! Как только русские дрогнут у Новороссийска и Туапсе, немедленно должен быть сброшен на Батуми и дорогу воздушный десант. Понятно, генерал? Вам надлежит в считанные дни подготовить операцию. По прибытии дивизии в Крым ей следует находиться в постоянной готовности. По захвату Батуми десантникам предстоит совершить второй прыжок — к Баку. Там надо захватить нефтяные промыслы и нефтеперегонные заводы. Таков в общих чертах замысел операции. Понятно?

   — Мой фюрер, необходимо будет надёжное прикрытие наших Самолётов истребительной авиацией, особенно в районах десантирования, — заявил Штудент.

   — Полагаю, что для этого нужно сосредоточить наши истребители в районе Краснодара, — пояснил Цейтцлер.

   — Это ваша забота, — отмахнулся Гитлер.

   — Мой фюрер, а какова роль армии Манштейна — я имею в виду 11-ю армию? — осмелился спросить Штудент.

   — За ней дело не станет. Вы, генерал, обязаны обеспечить ей успех. За неделю она переправится из Крыма на Тамань и завершит начатую операцию на Кавказе.

Заканчивая разговор со Штудентом, Гитлер помпезно произнёс:

   — Операция «Двойной прыжок» откроет путь немецкому солдату не только в Закавказье, но и в Индию, и на Ближний Восток.

В отличие от других начальников, предпочитавших давать указания и подписывать документы, генерал Штудент не сторонился черновой работы, которую должны делать офицеры штаба. Теперь, понимая важность предстоящей операции, он сам продумал её замысел, сам произвёл необходимые расчёты, сделал намётки следующих после десантирования задач.

И вот план готов. Генерал мысленно представил, как накануне вылета десанта сотни бомбардировщиков и штурмовиков 4-го воздушного флота генерала Рихтгофена нанесут удары по зенитным батареям русских у побережья, по мостам связи и другим важным объектам. А потом с крымских аэродромов поднимутся эскадрильи транспортных самолётов с парашютистами. Это будет, конечно, ночью. В боевом порядке, строго выдерживая интервалы во времени, они полетят через Чёрное море к кавказскому берегу.

Самолёты достигнут его прежде, чем солнечный луч вспыхнет над горизонтом. Тысячи парашютистов обрушатся сверху на спящую землю. Они захватят аэродромы, узлы связи, мосты, перекроют железную дорогу и шоссе, что тянутся вдоль моря и ведут в Закавказье.

Но это не всё. В ближайшие двое-трое суток в Батумский порт войдут транспорты из Крыма с войсками и тяжёлой техникой 11-й армии фельдмаршала Манштейна. После захвата Севастополя армия стоит без дела. Манштейн сейчас ждёт приказа, и он несомненно последует.

Высадившись в Батуми, эти войска разовьют успех десантников, ударят по Тбилиси. Оттуда по Военно-Грузинской дороге они поспешат к Владикавказу, чтобы нанести удар по советским войскам с тыла.

Достижение десанта будет столь значительным, что находящиеся в полной готовности войска Турции не посмеют не выполнить требования фюрера о вступлении в войну. Все двадцать шесть турецких дивизий станут союзниками вермахта, выступят против русской армии.

В плане Штудент предусмотрел всё. Если в районе Батуми десантники потерпят поражение, то они укроются в Турции. Близость границы спасёт их от разгрома и уничтожения.

И в Баку первыми ворвутся десантники. Их доставят сюда не тихоходные «юнкерсы», а скоростные транспортные «хейнкели». Они перебросят десантников за какие-то два часа. И парашютисты захватят целыми и невредимыми промыслы и нефтеперерабатывающие заводы. Они обеспечат германскую армию горючим, необходимым для победы.

Штудент верил в успех операции, знал, что десантники выполнят задачу, какой бы трудной она ни была. Он, как заботливый хозяин, выпестовал десантные войска рейха и уверен в них.

План десантирования Штудент докладывал самому Гитлеру. При этом присутствовали генерал Цейтцлер, авиационный генерал и ещё три высоких чина.

   — Я утверждаю замысел, — сказал Гитлер, когда десантный генерал кончил докладывать. — Все вопросы согласуйте с Цейтцлером и со штабом Геринга. Десантную дивизию немедля перебросить в Крым. Туда же направляйте и самолёты.

   — Так точно!.. Яволь!.. Будет исполнено! — согласно вторили генералы.

   — Дивизия должна находиться в полной готовности. Как только русские дрогнут у Новороссийска и Туапсе и там обозначится наш успех, десантируем дивизию на черноморский берег.

   — Не исключено, мой фюрер, что успех обозначится и за Клухорским перевалом, — подал голос Цейтцлер и ткнул карандашом в карту, туда, через Кавказский хребет, тянулась Военно-Сухумская дорога. — Там альпийская дивизия генерала Ланца продвинулась далеко к морю. До Сухуми остаётся всего полсотни километров.

   — Совершенно верно. Это может произойти и там, — согласился Гитлер. — Словом, 7-я авиадивизия — козырная карта. Ею мы пойдём в решающий момент, а потому она должна находиться в постоянной готовности! — Повторил он.

Выполняя приказ Ставки, командующий авиацией юга генерал Рихтгофен перебазировал лучшие истребительные эскадрильи к побережью. Основным местом их сосредоточения стал майкопский аэродром. Советской разведке удалось установить, что там располагалось более пятидесяти истребителей прикрытия, «мессершмитов» последней конструкции.

Стало также известно и о появлении в Крыму 7-й авиадивизии. Крымских подпольщиков обязали установить места нахождения её полков и штабов и выяснить цель их переброски в район Симферополя.

К этому времени для Красной армии сложилась нелёгкая обстановка. Шли напряжённые бои под Новороссийском и Туапсе, не прекращались схватки и в заоблачной выси перевалов Кавказа. Наши части стойко удерживали боевые рубежи, отражая попытки противника прорваться к недалёкому Чёрному морю. Жестокие бои происходили в Сталинграде. Там враг, неся огромные потери, никак не мог овладеть городом и перекрыть Волгу.

Командующему военно-воздушными силами Черноморского флота генералу Ермаченкову ставилась задача уничтожить на майкопском аэродроме немецкие истребители. Для выполнения этой трудной задачи был разработан такой план. Первыми до наступления темноты по аэродрому должны были нанести удар бомбардировщики. Ликвидировав зенитную артиллерию и прожекторы, они также создавали бы очаги пожара вблизи аэродрома. Затем налетали штурмовики и поражали цели на самом аэродроме. И уже потом появлялись транспортные самолёты с парашютистами-десантниками, чтобы завершить уничтожение вражеских самолётов.

Отряд смельчаков создавался из особой, специального назначения роты моряков-черноморцев, которой командовал капитан Орлов.

После укомплектования отряда все участники начали усиленно готовиться к выполнению нелёгкой задачи. Каждый совершил тренировочные парашютные прыжки днём и ночью, с оружием и в полном боевом снаряжении. Отработали действия на местности в ночных условиях. На аэродром доставили сбитый «мессершмитт» и ознакомились с его устройством, расположением топливных баков и способом их поджога. Каждому десантнику дали специальный топорик и термитные бомбы. При сгорании они плавили металл обшивки. По аэрофотоснимкам участники получили представление о местах нахождения самолётов на аэродроме.

По плану операция должна была продолжаться двадцать минут, затем по сигналу ракетой десантники отходили в направлении недалёких гор. В отряде были два партизана-проводника, знающие местность.

За несколько часов до вылета транспортных самолётов с десантниками группы нашей бомбардировочной и штурмовой авиации совершили налёт на аэродром. Столбы огня поднялись в небо, создав световые ориентиры. Дополнительным ориентиром был пожар на самом аэродроме.

Отряд уходил на задание в ночь на 23 октября 1942 года. Вначале поднялся с десантниками на борту четырёхмоторный бомбардировщик ТБ-3, управляемый капитаном Гавриловым. Натужно гремя мощными двигателями, самолёт низко пролетел над притихшим посёлком, зашёл далеко в море и там, описав широкое полукружие, развернулся и стал набирать высоту. Словно прощаясь, он мигнул цветными точками бортовых огней, и гул начал постепенно удаляться.

За ним взлетел транспортный двухмоторный ЛИ-2 лётчика Малиновского, и тоже с десантниками. Луна светила в полную силу, и самолёт казался большой чёрной тенью с красными и зелёными точками на концах крыльев и хвосте. Пролетев над посёлком, он сделал в море разворот и поспешил вдогонку за первым, ушедшим в сторону Кавказского хребта. Они летели намеченным курсом к Майкопу.

Восемнадцать десантников составляли группу прикрытия. Старший — Георгий Чмыга.

Десантникам группы надо было прыгать первыми. Приземлившись, они должны были ликвидировать охрану и вместе с летевшей на бомбардировщике диверсионной группой уничтожить самолёты врага.

С убаюкивающим гулом самолёты продолжали лететь, приближая десантников к цели. Обогнав бомбардировщик, ЛИ-2 первым приблизился к аэродрому.

— Приготовиться!

Из кабины выглянул штурман, и сразу всё пришло в движение. Десантники поднялись, поправляя снаряжение и парашюты. На передней стенке вспыхнула красная лампочка, взвыла сирена.

Расталкивая всех, к двери спешил штурман. Он ударил по рычагу дверного запора, дёрнул ручку, дверь распахнулась, и в самолёт ворвался вихрь.

В тот же миг метавшийся где-то в стороне луч прожектора настиг самолёт, и стало светло, как днём. В дверь было видно, как внизу, на земле, часто вспыхивало и мерцало, вверх неслись огненные трассы. Даже услышали, как несколько очередей попало в фюзеляж и кто-то вскрикнул.

Смолкнувшая сирена снова заревела, но уже прерывистыми, бьющими по нервам торопящими гудками. Ей в такт замигала красная лампочка.

   — Пошё-ёл!

Перепелица и Пасюк бросились к дверям и одновременно скрылись в освещённом проёме. За ними прыгнули Муравьев и Бережной, Гурома и Сотников.

   — Не мешка-ай! — торопил штурман. — Пошё-ёл!

Сержант Чмыга едва шагнул, как встречный поток вырвал его из самолёта и отшвырнул. Лежавшая на кольце рука дёрнулась, но в самый последний миг он удержался, чтобы не раскрыть парашют. Он падал, освещённый прожектором, и с трудом сдерживал руку.

   — Четыре... пять... шесть, — мысленно отсчитывал он секунды свободного падения.

Он падал, а луч словно сопровождал его. И ещё он видел приближающуюся землю и на ней серебристые тела самолётов, строения, огненные вспышки.

Чмыга рванул кольцо, когда ему показалось, что дальше падать нельзя. Едва парашют распустился, как пули защёлкали по упругому полотнищу купола. Тогда он вспомнил про свой автомат и, перенеся его из-за плеча на грудь, пустил длинную очередь по одной из вспышек.

   — Получай, гад!..

Иван Гурома — второй номер пулемётного расчёта. У наводчика Николая Сотникова пулемёт «дегтярь», а у Гуромы снаряженные патронами диски. И патронов он взял россыпью про запас, за счёт продуктов. «С харчем как-нибудь обойдусь, было бы чем отстреливаться», — решил тогда десантник.

Оба прыгали одновременно, в две двери, чтобы быстрей встретиться на земле. Они ещё под куполами до самой земли следили друг за другом.

Когда Гурома приземлился и подбежал к Сотникову, тот уже лежал за пулемётом.

   — Давай магазин, сейчас мы их причешем.

   — По кому бить-то?

Иван не мог понять, куда стрелять. Пальба неслась отовсюду: и с восточной стороны, где стояли три прожектора: луч одного упал на аэродромное поле, второй рыскал в небе, а третий провожал удаляющийся двухмоторный самолёт; и с противоположной стороны, где басовито выбивали дробь крупнокалиберные пулемёты; и от стоянки истребителей, находившейся в южной части аэродрома.

ЛИ-2 удалился, и теперь немцы сосредоточили огонь на десантниках. Со всех сторон носились частые трассы очередей. Гул моторов, пальба скорострельных зенитных пушек — «эрликонов», дробь пулемётов и автоматов, взрывы и треск от склада горючего, полыхавшего огнём за самолётной стоянкой, — всё слилось в единый хаос...

Отработанным ударом ладони Сотников замкнул на пулемёте диск, дослал в ствол патроны.

   — Бей по «мессерам»! — предложил Гурома.

Лежа, они развернули пулемёт в сторону стоянки.

В свете пожаров и прожектора на фюзеляжах самолётов отчётливо виднелись в светлых кругах кресты. Они казались мишенями, и Сотников вгонял в них пулемётные очереди. Бил по дальним самолётам, чтобы не мешать орудовавшим вблизи десантникам. Один из самолётов вспыхнул.

   — Горит! — закричал Гурома. — Бей по второму!

У самолётов тем временем уже вовсю действовали сержант Чмыга и Вовк. Хватив топориком по плоскости, сержант пробил её.

   — Закладывай бомбу!

Вовк уложил на прорубленное место термитную бомбочку, дёрнул за кольцо. Бомба вспыхнула голубым огнём, зашипела. Разгораясь, огонь плавил металл, проникая вглубь, к баку с бензином.

Подбежал Капустин.

   — У меня тоже бомба!

   — Закладывай в следующий «мессер»!

Чмыга уже бежал к стоявшему в капонире самолёту.

Муравьев и круглый подвижный, как ртуть, молдаванин Яков Фрумин были неподалёку от аэродромного строения, когда ударила очередь. Оба разом упали. Муравьев достал гранату и метнул в стрелявшего. Прогремел взрыв, очередь оборвалась.

И тут они услышали тяжёлый гул бомбардировщика, того самого, в котором находилась вторая группа. Он летел, освещённый лучами прожектора. Всё, что до сих пор стреляло по десантникам, теперь перенеслось к самолёту. К нему тянулись десятки огненных струй, и каждая, казалось, пронизывала его...

Ещё на подходе к цели капитан Гаврилов увидел три огромных пожара. Языки пламени высоко взвивались в черноту ночи и полыхали, высвечивая далеко вокруг строения города. Он знал, что горели железнодорожная станция и мебельная фабрика, подожжённые с вечера скоростными бомбардировщиками. Об этом ему сообщили перед вылетом.

Проложенный штурманом Косолаповым курс пролегал как раз между двумя пожарами и шёл прямо на третий, на аэродром, где вспыхнул склад с горючим.

Полёт до Майкопа был позади. Оставались последние минуты, самые ответственные и трудные, после которых самолёт развернётся и ляжет на обратный курс.

Стрелка альтиметра показывала две тысячи метров. «Пора», — решил Гаврилов и выключил моторы.

Натужно грохотавшие весь путь четыре двигателя притихли, работая на малых оборотах, и самолёт перешёл в планирование. Он медленно снижался, и лётчик не спускал глаз с прибора высоты в расчёте выйти к аэродрому на предельно низкой для десантирования высоте — четыреста метров.

Правее Гаврилова сидел второй лётчик — лейтенант Сухих. В отражающемся от приборов свете капитан видел его профиль: по-мальчишески вздёрнутый нос, мягкий округлый подбородок, на месте глаз — тёмные провалы.

Стрелки на циферблате часов показывали 23.30. Самолёт Малиновского уже у аэродрома. Гаврилов заметил его. Закончив выброску парашютистов, он удалялся в лучах прожекторов.

Старший лейтенант Косолапов — штурман корабля — напряжённо смотрел в наведённый на аэродром прицел.

   — На подходе! — доложил он командиру.

   — Приготовиться! — подал тот знак в ответ. — Дать команду в салон!

Штурман поспешно поднялся и направился к двери.

   — А парашют где? — крикнул командир вдогонку. — Где парашют? Надевай немедленно!

Но Косолапов уже вышел.

«Бесшумно подойти не удастся», — отметил лётчик и включил двигатели на полную силу. Стрелка альтиметра показывала полкилометра высоты. Один из лучей прожектора метнулся к самолёту — стало до слепоты светло. И второй луч тоже осветил машину.

Началось! Гаврилов закрыл глаза: прожекторы ослепили его.

Впереди возникли разрывы. Они густо вспыхивали, образуя заслон на пути самолёта. И позади, догоняя самолёт, тоже рвались снаряды орудий.

Удар... Самолёт содрогнулся. Потом ещё один... И ещё... Капитан понял, что снаряды угодили-таки в самолёт, куда-то в хвост. Но самолёт оставался управляемым. Он продолжал лететь, и теперь аэродром уже совсем рядом. Только бы успеть добраться до цели и сбросить десантников!

Это уже дело штурмана Сергея Косолапова и находившегося в самолёте капитана Десятникова. Его же, Гаврилова, дело — вести самолёт.

Сашу Десятникова Гаврилов знал давно. Когда в роте проходили тренировочные прыжки, тот вёл все дела. Будучи заместителем командира роты, Десятников отвечал за парашютно-десантную подготовку личного состава.

Теперь он должен был сбросить с самолёта парней и возвратиться с экипажем назад.

Пересиливая грохот двигателей, из центрального отсека загремели пулемёты. Это били из спаренных крупнокалиберных «шкасов» башенные стрелки — недавно зачисленные в экипаж сержанты. Они целили в прожекторы, посылая в них одну очередь за другой.

Свет бил в самолёт через открытые люки, возле которых столпились десантники, ожидая команды. Чуть поодаль стоял штурман. В руках он держал кусок картона, на котором было написано: «Приготовиться!» Этот картон Косолапов заготовил накануне. На обороте картона была выведена команда: «Прыгай!»

И опять удар в самолёт!.. Скрежет разрываемого металла слился почти одновременно со взрывом. Дверцу в отсек, где находились башенные стрелки, сорвало. Пулемёты разом смолкли.

Ещё один взрыв прогремел у бомболюков, где находились шесть десантников. Двое упали у самых люков, через которые предстояло прыгать.

   — Освобождай люки! — кричал Десятников. — Освобождай!

   — Быстрей! Быстрей! — торопил штурман.

Мальцев и Нащёкин с трудом оттянули от люка товарища. Это был Василий Типко. Осколок угодил ему в шею, и из-за ворота куртки с меховым воротником лилась кровь.

Вторым был Алёша Пасюк, спокойный рыжеватый парень, трудяга в работе и любивший поспать да послушать байки. Ему осколок попал в бок, и он был ещё жив Он хрипел, но из-за гула ничего нельзя было понять.

Все в самолёте готовы были выброситься из этой летящей цели, по которой со всех сторон били с земли. Вокруг самолёта и сам самолёт секли очереди зенитных пулемётов и осколки снарядов. Десантников удерживала выдержка и привычка подчиняться командам.

Едва люки освободили, как штурман рванулся с места. Держа над головой картон с командой «Прыгай!», он толкал десантников и кричал, повторяя команду:

— Прыгай! Прыгай!

А сам так и был без парашюта. Он оставил его на земле.

Люки были неширокие, приходилось садиться на край и лишь потом соскальзывать вниз.

Уже ушли вниз три смены, когда снова прогремело. На этот раз снаряд угодил прямо в левый бак, куда вмещалось две тонны бензина. Взрыв потряс корпус, оглушил всех, кто находился в самолёте. Из вспоротой обшивки левой плоскости выплеснулось косматое пламя. Горел пол и стены фюзеляжа, шпангоуты и переборки. Горели люди.

Штурмана корабля Косолапова отшвырнуло куда-то. Лежали без сознания бортовой техник Гогин и его помощник Гонтарев.

Десантники бросились к люкам. Объятые огнём, они живыми факелами вываливались из самолёта. Весь в огне выпрыгнул Володя Гульник. За ним устремился Мальцев. Не сбив с себя пламя, он раньше времени раскрыл парашют, и тот вспыхнул.

Капитан Десятников стоял среди огня, руководя выброской. Самолёт наклонился влево, в сторону развороченного крыла, и капитан с трудом удержался на ногах. На нем горели полы куртки, меховой воротник.

   — Прыгай же! — толкнул он в люк очередного, последнего, и только тогда прыгнул сам.

Он летел, не раскрывая парашюта, больше половины расстояния, отделявшего самолёт от земли. Прыгать с задержкой раскрытия парашюта он умел. Сейчас к этому вынуждала обстановка: он рассчитывал, что в свободном падении воздух собьёт пламя, а кроме того, в воздухе он может уцелеть.

Первое, что он увидел, раскрыв парашют, был самолёт. Сильно накренившись на левое крыло, никем не управляемый бомбардировщик летел, объятый пламенем. Потом он перешёл в крутое пикирование и врезался в землю. На месте падения взметнулся огненный шар.

Неподалёку от Десятникова спускался кто-то из экипажа самолёта. Это был капитан Гаврилов.

Когда взорвался бак, горящий поток бензина быстро проник через сорванную дверь в кабину лётчиков. Пламя взвилось стеной между сиденьями. Всё вокруг скрывалось в густом дыме и огне.

   — Лейтенант! Сухих! — крикнул Гаврилов помощнику и протянул руку: кресло было пустым.

Тогда он стал работать штурвалом регулировки стабилизатора в надежде посадить самолёт на аэродром. Но самолёт не подчинился. Он продолжал терять высоту, всё более кренясь на левое крыло.

Прыгать! Немедленно прыгать! Лётчик встал на сиденье, с трудом подтянулся к левому борту. Несмотря на встречный вихрь, пламя бушевало. Оно обжигало лицо, шею, руки. На капитане горел реглан, даже сапоги охватило пламенем.

Закрыв глаза, Гаврилов перевалился через борт. Правая рука подсознательно дёрнулась к левому плечу, к кольцу. Он схватил его, потянул, но рука не могла выдернуть его из брезентового кармашка. Тогда он ударил левой рукой по правой и тотчас услышал шелест, а затем и тугой хлопок.

Первым к лётчику подбежал капитан Десятников.

   — Кто это?

Он вгляделся в распухшее незнакомое лицо. Кожа висела лоскутами, поблескивали выступившие капли жидкости, губы обгорели.

   — Серафим? Жив? А остальные?..

   — Не знаю, — прохрипел Гаврилов.

   — Да ты же горишь! — Реглан и в самом деле тлел, источая едкий запах. — Дай-ка я ножом...

Стащив с лётчика лямки, Десятников вспорол реглан. Гаврилову стало легче, однако боль не утихла.

Подбежал старшина Соловьёв и с ним три или четыре десантника.

   — К самолётам! — приказал капитан Десятников. — Соловьёв, не теряй времени!

Старшина и десантники бросились к самолётам.

   — Гульник, твой крайний слева! — командовал Соловьёв. — Щербаков, твои рядом два! Павленко, бери правей!

Теперь пулемёты, что вели огонь по самолётам, простреливали поле аэродрома. Но, боясь поразить «мессершмитты», пулемётчики не стреляли в сторону стоянки.

А тем временем Десятников намечал путь отхода. Вначале предстояло выйти к Новым Садам, которые находились юго-восточнее аэродрома, а уж оттуда в горы. Вести их должны были проводники.

   — Терещенко! Суханов! — позвал их Десятников.

Никто не отозвался. Он окликнул ещё раз.

   — Чего кричать-то? Там они остались...

Голос не объяснил, где это «там», но и без того было понятно.

Путь к Новым Садам проходил через стоянку самолётов. Где уже полыхал с десяток костров. Языки огня колебались, словно живые, и в свете пожара мелькали фигуры десантников...

Прошло двадцать минут, как первый десантник покинул самолёт, а бой на аэродроме кипел вовсю. Прожекторы погасли. Видимо, режим работы вынудил выключить их на время. Однако и без них было светло. Горели «мессеры», полыхал склад, догорал упавший на аэродром бомбардировщик.

Зенитные пушки перестали стучать, но вовсю продолжалась оглушительная пальба из пулемётов и автоматов. Бегущими пунктирами метались над землёй трассы очередей. Крякали мины, сея вокруг осколки. Глухо рвались гранаты.

Проводников не было. Находившийся рядом с Соловьёвым Гульник подтвердил, что из бомбардировщика они не выпрыгнули, остались в нем. Старшина понял, что теперь ему придётся вести десантников незнакомым путём к далёкому селению Хамишки, где их должны встретить.

   — Товарищ старшина, автомобили! — прозвучал из темноты голос.

На дороге, пересекающей путь отхода, засветили автомобильные фары: целая колонна! Из близлежащих гарнизонов спешило подкрепление. И раздавался шум моторов справа, от железнодорожной станции.

Соловьёв достал ракетницу. В небо взлетела ракета, рассыпалась на зелёные звёздочки. Вслед за ней понеслась вторая, тоже зелёная.

   — Отходить! Всем отходить!

В группе Муравьева находились Фрумин и Перепелица. Распалённые боем, они отклонились в сторону и после сигнала торопились догнать товарищей. Отходили под огнём невидимых преследователей. Над ними то и дело слышался короткий посвист пролетавших пуль.

   — Не отставай! — крикнул Муравьев и забежал за длинный сарай.

Неподалёку виднелись редкие строения, и он надеялся там оторваться от врагов. Последним отходил Перепелица.

Едва миновали крайний дом, как на пути вырос высокий, густо оплетённый колючей проволокой забор.

   — Подрывай гранатой! — распорядился Муравьев.

   — Дай-ка попробую ножом! — Перепелица вырвал из чехла нож.

   — Не мудри! — остановил его Фрумин. — Там на щите лопаты. Попробуем ими...

Он бросился к дому и возвратился с двумя лопатами. Одной перебили нижнюю нитку изгороди, второй приподняли колючую сеть.

А по ним снова стали стрелять.

   — Ползите! Я прикрою!

Перепелица отбежал от прохода, лёг, вскинул автомат.

Вслед за Муравьевым пополз Фрумин. Позади застучал автомат Перепелицы.

   — Отходи, Василий! — крикнул ему Муравьев.

   — Уходи... — послышался в ответ оборванный, потонувший в стуке автоматной очереди крик.

В группе, где находился лётчик Гаврилов, — единственный из экипажа оставшийся в живых, — было девять десантников. Выбравшись с аэродрома, они натолкнулись на пулемётчика. Гитлеровец заставил их залечь. Освещённые пожарами десантники распластались на земле, потом открыли ответный огонь. Кто-то метнул гранату, но она взорвалась, не долетев до огневой точки.

Лежавший слева сержант Михаил Типер отполз в тень. Оттуда он перебежал к канаве. Двигаясь по ней, обошёл пулемётчика. Приблизившись, достал гранату — выбрал «лимонку», ту, что даёт больше осколков, — дождался, когда пулемёт заработает, и едва тот начал очередь, приподнялся и метнул гранату.

Иван Касьянов и Александр Щербаков отходили каждый в одиночку. Касьянову удалось перейти линию фронта и добраться до своих, Александру не повезло.

Обожжённый и раненный на аэродроме, он на рассвете набрёл на дом и постучал в него. Силы совсем оставили его, болью отзывалась каждая клетка. Идти дальше не позволяла повреященная нога.

   — Кто там? — послышался из-за двери женский голос.

   — Раненый я, — ответил десантник, теряя сознание.

Не раздумывая, женщина втащила его в дом. Поплотней завесив окна, она зажгла свечу и ужаснулась: вместо лица у незнакомца была чёрная маска, обгорели веки и ноздри. Комбинезон и тельняшка в крови. Кровь хлюпала в сапоге.

С печи испуганно глядели двое ребятишек. Женщина не стала спрашивать, кто он: сама догадалась. Обмыла раны тёплой водой, перевязала, лицо, руки и шею смазала жиром. Уложила в дальней комнате. И вдруг в дверь забарабанили.

   — Марья, открывай! Слышь, стерва!

Женщина испуганно смотрела на десантника. Он стоял с автоматом. С улицы продолжали колотить.

   — Не выдашь красного, хату спалим!

Десантник рывком открыл дверь, ударил очередью. Он сражался до последнего патрона.

Анализируя действия немецких войск в западной части Кавказа, английский военный историк Лиддел Чарт писал, что немецкое командование планировало предпринять здесь последнюю попытку наступления. Гитлер задумал пойти козырной картой, которую он так бережно хранил. В районе Крыма была сосредоточена парашютно-десантная дивизия. В целях введения противника в заблуждение её называли по-прежнему 7-й авиационной дивизией. Гитлер решил во взаимодействии с новым ударом 17-й армии внезапно выбросить десант на прибрежную дорогу от Туапсе к Батуми.

Командование рейха, уверенное во взятии Сталинграда, Новороссийска, Туапсе и Грозного, готовилось к дальнейшему продвижению вглубь России. Используя затишье, Гитлер подался в Баварию, в любимое имение Бергхоф, где, по совету врачей, проходил курс лечения и отдыха. Там же поблизости находились его военные помощники: фельдмаршал Кейтель и генерал Иодль. Делами Восточного фронта занимался Цейтцлер. Он перевёл Ставку из Винницы в Восточную Пруссию, в «Вольфшанце».

Никто не придал значения поступившему от Паулюса из Сталинграда боевому донесению, в котором сообщалось о прорыве советскими войсками немецкой обороны 19 ноября. Спохватились лишь неделю спустя, когда пришло тревожное сообщение, что вокруг 6-й немецкой армии замкнулось кольцо окружения.

Более 300 тысяч человек очутились в тисках железного кольца.

   — Немедленно в «Волчье логово»! — распорядился Гитлер. — Всем быть там!

Вылетел туда и Штудент. Увидев генерала, адъютант Шмундт пригласил его в кабинет:

   — Там рейхсмаршал Геринг и Цейтцлер. Фюрер о вас справлялся.

В кабинете шло обсуждение обстановки у Сталинграда. Докладывал начальник Генштаба Цейтцлер:

   — Войска Паулюса оказались в кольце, диаметр которого двести километров. Армия попала в абсолютную зависимость от снабжения по воздуху. Ежедневно самолётами нужно перебрасывать окружённым семьсот тонн продовольствия и боеприпасов. Полагаю, что 4-й воздушный флот Рихтгофена справиться с такой задачей не сможет...

   — Откуда вам это известно? — возразил самолюбивый Геринг. — Авиацией командую я!

   — А если так, то вы будете отвечать за обеспечение армии Паулюса всем необходимым, — заявил Гитлер. — Вы несёте ответственность за организацию «воздушного моста» с окружёнными войсками 6-й армии.

   — Будет сделано! — заверил Геринг.

   — А где Манштейн? Почему молчит? Да прибыл ли он в свой штаб?

   — Никак нет! — отвечал Цейтцлер. — Он ещё в пути. Добирается до Новочеркасска поездом.

   — А почему не самолётом?

   — Там нелётная погода, снегопад, метель.

Вошёл Шмундт, доложил:

   — На проводе фельдмаршал Клейст. Звонит из Пятигорска.

После отстранения Листа кавказской группой войск командовал Клейст, бывший начальник 1-й танковой армии.

Гитлер терпеливо выслушал его.

   — Подготовьте танковую армию к отходу на Ростов. И горнострелковый корпус Конрада нужно отводить с перевалов... Войска от Туапсе стягивайте к Краснодару... Новороссийск держать любой ценой! Все указания получите от Цейтцлера позже.

Когда Гитлер закончил разговор, генерал Штудент спросил:

   — А как же десант на кавказское побережье?

   — Что-о? Десант? О чём, генерал, вы говорите? — уставился на него Гитлер. — Надо думать, как вывести войска из западни, а не о десанте! Его время ушло!

30 декабря немецкие войска оставили позиции вблизи Грозного, оставили рубеж у Владикавказа, а также на перевалах, начали поспешно отходить на Краснодар и в направлении Ростова.

Они торопились к «воротам Кавказа», к которым угрожающе приближались от Сталинграда армии Южного фронта. Посланный туда фельдмаршал Манштейн получил строгое указание Гитлера удержать Ростов любой ценой, чтобы вывести через него танковую армию.

Однако, несмотря на все старания, удалось вывести только её часть. Остальные силы были вынуждены повернуть на Тамань.

Так советскими войсками была сорвана намеченная на осень 1942 года немецкая воздушно-десантная операция.

Козырная карта оказалась битой.

В планах немецкого командования Владикавказ занимал особое место. Задача овладеть этим имеющим стратегическое значение городом пала на 1-ю танковую армию.

Армия, овладев 10 августа Пятигорском, обосновала в курортном городе свой штаб. Тогда же сюда из Винницы поступило требование выслать в Ставку соображения о дальнейшем наступлении танковой армии.

В ответе от 25 августа командующий армией генерал-полковник Эрих фон Клейст писал:

«Из-за пустынной степной местности вблизи Каспийского моря между Тереком и Манычем невозможно выдвинуть сильные части. Также и вопрос снабжения водой столкнётся с колоссальными трудностями, так как возникнет борьба за отдельные колодцы, которые противник оставит в негодном состоянии. Поэтому наступление должно вестись с рубежа Баксан — Моздок, здесь направление главного удара.

Возможность перейти Терек под Моздоком является наиболее выгодной, так как ширина реки здесь не превышает ста метров… В дальнейшем задача будет состоять в том, чтобы продвинуться западнее и южнее Терека на Владикавказ и отрезать военные дороги». Имелись в виду Военно-Грузинская и начинающаяся поблизости Военно-Осетинская. «После форсирования Терека нужно ввести в действие достаточное количество танков для удара на Владикавказ».

Имя Клейста в памяти советских людей с давней поры. Он потомок старейшего прусского рода, давшего Германии тридцать пять генералов. Он, фон Клейст, — тридцать шестой.

Вначале его родители хотели, чтобы он был артиллеристом, но его больше влекла легкомысленная кавалерия. Став офицером, он принял эскадрон, затем кавалерийский полк. Его успехи в Первой мировой войне были замечены сильными мира сего. О нём слышал и ефрейтор Шикльгрубер, который позже станет Гитлером. Тот доверит ему наиболее сильную в вермахте танковую армию.

На машинах армии, которой командовал Клейст, осела пыль дорог Европы. Его танки громыхали по мостовым Парижа, разгромили англо-французские войска на морском побережье у Дюнкерка. Позднее были дороги Балкан, Польши.

С началом войны с Советским Союзом танки Клейста вторглись в пределы Украины. Казалось, не было силы, которая смогла бы остановить бронированную армаду. Но осенью 1941 года армии Южного фронта под Ростовом нанесли танковой армии Клейста удар, отбросивший её почти на сто километров, к Миусу. Это был первый в войне контрудар советских войск, поколебавший славу «непобедимой» немецкой армии и самого Клейста.

Видевший его помпезный въезд в Ростов очевидец рассказывал:

«21 ноября утро выдалось морозным и ветреным. Однако уже с ночи у хлебного магазина был народ: занимали очередь. И вот со стороны Сельмаша послышался грохот, а потом на площадь выкатили танки. На броне снежная заморозь, колеса и гусеницы в грязи. Люди замерли, не понимая, чьи машины: наши или немецкие? Потом приехали автомобили с орудиями на прицепе. Солдаты в кузовах закутались в одеяла, брезенты, и нельзя было различить их формы. И лишь когда показалась мотопехота, все поняли, что это немцы...

Колонны были большие, шли долго. Часть автомобилей, скорей всего штабных, остановилась на прилегающих к площади улицах. Жителей из домов, особенно близких к Дому младенца, выселили. Немецких офицеров селили в домах, имевших так называемые парадные выходы прямо на улицу. У крыльца выставляли часовых.

Нас удивило, что многие офицеры говорили по-русски. Они проявляли любезность, пытались заговаривать и с утра до вечера крутили патефоны. Особенно им нравилась наша песня «Сулико».

Потом, на второй или третий день, немцы всполошились, занервничали. Сказали, что приезжает начальство: сам Клейст. «О, Клейст — это большой генерал! Самый главный!»

В морозный, но солнечный день 24 ноября, часов в 12 дня, со стороны 20-й линии на 1-й Мурлычевской улице показался эскорт. Впереди углом катили три мотоциклиста, потом два бронетранспортёра, за ними длинный открытый чёрный лимузин. Рядом с шофёром офицер, видимо, адъютант, а на заднем сиденье немолодой военный: лицо худощавое, красное от мороза, и рыжие усики. На нем зелёная шинель с лисьим воротником и фуражка с высокой тульёй. Клейст!

Лимузин, за которым катили ещё две танкетки и мотоциклы, остановился у Дома младенца, где выстроилась группа военных чинов. Сухо поздоровавшись, Клейст вошёл в старинный большой особняк со множеством комнат. В нем до того содержались дети-сироты...»

По рассказу очевидца, Клейст уехал из Ростова через два или три дня. Но нужно уточнить: немецкий генерал не уехал, он бежал, чтобы не попасть вместе со своими войсками в окружение. С севера на Ростов наступала наша мощная группировка, осуществившая знаменитый контрудар, поколебавший ореол «непобедимости» немецкой армии и самого Клейста. Его танковая армия с дивизией «Адольф Гитлер» спасалась бегством к Миусу, отступив от Дона почти на сотню километров.

Узнав об этом, взбешённый Гитлер прилетел в штаб главнокомандующего. Первым вызвал командира дивизии «Адольф Гитлер» генерала Дитриха.

   — Зепп, почему танковая армия сдала Ростов? Кто в том повинен? Может, Клейст?

Но мог ли генерал взвалить грехи на благоволившего к нему Клейста? Два года назад он, Зепп Дитрих, командовал полком, но по настоянию Клейста ныне командует дивизией. Да ещё какой — «Адольф Гитлер»!

   — Нет, мой фюрер, генерал Клейст в отступлении не повинен, — отвечал командир дивизии. — Он честный и преданный великой Германии генерал.

   — Я так и знал. Он своим прошлым доказал это.

И вот танковая армия уже в глубине Кавказа и готова по Военно-Грузинской дороге проникнуть в Закавказье.

Некогда эта дорога преследовала военные и торговые цели между Россией и Грузией. Протяжённостью 207 километров, она завершалась в Тбилиси. Её постройка началась после присоединения Грузии к России в 1801 году.

Военно-Осетинская дорога брала начало от близкого Алагира и вела через Мамиссонский перевал в Кутаиси.

Обе дороги, выйдя из Ставропольской равнины, сходятся у Эльхотово — небольшого осетинского селения у долины в горном кряже. Долина образована неукротимым Тереком в древние времена. Бешеная река, вобрав в себя воды стремительных горных потоков, разрушила гранитную породу, оттеснила крутые берега и, вырвавшись на широкую равнину, устремила свой бег к Каспийскому морю.

А позже по долине, названной Эльхотовскими воротами, пролёг путь из России к недалёкому Владикавказу.

В 1829 году, совершая поездку в Эрзрум, здесь побывал Пушкин. Он писал:

«Первое замечательное место есть крепость Минарет... Лёгкий, одинокий минарет свидетельствует о бытии исчезнувшего селения. Он стройно возвышается между грудами камней, на берегу иссохшего потока. Внутренняя лестница ещё не обрушилась. Я взобрался по ней на площадку, с которой уже не раздаётся голос муллы. Там нашёл я несколько неизвестных имён, нацарапанных на кирпичах славолюбивыми путешественниками.

Дорога наша сделалась живописна. Горы тянулись над нами. На их вершинах ползали чуть видные стада и казались насекомыми. Мы различили и пастуха, быть может русского, некогда взятого в плен и состарившегося в неволе. Мы встретили ещё курганы, ещё развалины. Два-три надгробных памятника стояло на краю дороги. Там, по обычаю черкесов, похоронены их наездники. Татарская надпись, изображение шашки, танга, иссечённые на камне, оставлены хищным внукам в память хищного предка».

Такую память оставил нам об этом месте Александр Сергеевич, побывав здесь более 170 лет назад.

Помню, как, впервые проезжая мимо минарета, я сделал остановку. Предприимчивый черноглазый делец устроил здесь духан, и шашлычный запах был надёжным тормозом для многих проезжающих.

Я спросил духанщика о минарете, но он, приняв важный вид, пожал плечами:

— Это не минарет, а сторожевая вышка. Отсюда дозорные наблюдали, чтобы враги не приблизились. А минарет там, за Тереком, в селении. — Он указал на недалёкие дома и минарет, подобный тому, у которого мы стояли.

Селение называлось Эльхотово. В отличие от многих других, где жители исповедовали православную веру, в нем жили осетины-мусульмане, о чём свидетельствовала находившаяся там мечеть с башней минарета. Именем селения и назвали долину, лежавшую в межгорье.

В сентябре 1942 года немецкие войска завязали бои на подступах к Эльхотово. Стремясь прорваться к селению, они бросали в сражение танковые части до 100 машин в боевом порядке.

Наше командование, разгадав замысел врага, доносило в Москву, что ближайшие его действия, очевидно, будут направлены к тому, чтобы пробиться через Эльхотовскую долину в район Владикавказа, захватить северные участки Военно-Грузинской и Военно-Осетинской дорог. В дальнейшем, видимо, противник попытается развить наступление главными силами в направлении Грозного и Махачкалы, а частью сил по Военно-Грузинской и Военно-Осетинской дорогам в Закавказье.

В авангарде наступающих были части 13-й немецкой танковой дивизии.

Дивизией командовал полковник Герр, недавно принявший этот пост. До этого он долго был командиром полка, — не продвигаясь в должности. Его, тщеславного и самолюбивого офицера, мечтавшего о генеральских погонах, словно бы испытывали. Приняв высокую должность, он проявлял усердие.

Накануне наступления его вызвал командующий 1-й немецкой танковой армией Клейст.

   — Полковник Герр, — обратился он к явившемуся к командиру подчинённому, — вашей дивизии предстоит ответственная задача: прорваться через Эльхотовские ворота к Владикавказу. Если задача будет выполнена, считайте себя генералом.

   — Я выполню приказ, — ответил Герр командующему. — Умру, но слово сдержу.

Три дня у ворот продолжались упорные кровопролитные бои. Немцы сумели овладеть селением Эльхотово. Однако все попытки продвинуться дальше оказались тщетными. Воины-гвардейцы и моряки из бригады морской пехоты стояли насмерть.

Как только немцы захватили Эльхотово, на помощь защитникам долины выкатили два бронепоезда. В это время фашистские танки и мотопехота рванулись к Эльхотовским воротам, но на их пути оказались бронепоезда.

Горели леса над Тереком, густой дым заволакивал долину, вокруг грохотало от разрывов сотен снарядов и мин. Один из участников того боя вспоминал:

   — Я не видел, что делалось снаружи бронепоезда, но от взрывов бомб, от ударов снарядов и щёлканья осколков дрожала и колыхалась тяжёлая бронеплощадка. Мы в тесных отсеках, полуголые, обливаясь потом и кровью, задыхаясь от пороховых газов и жары, подавали снаряды, ожесточённо вели огонь, отбивая атаки немецких танков.

Герр неистовствовал. Забыв об опасности, он перенёс свой командный пункт к боевой линии.

   — Не уйду, пока не прорвёмся через эти чёртовы ворота!

Он настойчиво требовал атаковать и атаковать.

Снаряд разорвался у его ног. На следующий день несостоявшегося генерала отправили в цинковом гробу в родной фатерланд.

Понеся большие потери и так и не сумев пробиться через Эльхотовские ворота, немцы вынуждены были прекратить своё наступление. 24 сентября 13-й танковой дивизии удалось частью сил захватить плацдарм на западном берегу Терека. Обессиленная в предыдущих боях наша 151-я стрелковая дивизия не смогла оказать серьёзного сопротивления противнику и отступила. Для гитлеровских частей создалась выгодная обстановка.

После ухода Листа командование группой армий «А» принял Клейст. Он даже получил повышение в звании, стал генерал-фельдмаршалом. После такого доверия фюрера он не раз попадал в опасные ситуации. Однажды на его наблюдательный пункт, расположившийся на одной из вершин Терского хребта вблизи Малгобека, обрушился мощный артналёт. Снаряды, не оставив живого места, перемололи землю. Пронеслась чёрная весть, что находившийся там Клейст погиб. Но он отделался лёгким испугом.

Теперь он часто вёл переговоры с самим Гитлером, и каждый раз тот спрашивал, когда его войска будут во Владикавказе и Грозном. Клейст обещал фюреру, намечал сроки, которые оказывались пустыми. Он вынужден был требовать то же самое с командующего танковой армией генерала Макензена, который сменил его.

Майор Сочнов провёл на карте последний штрих, бросил карандаш и с вожделением потёр поясницу. Всё. Готово.

На большом столе лежала разрисованная цветными карандашами карта. Над ней он трудился всю ночь.

Накануне командующий фронтом генерал армии Тюленев с ближайшими помощниками долго и обстоятельно обсуждал план дальнейших действий Северной группы фронта, которая обороняла Терский рубеж.

Обстановку оценивали скрупулёзно, тщательно подсчитывали силы немцев и возможности группы, обсуждали различные варианты действий, отвергали, дополняли, уточняли, прежде чем пришли к общему решению. Карту, особенно участок между Малгобеком и Эльхотово, исчертили вдоль и поперёк, определяя направления наступлений, задачи частям, возможные контратаки и вероятные боевые рубежи.

Сошлись на том, что противник выдыхается, резервов не имеет и что самый раз ударить по нему, тем более, что войска группы стойко удерживают позиции на Терском рубеже и мало-помалу завоёвывают инициативу. Если нанести удар по противнику из района Малгобека на запад, в направлении Арика и ещё дальше, то ударная группировка противника у Эльхотово не только понесёт потери, но будет отсечена от главных сил и потом может быть уничтожена.

Такой замысел показался не только заманчивым, но и реальным, и командующий велел к утру отработать карту начисто и составить директиву для наступления Северной группы. За работу принялся начальник оперативного управления генерал Рождественский, а оформить карту поручили майору Сочнову — направленцу Северной группы.

Зазвонил телефон.

— Карта готова? — послышался голос главного оператора в штабе генерала Рождественского. — Бери её и к командующему. Быстро!

Кабинет командующего фронтом большой, светлый, с высоким потолком. Проёмы окон глубокие, стены чуть ли не в полтора метра толщиной. Здание строили ещё при Ермолове.

   — Давай карту, стели.

Моложавый и высокий Рождественский взял из рук Сочнова карту и разложил её на столе. Сверху положили коробку заточенных карандашей «Тактика», резинку, курвиметр — измерять расстояния, циркуль.

   — Ну-с, посмотрим ещё раз.

Командующий подошёл к столу. Рядом с ним встал худощавый, слегка сутулый генерал-лейтенант Бодин — начальник штаба фронта. Он был на полголовы выше Тюленева.

Опираясь руками на стол и несколько откинувшись, словно пытаясь взором охватить возможно больший район, командующий уставился на карту.

Красно-синяя скобочная линия фронта тянулась из песков Чёрных земель к Ищерской — большой казачьей станице на Тереке, от неё — к Малгобеку и Эльхотово. У осетинской станицы линия плавным полукружием поворачивала на север и продолжалась вдоль Терека до Михайловского. У Прохладного она повернула на запад — к Баксанскому ущелью.

Конфигурация линии фронта напоминала огромный язык, обращённый у Эльхотово к Владикавказу. Основание этого языка отсекала красная стрела. Её основание — у Малгобека, и нацелена она прямо на запад. Это главный удар Северной группы. В случае успеха ударная группировка противника окажется в котле...

   — Какие его силы здесь? — спросил Тюленев.

   — Моторизованная дивизия «Викинг», 370-я пехотная и 13-я танковая, — ответил Рождественский.

   — А где 23-я танковая? — Командующий, размышляя, пощипывал аккуратно подстриженные усики.

   — Она севернее, в районе Прохладного.

   — А точнее?

   — С полной вероятностью установить её нахождение не удалось.

   — Так нужно искать!

Тюленев недовольно крутнул головой. Сам в прошлом разведчик, он понимал, что служба разведки сделала не всё, что должна была сделать.

   — Меня беспокоит этот плацдарм.

Он показал на западной стороне языка узкую полоску вдоль Терека, которую немцы захватили ещё в сентябре. Плацдарм включал в себя Александровскую, Котляревскую и Майскую станицы. Он был неглубоким, однако вдоль реки тянулся более чем на два десятка километров. Части 37-й армии пытались выбить гитлеровцев за Терек, но не смогли.

   — Вчера я говорил с командующим группой генералом Масленниковым, обратил его внимание на этот участок, — сказал Бодин. — Он обещал усилить направление. Но думаю, в ближайшие дни вряд ли смогут это сделать: нет резервов. — Бодин произносил слова негромко и спокойно, как привык докладывать в Генеральном штабе, где служил долгое время. — Этот участок и сам генерал Масленников считает второстепенным и глухим.

   — Кто у нас здесь?

   — Стрелковый полк 151-й дивизии, — ответил Сочнов.

   — Всего полк?.. Явно недостаточно! Примите, Бодин, все меры, чтобы усилить данное направление, особенно противотанковой артиллерией. И сделать это надо немедленно! С этого плацдарма открывается прямой путь на Нальчик, а из Нальчика непременно последует удар на Владикавказ... Где директива?

Рождественский протянул лист с отпечатанным текстом. В нем указывалось предварительное распоряжение на предстоящее наступление. Северной группе войск предписывалось быть готовой с утра 3 ноября перейти силами 9-й армии в наступление из района Малгобека на запад. Цель — уничтожить эльхотовскую группировку. Вспомогательный удар наносится силами 10-го гвардейского и 9-го стрелковых корпусов по северному берегу Терека из района Наурской на Моздок.

   — Ну что ж, пусть это станет началом наступления. — Командующий взял красный карандаш, расписался и вывел дату: 23 октября 1942 года. — Это будет наше первое наступление.

Наступление... О нём мечтали, говорили как о чём-то далёком и нелёгком, трудновыполнимом деле. За шестнадцать месяцев войны советские войска нечасто применяли этот активный вид действия. В прошлом году лишь у Ростова, Тихвина, Москвы да ещё у Керчи решались наши войска на такое. А в 1942 году немецко-фашистские войска прочно завладели инициативой и не намерены были её выпускать из рук.

И здесь, на юге, они с августа настойчиво рвались к Грозному и Баку, альпийские егеря вышли к перевалам, ожесточённые бои шли у Туапсе и Новороссийска. Командующий понимал, что танковый генерал фон Клейст не откажется от дальнейшего наступления и, вероятно, даже бросит дивизии к Владикавказу, чтобы по Военно-Грузинской дороге пробиться в Закавказье.

Нужно не дать ему сделать это, опередить, начать наступать первыми.

Так рассуждал командующий, поэтому сказал:

   — Терять время нельзя. Сегодня же направить с нарочным директиву в Северную группу. — И, обращаясь к майору Сочнову, продолжил: — Вручите документы и передадите генералу Масленникову всё, о чём мы здесь говорили.

   — Я готов, товарищ командующий! — ответил майор.

Сборы не заняли у Сочнова много времени. Жил он, как и большинство офицеров, в здании штаба, а все его вещи помещались в небольшом чемодане.

   — Не забудь плащ-накидку. Владикавказ да Грозный — места дождливые, — подсказал капитан, сосед по койке.

   — Если б она была...

   — Бери мою. Я обойдусь. — Он оставался вместо Сочнова.

Тот не стал отказываться: кто знает, сколько времени там проведёт и какая будет погода. Затолкал плащ-накидку в чемодан.

У выхода его уже ждал автомобиль-легковушка.

   — Прибыл в наше распоряжение, — доложил водитель-узбек с чёрными, как маслины, глазами.

   — Доедем на этом звере?

Сочнов с недоверием оглядел видавший виды автомобиль. Тент выгорел и залатан. Кузов помят, а в ветровом стекле зияло отверстие со множеством расходящихся лучиков — пулевая пробоина.

   — Главное, товарищ майор, мотор. А мотор у него совсем как зверь.

   — Ну, если зверь, тогда заводи. Как ваша фамилия?

   — Рядовой Хамракулов, товарищ майор.

   — Откуда сам?

   — Из Ташкента. Бывали?

   — Не приходилось. А как с заправкой?

   — Полный бак, под завязку. И ещё две канистры в багажнике.

Выехав из города, они катили по шоссе, уходящему к горам. Сочнов уже был на этой дороге: в сентябре ездил в штаб Северной группы. Но и теперь он с интересом глядел на жёлто-серые голые склоны и небольшие грузинские селения, расположенные вблизи и поодаль дороги.

Проехав Мцхету со старинным храмом из отёсанного бурого камня, они увидели вытягивающуюся из лощины к шоссе солдатскую колонну. За стрелковыми ротами двигались приземистые пушки-сорокопятки. За ними тянулись повозки с установленными на них пулемётами «максим», со стволами и плитами миномётов.

«Батальон», — безошибочно определил Сочнов и стал высчитывать, сколько потребуется дней, чтобы выбраться на перевал. Несложный расчёт, и итог подведён: дня три до перевала и ещё два, прежде чем батальон достигнет Владикавказа. Эх, были бы автомобили!..

Потом они обогнали ещё одну колонну, тоже стрелковый батальон, направлявшийся к перевалу. А затем ещё один и ещё.

Красноармейцы шагали без равнения, строй растянулся, низкорослые гривастые «монголки» тащили повозки и пушки, и люди шли между ними. Это был долгий людской поток, упрямо взбиравшийся к перевалу, чтобы оттуда ринуться вниз и разлиться на плоской равнине предгорья, преградив путь противнику.

«Сколько людей! — подумал Сочнов, и внутренний голос возразил: — А остановить врага не можем».

Но он тут же успокоил себя словами народной пословицы: «Ничего, будет и на нашей улице праздник... Скоро ли?»

Он вспомнил, что главные наши резервы выдвигаются не здесь, а восточнее, у побережья Каспия. От Баку идут целые дивизии, которые образуют корпуса и армии.

Газик бежал бойко, весело, двигатель работал чётко.

   — Машина хорош, — не отрывая взгляда от дороги, убедительно сказал Хамракулов. — Мало-мало подкрасить, перебрать мотор — совсем новая будет. Это дорога такая. Трудная дорога.

Сочнов смотрел на убегающую под колеса ленту дороги, а мысли его были там, за перевалом. За те три-четыре дня (этот срок определил генерал Рождественский) он должен побывать на различных боевых участках, встретиться с командирами, воочию узнать детали обстановки, чтобы по возвращении обо всём доложить командованию фронта. И не только доложить, но и высказать свои заключения и предложения.

Прежде всего ему надо выяснить в штабе группы общую обстановку, съездить в 37-ю армию, обязательно посмотреть участок обороны у занятого немцами плацдарма. И конечно же, он должен быть в штабе 9-й армии, которой выпала задача нанести главный удар в предстоящей наступательной операции. Ещё он знал, что непременно возникнут новые дела, новые задания, которые потребуют времени. А где его взять-то, это время? За Тереком ему вряд ли удастся побывать: на это нужно иметь ещё один день...

Так Сочнов планировал работу.

Повстречался обоз, который двигался от перевала. На повозках лежали и сидели красноармейцы, в бинтах, заросшие, с воспалёнными лицами.

Притормозив, Сочнов подозвал старшину-усача:

   — Откуда путь держите?

   — Из-под Малгобека.

   — Ну как там?

   — Да что говорить, товарищ майор. Он, гад, нас танками да самолётами жмёт. Душит прямо-таки...

От селения Млети дорога резко взяла вверх и поползла к перевалу затейливым серпантином. Далеко внизу серебряной ниточкой вилась Арагви, а домишки казались крошечными коробками. На крутых участках двигатель натужно ревел, и, казалось, в следующую секунду не выдержит, откажет, но шофёр вовремя успевал переключать скорости, и рёв умиротворённо стихал.

Недалеко от перевала двигатель заглох. Подложив под колеса камень, шофёр крутанул пробку радиатора, и из отверстия вырвалась струя кипятка, едва не обварив руки солдата.

Мощно ревя, их обогнал тяжёлый тягач с красным флажком на металлическом кузове.

   — Подсобить? — высунулся из окна кабины офицер.

   — Поезжай, поезжай! — махнул Сочнов.

Но тягач остановился.

   — Что там у вас? — спросил майор воентехника. — Взрывчатка?

   — Так точно! К замку царицы Тамары везём.

   — Вот ей и везите!

На перевал автомобиль выбрался с трудом. Вокруг лежал снег, было ветрено и неуютно. Нависли облака, сыпал снег. Дорогу перекрыл полосатый шлагбаум.

   — Документы! — потребовал старший лейтенант.

Он внимательно прочитал удостоверение, подписанное начальником штаба фронта Бодиным.

   — Из штаба фронта, товарищ майор? А я из курсов младших лейтенантов. Мы здесь держим оборону.

Офицер стал объяснять, где расположились взвода, а заодно стал сетовать на холод, снег и каменистый грунт, в котором приходится оборудовать позиции.

   — Где же крест? — спросил его Сочнов.

   — A-а, тот, что царь Давид поставил? Вон там, на макушке Крестовой стоял, — указал лейтенант на ближайшую гору. — Теперь его нет...

С перевала автомобиль катил весело и быстро. Облака рассеялись, ветер стих, а у селения Казбеги перед ними открылся Казбек. Гора была видна от самого подножия со старинным, будто игрушечным храмом до сверкающей льдом сахарной макушки.

В продуваемом насквозь Дарьяльском ущелье муравьями копошились солдаты. В узкой теснине они устанавливали фугасы, минные поля, во многих местах над дорогой устраивались завалы. В пойме Терека лежал огромный, в три этажа, Ермоловский камень, — сорвавшийся сверху валун. С помощью отбойных молотков сапёры вгрызались в него, оборудуя орудийный дот.

И в других местах доты готовились прямо у дороги. Узкие щели-амбразуры хищно глядели в сторону Владикавказа.

   — Неужели и здесь этот шайтан пройдёт? — покачал головой водитель.

Командующего Северной группой на месте не оказалось, и Сочнова принял начальник штаба генерал-майор Забалуев.

   — С чем приехал, майор? С добрыми вестями или грозными приказами? — Узнал его генерал.

   — Всё при мне: и вести, и приказы. В пакете.

Только что закончилось совещание, и кабинет был полон офицеров. Все заговорили, задымили табаком.

   — Секретчика ко мне! — распорядился генерал.

Старшина секретной службы молча вскрыл пакет, пересчитал листы документов, зарегистрировал их в толстом журнале.

   — Ну-с, — по-академически произнёс генерал, — о чём говорит директива фронта? — и углубился в чтение.

Все разошлись, и в кабинете остались Забалуев и Сочнов. Начальник штаба читал, делая на полях документа пометки и подчёркивая отдельные строчки красным карандашом.

   — Хорошо! — воскликнул он, дочитав бумаги до конца. — Наконец-то начнём наступать! Сейчас самый раз ударить по неприятелю. Он основательно выдохся, резервов не имеет, и есть все основания надеяться на успех. Главное — сосредоточить силы на решающем направлении. А это сложней. В пехоте и артиллерии добиться превосходства сумеем, а вот в танках и авиации — трудно. Танков у противника в четыре раза больше, чем у нас. Тут нужна помощь фронта. — Генерал начал перечислять имеющиеся в группе танковые бригады. Их было немного, и в них был большой некомплект техники. — Да и боевые машины в них американские да английские. Машины ненадёжные. Не любят их танкисты, называют бронированными гробами.

Сочнов знал, что через Персию поступала по договорным поставкам боевая техника союзников. Она шла на вооружение некоторых наших частей. Генерал подошёл к висевшей на стене карте.

   — Если мы нанесём удар здесь, — указал он на карте направление от Малгобека к станице Майской на Тереке, — то захлопнем всю группировку неприятеля у Эльхотово.

   — А ударом по Моздоку мы скуём северную, затерекскую группу войск, не допустим переброски соединений оттуда,— продолжил мысль Сочнов.

   — Да, конечно, — согласился генерал. — На Моздок будут наступать два наших стрелковых корпуса, а с севера их прикроет кавалерийский корпус генерала Кириченко. А директиву эту мы давно ждали. Кое-что уже предприняли. В 37-й армии произвели перегруппировку, выдвинули к участку наступления 2-ю гвардейскую дивизию, как самую боеспособную. Так срок готовности...

   — Второго ноября, — досказал Сочнов.

Генерал принялся по пальцам высчитывать, сколько дней осталось до начала наступления. Десять.

   — Даже девять. Сегодняшний, 23 октября, можно не считать. Да-а... Не так уж много: операцию нужно спланировать, произвести перегруппировку, подвезти боезапасы, горючее. Работы непочатый край. И всё нужно делать, не прекращая боевых действий... Ну, к этому не привыкать. Уже сегодня штаб сядет за работу. Время терять нельзя... А второй что за документ?

Генерал стал разворачивать бумагу.

   — Это частное указание командующего фронтом 37-й армии.

Генерал Забалуев начал читать отпечатанный на папиросной бумаге текст. Его лицо озабоченно нахмурилось.

   — И здесь усиление направления! Откуда же взять столько сил? — Генерал пожал плечами и тяжко вздохнул: — Но приказ есть приказ. Не выполнять его нельзя. Однако подобное распоряжение в 37-ю армию нами уже послано. Я сам лично предупреждал Козлова, чтобы к занятому немцами плацдарму были подтянуты ещё силы. Но усиливать нечем. В 151-й дивизии всего один полк, вот его и разместили на плацдарме сдерживать неприятеля.

Генерал, а с ним и Сочнов опять подошли к карте и вгляделись в тот участок, который именовался плацдармом. Противник захватил его в конце сентября на западном берегу Терека. В руках у неприятеля находились станицы Александровская, Котляревская, Майская. А прямо против плацдарма в трёх десятках километров — Нальчик. Город подковой растянулся у подножия.

Сочнов вспомнил, что в Тбилиси генерал Бодин — начальник штаба фронта — обратил внимание на ту угрозу городу, которую таил в себе плацдарм, и генерал Тюленев согласился с ним.

«Но разве противник станет наступать на запад?» — усомнился тогда Сочнов и сейчас сказал:

   — Станет ли Клейст наступать с плацдарма? Ведь ему нужен Грозный!

   — И Нальчик тоже, потому что отсюда он может вырваться к Владикавказу. А от Владикавказа прямой путь к грозненской нефти, да и в Закавказье через хребет, — пояснил генерал, имея в виду Военно-Грузинскую и уходящую в горы от недалёкого Алагира Военно-Осетинскую дороги.

   — Возьмёт Нальчик и уткнётся в горы, — возразил Сочнов.

Но генерал ответил вопросом:

   — А если Клейст попытается воспользоваться дорогой, что идёт через Толдзгун и перевал?.. То-то!

Он задёрнул шёлковую штору у карты, давая понять, что деловой разговор закончен.

   — Ужинал? Нет? Тогда в столовую. Сопровождающий есть?.. Нет. Водитель только. И его приглашай. Я сейчас обо всём распоряжусь. А командующий выехал в 58-ю армию, к генералу Петрову Ивану Ефимовичу. Не слышал о нём? Толковейший человек!

Сочнов уже направился к выходу, когда генерал остановил его:

   — У тебя какой план на завтра?

   — Думаю отправиться к генералу Козлову, заглянуть на баксанский рубеж, а по дороге заехать к плацдарму на Тереке.

   — Сопровождающий нужен?

   — Не надо. Сам разберусь. А вот удостоверение на всякий случай подготовьте...

   — Хорошо. Всё сделаем. Иди отдыхай, пока представляется такая возможность.

Наступил октябрь, однако бои не утихали. Ценой величайших усилий нашим войскам удалось оттеснить противника с Терского хребта, овладеть Малгобеком и Вознесенской.

Раздосадованный неудачами Клейст нервничал. Вот и сейчас, сдерживая себя, выслушал рапорт дежурного, молча кивнул. Он шёл, наклонив голову, что было признаком дурного настроения. На худом со складками лице топорщились небольшие рыжие усы, нервно подёргивалось плечо.

Он был не в духе. Причиной стал разговор с Цейтцлером, недавно назначенным вместо Гальдера начальником Генерального штаба сухопутных войск, тем самым Цейтцлером, который год назад был в подчинении Клейста, исполняя должность начальника штаба танковой армии. Теперь тот поучал его, советовал, как надо поступить, чтобы пробиться к Владикавказу.

Клейст мысленно представил Цейтцлера — маленького, подвижного, с круглой головой и румянцем на щеках. Офицеры прозвали его «шаровой молнией».

В разговоре он весьма неодобрительно отозвался о Гудериане.

Гудериан! При одном этом имени Клейст терял самообладание, приходя в ярость. Оба танковые генералы, оба претендовали на первую роль. В мае 1940 года во Франции строптивый Гудериан отказался выполнить приказ Клейста. Меж ними произошла открытая перепалка. Дело дошло до самого фюрера...

И всё же ныне Клейст осознавал некую правоту упрёков Цейтцлера, своё бессилие пробиться к Владикавказу. Для захвата Малгобека и Вознесенской полуторамесячный срок был более чем велик.

Несколько улучшило настроение прибытие к нему генерала Макензена. Он теперь командовал 1-й танковой армией. Этому способствовал Клейст, рекомендуя его в командармы. Макензен отличался корректностью, показным благородством, обходительностью в отношениях с подчинёнными. Сын фельдмаршала времён Первой мировой войны, он прошёл достойный путь командования. Вначале был в кавалерии, затем возглавлял железнодорожные войска, а потом принял танковый корпус в армии Клейста.

   — Экселенц, — обратился Макензен к Клейсту, — у меня есть некоторые соображения по дальнейшему использованию войск армии. Хотел бы сообщить вам своё предложение.

   — Карту! — потребовал от штабного офицера Клейст.

   — Не надо карту, — заметил Макензен. — У меня есть с обстановкой.

Он достал из планшета карту, разложил её на столе. На ней был обозначен знакомый изгиб Терека, Сунженский и Терский хребты, десятикилометровый Эльхотовский проход к Владикавказу и занятый несколько севернее плацдарм, где обосновались 13-я и 23-я танковые дивизии.

   — Что предлагаете? — спросил Клейст Макензена.

   — Обращаю ваше внимание, экселенц, на плацдарм. — Карандаш в руке Макензена обвёл на западном берегу Терека занятые гитлеровцами в сентябре Пришибскую, Майскую и Александровскую станицы. — С этого плацдарма нужно нанести удар нашими танковыми дивизиями по Советам, но не в сторону Грозного и не через Эльхотово на Владикавказ, а на восток. — Оставляя на карте след, карандаш устремился к Нальчику. — Овладев Нальчиком, мы повернём на юг. По грунтовым дорогам выйдем к подножию Скалистого хребта и там свернём на восток, к Владикавказу. По данным разведки, здесь русских войск нет. Расстояние в какие-то семьдесят километров наши танки пройдут за два дня.

Даже для такого опытного военачальника, каким был Клейст, предложенный манёвр был необыкновенным. Могут ли русские предположить, что удар будет нанесён в неожиданном направлении!

Взяв карандаш, он торопливо, словно утверждая услышанное от Макензена предложение, прочертил на карте стрелу от плацдарма к Нальчику, от него на юго-восток, к Чиколе. Дальше стрела пролегла вдоль Скалистого хребта к Владикавказу. Вот это манёвр!

Уж если для него это было неожиданной находкой, то, конечно же, удар будет непредвиденным и для русских.

   — Этот манёвр мы проведём, — сказал он в одобрение Макензену. — И сделаем это без промедления.

В районе Нальчика оборонялись части нашей 37-й армии, понёсшие в предыдущих боях значительные потери и нуждавшиеся в пополнении людьми, вооружением и техникой. Особенно слабой была 151-я стрелковая дивизия. На плацдарме действовал лишь один её стрелковый полк. Остальные два полка имели только штабы и обслуживающие подразделения. Отведённые в глубину расположения, они со дня на день ожидали пополнения.

Вместе с тем командование 37-й армии обращало большое внимание на укрепление местности. Все населённые пункты в полосе её обороны были приспособлены для их удержания. На многих участках создавались противотанковые и противопехотные минные поля. Силами местного населения строился армейский тыловой рубеж. В глубине танкоопасные направления перекрывались препятствиями. Все мосты минировались и готовились к уничтожению.

Клейст ещё раз оценил намётки плана. Кажется, недурно. Главное — неожиданный вариант.

План был уточнён в совместной работе с начальником штаба и офицером разведки.

   — На плацдарме нужно заблаговременно сосредоточить все танки дивизий, — решил генерал.

   — Тогда получится мощный удар, — угадывая мысль шефа, подсказал полковник.

   — Да. Сколько в этом случае здесь будет танков?

   — Около двухсот.

   — Хорошо, — одобрил Клейст. — А сколько танков у противника?

   — Разведка их не обнаружила, — ответил майор-разведчик.

   — Нужно проверить.

   — Яволь, мой генерал. В ближайшие два-три дня проведём тщательную воздушную разведку.

   — Где располагается штаб армии противника?

   — В Нальчике, мой генерал. А точнее, в его пригороде, Долинске. В санатории «Нальчик-Эльбрус».

   — Смотрите, не спугните. Первый удар нанесём по нему.

К началу наступления на плацдарм была тайно переправлена 23-я танковая дивизия генерала Макка, подтянута дивизия «Викинг». Сюда же была нацелена часть сил 370-й пехотной дивизии генерала Клеппа.

К 25 октября на участке прорыва немецкому командованию удалось создать тройное превосходство в пехоте, одиннадцатикратное — в артиллерии, десятикратное — в миномётах. Превосходство в танках было абсолютным. 37-я армия не имела ни одной боевой машины.

Майор Сочнов выехал в 37-ю армию позже, чем рассчитывал. И не один, а с офицером связи старшим лейтенантом Дзуцевым.

   — Осетин? — оглядел майор попутчика, стройного черноглазого молодого человека со спокойным взглядом.

   — Осетин.

На гимнастёрке у Дзуцева, повыше гвардейского знака, была аккуратно вшита золотая полоска тяжёлого ранения.

   — Где? — Майор кивнул на нашивку.

   — Под Ростовом. В 37-й армии.

   — О-о! Значит, мы с тобой одним сражением крещённые. Я тоже там получил ранение, в группе генерала Козлова... Да-да, того самого, который ныне командует 37-й армией...

После этих слов ледок настороженности растаял.

   — А как звать?

   — Харитоном, товарищ майор.

   — А меня Николаем Ивановичем. Ну что ж, поехали?

Утро выдалось прохладное, с туманом. Ехать было приятно. Справа тянулся застланный облаками невысокий Сунженский хребет. Когда они сделали остановку неподалёку от осетинского селения с крепостными стенами у дороги, из-за хребта послышалось громыхание: там, на северных скатах, шёл бой. У Назрани начиналась развилка дорог: одна, левая, шла на Владикавказ, вторая, правая, — на Беслан. По ней они и направились, намереваясь выехать к Нальчику.

У Беслана им повстречался легковой автомобиль. Мелькнули генеральские погоны, седая голова, и тотчас раздался автомобильный сигнал. Газик затормозил, Сочнов, а вслед за ним Дзуцев поспешили к «эмочке».

Рядом с водителем сидел немолодой генерал. Он окинул майора придирчивым взглядом.

   — Кто такой? Куда едете? — голос густой, простуженный.

   — Офицер связи Закавказского фронта майор Сочнов. А старший лейтенант из штаба Северной группы.

   — Удостоверение, — потребовал генерал.

Он внимательно прочитал документ, недовольно кашлянув.

   — Я командир 10-го стрелкового корпуса генерал Ловягин. Так с чем ехали?

   — У старшего лейтенанта пакет на ваше имя из штаба Северной группы, а мне, согласно приказу командующего фронтом, предписано уточнить состояние корпуса... В частности, готовность его частей.

   — Готовность корпуса постоянная, — раздражённо ответил генерал. — Бригады готовы в любой час выйти на задание. А вот с укомплектованностью дело обстоит хуже. Тут коротко не скажешь. Поезжай, майор, в штаб, там обрисуют тебе картину со всей полнотой.

Не подав руки, генерал кивнул водителю: «Эмка» покатила дальше.

10-й стрелковый корпус дислоцировался в районе Беслана. Начал он формироваться всего около двух недель назад и ныне находился в том состоянии, когда личный состав лишь прибывал и шло формирование входивших в корпус двух бригад и подразделений. Вооружение и боевая техника только стали поступать, не хватало артиллерии, автотранспорта, отсутствовали средства связи, особенно рации.

Майор слушал начальника штаба корпуса, делал пометки в своей тетради, мысленно отмечая, что корпус ещё далёк от полной готовности и что надо минимум пару недель, а то и больше, чтобы корпус окончательно завершил формирование.

Наскоро пообедав в военторговской столовой, Сочное и Дзуцев поспешили снова в дорогу. К плацдарму можно было ехать коротким путём, через горный хребет. Но их отговорили.

   — Не всегда, майор, короткий путь — самый близкий. Дороги в горах крутые, после дождей раскисли. Застрянешь в два счета. Не рискуй! Поезжай лучше через Чиколу, Толдзгун — там небольшой перевал, а уж дальше опять попадёшь на равнину. Оттуда до плацдарма рукой подать.

Как ни старался Сочнов попасть засветло в полк, что оборонялся у плацдарма, однако сумерки начали сгущаться прежде, чем он рассчитывал. План пришлось изменить.

   — Поедем прямо в штаб армии, к генералу Козлову, — решил он.

   — Правильно, товарищ майор, — поддержал его Дзуцев. — Что ехать на ночь глядя!

И водитель Хамракулов не удержался, чтобы не одобрить решение. Солдат хотя и не признавался, но почти весь день крутил баранку и устал.

Штаб 37-й армии находился за Нальчиком, в курортном местечке Долинское, лежавшем за городом. «Справа от дороги, в дачах санатория «Эльбрус», — уточнили Сочнову ещё в Грозном местонахождение штаба. Да он и сам ещё издали определил местоположение штаба по тянувшимся вдоль дороги проводам, движению людей в военной форме, автомобилям, красно-белому шлагбауму, установленному под аркой. Видно было, что штаб обосновался давно и надолго.

И действительно, штаб пребывал в санаторных корпусах более месяца.

Когда командующему доложили о прибытии офицера из штаба фронта, он насторожился:

   — Сочнов? Майор Сочнов? Неужели тот самый командир полка? Пусть заходит!

Увидев прибывшего, генерал встал, распахнул объятия:

   — Ну, здравствуй, Сочнов, отчаянная твоя головушка! Жив? А ведь, знаешь, прошелестел слушок, что ты того, не выжил... — Среднего роста, по-юношески подтянутый, Козлов выглядел моложе своих тридцати шести лет. На стянутом ремнём генеральском кителе поблескивало два боевых ордена. — И когда же это тебя поразило? Где?

   — В последней атаке, когда шли через «долину смерти». Миной задело. Собирались ногу ампутировать, но вот, спасибо врачам.

«Долиной смерти» красноармейцы называли плоскую, как ладонь, равнину, простиравшуюся перед рукавом Дона, покрытым льдом. За рекой на возвышенности находились немецкие позиции, и вся равнина простреливалась вдоль и поперёк.

   — Здорово мы под Ростовом Клейсту дали коленом в зад! Бежал почти на сто километров к Миусу! Закуривай, Сочнов!

Генерал Козлов командовал тогда оперативной группой в 56-й армии, которая освобождала город, а Сочнов был командиром в той группе.

   — Спасибо 37-й армии: ударила фрицам по самому больному месту, во фланг танковой армии.

   — Это точно! 37-я отличилась, — не скрывая удовольствия, согласился генерал. После тех событий он вступил в командование армией. — Так ты где сейчас? В штабе фронта? Что так?

   — Иван Владимирович, когда вручал награду, предложил остаться в штабе.

   — Ну, если сам комфронта предложил, тут уж не откажешься, — развёл руками Козлов. — Так с чем к нам прибыл?

Николай стал рассказывать о том, что ему было известно о предстоящем наступлении группы в районе Эльхотово и на Моздок, которое должно привести к ликвидации эльхотовской группировки и освобождению Моздока. Высказал он и опасение командования фронта относительно слабого укрепления нальчикского направления со стороны захваченного немцами плацдарма.

   — Нас это тоже тревожит, только сил в армии нет. Бросили бы туда не полк, а дивизию, но где её взять? Ты сам рассуди. Армия обороняет сто двадцать три километра. — Генерал взял карандаш и на листе бумаги записал эту цифру. — В армии четыре дивизии, каждая обороняет на фронте ни много ни мало тридцать километров. Есть ещё одна дивизия, но в ней всего один полк. Тот тоже задействован. К тому же почти двойное превосходство противника в артиллерии. А в танках — полное. В армии нет ни одного танка, а у немцев — почти триста! Понимаешь, что это значит?! Вчера говорил с командующим группой, он приказал быть готовым нанести встречный удар по эльхотовской группировке. Ломаем голову, откуда взять силы, чтобы создать ударный кулак. Получается вроде тришкина кафтана: чтобы залатать дыру, нужно отхватить кусок рукава!

   — Но у вас же есть целая дивизия НКВД!

   — Дивизия! Есть, да мне она не подчинена! Распоряжается сам Берия. Я было попробовал скомандовать, так после того думал, что лишусь звания.

   — В Тбилиси он тоже нагнал шороху, — осторожно признался Сочнов.

   — Теперь понятно, какая обстановка в армии?

   — Но ведь разведка в последние дни доносит, что противник зашевелился. Возможно, он готовится снова перейти к активным действиям...

   — Это нам известно, — ответил генерал. — Только его возня означает другое. И в этом повинны мы: не смогли сохранить в секрете подготовку к предстоящему наступлению. Его агентура раскрыла наш план, и теперь он стягивает к участкам предполагаемого нашего наступления свои силы. Вот что значит его возня.

Вечером командир батальона обер-лейтенант Гюнтер был удостоен вызова к самому командиру дивизии.

   — Подойдите ближе, — сухо произнёс генерал, когда Гюнтер доложил о своём прибытии. — Достаньте карту.

Офицер поспешно вырвал из полевой сумки карту, аккуратно сложенную гармошкой.

   — Яволь, мой генерал!

Обер-лейтенант был на особом счету у командира 23-й танковой дивизии генерала фон Макка. Офицер в своё время под видом туриста побывал на Кавказе, проехал по дороге через горы, нужное направление изучил. В позапрошлом году участвовал в боевых действиях на Балканах, где получил «Железный крест». И в России проявил себя довольно успешно.

   — Мост через реку видите? — ткнул пальцем в карту Макк.

   — Яволь, мой генерал!

   — Завтра захватить. Эта задача возлагается на вас.

Генерал не стал больше утруждать себя пояснениями, а Гюнтер не осмелился что-либо уточнить. Он щёлкнул каблуками, выбросил руку и пружинисто повернулся кругом.

Вот уже которые сутки дивизия ведёт бой севернее станицы Эльхотово, пытаясь пробиться к Тереку, занять там мост. Он нужен для того, чтобы по нему перебраться на противоположный берег и создать там плацдарм. Плацдарм крайне необходим для последующего прыжка к Владикавказу. Гюнтера предупредили, чтобы мост он обязательно захватил. Мост и только он — задача отряда! Ни на какие другие цели отряд не должен отвлекаться.

   — Прибавьте скорость! — приказывает Гюнтер водителю. Стрелка спидометра вздрагивает и ползёт. — Скорей! Скорей!

Гюнтер представляет себя и своё подразделение на острие той стрелы, которая прочерчена на карте у командира дивизии. Стрела упирается в реку, в то самое место, где находится мост. Он, Гюнтер, должен его сегодня захватить. Офицер ясно понимает важность возложенной на него задачи: если удастся овладеть мостом, то через сутки вся танковая дивизия будет уже на противоположном берегу. Тогда перед полками откроется дорога на Грозный и Владикавказ.

В успехе предприятия генерал фон Макк уверен: он категорически запретил авиации бомбить мост. А Клейст уверен в Макке. Он восхищался им, когда тот дважды обращался к нему с просьбой направить его дивизию на Владикавказ первой: «Если дивизия переправится через Терек, то обещаю: через двое-трое суток мои танки ворвутся в город...»

И вот колонна Гюнтера почти достигла реки. Мост левее. Теперь нужно развернуть подразделения в боевой порядок, скрытно приблизиться к мосту и внезапно атаковать с фланга людской поток и охрану.

Всё происходило, как он и предвидел. Высадившиеся из автомобилей солдаты развернулись в широкую цепь и тайно, маскируясь в зарослях высокой кукурузы, направились к основной дороге.

Чтобы лучше наблюдать, Гюнтер забрался на кабину автомобиля и поднёс к глазам бинокль.

Первыми по его команде открыли по дороге огонь миномётчики. Он видел, как заметались на дороге люди, бросились в стороны повозки, мчавшийся автомобиль съехал в кювет, а потом задымил. Вслед за тем донёсся оглушительный стрекот автоматов.

Бой продолжался около часа. Обер-лейтенант подъехал к мосту. Одна из рот была уже на противоположной стороне реки, и солдаты окапывались. Всё! Путь дивизии открыт! Приказ генерала выполнен!..

Когда о потере моста узнал генерал Масленников, он, не удержавшись, стукнул о стол кулаком. Вызвав полковника — начальника инженерных войск, приказал ему выехать в сапёрную часть и сделать всё возможное, чтобы мост взорвать.

   — От этого моста, чёрт возьми, зависит весьма многое!

Полковник хорошо знал этот мост через бурный Терек. Массивный, на мощных сваях, он способен был выдержать не только автомобильные, но и танковые колонны. А танки врага должны появиться вот-вот. Севернее наши отряды ведут бой с главными силами 23-й танковой дивизии. Но долго ли они смогут задержать их?

Только взорвать, и не иначе, — склонялся к единственному решению полковник. С этим он и прибыл в сапёрный батальон.

Командир, выслушав его, заметил:

   — Тут много добровольцев не нужно. Справится и один, — и назвал фамилию: — Есть такой Самсон Газаров.

   — Справится?

   — Уверен.

Рядовой Газаров — коренастый черноглазый горец, и, как все горцы, горячий и настойчивый. Выслушав полковника, он не задумываясь ответил:

   — Если надо, сделаю.

Наступила ночь. Где-то на севере за Прохладным гремит: там идёт бой. Танки врага ещё не вышли к реке, но к утру наверняка пробьются к мосту.

Мост надёжно обороняет батальон обер-лейтенанта Гюнтера. Сам же Гюнтер укрылся от речной прохлады в стоящем на отшибе доме. В нем ни души, хотя всё оставалось на своих местах, будто жильцы отлучились ненадолго. Шкаф с одеждой открыт, за стеклом горки поблескивает посуда, в комоде в стопках — отглаженное бельё. А за окном шумит Терек.

Лежит, предаваясь мечтам, обер-лейтенант, тешит себя светлыми мыслями о предстоящей встрече с командиром дивизии и возможной награде за этот дерзкий рейд и захват моста. А вокруг расположились три его роты, и на самом мосту расхаживает часовой: сторожит добычу...

Газаров взваливает на спину взрывчатку, целый мешок упакованных и увязанных, похожих на мыло кусков. К ним присоединён капсюль-детонатор. Бикфордов шнур закреплён и скручен в кольцо. Всё сделано надёжно и прочно. Стоит лишь поднести спичку... И спички вплавлены в воск, чтобы не намокли.

   — Ну, Самсон, желаю удачи, — негромко говорит полковник и касается плеча солдата. — Верю, что всё сделаешь, как надо...

   — Ага. Всё сделаю.

Солдат осторожно входит в реку. Мост там, ниже по течению в полукилометре. До него нужно добраться, где вплавь, а где по воде у берега.

Ночь тёмная: не видно ни зги, только звёзды мерцают — большие и яркие.

Солдат отдаётся течению, стараясь держаться ближе к берегу. Руки то и дело натыкаются на холодные осклизлые голыши.

Река рокочет, а Самсону кажется, что его всплеск непременно услышат на берегу...

Время тянется необыкновенно долго. Телу стало холодно. Скоро ли мост?.. Где он? Не проплыть бы...

На счастье Самсона в воздух взлетает ракета. От неожиданности он замирает и тут же хватается за подвернувшийся камень.

Впереди через реку темнеет что-то длинное. Да ведь это мост! Теперь нужно выплыть к опоре и там удержаться... Сейчас самое трудное... «Ну, вперёд, Самсон! — мысленно командует он себе. — Вперёд!»

Вот и опора. Руки скользят по мокрой поверхности, течение сносит. Но тут, слава Богу, ноги находят прибитые к опорам глыбы.

С трудом цепляясь за холодные камни, Самсон выбирается из воды. Под мостом ещё темней. Действовать приходится на ощупь.

Где-то здесь должны быть металлические скобы. О них говорил полковник... Вот одна. Самсон подтягивается и достаёт вторую... Ещё одна... Над головой доски. По ним кто-то идёт... Сквозь шум реки он слышит шаги. Это часовой...

Солдат затаился. Ждёт... Шаги стихают. Он быстро снимает с одного плеча лямку мешка, перехватывает руку, закусывает лямку зубами. Вот и вторая рука свободна...

А где же бикфордов шнур? Скрученный в кольцо, он был привязан к мешку. Теперь же его нет... Из мешка торчит лишь небольшой обрывок шнура, который сгорит за десять-пятнадцать секунд. Сгорит и вслед за тем последует взрыв... Но об этом сейчас не надо думать... Куда же уложить взрывчатку?.. Ага, вот выступ, можно положить на него. Только бы не упал...

Солдат заталкивает мешок в углубление, под самый настил. Нащупывает стерженёк шнура... Всё в порядке. Теперь спички. Они в мешочке. Мешочек висит на шее, на шнурке.

Держась одной рукой за скобу, второй Самсон достаёт из мешочка коробок спичек, завёрнутый в оплавленную в воск бумагу.

Осторожно и вместе с тем решительно он рвёт бумагу, вытаскивает из коробка спичку и зажигает её.

Спичка вспыхивает и тут же гаснет от ветра. Тогда он достаёт две спички прикладывает их к срезу запальной трубки и, не раздумывая, чиркает коробком. Спички вспыхивают разом, и от них загорается шнур.

Всё! Готово!

Не раздумывая, Газаров прыгает вниз. Теперь быстрей от моста! В его распоряжении секунды, течение подхватывает тело...

В этот момент гремит взрыв страшной силы. Он настолько сильный, что стальная многотонная ферма моста приподнимается с опор и в следующий миг обрушивается вместе с гитлеровцем-часовым в реку. Этот взрыв не может выдержать всё живое, что находится вблизи — и на берегу и в реке... Так отважный воин Самсон Газаров вошёл в бессмертие.

Утро 25 октября выдалось не по-осеннему ясным и солнечным. Накануне весь день шёл дождь, и сейчас воздух казался промытым. На недалёком снежном хребте нежно играли краски.

Оперативный дежурный штаба 37-й армии, за ночь собрав от дивизий боевые донесения, сводил их в общую сводку.

К 8 часам прибыл начальник штаба генерал Разуваев, а вслед за ним и командующий генерал Пётр Михайлович Козлов, как всегда, сосредоточенный, строгий, с худым, болезненным лицом.

К штабу подкатил мотоцикл с коляской, и из него выскочил офицер в шинели, перетянутой ремнями полевого снаряжения. Он почти бегом поднялся по ступенькам, бросив на ходу дежурному:

   — Где начальник штаба? Срочное донесение из 295-й дивизии, — и скрылся в здании.

   — Что такое? — почувствовал недоброе генерал Разуваев.

Разорвав конверт, он прочитал донесение командира дивизии. Тот сообщал, что противник за рекой Баксан проявляет подозрительную возню, похоже, готовится к наступлению.

   — Понятно, — произнёс генерал. — Сейчас я отвечу.

Ни радио, ни проводной связи с дивизией не было.

Приходилось использовать подвижные средства, главным образом мотоциклистов.

Послышался гул. Он приближался, становился сильней. Где-то захлопали зенитки, застучали неподалёку счетверенные пулемётные установки. А гул всё нарастал, и вот уже в небе появились чёрные бомбардировщики с раскинутыми колёсами. Они шли на Долинск.

Откуда-то взлетела ракета. Описав дугу, красный огненный комок упал вблизи здания штаба. За первой ракетой полетела вторая...

Часы показывали 8 часов 25 минут.

Один за другим срывались в пике самолёты и сбрасывали бомбы на строения бывшего санатория. Отбомбившись, самолёты улетали, но накатывалась новая волна, и опять летели бомбы.

Несколько штук угодило в здание, особенно пострадал узел связи: аппарат и радиостанция генерала Масленникова вышли из строя. Отсутствие запасного командного пункта сразу же привело к потере штабом армии управления войсками.

Офицер связи из 295-й стрелковой дивизии, прибывший с распоряжением генерала Разуваева, не успел добежать до мотоцикла: смертельно раненный, он упал в коридоре...

До ста вражеских бомбардировщиков под прикрытием истребителей нанесли бомбовый удар не только по командному пункту, но и по боевым порядкам 295-й стрелковой дивизии и нашим аэродромам. Лишь на аэродром в Нальчике в тот день было совершено 42 налёта.

Авиационный налёт сменился сильным ударом артиллерии и миномётов по переднему краю, вслед за которым на позиции дивизии в 10 часов утра двинулись немецкие пехота и танки. Они пошли в атаку под прикрытием дымовой завесы.

Танки с посаженными на них автоматчиками переправились через неширокий Баксан и атаковали наш передний край. За ними устремились мотоциклисты. С треском моторов, ведя огонь с установленных пулемётов, они поддержали танковый десант. За ними двинулись цепи румынских егерей.

Части дивизии дрались с упорством, переходили в контратаки, однако сдержать наступление противника не смогли. Гитлеровцы настойчиво рвались вдоль дороги на юг. К вечеру они вклинились в оборону на глубину до восьми километров и подошли к селению Чегем 1-й. До Нальчика оставалось ещё столько же.

Утром 26 октября противник возобновил наступление. Ему удалось оттеснить к горам наши части, отразить предпринятые контратаки. Во второй половине дня передовые части 2-й румынской горнострелковой дивизии подошли к Нальчику.

Выждав, когда в бой втянутся наши резервные части, противник после короткой артиллерийской подготовки при поддержке авиации предпринял наступление с плацдарма. На слабый 626-й стрелковый полк и части 2-й гвардейской дивизии обрушилось более ста танков. Неся потери, они смяли боевые порядки наших подразделений и начали быстро распространяться к юго-западу. К исходу дня они углубились почти на 20 километров.

У 37-й армии создалось крайне тяжёлое положение. Оно усугублялось ещё и тем, что в этот напряжённый период штаб армии не имел надёжной связи с соединениями. Командиры дивизий вынуждены были действовать разрозненно. 392-я стрелковая дивизия отошла в горы. 295-я стрелковая и 2-я гвардейская дивизии, ведя бой в полуокружении, с трудом пробивались на юго-запад.

Необходимых резервов для отражения удара противника 37-я армия не имела, и командующий Закавказским фронтом генерал армии Тюленев должен был снять находившийся в районе Беслана 10-й стрелковый корпус и направить его к Чиколе. Однако противник упредил его: к исходу 27 октября он уже был там.

Понимая, что немецко-фашистское командование временно перенесло усилия на владикавказское направление, командующий фронтом генерал Тюленев распорядился переместить штаб Северной группы из Грозного к Владикавказу.

Предпринятый и осуществлённый манёвр двух немецких танковых дивизий напоминал на карте узкий и длинный язык, устремлённый вдоль Скалистого хребта к Владикавказу. Наступавшая впереди 13-я танковая дивизия, оттеснив часть 37-й армии в горы, открыла путь для следующей за ней 23-й танковой дивизии через небольшой, но единственный там перевал Толдзгун, выводивший к населённому пункту Чиколе.

Занявшие там оборону части 10-го стрелкового корпуса не смогли закрепиться и под превосходством сил противника начали отходить. Войска Северной группы оказались в тяжёлом положении. Стремясь остановить наступавшие части противника, командование приняло срочные меры по усилению войсками владикавказского направления.

В ночь на 30 октября в район Дигора были выдвинуты танковая бригада и истребительно-противотанковый артиллерийский полк. Одновременно на рубеж реки Ардон, к Алагиру прибыла 319-я стрелковая дивизия. Она должна была прикрыть уходящую в горы Военно-Осетинскую дорогу.

Благодаря принятым мерам наступление противника несколько приостановилось, однако положение продолжало оставаться напряжённым.

В течение 31 октября танковая бригада и истребительно-противотанковый полк вели ожесточённые бои, но под давлением превосходящих сил противника вынуждены были отойти на Алагир, а затем и далее, к Гизели.

1 ноября враг, продолжая наступление, наносил по Владикавказу и прилегающим к нему районам непрерывные удары авиацией, занял Алагир и переправился через реку Ардон. Два полка 319-й стрелковой дивизии отошли по Военно-Осетинской дороге вглубь гор и заняли там оборону, надёжно перекрыв путь на юг. Один полк этой дивизии отступил в ущелье несколько восточнее с задачей не допустить выхода гитлеровцев на Военно-Осетинскую дорогу.

К исходу дня передовые танковые группы противника вышли на рубеж, отстоявший от Гизели на 10 километров.

В связи с осложнившейся обстановкой генерал Масленников принял решение: вывести из-под Беслана 10-й гвардейский стрелковый корпус и повернуть его к Владикавказу. Сюда же были направлены и другие части, в том числе танковые и артиллерийские.

Ввиду возникшей у Владикавказа кризисной обстановки, в город из Тбилиси прибыл командующий Закавказским фронтом генерал Тюленев и с ним начальник штаба округа генерал-лейтенант Бодин. На Военном совете постановили, что Владикавказ нужно оборонять до последней возможности, потому что под его стенами решается судьба всего Кавказа.

Прямо с заседания генерал Бодин выехал на ответственный боевой участок, под Гизель. Бодин понимал, что на этом участке находится ключ успеха сражения за Владикавказ, и он должен быть там. Павел Иванович по праву считался знатоком военного дела, генералом новой школы оперативного искусства и стратегии. За его плечами были Гражданская война и Восточный фронт, подавление басмачества в Восточной Бухаре. Сочетая командирские и штабные должности, он закончил Академию имени Фрунзе и перед войной Академию Генштаба. В начале Великой Отечественной войны Бодин возглавлял штабы армий Юго-Западного, Сталинградского и Закавказского фронтов.

Два автомобиля, мчавшихся по шоссе в сторону Гизели, привлекли внимание лётчиков немецкой эскадрильи.

— Ахтунг! — скомандовал ведущий и, перейдя в крутое пике, направил самолёт на бегущую цель.

С устрашающим воем бомбы понеслись к цели.

Они взорвались на полотне, совсем рядом с автомобилями. Генерал Бодин оказался в числе погибших.

2 ноября противник продолжил наступление и к исходу дня захватил Гизель. Этот укреплённый оборонительный пункт, расположенный в восьми километрах от Владикавказа, имел важное тактическое значение для удержания города, и здесь развернулись серьёзные бои.

На этом закончился первый этап Нальчикской операции. Ценой больших потерь немецко-фашистским войскам удалось прорвать оборону 37-й армии, но выполнить основную задачу — овладеть Владикавказом и проникнуть в район Грозного — они не смогли. Командование Северной группы сосредоточило в районе прорыва необходимые силы, противопоставило удару танков врага надёжную противотанковую оборону и прочно прикрыло подступы к Владикавказу. Понёсшая большие потери ударная группа противника к первым числам ноября была задержана нашими войсками в районе Гизели.

Началось сражение за Владикавказ.

В связи с тяжёлой обстановкой, создавшейся на левом крыле Северной группы войск, генерал Тюленев вынужден был приостановить подготовку наступления в районе Моздока, ставившую своей целью ликвидацию группировки противника на южном берегу Терека. Более того, часть сил ударных групп, находившихся у Грозного, была направлена к Владикавказу.

Понимая, что немецко-фашистское командование перенесло наступление на владикавказское направление, командующий фронтом генерал Тюленев распорядился перевести штаб Северной группы из Грозного во Владикавказ.

Все проведённые операции Ставка Верховного главнокомандования одобрила.

Было бы ошибочно полагать, что перенос усилий противником с грозненского направления на нальчикское означал отказ от борьбы за Грозный. Совсем нет! Наступлением на Нальчик и Владикавказ предпринималась новая попытка прорыва к грозненской нефти, но только другим путём — через Владикавказ. Задача овладения нефтеносными районами никак не снималась, поскольку враг испытывал большой недостаток в горючем. И в первую очередь в нем нуждалась танковая армия Клейста, которой теперь командовал Макензен.

Таким образом, захват Нальчика и прорыв к Владикавказу открывал противнику выход к Грозному с юго-запада. Однако эта попытка, несмотря на успех в её начальной стадии, носила авантюристический характер. В ходе боев ударная группировка противника истощилась, а усилить её не было возможности, потому что все войска были втянуты в бои и скованы активными оборонительными действиями наших войск.

В соответствии со сложившейся обстановкой командующий Закавказским фронтом принял решение о нанесении контрудара по Гизельской группировке противника. Удар намечалось произвести одновременно всеми силами, находящимися на Владикавказском направлении. Предназначенные для контрудара войска должна была поддерживать 4-я воздушная армия, нанося штурмовые и бомбардировочные удары по боевым порядкам противника в районе Гизели.

Удар был нанесён с утра 6 ноября. В результате дневного боя оборонявшийся в районе Гизели противник оказался почти окружённым. Для вывода из гизельского мешка у противника оставался спасительный выход на запад шириной около трёх километров.

Бои с пытавшимися вырваться из окружения немецкими частями продолжались 8, 9 и 10 ноября. Спасаясь от полного уничтожения, немецкие войска в ночь на 11 ноября вынуждены были покинуть Гизель и, бросая материальную часть, поспешно отходить в западном направлении.

Таким образом, Нальчикская оборонительная операция войск Северной группы Закавказского фронта закончилась поражением гизельской группировки противника. В итоге этой операции последняя попытка противника прорваться к Грозненскому и Бакинскому нефтяным районам потерпела полный крах.

Ретроспективно бросая взгляд на первый, оборонительный период битвы за Кавказ, невольно отмечаешь наиболее важные, узловые события, произошедшие с 25 июля по 31 декабря 1942 года.

Прежде всего к ним нужно отнести действия сторон в междуречье Дона и Кубани. По плану «Эдельвейс» немецкие войска группы армий «А» должны были здесь окружить и уничтожить советские войска. При выполнении этого замысла для немецких танков и мотопехоты открывался якобы беспрепятственный путь к Кавказу. Уверенность в этом у немецкого командования была полная. Начальник оперативного отдела Генерального штаба сухопутных войск генерал Хойзингер рекомендовал начальнику штаба группы армий «А» Грайфенбергу: «Из предместного укрепления Ростова не нажимать слишком сильно на юг, чтобы не принудить противника к отступлению прежде, чем он будет окружён продвигающимся вперёд левым флангом группы армий». Это указание поступило в штаб фельдмаршала Листа 27 июля, когда многие потерявшие управление советские полки и дивизии самостоятельно устремились на юг в надежде закрепиться там на подготовленных рубежах.

Такие рубежи должна была подготовить 8-я сапёрная армия, имевшая в своём составе восемь сапёрных бригад и девятнадцать строительных батальонов. Но эти части отходили сами, смешавшись с людским потоком, катившим на юг.

Начав наступление, немецкие войска в первый же день прорвали оборону Южного фронта и углубились на расстояние до 80 километров.

Выход танковых и моторизованных войск врага в задонские и сальские степи и на просторы Кубани создал реальные предпосылки для успешного выполнения плана «Эдельвейс».

30 июля Гальдер записал в своём дневнике: «У группы армий «А» благоприятное развитие операции. Противник отходит перед войсками 17-й армии по всему фронту, а на восточном крыле (1-я танковая армия) обратился в беспорядочное бегство. 4-я танковая армия вышла к Пролетарской и оттуда продвинулась на юг, вплоть до переправ через Маныч. Под Цимлянской наступление начнётся завтра».

Столь же оптимистичными были и последующие записи:

31 июля. «Обстановка южнее Дона развивается в полном соответствии с нашими планами. Фронт противника разгромлен. На отдельных его участках противник ещё оказывает сопротивление».

4 августа. «Сопротивление противника перед войсками Руоффа слабеет. Однако сомнительно, в какой мере здесь можно говорить о добровольном отходе противника на главную кавказскую позицию. Передвижение войск противника в направлении Новороссийска и Туапсе. Клейст захватил плацдарм на Кубани, но для дальнейшего удара на Майкоп должен занять новые исходные рубежи».

В тот день Гальдер соизволил принять японского посла его превосходительство Осиму, побывавшего в войсках 17-й немецкой армии. Тот с упоением повествовал о своих впечатлениях от встречи в Сталино и Ростове с генералом Руоффом. Своим рассказом японец подтвердил заключение Гальдера, что на юге советские войска разгромлены.

Упоенный успехами, Гитлер приказал передать 4-ю танковую армию из группы армий «А» на сталинградское направление, в группу армий «Б». Фельдмаршал Лист, лишившись восьми дивизий, не посмел возражать: дела у него шли блестяще.

Английский военный историк Александр Верт, узнав о таком решении Гитлера, записал в своём дневнике: «Это была одна из самых неудачных идей, осенивших Гитлера».

Постигшая войска Северо-Кавказского и Южного фронтов неудача потребовала срочного изменения системы управления войсками. Были созданы две оперативные группы войск: Донская во главе с генералом Малиновским и Приморская генерала Черевиченко. Донская группа прикрывала ставропольское направление, а Приморская — краснодарское.

Испытывая недостаток в личном составе и боевой технике, в средствах передвижения и связи, советские войска были не в состоянии сдержать врага на равнинных просторах Ставрополья и Кубани. К тому же командный состав не имел прочных навыков организации обороны и особенно маневренной обороны, когда противнику наносились удары с допускаемой потерей части территории. Вместо создания надёжных и устойчивых рубежей глубокой обороны войска растягивались в нитку, не имея ни вторых эшелонов, ни сильных резервов. При ударе мотопехоты, а тем более немецких танков такая оборона не могла устоять.

Поспешное отступление войск вызвало эвакуацию промышленных предприятий и материальных ценностей. Железнодорожные пути были забиты эшелонами, на обычных дорогах двигались автомобили, повозки, толпы беженцев, стада угоняемого скота. Всё это осложняло действия войск, совершение ими необходимого манёвра.

Продвижение противника на юг грозило войскам Северо-Кавказского фронта окружением. Они занимали оборону вдоль побережья Азовского и Чёрного морей. Перед ними в недалёком Крыму находилась 11-я немецкая армия фельдмаршала Манштейна. Овладев в начале июля Севастополем, она вышла к Керченскому проливу и была готова форсировать его.

В победной реляции после взятия Севастополя новоиспечённый фельдмаршал писал: «Потери противника в живой силе превосходили наши в несколько раз, количество захваченных трофеев было огромно, крепость (Севастополь. — А.К.), защищённая мощными естественными препятствиями, оборудованная всеми возможными средствами и оборонявшаяся целой армией, пала. Эта армия была уничтожена, весь Крым был теперь в наших руках. С оперативной точки зрения, 11-я армия как раз вовремя освободилась для использования в большом немецком наступлении на южном участке Восточного фронта». «Мы готовы теперь идти на Кавказ!» — как бы заявлял Манштейн.

Ко всему ещё с падением Севастополя резко изменилась оперативная обстановка на Черном море. Наш флот ныне мог действовать, опираясь только на базы восточного побережья: Новороссийск, Туапсе, Поти. Но эти базы не были подготовлены для базирования на них крупных морских соединений. Противник же в это время мог использовать захваченные порты Евпатории, Ялты, Феодосии.

Активизировала действия и немецкая авиация. Самолёты вели непрерывную разведку нашего побережья, военно-морских баз и коммуникаций, наносили по ним бомбовые удары.

Установленные на Керченском полуострове артиллерийские батареи систематически обстреливали таманское побережье, препятствовали проходу наших кораблей через Керченский пролив.

Военный совет Северо-Кавказского фронта, которому оперативно был подчинён Черноморский военный флот, ещё 2 июля 1942 года поставил ему задачу: активными действиями по базам, кораблям, коммуникациям наносить противнику потери, не допустить высадки его десантов на восточное побережье Азовского и Чёрного морей.

Однако выполнить это требование флот не мог по причине больших потерь и изношенности кораблей.

Задачу задержать рвущегося на юг противника, сорвать его замысел окружения отходящих советских частей Ставка возложила на Северо-Кавказский фронт, возглавляемый маршалом Будённым. Директива обязывала не только остановить врага, но и последующим мощным контрударом отбросить его к Дону.

Для этой цели назначались 18-я армия и 17-й кавалерийский корпус. В условиях подвижности и маневренности немецких войск армия и корпус должны были сами проявить высокую оперативность, упредить противника в занятии исходных рубежей и нанесении контрудара. Но осуществить это они были не в силах. Приказ пришёл в войска с большим опозданием, отсутствовали устойчивые средства связи, без которых управление соединениями и частями было невозможным.

Вступив в бой в невыгодной обстановке, войска в течение пяти суток сдерживали врага, однако полностью выполнить задачу не смогли.

К 5 августа между войсками Донской и Приморской групп образовался разрыв в 80—100 километров, которым противник не преминул воспользоваться.

Не сумев окружить советские войска между Доном и Кубанью, немецко-фашистское командование изменило направление главного удара: 1-я танковая армия была повёрнута на Армавир и Майкоп с целью окружить войска Северо-Кавказского фронта, оборонявшиеся за Кубанью, и прорваться к Туапсе. 5 августа танковая армия захватила Ставрополь и вышла на ближние подступы к Невинномысску и к реке Кубань.

Ещё ранее, предвидя такой ход развития боевых действий, Ставка Верховного главнокомандования приказала Закавказскому фронту занять и подготовить к прочной обороне подступы к Закавказью с севера по рубежу реки Терек и перевалам Главного Кавказского хребта от горы Эльбрус до Белореченского перевала. Одновременно Ставка начала усиливать Закавказский фронт войсками, выделив из своего резерва восемнадцать стрелковых бригад и несколько артиллерийских и танковых частей.

Возникла угроза Майкопу. Заключив, что удержать город войска не в состоянии, Военный совет Северо-Кавказского фронта принял решение уничтожить запасы нефтепродуктов и привести нефтепромышленное оборудование в негодное для эксплуатации состояние.

В обстановке, грозившей прорывом врага к Туапсе, Ставка указывала: «Самым основным и опасным для Северо-Кавказского фронта и Черноморского побережья является направление от Майкопа на Туапсе. Выходом противника в район Туапсе 47-я армия и все войска, находящиеся в районе Краснодара, окажутся отрезанными и попадут в плен».

Ставка приказывала немедленно перебросить туда войска и занять в три-четыре линии по глубине дорогу от Майкопа на Туапсе и ни в коем случае не пропустить противника к морю; город удержать любой ценой.

Командир 12-й гвардейской Донской казачьей кавалерийской дивизии генерал Шарабурко вспоминал:

«Действия дивизии развернулись на майкопском и туапсинском направлениях — направлениях главного удара противника. Бои велись во взаимодействии с другими соединениями, но поскольку дивизия действовала в центре, перекрывая железную и шоссейную дороги, идущие на Туапсе, нам пришлось испытать особую тяжесть этих боев.

Дивизия держала оборону в горах. Здесь воины стояли насмерть, отражая натиск вражеских полчищ, остервенело рвавшихся к Чёрному морю. Дело осложнялось трудностями в снабжении боеприпасами, продовольствием, фуражом. Но ничто не могло сломить боевой дух наших людей. Многие, будучи ранеными, отказывались от эвакуации, не уходили с поля боя. Я тоже был ранен, но продолжал руководить дивизией.

Здесь, в боях, мы получили радостную весть о преобразовании нашего корпуса и дивизии в гвардейские. Это известие вызвало подъём нашего боевого духа».

Одновременно с усилением туапсинского направления часть сил Северо-Кавказского фронта была брошена к Новороссийску для укрепления его обороны. Оборона Таманского полуострова была возложена на береговые части Черноморского флота.

Дальнейшие попытки противника преодолеть оборону войск Северо-Кавказского фронта успеха не имели.

За время боев противник имел некоторый территориальный успех, но решить основную задачу — окружить советские войска, овладеть Туапсе, выйти к морю и разобщить наши войска на Кавказе — не смог. Он был вынужден прекратить наступление на этом направлении.

Советские войска, временно уступая врагу территорию, в ожесточённых боях изматывали противника, истребляли его живую силу и технику и, отойдя к предгорьям, остановили наступление немецко-фашистских войск.

Действуя в исключительно тяжёлых условиях, войска Северо-Кавказского фронта не допустили врага к побережью Чёрного моря, измотали его в оборонительных боях и выиграли время для организации обороны силами Закавказского фронта.

Располагая ограниченным временем, войска Закавказского фронта сумели занять оборону по рекам Терек и Баксан, на перевалах Главного Кавказского хребта и прочно прикрыть следующие направления: Грозный, Баку и Владикавказ, Тбилиси.

Из Генштаба генералу Тюленеву поступил вызов:

   — Пятнадцатого ноября вам и командующему Северной группой быть в Москве. Предстоит встреча с Верховным.

   — К чему быть готовым?

   — К докладу обстановки и плана дальнейших действий войск Северной группы.

Всю ночь генералы Тюленев и Масленников провели над картой: ещё раз проверяли и уточняли данные обстановки, расчёты и выкладки, приготавливались к ответам на самые неожиданные вопросы. Генерал Тюленев со Сталиным встречался не раз, знал его требовательность и крутой характер.

Вылетели они затемно, когда восток едва лишь обозначился светлой полоской. Путь предстоял долгий, и в воздухе они пробыли почти весь день, делая непродолжительные остановки для заправки и отдыха. Из Тбилиси летели через Баку и Астрахань к Куйбышеву, а уж из Куйбышева на Москву.

В назначенное время они были у Сталина.

Первым об обстановке на Закавказском фронте доложил генерал Тюленев.

Он начал он с Черноморской группы. Там дела складывались весьма неблагоприятно, и Ставка четыре дня назад приняла решение освободить от командования группой генерал-полковника Черевиченко. Вместо него в должность вступал генерал-майор Петров. Перед тем Иван Ефимович командовал 44-й армией, прикрывавшей грозненское направление. Генералы Тюленев и Масленников отозвались о нём весьма лестно.

Поинтересовался Сталин и тем, кто бы мог заменить генерала Петрова в 44-й армии. Наиболее подходящей кандидатурой был генерал-майор Хоменко, который командовал 58-й армией.

Василий Афанасьевич Хоменко — участник Гражданской войны. В начале этой войны он принял командование 30-й и 24-й армиями. Войска под его руководством стойко сражались и в ходе пограничных боев и под Ростовом.

Предложение комфронта было одобрено. Расхаживая по кабинету, Сталин внимательно слушал доклад Тюленева, изредка подходил к карте и вглядывался в неё.

Несмотря на сложность положения на фронтах, Сталин, казалось, был в добром настроении. А причиной тому было полученное им недавно сообщение из-под Сталинграда от генерала Жукова, в котором тот извещал о благоприятно, в общем-то, складывающейся подготовке к проведению там большой операции.

Когда Иван Владимирович докладывал о контрударах советских войск под Гизелью, Сталин подошёл к столу, на котором лежала развёрнутая карта.

— Здесь, у Гизели, — указал он концом погасшей трубки, — решается судьба не только Владикавказа. Здесь заложен успех сражения за Грозный. Уничтожая живую силу и технику врага, мы ослабляем грозненско-махачкалинскую группировку Клейста.

Называя участвующие в сражении соединения, генерал Тюленев упомянул национальные дивизии: грузинские, армянские, азербайджанские. Сталин спросил, как они действуют.

   — Сражаются с врагом умело и мужественно, — отвечал Иван Владимирович.

Когда он кончил рассказ о боях под Гизелью, Сталин заметил, что об этой победе должен знать народ.

   — Зайдите к товарищу Щербакову и передайте, чтобы обо всём этом сообщили в сводке Информбюро.

Через несколько дней в утренней сводке Совинформбюро сообщили о действиях наших войск под этим осетинским селением.

О плане дальнейших действий Северной группы докладывал генерал Масленников. Начал он с правого крыла, с действий кавалерийских корпусов за Тереком.

Сталин неожиданно прервал доклад:

   — Мы рассмотрели, товарищ Тюленев, ваше предложение о создании конной армии...

Некоторое время назад генерал Тюленев направил в Ставку предложение об объединении находившихся в Северной группе, в районе Чёрных земель, семи кавалерийских дивизий в одну конную армию.

Это предложение изучили в Генеральном штабе, и многие высказались против: в современных условиях конница весьма уязвима и, понеся потери, лишится своих качеств.

Решающее слово оставалось за Верховным.

   — Полагаю, что с этим мнением нужно согласиться, — сказал он. — Кавалерию нужно дополнить танками, артиллерией. Это даст ей новое качество...

Позже, когда Северная группа перейдёт в наступление, в ней будет сформирована первая такая конно-механизированная группа. В дальнейшем этот опыт — использование конных корпусов в сочетании с танковыми и механизированными соединениями — получит широкое распространение, и окончательное оформление этого нововведения выразится в создании сильной и подвижной 1-й гвардейской конно-механизированной группы прославленного генерала Плиева, которая своими действиями предрешит успех многих операций.

План действия Северной группы, о котором докладывал командующий Иван Иванович Масленников, сводился к тому, чтобы войска группы, надёжно прикрывая основные направления на Грозный и Владикавказ, нанесли удары на обоих своих флангах с целью разгрома Моздокской и Алагирской группировок противника. При этом войска должны были выполнить такие задачи:

4-й гвардейский кавалерийский корпус наносил удар из района Терекли-Мактеб в направлении Степного, Соломенского, Советского и Солдатского, обеспечивая действия основных сил 44-й армии с севера;

44-я армия, прочно обороняя грозненское направление, должна была нанести удар соединениями правого фланга с рубежа Шеркутовский—Ново-Леднев в общем направлении на Безрукин и Моздок;

58-я армия, прикрывая махачкалинское направление, должна была основными силами занять оборону по южному берегу Терека от устья до Брагуны, а одной стрелковой дивизией оборонять рубеж по реке Сулак.

Алагирская группировка уничтожалась силами 9-й и 37-й армий. Этот план Сталиным был одобрен, однако утвердили его лишь 19 ноября, после детального изучения в Генштабе.

Вспоминая о той встрече, Иван Владимирович Тюленев позже писал:

«— Мы в Москве немного нервничали за ваш фронт, — сказал Верховный главнокомандующий. — Но «кавказцы» молодцы, не подвели нас.

Затем в общих чертах он проинформировал меня о предстоящей Сталинградской операции и приказал готовиться к наступлению на Кавказе.

— Закавказскому фронту скоро будет облегчение. Мы намерены разгромить врага на Волге».

Никто в Берлине не принял всерьёз прогремевшую 19 ноября над Волгой артиллерийскую канонаду. Вера в непобедимость немецкой армии и скорое падение Сталинграда была столь велика, что у руководства вермахта не хватило смелости потревожить неприятным сообщением отдыхавшего в Богемии Гитлера.

Лишь на четвёртый день его известили о разразившейся на Волге катастрофе, и тогда он направил Паулюсу радиограмму, заверяя, что «6-я армия окружена временно. Я знаю 6-ю армию и её главнокомандующего и знаю, что в создавшемся положении они будут стойко держаться. 6-я армия должна знать, что я делаю всё, чтобы ей помочь и выручить её. Я своевременно отдам ей свои приказы».

Получив столь неопределённый ответ, Паулюс тут же отправил Гитлеру радиограмму с просьбой разрешить прорыв армии на юго-запад. Тот уже готов был дать разрешение, но помешала мысль, что в этом случае отвергаются все успехи летнего наступления, теряются всякие надежды завоевать Кавказ, и последовал отказ.

Это был отказ вопреки здравой логике. На Волге произошёл решающий перелом в военных действиях, предопределивший исход войны.

Уже тогда немецкий генерал Вестфаль понял это и, вспоминая, позже писал: «Следовало принять необходимые меры, предосторожности, поэтому я договорился со штабом группы «А» о разработке подробного плана отхода двух армий — 17-й полевой и 1-й танковой. Всё это было сделано без ведома Гитлера. Если бы он узнал об этом, я мог бы поплатиться жизнью».

Упоенный победами Гитлер никак не думал покидать завоёванные на Кавказе позиции. Отсюда в будущем он рассчитывал начать дальнейшее наступление не только в Закавказье, но и в Иран и дальше, в Индию.

Однако в декабре, когда в Сталинграде ещё шли ожесточённые бои, где немецкая армия понесла потери, приближающиеся к полутора миллионам человек, нужно было принимать кардинальные решения.

На выручку армии Паулюса стали выдвигаться танковые дивизии, возглавляемые фельдмаршалом Манштейном. Под Смоленск была срочно переброшена из Крыма 7-я авиадивизия. Там возникло угрожающее положение. Таким образом, предназначенная для десантирования на Кавказское побережье группировка распалась. Но появился очаг прорыва дивизий Манштейна к окружённой армии Паулюса. Нужно было ликвидировать угрозу.

В Москве, в Ставке, вспомнили о Малиновском, бывшем командующем войсками Южного фронта.

   — Где он сейчас? — спросил Сталин.

   — Под Воронежем. Заместитель командующего фронтом.

   — Соедините.

Родион Яковлевич находился на командном пункте. Там и застал его звонок из Москвы. Говорил Сталин:

   — У нас есть очень хорошая резервная гвардейская армия, и нужен соответствующий командарм. Как вы смотрите, если мы вас назначим командармом? Не обидитесь?

Речь шла о 2-й гвардейской армии, располагавшейся в районе Тамбова.

Малиновский, конечно, дал согласие, сказав, что приложит все силы, чтобы оправдать доверие Ставки.

Своё слово он сдержал. В холодную декабрьскую ночь он вывел гвардейские полки на рубеж неширокой степной реки Мышкова.

Позади гремел бой. Там, в Сталинграде, воины Рокоссовского доколачивали 6-ю армию Паулюса. А впереди на широком степном просторе изготовилась группа для решительного броска к окружённым гитлеровцам, чтобы вывести их из смертельного кольца.

В эту ударную группу фельдмаршала Манштейна вошли три танковые, пять пехотных, одна моторизованная, две авиаполевые и две кавалерийские дивизии. Такой мощный кулак способен был прорвать оборону россиян, снести на 40-километровом пути всё живое и вывести немецкую армию из окружения в Сталинграде.

Вспоминая тот день, маршал Малиновский позже писал:

«Наша воздушная разведка донесла, что противник развернул массу танков — шесть рядов по 60 танков для атаки. Была опасность прорыва. Что противопоставить врагу? У нас было, пожалуй, больше танков, чем у противника, мы имели их свыше шестисот, но не было горючего — в баках оставалась четверть заправки. Отдаю приказ снять маскировку с танков, а если они в оврагах, вывести на бугры, пусть посмотрит враг, на что он напорется. В ставку Гитлера полетели срочные депеши: «Вся степь усыпана советскими танками».

Трое суток гремел бой на степном рубеже и завершился разгромом группы Манштейна. Сталинградский фронт, переименованный в Южный, перешёл в решительное наступление на Ростов. На главном направлении теснила немцев 2-я гвардейская армия.

Тогда же в полночь на столе у её командарма засигналил высокочастотный телефонный аппарат ВЧ.

Малиновский узнал голос Верховного: негромкий, спокойный, с кавказским акцентом. Сталин поздоровался, спросил об обстановке.

Командарм доложил.

   — Я понимаю так, что она не вызывает тревоги?

   — Скорее, товарищ Сталин, она рождает в войсках уверенность.

   — Это хорошо. Принято решение назначить вас командующим войсками Южного фронта. Не последуют ли возражения?

   — Готов, товарищ Сталин, выполнить любой ваш приказ.

   — Сегодня вы должны быть у Ерёменко, принять от него командование. Он предупреждён.

Разговор с генерал-полковником Ерёменко был коротким. Тот был явно не в духе от предстоящей поездки на излечение в госпиталь, но ещё более от неучастия в ожидавшемся сражении за Ростов.

Ростов приобретал значение стратегически важного пункта, овладение которым войсками Южного фронта создавало условия для окружения и последующего уничтожения всей кавказской группировки противника. По численности эта группировка превосходила силы окружённой и уничтожаемой в Сталинграде армии Паулюса. В ней находились: 1-я танковая армия Клейста, 17-я армия Руоффа, 49-й горнострелковый корпус, многие румынские соединения.

Угроза окружения вынудила немецко-фашистское командование принять решение на отвод 1-й танковой армии к Ростову, а 17-й полевой армии и 49-го горнострелкового корпуса на Таманский полуостров.

Одновременно последовала команда фельдмаршалу Манштейну, возглавившему группу армий «Дон», нарастить сопротивление на ростовском направлении против войск Южного фронта, не допустить сдачи Ростова. Сюда были спешно переброшены пять дивизий, включая три танковые.

1 января 1943 года немецким соединениям последовала команда на отход к Ростову и на Таманский полуостров. Гитлеровцы начали покидать позиции у Туапсе, где так и не добились успеха; стали спускаться с высокогорных перевалов альпийские дивизии; потянулись к Ставрополю части, стремившиеся овладеть Грозным; поспешно отходили немецкие войска и от Владикавказа.

Разведка Закавказского фронта сумела вовремя вскрыть перегруппировку противника и сделать правильные выводы. Ставка немедленно была поставлена в известность. Оттуда последовала команда на организацию преследования.

В директиве, подписанной Сталиным, указывалось, что нам невыгодно выталкивать противника с Северного Кавказа, а выгоднее сковать его там и затем со стороны Черноморской группы осуществить окружение. В директиве далее говорилось: «Необходимо выделить мощную колонну войск из состава Черноморской группы, занять Батайск и Азов, влезть в Ростов с востока и закупорить таким образом северокавказскую группу противника с целью взять его в плен или уничтожить. В этом деле вам будет помогать левый фланг Южного фронта, который имеет задачей выйти севернее Ростова».

Во исполнение директивы Ставки командующий Закавказским фронтом генерал Тюленев распорядился подготовить наступление на краснодарско-тихорецком направлении войсками Черноморской группы, которой командовал генерал-лейтенант Петров. Это был тот самый военачальник, который отличился при обороне Одессы и Севастополя. Теперь это была первая наступательная операция после длительного периода оборонительных боев на новороссийском и туапсинском направлениях.

Задача группы была не из лёгких, поскольку её войскам приходилось действовать и против 1-й немецкой танковой армии, преследуемой войсками Северной группы, и против дивизий 17-й полевой армии, прикрывавших Новороссийск и Краснодар.

Первыми к активным действиям перешли войска Северной группы генерала Масленникова.

Установив отход частей 1-й немецкой танковой армии, в преследование бросились дивизии 44-й армии. Командующему армией генерал-майору Хоменко ставилась задача: взаимодействуя с соседями, окружить и уничтожить моздокскую группировку противника. Соседом справа был 4-й гвардейский Кубанский казачий кавалерийский корпус, а слева — наступавшая на Моздок 58-я армия генерала Мельника.

Для развития успеха в полосе наступления этих армий находились 5-й гвардейский Донской казачий кавалерийский корпус генерала Селиванова и танковая группа под командованием генерала Лобанова.

В течение 2 января войска 44-й армии, не имея необходимой поддержки от артиллерии, с трудом отбивали контратаки танковых групп противника. Лишь в конце дня, когда наступавшая на Моздок 58-я армия отбросила части прикрытия на левый берег Терека, армия Хоменко закрепилась на достигнутых рубежах.

В ночь на 3 января 1943 года противник начал отвод частей прикрытия 1-й танковой армии по всему фронту. А утром войска ударной группы 44-й армии во взаимодействии с частями 58-й армии овладели Моздоком и продолжили преследование.

Располагая значительным количеством автотранспорта и прикрываясь сильными подвижными арьергардами, противник стремился оторваться от преследователей. При отходе он применял инженерные заграждения, уничтожал мосты и переправы, разрушал средства связи. При этом отход осуществлялся преимущественно в ночное время. Предупреждённый самим Гитлером об ответственности, Клейст пытался вывести танковые части из-под ударов за реку Кума и там организовать оборону и оказать сопротивление нашим войскам.

Учитывая это, командующий Северной группой приказал неотступно преследовать врага, энергично продвигаться вперёд, не оглядываясь назад, при первой возможности глубоко вклиниваться в расположение противника и уничтожать его по частям.

Правее ударной группы 44-й армии действовали кубанские казаки 4-го гвардейского кавалерийского корпуса. Приходилось делать это на раскинувшейся севернее Терека безводной и холмистой местности с сыпучими песками. Жители называли её Чёрные земли. Там оборонялся немецкий корпус особого назначения, именовавшийся в документах условно буквой «Ф». С этой буквы начиналась фамилия генерала авиации Фельми, который командовал корпусом. Долгое время корпус дислоцировался в Донбассе, а затем по железной дороге был переброшен из Батайска на Терек. Там 15 октября он впервые вступил в бой против казаков. Имея 6 тысяч человек, он был усилен танками, артиллерией, авиацией, зенитной артиллерией и представлял мощную боевую единицу. Однако теперь он не мог сдержать наступавшие на Будённовск казачьи части.

Генерал Фельми был знатоком Востока. В Первую мировую войну он был офицером находившегося в Турции немецкого Азиатского корпуса, затем состоял в военном отделе Имперского управления колоний, а незадолго до нападения Германии на Советский Союз возглавлял германскую военную миссию в Багдаде. Позже генерал Верлимонт так писал о судьбе незадачливого генерала — специалиста по Востоку.

«...Дальнейшее развитие обстановки на южном участке Восточного фронта не только очень скоро поставило крест на главной задаче Фельми по ту сторону Кавказа, но и привело, вопреки всем предыдущим приказам, к тому, что соединение «Ф», несмотря на его особую ценность, было израсходовано в местных боях... Уцелели лишь ничтожные остатки этого соединения».

Сам же Хельмут Фельми после войны угодил на скамью подсудимых в Нюрнберге. Его судили за преступления против человечества, за геноцид и ограбление оккупированных вермахтом стран.

Преследуя отступающие части 1-й танковой армии и преодолевая сопротивление арьергардов, войска Северной группы к 6 января продвинулись на расстояние до 60 километров.

Ставка Верховного главнокомандующего посчитала темп наступления недостаточным, потребовала ускорить его, чтобы, используя подвижные войска, перехватить в районе Невинномысска пути отхода противника.

7 января 4-й гвардейский Кубанский и 5-й гвардейский Донской кавалерийские корпуса и танковая группа генерала Лобанова были объединены в конно-механизированную группу. Командование группой возлагалось на генерал-лейтенанта Кириченко.

К исходу 20 января войска Северной группы, преследуя противника, овладели городом Невинномысском и подошли непосредственно к Ставрополю. 21 января город был освобождён. Через три дня конно-механизированная группа Кириченко освободила Армавир, а потом и Тихорецк. Немецкое командование бросило против неё дивизию СС «Викинг», но она не смогла сдержать казачьи полки.

А наступающий от Волги Южный фронт между тем рвался к Ростову. Все коммуникации, ведущие с юга к городу, оказались перехваченными.

Вызвав к прямому проводу фельдмаршала Клейста, Гитлер потребовал ускорить отвод танковой армии через Ростов. До него оставалось 300 километров.

Для обороны Ростова командование немецкой группы армий «Дон» создало группировку в составе 23-й танковой, 111-й пехотной, 16-й моторизованной дивизий и дивизии СС «Викинг». Они должны были любой ценой задержать подход советских войск к Ростову, пока через город не пройдут дивизии 1-й танковой армии.

Но уже 23 января Клейст тревожно донёс в Ставку Гитлера: «Ростов уже закрыт русскими. Создаётся серьёзная ситуация!» Вывод танковой армии через Ростов был сорван. Головная её часть успела проскочить город, оставшаяся часть, в том числе 13-я танковая дивизия, повернула на запад, где соединилась с 17-й армией.

27 января батайские партизаны взорвали полотно на участке Батайск — Азов. Эшелон с немецкой техникой и вооружением потерпел крушение. В это же время ростовские партизаны взорвали железнодорожный мост на перегоне Батайск — Ростов. Шесть воинских эшелонов, один из них с танками, остались на путях.

Таким образом, на Кубани образовался плацдарм, на котором были заперты 500 тысяч солдат и офицеров противника.

Немецкое командование понимало последствия вероятного прорыва советских войск на Тамань. Он означал бы окружение и уничтожение всей 17-й армии. Поэтому её командование усиливало оборону на этом участке фронта, уплотняло боевые порядки войск, особенно близкие к Новороссийску, стягивало сюда наиболее боеспособные немецкие части, заменяя ими румынские. В дальнейшем эти укреплённые позиции оно назвало Голубой линией.

24 января Северная группа войск была преобразована в Северо-Кавказский фронт. Вырвавшиеся вперёд 44-я армия и конно-механизированная группа Кириченко теперь взаимодействовали с левофланговой 28-й армией Южного фронта, которой командовал генерал Герасименко.

К началу февраля, овладев большой станицей Мечетинской, 28-я армия, стремительно атакуя, ворвалась в Зерноград. Противник оказывал яростное сопротивление. За одни только сутки 30 января 34-я гвардейская стрелковая дивизия отразила двенадцать неприятельских контратак танков и пехоты. Однако левофланговая часть армии обошла Зерноград с юга, вынудив противника отступить.

К этому времени 44-я армия генерала Хоменко вышла на подступы к Азову и вскоре освободила его. Казачья кавалерийская группа генерала Кириченко обошла Ростов с запада и стала успешно продвигаться вдоль Азовского побережья.

Бои за Ростов начались в ночь на 8 февраля и продолжались до 13-го числа. К утру 14 февраля город был полностью очищен от врага.

В тот же день Совинформбюро оповестило: «Войска Южного фронта под командованием генерал-полковника Р.Я. Малиновского в течение нескольких дней вели ожесточённые бои за город Ростов-на-Дону. Сегодня, 14 февраля, сломив упорное сопротивление противника, наши войска овладели городом Ростовом-на-Дону».

После освобождения Ростова войска Южного фронта преследовали противника на расстоянии более 70 километров, до реки Миус. Там, заняв ранее подготовленные позиции, гитлеровцы перешли к жёсткой обороне.

Таким образом, северокавказская группировка врага (группа армий «А») была надёжно заблокирована с севера. Для связи с главными силами рейха оставался единственный путь — через Керченский пролив и Крым.

В суровую пору битвы за Москву Жуков спросил командарма Рокоссовского:

   — Не создать ли нам конную армию, наподобие той, что была в Гражданскую войну?

В недалёком прошлом он, ныне всесильный командующий Западным фронтом, находился в подчинении комкора Рокоссовского, человека уверенного, опытного, знающего, к которому Георгий Константинович по сию пору сохранил уважение. Поясняя высказанное, он продолжил:

   — Кавалерии у нас достаточно, и имей здесь конную армию, можно было нанести по противнику такой удар с тыла, который отбросил бы его от столицы на доброе расстояние.

Рокоссовский ответил не сразу: обдумывал услышанное. Сам конник до мозга костей, он прошёл в кавалерии службу от рядового до командира корпуса.

Он понимал, что преимущество кавалерии заключается в её подвижности, что было немаловажно в современном бою, требующем от войск большой маневренности. Но он также понимал, что кавалерия весьма уязвима от огня противника: артиллерии, миномётов, стрелкового оружия, от ударов авиации.

У него, командарма 16-й общевойсковой армии, находилось в подчинении легендарное соединение генерала Доватора. Доватор, к сожалению, недавно погиб, вместо него командование принял бесстрашный генерал Плиев.

Рокоссовский не раз наблюдал боевые атаки кавалеристов, приходилось видеть их бессилие против танков и самолётов. Он видел, что время кавалерии прошло, и с болью в душе признавался в этом.

   — Думаю, что создание такой армии — затея сомнительная, — осторожно заметил он. — Она может привести к бесполезной гибели людей и потере коней.

Жуков возразил. Последовал серьёзный разговор двух военачальников. В конце концов оба пришли к заключению, что нужно искать решения в использовании конницы в сочетании с ударной и высокой защищённостью бронетанковых и механизированных войск.

Такие временные формирования складывались ещё в довоенное время на манёврах, различных учениях. Теперь же обстановка вынуждала к применению их в ходе боевых действий.

В ходе наступательной операции битвы за Кавказ вопрос о создании конно-механизированной группы приобретал практическое значение. Он возник в первых числах января 1943 года, когда под Сталинградом завершилось окружение немецких войск и началась их ликвидация.

Войска Южного фронта (бывшего Сталинградского) успешно наступали на Ростов и Сальск, создавая угрозу окружения всей северокавказской группировки, где находились немецкие 1-я танковая и 17-я армии и значительные силы румынских войск. Всего было двадцать четыре вражеских дивизии.

Обстановка заставляла приступить 1 января 1943 года к отводу танковых дивизий на северо-запад, к Ростову.

В преследование переходили войска Черноморской и Северной групп Закавказского фронта. План нашего командования заключался в том, чтобы войска этих групп, взаимодействуя с наступающими на Ростов войсками Южного фронта, замкнули в районе Сальска и Тихорецка кольцо наметившегося окружения.

Наше командование понимало, что войска 1-й танковой армии, располагая большим автомобильным парком, прикроют свой отход сильными подвижными арьергардами и без особых усилий сумеют оторваться от преследования. Возникла необходимость создания и в нашей Северной группе специальных отрядов, которые не уступали бы противнику в скорости движения.

Основу таких отрядов, естественно, составили сильные и подвижные кавалерийские корпуса. В Северной группе их было два: 4-й гвардейский Кубанский казачий кавалерийский корпус генерал-лейтенанта Кириченко и 5-й гвардейский Донской казачий кавалерийский корпус генерал-майора Селиванова.

Одновременно было создано две танковые группы. Первая группа состояла из трёх танковых бригад, одного танкового полка и одного танкового батальона — всего 106 танков и 24 бронемашины. Командовал группой генерал-майор танковых войск Лобанов.

Второй группой командовал подполковник Филиппов. В ней было также три танковых бригады и два танковых батальона — всего 123 танка. Кроме того, в этой группе имелось два истребительно-противотанковых полка и одна стрелковая бригада, обеспеченная автотранспортом.

Эти группы придавались кавалерийским корпусам, преследовавшим противника по отдельным направлениям. Однако такой метод действия не давал нужного эффекта. Последовало указание Ставки о слиянии кавалерийских корпусов и танковых групп в одну конно-механизированную группу с единым командованием.

Так 7 января 1943 года в войсках Кавказа родилась особая организация войск — конно-механизированная группа. Это временное оперативное объединение предназначалось для решения задач по развитию прорыва во фронтовой операции.

Целесообразность создания такой группы подтвердилась с началом её боевой деятельности. За первые дни она проходила до 50 километров, опережая противника и угрожая выходом на пути его отхода.

На подступы к Ростову она вышла первой, на двое суток раньше намеченного срока.

И в дальнейшем, находясь на Южном фронте, 4-й гвардейский Кубанский казачий кавалерийский корпус, взаимодействуя с танковыми и механизированными дивизиями, успешно решал в наступлении боевые задачи.

Его полки с танками в ноябрьские дни 1944 года первыми прорвались в Крым, где им пришлось вести операции в крайне сложной обстановке.

Тогда же в командование 4-м гвардейским Кубанским казачьим корпусом вступил генерал-лейтенант Плиев. Человек необыкновенной отваги и мужества, он умел объединить качества кавалерии и механизированных войск. Его 1-я гвардейская конно-механизированная группа проявила высокое мастерство в решении боевых задач, действуя в отрыве от главных сил в глубине вражеского расположения.

Характерна в этом отношении записка маршала Василевского, адресованная генералу Плиеву перед сражением за Одессу:

«По-прежнему обязан благодарить Вас и Ваши войска за победу. Ваша дальнейшая задача: внезапной атакой с тыла овладеть Одессой, после чего группа будет выведена в резерв для пополнения и заслуженного отдыха. Возбуждаю ходатайство перед Правительством о присвоении Вам лично звания Героя Советского Союза. Уверен, что Вы это и в дальнейшем безусловно оправдаете. Желаю Вашим войскам и Вам лично дальнейших успехов на благо нашей Родины».

Второй золотой медали Героя Плиев был удостоен после победы над Японией.

Во время Великой Отечественной войны войска 1-й гвардейской конно-механизированной группы Плиева 20 раз отмечались в приказах Верховного главнокомандующего. Основу группы составлял 4-й гвардейский Кубанский казачий кавалерийский корпус.

Оглядываясь на прошлое, нельзя не отметить героические усилия воинов 44-й армии и её командира генерала Хоменко в преследовании и изгнании врага с просторов Северного Кавказа.

У войсковых формирований — полк ли это, дивизия или армия — судьба, как у людей: своя, неповторимая. У одних она напоминает уверенную парадную поступь под шелест алых стягов. У других же совсем иная участь: крутая и жёсткая.

Такая участь постигла 44-ю армию. Рождённая в огневом 1941-м, она прошла не столь большой, но трудный путь сражений, испытав счастье побед и горечь поражений. Её полки с моря штурмовали Феодосию, дрались в Крыму, освобождали древний Азов. Отражая удары врага, армия наступала под Ростовом. Потом был огненный Миусский рубеж, Таганрог, Мариуполь...

И был ещё Никополь. Там, у зелёного украинского города, оборвался путь армии и жизнь её командующего Василия Афанасьевича Хоменко.

Он вступил в командование 44-й армией в ноябре 1942 года. До того прошёл добротную школу военной жизни.

В Гражданскую войну Хоменко стал красноармейцем, командовал взводом, дошёл до командира полка на Туркестанском и Южном фронтах. В тридцать два года он командир бригады, позже последовал перевод в пограничные войска. В Великую Отечественную войну он был уже генералом. Воевал под Смоленском, у Ростова, где приобрёл боевой опыт и практику руководства войсками, познал природу современных операций с их маневренностью, скоротечностью, стремительностью, неожиданностью.

44-я армия занимала оборону под Грозным, на Тереке, когда Хоменко принял её и начал преследовать отступающую к Ростову 1-ю немецкую танковую армию.

В ночь на 7 февраля находившиеся в авангарде 151-я и 320-я стрелковые дивизии подошли к Азову и с ходу атаковали немецкий гарнизон. Опасаясь окружения, гитлеровцы отступили за Дон.

Утром Василий Афанасьевич был на городском валу, откуда открывался широкий вид на скованную льдом реку и широкие, уходящие в туманную даль С рыжим камышом донские гирлы. Дул пронизывающий ветер, обжигал.

Рядом с командующим два полковника — комдив Саркисян и Зажигалов — натянули на уши папахи.

   — Показывайте, где ваши полки?

С Южного фронта уже поступила директива на дальнейшее наступление в обход Ростова с юга.

   — Мои полки ушли вот в этом направлении, по той дороге, — указал полковник Саркисян.

Правее 151-й наступала стрелковая дивизия Зажигалова. Она ввязалась в огневой бой и медленно продвигалась вдоль широкой дороги, ведущей к Ростову.

Командарм неудовлетворённо крутнул головой:

   — Запомни, Алексей Николаевич: если у немцев нет укреплённых рубежей, то узлы сопротивления надо обходить. Не получилось в одном месте, ищи в другом. Никак нельзя терять время. Вперёд и только вперёд!

Полковник Зажигалов стал было объяснять, но командарм не позволил продолжить.

   — Поедем в авангардный полк.

Он решительно зашагал с вала к стоявшим с крытыми тентами вездеходам. Сел за руль, усадив усача-водителя на заднее сиденье.

   — Не отставать! — бросил он комдивам.

«Виллис» сорвался с места, словно застоявшийся конь. Разбрасывая в стороны мокрый снег, он мчался по дороге, обгоняя колонны пехоты, повозки, груженные военным добром автомобили. Было видно, что за рулём опытный водитель.

Автомобиль резко затормозил у группы военных.

   — Товарищ генерал, первый батальон полка ведёт бой с противником на рубеже, — подбежав, начал доклад комбат и не закончил.

Впереди и справа со звоном загремели разрывы. Одна из мин попала в. придорожный дом, и над крышей взвилось облако пыли и сизого дыма. Выбежавший из дверей солдат стал медленно оседать. Вторая разорвалась у дорожной посадки, сыпанув по деревьям осколками.

   — Какое решение, капитан? — спросил командарм, укрывшись с комбатом в кювете.

   — Наступать...

   — Прежде направь роту в обход. Пусть зайдёт с фланга и оттуда атакует. А вы, командир дивизии, обеспечьте атаку надёжным огнём артиллерии.

   — Будет исполнено, — ответил Зажигалов.

Предпринятая через час атака увенчалась успехом.

Стрельба доносилась уже издалека. Преследование продолжалось.

Армия к Ростову не пошла, её повернули на запад. Обойдя Ростов с юга, она отрезала путь противнику и продолжила наступление к Таганрогу. У степной реки Миус её передовые дивизии натолкнулись на сильную, заблаговременно подготовленную оборону, и потянулись долгие дни напряжённых боев. Казалось, им не будет конца. Они длились днём и ночью, то утихая, то разгораясь с новой силой.

В ночь на 30 августа 44-й армии последовал приказ: наступать на Таганрог.

Первыми в город ворвались части 130-й и 416-й стрелковых дивизий. Действуя с необыкновенной отвагой и решительностью, умело подавляя очаги сопротивления, они быстро очистили город от врага.

В полдень Василию Афанасьевичу позвонили из штаба фронта:

   — Вечером слушайте по радио приказ Верховного. Постарайтесь не пропустить.

В доме, где располагался оперативный отдел штаба, установили радиоприёмник. Настроили на волну. Помещение до отказа заполнили офицеры штаба и солдаты охраны и служб. Они нетерпеливо поглядывали на часы.

Наконец в приёмнике щёлкнуло, послышался перезвон кремлёвских часов. Он обычно предшествовал важным сообщениям.

В комнате воцарилась напряжённая тишина. И вот отчётливо и громко, словно вспарывая тишину, прозвучал выразительный голос:

   — Приказ Верховного главнокомандующего! — Все разом поднялись и застыли в стойке, будто на парадном плацу. — Генерал-полковнику Толбухину!

После недолгой паузы голос продолжил:

   — Войска Южного фронта в результате ожесточённых боев разгромили Таганрогскую группировку немцев и сегодня, 30 августа, овладели городом Таганрог.

Последнее слово прозвучало так торжественно и сильно, словно Пыталось сокрушить стены тесного помещения и вырваться на простор, чтобы сообщить всем, что дорогой сердцу город наш, советский, что все ужасы пребывания в нем врага остались в прошлом, что теперь он вновь свободный. Навсегда.

Диктор перечислял отличившиеся в сражении войска. Назвал казаков генерала Кириченко, танкистов Танасчишина, воинов ударной армии Цветаева, гвардейцев Захарова, 28-ю армию Герасименко...

И громко прогремело:

—... генерал-лейтенанта Хоменко!

Находившиеся в помещении люди поглядели на своего командира. «Генерал-лейтенант? Не оговорился ли диктор?»

В тот же вечер в Москве прогремели двенадцать артиллерийских залпов из ста двадцати четырёх орудий в честь одержанной войсками фронта победы. Столица салютовала доблестным войскам 44-й армии.

9 сентября передовые части 44-й армии подошли к Мариуполю — важнейшему порту на Азовском море. Одновременно корабли флотилии высадили морской десант западнее города.

Генерал Хоменко приехал на командный пункт 221-й стрелковой дивизии. Он сам водил автомобиль, любил быструю езду и, казалось, был вездесущ. «Времена коня прошли, теперь вместо него автомобиль», — объяснял он своё пристрастие к езде.

— Полковник Блажевич, не теряйте время. Атакуйте! — потребовал он от командира дивизии.

Командарм не стал вмешиваться в дела подчинённого. Он отошёл и начал наблюдать. Ему нравился этот седовласый офицер с живым блеском глаз. Генерал вспомнил своё знакомство с ним.

Это было всего месяц назад. Командующий фронтом Фёдор Иванович Толбухин предупредил его о передаче дивизии из 5-й ударной армии: «Командир её Блажевич хорош. Боевой, растущий».

Передовые подразделения уже захватили окраину, отчаянный бой западнее города вели морские десантники — их действиями руководил командарм. После короткой артиллерийской подготовки на штурм пошли и войска 44-й армии. 130-я дивизия втянулась в город и вела трудный уличный бой. 221-я, сковав частью сил находившиеся перед ней неприятельские войска, остальными полками направилась в обход. Это был манёвр, грозивший немцам полным окружением.

Десять часов продолжался бой за город. Начатый утром, он закончился только к вечеру...

И снова в Москве гремел салют, снова знаменитый голос диктора известил о боевых успехах войск, возглавляемых генерал-лейтенантом Хоменко.

Вечером 8 ноября генерал Хоменко предупредил командующего артиллерией Бобкова:

   — Утром поедем к Рубанюку и Кошевому, так что быть в готовности, Алексей Семёнович. Необходимо кое-что согласовать.

Он уважал опытного артиллериста, и часто они вдвоём посещали войска, решая на месте трудные дела.

Генералы Рубанюк и Кошевой (будущий маршал Советского Союза) командовали стрелковыми корпусами, находившимися на главном направлении, под Никополем. Вышли они туда после боев разрозненно, не успев создать сплошную боевую линию.

Как всегда, командарма сопровождали охрана и радиостанция. Все размещались в юрких и проходимых «виллисах». Автомобиль у артиллерийского начальника почему-то забарахлил, и генерал Бобков разместился рядом с командармом.

   — А ты, Иван, садись сзади, рядом с адъютантом, — приказал водителю Василий Афанасьевич. — Я поведу-машину.

Он ещё предупредил офицера из третьей машины, где была радиостанция «Север», чтоб не отставал.

Генерал Рубанюк ждал их, и, согласовав все вопросы, они распрощались.

   — Передайте в штаб, Разуваеву, что мы направились к Кошевому, — сказал командарм офицеру при радиостанции. — Пусть командир корпуса нас встречает.

Это сообщение было передано начальнику штаба на ходу.

Дорога, размытая дождями и разбитая колёсами, спустилась в широкую лощину. Они миновали её, и там дорога неожиданно разветвилась.

   — Как в сказке, — усмехнулся Бобков. — Поедешь направо — коня потеряешь, налево — головы не сносить.

   — Направо, — взглянув на карту, решил командарм.

Впереди затемнел перелесок, и едва машина Хоменко достигла его, застучали пулемётные очереди. Автомобиль круто развернуло, он передними колёсами сполз в кювет и замер.

А очереди продолжали греметь. Из второго автомобиля посыпались солдаты охраны. Двое тут же упали, трое залегли и открыли ответный огонь.

Машина с радиостанцией отстала, но ехавший в ней офицер сразу понял ситуацию.

   — Поворачивай назад! — скомандовал он водителю. — Скорей!

В сумке у него находились секретные карты, переговорные документы, и рисковать он не имел права. По автомобилю уже били автоматные очереди. Вдребезги разлетелось ветровое стекло. Одна из пуль угодила в рацию.

Автомобиль с рацией подкатил прямо к крыльцу дома, где располагался штаб. Офицер влетел по ступенькам, рванул дверь и оказался прямо пред начальником штаба.

   — Что произошло? — догадался тот по виду офицера.

   — Командарм напоролся на немцев! — выпалил капитан. — Кажется, его схватили! Там же и охрана!

Карандаш выпал из рук генерала.

   — Ты понимаешь, что говоришь?

Начштаба бросился к телефону, крутнул рукоятку.

   — Поднять батальон! Немедленно!.. На машины! И к перелеску!

Пока батальон мчался туда, по перелеску ударила артиллерия, в корпусе Кошевого подняли разведчиков на поиски генералов.

Однако принятые меры ничего не дали. На месте боя обнаружили убитых солдат охраны, водителей и две пылающих машины. Генералов не было.

Из штаба фронта в Москву полетело сообщение о случившемся.

— А где генерал Хоменко? Где Бобков? Что с ними? Какова их участь? — спрашивали из столицы.

Позже стало известно, что их тела были изрешечены очередями и там, у немцев, не приходя в сознание, они умерли.

Приказ Верховного был коротким: «44-ю армию немедленно расформировать. Исполнение донести 11 ноября 1943 г.».

На следующий день некогда грозное объединение перестало существовать.

На фронте случалось всякое. Было и такое.

А тем временем войска Закавказского фронта вели на Кубани ожесточённые бои. Выполняя приказ Верховного главнокомандования, 11 января начала наступление Черноморская группа. Это была её первая наступательная операция после длительных оборонительных боев.

Прорвав оборону противника в районе Горячего Ключа, войска группы, в первый день боя продвинулись в сторону Краснодара на 12 километров, но дальнейшее наступление протекало с трудом. Необходимо было вмешательство Ставки.

Перед войсками группы была поставлена новая задача: выдвинуться в район Краснодара, захватить переправы через Кубань, а главными силами освободить Новороссийск и Таманский полуостров. Вызванная этим перегруппировка войск, перемещение артиллерии в новые районы, подвоз боеприпасов и необходимых для боя материальных средств потребовали значительного времени. А тут ещё неожиданно полили дожди, поля раскисли, стали непролазными, передвижение тормозили дорожные неисправности.

Несмотря на меры, принятые командованием Черноморской группы, готовность войск к назначенному времени не была достигнута. Противник же, используя это время, уплотнил свои боевые порядки, создал на решающих направлениях контратакующие группировки.

В целях быстрейшего уничтожения врага в районе Краснодара Ставка Верховного главнокомандования объединила войска Северо-Кавказского фронта и Черноморской группы. При этом ближайшей и основной задачей Северо-Кавказского фронта являлось окружение и ликвидация краснодарской группировки не позже 12 февраля 1943 года: «Уничтожить её так же, как была окружена и уничтожена нашими войсками группировка под Сталинградом».

Против войск Северо-Кавказского фронта действовала 17-я немецкая армия в составе трёх армейских, одного горнострелкового и одного кавалерийского корпусов.

Закончив перегруппировку, войска Северо-Кавказского фронта 9 февраля перешли в наступление. Наносилось два удара: правофланговые 58-я и 9-я армии — в общем направлении на Славянск; две армии центра, 37-я и 46-я, — на Краснодар.

В течение первых двух дней войска правого крыла фронта успеха не имели. Наступление армий центра фронта развивалось более успешно. Им удалось сломить сопротивление противника, и утром 12 февраля части этих армий ворвались в Краснодар. Продолжая наступать, они отбросили врага к Таманскому полуострову на 40—60 километров.

С потерей Краснодара противник усилил авиационную группировку, чтобы повысить устойчивость обороны своих войск на южном крыле фронта. Отходя на Тамань, к Голубой линии, он нанёс мощные контрудары, поддержанные авиацией.

Возникла необходимость борьбы противоборствующих сил за господство в воздухе. Наши 4-я и 5-я воздушные армии, а также авиация Черноморского флота получили необходимое усиление. В воздушных боях и бомбовыми ударами наши лётчики уничтожили 157 самолётов противника. В районе Краснодара и Тамани лётчики-истребители за три дня провели более пятидесяти воздушных боев. В этих боях особенно отличился лейтенант Михаил Гриб.

Лётчику Черноморского флота Михаилу Ивановичу Грибу не было 23 лет, когда ему присвоили звание Героя Советского Союза. Михаилу Ивановичу было за 80, когда автор настоящего повествования встретился с ним.

— В 1937 году после десятилетки я был направлен из Одессы в Ейское военно-морское училище лётчиков, — неторопливо, скрывая волнение, говорил он, устало положив пред собой когда-то сильные руки. — Через три года, в сороковом получил назначение в авиацию Черноморского флота. В петлицах куртки один квадратик, или, как его тогда называли, «кубарь», то есть имел звание младшего лейтенанта. Там, на Черном море, и застала меня война. В первый же день, когда на кораблях сыграли тревогу, мне пришлось совершить первый боевой вылет. И с того полёта начался их отсчёт.

Мой самолёт-истребитель ЯК-9 имел на борту номер двадцать два. Наверное, в дни боев на Кавказе мой позывной «Двадцать второй!» приходилось слышать по два-три раза на день. Бывало и чаще.

Помнится, я сижу в кабине в готовности номер один. Это значит вылет по команде немедленный. Из командного пункта приказ: «Не допустить до наших наземных войск идущие немецкие бомбардировщики!» — «Есть!» — отвечаю, взлетаю. Приближаясь к назначенному району, увидел самолёты-бомбардировщики. Подлетев ближе, открываю по ним огонь из пулемётов и пушки и продолжаю идти на них, не меняя курса. Вижу, как стервятники, нарушив боевой порядок, стали сбрасывать бомбы на свои войска. Это как раз мне и было нужно. Промчавшись сквозь строй бомбардировщиков, заметил две пары «мессершмиттов». Открыв по ближайшему огонь, на своё счастье, сбиваю его. Захожу для атаки на второго, нажимаю гашетки, но пулемёты молчат. Оказывается, израсходованы боеприпасы. Немецкие лётчики, поняв это, начали атаковать меня втроём. Испытывая страшные перегрузки, я продолжаю имитировать бой. Струи свинца немецких самолётов пролетают совсем рядом, даже задевают плоскости, фюзеляж, стабилизатор. Вижу: горючее кончается, на исходе и у «мессеров». Они неожиданно отваливают и ложатся на обратный курс. И тут приближаются наши истребители, мне на подмогу... Приземлившись, я сидел в кабине не в состоянии вылезти из неё. Помогли техники. Они стащили с меня совершенно мокрый от пота комбинезон, вроде бы купался в нем...

Помню ещё случай. Я вылетел на самолёте ЯКП с аэродрома Геленджика. Делая разворот, увидел в районе Новороссийска немецкий самолёт-разведчик и тут же по радио получил команду: «Уничтожить!». Я пошёл ему в хвост, но он, заметив меня, открыл огонь и стал уходить в море. «Врёшь! Не уйдёшь!» — выговорил я и взялся преследовать стервятника. Тут послышалась радиокоманда на возвращение. Последнее, что рассмотрел: самолёт-разведчик, оставляя густой след, падал в море. Мой же самолёт, коснувшись посадочной полосы, сошёл с неё и начал кувыркаться. Резина правого колеса оказалась пробитой. Меня в бессознательном состоянии, с переломами и кровоизлияниями отправили в госпиталь.

За годы войны Михаил Иванович совершил около шестисот боевых вылетов, провёл более сотни воздушных боев, в которых сбил двадцать самолётов противника, десятки раз вылетал на разведку и штурмовку. За подвиги он удостоился ордена Ленина, трёх орденов Красного Знамени, ордена Александра Невского, двух орденов Отечественной войны 4-й степени, ордена Красной Звезды, многих медалей.

Весна 1943 года на Кубани характеризовалась невиданным до того размахом воздушных сражений.

Не имея достаточных сил для удержания таманского плацдарма, немецкое командование вынуждено было сосредоточить на аэродроме Крыма и Таманского полуострова до тысячи самолётов своего 4-го воздушного флота.

Меры усиления авиацией были приняты и нашим командованием.

В воздушных сражениях обеих сторон участвовало до трёх тысяч самолётов. Потери немецкой стороны составили более 1100 самолётов, из них около 800 было сбито в воздушных боях.

В начале сентября 1942 года из Крыма через Керченский пролив были переброшены немецкие дивизии. На Таманском полуострове воцарился оккупационный режим.

Станицы и сёла заполнили тыловые части и строительные отряды, не признающие порядка и бесчинствующие по своей воле. Для местного населения наступили тяжёлые дни.

А с наступлением зимы жизнь для селян ещё более ухудшилась.

Этот рассказ о событии, произошедшем в одном из сел Тамани.

   — Гут, — бросил немец, обведя комнату водянисто-серыми глазами. На мгновение его взгляд задержался на хозяйке и настороженно притихших детях.

Оставляя на крашеном полу следы, гитлеровец прошёл в горницу, притронулся к пышущей жаром задней стенке печи и тут же отдёрнул руку.

   — Зер гут! Зер... Матка, киндер, ком, ком! Шнель! — Глядя на сопровождавшего его полицая, он выразительно махнул рукой в сторону двери. — Пошёль, пошёль! Бистро! Ты понимайт?

   — Ферштеен, ферштеен. Понимаю, господин ефрейтор. Всё в аккурат сполнится, — поспешно отвечал полицай. — Матрёна, слышь? Придётся тебе того, освободить хату. Тут штаб ихний будет. И пристройку во дворе не занимай.

   — Куда же мне с ними? — Женщина указала на детей.

Их было четверо. Старшей, Нине, исполнилось двенадцать лет, младшему, Ванятке, — три.

   — Хуч на луну, — огрызнулся полицай. — Но чтоб ноги твоей здесь не было.

Под окрики немцев Матрёну Степановну выдворили из дома. Уложив пожитки на санки, она побрела в окружении ребятишек на окраину села, к заброшенной избе.

   — Ну вот, теперь мы тут будем жить, — сказала женщина и тяжело опустилась на холодную железную без сетки кровать.

Дотемна они устраивали неуютное жильё. Печь долго дымила, сырые дрова не разгорались.

На следующий день Матрёна Степановна замесила из остатков муки тесто. Жадными глазёнками смотрели дети на стопу румяных, вкусно пахнущих пышек.

   — Вот последнюю испеку и сядем есть, — успокаивала мать голодных детей.

Неожиданно с улицы послышался голос старшей дочери Нины. Девочка вбежала, с трудом переводя дыхание.

   — Ма-ма-а-нька! К нам немец!

Матрёна Степановна заметалась, потом схватила стёганку, вывалила в неё пышки и поспешно затолкала всё это под кровать.

   — Молчок! — пригрозила она детям.

Жалобно скрипнула дверь. На пороге появился немец. Топорщилась перехваченная ремнём шинель, голова поверх пилотки повязана платком. С рук свисали рукавицы.

Матрёна Степановна сразу догадалась, что немец прибыл с оборонительных позиций. Они часто приезжали в село на обогрев, грязные, обовшивевшие, в поисках тепла и еды, словно саранча, расползались по домам села.

Немец приблизился к печи.

   — Матка, брот, — прохрипел он и потянул носом воздух. — Матка, брот... Давай-давай!

   — Какой брот? — развела руками женщина. — Нету ничего. Видишь, сколько ртов нужно прокормить!

   — Матка, брот, — упрямо повторял немец. — Брот.

Он открыл крышку духовки, полез на печь, подошёл к кровати, откинул подушку, соломенный тюфяк, затем заглянул под кровать, проворно нырнул туда и вытащил стёганку.

Обжигаясь, он схватил пышку, откусил. Не жуя, проглотил и ещё откусил. Озираясь на дверь, распахнул полы шинели, расстегнул пуговицы брюк, к полной неожиданности оторопевшей женщины, вывалил в брюки всю стопку пышек и тут же выскочил из избы. Дети заголосили.

Немного погодя к ним забрёл полицай.

   — Вишь, как устроилась. А мы хотели хату спалить! Пригодилась. Дух какой хлебный! Пышки пекла, что ли?

   — Пекла. Для иродов твоих проклятых!

   — Но-но! — повысил голос полицай. — Ты это брось! Это к добру не приведёт... У тебя, Матрёна, сколько кур? Пять? А почему уже два дня яиц не сдаёшь?

   — Сам со двора прогнал, да ещё о яйцах справляешься. Куры-то там остались...

   — Это меня не касается. Чтоб сегодня яйца сдала, десяток!

Едва полицай ушёл, как Матрёна Степановна поспешила к своему дому. Она вошла во двор с задворок, стараясь не попасться на глаза немцам. Куры всполошились, закудахтали.

Собрав яйца и упрятав в корзинку кур, Матрёна Степановна выбралась из курятника. Вдруг перед ней вырос немец, тот самый ефрейтор, что выгнал из дома.

   — Матка! — Он заглянул в корзину. — О-о-о! Яйки, цыплёнок! Давай-давай!

Он вырвал из рук оторопевшей женщины корзину.

   — Фриц ты проклятый! — вышла из себя женщина. — Да чем же теперь мне детей кормить? Вот подожди! Придут наши — они вам покажут!

   — Ты есть шпион! Вохин ти здесь?

   — Будь вы прокляты!

Матрёна Степановна повернулась, чтобы уйти, но окрик остановил её. Вскинув автомат, ефрейтор медленно приближался. Тонкие губы его тряслись, глаза сверкали. Угрожающе глядело на неё чёрным отверстием дуло автомата. Внутри у женщины всё оборвалось.

Немец, приблизившись вплотную, с силой ткнул её автоматом в грудь. Она упала.

Из двери с любопытством выглядывали немцы. Громко переговариваясь, они следили за происходившим.

   — Ауфштеен! — процедил ефрейтор. — Вставайт! Шпи-он!

Матрёну Степановну вначале отвели в комендатуру, а оттуда в амбар. Раньше там хранили зерно, ныне амбар стал местом заточения. Гулко лязгнул засов, темнота поглотила её.

Из глубины амбара послышался хриплый голос:

   — Идите к нам в угол. Здесь солома теплей.

Матрёна Степановна стояла у двери, тщетно пытаясь увидеть людей. В углу послышался стон.

   — Кого... кого сбили? Зачем молчишь? — спросили оттуда.

   — Лежи, Ахмет. Женщину арестовали, — успокоил человек с простуженным голосом.

Матрёна Степановна знала, что накануне неподалёку от села был сбит советский самолёт, а лётчиков захватили в плен. По дороге с них стащили тёплые меховые куртки, унты. Лётчики шли по снегу босые, поддерживая раненого товарища.

Наконец её глаза различили в темноте фигуры людей. Не решаясь подойти, она продолжала стоять.

   — Проведи, Володя, — сказал простуженный. — Со света здесь, как в яме: ничего не увидишь.

К ней приблизился человек.

   — Пойдёмте. Не бойтесь, — участливо произнёс он.

Матрёна Степановна покорно опустилась на солому, упала лицом в неё и громко зарыдала. Она не слушала сдержанных голосов лётчиков, не чувствовала, как один из них подсел к ней и проговорил:

   — Не надо плакать. Не надо. Успокойтесь.

Потом она забылась. А когда проснулась, услышала голос дочери Нины, её плач и отрывистую речь немца. Дверь отворилась, и немец-часовой передал ей узелок. В нем оказалась краюха хлеба, картошка, бутылка с тёплой водой, щепоть соли в тряпочке.

К еде она не притронулась, всё отдала лётчикам. Мало-помалу разговорились, и она рассказала о своих горестях.

   — Какие подлецы! — возмущался лётчик. — Ах, подлецы! И детей не пожалели!

   — Все они такие, товарищ капитан: от Гитлера до ефрейтора, — заметил моложавый лётчик по имени Володя.

   — Попадись мне, я бы, как собаку, задушил, — хрипел Ахмет и скрежетал зубами. — Горло бы перегрыз...

От боли он стонал.

   — Что с тобой, милый? — Матрёна Степановна склонилась над раненым. — Где болит? Плечо? Давай посмотрим.

Она подвела Ахмета к щели, через которую узкой полоской пробивался свет. Осмотрела рану, обмыла её тёплой водой, оставшейся в бутылке. Отойдя в тёмный угол, сняла с себя рубаху и порвала её на длинные ленты.

   — Спасибо, мама, спасибо, мама, — повторял раненый. — Какой хороший ты человек. Век не забуду.

Потом он заснул, изредка постанывая во сне.

   — Расскажите, Матрёна Степановна, где находится ваш дом, из которого ефрейтор вас выселил, — попросил её капитан. — Мы над селом чуть ли не каждые сутки летали, знаем его вдоль и поперёк. Посреди села — церковь. А дом от церкви далеко?

Матрёна Степановна стала объяснять, как найти её дом. Говорила, что возле её усадьбы растёт большое развесистое дерево, что окна дома с зелёными наличниками, на улице врыта скамья, где летом вечерами иногда собирались соседи и подолгу беседовали о своих житейских делах...

На следующий день лётчиков увезли. А ещё через день, крепко пригрозив, Матрёну Степановну выпустили.

Затем на Тамани разразились тяжёлые бои. В селе был слышен тягостный гул. Он продолжался круглые сутки и с каждым днём становился всё явственней.

Часто над селом появлялись то немецкие, то советские самолёты.

Однажды пролетели два самолёта. Развернувшись, они снизились и вдруг загремели пулемётами и пушками. С широко распластанными крыльями, похожие на чёрных птиц, они кружили над селом и били, били по метавшимся в панике немцам, сбрасывали бомбы на теснившиеся в сельской улочке танки и автомобили. Вскоре после освобождения села на имя Матрёны Степановны пришло письмо. У неё замерло сердце: не от мужа ли? С сорок первого, как проводила на фронт, не получала от него вестей.

— Читай, дочка, — выдохнула она и приготовилась ко всему.

«Здравствуйте, дорогая Матрёна Степановна! — Девочка с трудом разбирала написанные карандашом строки. — Пишет Вам тот лётчик-капитан, который сидел вместе с Вами в амбаре. Сообщаю, что из села нас отправили в лагерь военнопленных, из которого удалось бежать. Только Ахмета убили. Потом удалось пробраться к своим. И вот снова летаем. На днях сделали налёт на Ваше село. Я нашёл Ваш дом. И постарался как следует отомстить фрицам, но дом не стал бомбить: знал, что немцам здесь конец, а Вам в доме жить. Это я мстил за Вас...»

Под диктовку матери Нина написала ответ капитану. Они рассказали, как метались по улице перепуганные немцы и чёрными факелами горели подожжённые танки и автомашины. Заодно сообщили и о том, что в тот налёт был убит немецкий ефрейтор, который зимой выгнал их из дома.

Всех немцев хоронили в тот же день без гробов в общей яме. Гитлеровцы торопились, потому что советские войска были совсем близко и дни хозяйничанья фашистов были сочтены.

Весь день 12 апреля Жуков, Василевский и генерал Антонов — новый заместитель начальника Генерального штаба — работали над оперативными документами. А вечером они выехали в Кремль, к Сталину.

Там, стоя у висевшей на стене карты, Василевский по памяти безошибочно называл населённые пункты, рубежи, наименования соединений противника, главные удары. Сталин слушал с подчёркнутым вниманием.

В конце затянувшегося объяснения он вдруг обратил внимание на Южный, примыкавший к Чёрному морю участок на Таманском полуострове. Там, занимая плацдарм, находилась 17-я немецкая армия.

   — Эта армия держит целый наш фронт, нужно её ликвидировать.

Против этой армии генерала Руоффа действовали пять армий Северо-Кавказского фронта.

Обернувшись к Жукову, Верховный продолжил:

   — Надо вам, товарищ Жуков, туда поехать. На месте изучите обстановку, помогите.

   — Есть! — как всегда коротко, ответил маршал.

Вылетели на Тамань поутру 18 апреля 1943 года.

Кроме Жукова, в «Дугласе» были маршал авиации Новиков, адмирал Кузнецов, генерал Штеменко. В целях секретности всем им были присвоены другие фамилии. Жуков стал Константиновым.

Летели через Ростов, где сделали посадку для дозаправки самолёта, и дальше взяли курс на Краснодар. Встретил прибывших командующий Северо-Кавказским фронтом генерал Масленников. В Краснодаре, в штабе фронта, их ждали командующие армиями генералы Коротеев, Козлов, Мельник и Леселидзе.

   — А где командарм 56-й? — спросил Жуков.

Начальник штаба фронта генерал Петров объяснил, что в армии создалась чрезвычайная обстановка и командарма Гречко решили от дела не отрывать.

   — Правильно сделали, — одобрил Жуков. — Завтра мы сами у него будем.

В 56-й армии создалось серьёзное положение. Три дня назад её войска должны были в 7 утра начать атаку, но противник упредил. За полчаса до назначенного времени он нанёс по изготовившимся войскам массированные удары авиацией и артиллерией. На пехоту обрушился град бомб, снарядов и мин, заставив её залечь. Атака сорвалась. Понесла потери и артиллерия. А потом в расположение армии ворвались немецкие танки и пехота. Вот уже четвёртый день там шли жаркие бои.

Одновременно противник начал наступление на части 18-й армии в районе Мысхако, известном как Малая Земля. Накануне «юнкерсы» совершили против защитников клочка земли более девятисот самолёто-вылетов, сбросив сотни тонн авиабомб.

   — Как фронт намерен действовать дальше? Есть ли перспективный план? — спросил маршал генерала Петрова.

   — Имеется директива, обязывающая 56-ю армию перейти в наступление. Главный удар планируется нанести на Молдаванское с обходом сильного узла сопротивления Крымская.

   — Когда намечено наступление? — Жуков насторожился.

   — Двадцатого апреля. Этот срок определил командующий фронтом.

   — За счёт чего же создаётся ударная группировка? Будут ли танки? Какими силами и средствами думаете развить успех? — В голосе маршала чувствовалось затаённое недоверие.

   — Для прорыва будут использованы стрелковые части с большой укомплектованностью. Их станут поддерживать танки. Сюда же стянем пятнадцать артиллерийских полков различной мощности. Естественно, учитываем поддержку авиации. Для развития успеха предназначен второй эшелон, В его составе гвардейская стрелковая дивизия и особая дивизия НКВД, — говорил Петров.

   — Это дивизия полковника Пияшева?

   — Совершенно верно.

Из ответов было видно, что генерал Петров глубоко знает исходные данные для начала операции и сам удачно сочетает качества не только командира, но и мыслящего штабного начальника.

Казалось бы, Жуков должен был удовлетвориться ответами, но нет, он продолжал расспрашивать уже не начальника штаба, а чинов различных служб.

   — Каким запасом боеприпасов располагает привлекаемая к операции артиллерия? — спросил он начальника артиллерийского снабжения.

Тот ответил, что пока имеется лишь половина необходимой нормы и что остальные боеприпасы должны поступить в ходе боевых действий.

   — А если произойдёт задержка с доставкой?

На выручку поспешил сам генерал Масленников:

   — Товарищ маршал, будут приняты все меры...

   — Это только обещания, слова, — жёстко ответил Жуков. — А каково положение с горючим для боевой техники? Я имею в виду танки, тягачи, самолёты, автотранспорт. Начальник тыла, доложите!

   — Горючего недостаточно.

   — Как же можно, генерал Масленников, начинать боевую операцию, не обеспечив войска всем необходимым для её проведения?!

Совещание закончилось поздно ночью.

В туманное утро следующего дня автомобили выехали на наблюдательный пункт командующего 56-й армией. Пункт находился за станицей Абинской, километрах в двух от переднего края.

Их встретил высокий поджарый генерал Гречко, по неширокой траншее провёл в блиндаж.

Жуков подошёл к амбразуре и начал рассматривать лежащую впереди местность.

   — Прямо в ближайшей глубине обороны противника — Крымская, — пояснил Гречко.

   — А за ней Молдаванское? — высказал догадку маршал. — Дайте карту.

Ему подали планшет, и он долго разглядывал закреплённую на планшете карту. Затем стал всматриваться в туманную даль.

   — Вы готовы завтра наступать? — спросил он командарма.

   — Мне надо ещё трое суток.

   — Для чего?

   — Чтобы провести с командирами рекогносцировку, произвести перегруппировку, организовать взаимодействие. Нужно время и для пополнения войск всем необходимым.

Маршал слушал командарма, не прерывая, давая ему высказаться. Когда тот кончил, он обратился к Масленникову:

   — Гречко прав. Срок наступления нереален, а потому начало операции перенести.

Глубокой ночью Жуков направил Верховному главнокомандующему обстоятельный доклад. В нем он указывал, что войска правого крыла фронта в составе 58-й, 9-й и 37-й армий, встретив упорное сопротивление немцев, продвижения не имели. Действия наспех организованных, случайных отрядов успеха не дали, и армии перешли к обороне.

Детально объяснив в докладе обстановку, маршал Жуков наметил следующие мероприятия:

«1. Наступление 56-й армии отменяю, как явно неподготовленное и необеспеченное, и намечаю на 25—26 апреля. К этому времени ожидается прибытие боеприпасов, горючего, самоходной артиллерии, установок М-30 и, самое главное, будет возможность использовать всю авиацию, создать тем самым господство в воздухе, чем обеспечить успех операции. Наступление будет проведено на том же направлении, но не на участке в 4—5 км, а на фронте 10—12 км, с тем чтобы обеспечить наступающие войска от косоприцельного огня с флангов. В 56-ю армию дополнительно перебрасывается артиллерия, гвардейские миномётные части с пассивных участков фронта и проводится работа по организации на местности взаимодействия всех родов войск.

2. Основной задачей ближайших дней, помимо подготовки наступления 56-й армии, считаю восстановление прорванной линии обороны войск десантной группы, обеспечение устойчивой её обороны в дальнейшем и налаживание бесперебойного питания её пополнением и всеми видами довольствия. Для выполнения этих задач проводятся следующие мероприятия: а) сегодня, 20 апреля, произведено два массированных удара по боевым порядкам пехоты и артиллерии противника перед фронтом десантной группы. Каждый удар наносился 200 самолётами. После этих ударов противник приостановил своё наступление и начал зарываться в землю. В ночь на 21 апреля производятся массированные удары по Новороссийску, Анапе и боевым порядкам противника объединёнными усилиями авиации дальнего действия, Северо-Кавказского фронта и Черноморского флота. День 20 апреля характеризовался ожесточёнными воздушными боями, в которых сбито 50 самолётов противника, наши потери — 39 самолётов; б) перебрасываются дополнительные силы и средства флота для увеличения тоннажа судов, выполняющих перевозки, и надёжного обеспечения коммуникации Геленджик — Мысхако. Для проведения в жизнь этой задачи на место выехал тов. Кузнецов (Главнокомандующий ВМФ. — А. К.);

в ) создаются дополнительные резервы десантной группы, для чего подготовлено к переброске 1500 человек;

г) усиливается артиллерия поддержки с восточного берега Цемесской бухты за счёт снятия с второстепенных участков. Пересмотрена система планирования огня всей артиллерии с таким расчётом, чтобы большую часть огня всей артиллерии можно было бы сосредоточить на любом участке фронта десантной группы;

д) с утра 21 апреля выезжаю в 18-ю армию для контроля на месте всех проводимых мероприятий и определения дополнительных потребностей войск десантной группы.

3. Днём виделся с командармами 9-й, 37-й, с которыми определил возможности этих армий. Товарищи Коротеев и Козлов в течение двух дней отберут добровольцев и сформируют из них отряды для действия через плавни с целью захвата плацдармов на противоположном берегу рек Курка и Кубань...»

Из текста видно, какую большую работу провёл маршал Жуков в течение дня по оказанию помощи участникам боев на Малой Земле, называемым в тексте десантной группой.

Заместителем Верховного главнокомандующего были внесены существенные предложения по реорганизации 58-й армии, взаимодействию соединений двух смежных фронтов — Южного и Северо-Кавказского.

Завершая доклад и обращаясь к Сталину, маршал Жуков писал:

«Прошу Вас:

   1) Утвердить моё предложение о выводе на Азовское побережье Управления 58-й армии и передаче её участка 9-й армии.

   2) Установить новую разграничительную линию между Северо-Кавказским и Южным фронтами.

   3) Утвердить срок перехода в наступление 56-й армии и сформирование в её составе 11-го гвардейского стрелкового корпуса, с включением в него 2-й, 32-й и 55-й гвардейских стрелковых дивизий...»

Ставка Верховного главнокомандования уже на следующий день утвердила мероприятия, изложенные Жуковым в докладе.

Находившийся в те дни вместе с маршалом Жуковым главком Военно-морского флота адмирал флота Кузнецов позже вспоминал:

«Когда мы вместе с маршалом Жуковым и генералом Штеменко прибыли в район Новороссийска, Георгий Константинович в штабе командующего 18 й армии генерала Леселидзе изучил возможности дальнейшего расширения плацдарма.

На Малой Земле шли тяжелейшие бои. С холма на окраине Новороссийска хорошо просматривалась вся Цемесская бухта. Но плацдарма не было видно — он был скрыт в сплошном дыму. Доносился грохот артиллерии. В воздухе то и дело навязывались бои...

В годы войны мне редко доводилось выезжать в войска вместе с маршалом Жуковым. Но и из тех немногих поездок я вынес впечатление о нём, как о выдающемся военачальнике, быстро и верно разбирающемся в событиях и людях. Он глубоко и всесторонне вникал в обстановку, схватывал главное, умел доверять и проверять...

Вместе с маршалом Жуковым мы приняли меры, чтобы усилить перевозки на Мысхако. Значение этого плацдарма уже было очевидным. Жуков и генерал Штеменко, изучая возможность прорыва нашими войсками Голубой линии, усиленно укрепляемой гитлеровцами, большие надежды возлагали на войска, дислоцированные на Малой Земле...

По предложению Жукова было решено прекратить наступление войск Северо-Кавказского фронта, чтобы как следует подготовить их для новых решительных действий...»

Так писал известный советский флотоводец Николай Герасимович Кузнецов.

Однажды на командный пункт, где находился Жуков, совершила налёт немецкая авиация. Ударили орудия, застучали пулемёты.

   — Возду-ух! Возду-ух! — неслись крики.

Нарастал гул самолётов, и тотчас на высоте и вблизи неё загрохотали тяжёлые взрывы бомб. Под ногами вздрогнула и судорожно, будто живая, забилась земля.

   — Продолжим работу. — Жуков подошёл к столу, хотел сесть, но вдруг уставился на маршала Новикова. — А где ваши славные соколы, Александр Александрович? Или они чистят пёрышки? Где Науменко?

Генерал Науменко командовал 4-й воздушной армией. При первых выстрелах зениток он выбежал из укрытия и поспешил к радиостанции, чтобы скомандовать истребителям взлёт.

   — Генерал Науменко уже даёт команду, — пояснил Новиков.

   — Это нужно было делать раньше, а не тогда, когда бомбят, — жёстко проговорил маршал. — Лётчики должны работать на перехват, а не бить по хвостам уходящих.

Бомбёжка продолжалась. Стреляли зенитки, ухали бомбы. Иногда с потолка сыпалась земля, но Жуков, казалось, ничего не замечал. Теперь он наставлял генерала Масленникова:

   — Нельзя признать нормальным, чтобы наш штаб обосновался в Краснодаре. Слишком далеко! Извольте иметь командный пункт здесь, на Тамани.

   — Мы наметили место в районе станции Холмской.

— Это ваше дело... Кстати, там же оборудуйте места для всех прибывших со мной. Ездить в Краснодар нам никак не с руки.

Войска 56-й армии предприняли наступление 25 апреля, как было определено. Лишь утром 29 апреля загрохотали сотни орудий и миномётов. Началась артиллерийская подготовка. Вся ближайшая глубина немецкой обороны затянулась пылью и дымом. В этом мареве блистали всплески разрывов.

Более полутора часов стоял адский грохот, а потом по единому сигналу танки и пехота двинулись вперёд.

Находясь на командном пункте, Жуков с напряжением вслушивался в поступающие от соединений доклады, не оставлял без внимания приказы и распоряжения генерала Гречко. Он безошибочно чувствовал ритм боя, определял участки, где наметился успех, и угадывал места, где войска испытывали неудачи и нуждались в поддержке.

Наступление шло с трудом. Противник оказывал ожесточённое сопротивление, переходил в контратаки. Перед каждой из них он обрушивал на цепи наступающих короткий, но мощный артналёт, а затем двигал пехоту и танки. Они возникали то справа, то слева, а то вдруг прямо с фронта, вынуждая наших солдат залегать, отбиваться, а то и отходить.

Иногда маршал смотрел в закреплённую на треноге стереотрубу, выискивал в далёкой дали незримую линию сражения и располагавшиеся на ней подразделения, подсказывал командарму, что нужно сделать, как поступить... В эти дни он был сдержан и даже уступчив, терпеливо выслушивал доклады генералов, понимая, что нервы у всех и без того натянуты до предела.

Сражение продолжалось весь день. И второй... Лишь на третий наметился успех...

Бои шли не только на земле, они кипели и в воздухе. Немецкие войска поддерживал 1-й авиакорпус, насчитывавший в своём составе почти тысячу самолётов новейших типов. В день они совершали по несколько вылетов и, с учётом ограниченной площади плацдарма, постоянно висели над головами наших войск.

Действия авиации прикрывала зенитная дивизия, в которой было сорок семь тяжёлых зенитных батарей, тридцать одна лёгкая, восемь прожекторных. Они поражали огнём наши самолёты, которых было почти вдвое меньше, чем немецких.

Не имея господства в воздухе, немыслимо было достигнуть успеха на земле. Совсем не случайно прибыл на Кубань вместе с Жуковым командующий ВВС. Ему была поставлена задача добиться превосходства нашей авиации, надёжно прикрыть с воздуха боевые порядки наземных войск. Вскоре сюда были стянуты лучшие авиаполки с лётчиками-асами, мастерами воздушного боя.

В один из дней со стороны моря показались девять тяжёлых немецких самолётов. Они держали курс на станицу Крымскую, где шёл сильный бой. Тут из облаков вынырнули пары краснозвёздных истребителей. Словно стремительные ястребки, они врезались в строй бомбардировщиков. Прогремели очереди, и один из немецких самолётов, задымив, круто пошёл к земле. Раскатисто прогрохотал взрыв, вверх поднялись клубы дыма и огня. Остальные самолёты, сбросив бомбы где попало, повернули назад.

Однако появилась новая волна «крестоносцев». Они шли тем же курсом, что и первые, только теперь бомбардировщиков сопровождали «мессершмитты».

Пара «ястребков» снова атаковала «юнкерсы», и вновь один из них, что был в голове строя, загорелся и пошёл на снижение.

На наши истребители спикировали с высоты «мессершмитты».

Ревели моторы, дробно стучали пулемёты, хлопали пушки. Выписывая замысловатые виражи, «ястребки» с трудом отбивались от четвёрки «мессеров», даже подбили одного. Но почти тут же и один из наших загорелся. Как раз над станицей Абинской.

Из него выбросился лётчик. Он стремительно нёсся к земле и, когда до неё оставалось совсем немного, раскрыл парашют.

Наблюдавший за схваткой маршал Жуков крутнул с досады головой и бросил штабному начальнику:

   — Лётчику оказать помощь, доставить сюда.

Один из офицеров бросился к автомобилю.

Лётчика сняли с дерева, на котором завис купол парашюта. Лицо и руки поцарапаны, гимнастёрка порвана, на ней не было ни петлиц, ни погон, недавно введённых в армии.

   — Иди сюда, доложи маршалу, кто ты такой, — велели ему на командном пункте и указали на группу военных.

Воздушному бойцу никогда прежде не доводилось видеть маршала, тем более говорить с ним. Преодолевая робость, он подошёл, доложил:

   — Старший лейтенант Дрыгин.

   — Почему без знаков различия? — Маршал строго смотрел на лётчика.

   — Из какого полка? — спросил генерал с авиационными погонами.

   — Из 298-го истребительно-авиационного.

   — Так почему без знаков различия? — повысил голос маршал. — Боялся попасть в руки немцев?

   — Боялся б, так не дрался, — ответил лётчик.

   — Пожалуй, это так... Но почему всё-таки нет погон и спороты петлицы?

На воротнике гимнастёрки старого покроя действительно виднелись следы петлиц.

   — Погоны были, остались в самолёте, хотел их приспособить, да не успел: поступила команда на взлёт.

   — Выходит, остался без погон и петлиц?

   — Так точно, товарищ маршал.

   — А кто в паре с тобой был?

   — Лейтенант Василий Александров.

   — Молодцы! И сколько самолётов сегодня уничтожили?

   — Два.

Уголки губ у маршала дрогнули. Он шагнул, протянул руку.

   — Спасибо, Дрыгин. От имени правительства награждаю тебя орденом Александра Невского... Кстати, давно ходишь старшим лейтенантом?

   — Скоро год.

   — Значит, достоин звания капитана, — твёрдо произнёс Жуков и посмотрел на стоявшего рядом маршала авиации Новикова. Тот согласно кивнул. — Отныне, Дрыгин, вы — капитан.

   — Служу Советскому Союзу! — само собой вырвалось у лётчика.

   — А сейчас капитана хорошо накормить и доставить в часть.

Ныне Герой Советского Союза полковник в отставке Василий Михайлович Дрыгин живёт в Ростове.

Жаркие бои разгорелись в начале февраля и у Новороссийска. После потери Крыма и угрозы выхода немецких войск к Черноморскому побережью город приобретал важнейшее значение для базирования нашего флота. Ставка настойчиво требовала его освобождения.

Когда-то на месте нынешнего города была крепость. Её возвели в 1722 году турки, назвали Суджук-Кале. Исконные враги России рассчитывали навечно закрепить за собой примыкающие к широкой Цемесской бухте благодатные земли. К тому ж воды бухты не замерзали, и суда круглый год могли находиться под прикрытием крепости. Простояла крепость без малого сто лет, в 1812 году русские войска разрушили её, а в 1838 году на её месте возвели небольшой укреплённый город, назвав его Новороссийском.

Развитие города началось с прокладки к нему в 1888 году Владикавказской железной дороги. Особую роль сыграл и его торговый порт. Он приобрёл международное значение в связи с разработкой нефтепромыслов в станице Ильской, располагавшейся в 100 вёрстах от города, а затем близ Грозного. Тогда же в Новороссийске были обнаружены залежи цементного сырья и построен первый цементный завод.

В Гражданскую войну в Новороссийской бухте была затоплена часть кораблей Черноморского флота, чтобы они не попали в руки кайзеровской Германии. 27 марта 1920 года Новороссийск был освобождён Красной армией.

В сентябре 1942 года в него ворвались части 17-й немецкой армии. Они смогли только вытеснить советские части из города, дальше их продвижение застопорилось.

Ещё в январе 1943 года с переходом войск Закавказского фронта в наступление генерал Тюленев утвердил план высадки войск Черноморской группы морским десантом в район Новороссийска. Силами 47-й армии и морских десантов при поддержке авиации планировалось окружить и разгромить противника в районе Новороссийска. Для высадки десантных частей были намечены два района: основной — в районе Южной Озерейки и вспомогательный — на западной стороне Цемесской бухты, в районе посёлка Станичка.

В 00 часов 45 минут 4 февраля наша авиация нанесла бомбовые и штурмовые удары по Южной Озерейке, Глебовне, Васильевне и Станичке. Всего в течение ночи было сделано 73 самолёто-вылета.

Бомбардировочная авиация имела задачу нанести удары по местам предполагаемой высадки морского десанта, поджечь Южную Озерейку и создать световой ориентир для артиллерии кораблей.

Высадке морского десанта на берег должна была предшествовать 30-минутная артиллерийская подготовка с кораблей. Ей надлежало начаться в час ночи. К этому времени кораблям с личным составом десанта был дан сигнал «начать движение для высадки десанта».

В это время четыре транспортных самолёта должны были произвести выброску воздушного десанта в составе 80 человек в районе Глебовки и Васильевки.

В точно назначенное время самолёты достигли указанного района, но десантировались лишь 57 человек. Один самолёт, сбившись с курса, вынужден был возвратиться с парашютистами назад.

В период действия нашей авиации и корабельной артиллерии противник не проявлял огневой активности. Однако, как только суда с десантниками стали приближаться к берегу, он открыл из неподавленных дотов и дзотов артиллерийско-миномётный и пулемётный огонь по заранее пристрелянным участкам. Несколько кораблей с десантными отрядами на борту загорелись. Они создали трудность для последующих судов, направлявшихся к берегу. По ним тоже открыли губительный огонь. Но, несмотря на яростное сопротивление врага, моряки-десантники под командованием капитана 3-го ранга Кузьмина сумели высадиться на берег в двух километрах западнее Южной Озерейки. Их было 1427 человек при шестнадцати танках. Не ожидая дополнительных распоряжений, морские десантники овладели посёлком Южная Озерейка и начали прорываться к дороге, к Глебовке, где воздушные десантники с трудом отбивались от превосходящих сил противника.

Между тем противник, подтянув свои немалые резервы к Южной Озерейке, ударом с двух сторон отрезал десантников от моря и стал теснить их в горы.

Командир высадки контр-адмирал Басистый, наблюдая за горевшими у берега кораблями и видя, что сопротивление противника не ослабевает и попытка кораблей подойти к берегу встречает сильный артиллерийский и миномётный огонь, решил прекратить операцию. Своё решение он передал на базу в 6 часов 20 минут 4 февраля. Возражения не последовало.

Высадившимся десантникам первого эшелона удалось с боем пробиться к южной окраине Глебовки и соединиться там с воздушными десантниками. Оказавшись в плотном кольце окружения, они в течение трёх дней — 5, 6 и 7 февраля — отбивали атаки врага.

Израсходовав боеприпасы и понеся большие потери, бойцы и офицеры предприняли попытку вырваться из окружения и объединиться с частями нашего десанта в районе Станички. Пробиться, однако, смогли только отдельные воины. Группа в 25 человек морского и воздушно-парашютного десанта прорвалась на побережье восточнее Южной Озерейки, и 9 февраля их сняли наши катера.

Небольшой группе десантников во главе со старшим политруком Каленовым удалось пробиться вместе с ранеными товарищами в район Мысхако и соединиться там с подразделениями 83-й морской бригады. Ещё одна небольшая группа из состава десанта встретилась с разведчиками Новороссийской морской базы, и те отправили бойцов в Геленджик.

Героическая борьба моряков-десантников в районах Южной Озерейки и Глебовки сковала крупные силы противника и помогла удержать и расширить плацдарм в районе Станички.

Одновременно с основным десантом высаживался в район Станички и вспомогательный десант. В час ночи 4 февраля возглавляемый майором Куниковым отряд при поддержке корабельной артиллерии устремился к берегу и внезапным броском высадился южнее рыбачьего посёлка Станичка.

Застигнутый врасплох противник лишь через полтора часа, спохватившись, устремился в контратаку. К этому времени на берегу закрепились более восьмисот десантников. Они уже успели завоевать плацдарм, занимавший 4 километра по фронту и 2,5 км в глубину. В течение ночи моряки уничтожили до тысячи солдат и офицеров противника, захватили 30 орудий.

С рассветом враг вновь предпринял контратаки, но десантники, поддерживаемые мощным огнём артиллерии с восточного берега Цемесской бухты, отбили их.

Оценив обстановку, командование Черноморской группы решило бросить главные силы в район Станички, где наметился успех. В течение 6—9 февраля туда были высажены три морские стрелковые бригады, несколько полков, артиллерийские части.

В дальнейшем в период с 9 по 15 февраля на плацдарм в район Мысхако высадились четыре стрелковые бригады и управление 16-го стрелкового корпуса.

В течение длительного времени в районе Станички шли ожесточённые бои. Гитлеровцы принимали все меры к тому, чтобы ликвидировать десант, сбросить его в море. Для этой цели к плацдарму были брошены крупные силы пехоты, танков и авиации. В отдельные дни вражеская авиация производила до тысяч самолёто-вылетов на занимаемый советскими воинами плацдарм. Весь этот небольшой участок прибрежья площадью 22 квадратных километра был изрыт воронками от бомб, снарядов и мин. Но никакие силы не могли сломить волю к победе советских воинов, героически удерживавших плацдарм, названный Малой Землёй.

Через три дня после высадки десанта, а точнее в 13 часов 55 минут 7 февраля, из Ставки Гитлера поступил категорический приказ: «Фюрер требует немедленной ликвидации плацдарма южнее Новороссийска. К 20.00 доложить о предполагающихся мерах».

Генерал Руофф ответил, что безумцы у Новороссийска, конечно, будут уничтожены и произойдёт это в ближайшие дни. Однако Гитлер, не веря генеральскому обещанию, 19 февраля сам прилетел в Запорожье. Его адъютант писал: «Гитлер на своём самолёте «Кондор» под эскортом истребителей вылетел в Запорожье. Его сопровождали генералы Иодлъ, Буле, адъютанты, врач Морель и камердинер Линге. Он взял с собой также секретаршу Шредер и двух стенографистов для записи протокола совещаний, которые он намеревался проводить в Запорожье. Но уже на следующий день после приезда Гитлеру пришлось спешно покинуть Запорожье... Около 11 часов утра к Линге, который находился в кабинете Гитлера, прибежал взволнованный адъютант фюрера:

— Русские танки появились у аэродрома Запорожье. Надо спешить!..

В это время в комнату вошёл Гитлер. Он очень нервничал и стал сам подавать Линге вещи для упаковки...»

Прошёл февраль, март, наступил апрель, а десантники не только не были сброшены в море, но, наоборот, расширили плацдарм, захватив господствующую здесь гору Мысхако, именуемую населением Колдун.

5 апреля был разработан план операции по ликвидации плацдарма у Новороссийска с условным названием «Нептун». В результате этой операции находящиеся на плацдарме советские десантники должны были отправиться к морскому владыке Нептуну, а попросту — сброшены в море. К операции немецкие части готовились две недели. К Новороссийску стянули опытные и испытанные в боях шесть дивизий, седьмой была имевшаяся в резерве танковая дивизия.

На тринадцати аэродромах разместились самолёты 1-го авиакорпуса, насчитывавшего около тысячи самолётов, из них половина пикирующих бомбардировщиков, более двухсот пятидесяти истребителей, до сотни штурмовиков.

Действия авиации прикрывала зенитная дивизия, в которой имелось сорок семь тяжёлых, тридцать одна лёгкая, восемь прожекторных батарей.

   — Может, добавить полевой артиллерии? — спросил начальник Генерального штаба Цейтцлер генерала Венцеля, на которого возлагалось проведение операции «Нептун».

   — Ничего не надо, сил достаточно, отрезал тот.

   — Сколько же дней вам потребуется, чтобы уничтожить плацдарм?

   — Два дня, — ответил, не задумываясь, Венцель.

С моря плацдарм блокировали флотилия торпедных катеров, итальянская флотилия в составе шести кораблей, подводная лодка, три корабля минной флотилии.

На рассвете 17 апреля началась эта пресловутая операция «Нептун». Она продолжалась три дня. Немцы делали всё, чтобы сбросить защитников в море, а потом победоносно рапортовать об успехе самому Гитлеру. Ведь у него 20 апреля день рождения! Однако все атаки отражались с большими потерями. 4-я горнострелковая дивизия сумела продвинуться на какой-то десяток метров...

21 апреля майор Генштаба Вагнер телеграфировал в Ставку: «Причины неудачи — исключительно упорное сопротивление противника. Местность похожа на крепость, поэтому ни авиация, ни артиллерия не дают эффекта. Бои такие же трудные, как под Севастополем».

Донесению не поверили, командировали второго специального офицера связи, полковника Цербеля. Он сделал такой вывод: «Продолжение атак бесцельно». Это означало, что операция «Нептун» провалилась.

В ходе ожесточённых боев пали смертью храбрых многие солдаты и офицеры. Погиб и прославленный командир десантников майор Куников. Ему было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. Посёлок Станичка в Новороссийске назван в его честь Куниковкой.

Захваченный советскими войсками плацдарм юго-западнее Новороссийска вошёл в историю Великой Отечественной войны как символ непреклонности советских солдат в борьбе за свою землю, а город Новороссийск стал городом-героем.

В послевоенную пору в Новороссийске жил участник боев на Малой Земле генерал Пашков. Автору повествования не однажды приходилось с ним встречаться. Этот рассказ о нём.

Александр Иванович проснулся от тупой ноющей боли в груди. Казалось, к сердцу подвесили булыжник, и, отягощённое грузом, оно билось с трудом, толчками. Он ясно ощутил эти толчки, глухие, затяжные и несильные. И ещё почувствовал на лбу холодную испарину.

Он торопливо протянул руку к тумбочке, нажал кнопку настольной лампы, схватил пузырёк. Отвинтив пробку, сбросил на ладонь горошину, заложил её под язык.

В прошлом году он уже перенёс инфаркт — «первый звонок» — и теперь опасался, как бы ненароком не «зазвонило» вновь. Случилось это внезапно, вскоре после смерти жены. Он пошёл умываться и лишь плеснул на лицо, как перед ним всё закачалось, поплыло. А что было дальше, — не помнил. Хорошо, что в этот день Никитична затянула с уборкой и ещё не ушла. Почти полгода пролежал он в госпитале...

Погасив лампу, Александр Иванович лёг на спину, ожидая, когда лекарство возымеет силу и заставит боль отступить.

На улице ещё горели фонари, и свет, пробившись сквозь неплотно завешенные на окне шторы, пролёг узкой полосой на полу и стене. Прошуршала автомашина, затем громыхнула дверца лифта.

Он лежал, прислушиваясь к доносившемуся шуму уходящей ночи, но ещё больше к стуку сердца. Ему казалось, что боль не уймётся и будет продолжаться бесконечно, а он вот так, беспомощно будет лежать, ожидая прихода Никитичны, которая сможет ему помочь. И нетерпимо досадной была мысль о жене, Марии Алексеевне, которая так не ко времени ушла прошлой весной.

На её похороны приехала дочь, светлоголовая, с упрямым подбородком и слегка вздёрнутым носом — копия отца. Из Забайкалья прилетел сын — подполковник. Дети пробыли в доме недолго. У дочери на работе было какое-то срочное дело, а в полк сына прибыла инспекторская комиссия. Так и уехали они, не поговорив толком в сумятице траурных дней.

А вскоре приехала Анна Сергеевна: она была врачом в его бригаде.

   — Какой же ты, Саша, стал, — покачала она головой и тяжело вздохнула. — А каким орлом был...

   — Что поделаешь, Аннушка. Наше время отшумело.

Его часто навещали сослуживцы: и те, кто знал его ещё до войны, и те, кто с ним воевал и кто потом служил в дивизии, которой он командовал. Случилось так, что в войну он высаживался десантом неподалёку от этого города и удерживал несколько недель клочок земли, именовавшийся Малой Землёй. А потом, уже после войны, он командовал дивизией, которая дислоцировалась в Новороссийске. Позже дивизию расформировали, а он ушёл в запас и бросил тут якорь.

Так лежал Александр Иванович в темноте, предаваясь мыслям и успокаивая сердце. Он хотел бы уснуть, но сон не шёл. Почему-то навязчиво накатывалось прошлое.

В войну, в звании подполковника, он командовал воздушно-десантной бригадой. Зимой 1941-го высаживался во вражеский тыл, затем после ранения попал на Кавказ в госпиталь. Там его увидел командующий фронтом генерал Тюленев, знавший его по службе в Московском округе.

   — Десантники нам нужны, — сказал он. — Только на этот раз примете не воздушную, а морскую бригаду. С ней и пойдёте в тыл морем.

И Александра Ивановича направили в знаменитую десантную армию...

Незаметно он уснул, а когда проснулся, было светло. Наверное, он бы спал и дольше, если б не зазвонил телефон. Боль прошла, но чувствовалась усталость.

   — Это квартира Пашкова? — послышался в трубке детский голос.

   — Да, — прохрипел он и принялся откашливаться.

   — Александр Иванович, это звонит Наташа Семенова из третьего «Б» семнадцатой школы.

   — Я слушаю тебя, Наташа.

   — Александр Иванович, у нас сегодня сбор дружины. Вы обещали быть.

   — Я помню, Наташа. В какое время?

   — В пять вечера. Мы за вами придём: Света Жигулёва и я. Мы живём рядом с вашим домом.

   — Хорошо, Наташа, приходите.

Он долго и неторопливо умывался, сгоняя холодной водой остатки сна, а вместе с ними и боль. Знал, что боль, возможно, и не прошла совсем, затаилась, чтобы в удобный момент снова о себе напомнить. Но он также знал, что поддаваться болезни нельзя, и, изгоняя мысль о ней, делал всё по заведённой привычке. Тщательно выбрившись и позавтракав, вышел на балкон и взглянул на небо. Какое оно чистое, голубое! Потом сел за письменный стол. Редакция одного из толстых журналов обратилась к нему с просьбой написать воспоминания о боях на плацдарме. Он дал согласие, даже побывал в архиве, чтобы прочитать документы тех лет, кое-что уточнить, вспомнить забытое.

С волнением он перечитывал приказы, донесения, сводки, на многих из которых стояла его подпись. В архиве Александр Иванович пробыл четыре дня, исписав половину тетради. Каждый документ вызывал волнение, от которого замирало сердце... На пятый день, не в состоянии преодолеть навалившуюся тяжесть воспоминаний, он сдал все папки архивариусу и уехал с решимостью никогда больше сюда не приезжать. Однако от предложения журнала не отказался: каждое утро садился за стол и писал о тех днях, что оставили на сердце царапину, которая кровоточила и поныне. Память же хранила всё с такой ясностью, что её не могли заменить пожелтевшие архивные документы.

Он взял последнюю страницу рукописи и начал читать:

«Мы пошли к берегу на рассвете, точнее, в темноте. Лишь когда, мокрые с ног до головы, достигли берега, стало светать. Мы увидели высокую кручу, по которой солдаты пытались выбраться напрямик. Сыпались камни, и, если бы не рокот прибоя, нас наверняка бы обнаружили. Но тут подбежал старшина Хмелёв из разведроты. Он командовал взводом. «Товарищ полковник, нужно идти по лощине, она там, правей», — доложил он. И мы пошли за ним. Лощина неширокая, скорее это вымоина, которую образовали дождевые потоки. Скаты у неё крутые, изломанные, и я подумал, что лощину можно использовать для укрытия раненых: знал, что работы нашим медикам будет много.

Мы только вышли из лощины, как из кустарника, что рос на скате высоты, ударил пулемёт, и старшина Хмелёв упал...»

Александр Иванович уставился на лист бумаги и отчётливо представил и тёмную, без единой звёздочки ночь, когда плыли на десантном катере к берегу, и тот берег с лежащими в беспорядке каменными глыбами, омываемыми холодной водой, и почти отвесную кручу с промоиной, и вражеский пулемёт, укрывшийся в кустарнике и сразивший отважного разведчика.

Двое суток десантники удерживали узкую кромку берега, отражая яростные атаки врага. Над головами висели самолёты с крестами на плоскостях. С угрожающим воем они пикировали один за другим и при каждом заходе сбрасывали бомбы, стараясь угодить в примыкающую к морю полоску земли. Бомбы падали в море, и на нейтральную полосу, и даже в расположение противника, раскалывая и перемалывая гранитные глыбы.

Ночью к десантникам приплыл генерал.

   — Высоту к вечеру взять! — отрубил он. — Без неё не удержаться.

   — Днём этого не сделать, — возразил Пашков. — Разрешите атаковать ночью.

   — Ночью? Ладно, пусть будет ночью. Но не возьмёшь к утру, отстраню, Пашков, от командования. Возьмёшь высоту — представлю к награде.

Высоту бригада взяла, и генерал, сняв свой орден, приколол его к гимнастёрке Александра Ивановича. А через день гитлеровцы ворвались на высоту, и бригаде вновь пришлось атаковать её. На этот раз отбили окончательно...

Александр Иванович долго сидел, устремив застывший взгляд на чистый лист. Ему опять представилась та ночная атака, когда морские пехотинцы схватились с врагом врукопашную. Нечасто на войне случалось это — на Малой Земле такой бой был обычным.

От этого воспоминания Александром Ивановичем овладело необъяснимое желание побывать сегодня, сейчас, на том месте, которое ныне называлось просто и буднично — Бережки. Захотелось пройти лощиной, по которой они выдвигались от моря, к рубежу атаки, взглянуть на злосчастную высоту, где погибло столько солдат. Бережки находились неподалёку от города, его окраина теперь почти подступала к некогда глухому и забытому месту.

Он стал вспоминать, когда был в Бережках, и откровенно удивился, подсчитав, что прошло уже пять лет. «Нет, определённо нужно поехать, — решил он. — Если не выберусь сегодня, когда ещё там буду...»

Александр Иванович вышел из дома и остановился у мостовой, ожидая такси. Кативший по другой стороне улицы «москвич» развернулся и остановился перед ним. Из автомобиля выглянул рыжеволосый с золотой коронкой во рту парень.

   — Здравия желаю, товарищ генерал! Вам куда?

   — В Бережки. По пути?

   — Бережки так Бережки, — весело ответил водитель. — С ветерком доставлю. А вы меня не узнаете, товарищ генерал? — Продолжая рулить, парень озорно взглянул на Александра Ивановича.

   — Не узнаю что-то, — вздохнул тот.

   — А я у вас в дивизии служил. Васильев моя фамилия. Иван Васильев. Вы мне ещё часы вручали на инспекторской за стрельбу. Я из пулемёта стрелял и все пули в мишень вогнал.

   — Кажется, было такое, — ответил Александр Иванович не очень уверенно.

Пока они ехали до Бережков, парень без устали говорил. Было видно, что он и рад и горд тем, что везёт своего бывшего начальника, генерала. Александр Иванович слушал его, улыбался и тоже был рад встрече.

   — А ещё я помню, как вы прощались с дивизией...

Шофёр внезапно замолчал, а у Александра Ивановича дрогнуло в груди.

   — Не надо об этом, — сказал он тихо.

Увольнение генерал Пашков воспринял с обидой.

Считал, что уволили его рано; мог бы ещё служить...

Дорога пролегала вдоль берега, справа раскинулись виноградники, слева изрезанный промоинами и лощинами склон тянулся к морю. Александр Иванович смотрел по сторонам, испытывая волнение при виде знакомых мест.

   — Вот здесь, Ваня, и останови, — коснулся он плеча шофёра.

   — А чего здесь, товарищ генерал? Разве вы не в посёлок?

   — Нет. Хочу вон туда, к морю, пойти, — указал он на видневшуюся неподалёку лощину и достал деньги.

   — Да вы что, товарищ генерал! — Иван решительно отстранил его руку. — Не обижайте. Когда прикажете за вами приехать?

   — А сможешь ли? Автомобиль ведь служебный...

   — Сегодня смогу.

   — Тогда... — Александр Иванович по армейской привычке посмотрел на часы. Было без десяти двенадцать. И ещё он вспомнил, что в семнадцать ноль-ноль должен быть у пионеров. — Ровно в четырнадцать сможешь?

— Есть, товарищ генерал! Непременно буду! — Парень произнёс это с той лихостью солдата, для которого в исполнении не существует преград. — И даже туда подъеду, — показал он в сторону моря.

День был ветреный и хмурый. Тучи заволокли недалёкий хребет, и горы курились. По их склонам сизыми космами сползали облака и у подножия незаметно таяли.

Александр Иванович откинул воротник плаща, засунул руки в карманы и огляделся. Справа и впереди едва виднелась вершина высоты. Пологий склон был весь утыкан бетонными столбиками-подпорками для виноградных лоз. Столбики образовали строгие прямые ряды, которые уходили к самому гребню. Даже не верилось, что здесь, где раскинулся виноградник, были бои. Да какие бои!

Он немного постоял и медленно пошёл вдоль виноградника. Затем свернул с дороги влево и тем же неторопливым шагом, ступая по каменистому склону, направился к лощине. На глаза попался бурый камешек. Он поднял его и по тяжести определил, что это совсем не камешек, а осколок снаряда, а может, мины. Подержав в руке, он хотел положить его в карман, но увидел ещё один такой же и ещё и отбросил поднятый осколок прочь.

Подойдя к лощине, той самой, по которой они выдвигались, Александр Иванович остановился. Он удивился, увидев её почти такой же, какой она была и тогда. Казалось, время не коснулось её. Правда, не было ни окопов, ни укрытий, которые копали десантники. Всё обвалилось, заплыло землёй, но след остался.

То ли от ветра, а может, от волнения на глаза накатились слёзы. Он смахнул их и, спустившись в лощину, пошёл в сторону моря.

Где-то здесь располагался бригадный медпункт: окопы и вырытый под скалой блиндаж, где Аннушка, Анна Сергеевна, оказывала раненым первую помощь. Из этого пункта ночью, когда приходили суда, она эвакуировала раненых на Большую Землю.

Сойдя к берегу, Александр Иванович выбрал затишок и присел на корягу.

Море гудело. Волны обрушивались на берег, бились о лежавшие в беспорядке камни. Но в рёве волн ему слышался грохот боя. Он различал вой летевших с кораблей тяжёлых снарядов, разрывы мин, пулемётные и автоматные очереди, крики бесстрашно отчаянных в своём порыве людей. Он даже видел их...

Ему вдруг вспомнился весельчак Буткин, который приплыл сюда с гитарой. А потом в эту гитару, когда Буткин на ней бренчал, угодил немецкий снаряд. От гитары остался лишь обломок грифа, намертво зажатый пальцами руки.

Не одну неделю находились они на плацдарме, и почти каждый день их бомбили. Тогда клочок земли превращался в ад. Земля дыбилась, и казалось, вот-вот разверзнется.

В одной из бомбёжек Александра Ивановича ранило. К счастью, осколок попал в мякоть руки, не задев кости. Его хотели отправить в госпиталь, в тыл, но совесть не позволила оставить бригаду...

Так он сидел, предавшись воспоминаниям, как вдруг в сердце снова ударило болью. Он даже вскрикнул. Неужели?

Александр Иванович торопливо сунул руку в карман за спасительным пузырьком. Пальцы уже нащупали холодное стекло, но тело пронзила такая боль, что не было силы даже шевельнуться. Она сковала его всего, перед глазами вспыхнули радужные круги. Они наплывали, разрастаясь, гасли, но появлялись новые. И ещё он увидел над собой небо, с которым была связана его жизнь. Только на этот раз оно было чёрным, как в ту глухую осеннюю ночь, когда их десантный катер плыл к плацдарму.

«Неужели это конец?! — подумал он, холодея. — Нет! Не может того быть...»

Теряя горошины из пузырька, он неимоверным усилием сумел-таки дотянуться до рта и заложить одну под язык. И затих, по-настоящему счастливый тем, что сделал.

Нет, уходить ему ещё рано. Ещё есть дела, которые он обязан выполнить.

В результате ожесточённых боев некогда мощная немецкая группировка, возглавляемая фельдмаршалом Клейстом, к осени 1942 года потеряла многие важнейшие рубежи. Её 1-я танковая армия была выбита из-под Моздока, Грозного, Владикавказа, с высокогорных кавказских хребтов бежали альпийские егеря генерала Конрада. Главная группировка 17-й армии генерала Руоффа потерпела поражение у Туапсе, так и не сумев пробиться к морю и овладеть прибрежной дорогой. В зимних и весенних боях советские войска освободили Краснодар, Майкоп, Ставрополь, Тихорецк, Армавир, Ростов, захлопнув «кавказские ворота».

К осени 1943 года все недобитые немецкие соединения были оттеснены к Таманскому полуострову и низовью Кубани, через которые лежал спасительный путь к Керченскому проливу и в Крым. Здесь располагались войска 17-й армии, которой теперь командовал генерал Енике, 49-й горнострелковый корпус, не успевшая зимой ускользнуть через Ростов 13-я танковая дивизия, переброшенные из Крыма румынские дивизии. Все они представляли значительную силу, численностью почти до полумиллиона человек.

В их руках по-прежнему находился такой важнейший объект, как Новороссийск. Это был порт, через который в дальнейшем немецкое командование сумело осуществлять снабжение всей Таманской группировки. Новороссийск являлся главным звеном в созданной немцами 113-километровой мощной линии укреплений от Чёрного моря до Азовского, преграждавшей путь к Крыму. Немцы назвали эту линию Голубой, она пролегала через Маркотховский хребет у Новороссийска и непроходимые плавни Кубани у Приазовья. На всём протяжении были доты и дзоты, минные поля, проволочные заграждения, за ними пехотные рубежи, артиллерийские и миномётные позиции, полевые аэродромы для авиации, вражеские суда в портах Крыма и на море, а в глубине его — подводные лодки.

— Плацдарм на Кубани удержать любой ценой! — требовал от Клейста Гитлер. — С него мы будет наступать!

Отсюда, от Кубанского плацдарма, Гитлер рассчитывал предпринять новое наступление на Восток.

Немецкий генерал Пиккерт, зенитная дивизия которого прикрывала войска на плацдарме, утверждал: «Немецкое верховное командование собиралось обосноваться здесь надолго и рассматривало плацдарм как исходный пункт для новых наступательных операций».

В своём утверждении генерал ссылался на строительство весной 1943 года железнодорожного моста через Керченский пролив. На Таманский полуостров и к Керчи были стянуты специальные части, инженерные силы и средства.

Известный деятель третьего рейха, руководитель военной промышленности Шпеер в своих мемуарах писал:

«Весной 1943 года Гитлер распорядился начать строительство пятикилометрового автомобильного и железнодорожного моста через Керченский пролив, хотя мы уже давно провели над ним подвесную канатную дорогу и 14 июня увеличили её пропускную способность до тысячи тонн грузов в день. Этого едва хватало для сооружения оборонительных позиций в расположении частей 17-й армии. Но Гитлер никак не желал отказаться от плана вторжения в Иран через Кавказ, он настаивал на выполнении своего приказа и обосновал его необходимостью перебросить на Кубанский плацдарм войска и вооружение для последующего осуществления этого плана. Его генералы, напротив, уже давно забыли о нём. Во время осмотра наших позиций на Кубанском плацдарме они в один голос высказали сомнение в том, что им удастся выдержать здесь натиск противника, обладавшего огромным превосходством в силах. Но когда я передал Гитлеру их опасения, он с пренебрежительностью заявил: «Пустые отговорки! Енике, как и генеральный штаб, не верит в возможности нового наступления».

8 июля 1943 года Гитлер принял возвратившегося из Тамани Шпеера. В протоколе их разговора записано: «Фюрер выслушивает доклад о Керченском мосте и принимает к сведению обещание гауляйтера Заукеля поскорее обеспечить необходимую рабочую силу, дабы избежать срыва сроков. Фюрер приказывает докладывать ему ежемесячно».

Заукель являлся особо уполномоченным рейха по вопросам использования рабочей силы из оккупированных стран Европы.

В свою очередь Шпеер в мемуарах писал, что, когда Енике попросил у Гитлера разрешения на отвод части сил с Кубанского плацдарма в Крым, «Гитлер в ответ ещё с большей настойчивостью потребовал ускорить строительство столь нужного для претворения в жизнь его наступательных планов моста».

Словом, мост строили для использования его главным образом в направлении одностороннего движения — из Крыма на Кавказ. Однако немцам пришлось прибегнуть к нему для движения в обратном направлении.

4 сентября 1943 года Гитлер утвердил план проведения операции «Манёвр Кремгильды», суть которого заключалась в отводе из Тамани в Крым 400-тысячной группировки Клейста. План был составлен в предвидении недалёкого перехода Северо-Кавказского фронта в наступление. Немецкий Генеральный штаб пророчески видел исход ожидаемой Новороссийско-Таманской операции советских войск.

Впрочем, особого дара в предвидении и не требовалось. Лето 1943 года знаменовалось успешным завершением битвы на Курской дуге. Наступление Советской армии к левобережной Украине и особенно освобождение Донбасса создавали благоприятные условия для перехода в наступление на Кавказе. Войска Южного фронта, действовавшие в Приазовье, решительно продвигались к Крымскому перешейку.

Обстановка вынуждала немецкую Ставку разработать пресловутый план Кремгильды — план бегства гитлеровцев из Тамани.

Сведений о завершении строительства моста и его использовании не найдено, однако жившее на Тамани население утверждало, что мост будто бы был построен и в зиму на 1945 год по нему в Крым проследовали последние поезда. Было это незадолго до начала Крымской конференции трёх союзных держав. Конференция, как известно, состоялась в начале февраля.

А вскоре все сооружения железной и подвесной канатной дороги были начисто снесены в весенний ледоход.

В упомянутом плане немецкого командования говорилось: «Противнику должна достаться на длительное время полностью непригодная для использования и жилья пустыня, где на протяжении месяцев будут взрываться мины». В плане указывалось время готовности: 10 сентября. Вот тут немецкий Генштаб просчитался: в ночь на 10 сентября началась Новороссийско-Таманская операция Северо-Кавказского фронта.

Ещё в августе Ставка Верховного главнокомандования дала указание командующему Северо-Кавказским фронтом о подготовке фронтовой наступательной операции. Основной её целью являлся разгром таманской группировки противника и недопущение отхода её в Крым.

Командующий фронтом генерал-полковник Потров решил нанести главный удар на новороссийском направлении. Прорыв, обороны противника здесь ослаблял всю оборонительную систему Голубой линии и создавал возможность окружения и разгрома всей таманской группировки врага. К тому же при нанесении удара в этом месте сухопутные войска использовали немалую мощь кораблей Черноморского флота.

В состав войск фронта входили четыре общевойсковых армии: 58-я, 9-я, 56-я и 18-я. Авиация 4-й воздушной армии поддерживала их боевые действия.

Планировалось прежде всего овладеть Новороссийском — ключом обороны Голубой линии. С этой целью наступающие должны были нанести по обороне города три одновременных удара по сходящимся направлениям: со стороны цементных заводов на восточном берегу Цемесской бухты, и непосредственно с плацдарма Малая Земля действовали войска 18-й армии; третий удар следовал с моря, прямо в порт, где Черноморский флот высаживал десант с кораблей.

Наступило 9 сентября. Войска флота и 18-й армии находились в полной готовности. Ждали наступления сумерек, когда десантные отряды должны были приступить к посадке на корабли. К 21 часу назначенные суда причалили к берегу Геленджикской бухты.

— Начать погрузку! — пронеслась команда, и десантники направились к судам.

Вскоре они в ночной темноте скрылись в море, направляясь к местам высадки, а по этим местам стала наносить мощные удары наша авиация, а вслед за ней и артиллерия.

Бывшие при десантных отрядах две группы торпедных катеров на полной скорости устремились к Цемесской бухте. Приблизившись к молам, они торпедировали имевшиеся там огневые точки противника, затем уничтожили боно-сетевые и минные заграждения на входных воротах Новороссийского порта.

Приближающимся кораблям с десантниками последовала команда: «Проход в порт открыт!» Первыми в порт ворвались торпедные катера. Теперь они бросились к местам высадки десанта и торпедировали там разведанные цели.

Скоро там уже сошли на землю первые группы десантников. Часы показывали ровно три ночи.

В это время замыкавший десант отряд № 3 с полком 318-й гвардейской стрелковой дивизии, преодолев незначительное сопротивление противника, высадился у восточного мола. Получив от него сообщение, командир дивизии полковник Вруцкий поднял дивизию в атаку.

Вскоре перешли в наступление основные силы 18-й армии, то есть восточная и западная группы. Вспыхнули ожесточённые бои.

Несмотря на сильную артиллерийскую поддержку, части 18-й армии, наступавшие со стороны цементного завода «Октябрь» и с плацдарма Малая Земля, прорвать оборону врага не смогли. К исходу 10 сентября они фактически оставались на прежних позициях.

Стремясь задержать наступление войск 18-й армии, немецкое командование спешно перебросило в район Новороссийска ближние резервы.

В свою очередь командующий фронтом генерал Петров приказал направить к городу две стрелковые дивизии, танковые бригаду и полк авиации 4-й воздушной армии — нанести бомбо-штурмовые удары по боевым порядкам противника. Одновременно он потребовал от командующих 9-й и 56-й армий начать активные боевые действия.

В результате ночного боя частям 318-й стрелковой дивизии удалось прорвать в районе цементного завода «Октябрь» оборону противника и соединиться с высаженным с моря полком. Развивая успех, дивизия к полудню 11 сентября углубилась в город.

Но противник был силён, часто переходил в контратаки, пытаясь сбросить в море высадившиеся десанты.

В 7 часов утра перешла в наступление 9-я армия. Хотя её части и не смогли прорвать оборону противника, однако она сковала противостоящие силы врага, не позволила ему перебросить в Новороссийск резервы.

В течение 12 и 13 сентября в бой были введены наши вторые эшелоны, которые нанесли врагу чувствительные удары. Его сопротивление ослабевало.

Утром 14 сентября после 40-минутной артиллерийской подготовки перешла в наступление 56-я армия. Преодолевая яростное сопротивление и контратаки противника, её части в продолжение дня вели напряжённые бои. Им было приказано вести наступление ночью.

А в центре города, в районе Цемесской бухты враг, не сдержав наступления десантных частей, которые рассекли его группировку, дрогнул и стал отступать.

К исходу 15 сентября сопротивление противника заметно ослабело. Нашей разведкой был установлен отход его групп в западном и северо-западном направлениях. В то же время его артиллерийский и миномётный огонь усиливался. Под его прикрытием противник начал отвод своих главных сил.

Наступавшие со стороны Малой Земли части к 10 часам 16 сентября очистили от врага южную часть Новороссийска. К этому времени части 18-й армии, двигавшиеся от горы Сахарная Голова, что на Маркотховском хребте, захватили северную часть города.

Таким образом, войска 18-й армии во взаимодействии с Черноморским флотом ударами с суши и высадившимся в порту десантом разгромили новороссийскую группировку противника и полностью освободили город.

Прорыв обороны врага в районе Новороссийска и овладение 16 сентября городом и портом создали условия для разгрома всей группировки на рубеже так называемой Голубой линии.

Голубая линия отличалась от многих других укреплений не только созданными на ней оборонительными сооружениями и инженерными препятствиями, но и характером местности, на которой были возведены укрепления. Известный энциклопедический словарь Эфрона и Брокгауза так характеризует Таманский полуостров, на котором сосредоточились войска 17-й немецкой армии: «Полуостров составляет самую западную низменную, усеянную озёрами, лиманами и заливами оконечность Кавказа. За начало его можно принять окрестности Анапы, где совершенно сглаживаются Кавказские горы. На Таманском полуострове находится несколько очень больших заливов или лиманов — Таманский, Кизилташский, Кубанский, Курчанский — и много мелких. Кроме того, Таманский полуостров прорезывается многими рукавами Кубани, а также Гастагаем. На западе он оканчивается двумя длинными и узкими косами — Тузлов и Чушкой. На Таманском полуострове расположено несколько станиц, а у северо-восточной части его — город Темрюк. Он очень богат рыбой и дичью. Нездоровый, лихорадочный климат, причина чему — бесчисленные болота и озера, заросшие камышом (плавни)».

После сдачи Новороссийска, оказавшись перед непосредственной угрозой разгрома, немецкое командование 15 сентября отдало приказ об отводе войск правого крыла и центра этой оборонительной линии на запад.

Главные их силы отходили, с трудом сдерживая наступающие войска Северо-Кавказского фронта. Используя благоприятные условия местности, они оказывали упорное сопротивление, широко применяя его различные виды.

В ночь на 16 сентября перешла в наступление 56-я армия, но противник сдерживал её продвижение в течение трёх суток. Тем не менее успешное продвижение левофланговых частей 9-й армии генерал-лейтенанта Гречкина помогло сломить сопротивление врага. В тесном взаимодействии с 18-й армией генерала Леселидзе 56-й армии генерал-лейтенанта Гречко удалось 19 сентября заставить противника отойти.

Угроза обхода левого крыла немецкой группировки вынудила командование противника начать отход по всему фронту. Одновременно он усилил своё сопротивление.

Более успешно наступающие части 56-й и 18-й армий не смогли, однако, с ходу овладеть промежуточными оборонительными рубежами. Потребовалось дополнительное время на перегруппировку войск, а также на подтягивание артиллерии.

Лишь 24 сентября войска фронта возобновили наступление. Преодолевая сопротивление, 56-я и 18-я армии вышли к реке Старая Кубань на всём её протяжении. К этому времени в станице Благовещенской был высажен наш морской десант, и войска 18-й армии соединились с ним.

Десант осуществлял Черноморский флот, используя три тральщика, одиннадцать сторожевых катеров, двадцать один бот, девять мотоботов и девять торпедных катеров. Десант состоял из трёх отрядов, задача которых заключалась в том, чтобы, высадившись в тылу противника, не допустить его отхода по дорогам к городу и порту Тамань.

Посадка всех трёх отрядов была произведена в Геленджике. Всего было погружено 8,5 тысяч солдат и офицеров и 38 орудий.

Отряды десанта высаживались в тяжёлых метеорологических условиях. Районы действия были сильно заминированы. Несмотря на все трудности, операция благодаря хорошей организации, высоким морально-боевым качествам десантников и личного состава кораблей Черноморского флота была проведена успешно.

Одновременно Азовская военная флотилия под командованием контр-адмирала Горшкова получила задачу высадить морской десант на северном побережье Таманского полуострова, овладеть Темрюком и не допустить эвакуации войск и техники противника к Керчи. В своих операциях десантные отряды должны были взаимодействовать с кораблями Азовской флотилии и авиацией.

Для участия в десанте было определено 1200 солдат и офицеров из состава войск 9-й армии и 220 воинов морской пехоты.

В 3 часа 25 минут 25 сентября в назначенный район началась высадка первого эшелона десанта. Северное побережье Таманского полуострова обороняла группа полковника Шурфа из 17-й немецкой армии. Обнаружив десантников, гитлеровцы открыли сильный огонь, но на помощь высадившимся пришли корабли. Огнём артиллерии они подавили огневые точки противника и помогли десантникам закрепиться на берегу.

Вскоре высадился второй эшелон десанта, который перешёл в наступление. Преодолевая минные поля и проволочные заграждения, под интенсивным огнём противника он овладел дорогой западнее Темрюка, перерезав врагу пути отхода.

28 сентября десант соединился с войсками 9-й армии, занявшими к этому времени город Темрюк.

В ходе наступления, протекавшего в трудных условиях местности и при незначительном превосходстве в силах над врагом, войска Северо-Кавказского фронта прошли с боями более 150 километров, разгромили противостоящую им 17-ю немецкую армию и ликвидировали имевший важное значение плацдарм врага в низовьях Кубани и на Таманском полуострове. В ходе проведённой операции противнику были нанесены тяжёлые потери. Он потерял более 36 тысяч солдат и офицеров убитыми и около 4 тысяч пленными. Наши войска захватили 450 орудий, более 800 миномётов, 92 танка. Значительное количество вражеского личного состава, а также боевой техники было потоплено в Керченском проливе при отходе в Крым. Только в проливе было потоплено более 200 единиц немецкого морского флота.

Однако, понеся тяжёлые потери, немецко-фашистские войска не были окружены, как это планировалось нашим командованием. Отходя под прикрытием сильных арьергардов от рубежа к рубежу, оставляя при этом немало техники, они смогли отвести часть сил на Крымский полуостров. Их разгром не замедлил осуществиться в последующих операциях наших Вооружённых Сил.

Немецкими войсками в Крыму по-прежнему командовал фельдмаршал Клейст. Опытный военачальник, пребывавший на Восточном фронте с первого дня войны, он не в пример другим высшим чинам понял приближающийся конец Третьего рейха и решил высказать это самому Гитлеру. Тот не посмел отказать фельдмаршалу во встрече.

Гитлер принял его в Ставке под Ангербургом, после завтрака провёл в кабинет, спросил, какие у фельдмаршала заботы. Клейст обрисовал тяжёлую обстановку на фронте, неправильное использование резервов, несогласованность между отдельными частями гигантской военной машины, грозящие опасности в связи с готовящимся зимним наступлением русских войск.

Гитлер терпеливо слушал Клейста, и вдруг последовавшее затем предложение ударило рейхсканцлера словно обухом:

— Мой фюрер, сложите с себя полномочия Верховного главнокомандующего сухопутными войсками. Занимайтесь внешней и внутренней политикой!

Услышав такое, Гитлер жёстко спросил, не Клейст ли ещё летом заявлял кое-кому из высших чинов, что война проиграна и всё катится в тартарары? В вопросе явно различалась угроза.

После этого разговора судьба Клейста была решена. Вскоре он получил за боевые успехи орден и отпуск для поправки здоровья. Это была отставка. Его сменил на посту командующего группой армий «А», той самой, что в июле 1942 года вторглась в пределы Кавказа, генерал Шернер.

Позже, когда Клейст был уже в отставке, его взяли в плен. В феврале 1952 года он предстал перед Военной коллегией Верховного Суда СССР. Ещё ранее югославский суд приговорил Клейста за его злодеяния в стране к 15 годам каторжных работ. Советский суд, сохранив ему жизнь, вынес суровый приговор семидесятилетнему нацисту. Через два года Клейст бесславно почил за решёткой.