Фёдор Иванович — князь Стародубский.

Андрей — сын князя Фёдора Ивановича Стародубского.

Василий Иванович — князь Стародубский, дядя Андрея.

Варвара — княгиня, тётка Андрея.

Дмитрий Стародубский — брат Андрея.

Иван Стародубский — брат Андрея.

Иван Данилович (Калита) — великий князь всея Руси.

Семён — сын Ивана Даниловича.

Елена — жена Ивана Даниловича.

Юрий Данилович — старший брат Калиты.

Агафья — жена Юрия Даниловича.

Миняй — московский боярин.

Василий Кочева — московский боярин, приближённый Калиты.

Родион Несторович — московский боярин (бывший киевский).

Лука Протасьев — московский боярин, наместник в Новгороде.

Михаил Кошкин — московский боярин.

Фёдор Плещеев (Плещей) — московский боярин.

Александр Иванович — московский воевода.

Фёдор Акинфович — московский воевода.

Акинф — московско-тверский боярин.

Максим, Пётр, Феогност — митрополиты всея Руси.

Осип Уваров — дворский Калиты.

Савёл — подручный Калиты.

Василий Коверя — московский купец.

Фёдор Елферьев — московский купец.

Михаил Ярославович — князь тверской.

Дмитрий Михайлович — князь тверской.

Александр Михайлович — князь тверской.

Анастасия — жена князя Александра Михайловича.

Василий Давыдович — князь ярославский, зять Калиты.

Иван Иванович Коротопол — князь рязанский.

Аверкий — боярин ростовский.

Александр Романович — тверской боярин.

Захарий Кошка — тверской боярин.

Степан Юрьевич Васильев — рязанский боярин.

Микита Бурок — рязанский купец.

Яков — рязанский писарчук.

Савелий Ледович — псковский боярин.

Василий Белоут — псковский боярин.

Строилович — псковский купец.

Семён Климович — новгородский посадник.

Сафон Кажан — новгородский древодел.

Семён Еремеев (Еремей) — казацкий атаман.

Хист — казак, есаул.

Дед Алим — лекарь, спаситель Андрея.

Митяй — молодой казак, друг Андрея.

Захар — молодой казак, друг Андрея.

Курбат — старый казак.

Зосим — старый казак.

Авдей — казак.

Еремей — казак-богатырь.

Марко — казак-богатырь.

Гудым — молодой казак, есаул.

Порфирий — казацкий священник.

Асаф — казацкий кабатчик.

Степан Решетило — казак.

Макар — казак, наёмник атамана Еремеева.

Ефросинья — жена Макара.

Дарья — внучка атамана Еремеева.

Ерёма Гаркуша — днепровский наказной атаман.

Влас — казак.

Ергун — казак.

Федот — моряк.

Мамед — караванщик.

Дурсун — турецкий купец.

Зухра — дочь Дурсуна.

Узбек — ордынский хан.

Садык — главный ханский визирь.

Чанибек — младший сын Узбека.

Инсабек — старший сын Узбека.

Кавгадый — татарский князь.

Ахмыл — родственник Кавгадыя.

Махмет — татарский темник.

Шевкал — татарский баскак.

Федорчук — ханский полководец.

Ебергард фон Монгейм — ливонский магистр.

Эдуард — английский король.

Генрих Эрсон — английский лорд.

Филипп VI — французский король.

Роберт Буа — французский маршал.

Роберт Буа — сын маршала, друг Андрея.

Гедимин — Великий князь литовский.

Тётка Варвара, сидя за столом напротив племянника и подперев рукой свой широкий мужской подбородок, умильно смотрела любящими глазами, как тот жадно уплетал пищу. Чаша пустела мгновенно, и ей приходилось кричать девкам, чтобы быстрее несли ещё студня, каши. Ещё бы! Парень не ел около трёх суток. Но по довольному лицу нельзя было сказать, что его жизнь в эти дни подвергалась смертельной опасности. И он, давясь, рассказывал ей о своей охоте:

— Мы его это... шестом, как задели. Он как взревёт... у меня по спине мурашки. Но я... э-э... только рогатину сильнее сжал. А он, ломыга, встал и машет лапами. А сам идёт на меня и ревёт. А я стою.

Тётка рассмеялась, глядя, как парень давится пищей. Он тоже рассмеялся и попытался досказать, держа на весу ложку с кашей.

— Осталось шага три-четыре до меня. Я как брошусь вперёд и что было силы...

И он выкинул вперёд ложку с кашей, которая полетела на Варвару.

— Ну, Андрюха! — смеялась она, рукавом вытирая лицо.

Тот растерянно смотрел то на ложку, то на тётку.

— Не гневись, тётка Варвара, — радостное лицо Андрея погрустнело, — прости, не думал, что так получится, — стал оправдываться племянник.

— Чего там, досказывай! — махнула тётка рукой.

— А, — обрадованно воскликнул он, — ну и вогнал рогатину ему в грудь. Он заорал, — Андрей облизал ложку и покосился на миску с холодцом, потом подхватил кусок своего любимого кушанья и стал заталкивать себе в рот. Прожевав, виновато посмотрел на тётку. Та улыбнулась.

— Ты дал дёру? — спросила она.

— Нет! Я выдернул рогатину...

Чтобы показать, как это сделал, он резко вскочил, да так, что стул загремел на пол. Отодвинув его ногой, он принял боевую стойку: ноги полусогнуты, туловище отклонено несколько назад, и сделал резкий выпад вперёд.

— Раз! — и я вновь всадил рогатину ему в бок, — он поднял стул и сел.

— А Димка где был? — спросила тётка, зная, что тот был его другом, он-то и позвал Андрея на медведя.

— А он рядом, на изготовке! — ответил Андрей, не выдавая Димку, который отбежал на несколько шагов, не выдержал.

Тётка почувствовала в его голосе неуверенные нотки.

Принесли кашу. Андрей смущённо посмотрел на тётку и принялся за еду. А та продолжала любоваться племянником. Лицо его молодо, очень молодо. На щеках румянец, как у зардевшейся девицы. Тёмно-русые волосы взлохмачены, отчего голова походила на обросшую кочку. Но уже стала пробиваться бородёнка, придавая чертам его лица мужественность. А плечи! Не по годам широки! «Весь в нашу, стародубскую, породу! Здоровый мужик будет, да к тому же и пригож!» — не без гордости подумала она. Тётка и сама была крепко сложена, глаза её светились добром, но она могла быть и властной, твёрдой.

Тётка любила Андрея больше других его братьев. Что Дмитрий, что Иван — были грубы, эгоистичны, насмешливы. А вот статью — худосочные мужички. Все в свою матку. Зато носы как задирают. «Нет, я правильно сделала, — мысленно говорит она сама себе, — что отписала своё добро Андрюше. Пусть до поры до времени это будет ему невдогад. Время придёт, узнает. Молодец он, с годами не меняется. Как был с детства нежным, внимательным и заботливым, так и остался. Я никогда не забуду, как он принёс мне тёплый платок, когда побаливал зуб».

— Ну, так что ведьмедь? — вернулась тётка к разговору.

— А... ломыга... да он упал. Заскрёб снег лапами и затих.

Тётка что-то ещё хотела спросить, как снаружи послышался злобный лай собак.

— Кого его принесло? — голос её прозвучал тревожно.

Она хотела подняться и глянуть в окно, но лай смолк так же внезапно, как и начался. Тётка успокоилась.

— Подошли мы с Димкой, — продолжил Андрей...

Но ему пришлось замолчать. За дверьми раздались чьи-то довольно громкие, но странные шаги. Похоже было на то, что кто-то, сделав несколько шагов, останавливался. Потом было слышно, как подошвы скребут пол.

— Ну, накажу баловника, — сказала тётка.

В этот миг дверь открылась, и они увидели на пороге чью-то фигуру. Голова была опущена вниз. По заснеженной одежде можно было понять, что человек прибыл издалека. «Кто это?» — враз подумали тётка и племянник. Но гадать долго не пришлось. Человек с трудом поднял голову, и они узнали своего конюшенного Егора. Держась обеими руками за косяк, он прохрипел:

— Беги, княжич! Уб...

Ноги его подкосились, он грудью навалился на стену. Поднятые с трудом руки словно хотели в неё впиться, чтобы устоять. Но ноги не удержали. И он, скользя руками по стене, рухнул на пол. Тётка Варвара и Андрей с ужасом увидели, что в его спине торчала стрела.

Егор с княжьими братьями — Дмитрием и Иваном — уехали к дядьке Василию. Они долго ждали Андрея, который тоже должен был ехать с ними. Но время шло, а его не было. Дмитрий сказал:

— Дядька нас ждёт, а мы медлим.

И они, наказав тётке, чтобы Андрей, как появится, срочно ехал к нему, умчались. Вотчина Василия Стародубского была вёрстах в пятидесяти от них. Но тётка и не думала это говорить Андрею. Её сердце чувствовало в этой поездке что-то неладное. Она знала, что Василий был очень недоволен отцом Иваном Михайловичем, тем, как тот поделил перед смертью своё княжество между сыновьями. Он почему-то считал, что Фёдору досталось больше, чем ему. И всю жизнь имел на брата «зуб».

Тётке было подозрительно, что после отъезда её брата Фёдора, их отца, в монастырь на лечение, Дмитрий зачастил к Василию Ивановичу. И вот Дмитрий как-то объявил, что дядька Василий приглашает их к себе. Всех троих. И Дмитрий обещал приехать. Оговорили и сроки. Но тут вдруг объявился этот Димка, друг Андрея, и рассказал о берлоге. Старшие братья наотрез отказались ехать в лес, говоря, что их ждёт дядька Василий.

— И тебе надо ехать, — добавил Дмитрий, отводя глаза.

— Я быстро, — сказал Андрей, — и вас догоню. Тут же недалеко.

Ему очень хотелось встретить отца словами:

— А я взял на рогатину ломыгу.

Медведя он взял. Но... поднявшаяся внезапно метель сбила их с дороги, и они с Димкой почти трое суток, без еды, блуждали по лесу. И каким-то чудом вышли на княжьи хоромы. Несмотря на все трудности, Андрей, как ни уговаривал его друг, шкуру не бросил. Ещё бы! Первая такая добыча! Ломыга был просто великаном. Вся дворня сбежалась смотреть на медведя. Да, удивление было великое. Немногие могли похвастаться такой шкурой.

— Здоров бирюк! — восхищались они.

И как гром прозвучали слова Егора. Андрей растерянно глянул на тётку.

— Быстро собирайся! — приказала Варвара резким голосом.

Она вдруг поняла смысл частых отлучек Дмитрия. Сердце её похолодело: «Брат на брата!»

Но для возмущения не было времени. А Андрей от её окрика пришёл в себя. Они выскочили в сени, где висела зимняя одежда, и тётка стала его быстро снаряжать.

— Бери отцову шубу! — приказала она, заставив надеть поверх рубахи ещё шерстяную, грубой вязки, телогрейку.

— Энти сапоги, — подставила она кожаные на меху изделия, — и энти онучи!

Они были из толстой ткани. Когда он всё это надел, она оглядела его с ног до головы. Облачение, видать, понравилось:

— Теперь ступай, не страшно и в лесу заночевать.

— Ну, тётка, прощевай, — сказал он и повернулся к двери.

— Ой, погоди! — воскликнула она и бросилась в комнату.

Пока она бегала, он успел заскочить к себе и схватить нож. Он ещё не мог оценить обстановку, но что она грозит ему бедой, он понимал. Вернувшись, тётка засунула за его пояс какой-то мешочек.

Его сапоги застучали по ступеням крыльца. На дворе стало вьюжить. Он хотел было бежать к конюшне, но выскочившая вслед за ним тётка крикнула:

— Посмотри на дорогу!

Он метнулся к воротам и увидел, что к дому приближается большой отряд всадников. Он бросился назад, крикнув тётке:

— Они едут!

— Уходи через конюшню! — услышал он вслед её голос.

Её слова помогли вспомнить о дыре в полу, через которую в овраг скидывали навоз. А лесистый овраг с крутым спуском был для него спасением. Мозг лихорадочно работал, вспоминая, где может быть дыра.

Он сунулся в одно стойло. Не нашёл. В другое... А на дворе уже поднялся собачий лай и визг. Видать, били приставших собак.

— Они уже во дворе! — молнией пронеслось в его голове.

Это заставило двигаться ещё быстрее.

— А вот где она! — обрадованно воскликнул он, обнаружив её под грудой соломы.

Наполнившие двор голоса заставили его спуститься вниз. Он прикрыл за собой лаз и затаился под полом на куче навоза. Вскоре услышал громкий, резкий крик:

— Где твой щенок? Говори или убью! — это был голос его дяди.

Андрей понял, что дядька пытает Варвару. И он, как бы в подтверждение, услышал её голос:

— Ах ты, гнус треклятый, безбожник! На кого руку подымаешь? Бог по...!

— Молчи, старуха!

— Ааа! — раздался её голос.

«Они что-то с ней сделали!»

И он готов было сорваться с места. Но его остановил голос дядьки.

— Обыскать все хоромы, — приказал он.

Дядька, видать, присел на крыльце, потому что часто слышалось, как ему докладывали, что племянника нет, а он грозно переспрашивал:

— Хорошо смотрел? А то... смотри! — грозил он.

Когда убедился, что в хоромах Андрея нет, приказал обыскать конюшню, сараи.

— Если найдём, что с ним делать? — раздался чей-то голос на входе в конюшню.

— Камень на шею — и в прорубь!

Услышав эти слова, Андрей похолодел, и в голове пронеслось:

«За что?!»

Те обшарили все стойла, перетряхнули солому. Но всё же искали не очень хорошо. Лаз так пока и не нашли, хотя он отчётливо слышал, как они топтались над его головой. Когда зашебуршала солома, ему стало страшно. И он решил, что жизнь свою он просто так не отдаст.

— Да нету тута ничего, — послышался громкий голос.

— Что делать, князь?

— Что делать, что делать! — слышно было, как он передразнил дружинника. — Сожгите всё к чёртовой матери.

Маленький огонёк побежал по соломе, превращаясь в огромное, яркое пламя.

«Надо срочно уходить, чтобы не зажарили, как кабана».

И Андрей бросился вниз по склону. Он несколько раз перевернулся, но спуск всё же оказался удачным. Он вскочил на ноги и опрометью бросился в ельник. Дядькины слова: «Камень на шею — и в прорубь» гнали его вперёд. И не только они, но ещё и яркое зарево за его спиной.

— Всё сожжёт, гад, куда возвращаться? — невольно появилось в голове Андрея.

Страх придавал силы. Он бежал и бежал, не разбирая дороги, не зная, куда бежит. Лишь бы быть дальше от этого, ставшего страшным, родного места. Жёсткие, колючие ветки били по его лицу. Но он даже не замечал этого. Порой ему казалось, что он слышит бегущих за ним преследователей, и, напрягая последние силы, старался от них оторваться. Когда выбился из сил и уже не мог бежать, а только машинально перебирал ногами, на него навалилось какое-то безразличие.

— Всё, не могу! — пробормотал он и свалился под ель.

Андрей не заметил, как опустились веки, и он поплыл в небытие. Сколько проспал, неизвестно. Проснулся от того, что кто-то сильно толкал его в бок. Он протянул руку. Она упёрлась в чью-то шерсть. Рука тотчас отдёрнулась. «Волк!» — мелькнуло в голове, и он сжал рукоять ножа. Расправу остановил радостный повизгивающий лай.

— Дружбан! — радостно воскликнул Андрей и, схватив его за голову, от переполненных чувств стал целовать в морду.

Да, это был его пёс. Огромная собака, которая смело ходила на волка. И пока что ни разу ещё зверю не уступила. На сердце у Андрея потеплело. Он точно вернулся назад... И тут же в голове мелькнуло: «А следы!» Эта мысль мгновенно подняла его на ноги. Надо было уходить. И как можно скорее. «Они меня ищут!» — застучало в голове. Он вылез из-под ёлки и с радостью увидел, что, пока он спал, снег сделал своё дело. Сразу полегчало на душе.

— Ну что, Дружбан, идём дальше? — глядя на собаку, сказал он.

Но пёс стоял без движения и не спускал взгляда с хозяина.

— Что, жрать хочешь? — догадался Андрей. — И я тоже. Но... — он развёл руками.

Пёс будто понял его и побежал вперёд. Он как-то незаметно исчез, и Андрею стало обидно. «И ты бросил меня», — с горечью подумал он, продолжая бессмысленно продвигаться вперёд. Голод начал по-настоящему мучить его. Хоть осину гложи. Иногда он видел на деревьях глухарей или тетеревов. Глядя на них, он ругал себя, что впопыхах не взял кресало и лук со стрелами.

— Ни огня, ни жратвы. Ну что ж, надо беречь силы, — сказал он себе.

Остановился и поглядел по сторонам. Увидев толстый ствол берёзы, подошёл к нему, подгрёб снега и присел рядом, опершись на ствол спиной. Он опять задремал, и вновь его разбудили чьи-то толчки. Открыв глаза, парень увидел Дружбана, перед которым лежал заяц.

— Ну, молодец! — хозяин потрепал собаку по лобастой голове.

Андрей разделал зайца, часть отдал собаке, а часть, как бы противно это ни было, сырой съел сам. Еда добавила сил. Можно было идти дальше.

Бежал день за днём. Дружбан часто кормил своего хозяина. Очередной делёж добычи навёл его на мысль: «А что, если самому попробовать охотиться? Птица подпускает меня довольно близко. Иногда её можно достать и с соседнего дерева». Для этой цели он выбрал тонкий длинный стволик какого-то молодняка. Обрезал ветки, заострил конец, получилось... копьё. С первого раза он удачно метнул это копьё и добыл птицу. Это был огромный глухарь, который, увлёкшись еловой шишкой, не заметил своего врага. Копьё, брошенное изо всех сил, пронзило его насквозь. Птица была сильной, она даже попыталась улететь, да палка помешала ей это сделать.

Но он всё же чувствовал, что силы его таяли, что-то надо было делать. А что? Выйти на какое-нибудь жильё? Но ничего не попадалось на пути. Не было никаких намёков. Как бы он обрадовался, увидев спиленное дерево.

И вот, когда казалось, что больше сил нет, он вдруг почувствовал запах дыма. Андрей вмиг преобразился. Откуда-то взялись силы, и он чем-то стал походить на Дружбана, когда тот цепенел, прежде чем броситься на жертву. Да, обоняние его не обмануло. И он пошёл на этот запах, как собака по следу.

И чем ближе он подходил, тем сильнее его ощущал. В какое-то время Андрей почувствовал, что жильё где-то рядом. Но разглядеть не мог. Густой лес не пропускал даже скупые солнечные лучи. И внизу виделся один полумрак. Белый снег и никаких следов. Тогда он подумал, что это всё ему просто показалось. И его охватило отчаяние. Тело его вдруг потяжелело, ноги налились свинцом. Он сделал ещё несколько шагов и, запнувшись за корень огромного поваленного дерева, упал. Попытался подняться, но силы покинули его. На беду, куда-то запропастился и Дружбан.

Поднялся ветер. Он сдувал с ветвей снег. А наползшие свинцовые тучи стали обильно посыпать землю снегом. Снег шёл сутки, прежде чем тучи покинули это место. Когда на следующий день солнце озарило землю, то место, где лежал Андрей, превратилось в еле видимый бугорок.

Московский князь Иван Данилович сидел в одрине за большим дубовым столом. Хотя на дворе стояла весенняя пора, но погода была не по времени. Промозглость лезла в каждую щель, принося холод и сырость. А князь любил тепло и одет был соответственно: на ногах — катанки с короткими голенищами, порты из верблюжьей шерсти — подарок знакомого купца; на плечах — потёртое корзно; на лобастой голове, прикрывая густые вьющиеся волосы, колпак. Он сидел спиной к очагу, в котором потрескивала поленница дров, играя пляшущим пламенем. Она отдавала живительное тепло, прогревая побаливавшую поясницу князя.

Он был не один. Сбоку примостился его сочтат. Ибо казначеем был сам князь. Сочтат был худенький, средних лет мужичонка, в кафтане, из-под которого выглядывала не первой свежести рубаха. У него большие, навыкате, глаза. Такие ничего не упустят. Впалые щёки резко обостряли скулы. Поражал его нос: большой, с горбинкой, отчего тень на стене от его головы чем-то напоминала орлиную, придавая фигуре хищное выражение.

Но вот его прозвище — Миняй — никак не шло к его виду. Прозвал его так сам князь. Это прозвище так присохло к нему, что все забыли его истинное имя. А заработал он его тем, что был ловким менялой, мог облапошить любого. Говорят, он сумел на спор так обвести одного смерда, что тот обменял своего рабочего коня на его полудохлую слепую корову. К тому же был хитёр и дюже сообразителен по денежным делам. Знал грамоту. Не было среди купцов человека, который бы не хотел переманить его к себе. Но побаивались боярина Кочеву, у которого тот нёс службу.

Кто-то из купцов очень нахвалил Миняя Ивану Даниловичу. Князю такой человек потребовался в связи с тем, что ему удалось добиться у хана Узбека права на сбор дани для Орды. Однажды в разговоре с боярином князь спросил о нём. Голова боярина работала хорошо. Он сразу понял, почему князь о нём спросил, и не стал ничего скрывать. Прошёл небольшой срок после этого разговора, и князь попросил прислать его, чтобы помочь разобраться кое в каких делах. Тот сразу показал свои знания и ум, чем очень понравился князю. Но, чтобы допустить его к своим денежным делам, он решил его проверить. Ему подбрасывалась деньга. То он находил золотой в своём кармане, то, идя по проходу, видел блестящую монету на полу. Другой бы положил себе в карман и поминай, как звали. Мало ли пройдёт здесь народу! А Миняй нет принесёт её и отдаст князю. Наконец Иван Данилович решил привлечь его к своей главной работе.

И вот однажды Миняй был приглашён в княжескую одрину. Он увидел князя за столом, на котором лежала куча денег. Глаза у Миняя заблестели. Князь понял помощника и пояснил:

— Не мои, ханские.

— Дань? — уточнил тот.

Князь кивнул. Миняй сощурил глазища и проговорил, поглядывая на холщовые мешочки, куда надо было раскладывать деньгу:

— Сюда класть?

Князь опять кивнул. Миняй присел и начал отсчёт. Дойдя до двухсот, князь, внимательно следивший за счётом, положил руку на его пальцы. Тот понял, что этот мешочек заполнен. Миняй посмотрел на Ивана Даниловича и спросил:

— Князь, это первая дань, которую ты повезёшь в Орду?

— Да. А что?

— Предлагаю бросить по одной лишней монетке.

Князь мгновенно уловил его мысль.

— Недаром о тебе говорят, что ты ловкач!

С той поры так и делали. В Орде клюнули на эту миняевскую хитрость. Хан расценил её как сильное желание московского князя быть верным сборщиком его дани. А если хан думает так, кто мог думать в Орде по-другому?

Вот и сегодня Миняй выполнял свою обычную работу. Опять перед ним огромная куча монет давно знакомые холщовые мешочки. На прежнем месте и связка ключей от тайника, где князь хранил своё богатство. Ключи князь никому никогда не отдавал. Двери хранилища открывал только сам. Даже если бы был сильно хворым.

— Ну, начинай! — произнёс в какой раз князь, перекрестясь, и посмотрел на Миняя.

— Ага, — ответил тот, подвигая свой ослон ближе к столу.

Он отгрёб монеты и, взяв мешочек, стал кидать по одной. Дойдя до двухсот взял ещё одну монету и по привычке посмотрел на князя. Князь, как обычно, кивнул. Когда Миняй протянул руку за очередным мешочком, князь произнёс:

— Подожди!

Тот отдёрнул руку и вопросительно посмотрел на князя.

Иван Данилович усталым движением потёр глаза, потом повернулся к Миняю.

— Повременим, — сказал он и добавил: — просвети лучше, о чём народ говорит.

Его пристальный взгляд заставил Миняя вздрогнуть. Уж не один год он рядом с князем, но никак не мог привыкнуть к его взгляду: недоверчивому, сверлящему, так и лезущему в душу. Он поёжился и покосился на князя.

— Да... обо всём.

Князь взгляда не отвёл. Миняй ещё сильнее сжался и сказал:

— Говаривают, младшенький Стародубцев чуть не пожог своих братьев.

Князь покачал головой.

— И этому молокососу власть нужна, — грубо произнёс он и отвёл наконец взгляд от помощника и посмотрел в окно. Там кружила стая ворон, что-то высматривая в холодном свинцовом небе. — Никак падаль выглядели, — произнёс он, чем сильно удивил Миняя, который ждал от него вопроса.

Миняй посмотрел в окно и, увидев ворон, догадался, чем в это мгновение были заняты мысли князя.

— Все жрать хотят — произнёс Миняй.

Князь посмотрел на него. Уголки губ его задрожали. Но он сдержал улыбку.

— Ты сказал, что сын Стародубцева хотел убить своих братьев? — несколько суровым тоном спросил князь.

— Пожечь, — поправил тот.

— От кого слышал?

— Да сам Васька Стародубцев сидит у тя в сенцах. Всё и расскажет.

— Зови.

Митяй мотнул головой князю и шустро выскользнул за дверь.

Иван Данилович хорошо знал старшего Стародубцева — Фёдора — и его сестру Варвару. Они были рослыми, могучими людьми. И у князя как-то ненароком мелькнула мысль: «Надоже, такой крепкий дубок, а слёг...»

В это время скрипнула дверь, и на пороге показался младший брат Фёдора — Василий Стародубцев. Князь метнул на него взгляд. Ему показалось, что тот выглядел как-то растерянно, замялся на месте. Василий был среднего роста, кряжистый, густая тёмно-русая борода начала седеть. Маленькие свинячьи глазки со складками на веках выдавали его хитрый, скрытный характер.

— Иди сюды, князь, — грубовато промолвил Иван Данилович и указал перстом на кресло.

Василий, подойдя, поклонился ему и сел.

— Сказывай, что случилось, — глухо произнёс Иван Данилович.

— Да что. Братец-то мой сильно занемог и уехал с супругой к игуменье Евлампиевне. Ну а младший-то его сыночек как головой рехнулся. Хоромы-то и поджёг. Митька-то спасся, а Иван... Иван сгорел.

Иван Данилович заходил по горнице.

— Так... Поймать его надоть. Судить буду. Если всё так... — он в упор посмотрел на Василия.

Глазки того забегали.

— Гм, — усмехнулся Данилыч, — что, не споймал?

— Не споймал, — тяжело вздохнул Василий.

— Споймаем, — Иван Данилович остановился, — таких в живых не оставляют.

Отпуская Василия, Данилыч сказал:

— Скажи Миняю пусть заходит.

Когда тот вошёл, князь приказал:

— Складывай деньгу в сумы. Полежу на место.

Князь помог ему управиться, и они пошли в сенцы. Загремели ключи: то князь открывал невидаль для московитов — железную дверь.

— Свечу возьми, — приказал он.

И Миняю, оставив сумы, пришлось бежать назад.

Князь спускался по крутым ступеням со свечой в руке. Поставив свечу на выступ, открыл дверь. За ней была другая дверь, и тоже железная. Князь сам взял сумы и занёс в схрон.

— Ну, я побёг, — сказал Миняй, когда князь стал закрывать за собой дверь.

В схрон, где Иван Данилович хранил сокровища, он никого не пускал. Даже таких приближённых бояр, как Кочева и Миная. Не дай бог, кто словом обмолвится: язык-то длинен, выпьют лишку, захотят похвастаться. А уши у баскака большие. Услышит ненароком — беды не оберёшься.

Войдя в схрон, он поставил свечу на край стола и строгим хозяйским оком пробежался по своему богатству. И не сдержал улыбки. Усмехнувшись, произнёс, вероятно, представив себе, что рядом кто-то находится: «Нет, добрый человек, не ради корысти по крохам сбираю я это добро! Оно предназначено не для того, чтобы им кичиться, а для того, чтобы с его помощью сбросить опостылевшее татарское иго». Он вздохнул. Огонёк в свечи заколебался. Тень на стене задвигалась. Ему в голову почему-то пришла мысль: «Не дай бог войну!» Взгляд князя опять пробежал по мешкам с деньгами, драгоценностями в ларцах. «Сколько всего этого уплывёт! Да какие у нас войны — соседские. Подрываем только свои силы!» — с горечью подумал он.

И был прав. Войны были. Были! А начинались они с измены, предательства, жажды наживы, зависти. И память крепко хранила былое.

В Московии с утра уныло звонили колокола. В столице траур: похороны невинно убиенного князя Юрия Даниловича. Новый московский князь Иван Данилович, стоя над гробом старшего брата, был в раздумье. «Вот он лежит. Теперь ему ничего не нужно. А ведь он старался. И не для себя. Может, напрасно?» Он поднял голову. Вокруг множество народа. У большинства горькие слёзы текут по щекам. «А не это ли самое главное?» — подумал он. И вдруг в его памяти всплыл давнишний случай.

Ещё был жив его отец, Данило Александрович, младший сын Александра Ярославича Невского. Он столкнулся с отцом в проходе.

— Это ты куды спешишь? — остановил он сына.

— Да в астрагалы играть!

Отец окинул его от носков до макушки, ухмыльнулся.

— Подрос ты у меня. Подрос. Хватит те за бабий подол держаться. Пора и за мужское дело браться. Пошли-ка со мной.

Завёл его в гридницу вручил ему лук со стрелами, копьё, нож.

— На лошади-то умеешь? — спросил он.

Тот утвердительно кивнул головой.

— А ето пробовал? — он указал на лук и стрелы.

И опять утвердительный кивок.

— Вот и хорошо. Завтра на охоте мне и покажешь.

Князь насупился: горько вспоминать минувшее. «Эх, жаль, не успел до конца отец привить мне любовь к охоте. Рано он ушёл из жизни. Старшие братья ещё не окрепли, и у многих князей зуб загорелся на начавшее богатеть Московское княжество. Сколько раз меч нависал над их головами. Сколько раз одни только тверичи пытались покорить Московию. Спасибо дядьке, Андрею Александровичу, пригрел малого, дал ему свой кров. Вот так-то!» — князь тяжело вздохнул и вновь посмотрел на погибшего. Тот был очень похож на отца. И это сходство вернуло его мысль к той, первой, охоте.

Они поехали вдвоём. С какой гордостью он восседал тогда на лошади. Ещё бы! Почти как взрослый: к поясу приторочен колчан со стрелами, за плечом — лук, в руках копьё. Пусть не совсем взрослое. Но что это меняет? Видели бы старшие братья! Сердце, когда поехали, забилось от радости. Пусть видят прохожие! Но в ранний час улицы были пустынны. А на лесной дороге кого встретишь? Жаль!

Первой жертвой их охоты могла оказаться молодая стройная лань. Его тогда поразила её грациозность, подкупающая невинность. И тут грозный окрик отца:

— Ты чё? Стреляй!

Он хорошо помнит, как торопливо стянул лук, выхватил стрелу. Выстрел был удачным! Стрела поразила животное. Но оно нашло в себе силы, чтобы попытаться от них уйти. И началась захватывающая погоня. Он, поглядывая на отца, что есть силы стегал лошадь, и они неслись во весь дух, не разбирая дороги. Лес спас лань. И он тогда так опечалился, что отец, вначале критически посматривавший на него, сказал:

— Не горюй, ещё попадётся!

Так, выслеживая добычу, они не заметили, как накатилась ночь. Возвращаться в такое время домой было небезопасно, тем более с пустыми руками. Отец посмотрел на окружающие места, которые ночной мрак не совсем ещё поглотил. «Ну, Иван, — проговорил он, — нам повезло. Тут недалеко есть деревня. Там заночуем, а завтра, бог даст не пустые вернёмся».

Отец не ошибся. Миновав подлесок, они выехали на дорогу и вскоре увидели дом. Подъехав к нему, отец остановил коня и поднялся на стременах, стараясь что-то разглядеть. Но каково его было удивление, когда он не обнаружил больше никаких признаков жизни. Внезапный лай собаки заставил отца оглянуться. И он увидел, как от крыльца отделился какой-то силуэт и стал приближаться к ним.

Когда тот подошёл, можно было разглядеть, что это был старик преклонных лет.

— Отец, — обратился к нему князь, — не пустишь ли переночевать?

Старик поглядел на всадника.

— Неуж князь? — удивился старик.

— Я, — подтвердил отец и спросил, — а откуды мня знашь?

— Откуды, — усмехнулся старец, — да оттуды. Лет семь назад ты тута бывал.

Князь прикинул.

— Да, — подтвердил он, — но где ж деревня?

Вместо ответа старец буркнул:

— Слезай, бяри сына, пошли, — и рукой показал на дверь.

Князь соскочил с коня. Вслед за ним спрыгнул и Иван.

Изба из-за своей древности осела так, что при входе в неё князю пришлось наклонить голову. Войдя внутрь, князь окинул взором помещение. У входа деревянная печь, обмазанная глиной. У мутных окон стол, на котором в плошке тускло горела лучина, создавая полумрак, да сидельцы. У дальней стены — лежак со шкурами.

— Сидайте! — хозяин кивнул на сидельца, а сам вышел в сени.

Вернулся он с крынкой молока и полбуханкой хлеба. Потом сходил за деревянными кружками.

— Чем богат, князь, не обисуть! — и стал разливать молоко.

— Садись! — отец кивнул сыну.

Взяв хлеб, понюхал. Он был свеж и аппетитно пах. Князь даже втянул ноздрями его запах.

— Хорош! — проговорил он и стал ломать буханку на куски.

Князь не думал, что охота так затянется. Он хотел «объездить» молодого княжича и побыстрее вернуться в хоромы, поэтому поехали налегке, не взяв продуктов. Несколько утолив голод, князь опять повторил вопрос:

— Где же люди?

— Лоди? — старик поцарапал свою седую голову. — Скажи, князь, как им тут было жить: то ты с дружиной, то тверичи, то татары. Если ба это один раз. А то — он разочарованно махнул рукой и продолжил: — а все грабют. Сколь можноть терпеть-то? Подумай, князь, еслив ты и дальше будешь так жить, да он ещё, — дед показал на Ивана, — также будеть разбойничать, чего ждать? Дитёв-то кормить надоть. Смотри, как твой уплетает, за ушами трещит. Так вот, с кем останешься?

— Акуды они уходют? — спросил князь, глядя на старика.

— Дык куды? Слава богу! Землица ещё ести. К полякам бегут. У них, говорят, получши-то будить. На Дон....

— Куды, куды? — князь оторвался от еды.

— На Дон, говорю. Там, сказывают, воли-то поболе. Да и землица побогаче. Да твоих кровопивцев бояр нетуть. Власть-то одна должна быть.

— Однако ты смел, дед, — недовольно произнёс князь.

— А чево мне, князь, бояться? Я своё отжил. Смерти не боюсь. Хошь щас руби, хоть завтра поутру.

— Ладно, дед, — примирительно произнёс отец, — на Дону-то твоём татары.

— Дык где их нетуть? Но как-тоть справляются. Лес прикрывает. Да и храбрый народ там сбирается. Трус не пойдеть. Кишка слаба. Трус есть трус... а жисть, — добавил дед, — там, говорят, хорошая.

Этот разговор со старцем Иван никогда не забывал. «Неужели Юрий решил пожертвовать... своей жизнью ради того, чтобы Русь наконец-то обрела одного хозяина. А ведь верно говорил дед, что один хозяин должон быть». Его мысль вновь вернулась к тверским событиям: «Иль не мила была жинка его сердцу? Горда уж больно. Как же, ханских кровей. Нет, правду люди говорят, чужая душа темна».

— Князь! — кто-то тронул Ивана Даниловича за локоть.

Он оглянулся и увидел Кочеву. Боярин глазами показал, что пора накрывать покойника крышкой. Иван Данилович подошёл ближе, поцеловал того в лоб и встал в стороне. Застучали молотки.

— Спи спокойно, брат, — прошептал он, — ты будешь отмщён.

Перед отъездом в Орду Дмитрий Михайлович пригласил брата Александра, который оставался за него, наказав ему проявить заботу по некоторым делам. В том числе ему надо было посетить кашинского боярина Моргуна и востребовать с него двести рублей, которые одалживал ещё их отец, Михаил. Ехать туда Александру не очень хотелось. Дорога была не ближняя. Но задание надо было выполнять, и он, решив быстро обернуться, отправился в путь.

Появление князя и удивило и опечалило боярина, но куда деваться? Суму с деньгой князь получил, и они стали прощаться. Но прежде чем отправиться в путь, князь попросил у не очень гостеприимного хозяина глоток водицы на дорогу.

— Аль квасу? — спросил тот, желая на прощание оставить о себе доброе воспоминание.

Князь кивнул.

— Анастасия, дочка, — крикнул боярин, — принеси квасу дорогому гостю.

Вскоре скрипнула дверь и на пороге появилась дева. Она поднесла князю квасу. Глянул он на зардевшееся личико Анастасии, и его поразили её неподдельная стыдливость и таза, которые сверкнули такой страстью, что сердце князя дрогнуло. Он долго, старательно пил, наслаждаясь её присутствием. Наконец осушил графин и поставил кружку на поднос. Девушка склонила голову, повернулась и неслышно пошла к двери. Украдкой глянув на её стройную фигуру, он совсем осоловел. Когда закрылась за ней дверь. Александр повернулся к боярину:

— Боярин, цветок у тя расцвёл, так что жди сватов!

Вернувшись домой, Александр не находил себе места. Анастасия так и стояла перед его глазами. Ему часто казалось, что кто-то, узнав о её красоте, шлёт уже сватов. И ругал Дмитрия, который так долго гостил в Орде.

И грянула внезапно страшная весть — брата больше нет! Её сообщил Александру ханский посланец, который передал веление Узбека явиться к нему в Орду. Посланец был добрым человеком. Увидев, как побелел Александр, успокоил его, сказав:

— Великий хан сам хочет утвердить тебя на княжество.

Эти события заставили князя забыть о кашинской деве.

Узбек был мудр и дальновиден. Его дружба с московским князем не затмила ему глаза, и решил он привлечь на свою сторону Тверское княжество, не только утвердив за ним Александра, но и дав ему чин Великого.

Охваченный радостным чувством, что остался жив, да ещё получил сан великого, Александр стал бредить юной девой. Он хотел немедля отправить сватов. И только епископ, узнав об этом, напомнил ему о гибели брата и тех сроках, которые надо было выдержать, чтобы засылать сватов.

Как только подошло время, тотчас начали снаряжать сватов. Но тут на пути его счастья встали бояре. По их мнению, жену князю надо выбирать не по сердцу, а по разуму. Почему бы ему не сосватать одну из дочерей Гедимина? Князь же проявил характер. Спор стал разгораться до опасных размеров. Князя спас епископ, который встал на его сторону. Ссориться с ним никто не хотел, и бояре отступили. Сваты были посланы.

Кто откажет Великому князю, тем более, если он просит руки дочери боярина? Да и сам князь — высокий, стройный, с мужественным и открытым лицом — пришёлся девице по душе. Свадьба была пышной. Даже сам хан прислал подарки. Счастливы были молодые. Да только что-то вскоре стал грустить муж. От жены не ускользнуло его настроение.

Не хотел князь посвящать дорогую жёнушку в свои дела, да разве откажешь любимой, если она просит ангельским голоском. И поведал он ей свою печаль. А причиной был московский князь, который, по слухам, не очень хотел признавать его великое княжение.

Жена возьми и посоветуй помириться им.

— Жить надо мирно. И людям хорошо, и княжества только выиграют. Что вам делить? Вы ведь одной кровушки — Невской, — сказала она.

И предложила мужу пригласить Ивана в гости, а в помощь взять митрополита Петра. Тому понравилось предложение князя. Митрополит ради такого дела быстро закруглил своё пребывание в Твери и вернулся в Московию. Он начал уговаривать Ивана Даниловича поехать в Тверь, чтобы распить кубок дружбы. Поколебался, было, князь. Да как митрополиту откажешь. Дал согласие. Обрадовался Александр такой вести и стал готовиться к встрече.

Ваттаман[1] Хист, прозванный так за ловкость (настоящего имени его никто не знал), возвращался не в духе. Со своей ватагой он побывал даже под Саркелом, но всё было напрасно. Купцы поумнели. Московские стали сбиваться в кучу, под охрану княжеских дружинников. За это, правда, Иван Данилович драл с них три шкуры. Но куда деваться. Без них можно и всё потерять.

Тверичане давно нанимали воев. Встречались и умники, которые в одиночку, по-тихому пытались добраться до Сарая. Но нередко попадали в руки вольных людей. Среди них Хист занимал первое место. Сам собой видный: черняв, с острым, пронзительным взглядом. Решителен. Если что, не жалеет ни врагов, ни своих. Поэтому у него в ватаге высокая дисциплина, а она помогает выкручиваться ух из каких положений.

Вот и на этот раз. Высмотрели один обоз. Не очень большой: три купца с людьми. Мужики здоровые, да и вой из них отличные. Насмерть стали драться за своё добро. Не будь Хиста, ничего бы с ними не сделали. Они враз загородились, как татары, телегами и стали отбиваться. Особенно один, такой здоровяк в кольчуге. В одной руке меч, в другой бульдюга. Расшвыривал нападающих играючи. Видит Хист: дело плохо, а он наблюдал с оката, стегнул коня и на него. Поднял на дыбы перед ним конягу. Тот ждал удара, приготовился его отразить, а ваттаман как змей скользнул под конское брюхо и воткнул меч купцу в дышало. Он не сразу упал. Бульдюгу бросил, рукой рану зажал. А меч не выпускает. Страшная картина развернулась перед ваттаманом. Стоит могутный человечище, весь в крови, глаза чуть не вылазят из орбит, дико хрипит. Но... стоит. Долго так продолжаться не могло. Вторично мелькнул ваттаманов меч. Упал здоровяк на колени, потом свалился с воза на землю. Оборона была прорвана, торговцы порубаны.

Только ватага хотела поживиться добычей, как раздалось могучее: «Уррачх!». То татары шли на них лавиной. Не усмотрел ваттаман, не выставил бекеты. Но не растерялся. Его пронзительный свист собрал вмиг его людей и повёл их на татар. Те от таких неожиданных действий не успели сомкнуться, и Хист прошил их, как шило валенок. Спасительный лес был рядом. Хист людей сохранил, но ушёл ни с чем.

Коль появились здесь татары, искать было нечего. И повёл ваттаман людей на север. Они грабанули пару боярских дворов, да рязанский князь послал дружину. Пришлось и от них уносить ноги. Так, почти с пустыми руками, усталая и злая ватага возвращалась в своё логово. Степные участки преодолевали быстро, хотя там было и опасно. Но вот двигаться в лесу было трудно.

В одной из последних деревень оставили смердам лошадей. Шли пешком, след в след. Впереди ваттаман, сзади с метлой ватаговец. Хист всё поглядывал на небо, голубое оно, выдать может. Скорее бы снег притрусил, следа бы видно не было. Побаивался ваттаман, как бы бояре вдогонку воев не послали. А если ещё у князя помощи попросят, ой, и думать не хочется.

Хист вёл ватагу уверенно, хорошо зная местность. Для ночлега место выбирали под ветвями могучих елей, куда ни солнце, ни снег проникнуть не могли. Спали на мягкой еловой подстилке. Этим утром, выбравшись из своего пристанища, Хист даже свистнул. Небо покрылось тучами, начался снегопад. В такую погоду идти можно было кучно, что резко ускоряло их скорость. К вечеру они были на месте.

— Ху, — Хист остановился перед вывороченной огромной елью, — кажись, наша бурдюга! — вытирая потный лоб, промолвил он, сбрасывая с плеч тяжёлую ношу.

Скоро ватага навалила целую кучу чувалов.

— А где же наш Сулим? — тревожно произнёс ваттаман, не видя встречающего.

— Да дрыхнет старче! — ответил кто-то.

Не успели прозвучать эти слова, как послышался голос:

— Сам ты дрыхнешь.

И из выхода показалась голова, покрытая старым, изъеденным молью, малахаем. Это был лёг пятидесяти — шестидесяти мужичонка с полуседой бородёнкой.

— Принимай добычу! — суховато сказал Хист.

Тот посмотрел на него:

— С возвращеньицем! — произнёс Сулим, кланяясь по привычке. — Скажи им, — он кивнул на толпящуюся ватагу, — пущай подмогуть!

— Ой, братцы! — воскликнул один из них, — что-то приспичило, — и побежал в сторону, на ходу торопливо развязывая порты. — Братцы, кажись, человек!

Все бросились к нему. Действительно, из-под снега виднелось чьё-то туловище.

— Эй, чего стоите! — гаркнул ваттаман, — быстро снег разгребайте.

Отбросив снег в сторону, все увидели человеческое тело. Его голова была прикрыта воротником, и лица не видно.

— Поднимите! — крикнул Хист.

Когда подняли, все увидели, что это был молодой парень.

— Дышит! — крикнул один из них, распахнув полу одежды и приложив ухо к его груди. — Что делать будем, ваттаман? — спросил и добавил: — В курень потащим? — он по привычке назвал так свою землянку.

— Несите к себе! — распорядился тот.

Тащить парня было трудно. Он оказался здоровым детиной. Но особенно попотели они, спуская его через узкий лаз, который для маскировки был устроен средь корней могучей ели. Когда, наконец, втащили, ваттаман скомандовал:

— Расстегайте, снегу несите, оттерём, как бы не обморозился. Несите камни, да дров поболи. Истопку готовьте. Ты, — он ткнул пальцем в молодого парня, — надобедь к деду Алиму. Чует моё сердце, без него не обойтись.

Парень бросился к лазу.

— Снегоступы одень, — вдогонку крикнул ваттаман.

Дед Алим жил на острове бирюком. Сколько ему лет, он и сам не знал. Был он бел. Волосы померкли цветом, но не объёмом. Его голова походила на маленькую копну. Брови были настолько лохматы, что прикрывали глаза. Лицо же так заросло, что рассмотреть на нём можно было только таза, которые выглядывали из-под бровей, да нос с широкими лошадиными ноздрями.

Алим был молчаливым человеком, не любил о себе рассказывать. Но в ватаге знали, что он был из казаков, как и они сами. Старые казаки сказывали, что когда-то Алим был знатным бродником. Слава о нём гремела от Рязани до Кафы. А попал он на Дон, опасаясь мести его семье. Второй год солнце выжигало не только траву, но и урожай смердов. Он, как и многие другие, вынужден был просить у боярина в долг зерно и немного денег. Как ни старался смерд в междупарье сберечь свой урожай, но... а боярину надоело ждать. И он захватил его жену и детей, чтобы продать их в рабство. Но боярин плохо знал смерда. Он разогнал охрану, поджёг его хоромы и с семьёй бежал на юг.

Но ему опять не повезло. Татары неожиданно напали на поселение. Казаки оборонялись не на жизнь, а насмерть. Когда Алим очнулся, кругом лежали кучи тел, дымилась сгоревшая трава. Своих казак не нашёл. Тогда он собрал ватагу. Он одинаково ненавидел как русских бояр, купцов, так и татар. Жалости не было... Но вот однажды его ватага попала в татарскую ловушку. Весь израненный, в живых остался только он один. И то потому, что его приняли за убитого, иначе бы добили. Спас Алима один старец, который проживал в тех местах. Он его и выходил. И Алим решил больше не заниматься своим промыслом. Остался у старца жить. И научился у него лекарским премудростям. Учеником он оказался талантливым. После смерти учителя Алим ушёл на остров, там выстроил землянку. Первой его пациенткой оказалась девушка из одной бетой семьи. Беспрерывные войны заставили эту семью искать спасения в Диком поле. Невзгоды долгого пути сказались на дочери этой семьи. Она сильно заболела. Родители были в отчаянии. Случайно Алим оказался рядом. Увидев девушку, он почувствовал, что сможет оказать ей помощь. И вылечил. О его чудодейственной силе быстро распространилась молва. И потянулись к нему люди.

Вот к нему-то и прибежал человек Хиста. Алим, выслушав его, зашёл в свою землянку и вынес оттуда мешочек какого-то серого порошка, а в бычьем пузыре какого-то сала.

— Нагреешь в бочке воды, высыпешь, — он пальцем ткнул в мешочек, — спустишь парня туды. Пущай он тама отогреваться. Потом, когда вытащишь, натрёшь, — и показал на сало. — Понял? — и вприщур посмотрел на парня.

Тот кивнул.

— Кликат-то тя как? — спросил Алим, глядя на его снегоступы.

— Митяем, — отозвался тот, налаживая приспособление.

— Обожди! — сказал лекарь и вновь вернулся в землянку.

На этот раз он вынес свои снегоступы. Они были плетены из ивняка и состояли как бы из двух частей. В них можно было бежать.

Митяй вернулся так быстро, что его ещё никто не ожидал. А парню становилось всё хуже, он почти всё время был без сознания, бредил, говорил несвязные слова. Неожиданное появление Митяя обрадовало Хиста и его людей. Они почему-то прониклись к этому парню жалостью. Может быть, из-за благого выражения его лица, которое так и говорило о добродетели и доблести.

— А ты... зубец! — обрадованно произнёс Хист, принимая от Митяя дары Акима.

После обряда, указанного старцем, парень заснул спокойным сном. Стоны прекратились, он не стал метаться. Поглядев на него, Хист сказал:

— Всё, будить жить, — и велел набросить на него медвежью шкуру. — Надобедь попестовать его, — и скользнул взглядом по мужикам. Те, насупившись, молчали.

— Я, — отозвался Митяй, видя, как другие отлынивают.

Хист ничего не сказал, только вновь покачал головой и пожал неопределённо плечами.

Митяю почему-то незнакомец дюже понравился, и появилось непреодолимое желание спасти его. Пришёл отец, с которым они бежали от постылой жизни.

— Ты чего не дрыхнешь? — спросил отец, глядя, куда бы сесть.

В землянке царил полумрак. Несколько коптящих лучинок слабо освещали огромное помещение, в котором находили приют несколько десятков человек.

Вот здесь они отсиживались после набегов. Но Хист и многие из его ватаги понимали, что отсюда надо уходить. Московский князь для поддержки купцов, которые хорошо пополняли его казну, выделил воев, и они всё сильнее наступали Хисту и его ватаге на пятки. Не долог день, когда они доберутся и сода. Оставался один путь — спускаться ещё южнее и, как говорил Аким, идти назад к казакам. Благо, это не возбранялось их неписаными законами. Эти вольные, свободные люди с силой вновь тянули их к себе. Сопротивлялся один ваттаман, боясь, что там уже его никто так не назовёт. Их жизнь он хорошо знал. У них многому и научился. Только воля предводителя удерживала ваттаманов от такого шага. Поддавшись когда-то на его уговоры, мол, одним будет лучше, они, как волки, отбившиеся от стаи, только и думали, как вновь вернуться к казакам.

Больной очнулся только на вторые сутки. Открыв глаза, он не мог понять, где находится. Полумрак мешал разглядеть помещение. Он попытался подняться, но не хватило сил. Из его груди вырвался стон.

— Ты что? — раздался незнакомый глухой голос.

И над ним склонилась чья-то обросшая голова.

— Где я? — напрягая все силы, промолвил он.

— Ты... у ваттамана Хиста, — послышалось в ответ.

— У ваттамана?

— У его.

Больной опять застонал.

— Что болит-то? — участливо спросил неизвестный.

— Всё, — услышал он в ответ.

— Худы дела. Пойдуть к ваттаману.

Он сделал было шаг, но что-то вспомнив, обернулся и спросил:

— А исть хошь?

— Нет, — тихо ответил больной.

Вскоре, сквозь дремоту, больной вновь услышал над собой чьи-то голоса.

— Так, значица, худ? — спросил Хист.

— Худ, худ, — ответил тот, кто недавно с ним разговаривал.

— Да, надоть к Акиму его тащить, — как бы в раздумье проговорил ваттаман, — кто... сподобится? — и почесал затылок.

— Я! — раздался сонный голос Митяя, — я сподоблюсь! — И он поднялся.

— Ладноть, всё одно. Выдержит ли? — Хист кивнул на больного.

— Все под богом ходим.

Митяй не стал оттягивать уход. Больного, одев в просохшие одежды, вывели на улицу и положили на волокушу. Хист спустился в схрон, принёс оттуда медвежью шубу и накрыл больного. С какого боярина или купца снял, было неведомо. Сулим подал Митяю котомку с едой и сунул в руку пучок сухого светца.

Митяй снял шапку, перекрестился, плюнул на руки, надел «хомут» и рывком взял с места, крикнув на прощание: «Покель!».

Вскоре лес поглотил его. Двигаться стало труднее. Мешали кусты, упавшие деревья. Частенько в ход приходилось пускать топор. Но он упорно тащил за собой больного. В его голове ни разу даже не мелькнуло сожаление, что ввязался в это дело. Он тащил и тащил больного. Надвигавшаяся темнота заставила Митяя остановиться. Он разгрёб снег, развёл костёр, напоил юношу отваром. Подбросив дров в костёр, чтобы огня хватило до утра, поднял полог ваттамановой шубы, подлез под бок к больному.

— Вместе будем — теплее спать! — с этими словами его голова упала на локоть.

Митяй проснулся на рассвете. Ещё не открывая глаз, он почувствовал собачий запах. Отбросив полу, приподнялся и в серо-тёмной пелене увидел собаку.

— Откеда? Не может быть, — прошептал он.

Но это был огромный пёс. Таких Митяю видеть не приходилось.

— Пёсик! — позвал он собаку, — идь ко мне.

Тот, прихрамывая, прокондылял мимо Митяя и остановился около больного, тщательно обнюхивая его. И тут вдруг с псом что-то случилось. Он радостно заскулил и стал старательно лизать лицо больного. И до Митяя дошло, что псина нашла своего хозяина. Разве мог пёс так лизать чужого ему человека!

— Ну что, псина, — глядя на него, сказал Митяй, — нам пора.

На этот раз всё чаще и чаще глубокие овраги преграждали путь. Ельник стал меняться на дубовые и берёзовые рощи. Митяя это радовало: недолго осталось и до Алима. Преодолев очередной подъём, они спустились в удолье. Это вещало о речной близости. Так и есть. Вот и река. Ветер сдул снег со льда, и он, чистый, голубой и прозрачный, казался стеклом, на который страшно было ступать. Но Митяю было не до наблюдений. За рекой Алим. И он, думая только об одном, спокойно вступил на эту зимнюю красоту.

Теперь одна забота — не угодить бы в полынью. Только Митяй об этом подумал, как лёд под ним затрещал. Он успел оттолкнуть назад «волокушку» вместе с собакой и... ушёл под воду. Вскоре вынырнул и попытался выскочить на лёд. Но не успел на него опереться, как тот с хрустом под ним рассыпался. И что-то тяжёлое потянуло вниз. Митяй понял, что это шубейка. Он сбросил её, но это мало помогло. Лед словно издевался над ним. И у парня стал зарождаться страх, который подстёгивался тем, что ему всё труднее было держаться на воде. Он вторично ушёл под воду. Снова вынырнул. Вдруг его мозг прожгла страшная догадка: это — конец!

Страх за свою жизнь, за жизнь больного заставил его ещё раз сделать попытку выползти на лёд, и он попытался удержаться на другом краю полыньи. Лед выдержал. Собрав последние силы, Митяй выбрался из полыньи. Оказавшись на льду, он не верил ещё в спасение и какое-то время боялся даже разжать руки. Надо было срочно утепляться. Не хватало ещё погибнуть от мороза. Но запасной одежды не было. Взгляд упал на атаманову шубу. Дорога! Но была не была! Он схватил её и надел на себя. Устроив дикий танец, вскоре почувствовал, как тело начало согреваться. Можно было продолжать путь. Но его чирики лежали на дне реки. Недолго думая, Митяй огрубил рукава шубы и надел на ноги. Обвязав их верёвкой, получил чувяки. Теперь можно двигаться дальше. С опаской он ступал на лёд. Но с каждым шагом к нему возвращалась уверенность.

— А ну бегом! — крикнул он себе и бросился бежать.

Пёс отчего-то залаял и побежал рядом с ним.

Митяй бежал долго, чтобы не подхватить простуду после охлаждения. Пот стал пробивать его.

Преодолев ещё полверсты, Митяй увидел, как из-под земли поднимается столб дыма.

— Алим дома! — и даже подпрыгнул от радости.

Ступени по-хозяйски очищены. Дверь землянки была закрыта. Митяй рывком открыл её. Дед сидел у оконца за столом и что-то мастерил. Этот рывок двери заставил его быстро, насколько позволяли немолодые годы, повернуться. Митяя трудно было узнать: без шапки, с полуголыми руками и ногами, он походил на сака, с которым довелось встречаться ему ещё в молодости.

— Дед Алим, — радостно воскликнул Митяй, бросаясь к нему.

— Ааа! — успокоительно произнёс дед, узнав Митяя. — Хворого привёз, — догадался он, потихоньку освобождаясь из крепких объятий парня, — тащи его в курень, а я хапой займусь.

Я щас! — Митяй бросился к выходу.

Отпраздновав Сретение Господне, тверской князь Александр послал бояр Александра Романовича и Захария Кошку в качестве послов просить князя Ивана Даниловича и его супругу, княгиню Елену, пожаловать к нему в Тверь на день Благовещания Пресвятой Богородицы.

Послы были снаряжены достойно: новые кареты с печами и облучком, солидный обоз с провиантом и подарками. И сотня дружинников.

Весь этот обоз двигался не очень быстро: мешали метели. Иной раз пуржило так, что хоть глаз коли, ничего не видно. Наконец, добрались до деревни Ходынки. Вечерело. Бояре решили заночевать в деревне, а с утра снарядить гонца в Московию, чтобы тот предупредил князя об их появлении. Смерд Захарий согласился показать дорогу до кремля.

Ещё не светало, а Захарий и гонец уже тронулись в путь. Стояла морозная погода. Полная луна серебряными лучами освещала дорогу. Захарий, закутавшись в овчинный тулуп, ехал молча. В такую рань разговаривать не хотелось. Молчал и тверичанин. Ему впервые доверили такое дело, и он обдумывал, что скажет князю. Пока он думал, впереди замелькали огни.

— Московия? — спросил тверичанин.

Захарий, посмотрев вперёд, потом вокруг, ответил:

— Нет. Тверская слобода.

После заутрени московский князь решил съездить в Мягково, где добывали белый известковый камень. Он заложил первую в Московии каменную церковь Успения Богородицы, чем очень гордился. Вчера он был на месте закладки. Каменщики работали споро, но у них кончался камень. И князь пообещал, что поторопит добытчиков.

Проезжая мимо церкви Иоанна Предтечи, единственной на кремлёвской территории, он увидел, как из её дверей вышел высокий сгорбленный священник. Князь сразу узнал его. Это был Пётр, митрополит всея Руси. Догнав его, Иван Данилович спрыгнул с коня.

— Слава Всевышнему! — сказал он, склоняясь и целуя его руку.

— Да пошлёт он тебе свои милости! — произнёс митрополит, крестя князя.

— Далеко ли путь держишь? — спросил митрополит.

— Да в Мягково!

Пётр понял, зачем, и улыбнулся доброй старческой улыбкой.

— Растёт, — бородой показывая на возводимые стены церкви, произнёс митрополит.

— Хочу, чтобы росла быстрее, — ответил князь.

— Ну, ступай, — митрополит ещё раз перекрестил его.

Спустившись к берегу, проехав сквозь торговые ряды, князь по льду реки выехал на другой берег. Не успел въехать на улицу, как встретил двух всадников. Один из них ещё издали снял малахай и что-то сказал спутнику. Тот, когда подъехали поближе к князю, спрыгнул с коня и, прижав руку к сердцу, произнёс:

— Князь, дозволь слово молвить.

— Кто ты будешь, мил человек? — спросил князь, останавливаясь.

— Я — Иван, сын Бурка. Еду, князь, к тебе по повелению своего великого князя Александра, — при этих словах князь скривился, — велено мне сказать, что едут к тебе его посланники, они тебе кланяются и нижайше просят их принять!

— Где они? — быстро спросил князь.

По его тону можно было понять, что эта весть не очень его обрадовала. О том, что его хочет пригласить в Тверь Александр, он знал. Поведал ему об этом сам митрополит, отказать которому он не мог, хотя в душе был против. Одна из причин — боязнь. Хан Узбек был хитрым, умным правителем. Его устраивало, что эти два самых сильных княжества ведут постоянную борьбу друг с другом, подрывая свои силы. А если они объединятся? Нет, хан никогда этого не позволит! Тогда зачем накликать на себя несчастье? Но в то же время, как потом ему смотреть в глаза митрополита Петра, который очень хочет, чтобы князья жили в мире, в дружбе. Он как-то сказал:

— Мы поставлены от бога, чтобы удерживать вас от кровопролития.

Мысль работала быстро.

— Иван, сын Бурка, — князь обратился к гонцу, — хочу вас хорошо, по чину встретить. Велю подождать в Тверской слободе. Я пришлю за вами своих бояр. Так и передай.

Иван, сын Бурка, улыбнулся:

— Слушаюсь, князь. Вели ехать?

— Ехай! — бодро сказал Иван Данилович, стегнул коня и поскакал назад, отложив поездку в каменоломни.

В гридницу он пригласил бояр Василия Кочеву, Никиту Плещея, дворского Осипа Уварова. Войдя в гридницу, они застали князя сидящим у очага. Он грел руки с мороза. Князь не стал пересаживаться в кресло за большим столом, а сказал им взять сидельца и подсаживаться к нему. Когда они уселись в полукруг, Иван Данилович оглядел их, точно видел впервые, потом произнёс:

— К нам пребывает тверское посольство.

Сказав, опять поочерёдно посмотрел на приглашённых. Осип заёрзал на месте. Князь усмехнулся.

— Что, гостям не рад? — и добавил: — Я и сам не рад. Но... — и пожал плечами.

Помолчав некоторое время, снова заговорил:

— Ты, — он показал пальцем на Василия, — едешь встречать гостей. Привезёшь их завтра к ночи. Въезжать будешь через западные ворота. Ты, — князь поглядел на Никиту, — уведоми баскака, что завтра выезжаем на соколиную охоту. Скажи ему, что я подарю ему лучшего сокола.

Плещей улыбнулся:

— Он любит это!

Улыбнулся и князь:

— Кто не любит! Возьмёшь шатры, — голос князя посуровел.

— Надолго едем-то? — спросил Плещей.

— Пока гости не уедут — ответил князь. — А ты, Осип, сделай так, чтобы они из стен не выходили.

Всем было ясно, что князь не хочет, чтобы баскак знал о прибытии тверичан. Только они не понимали одного: баскак без князя не поедет. А как же гости? Ивана Даниловича трудно провести. Он понял, что их мучит.

— Осип, — сказал князь, — сходишь к митрополиту и возьмёшь у его дворского траву, которой преподобный освобождает желудок.

Все поняли намерения князя и заулыбались. Но взгляд князя был строг.

— Василий, ты споймал... стародубского сыночка? — неожиданно спросил князь.

— Нет, — ответил тот, опустив голову, — ищем, но он как в воду канул.

— Ищи. Мы на нём покажем другим не замышлять подобные поступки.

На другой день, спозаранок, из кремля выехал небольшой отряд. Редкие путники, встречая его, отмечали про себя: «Князь едет на охоту». Об этом они догадывались по сокольничим, которые держали на руках хищных птиц. Князь ехал рядом с баскаком. Тот был рад такой неожиданной поездке. Засиделся в хоромах, душа просила простора. Баскак рассказывал князю, как он в детстве в далёких монгольских степях охотился с отцом. Князь слушал, но весь его вид говорил, что он о чём-то сосредоточенно думал.

И вдруг князь сморщился, схватился за живот. Потом, стегнув коня, ускакал в ближайший лес. Когда вернулся, его лицо было болезненно искривлено. Немного проехав, он опять помчался в лес. На этот раз, вернувшись, сказал, что он их догонит.

надо подлечиться дома, и, подмигнув Плещею, повернул коня. Баскак несдержанно рассмеялся и что-то бросил вслед князю. Иван Данилович обернулся и шутливо погрозил плетью.

А в княжеских хоромах готовились к встрече нежданных гостей. Обоз прибыл в Кремль около полуночи. Посланцев пришлось вытаскивать из кибиток, настолько они были пьяны. Пока растаскивали их по одринам, князь всё это время смеялся.

— Скажи, Василий, — спросил он, — как тебе удалось так их напоить?

Улыбнулся и боярин. Хитро сощурив глаза, ответил:

— Да попался Потап Сурожанин, а он же тожить частый гость в Твери. Купчина-то знатный. Он к себе-то их и зазвал. Те было заупрямились, мол, срочно к князю надоть. Да я пособил. К нему и свернули. От него я-то их в Заяузье завёз к гончарам да кожевникам. Те окружили дорогих гостей... — он глянул на Ивана Даниловича.

Тот зевнул. Ему стало понятно.

— А как ты, князь, вернулся?

Иван Данилович вспомнил возвращение. Рассказывать не стал, только ответил:

— У Плещея спросишь! — и хохотнул. — Почивать пошли, завтра тяжёл день будет.

Не успели гости проснуться, как их тут же позвали к князю. Он встречал их в гриднице за накрытым столом. Представления не получилось. Князь тут же усадил их за стол. Кошка всё же успел сказать, что молодой князь Александр и его жена Анастасия приглашают князя Ивана Даниловича и княгиню на Благовещение к ним в Тверь. Князь, прежде чем ответить, прикинул, что свой отъезд мог обозначить для баскака как выезд на полюдье. Кочева с интересом посмотрел на него.

— Хорошо! — ответил князь. — Будем! А пока, дорогие гости, попотчивайтесь с дальней дороги.

И отроки тотчас налили тверичанам в кубки заморские вина. Гости переглянулись. Их лица выражали удовлетворение. Ещё бы! Согласие получено! Вот только как быть с подарками? Хотелось как-то прилюдно их вручить. Александр Романович, грузный, представительный мужчина, попытался прояснить это дело. Но его перебил князь:

— Этим пусть займётся Миняй!

Бояре много слышали о нём, главном княжеском казначее, и перечить не стали. Иван Данилович поднял кубок:

— Выпьем-ка за вашего князя!

И пошло, и поехало. После третьего кубка, когда в душе появилось горячее желание высказаться, поднялся Александр Романович. Пухлыми пальцами он отбросил назад волосы и заговорил грудным басом:

— Князь! Дозволь слово молвить.

Князь испытующе посмотрел на него. Но кроме довольства на его лице ничего не заметил и кивнул головой.

— Великий князь! — боярин льстил хозяину, назвав его так. При этих словах он даже подобрался. — Я понимаю, почему ты так охотно откликнулся на приглашение. Вот проехал я по твоему городу и увидел, как много тут строится, растут твои слободы. Тебе нужен мир, — он поднял кубок. — Да будет мир между нами. Твоё здоровье, князь! — и, пошатываясь, пошёл целоваться с князем.

Гостей опять угостили так, что они не заметили, как исчез князь. Главным их переговорщиком стал Кочева.

А Иван Данилович мчался к баскаку. Ему очень не хотелось, чтобы тот его в чём-то заподозрил. Увлечённый охотой, Ахмыл встретил появление князя с радостным возбуждением. Переполненный гордостью, он схватил князя за руку и со словами: «Ти смотреть моя добыч!» потащил его к шатру, где складывались охотничьи трофеи.

— Мой добыч! — показал он на кучу сваленных лис, зайцев, куропаток.

С его широкого татарского лица не сходила улыбка. Соболья шуба, подарок князя, была распахнута, открывая русскую луду, златом вытканную. Тоже — княжий подарок. Он был чуть ниже среднего роста, но крепкий, кряжистый мужик.

— Молодец! — князь потрепал его по плечу.

По блестящим глазам можно было видеть, что похвала оказалась весьма приятна баскаку.

Князь посмотрел на Плещея:

— И нам пора?

Тот кивнул. Осёдланные лошади уже ожидали их. А в сторонке толклись сокольничие, ожидая команды. Конюх подвёл князю коня, гнедого жеребца. В скупых зимних лучах его шерсть горела серебром. Он так и норовил вырвать узду, но твёрдая рука князя осаживала разыгравшегося жеребца. Вставив ногу в стремя, он легко вскочил в седло. У татарина конь «родной», меньше княжеского, но мало в чём уступает тому.

— Ахмыл, на ауку пойдём? — спросил князь, глядя сверху вниз на татарина.

Лицо того расплылось в улыбке, как же: князь по-татарски назвал бирюка.

— Лядно, — ответил баскак.

Князь и баскак едут впереди. Сокольничие с птицами поодаль. Бескрайнее поле лежало перед ними, раскинувшись белоснежной скатертью. Искрящийся снег резал глаза, заставляя надвигать на лоб косматые шапки. Приложив ладонь над глазами козырьком, князь стал оглядывать местность. Заметив небольшой холм, он направил к нему коня.

Глаза баскака оказались зорче.

— Князь! — воскликнул он, — тама! — и показал куда-то в сторону.

Иван Данилович прищурил глаза и увидел едва заметные точки. Они двигались поперёк поля.

— Да, Ахмыл, ты прав. Там стая бирюков!

Князь стегнул коня, и все сорвались с места.

Вот он, охотничий азарт, который вспыхивает внутри и, забыв обо всём на свете, заставляет нестись вперёд сломя голову. «Лишь бы не ушли», — бьётся мысль у каждого охотника. Кони шли галопом, выбиваясь из сил. Но их седоки в азарте нещадно работали плетьми. Маленький юркий татарский конёк не уступал княжескому. Его ноги мелькали так часто, что порой, когда взбивался снег, казалось, будто он летит по воздуху.

Наконец, охотники приблизились настолько, что серых можно было рассмотреть. Они шли не спеша, опасности ещё не заметили. Впереди здоровый, матёрый волчище. Сразу можно было догадаться, что это вожак. Всадники остановились. Князю и баскаку посадили на рукавники птиц. Звери почувствовали что-то неладное, и стая, как по команде, вдруг остановилась. Вожак отбежал в сторону и поднял вверх голову. А затем неожиданно рванулся вперёд, за ним вся стая. Стало ясно, вожак учуял опасность и повёл стаю за собой. Впереди, у горизонта, виднелась тёмная полоса. Это был лес.

— Пускайте! — заорал сокольничий.

Князь бросил поводья, приподнял левую руку и сорвал с птицы колпачок. Беркут, почувствовав свободу, тяжело взмахнул крыльями, да так, что князю пришлось прятать голову. Видя, что князь пустил беркута, это сделал и баскак. Все, не отрывая глаз, наблюдали, как птицы набирали высоту. И вот они уже не машут крыльями, а медленно парят в вышине, выбирая себе добычу.

Приостановился и бег волков. Звери, почувствовав, что погоня отстала, как-то успокоились. А вот сверху опасность они ещё не чуют. Охотникам видно, как по спирали опускаются птицы, потом камнем ринулись вниз и, вцепившись в спину добычи, железным клювом начали долбить голову. От страха жертва ускорила бег, стремясь этим избавиться от врага. Но бившая из ран ключом кровь привела к потере сил. Постепенно бег зверя замедлился. Он начал ковылять, чтобы вскоре свалиться, орошая белоснежную скатерть алой кровью.

Когда охотники подскочили, птицы гордо восседали над жертвами. Баскак радовался. Его радость передалась и князю. Она у него была двойной. Он понял, что приезд тверских посланцев для баскака будет тайной. И он не мог не радоваться, что его птица добыла бирюка. Князь не очень тяготел к охоте. Но вот добыча была ему приятной, только он удивился тому, что оба беркута почему-то не осмелились напасть на вожака. Птица, а в силе разбирается.

Возвращались все в приподнятом настроении. А на стойбище уже готовились к встрече. На вертеле томились косули, зайцы, куропатки и прочая живность. Выставлены кубки для холодного медка. Поднимая его, князь на мгновение задумался: а как там с гостями? Хотя понимал, что Кочева не подведёт.

Князь был прав. Василий знал своё дело. Тверские бояре от вчерашней попойки проснулись только к обеду. Спросив у Кочева, где князь, надо же было с ним проститься, отблагодарить за такую тёплую встречу, к своему удивлению узнали, что они с ним простились ещё вчера, когда собирались уехать. Но... Бояре были в смущении. Что подумает князь? Василий их успокоил:

— Разве вы не русские люди? Как же по-другому встречать таких дорогих гостей?

Они успокоились и заторопились с отъездом. Даже стали отказываться от обеда, показывая на окна, что скоро солнце скроется за горизонтом. Хитрый Кочева с ними согласился и сказал, что раз так получилось, надо бы зайти к княгине и проститься с ней. Бояре согласились. Омыли опухшие лица, принарядились.

Елена принимала их в гриднице.

Молча выслушав приветствие бояр и полагающую по случаю лесть, она тихим голосом попросила их отобедать с ней. Гости не могли ей отказать. Также и в питье. Княгиня только помочила губы в вине, заставив их осушить кубки. Уезжали они, когда на город опустилась темень. Тверичан опять отнесли в кибитки. Люди Кочева проводили их до Тверской слободы.

Возвращение бояр Александр ждал с нетерпением. Мало ли что Иван Данилович дал когда-то согласие на посещение Твери. Но прошло время, всякое могло случиться. Бояре поведали всё, не таясь. Александр принимал их в гриднице. Готовясь к встрече с московским князем, он сильно её обновил. На стенах появились дорогие восточные ковры, немецкие канделябры. Цветные стёкла, взамен обычных, в сочетании с коврами делали помещение каким-то сказочным. Дубовая, грубой работы, мебель заменена на новую мебель, венгерскую, более изящную. Кроме ковров стены украшали головы медведей, бирюков, оленей вперемежку с дорогим оружием. В общем, в гриднице соединился вкус Запада с восточной роскошью.

Александр внимательно слушал бояр, изредка поглядывая в сторону своей молодой жены, которая находилась в некотором отдалении от него, как бы подчёркивая этим, что в дела мужа она не вмешивается.

— Так, значит, князь встречал вас ночью? — уточнил он сказанное.

— Да, да! — враз подтвердили они.

— И подарки не смотрел?

— Не смотрел! — ответили они.

Князь начинал заводиться:

— И уезжали ночью?

— Ночью, ночью! — опять подтвердили бояре.

— Так! — процедил князь сквозь зубы и нервно вскочил. — Заелся москвитянин.

Он расценил действия Ивана Даниловича как неуважение к нему и даже как...

насмешку.

— Ему надо устроить новое Бортенево! — вырвалось у него из груди.

Услышав эти слова, княгиня на мгновение даже побледнела. Но быстро взяла себя в руки.

— Милый! — серебряным колокольчиком зазвучал её ласковый голосок. — А может, он хочет в тайне сохранить ваши встречи?

Бояре переглянулись меж собой. Растерянно посмотрел на них князь.

— А это ещё зачем? — поворачиваясь к жене, спросил он.

— А затем, — губки её расплылись в улыбке, — чтобы не вызвать сомнения в вашей верности Великому повелителю. Вдруг тот подумает о сговоре?

Князь сел и задумался. А по лицам бояр можно было прочитать: «А ведь верно сказано. Хан спокоен, когда князья грызутся меж собой. А тут — дружба. Умён московит, ничего не скажешь. А баба?!»

— Думаю, он и к нам ночью завалится, — уверенно заявил Александр Романович, забрасывая космы на плешину.

Боярин как в воду глядел. Прослышав, что князь московский приезжает к ним в гости, в назначенный срок народ с утра повалил на улицы. Целый день прождали. Да всё зря. Не приехал.

— Обман! — заговорили они под вечер, разочарованные в своих ожиданиях. — Чтобы этот гордец приехал к нам, не в жисть!

Стража закрыла ворота. Галки расселись по местам. И вдруг в ворота кто-то постучал. Властно, уверенно.

— Эй, хто там? — воскликнул стражник, приготовившийся спать до утра.

— Боярин Кочева, — послышалось со стороны.

Это имя хорошо знали в Твери. Страх внезапно овладел стражником: «Неуж сам?». Вместо того, чтобы открыть ворота, крикнув: «Я щас», он побежал к сотнику. Тот, услышав о госте, приказал бегом вернуться и впустить приехавших, а сам опрометью бросился к князю.

Неизвестно почему, но князь не поверил словам боярина Александра Романовича. Он в ожидании томился весь день. Посылал сколько раз дворских, чтобы те проверили подъездную дорогу. Но тех, кого ждал князь, не было. Плюнув в сердцах, он пошёл к себе в опочивальню, оставив надежду на другой день. Князь, стоя перед иконами, совершал вечернюю молитву перед сном, когда неожиданный скрип двери заставил его повернуть голову. Увидя на пороге сотского, сердце ёкнуло: «Что-то случилось!». Но не успел спросить, как тот выпалил:

— Гости!

Князь быстренько, перекрестившись, бросился в сени за сотником. На ходу набросив корзно, выскочил на крыльцо. А на дворе уже властвовала темнота. Александр посмотрел по сторонам, чтобы кого-нибудь послать за факелом, но рядом никого не было. Пришлось самому возвращаться в хоромы за факелом. Пока его нашёл, сотник тем временем уже открывал ворога, впуская запоздавших гостей. Когда князь вновь вернулся на крыльцо, подняв факел, увидел, что во двор въезжают какие-то люди. Их немного, от силы человек десять. Но по виду то были кметы.

Один из них спрыгнул с коня, бросив узду подбежавшему сотнику, и, легко, пружинисто прыгая через ступеньки, стал подниматься по крыльцу. Князь стоял растерянный, не зная, куда сунуть огнище. На его счастье, высыпала дворня, и он, обрадовавшись, сунул факел первому из них. Тем временем, раздвигая дворню рукой, гость подошёл к князю. Ростом он был на полголовы ниже хозяина, но широк в плечах, и чувствовалось, что налит силой. Он обнял князя и даже легко, дружески приподнял его.

— С прибытием! — произнёс хозяин.

Они расцеловались.

— Будь здоров, друже! — ответил Иван Данилович, держа хозяина за плечи. — Извини, что припозднились, — сани подвели, — сказал он, не вдаваясь в подробности.

Александр слегка улыбнулся, вспомнив слова боярина. В это время на крыльцо поднялась княгиня. Александр расцеловался и с ней. Забыв только что мучившие его обиды, хозяин вдруг почувствовал, что московиты довольно дружески к нему расположены. Это подняло ему настроение. Он сам открыл перед ними двери, приглашая в хоромы. В сенях, остановившись, сказал:

— Хочу попотчевать вас с дороги, — и поглядел на Ивана Даниловича и Елену.

Те переглянулись, и княгиня ответила:

— Князь Александр, я устала с дороги, давай отложим до утра.

Её поддержал и муж. Князь как-то сник. Иван Данилович с улыбкой, дружески хлопая хозяина по плечу, сказал:

— Не печалься, друг мой, завтра догоним. А Елена, — он кивнул на жену, — правду сказала. Давай всё начнём, как ты задумал, с утра. Только прошу тебя — не выноси это со двора.

— Ладно, — согласился Александр. — Пётр, — позвал он зевавшего дворского, — покажи людям князя их покои.

Когда князь развёл дорогих гостей по их опочивальням, он зашёл к жёнушке. Та не спала. Она сидела перед зеркалом и расчёсывала роскошные волосы.

— Ты? — удивилась она, видя на пороге супруга, и вопросительно посмотрела на него.

— Прибыли! — сообщил князь.

— С женой?

— Да. Но кто его сопровождает!

— Что, много народу?

— Да что ты, всё наоборот. Выглядит, как бедный боярин. Интересно, — добавил он, вспомнив свои подарки, — что он нам привёз?

— Многие говорят, что он жадоба, — рассмеялась княгиня, — и страшный. На козла похож.

— Утром увидим, — философски заметил муж, сбрасывая корзно.

Насчёт подарков тверской князь беспокоился зря. После возвращения с той непредвиденной охоты, на другой день Иван Данилович с Миняем поехали в Кузнецкую слободу к Петрухе, лучшему кузнецу на всю слободу. Оставив за оградой коня, князь и Миняй вошли во двор. Навстречу им бросился большой черно-белый кобель.

— Пшёл! — Миняй бросился защищать князя.

В это время, услышав остервенелый лай, в дверях показался здоровый мужик.

Нагнув голову, он вышел наружу.

— Никак княже! — удивился он и заорал на кобеля, да так, что тот, поджав хвост, убежал за угол.

Хозяин пригласил нежданных гостей зайти в светлицу. Вдоль окон стоял тяжёлый, грубой работы, дубовый стол с такими же ослонами. В углу находился небольшой иконник с лампадой. У тыльной стены стояло несколько кряжистых, украшенных коваными узорами, сундуков, да на стене висели полки с посудой.

— Дело есть, Петруха, — сказал он.

Пётр послушно отставил сосуд и, глядя на князя, стал теребить густую, чёрную бороду в ожидании, что он скажет.

— Я приглашён к одному князю и хочу ему подарить меч. Но чтобы он был не как все, а смог бы показать величие Московского княжества.

Пётр усмехнулся, покачал мохнатой головой. Толстыми заскорузлыми пальцами почесал грудь. Он явно обдумывал, что сказать князю. Тот терпеливо ждал, в душе радуясь серьёзности этого мастера.

— Ну что, княже, — загудел он, — надоть, такмо скуём. Но токмо басу навесть, тута никак фрязин потребуется, — кузнец виновато опустил голову и исподлобья взглянул на князя, — нужен будет и кожевник.

Князь понял — надо сделать и ножны.

— Кого назовёшь? — промолвил князь.

— Миколу, — прогудел Пётр, — а из кожевников — Ивана.

Сделка состоялась. Меч князю очень понравился. Каменья фрязин умело расположил как на рукояти, так и на ножнах. Подобрал Иван Данилович к нему и пояс сердоничный с золотой оковкой. Да шубу соболью. Царский подарок. Пусть знают. Анастасии — монисто из дорогих каменьев, где посредине горел алмаз, величиной с голубиное яйцо, он один перевесит все подарки тверского князя.

Утром княжеские отроки, разодетые, как павлины, постучали в дверь гостевых опочивален. И вот идут по переходу московские гости, князь, княжна и боярин Кочева с подарками, в сопровождении отроков. Ожидавшие их слуги распахивают двери, и перед очами гостей предстаёт тверской князь с княгиней. Она держит поднос с кутырем и солью. Взор Ивана Даниловича уставился на поднос: такое он видит впервые. Что же ему с этим делать? Хорошо, рядом Елена, которая шепнула: «Отломи кусочек, помокни в соль и надкуси». Он быстро это проделал и посмотрел в глаза княжны. Взгляды их встретились. Усилием воли он отвёл взгляд, как будто что-то неведомое его обожгло. Такой женской красоты он ещё не встречал. Склонила голову и Анастасия. От Александра не ускользнул этот момент, и он отреагировал на это гордой улыбкой за свою жену. А женское сердце Елены сжалось от плохого предчувствия. Скоро всё вошло в нормальное русло, и московский князь вручил подарки.

— Прими, друже князь, поделку московского мастера, — и передал меч Александру.

Если бы в гриднице не горело столько свечей, она всё равно бы засверкала разными цветами от тех каменьев, которыми был украшен этот меч. Глаза князя Александра загорелись радостным огоньком.

— И ещё, — Иван Данилович набросил шубу ему на плечи, сказав: — пусть она, — он провёл рукой по атласной шерсти, — тебя всегда согреват.

Александр расплылся в улыбке.

— А это, — он взял шкатулку у боярина и подошёл к княгине, — царица ты наша! Прими от... — он хотел сказать от раба твоего, но вовремя сдержался, — нас этот скромный подарок, — и достал из шкатулки монисто.

Алмаз в нём горел, как маленькое солнце. Все ахнули. Подавая подарок, рука князя невольно соприкоснулась с её рукой. Ему показалось, что между ними проскочила искра. И в то же время этого мгновения хватило ему, чтобы ощутить шелковистую нежность её кожи. И он почувствовал, что в его сердце зародилось какое-то, ещё не понятное ему чувство. Не осталось это мгновение незамеченным и ею. Белоснежное её лицо покрыл румянец, отчего она стала ещё прекрасней. Муж, что-то уловив, посмотрев на неё молящим и в то же время расстроенным взглядом, отвернулся. Произошло какое-то замешательство. Но Александр быстро нашёлся, пригласив гостей к столу.

Не зря тверской князь столько времени готовился к встрече с московским князем. Убранство одного стола чего стоило. Нет здесь привычных кубков, кружек. А стоят, как вой на страже, хрустальные бокалы из тонкого стекла, за которые боязно браться руками. А каких только бутылиц нет: и плоские, и раздутые. А сколько фруктовой заморской диковины: и ананасы, и бананы, и финики, и апельсины... Не пить, не есть их надо, а смотреть, словно перед вами волшебная картина. А о русском богатстве и говорить нечего. Какие тут осётры да белуги, стерляди, но это уже не в диковинку. И всё говорило о том, что хозяин хотел показать гостю своё расположение. Да и разговор он завёл о том, что не надо вспоминать прошлое, а надо помнить одно: корень-то у них один. И жить надо по-родственному. А если им объединиться, то они любому шею сломают! Ухмыльнулся московит, спросил:

— Кому же ты хочешь её сломать? Уж не о... ты помышляешь? — назвать кого, не захотел, ибо тут сидели разные люди, ещё и донести могут, но большим пальцем показал через плечо на юг.

Александр его понял. Взбодрённый не то выпитым, не то чтобы показать соседу свою храбрость, вызывающе сказал:

— Да хоть его.

Но тут зазвучал серебряный голосок Анастасии.

— Милый, — она повернулась к мужу, — хватит мужских разговоров, повеселим лучше гостей дорогих, — и взглядом приказала дворе кому позвать толпившихся за дверьми скоморохов, дударей.

В огромной гриднице есть где разгуляться весёлой публике, и она заполнила помещение. Иван Данилович поощрительным взглядом посмотрел на Анастасию, оценив её ум. Та ему только улыбнулась. «Какая прелесть!» — чуть не сорвалось у него с губ. Он вдруг почувствовал себя семнадцатилетним юношей, и ему захотелось вместе с этой смешной публикой выкинуть коленце, да не одно. Елена еле удержала загоревшегося мужа, поняв вовремя его желание.

Застолье продолжалось до самого вечера. Но оставаться на ночь москвич не захотел, ссылаясь на то, что у него срывается полюдье, и ему надо вернуться в Москву. Попросив князя не беспокоиться с проводами, глубокой ночью он отбыл домой.

То, что Алим назвал «куренью», была полуземлянка. Два тусклых оконца создавали в ней полумрак. У оконцев — дубовый лежак со шкурами. В углу над головой — иконка с ликом Божьей Матери. У тыльной стены находился очаг, пред ним стоял стол с ослонами, на северной стене — поставец да оружие всякое. У входа — вешало с одеждой.

Вдвоём они втащили хворого и уложили на хозяйскую одрину. Алим, несмотря на возраст, глаз имел острый. С плошкой в руке, где горел огонёк, он стал рассматривать больного. Задрав веки, долго что-то глядел в глазах.

— Ну, напужал ты мня, братец, — старец посмотрел на Митяя, — думал, тово... не жилец.

— Что, будить жить? — обрадованно спросил Митяй.

— Будить, будить, — почему-то недовольно пробурчал Алим и добавил: — Бог его знаить. Труден ён. Хворость его тяжела.

Митяй присел в ногах у больного и посмотрел на него, точно проверяя слова Алима.

— Чего рассупонился, ступай за чурбаками, — проворчал хозяин, ища на полках хапы.

Накинув старую шубейку, Митяй метнулся к двери. Вернулся он с огромной охапкой дров и положил у очага.

Пока он ходил, дед Алим из медвежьего сала с желчью, разбавленного настоем каких-то трав, натирал тело больного.

— Пади сюды, — позвал он Митяя, видя, что тот освободился, — держи, — и подал ему шерстяной лоскут. — Три-ка, — приказал он, кивая на больного.

А сам пошёл к очагу, где лежала крупная галька.

Парень тёр, а сам смотрел, что делает хозяин. Увидев, как дед, положив гальку в очаг, стал её обкладывать чурками, он догадался, для чего тот это делает. «Щас за водой пошлёт», — подумал он. И как в воду глядел. Выкатив из тёмного угла бочку на середину землянки, дед попросил Митяя таскать с проруби в неё воду. Митяй осторожно шёл по реке к проруби. Булькаться в холодной воде он ой как не хотел. Но лёд тут был крепкий. Несколько бадеек хватило, чтобы наполнить бочку до нужного уровня.

Митяй знал эту процедуру. И когда камни раскалились, он побросал их в бочку. Старик одобрительно крякнул и пальцами пощупал теплоту воды.

— Вокат! — сказал он.

И они бережно опустили больного туда.

— Даржи парня, — сказал дед, — а то утопнет.

А сам полез в погребец, который оказался прямо в курени, и достал оттуда сосуд с какой-то тёмной жидкостью. Её-то он и стал заливать в бочку, размешивая рукой. Митяй удивился: «А чё сразу не налил», но спросить не решился.

— Глыбжи опусти, — сказал дед.

Митяй опустил его до носа. Дед, скинув рубаху, обнажил своё вовсе не хилое тело, покрытое седыми волосами. Он начал больного массажировать, покрикивая:

— Повертай! А ще!

Процедура длилась довольно долго. Дед был неутомим, хотя пот бежал с него градом.

— Кажись, хватить, — сказал он и велел вынимать парня.

Дед помог Митяю донести больного до лежака. Обтерев, вновь намазал его мазью. Обернув холстом, закрыл несколькими шкурами.

— Ён пить запросит, дашь ему енто, — и, сняв с полки сосуд, поставил его на стол.

За долгое время Митяй впервые услышал голос больного:

— Пить.

Эти процедуры продолжались долго. Только дед менял состав лекарств. Часто он заставлял Митяя крошить свежие еловые ветки и закладывать их в бочку. Когда больной попросил есть, дед сказал:

— Нужна свежа кров ведьмедя.

Митяй посмотрел на него удивлёнными глазами. Дед ухмыльнулся и куда-то вышел. Вернулся вскоре, держа в руках две рогатины. В душе Митяя защемило. На медведей он не ходил. Но хозяин так возится с этим парнем, что ему нельзя было ни в чём отказать. Что же делать? Помог Алим.

— Ты чё, Митяй, испугался?

Он почувствовал, что парень вмиг изменился, увидев рогатины.

— Да ты чё, Алим, я... да нет... тово.

Деда не провести. Он подошёл к нему, положил руку на плечо:

— Тебе, Митяй, придётся счиниться. Я тоже один-то щас стал стеречься. А раньше... Я тя научу.

Вышли они затемно. Алим шёл широким размашистым шагом. Сказывалась выучка. За ним, след в след, шёл Митяй. Он нёс рогатины и шест. Когда подошли к реке, парень передёрнулся. Ещё свежа была в памяти его купель. Но дед шёл уверенно, выбирая дорогу по снегу. Митяй тут же смекнул, где лежит снег, там лёд толще.

Поднявшись на крутой берег, Алим присел на поваленной берёзе отдышаться.

— Да, — покачал он головой, — бывало, забежишь и дальше попрёшь. Так тоть, — и вдруг он переменил разговор, — не забудь, чё я те говорил. Соберись в кулак и зри. Ежли ведьмедь выскочит и на тя преть, метнись в сторону. Зверюга, знай, ловок. Это он на вид такой нескладный, а на деле шустр. Но больше они ходют на задних лапах. Вот тут ты сам будь ловким.

Дед встал:

— Глянь!

Он полусогнул ноги и покачался на них.

— Дай! — и указал на рогатину.

Взяв её, он принял стойку: левая рука впереди, правая почти на конце рогатины, ноги полусогнуты. И вдруг он бросается вперёд, выбрасывает резко рогатину, досылая её правой рукой.

— Эх! х! х! — раздаётся его резкий крик.

— Да, — качает Митяй головой, — вот те и старец.

Дед только усмехнулся.

— Пошли, — сказал он, углубляясь в лес.

Это было царство огромных, просто гигантских елей. Их кроны так широко разошлись, что казались вторым небом над головой. Тут была вечная темнота. Но идти было легко. Редко встречался поверженный великан, преграждавший дорогу). Митяю казалось, что это самое медвежье место.

— Слышь, Алим, а как мы донесём кровь? — догоняя его, спросил Митяй, сгибаясь перед очередной огромной веткой.

— Тык карман-то у тя есть? — смеётся дед.

— Шутник ты, старый! Никак ведьмежонка добывать будем.

— Нуть, с догадкой, — дед приподнимает ветвь.

Но скоро лес изменился. Ели начали мешаться с берёзой, кустарником. Идти стало гораздо труднее. Переходя очередной овраг, дед вдруг остановился и стал озираться вокруг себя.

— Тык, обождь. Кажись, тута.

Он пошёл осторожно по краю оврага. Его настороженность передалась и Митяю.

Он почувствовал вдруг, как потяжелели ноги. А тут ещё из-под куста вырвалась лиса. Митяя бросило в пот.

— Не отставай, — прикрикнул Алим, — тута! — возвестил дед, поворачиваясь к парню.

Он подождал Митяя и взял у него шест Наверху, почти над их головами, зияла какая-то дыра. Дед покрутил головой:

— Неловко тута брать.

— А что, они тута есть? — топчет Митяй снег.

— Есть, а куды им деваться. Но тута не будем брать. Пошли!

Они прошли мимо этой дыры, на которую парень смотрел с большой опаской. Он даже обошёл её сторонкой. Продираться сквозь кусты, по пояс в снегу, пришлось долго. Наконец Алим остановился, вытирая со лба пот. Он вновь забрал у парня шест и снова пошёл. Пройдя несколько шагов за ним, Митяй увидел поваленную сосну, а под ней дыр/, похожую на ту, которую уже видел.

— Тссс, — дед повернулся к парню и приложил палец к губам.

Митяй понял, что охота началась. Опять появилась тяжесть в ногах. Не говоря ни слова, рукой дед показал парню его место.

— Ага! — как-то машинально вырвалось у Митяя.

— Тсс! — пригрозил сердито ему старик, начиная шестом шуровать дыру.

Послышалось недовольное ворчание. Дед глянул в сторону Митяя и закивал головой, мол, есть там зверюга. И снова принялся беспокоить зверя. На этот раз хозяину не понравилось, что его так настырно тревожат. Он взревел, и в дыре показалась голова, а вскоре и сам зверь. Дед едва увернулся. Медведь, встав на задние лапы, пошёл на Митяя, стоявшего на его пути. Он дико ревел, махая лапами.

Мурашки бежали по спине Митяя. Но он стоял, выжидая удобного момента. Из головы всё вылетело. Единственно, что он повторял: «Господи, помоги!» Зверюга всё ближе и ближе. Какое желание бросить эту рогатину и задать стрекоча. Но дед говорил, что медведи бегают быстрее. Догонят и порвут.

Вот он, рядом! Господи... Митяй делает выпад. Рогатина упёрлась в ведьмедя, но он взревел ещё сильнее. «Жив, гад! — мелькнуло в голове парня. — Что делать?» И вдруг он вспомнил, как его учил дед. Он выдернул рогатину и вновь всадил зверю в грудь. И тут ему показалось, что медведь сейчас кинется на него, и бросился наутёк. Митяй не знал, сколько времени бежал. Когда выдохся, остановился, чтобы перевести дух. И его поразила тишина. Никто, оказывается, его не преследовал.

— Тьфу! — вырвалось у него из груди.

И он повернул назад. Долго шёл по следу, прежде чем вышел на деда, который свежевал медведя.

Митяй подошёл с опущенной головой. Дед, не оглядываясь, проговорил:

— Ну и ведьмедя ты завалил. Я туть таких видеть не видывал. Возьми мою котому и пошарь там, — он показал зализкой на берлогу, — ведьмежат.

Парень опрометью бросился исполнять его веление, с радостью понимая, что тот простил его трусость. Призывая на помощь Божью Мать, Митяй полез в берлогу. Он нашёл их, забившихся у дальней стенки. Медвежата урчали, огрызались, пробовали даже кусаться, когда парень заталкивал их в котомку. Когда вылез, сообщил:

— Я двоих тама взял!

Дед ничего не ответил. А кончив свежевать, сказал:

— Ты дрями сбери, дулму готовить будем.

Митяй озадачился: «Чё за дулма?» Но, подумав, что раз дрями надо собирать, значит, еду будем готовить, и бросился в лес собирать сухостой.

Митяй не ошибся. Когда от сушника осталась одна горячая зола, Алим, нарезав тонкие ломти медвежатины, бросил их на жар. Митяй уплетал мясо за обе щеки, похваливая деда. Когда насытились, Алим, поднимаясь, сказал, что пора собираться.

— А ето? — Митяй кивнул на медвежью тушу.

— Щас, — ответил Алим.

Углубившись в лес, он срубил две мощные ветки ельника. Когда возвратился с ними, Митяй понял, что ему опять придётся тащить «волокуши». Так оно и вышло.

Приближаясь к жилью, Митяй увидел хворого, который выбрался из курени и стоял, прислонившись к дереву.

— Дед! Смотри! — радостно завопил парень.

Дед, согнутый в три погибели от груза, приостановился и, увидев больного, улыбнулся. Митяй бросился было к больному, но дорогу преградила псина. Дружбан грозно рычал.

— Не бойсь, он не тронет, — с улыбкой проговорил больной и приказал Дружбану сидеть.

Когда прошли порывы радости, Митяй сказал, повернувшись к деду:

— Ты смотри-ка, Алим, наш-то хворый на поправу пошёл. Силёнка появилась, сам выполз, помочь хочет, — и засмеялся.

Дед перекрестился:

— Слава те, Господи.

— Ну, дедусь, поднял-таки. А я, признаться, уж больно опасалси.

— Дык ты дюже не радуйся, — делая лицо строгим, проговорил Алим, — хворь надо до конца выгонять из тела.

Он снял с плеч груз, распрямился, помахал руками, потёр спину.

— Как кличут тя? — Алим посмотрел на больного.

— Андрей, — ответил парень. — Где я? — и поочерёдно оглядел незнакомцев.

— Тыть? Да на алимовом отоке.

— Где? Где? — переспросил Андрей.

Митяй как-то весело посмотрел на старика, поддёрнул порты, по-мальчишески дёрнул носом:

— Да на острове. У казака. Он, — Митяй показал на Алима, — казак. И я казак. Мы свободные люди. У нас нет ни боярина, ни князя. Есть, правда, атаман. Но его выбирают казаки. А ты кто будешь?

В голове Андрея мелькнуло: нет бояр, князя — значит, они их не очень жалуют.

— Да я сын... конюшего. Князья поссорились, подожгли хоромы. Ну... я и сбёг.

— Ааа! — понятливо протянул Митяй. Потом, ударив себя в грудь, сказал:

— Я — Митяй, а он, — парень кивнул на хозяина, — дед Алим. Он тя...

Но Алим не дал ему договорить, а попросил спуститься в курень и принести большую миску, меч, висевший на стене, и братину со стола.

По возвращении ему последовало очередное задание: достать медвежонка. Дед ловко отрубил ему голову и слил в миску кровь. Положив тушку на землю, он почерпнул братиной ярко-красную жидкость и подал её Андрею.

— Пей! — голос его был строг.

Андрей безропотно подчинился. Сходив в землянку, дед принёс в братине какую-то жидкость. Пришлось Андрею «закусить» и ею.

— Таперече иди дрыхнуть.

Спал Андрей как убитый почти сутки. На завтра всё повторилось со вторым медвежонком. После такого лечения Андрей поздоровел на глазах.

А тем временем незаметно подкралась весна. Занятые с утра до вечера делами, они не замечали, как на южном обрывистом берегу забурел снег и зазвенела серебряным колокольчиком чистая, как слеза, капель. За ночь кайма берега обрастала прозрачными сосульками, и он походил на белоснежную кичку с ценной из крушеца подвеской.

В один из этих дней нежданно-негаданно налетел ураганный северный ветер. Он принёс на своих бушующих крыльях чёрную, как смоль, тучу. Снопами повалил снег. Но любое начало имеет конец, пришёл он и для тучи. Улетела она дальше, оставив после себя серебром покрытую землю да крепкий морозец. Казалось, вернувшаяся зима решила не уходить, разукрасив своё белоснежное покрывало алмазным блеском. Она заставила и солнце смотреть на землю с голубого небосвода каким-то извиняющим взглядом.

Утром Алим сбегал по малой нужде во двор в одном исподнем, вернулся и сразу к очагу, подставив огню мозолистые ладони и пальцы в трещинах. Немного отогревшись, он прошаркал к одрине, где спали парни.

— А ну подымась! — и стал теребить их за плечи.

Митяй, протирая глаза, глянул на оконце:

— Чё, светат?

— Светат, светат, — ответил Алим, собирая еду на стол.

Парни соскочили, сбегали на улицу и, побрызгав лица водой, готовы были садиться за стол. Но Алим своей привычке не изменял. Как обычно, он подошёл к иконе и стал вполголоса говорить:

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, молитв ради Пречистой Твоея Матери и всех святых, помилуй нас!

Парни подхватили:

— Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе! Аминь! — и усаживались за стол.

Закончив утреннюю трапезу и поблагодарив Господа, Алим, глядя на парней, сказал:

— Нуть, пойтить надоть на реку, волокушу вытащить. Зазуля пока по верху идеть, улов должон быть дюже хорош.

Ребята быстро оделись и двинулись за Алимом.

Старец не ошибся. Когда начали тащить сеть, она была забита рыбой. Мокрая, холодная сеть да мороз сказывались на работе. Если привычные крючковатые пальцы Алима ловко высвобождали зазюлю, то у Митяя и Андрея так не получалось. Особенно у Андрея. Он частенько, чтобы отогреть, запихивал пальцы в рот. Но упрямо не бросал работу. Митяй попытался остановить его, считая, что такая работа может повредить его выздоровлению. На что тот, с укоризной глядя на друга, сказал:

— Митяй, я ся гораздо лучше чувствую, когда... — он пошевелил плечами, — разомнусь.

Поддержал Андрея и Алим:

— Пущай работает, — сказал он, — только смотри, чтоб всё пил, чё я те даю.

Андрей приложил руку к груди:

— Всё пью. Ты мой второй батька.

Эти слова так растрогали Алима, что у него заблестели глаза. Да, этот парень входил в его очерствевшее сердце. Поэтому деда резануло, когда он нечаянно подслушал разговор Андрея с Митяем. Андрей высказал предположение, что они загостились у Алима, и что отец Митяя, наверное, их заждался и сильно тревожится. Митяй, конечно, скрыл от друга, что ему не очень хочется уходить от Алима. Чего греха таить, здесь сытая жизнь: мяса, рыбы вдоволь ешь. Да и хлебец в достатке. А отец... ну что отец, он ведь не дитя какое. Но разве это скажешь? Он отговаривался тем, что Андрею надо долечиться.

Да и Алиму не хотелось отпускать ребят уж больно добрые попались. Но понимал, что им, молодым, жизнь здесь кажется тусклой, безрадостной. Раньше ему нравилось быть одному. Но вот эти двое ворвались в его жизнь, и сейчас ему было трудно с ними расстаться.

Однажды, когда Митяй переправился на противоположный берег пострелять птицу, Алим и Андрей поднялись наверх и сели на поваленное дерево. Они просидели какое-то время молча. Андрей следил за какой-то серой птахой, которая деловито скакала по земле и изредка что-то клевала. А Алим задумчиво смотрел куда-то вдаль. То ли он вспоминал прожитые годы, то ли думал, удастся ли ему увидеть следующую весну. Бог его знает.

Андрей шевельнулся. Птаха вспорхнула и куда-то полетела. Парень провожал её глазами. Когда птаха скрылась, он с болью в сердце произнёс:

— Домой, видать, направилась!

Кажется, что он сказал особенного, но Алим понял, что парень в душе страдает, думая о доме. Он повернулся к нему:

— Скажи, Андрей, кто ты будешь?

Парень удивлённо посмотрел на деда. Его изумил даже не вопрос, а то, как Алим спросил. Глаза их встретились. И он понял по его взгляду, что уходить от вопроса ему нельзя. Андрей отвёл таза, ибо в груди боролись два чувства: сказать или нет Его молчание по-своему оценил Алим.

— Если тебе тяжело говорить, то не надо, — сказал он и поднялся, чтобы уйти.

— Да нет! Постой! Княжич я! — почти воскликнул Андрей с болью в голосе, — княжич!

— Княжич? — почему-то переспросил Алим.

— Да! — как-то нехотя, точно стесняясь своего положения, ответил он.

— А каких кровей? — продолжал допытываться Алим.

— Стародубский я.

— Стародубский? — дед даже отступил.

— Да, Стародубский, — повторил Андрей.

— И как же ты оказался здесь?

И Андрей принялся рассказывать. Алим, прислонясь к дереву, внимательно слушал его. Закончил же парень повествование такими словами:

— Не знаю, Алим, что и делать: вернуться домой или нет.

Сказав, он посмотрел на деда, но по его обросшему лицу нельзя было узнать, о чём тот думает. Только его глаза светились непонятным огоньком.

— Да нет, сынок, я думаю, возвращаться тебе нельзя. Ну, упадёшь ты в ноги Ивану Даниловичу. Думаешь, он тебе поверит?

— Думаю, поверит!

— Нет, дорогой Андрей, вряд ли. Твой дядька, полагаю, у него побывал и всё свалил на тебя. Кто может правду сказать? Тётка? Но ты сказал, что её зарубил антихрист.

— Так что же мне, Алим, делать?

— Что же тебе делать? — растягивая слова, произнёс Алим. — Но прежде хочу сказать тебе, что я не Алим.

Произнеся эти слова, он посмотрел на Андрея.

— И мы с тобой, парень, одних кровей.

Андрей удивился:

— Так ты?..

— Всеволод Иванович Стародубский! — торжественно произнёс он.

— Да! Вот так встреча!

Они обнялись.

Когда прошли первые минуты радости, Андрей спросил:

— А как же ... Алим?

— Алим, — старец усмехнулся, — чтобы стать Алимом, ой сколько мне пришлось пережить. Моя судьба похожа на твою. И мне, чтобы спасти свою жизнь, пришлось бежать из родного дома. Был я юн, — и полился его рассказ, — попал к казакам, людям, которые отличаются ловкостью, лихостью, умением владеть оружием, конём. Все они — поборники православия и свободы. Для них, — Алим поднял вверх палец, — нет уз святей товарищества! — голос его зазвучал торжественно, а таза заблестели.

— А я слышал, — заговорил Андрей, — что казаки — это разбойники, воры, убивцы.

Алим рассмеялся:

— Дык, — и он опять заговорил казацким языком, — бывало всякое. Купсов встречали, средь них есть дюжа прокудны. Последние порты с тя ссымут. Уж больно жадовые. А нащёт воров, дык знай: деньга на дороге валятся — казак мимо пройдёт. Не его.

— Я вижу... — Андрей запнулся.

Дед понял, в чём его загвоздка, и сказал:

— Зови Алимом, как звал.

— А ты мне не сказал, как тебя этим именем стали называть.

Алим задумался, потом сказал:

— Мы тогда на ладьях в поход ходили. На Трапизунт. В ентом походе я и попал к туркам в лапы.

Андрею так хотелось узнать, как это было. Алим посмотрел вверх. Дневные птицы потянулись к лесу устраиваться на ночь.

— Дык, мы уж тово... стали возвращаться, подходили к берегу. Добра взяли много. Град-то не ждал гостей. Вот дуван и получился хороший. Дуванить собрались, а тут они на коняках. Враз от моря отрезали. Началась сеча. Наказной и кричит: «Други, ко мне!» Мы поняли, что на прорыв ведёть. Но кому-то для прикрытия надоть остаться. Доля пала на меня. Перекрестился я: помоги мне, Боже! И давай рубиться. А их — как муравьёв. Нуть, куды мне их одолеть. Повязали. Вот тогда и кличку дали: Алим. Прожил я у них лёг семь. Домой потянуло. Я с одним купсом и договорился. Узнал он меня. Я единожды ему жисть спас. Ну, взял я каюк. Их много на берегу валялось. Ночью и ушёл в море. Не обманул купес, подобрал. Правда, деньжат содрал безбожно. Оттэда я вернулся к наказному. Узнал он меня. Долю мою отдал. Вот так-то.

— Золотишко-то есть? — чуть не сорвалось с губ Андрея, да вовремя спохватился.

Но тут старик очень удивил парня, спросив:

— Ты хотел узнать, есть ли у меня золотишко?

Андрей покраснел и не знал, что ответить. Сказал за него Алим:

— Вижу, ты честный человек, и совесть твоя цела. Есть. Пойдём, покажу. Я знаю, что ты ничего плохого не замышляешь. Хош, даже отдам. Оно мне без нужды.

— Нет, — опять заупрямился парень.

— Пошли, говорю.

Клад он хранил в глубине острова под корнями могучего дуба, которому давно перевалило за столетие. Но ствол выглядел свежим. Кора нигде не отслаивалась. Это говорило, что он простоит ещё очень долго.

Алим лопатой отковырял землю, руками разбросал её по сторонам и достал небольшой ларец с потайным замком. Когда Алим открыл ларец, Андрей ахнул. В семье Стародубских и сотой доли не было такого богатства.

— Алим, да с таким... — он кивнул на драгоценности, — ты можешь купить любое княжество.

— А зачем мне оно? Я привык к свободе. А разве князь свободен? Он каждый день думает, как бы где-то отхватить кусок и сам боится, чтобы его не убили или не отравили. Он не доверяет даже жене.

— Ну, Алим, ты это загнул, — не согласился Андрей.

Алим посмотрел на него и протянул ларец:

— Бери!

— Но уж нет! — ответил Андрей и ещё покачал головой.

— Ладно, — согласился дед, закрывая клад, — но ты знаешь, где он лежит. Можешь взять его в любое время.

Дорогой он спросил:

— Ты мне не поверил насчёт жены?

Андрей остановился:

— Да судя по моей матушке, она никогда ничего не сделает с моим батяней.

— Это хорошо. А ты знаешь, кто убил Данила Александровича?

— А кто такой этот Данил?

Алим усмехнулся:

— Это отец твоего Ивана Даниловича.

— И кто его убил? Жена?

— Жена.

— А как?

Алим окинул парня с ног до головы, точно видит его первый раз.

— Ты уж немал. И жизнь пора познавать.

Он нагнулся и отцепил от портов зацепившийся сучок. Потом заговорил:

— Молодой и красивый, вроде тебя, — он повернул голову, улыбнулся. – Боярин Кучка стал якшаться с его женой Улитой. Княгиня боялась своего вспыльчивого мужа, но не хотела бросать и боярина. Тогда ей на ум пришло решение убить Данила. Она подговорила боярина, и тот согласился. Видать, нравилась ему бабёнка. Он напал на князя. Но тому удалось вырваться, и он убежал в охотничий дом. Боярин не знал туда дороги, да княгиня надоумила его выпустить княжьего любимого пса, чтобы тот указал путь. Боярин выпустил, и пёс побежал к хозяину. Кучка за ним. Княгиня была права. Князь был там. Боярин и добил Данилу. Когда он вернулся и всё рассказал княгине, та, обозвав его дураком, послала туда вновь, чтобы поджечь дом. Вот так-то, Андрей, живут наши князья. А я здесь — вольная птица. У меня всё есть. Так, если что случится и у тебя будет тяжко на душе, и ей надо будет покой, лучше этого места не найти. Знай, что мой дом это и твой дом.

После возвращения из Твери князя точно подменили. Он всё о чём-то думал, стал раздражён. Старшего сына Семёна, в котором до этого души не чаял, чуть не прибил. Мальчонка взял отцовский колчан и лук, вообразив себя воем, начал в гриднице стрелять по висевшим там головам зверей. Князь крепко отшлёпал сына. На рёв мальчика вбежала нянька, женщина средних лет с добрым, ласковым лицом. Видя грозные очи князя, в страхе присела: «Свят, свят!» — закрестилась она. Таким князя ещё не видела. Иван Данилович нервно прошёл мимо неё и громко хлопнул дверью.

Княгиня, подмечавшая каждый его шаг, решила с ним поговорить. Но это оказалось непросто. Она узнала, что верный княжий подручный Савёл куда-то собирается. Что-то узнать у него было бесполезно. Он был немой. Но даже если бы и говорил, у него и клещами слова о князе не вытащишь.

Давно это было. Ещё до женитьбы князя. Как-то вьюжным зимним днём, возвращаясь из Переяславца, князь увидел у дороги скорченного мальчонку. Он не поленился спрыгнуть с коня и взял его на руки. Мальчонка, бедный, дрожал от холода. Лохмотья плохо грели.

— Ты чей будешь? — спросил он.

Но в ответ тот только замычал.

— Немой? — удивился князь.

Мальчонка закивал головой.

— Нуть, — сказал он и посадил его на своего коня.

Приехав к себе в кремль, князь приказал служке отмыть и одеть мальчонку, накормить и привести к нему.

Когда его привели, он князю сразу понравился. У него был какой-то особый, преданный взгляд. А в чёрных глазёнках горела глубокая благодарность и надежда.

— Хочешь у меня остаться? — спросил князь.

Тот торопливо закивал головой.

— А верно будешь служить мне?

Мальчонка что-то промычал, осенил себя крестом и приложил руку к сердцу, чем несказанно удивил князя. И Иван Данилович взял его к себе отроком.

Среди одногодков он выделялся упорством и отчаянной смелостью. Он не терпел, если кто-то пытался его дразнить немтырем или немым. Вскоре всё это поняли. Князь не забыл найдёныша и как-то поинтересовался у Осипа Уварова, дворского, насчёт мальчика. Осип ухмыльнулся:

— Норовистый отрок. Ему бы язык... Кстати, князь, как мы его назовём?

— А что, вы его до сих пор не обозвали?

Дворский виновато опустил голову:

— Нет.

Князь задумался. Уваров решил подсказать:

— Може, ...Савёл?

Князь, хитро посмотрев на Осипа, промолвил:

— А что! Пусть будет Савёлом.

Незаметно бегут годы. Но они были заметны по Савёлу, который превратился в такого парня, что несколько ребят не могли его одолеть. С каждым годом Савёл всё сильнее доказывал свою преданность князю. Все знали, что где его верный служка, князю опасаться нечего. У него был острый слух, зоркий глаз, твёрдая рука. Княгиня только вздохнула, увидев его широкую спину, и не стала останавливать.

И всё же Елена муженька поймала. После полдника, когда все расползлись подремать, она дождалась мужа, когда тот выходил из едальни, и, стоя на пороге, преградила ему дорогу.

— Скажи, Иван, почему ты меня избегаешь?

Князь посмотрел на неё удивлённым взглядом человека, не понимающего вопроса.

— Ванюша, — сказала она тихо, — скажи мне правду. Ты думаешь о ней? У тебя же с Александром мир.

Лицо князя мгновенно покраснело. Брови угрожающе сошлись на переносице.

Он резко повернулся и, громко стуча сапогами, пошёл к выходу.

Он остановился на первой ступеньке крыльца. Прищурясь. посмотрел на солнце, оглядел двор. От лежавшей у ограды груды снега бежали ручьи. Воробьи весело чирикали, прыгая с ветки на ветку. Под деревом кошка готовилась к прыжку, чтобы схватить воробышка. Но тот оказался шустрым. Кошка осталась ни с чем, и с видом, что она и не хотела его ловить, побежала к скотному двору, где уж обязательно споймает мышонка. Князь рассмеялся и решительно, шагая через двор, направился к воротам. Какое-то время постоял в раздумье, выбирая, куда пойти: в немецкую слободу к немцу Себастьяну или проведать митрополита. Давненько у него не бывал. Решил идти к нему, а по пути зайти посмотреть, как строится собор Успения Богородицы. Там работы кипели вовсю: заострились архивольты порталов и закомар. Его окружили строители. Многих он знал: выкупал их в Орде.

— Как живы-здоровы будете? — спросил князь, оглядывая работяг.

— Бог дал да князь помог, живём, — довольно загудел народ.

— Когда молиться начнём? — поинтересовался князь, явно намекая на окончание строительства.

— Скоро и начнём, — раздался чей-то скрипучий голос, — а нуть! — из толпы вышел худенький старикашка в овчине без рукавов.

Князь узнал его. Тогда в Сарае, на рынке, он не хотел его выкупать, старым показался, а просили за него дорого. Но пронырливый Миняй подтолкнул князя: «Бери». Князь послушался. И не прогадал. Все сложные узлы укладывал он, Кирша, так звали этого мастера.

— Поклон тебе, всемогучий князь! — Кирша сорвал малахай и обнажил седую головёнку с редкими длинными волосами, посреди которых поблескивала плешина. — Хочу тя спросить. Ты вот нас испрашаешь, когда молиться будем, а ты глянь, сколь кирпича осталось. А где мягковский камень?

И Кирша, отодвигая толпу, показал небольшую кучу.

— А где мой боярин? — князь крутит головой.

— А вон, вон бежит, — несколько человек показали в сторону бегущего боярина.

Плещей бежал, не обращая внимания на лужи.

Запыхавшийся боярин остановился перед князем.

— Слышь, Фёдор, что народ требует?

— Слышу, князь, слышу. Да вот дороги раскисли, лошади не тянут.

— Парой, парой запрягай, — подсказывают из толпы.

— Будет вам кирпич и камень, а вы уж постарайтесь. Наш митрополит ждёт.

— Эхма, — Кирша стукнул малахоном о землю, — князь, будь спокоен. Русские своих князей не подводют!

— Тогда я пойду, бывайте.

Толпа, словно её разрезали, расступилась, провожая князя склонёнными головами. И он направился к митрополичьим хоромам.

Но не пройдя и нескольких шагов, что-то вспомнил и окликнул Плещея. Боярин, привстав на цыпочки и вытянув шею, пытался через толпу увидеть Ивана Даниловича. Да не позволил рост. Плещей, подняв полы шубейки, бросился к князю. Боярину князь приказал разыскать Кочеву, чтобы тот дождался его.

Хоромы митрополита были недалеко от церкви Иоанна Предтечи. Проходя мимо этого святилища, Иван Данилович остановился и, сняв шапку, перекрестился, низко кланяясь. Митрополичьи ворога были на запоре. Иван Данилович дёрнул за торчавший конец верёвки с большим узлом на конце. Раздался звон колокольчика. Монах, открыв двери и пропустив Ивана Даниловича, сказал:

— Владыка в опочивальне.

Князь остановился и повернулся к нему со словами:

— Что он, болен?

— Да нет, — ответил монах, — слава богу. Хотя чувствует недомогание.

Опочивальня митрополита была просторным помещением с двумя окнами, выходившими на церковь. Слева от входа — платяной шкаф, в дальнем правом углу — широкая резная кровать из морёного дуба. Рядом с кроватью — невысокий столик. На нём стояло разное питие: ключевая водица, квас, разные травяные настойки. Перед митрополитом сидел монах и, держа толстую книгу на коленях, читал её больному. Пётр лежал на спине, укрытый пуховым атласным одеялом. Поверх одеяла — руки с длинными тонкими восковыми пальцами. Князь почему-то обратил на них внимание. В его голове мелькнула нехорошая мысль: лежит, как покойник.

Митрополит услышал его шаги, с трудом приподнял голову.

— А, князь! — тихим, но радостным голосом сказал он.

Затем посмотрел на монаха и что-то шепнул. Тот поднялся и вышел. Иван Данилович поцеловал митрополиту руку и по его жесту опустился на сиделец.

— Прости, князь, — заговорил Пётр, — что не могу тебя по-другому встретить. Хворь что-то одолевать стала.

Он закряхтел и протянул руку к кубку. Князь, опередив его, подал ему питие. Пётр отхлебнул несколько маленьких глоточков. Князь взял кубок и поставил на стол. Митрополит обтёр губы полотенцем, висевшим на спинке кровати.

— Может быть, владыка, прислать к тебе моего лекаря? — князь вопросительно посмотрел на него.

Митрополит улыбнулся:

— Всё решает Господь, сын мой! — и поднял глаза вверх.

— Поэтому Господь и посылает нам лекарей, — с улыбкой проговорил князь.

— Да, — как-то неопределённо протянул Пётр.

— Идя к тебе, батюшка, зашёл я на возведение храма. Скоро отведёшь там первую службу.

Митрополит посмотрел на него с глубоким сожалением. Потом заговорил:

— С Тверью-то мир?

Вопрос был неожиданным, и князь как-то странно взглянул на владыку.

— Знай, Иване, мы посланы Богом, чтобы удерживать вас от ненужных кровопролитий, — пояснил он.

После этих слов князь машинально приподнял один из кубков, подержал его и поставил на место.

— А что, батюшка, есть и нужные кровопролития? — спросил он.

— Есть, Иване! — голос его посуровел. — Есть. Настанет пора, когда Русь выйдет из-под татарского владычества. Но легко они от своей власти не откажутся.

Митрополит закашлялся, приложив тонкую ладонь к груди. Иван Данилович подал ему кубок. Благодарностью засветились глаза старца. Промочив горло, он вновь заговорил:

— Да, нелегко это будет сделать.

— Когда это будет! — тяжело вздохнул князь. — А сейчас они ой как сильны!

— Сильны, — митрополит оторвал спину от подушки, — но, скажи мне, что крепче: капля воды или кусок гранита.

Князь понял его мысль.

— Но для этого надо, чтобы капель было много, — ответил он.

Митрополит рассмеялся тонким старческим смехом. Затем спустил длинные ноги на пол, прикрыв их одеялом.

— Лежите, батюшка! — князь попытался его уложить.

— Слушай, Иване! Ты правильно меня понял. Но хочу сказать, что Москва соберёт эти капли. Не знаю, доживу ли я до того момента, когда над Успенским собором вознесётся крест. Но с этого мгновения я, митрополит всея Руси, благословляю тебя быть великим князем всея Руси!

Князь встал с сидельца и склонил голову перед митрополитом. Тот своим нагрудным крестом благословил его. Иван Данилович поцеловал руку Петра и сел. Воцарилось молчание. Князь в задумчивости посмотрел в окно. Ему хорошо был виден церковный купол с крестом. На кресте сидел ворон. Иван Данилович невольно подумал: «Вот так вся Русь под пятой вражины».

— О чём задумался, князь? — спросил митрополит.

— Над вашими словами, батюшка, — и повернулся в сторону старца.

— Я так и подумал, — сказал Пётр и тоже посмотрел на окно. Может быть, он в это время мысленно молился, прося о чём-то Всевышнего. Но князь увидел, как ворон, взмахнув крыльями, слетел с купола.

— Вся власть от Бога, — проговорил митрополит, уже глядя на Ивана Даниловича, — по сану всем честь отдавай.

— Вы правы, владыка. Я верю, что ваши слова идут от чистого сердца и вашими устами говорит сам Бог, который повернулся к Руси с вашим появлением. Но мне думается, — в его сознании почему-то всплыла только что виденная картина: чёрный ворон на кресте, — что ваше благословение поможет мне получить у хана почётный ярлык на великое княжение.

Карие глаза митрополита, доселе глядевшие тускло и отречённо, вдруг заблестели. В них будто пробудилась жизнь.

— Тороплюсь я, Иване. Чувствую, деньки мои сочтены.

— Да что вы, владыка! — воскликнул горячо князь. — Мы ещё не раз с вами помолимся в Успенском соборе!

— Помолимся, помолимся, — с какой-то болью в сердце произнёс он.

Князя резанули его слова. Он не то чтобы уважал митрополита, нет, он любил его, как мужчина может любить дорогого ему человека.

— Да, князь, только не надо забывать о своей душе, о её спасении. Я буду молиться за тебя. Ты послушал меня, не стал мстить за брата, съездил в Тверь, оставив месть тому, кто знает все пути и судьбы. Молись и твори милостыню.

После этих слов митрополита князь неожиданно поднялся и нервно заходил по опочивальне.

— Что с тобой, Иване? — спросил митрополит, ногами нащупывая чувяки.

— Прости, батюшка, — Иван Данилович подошёл к старцу, опустился на одно колено и взял его руку. — Грешен! — заявил он.

— В чём твой грех, мирянин? — откуда взялась сила у старца, голос его прозвучал требовательно.

Князь поднялся. Глядя в глаза Петра, заявил:

— В моё сердце вошла жена Александрова. И нет моих сил её вырвать. Знаю, что грешно, но не могу с собой сладить. Стоит она передо мной. Что с собой ни делал, чтобы прогнать её или обойти, не получается.

Митрополит сел, расправил одеяло и подвернул под себя.

— Что сказал — это хорошо. Я помолюсь за тебя, Иване, — заговорил Пётр спокойным голосом, — крепись, сын мой. Знаю, что у такого человека, как ты, что войдёт, то трудно назад вытащить. Крепись, друже. Главное — не сотвори насилия. Тяжким будет этот грех, — митрополит, склонив голову, посмотрел на князя, которого любил всем сердцем.

Митрополит поднялся и, шаркая ногами, пошёл к двери:

— Иди за мной, Иване, — не оглядываясь, сказал он.

В прихожей их ожидал монах. Он вопросительно посмотрел на митрополита.

— Сиди, — сказал ему Пётр.

Князь знал этого монаха как человека рассудительного, начитанного, наделённого даром убеждать людей. И не преминул сказать митрополиту:

— Нравится мне Иоанн, добрая будет замена.

Митрополит остановился:

— Острый у тебя глаз, Иване. Боюсь только, Константинополь не согласится.

Князь прищурил глаза:

— А что, когда я вернусь из Сарая, не навестить ли нам патриарха?

Митрополит рассмеялся. Но его смех перешёл в кашель.

— Батюшка, я мигом, — воскликнул Иван Данилович, повернувшись перед старцем.

Пётр успел схватить его за рукав.

— Не надо, прошло, — сказал он, поняв, что князь хотел вернуться в опочивальню, чтобы принести один из настоев.

Они вошли в узкую небольшую комнату. Там на столе перед окном были выставлены иконы.

— Иване, — торжественно начал митрополит, — это моё творение. Я их выполнил на древе из Афона, изготовленного руками святого монаха Иулия. Я знаю многих русских князей. Но ты превосходишь всех своим благочестием, и я передаю тебе эти иконы. Пришли человека, пусть их заберёт.

Князь встал перед старцем на колени.

— Владыка! — воскликнул он и стал целовать его руки. — Не было и не будет у меня дара дороже этого. И только своими руками я понесу это бесценное сокровище.

Как ни крепился старец, но от этих слов у него на глазах появились слезинки.

Князь поднялся, скинул корзно, посильнее опоясал себя ремнём и, бережно беря по иконе, стал складывать их за пазуху.

— Я, батюшка, понесу их у своего сердца.

Вернувшись к себе, он прошёл в молельную комнату и бережно выставил их на иконостав. Когда вышел из неё — а туда никто не имел права входить, — отрок, поджидавший князя, сказал, что в гриднице его давно дожидается боярин Кочева. Князь заспешил в гридницу, да так быстро, что отрок еле обогнал его, чтобы открыть дверь. Кочева поднялся при виде князя и склонил голову.

— Василий, ты слышал, что пронский князь продаёт сёла?

— Что, с ханом не может расплатиться? — ухмыльнулся боярин.

— Похоже, что так, — ответил Иван Данилович.

— Ты, князь, решил брать? — спросил боярин.

— Ты помнишь слова Иакова, которые очень ценит Пётр: «вера без дел мертва».

Боярин кивнул.

— Сейчас многие поговаривают, что пора освободиться от татарского ига, — продолжал князь, — а как освободиться?

Василий молчал. Он был удивлён разговором, затеянным князем. Раньше он синего подобного не слышал, хотя многие князья не скрывали своих намерений. Боярин уже подумывал, что Ивану Даниловичу нравится такая жизнь. Оказывается...

— То-то! — торжествующе произнёс князь. — Если мы соберём и двинем на Узбека двадцать полков, он выставит против нас в десять раз больше. И чем кончится этот героизм? — и сам ответил: — лишними смертями и новой данью, которая прижмёт смерда к земле в три погибели.

Боярин поддержал князя:

— И тот побежит в Дикое поле.

— Вот-вот! — кивнул Иван Данилович.

— Князь, что я тебе скажу, а ведь копить силу начал ещё твой отец, царство ему Небесное. Мудрый он был человек, когда стал подгребать под себя. Помнишь, как пленил Константина Романовича и отхватил пол княжества Рязанского?

Иван Данилович только усмехнулся, потом сказал:

— А мой брат Юрий?

— Да, да, — поддержал его Кочева, — тоже пленил можайского князя Святослава Глебовича.

— Вот так-то, без особых войн набирается сила. — Князь с улыбкой спросил у боярина: — будем брать эти сёла?

— Будем!

Князь, довольный, рассмеялся:

— Так-то. Галич, Углич, Белоозерье тоже будут наши.

Алим в это утро проснулся раньше обычного. Да и ночь прошла у него прескверно, потому что наступал день, когда надо было прощаться с парнями.

Какое-то время Алим пролежал с открытыми глазами. Потом встал босыми ногами на пол. Парни спали крепко. Андрей лежал на боку, лицом к стене. Митяй разбросал руки. Дед долго, с жалостью смотрел на них, потом зашлёпал к выходу. День только занимался. Над восточной стеной леса показалась узкая розовая полоса. Похоже, солнце приоткрыло один глаз, рассматривая свои владения: не случилось ли чего там. Окружающий лес наполнялся гомоном птичьих хоров. Алим всегда любил эту лесную музыку. Но сегодня было не до неё.

Он спустился к реке, подошёл к ладье. Зачем-то перевернул и проверил каждый законопаченный и залитый шов. Брака не нашёл. Проверил и вёсла. Потом сел на нос ладьи и стал смотреть на реку. Вода была мутной, так же мутно было в его голове: «Уходят хорошие парни, — с жалостью подумал он, — один даже родственник». И тут же задал себе вопрос: хочет ли он в действительности так, бобылём, окончить свою жизнь? У него есть деньги, много. И вдруг что-то одёрнуло его и мелькнула довольно странная мысль: «Уж не думаешь ли ты, старик, составить им братчину?» Он поднялся. И тут в спину ему словно вогнали нож. Боль опоясала поясницу. Старик, потирая её, рассмеялся: «Куды мне за молодыми, — от боли снова присел. — Нет, пусть выбирают свой путь без меня. Вот только Андрей. Допустим, вернётся. А не схватит ли его Иван, да не вздёрнёт на первом суку? Ведь напел, точно напел его дядька московскому князю. Кто за него заступится? Нет. Нет ему пока пути назад. А путь один: в Дикое поле». Ударив себя по ляжкам, он осторожно встал и поспешил к землянке.

Пока Алим предавался размышлениям, парни уже поднялись и собирались в путь. Мешок, который они должны были взять с собой, был весьма тощ.

— Нуть, — промолвил дед, — вы чё не берёте яды, как надобноть. Не дай-то бог, а вдруг татарва клятая, аль вой Ивановы нагрянут. Ну, что делать-то будити?

Он потряс мешковиной.

— Надоть яды-то брать поболе. Вдруг путь проляжеть до Дикого поля. А?

Парни неловко пожали плечами.

— Тыть, — он посмотрел на Митяя, — ступай собаку покорми, да лодку подтяни повыше.

Когда они остались одни, Алим взмахом руки пригласил Андрея сесть рядом.

— Знашь, — произнёс старец, — а ты стал мне вроде сына.

Глаза его заблестели. Андрей растерялся:

— Тогда я... могу остаться.

Алим посмотрел на парня. Что творилось у деда в голове, трудно сказать, только он в раздумье покачал головой.

— Нет. Митяя не бросай. Он те лучше брата. Да и чё те со мной, стариком. Скука. Уж иди своей дорогой. Только тово... пока назад не надоть. Боюсь. Я те говорил, Яван — строгий князь. Не успешь и подумать, как верёвку на шею оденуть.

Эти слова напомнили Андрею и дядькин крик: «Камень на шею и в прорубь!» От такого воспоминания его даже покоробило.

— Так, значит, дорога одна?

— Да. В Дикое поле. Я те говорил, тамо хорошо. Воля вольному. Правда, всяко будить. Мне приходилось обутки... варить. Больше жрать нече было. Вот так-тоть. Атамана слухай. Но и сам тово... поставь ся, чтоб не мыкали. Ты парень здоров, силёнкой бог не обидел. Да и голова твоя светла. Бог даст, сам атаманом будешь.

Загремел сапогами Митяй и, войдя в землянку, ошарашил:

— Река-тоть подыматся. С чаво? — он стал говорить многие слова как Алим.

— В верхах-то дождить, вот и вода преть, — пояснил Алим, — ну, — и он рукой показал на стол, где стояла еда.

Парни удивились, когда дед выставил кубки и бочонок с жидкостью. Он зубами вытащил пробку и разлил содержимое. Медовуха была выдержана и легко ударила в голову. Наливая по второй, Алим сказал:

— Признаюсь, дети мои, — он заговорил на родном языке, — что мне очень жалко расставаться с вами. И хочу напомнить, что Дико поле любит сильных, смелых, верных. Не поддавайтесь искусителям и сладкоголосым. Они первые и предают. Не отталкивайте прямых и грубых. Они надёжнее и вернее. Эх, скинуть бы мне лёг пятьдесят, повёл бы я вас знакомыми тропами, научил многим хитростям. Но... не судьба. Помните одно: жалости к врагу у казака нет. Но за друга он жизнь отдаст. Нет честнее казака. Одним словом, казацкой вам удачи!

Свой кубок Алим пил долго, старательно и вроде бы больше ничего не хотел говорить. Когда, наконец, кончил пить, подолом рубахи отёр усы, бороду и проговорил:

— Лучше не свыкаться, коли приходится расставаться. Но знайте: это всё, — он расставил руки и повернулся кругом, — ваше.

Затем вытащил хранившуюся на его груди вместе с крестом миниатюрную иконку.

— Ета иконка, — произнёс он, глядя на неё, — из самого Русалима. Говорили, что её держал в руках Сам, — и поднял вверх палец. — Она верно хранила меня. Дай-то бог, чтобы это было и с тобой. Береги её пуще глаз своих, — и надел её Андрею на шею. — Да храни тя Бог, — с этими словами он перекрестил его. — А те, Митяй, — он пошёл в тёмный угол, вынес оттуда нательный крестик и надел его на Митяя, — ён тожесть оттудова и будить тя беречь. Да хранит и тя Бог, — и тоже перекрестил его.

Сборы закончены. Мешки набиты до отказу. Ничего не пожалел для них Алим. Даже отдал свои винцерады, добытые им на славных казачьих набегах. Дал и сабли дамасские, которые на лету платки шёлковые режут, кинжалы абрекские, да кольчужки италийские. Лёгкие на теле и крепкие в бою. Деньгу предлагал, да не взяли парни.

— Сами добудем, — уверил его Митяй.

И вот они на берегу. Митяй готов был столкнуть лодку, да что-то останавливало его. Понимал, что не сказал чего-то главного старец. И тот заговорил:

— Идите осторожно. И зверя бойтесь. Ломага щас голоден. Всяко могет быть. Да и людёв опасайтесь. Особливо княжеских. Яван-то дюже зол на вольный люд. Сказывали, воев своих посылат, — и повернулся на восток, — Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй их, — трижды перекрестился и поклонился, потом продолжал: — Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно и во веки веков. Аминь.

После слов молитвы он подошёл к каждому, перекрестил ещё раз и промолвил:

— С Богом!

Митяй толкнул лодку в воду, а Андрей свистнул Дружбану, и они все успели в неё запрыгнуть, прежде чем та отплыла от берега. И гребя, они не спускали глаз со старика. Когда нос лодки уткнулся в противоположный берег, парни выскочили и вытащили её подальше от воды. Махнув на прощание Алиму, они с мешками за плечами полезли наверх. Ещё раз помахав уже сверху, они с трепетом в сердце шагнули в новую жизнь.

Ночь застала их в лесу. И тут сердце Андрея сжалось. Сколько раз ему довелось ночевать одному, на морозе, подчас с пустым желудком. Но видя рядом жизнерадостного Митяя, который умело сооружал костёр, он успокоился. Ночь прошла без приключений, и наутро по подмороженному за ночь снегу шли они ходко.

— Скоро будем дома! — проговорил Митяй, глядя на приметы, одному ему известные. — Антересно, как они нас встретют, — рассуждал он, — батька, тот обрадуется. А как Хист? Подит-ка, ворчать будить: долго, мол, были.

— Поворчит, да успокоится, — каким-то безразличным голосом проговорил Андрей.

— Ага! Ты его плохо знашь. Ещё плетью огрет.

— Пусть попробует! — не без злости ответил Андрей.

Митяй удивлённо посмотрел на него:

— Он-то ведь... ваттаман. Да и шубу свою те дал, не пожалел.

Андрей поправил мешок за плечами, потом буркнул:

— Шубу я ему отдам. А бить себя не позволю. Ну, что мы? — Андрей вдруг замолчал.

— Ты чё? — спросил Митяй, глядя на друга.

— Смотри, что там? — и показал вперёд.

Митяй глянул и присел:

— Так то... человек!

Они сбросили мешки и побежали вперёд. Это был полу занесённый снегом труп, лежавший лицом вниз. От шеи, порубанная вместе с одеждой, зияла огромная рана. Чтобы его узнать, пришлось перевернуть. Митяй ахнул:

— Да это ж Федька с Торжка. Кто его так?

Митяй посмотрел на Андрея. Тот пожал плечами.

— Почему его тут оставили? — как бы спрашивая себя, тихо произнёс Андрей. Страшная мысль промелькнула в голове Митяя.

— Андрюха! — воскликнул он. — Пошлить скорее!

Через несколько шагов они увидели ещё несколько порубанных человек. Все они почему-то лежали к ним головами.

— Митяй, — крикнул Андрей, — они же от кого-то убегали!

Место напоминало поле битвы.

— По всей видимости, они старались убежать дальше в лес, но их кто-то догнал, — предположил Андрей.

— Кто? — спросил Митяй.

— Уж не княжеские ли вой? — высказал догадку Андрей.

Потом она подтвердилась. У схрона они увидели несколько убитых дружинников.

Видать, атаман организовал оборону. Но силы были неравны. Обходя убитых, отца и Хиста они не нашли. Митяй расстроился:

— Повязали батяну. Надоть итить на выручку.

— Куда же мы пойдём? — Андрей взял друга за плечи и тряхнул его.

Тот поднял голову. По его щекам текли слёзы.

— Не знамо, — слезливым голосом ответил Митяй.

— А может, они с атаманом вырвались? — сделал спасительную догадку Андрей.

— Ты думашь так?! — обрадованно спросил Митяй.

— А что, всё может быть. Твой батька — здоровый мужик, — Андрей его не знал, а говорил наугад, чтобы как-то успокоить Митяя, — поди, разбросал их, да и удрал в лес. А там ищи. Да и Хиста нет. Он тоже не промах.

— Ты, Андрюха, прав. Батька у меня здоров. Может, верно, ушёл.

— Конечно! — убедительно произнёс Андрей.

— Что делать-то будем? — спросил Митяй.

— Что делать? Не бросим же мы их так.

Два дня им потребовалось, чтобы предать земле тела погибших. Когда закончили эту горестную работу, перекрестились и, сказав: «Да будет земля им пухом!», взвалили мешки на взмокшие спины и двинулись на юг. Андрей зашагал торопливо, широко выбрасывая ноги. Ему поскорее хотелось уйти от этого страшного места. Да и мысль о том, что княжеские вой могут вернуться, подгоняла его. Митяй, ниже его почти на голову, с трудом поспевал за ним. Но это не мешало ему говорить.

— Кудыть ты гонишь? — возмутился Митяй.

— Кудыть, кудыть, — передразнил он друга, — ты не думаешь, что здесь шныряют эти вой?

Митяй вытер рукавом испарину со лба, потом ответил:

— Чё им тута делать? Побили да пошли к се. — А чё нам делать? — он почесал затылок, глядя на Андрея.

— Как сказал Алим, скорее уходить в Дико поле. Да так, чтоб им нечаянно не попастись!

— Гущей надоть идтить, — как бы подсказал Митяй.

— Ты, Митяй, прав. — Андрей подбросил мешок и двинулся дальше.

Идти такими местами было тяжко. Порой встречались такие непроходимые заросли, что только с помощью топора они могли пробиться вперёд. Порой мешало и зверье. Вот с такими трудностями парни пробивались к Дикому полю. О том, что оно уже близко, они могли судить по тому, что леса редели, часто попадались поляны. И всё же оно открылось внезапно. Однажды, выйдя из леса, Андрей увидел, что вид, к которому он привык: леса, поляны — вдруг исчез. Перед ним простиралось бескрайнее поле. Андрей просто остолбенел. Ему показалось, что стало легче дышать. Это видение поразило его. Молодая, набирающая силу трава изумрудом покрывала землю. Малейшее колебание ветра одевало её в серебряный наряд. Очищенное от зимней наледи солнце совсем по-другому смотрелось на ясном голубом небе. Оно посылало на землю ласковые, зовущие к жизни лучи. Они-то и подняли в воздух жаворонка, который, покорённый этой лаской, изливал свою радость чарующей мелодией. Где-то кричал перепел. Трещали кузнечики, перелетая с места на место. В беспорядке проносились куропатки. Жизнь кипела!

Андрей сбросил с плеч мешок, разделся. Оставшись, в чём мать родила, потянулся, подставляя солнцу тело.

— Хорошо! — воскликнул он и рухнул на тёплую землю.

Через какое-то время появился Митяй.

— Ложись, — Андрей показал место рядом.

Митяй ухмыльнулся, однако начал раздеваться. Дойдя до подштанников, задумался: снимать или нет. Решил остаться в них.

— Скажи, Митяй, это, что ли. Дико поле?

Митяй зачем-то приподнялся, осмотрелся окрест.

— Вроде оно.

— А почему его зовут Дико поле?

Митяй задумался. Почесал макушку:

— А кто его знаить? Може, что власти тута нетути. Вот и зовут так: дико ведь без власти.

Андрей, глядя в голубизну неба, проговорил:

— Я бы назвал его Раздольным полем. Смотри, сколько тут простора, свободы. Никуда я отседа не пойду. Буду вот так лежать и смотреть в небо. Смотри, — он сорванным стебельком показал в небо, — как интересно плывут там облака и не падают на землю.

Митяй вздохнул:

— А чё об ентом думать, это так Бог создал, вот и всё.

— Эх! Дал бы нам Бог крылья, ты куда бы полетел?

— Батяню искать. А ты?

— А я не знаю. Тут бы остался. Летал бы над полем да любовался.

Внезапно Митяй рассмеялся:

— Татарин бы тя сбил!

— А что, тут есть татары? — Андрей приподнял голову.

— Где их нетути? Тута их как муравьёв в куче.

— Чё ты молчал? — Андрей сел. — Надо своих искать. Аль к чужим прибиваться. К казакам. А то мы тут с тобой быстро к ним попадём. Ты знаешь, куда идти?

Митяй сел и закрутил головой, часто поглядывая на солнце.

— Щас, наверное, обед? — спросил он.

— Ты чё, жрать захотел? — Андрей опёрся на локоть.

— Да не. Еслив обед, то иттить надоть туды, — и он махнул рукой на юго-запад.

— Ну, так пошли, — Андрей поднялся и поспешил одеться.

Когда они загрузились, он вспомнил о Дружбане и громко его позвал. Но собака не прибежала.

— Найдёт, — махнул он рукой. — Не впервой.

Они, скорее всего, в этот день и дошли бы, если бы не случай. Шагая, Андрей вдруг остановился.

— Тыть чё? — спросил Митяй.

— Слушай! — ответил Андрей.

Митяй прислушался. И они оба услышали ржание. А вскоре из леска показался табун осёдланных лошадей. И шли они, похоже, на них. Когда, побросав мешки, парни подскочили к ним, они не испугались, а стали как-то радостно ржать.

— Выбирай, — сказал Митяй, подбегая к вороному жеребцу.

Андрей выбрал себе буланого. Он хоть и косил на него иссиня-чёрным глазом, но довольно спокойно позволил взять себя за узду.

— Откуда они здесь? — спросил Андрей у Митяя.

Тот со знанием дела, с какой-то затаённой радостью поведал ему:

— Казаки прознали, что татарва на них нападёть, вота и выгнали коняк в поле, а сами залезли в воду и стали чрез камышок дышать. Ищить их. А татарва воды боитса.

— Ну что, поехали? — произнёс Андрей.

Они оседлали коней и тронулись в путь. Лошадиный табун, как по команде, последовал за ними, чем вызвал удивление у Андрея. Оглянувшись, он воскликнул:

— Ишь, какие умные твари! Соскучились по хозяевам, любому человеку рады.

Митяй уточнил:

— За татарином бы не пошли ни в жисть.

— Почему? — удивился Андрей.

— А те по-другому пахнуть, — ответил, а сам рассмеялся.

— А как они пахнут? — Андрей посмотрел на Митяя.

— Да ять, чё, нухал тать, так людить сказывають.

— Слушай, Митяй, что ты всё «ять» да «тать»...

Он не договорил. По ушам резанул какой-то непонятный гул. Он нарастал и впереди, и позади. Парни переглянулись. Митяй приподнялся на стременах, закрутил головой. И вдруг завопил, показывая вперёд рукой:

— Татары!

Андрей оглянулся назад и увидел, как с гребня холма спускается отряд.

— Кольцують! — воскликнул Митяй.

Лицо его побелело.

— Чиво делать будем? — почти плачущим голосом обратился он к другу.

Андрей остановил коня. Быстро созрело решение.

— За мной! — крикнул он, поворачивая лошадь назад.

Митяй, ничего не понимая, последовал за ним. Они обскакали табун, и Андрей, заехав с тыла, завопил:

— Гони!

Поснимав ремни, они усиленно ими заработали. Табун набирал скорость. А парни всё гнали и гнали его. Лошади пошли во весь опор. Татарский отряд, преследовавший их сзади, начал отставать. Татары же, скакавшие им навстречу, стали сдерживать коней, поняв, что обезумевшие от гонки лошади могут их смять. Если передним рядам удалось увернуться от удара, то задние ряды, не видевшие опасности, были смяты.

Парням прорыв удался. Теперь всё зависело от выносливости их коней. Им повезло и тут. Животные оказались выносливее хвалёных татарских лошадок. Они оторвались от преследователей. Но страх гнал парней всё дальше и дальше, пока кони не стали спотыкаться. Андрей остановил взмыленную лошадь, за ним последовал и Митяй. Они спрыгнули на землю.

— Кажись, оторвались, — произнёс Митяй, на последнем слове прикусывая язык.

Оба рассмеялись. Уход от опасности поднял настроение. Митяй, правда, посетовал на то, что во время этой скачки растеряли табун.

— Зато жизни свои спасли, — заметил его друг Митяй согласился.

Андрей поцеловал морду коню и, сняв уздечку, хлопнул по крупу, приговаривая:

— Иди, мой хороший, пощипи травку.

— Ты... ты передние ноги ему... спутай.

— Ты прав, надо стреножить.

Отправив коней пастись, они достали из мешка еду. Посмотрев на вяленое мясо, Андрей уныло промолвил:

— Каши хочу.

Митяй, деловито нарезая куски, заметил:

— Вот станешь казаком, вдоволь её наешься.

— А ты-то казак или нет? — выбирая себе кусочек мяса, спросил Андрей.

— Казак тоть! — оба рассмеялись.

— И давно? — прожевав, спросил Андрей.

— Дак, щитай, года три наберётся.

— О! — восхитился друг. — А что ты там делал?

— Да всё. И коней пас, и рыбу ловил, и кашевару помогал тоть. Тьфу...

— В какие-нибудь походы, ну... на татар ходил? — прожёвывая мясо, спросил Андрей.

— Ходил. И на купцов ходил. На Итиль!

— Во как! — с удивлением воскликнул Андрей. — А как вы там, — он кивнул назад, — оказались?

Митяй понял, что тот хотел спросить.

— Да Хист сманил. Сказывал, мол, быстро деньгу сшибёте. Богаче боярина станете.

— Не вышло?

— Не вышло! Князь своих воев купцам стал давать.

Наевшись, Андрей, больше ни о чём не расспрашивая друга, расстелил зипун и посмотрел на небо. Солнце склонялось к закату. Он был розовый, и Андрей заметил:

— Хорошая завтра будет погода.

Митяй, сунув в мешок остатки еды, прилёг рядом с ним. Сладко зевнув, сказал:

— Я сосну, ты... посторожи. Потом буди меня.

Андрей лежал, закинув руки под голову, и смотрел в темнеющее небо. Ему было интересно его рассматривать. На востоке уже темно, прямо над ним небо незаметно теряло голубую прелесть. И только на западе узкой полосой оставалась синева. Да и сама степь, если послушать, тоже вроде укладывалась спать. Смолк птичий гомон. Только отдельные особи ещё перекликались меж собой. Замолк и травяной шелест. Незаметно и к Андрею подбирался сон. Он даже вздремнул на мгновение. Поняв это, осудил себя и взглянул на Митяя. Тот спал, сладко посапывая. Андрей потряс головой, словно прогоняя остатки сна, потёр уши. Но, почувствовав, что этого мало, поднялся. Солнце почти скрылось, оставив исчезающую полоску света. Степь наполнялась темнотой. Похолодало. Андрей немного встряхнулся и пошёл к лошадям.

Наконец, набродившись вдоволь, он решил будить Митяя. Сделать это было не очень-то легко. Но, всё же осознав, что от него требуют, тот поднялся, сделал несколько энергичных движений руками, согреваясь.

— Ложись, — с завистью в голосе сказал Митяй, набрасывая на плечи зипун.

Какое-то время он справлялся со сном. То сбрасывал зипун, считая, что от тепла тянет на сон, то вновь его надевал. Прыгал, скакал, бил себя по лицу. Но сон, предатель, всё же овладел им.

Андрей сквозь сон почувствовал, что кто-то заворачивает ему руки. Вначале мелькнула мысль, что это Митяй шутит. Но чужой говор сразу поставил всё на место. Он неожиданно так махнул нападавших, что те разлетелись в разные стороны. Вскочив. Андрей схватил саблю и бросился спасать Митяя, которого уже вязали.

Раскидав татар, он освободил друга, и они попытались скрыться. Но один из татар ловко бросил аркан, и тот сдавил горло Андрею. Парень машинально схватился за петлю, но другой татарин чем-то грохнул его по голове. Всё поплыло перед глазами, и Андрей оказался на весенней нежной траве. Он смутно ощущал, что с ним делают. А мысль была об одном: «Что с Митяем?» Того тоже повязали.

Донской атаман Семён Еремеев по кличке Еремей вернулся с похода на Итиль. Еремей — мужик лет за сорок, выше среднего роста, жилист, из-под нависших косматых бровей смотрели внимательные серые глаза. Рыжеватые усы свисали ниже подбородка. Лицо всё в шрамах. По нему, как по книге, можно было прочитать о бурной жизни атамана. Шрамы сделали выражение лица не только суровым, но и грозным. Стоило ему только взглянуть на какого-нибудь забуянившего казака, как того словно обливали ушатом ледяной воды, тотчас успокаивался.

Сейчас он один в землянке сидел за столом, положив на него кулачищи. Перед ним жалкая башловка: несколько десятков золотых монет, раскатившихся по столу, кучка жемчуга, золотой пояс с канторгами, пара бизилик да жарьолка. В углу — куча меха, разные шубы. А вид у него такой, словно собирается кого-то одарить, да выбор мал.

Не о такой добыче говорил московский купец Василий Коверя. Он вёл торговлю с Доном. Покупал у них зимой мясо, рыбу, меха. Им продавал оружие и одежду. А иногда и шептал на ухо о своих соперниках. Посылая казаков за добычей, Еремей всегда наказывал, чтобы Коверю не трогали, попадись он на их пути. Так для виду его шерстить, но по-настоящему ни-ни. Они знали, если что Батька прознает, голову снимет. А атамана гложет одна мысль: неужели его обманул Васька или Хист? И он ещё раз решил допросить казака.

Хисту, когда на его лесной схрон неожиданно напали княжьи вои, удалось улизнуть с несколькими казаками. И он вернулся на Дон. Еремей знал хитрость, ловкость Хиста. Но недолюбливал за его погоню к самостоятельности. И всё же атаман поручил ему возглавить поход по наводке купца, ибо других, равных ему, он не видел.

— Эй, — крикнул он дежурившему за дверью молодому казаку. — Покличь ко мне Хиста. Да живо! — грозным голосом приказал он.

Хист вошёл к нему, не чувствуя за собой вины. Не доходя до стола, остановился:

— Тебе чё, атаман?

— Сидай, — он ногой подтолкнул к нему сиделец.

Взглянув на суровое лицо Еремея, с Хиста сдуло его самоуверенность как ветром.

— А щеле наврал купсина, я его сделаю валухом, — проговорил атаман.

Хист понял, чего от него хочет Еремей. Живо взглянув на него, Хист сказал:

— Не купес, думаю, псотил дело. Дюже умён князь московский. Дружину свою стал посылать, купцов охранять. Те нагло на нас навалились, когда мы на валки напали.

Еремей дёрнул ус.

— Что же получается: Московия объявила нам войну? — спросил он у Хиста.

— Думаю, с Доном он не хочет воевать. Но купцов защищать будет, — ответил тот.

Брови атамана сошлись на переносице.

— Ты потерял много казаков, — буркнул атаман, отгребая от себя башловку.

Хисту показалось, что атаман недоволен своей долей.

— Атаман, — Хист было поднялся, голос его звучал возмущённо.

Но его осадил Еремей:

— Сиди! Если надо будет, на кругу встанешь.

От этих слов по спине Хиста пробежали мурашки. Он знал, что такое стоять на кругу. Достаточно одному крикнуть: «Да чё его слухать! Смерть ему!», и круг может быстро приговорить ответчика.

Тон Хиста сменился на извинительный, покаянный.

— Не повезло нам, — он исподлобья посмотрел на атамана. — Не успели отбиться от дружины, тут как тут царевич Чанибек со своими людьми. Еле ноги унесли!

Еремей, упёршись в стол глазами, внимательно слушал Хиста, вникая в каждое сказанное им слово. Тот понял, что последнее надо пояснить.

— Я что... разделил своих казаков, чтоб каждый спасался как мог. Боле половины уже вернулись.

Видать, не найдя ничего такого, за что можно было зацепиться, атаман устало махнул рукой:

— Ступай!

В душе Еремей признавал, что Хист в общем-то прав, но решил дождаться Коверя, что тот скажет. Скорее всего, московских купцов он оставит в покое. Другие есть. Следующая его думка была о наказном атамане. Казачество разрасталось, люди, гонимые разными напастями, шли со всех сторон. Нужен был помощник. Приглядываясь ко многим, он остановил взор на Хисте. Стал к нему приглядываться. Но тот, не сказав ни слова, куда-то исчез, как в воду канул. Вернулся побитым псом. Но опять быстро поднялся в глазах казачества. Дар в землю не зароешь. Ошибиться может каждый. И атаман мысленно возвращался к нему. Но вот этот неудачный поход. Хоть Хист и всё поведал, но чем-то он ему не нравился. Душа не принимала этого человека. И он решил искать себе помощника среди других казаков.

Тверской князь Александр собирался в очередную поездку в Сарай. Настал срок выплаты дани, а тут уж без подарков не обойдёшься. Полюбили ханские жёны русскую одежду. Лучшие мастерицы шили им шубы, сорочки, блузы, ткали цветастые убрусы, золотые пояса украшали жемчугом и каменьями. Для татар — радость, а для княжества — разорение. А иначе приставка «Великий» вмиг отлетит, не дай бог, к Ивану. Тут как не постараться. Даже дань на себя повышенную наложишь. Только вот карманы пусты остаются.

Как клокотала в его груди ярость, горело желание пойти с мечом на супостата. Вот если бы Иван пособил! Но Иван даже намёка не даёт. Побаивается и Александр предложить ему такой поход. Вот и приходится трястись за тысячу вёрст разлучаться с любимой женой. А взять её с собой — может случиться непоправимая беда: вдруг она приглянется хану? Всё, считай, жизнь погублена. Заберёт он её к себе, даже глазом не моргнёт. Вот и провожает она его в таких поездках до полпути. Так было и на этот раз.

Александр, в отличие от других князей, не плавал до Сарая по Волге. Он побаивался воды. К тому же считал, что такая поездка занимает гораздо больше времени. Весенняя распутица прошла, дороги установились. Хорошие лошади скорее довезут до нужного места. Для такого путешествия он приобрёл карету венгерских мастеров. Пригодна она была и для путешествия зимой. Переставь на сани и... в путь.

Правда, отец его, князь Михаил, враждуя с Московией, выбирал путь по Волге. Хоть и долга была эта дорога — через Ярославль. Кострому, Нижний Новгород, но она обходила ненавистные ему земли Московского княжества. Александр же радовался. Установив мир с Московией, он теперь намного сокращал путь, который шёл через Клин, Волок-Ламский, Звенигород, Перемышль, Серпухов до Задонья. Там он прощался с дорогой женой, держа путь на Ряжск, Осино-Гай....

Вот и сейчас, достигнув Московии, они остановились на ночлег в Саввино-Сторожевском монастыре, благо игумен Амвросий был когда-то тверским послушником и хорошо знаком князю. Игумен встречал князя за воротами монастыря. Александр выпрыгнул из кареты и, подойдя к настоятелю, преклонил колено и поцеловал руку. Поднявшись, сказал:

— Рад видеть тебя, батюшка, во здравии.

— Да хранит тебя Бог, — сказал в ответ Амвросий, крестя князя.

После ужина он и Анастасия, выйдя за крепостные стены и дойдя до крутого спуска, были поражены той красотой, которая развернулась перед ними. Алый закат золотил убегающую вдаль, иссиня-чёрную громаду леса, разрезанную серебристой рекой на две половины, которые казались могучими крыльями какой-то невиданной птицы. От такого видения захватывало дух. Какой могучей, какой сильной показалась им природа в этот вечер.

Неслышно к ним подошёл игумен в чёрном клобуке и рясе с позолоченным крестом на груди.

— Красив закат? — спросил игумен, повернувшись к князю.

— Очень, батюшка! — восторженно ответил тот.

— Я здесь пребываю уж многие годы, но не могу налюбоваться этим божьим даром, — промолвил игумен и перекрестился.

Этим закатом любовались не только с монастырской горы. В далёкой от них степи, с высокого кургана, в это же время смотрел на него и Андрей. Рядом с ним лежало ещё несколько человек, таких же молодых и сильных. Парни спали. Они уже почти месяц жили в степи. За это время Андрей научился не хуже атамана вскакивать на ходу на скачущую лошадь, научился объезжать диких лошадей. Не обходилось и без ушибов, но всё быстро проходило, а оставался опыт.

Верховодил этой пастушьей группой молодой казак Гудым — крепкий, коренастый парень с длинными прямыми волосами, курносым носом и усами, которые опускались уже ниже губы, чем он весьма гордился. Заметив такое старание Андрея, он однажды подозвал его и посоветовал выбрать лошадь. Когда тот удивлённо посмотрел на него, Гудым сказал:

— Казак без коня — чё сабля без рукояти. Учись его любить.

Андрей благодарно посмотрел на казака и не стал откладывать исполнение совета в долгий ящик. Подобрал он себе резвого, тонконогого красавца гнедой масти, на что Гудым одобрительно кивнул. Конь норовил то укусить, то копытом ударить. Но кто устоит против ласки и настойчивости? Кусочек хлеба, чуть присыпанный солью, очень нравился Малышу. Такую кличку дал ему Андрей. А потом умудрился взнуздать его. Долго малыш силился сбросить седока, да не вышло.

От нечего делать Андрей стал обучать Малыша разным штучкам. Научил его по команде давать спину, опускаться на колени. Чтобы долго Малыша не искать, приучил подбегать к хозяину на свист. Друзья дивились успехам парня. Пробовали сами. Да, видать, терпения не хватало.

Не заметили они, как кончилось у них продовольствие. Главное — не было хлеба. Мяса, зелени разной и тут можно было раздобыть. Шли и корешки. А вот по хлебу сильно стосковались. А ехать к себе — кому охота одному тащиться по степи? Потянули жребий. И достался он... Андрею. На зорьке оседлал он Малыша — и в путь.

А дома, в коше, готовились к празднику. Ежегодно в междупарье в «гости» к казакам приезжали бабы. Привозили их сами казаки, по дороге охраняя, чтобы никто не обидел. Бабы знали, где их ждали казаки с телегами да охраной. На этот раз возглавить отряд вызвался Хист. Так уж ему хотелось восстановить свою значимость в глазах атамана. Да и нужда заставляла его проситься в эту поездку. Уже давно заложил он там свой схрон. Мало ли как пойдёт жизнь дальше. Золотишко-то пригодится всегда. У донцов не он один этим грешил. Многие приберегали деньгу на чёрный день. Так отпрашиваться неудобно, а вот по пути заехать — это к делу.

К ночи отряд был на месте. Разложили костёр, стали готовить еду. А утром появились бабёнки. Когда тронулись в путь, Хист, оставив за себя пожилого казака и сказав, что хочет разведать ближнюю дорогу, ускакал. Его путь лежал по еле приметной дороге. Чем меньше там бывает людей, тем надёжней схрон.

И вот его заветное место. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что он здесь один, привязав коня, углубился в чащу. Всё было на месте. Добавив кое-что ещё, он всё укрыл и возвратился к коню. Жаркий день потянул к воде, и он решил напоить и коня. Рядом протекала весёлая, журчащая речушка с чистой, прозрачной водой. Напившись, решил искупаться. Набросив узду на сучок, сбросил одежду и нырнул в омуток. Холодная водица заставила его быстро выскочить на берег. Немного пообсохнув, стал надевать портки. Одну ногу впихнул нормально, а впихивая вторую второпях, попал не туда. Потеряв равновесие, он грохнулся на землю. Поднявшись и чертыхаясь про себя, начал затягивать ремень и что-то принудило его поглядеть на противоположный берег. То, что там увидел, заставило его забыть обо всём. Его мозг лихорадочно заработал. «Нет, — сказал Хист сам себе, — такую добычу я не могу упустить!»

Мирно течёт жизнь на коше. Казаки заняты своими делами. Только вот неспокойно на душе атамана. Не выходит из головы тот злопамятный день, когда казаки едва не бросились рубить друг друга. Благо, тот смельчак... Но надо, чтоб впредь не повторилось подобное. И Еремей решает собрать круг.

Сбор проходил на открытом воздухе. Атаман сидел в окружении именитого казачества. Казаки догадывались, что совет будет решать тяжёлый вопрос. Так оно и получилось. Когда собрались почти все, поднялся атаман. Кашлянул в кулак, поправил пояс, поглядел на Курбага. Тот кивнул: «Говори».

— Друзеки мои верные, — начал он глуховатым голосом, — послушайте меня, бывалого казака. Побыт заставил собрать вас. Анчибел стал вселяться в нас при виде шалавы. На днях у нас чуть не случился вой на вой. Хорошо хистый казак намётом умыкнул ту красу. Надо, я думаю, ретовать своё обличье. Хватит нам напутлять! Пока, братовы, у меня всё.

Вскочил Гудым. Поправил усы, поддёрнул чресел:

— Атаман! Я понял, ты хошь шалав боле к нам не пущать?

Атаман кивнул. Молодые загудели:

— Сами нацацкались, а нам нельзя!

Вскочил атаман. Шрамы на его покрасневшем лице побелели. Вид его был страшен.

— Кто его цацкался? — его рука легла на эфес сабли.

Он сделал шаг в сторону молодых. Те в испуге попятились. Таким атамана ещё не видывали. Вскочил и Курбат, преградив дорогу атаману.

— Сядь, — тихо сказал он, положив руку ему на плечо.

Атаман немного отошёл и сел на место. Курбат повернулся к нему:

— Твои шрамы сами говорят, как ты цацкался. Иль ты не хошь их узреть? — теперь он посмотрел на молодого есаула.

Тот покраснел и опустил голову. Покосились на него и соседи.

— Почему на Сечи етого нету? — Курбат обвёл присутствующих взглядом.

Все молчали, потупя очи. А старый казак продолжал:

— Почему там казак не схватится за саблю против казака?

Какое-то время длилось молчание. Поднялся Зое им.

— Да потому, — говорит он, — что там нет уз святей товарищества! Вдумайтесь!

Эти слова взорвали присутствующих.

— Волим и мы! — в один голос ревели они.

— Конец позорной вольности! — это уже говорил невольно собравшийся круг.

На этом и порешили: казак — это христианин и холостяк.

— Ну, вот и порешили! — довольный Еремей ударил себя по ляжкам. — Давайте готовиться к походу! — провозгласи он.

Шапки полетели вверх.

Когда круг в основном разошёлся, к атаману подошли оставшиеся казаки:

— Скажи, атаман, а кто был тот казак, который так ловко умыкнул бабу?

Семён переглянулся с Курбатом. Они улыбнулись друг другу.

— Если придётся выбирать атамана, узнаете, — ответил Курбат за атамана, подмигнув ему.

После окончания круга молодые собрались за церковью, подальше от глаз людских. И окружили Гудыма.

— Ну и разозлился батька, — сказал один из них.

— Это ты, Гудым, его разозлил.

— Я?

— Да, ты! — закричали парни. — Возгордился, что он тя сделал есаулом.

— Да вы что, друзеки! Я ни в жисть...

— Ладноть, — махнули они и стали расходиться.

После этого разговора Гудым не мог спать. В душу запал и атаман, и слова его друзей. На рассвете он оседлал коня и помчался на стойбище. Скачка успокоила его, а встреча друзеков сняла с сердца обиду. Он рассказал парням о круге и об интересе казаков.

— Кто же был тот казак, который так ловко умыкнул ту бабу? — загалдели парни.

Гудым пожал плечами.

Рассказ есаула невольно напомнил Андрею о том, теперь уже далёком случае. Он взял постель и ушёл в степь, чтобы одному предаться тому прекрасному воспоминанию.

Иван Данилович вернулся в Москву в расстроенных чувствах. А виной тому был его неожиданный визит в Саввино-Сторожевский монастырь. Хоть это и было не совсем по дороге из Можайска, но князь решил сообщить игумену, что митрополит Пётр прибаливает и не худо было бы ему навестить больного.

— Порадовался бы владыка, глядишь, ему бы и лучше стало, — сказал он ему.

Такая забота князя не могла не тронуть священника, и он клятвенно пообещал это сделать.

Отобедав с игуменом на скорую руку, князь спешил вернуться домой. Но одно сообщение сильно озадачило князя. Во время проводов настоятель, не очень-то знающий тонкостей княжеской жизни, проговорился Ивану Даниловичу, что он пару дней тому назад вот так же прощался с тверским князем и княгиней, которая ехала его проводить. Александр, с его слов, следовал в Орду.

Иван Данилович, руки которого лежали на крупе коня и он уже готов был вскочить в седло, резко повернулся к игумену.

— Батюшка, он к тебе специально заезжал?

Такой вопрос огорошил игумена.

— Как специально? — вырвалось у того, — просто он избрал этот путь, чтобы следовать в Орду.

— Конечно, — Иван Данилович улыбнулся, хотя на душе заскребли кошки, — князь волен ехать куда хочет и зачем хочет.

Проговорив это, взгляд его на какое-то мгновение застыл. Но он, словно придя в себя, заговорил вновь. Голос был мягок:

— Тем более, после нашей встречи в Твери мы договорились о нашем ладе.

Он погладил коня, потрепал его по шее и, обернувшись к игумену, проговорил:

— Я понимаю князя Александра. Он далёк от своего отца. Но отдать честь вам — святое дело.

Князь прыгнул в седло. Конь заплясал на месте. За ним вскочил на коня и сопровождавший его Кочева.

— Благослови меня, батюшка! Мне пора в дорогу.

— Да хранит тебя Господь! — произнёс игумен, перекрестив князя.

Всю дорогу от монастыря до дому он думал: «Зачем же Александр поехал в Сарай?» У него почему-то вылетело из головы, что он сам с данью и дарами готовится отбыть к Узбеку. А на ум пришло, что Александр за его спиной хочет «плести сети» с татарами против него.

Кочева заметил, что с хозяином случилось что-то неладное после встречи с игуменом. Весь разговор был при нём, и ничего предосудительного тот Ивану не сказал. Или он пропустил что-то важное мимо ушей? Напрасно он всю дорогу думал об этом. Ответа не нашёл.

Возвращались они в Московию, когда стемнело и люди готовились ко сну. Однако не везде. Проезжая старую Кузнецкую слободу, слышались мерные удары кузнецов. В нос ударил запах гари и калёного железа. Жители, оказавшиеся на улице, при виде князя низко кланялись, пряча удивление.

Князь въехал в кремль. Двор был пустынен. Никто не ждал его возвращения. Оставив коня у крыльца, князь сразу пошёл к себе. Зайдя в молельную комнату, на коленях совершил молитву. В опочивальне, не раздеваясь, упал на постель.

Но его приход не остался незамеченным. Служанка княгини, девка с поросячьими глазами, вошла в её опочивальню и сообщила о возвращении князя. Та сидела за столом и в зеркало рассматривала лицо.

— Ступай к себе, — сказала она.

Когда служанка исчезла, Елена поднялась и вышла из опочивальни. Крадучись, подошла к двери князя. Приоткрыв её, она увидела, что он, одетый, спал, повернув голову к стене. Она вернулась к себе и... задумалась. Иван всё больше и больше её сторонился. «Вот и сейчас где-то несколько дней пропадал. Вернувшись, ничего мне не сказав, завалился спать. Нет! Чует моё сердце: у него кто-то появился. Но кто? Неужели была встреча с этой Анастасией? Ведь после их поездки он так сильно изменился. Но неужели Александр отпустил жену? Или она что-то придумала, чтобы встретиться? Когда же они успели договориться? Может быть, был посыльный». Она вызвала к себе дворецкого. Осип Уваров явился тотчас.

Властным движением руки она усадила его рядом с собой.

— Скажи, Осип, — она не сводила с него глаз, — что за посланец был у нас из Твери?

— Посланец? — Уваров даже привстал от удивления.

— Да, посланец, — повторила она.

Дворский медленно покачал головой:

— Нет, матушка княгиня, я бы знал. Но... никого не было.

По его ясным, без тени сомнения, глазам она поняла, что Осип говорил правду. «Тогда кто же?» — подумала она и вздохнула.

— Ладно, иди, — приказала княгиня и задумалась.

Она вновь подошла к княжеской опочивальне. Князь спал.

Проснулся он только к вечеру. Почувствовав сильный голод, сбросил сапоги, удивившись, что никто его не раздел, надел мягкие чувяки, обмыв лицо, пошёл в едальню. Там его ждала княгиня. По её взгляду он понял, что она начнёт его пытать. Дав ему насытиться, Елена спросила:

— Где же ты пропадал, Иван Данилович? — и пристально посмотрела на него.

Князь, услышав её слова, не донеся ложку до рта, бросил её в миску.

— Ты знаешь, что у нас болен митрополит.

— Он стал довольно часто болеть, — заметила она.

Князь посмотрел на неё, потеребил козлиную бородку, потом сказал:

— Можайск задержал выплату дани, был там, а оттуда заехал к Амвросию в Саввино-Сторожевский монастырь, сказал, что болеет митрополит, и просил, чтобы он помолился за него и посетил Петра.

Последнее слово вдруг успокоило её. «Если тот приедет, значит, всё правда», — подумала она.

Княгиня почувствовала, что с сердца точно камень снят.

— Не хочешь ли бражки аль медовухи? — серебряным голоском спросила она.

— Да нет.

Сказав, Иван Данилович поднялся и, не глядя на жену, вышел. По шагам она поняла, что он пошёл к себе.

Атаман созвал круг, чтобы решить судьбу царевича. Многие есаулы на этом сборе вдруг повели себя вызывающе. Такого выпада атаман не ожидал. Они требовали взять за царевича выкуп. Были даже голоса предать его казни. Кто-то предложил выменять его за оружие у русских князей.

Но уважаемые, бывалые казаки хорошо представляли возможные последствия такого неразумного решения. И они стали доказывать, что, если Узбек прознает даже о пленении своего сына, добра ждать нельзя. Он нагрянет на них не только с войском, но заставит и русских князей прийти ему на помощь.

Однако молодые задиристые есаулы, ещё по-настоящему не попробовавшие остриё татарских сабель, чтобы показать себя героями, настаивали кто на казни, кто на выкупе. Атаман, который молча взирал на этот спор, не выдержал. А вывел его из терпения молодой есаул Гудым. Речь его была горячей, смелой и даже вызывающей по отношению к старым казакам. Когда у него вылетели слова, что старых казаков больше тянет на покой и что им давно не хочется брать саблю в руки, его перебил Еремей.

— Стой! — грозно прикрикнул он. — А ну скажи, Гудым, где ты был, когда мы уводили татарские табуны и те послали вдогон воинов? Кто заорал: «Обходют!» и бросился спасать свою шкуру? Аль ты думаешь, мы не заметили, как ты сиганул вроде веверицы?

Многие рассмеялись. Гудым, опустив голову, забился в угол. А атаман продолжал:

— А вот Зосим бросился на татар, увлекая за собой остальных. Татары бежали.

Горячка у молодых спала. Смиренно слушали Зосима, Курбата. Совет решил вернуть царевича, даже одарив его подарками как гостя атамана. Молодёжь, уступив в одном, всё же решила подковырнуть стариков в другом. Зная, с какой любовью они относились к Андрею, один из них предложил:

— Пусть обратно царевича отвезёт тот, кто его и похитил.

Атаман вдруг сразу согласился и послал Гудыма в степь за Андреем.

Дары дали царевичу хорошие: пояс золотой фряжский с жемчугом, два золотых бизилика с алмазом, кинжал дамасский с позолоченной рукоятью и каменьями. Глаза царевича от такого богатства загорелись огнём. Когда атаман представил Андрея как старшего провожатого, царевич посмотрел на него снизу вверх — он был гораздо ниже уруса, улыбнулся и согласно кивнул. От многочисленной охраны они оба отказались. Атаман посмотрел на Курбата, тот кивнул, мол, пусть будет по-ихнему.

Подаренный кинжал царевич повесил на золотой пояс и не снимал рук с его рукояти. Один из есаулов вскользь заметил:

— Вот он и воткнёт этот кинжал в провожатого.

Царевич знал русский и понял сказанное. Лицо у него внезапно покраснело, глаза налились гневом. И он буркнул на своём родном:

— Кто так думает, сам способен быть предателем.

Более сотни казаков всё же отправились добровольно их провожать. Проехав несколько вёрст и заметив, что царевич начал нервничать, Андрей дал сигнал, чтобы казаки возвращались на кош. Оставшись вдвоём, монгол спросил у Андрея, кто их освободил. Когда тот рассказал, как было дело, царевич долго смеялся и постоянно бил его по плечу.

— Батыр! Батыр! — повторял он.

— Куда же мы поедем? — спросил Андрей.

— На мою стоянку, — был ответ.

— Да там же никого нет, — заметил сопровождающий.

Царевич решительно замотал головой:

— Они умрут, но не уйдут оттуда. Если вернутся без меня, всех ждёт смерть.

— Когда ты вернёшься с ними домой, то ты их тоже предашь казни?

— Пусть живут эти шакалы. Но им будет сказано, что если кто обмолвится об этом хоть словом, будет тут же задушен.

Говорил он эти слова легко, просто, но для Андрея они показались жуткими. Так легко распоряжаться жизнью людей! И он понял другое: своё пленение он хочет сохранить в тайне. Даже его верные торгауты и те ведь не знали, где он был.

Монгол хорошо ориентировался в степи и охотно делился с Андреем своими знаниями. Похоже, Андрей понравился царевичу. Завязавшиеся тёплые отношения закрепил накрапывавший дождь. Был поздний вечер. Тучи, покрывшие небо, нагнали в степь темноту. Ехать было небезопасно, и они решили переночевать. Плащ Алима выручил их обоих. Царевич был благодарен.

Свои шатры он увидел издали и известил об этом Андрея.

— Мы приехали, — объявил царевич и спрыгнул с коня. — Давай прощаться.

Они обнялись и потёрлись щеками. Царевич пошёл, но неожиданно вернулся.

— Подожди, — по-русски произнёс он.

Подошёл к Андрею и, сняв с пальца кольцо, подал его урусу. Тот, взяв кольцо, положил на ладонь и посмотрел. Оно было необыкновенное. Змеиное тело в три кольца, вместо головы — алмаз. Оторвав от него взгляд, Андрей посмотрел на царевича.

— Если тебе понадобится моя помощь, передай его мне, — пояснил царевич значение своего подарка.

— А если меня схватят когда я поеду к вам? — спросил Андрей, продолжая держать в руке кольцо, не зная, что с ним делать.

— Покажи его, и ты станешь моим гостем.

Андрей поблагодарил царевича за подарок, вскочил на коня и помчался. Монгол крикнул ему вслед:

— Почаще гляди на солнце и курганы.

И долго ещё смотрел на удалявшегося уруса.

Расставшись с царевичем, Андрей вдруг почувствовал на душе какую-то лёгкость. Ему хотелось полететь птицей по цветущей степи.

Следуя советам царевича, под вечер он был уже на месте.

Вернувшись, Андрей узнал, что атаман ушёл в поход. Парень задумался: чем бы заняться? Ушёл с атаманом в поход и Митяй. С другими молодыми казаками Андрей пока не «сжился», разве что с Захаром. Но и того тоже не было.

Проходя по одной из улиц, он обратил внимание, как два казака, повесив на комолы волокушу, чинили её.

— Бог помощь, — проговорил он, подходя.

Один из них, пожилой, брудастый казак, не отрываясь от работы, ответил:

— Бог-то поможет, помоги ты!

Андрей, глядя, как у того ловко работают пальцы, завязывая нить, с горечью признался:

— Я так не могу!

— Это не можешь, вентарь с каюком поможешь отнесть.

Андрей обрадовался:

— Помогу, а зазулю ловить возьмёте?

До этого молчавший казак, гундор, ответил:

— Чего же не взять, возьмём.

— А когда?

— Да вот закончу.

— Тогда я мигом сбегаю, возьму бурсаков да картыша, — почти крикнул обрадованный Андрей. Казаки не без радостного чувства переглянулись.

Андрей помог загрузить колымагу. Гундор сходил за кобылой, за ней бежал и жеребёнок. Брудастый взял вожжи, и они поехали.

Наконец, они выехали на небольшую поляну, окружённую тем же густым тёрном. Дона ещё не было видно, но Андрей почувствовал его по запаху тины и дыхнувшей на него речной прохладой. Место было обжитым. Сразу бросились в глаза комолы, их было несколько штук, остатки костра с приспособлением для варки пищи, бочки, налитые водой. Как потом он узнал, в них на зиму солили рыбу. В буераке, который отсекал поляну от леса, они показали вырытую ими нору, скрывавшуюся за густым ивняком. В ней рыбаки прятались от разной вражины. Выстлана она была старыми шкурами. Висела кое-какая одежонка.

Так впервые Андрей оказался на Дону. Тут было посвежее. На поляне, загрузив в каюк несколько волокуш, подняли его на плечи и стали спускаться к берегу, заросшему густым камышом. Проход в нём был давно пробит, и они, спустив каюк на воду, поплыли ставить волокуши. Андрея рыбаки засадили за вёсла и только командовали то грести ближе к берегу, то против течения. Из воды торчал комол. Надо было подплыть ближе.

— Трошки подай.

Гундор схватился за комол и привязал волокушу. Незаметно они поставили их несколько штук и вышли на берег.

— Будылья набери, уху сварганим, — обратился гундор к Андрею.

Пока гундор колдовал над варевом, брудастый сходил в пещеру и принёс под мышкой увесистый бочонок и кубок. Гундор разлил дразнящую запахом уху. Брудастый вытащил из бочонка пробку и налил в кубок жидкости. Подав его Андрею, коротко сказал:

— С починком тя! Пей!

Андрею ничего не оставалось, как осушить кубок. Ему показалось, что такой вкусной ухи он отродясь не едал. Кашевары варили доброе варево, но это... Больше Андрей пить не стал. Брудастый и не настаивал. Наоборот, добрым взглядом оценил парня.

Гундор и брудастый набрались хорошо. И вдруг гундору вздумалось проверить волокуши. Брудастый его пытался отговорить. Но куда там. Еле державшегося на ногах казака пытался задержать и Андрей. Но тот прогундосил:

— Ну ты, кугарь, меня... казака! — и он ударил себя в грудь.

— Пущай идёть! — подал голос брудастый.

Андрей махнул рукой и поплёлся в тень спать.

Сон не шёл, и Андрей хорошо слышал, как гундор несколько раз упал, но всё же спустил каюк на воду. Слышно было, как он бьёт вёслами по воде. И вдруг что-то бултыхнулось и стихло. Андрей приподнялся. Тишина. Только слышно, как где-то стрекочет кузнечик.

— Эй! — окликнул гундора Андрей.

Но он не отвечал. Андрей подождал какое-то время и опять окликнул его. В ответ — тишина. И он стремглав бросился к реке. Пробежав камышовую часть. Андрей увидел, что каюк без гундора медленно плыл по течению, а прямо перед ним кто-то невидимый дёргал волокушу и от неё убегали волны и ходуном ходил ближайший комол.

Догадка прожгла Андрею мозг: «Гундор свалился в реку и зацепился за сеть!» Он нырнул. Хотя вода была не очень прозрачна, всё равно ему удалось разглядеть его тело. Подплыв. Андрей убедился в своей правоте. Нож оказался у него на поясе. Распутать волокушу было невозможно, так как казак запутался в ней руками и ногами. Нож быстро помог освободить бедолагу. Вытащив на берег, он поднял его за ноги. Изо рта и носа побежала вода. Положив на землю, Андрей несколько раз нажал грудную клетку. Так поступали у них на Клязьме. Гундор задышал. Когда отдышался, с трудом поднялся, тупым взглядом посмотрел на Андрея, махнул рукой и, сделав несколько шагов, свалился. Андрей, убедившись, что он жив, поднялся на поляну, взяв с колымаги Кожину, бросил её под куст и завалился спать.

Наутро, когда Андрей проснулся, он нашёл брудастого около гундора. Тот, подложив руки под голову, сладко спал. Брудастый никак не мог понять, отчего же руки и ноги гундора повязаны частями волокуши.

— Ты глянь, — сказал брудастый подошедшему Андрею и потряс частью волокуши на ноге гундора, — что это?

Андрей рассказал, как ему пришлось спасать утопавшего казака. Брудастый выслушал спокойно, только заметил:

— Он быстро наладит.

Когда брудастый рассказывал гундору о происшедшем, он только часто моргал да потирал свою черепушку, силясь вспомнить, а так ли это было. Потом гундор куда-то исчез. Андрей не знал, что делать, и поглядел на брудастого. А тот развалился, подложив под голову полено, и глядел в голубое небо. Кроме солнца да необозримой голубизны там ничего не было, даже курганники и те куда-то запропастились. Он постарался заснуть.

Гундор появился, держа руку за спиной. Подойдя к Андрею, он легко ногой толкнул его под бок.

— Эй, — проговорил он.

Андрей открыл глаза. Гундор поманил его пальцем. Андрей поднялся.

— Чё надо? — позёвывая, спросил он.

Вместо ответа гундор протянул ему нож. И какой! Широкое лезвие с канавкой, тёмно-серый цвет говорил знатоку, что это очень хорошая сталь, да и работа знатная. Рукоять была инкрустирована золотом, а на конце вделан огромный бриллиант. Даже непросвещённому человеку была понятна его огромная стоимость.

— На, — коротко прогундосил хозяин, — бери.

Андрей взял его в руки, посмотрел и протянул назад.

— Нет, — он покачал головой, — если ты даёшь его мне за то, что я тебя... — он не стал говорить, что спас, — это не по-казацки.

Гундор посмотрел по сторонам, увидел бревно и потянул к нему за рукав Андрея.

Они сели, и гундор рассказал о своей жизни. Был он, как и его отец, смердом. У них был свой кусок земли, который кормил и одевал их. У смердов, не как у князей да бояр, которые женили детей по выгоде. Ему понравилась дочь такого же смерда, только из другой деревни. Большие, смеющиеся таза, доброе, ласковое лицо. Сыграли свадьбу. В положенное время родился сын. Радость в семье была неописуемой. Но надо же было так случиться, что в их местах охотился князь. Он повстречал его жену. Та запала ему в душу. Недолго думая, он послал своих людей, те схватили и привели её к князю. Когда она ему надоела, он выгнал её на улицу. Она пришла домой и всё рассказала. А наутро одежду жены нашли на берегу реки.

Глубокое горе вошло ему в душу. Тёмной ночью он направился к княжеским хоромам. Но его схватила стража, сильно избила. С той поры он стал гундосить. Отлежавшись, он всё же выполнил задуманное. Бросив мясо собакам, обложил дом соломой, а потом, подперев дверь, поджёг её. После этой мести и бежал сюда, на Дон. Но у него остался сын. И он не знает, что с ним. Да и никогда не узнает. То, что сделал Андрей, напомнило ему о сыне.

— И я дарю тебе нож в память о своём сыне. Возьми, не обижай старого казака. Я его честно добыл в походе, сняв с пояса поверженного мной одного татарского хана.

— Бери, — раздался за спиной голос брудастого, — коль дают. Дай ему малую отраду.

Андрей замялся. Брудастый взял кинжал у гундора и подвесил его к поясу Андрея.

— Да пусть он будет хранителем твоей жизни, — сказав, перекрестил Андрея. — Храни тя Бог!

Боярин Кочева терпеливо дожидался в гриднице князя, который находился в молельной комнате. И в то же время он обдумывал, какую весть сообщить ему первой. Они были получены из Твери от посланного туда боярином доверенного человека. Тот сообщал, что князь Александр и ярославский князь Василий Давыдович, зять московского князя, имеют тайные сношения. О чём они говорят, ему узнать не удалось. К себе они никого не допускают. И другая весть: при отъезде князя Александра в Сарай его провожала жена. Расстались они где-то на юге рязанских земель.

Боярин догадывался, зачем Ивану Даниловичу нужны сведения о всех передвижениях княгини. И решил в первую очередь сообщить весть о зяте. «А это — на закуску», — улыбнулся он про себя. По любовному делу он князя не узнавал. Сколько его помнит, он видел полное безразличие того к женщинам. «А тут — бес попутал. Да сильно, видать. Не успел он об этом подумать, как в гридницу стремительно вошёл хозяин. Боярин, как обычно, привстал и склонил голову.

— Ну, что у тебя? — быстро спросил он, усаживаясь напротив.

Князь знал, что по пустякам в такую рань боярин его беспокоить не будет.

Кочева сообщил ему первую весть. Лицо князя изменилось. Брови на переносице сдвинулись, разлетаясь краями вверх. Взгляд сделался остекленевшим, лицо посерело. Он тяжело задышал. Не говоря ни слова, он вскочил и заходил по гриднице. Княгиня, узнав о приходе боярина, встревожилась и тоже поспешила в гридницу. Увидев жену, князь ошарашил её словами:

— Я в яму брошу твоего зятя! — чуть не взревел он.

Княгиня опешила:

— Кого? Кого? — переспросила она.

Князь зло бросил:

— Кого, кого? Ваську!

Княгиня посмотрела на боярина. Тот опустил голову. Тогда она обратилась к мужу.

— Скажи толком, что случилось?

Она подошла к нему, взяла под руку:

— Пойдём, сядем, и ты мне всё расскажешь.

Сесть-то он сел, но рассказывать не стал, сказав:

— Пусть Василий расскажет.

Княгиня улыбнулась:

— Василий про Ваську.

Наверное, этот каламбур жены как-то успокоил князя, лицо его просветлело. Кочева в двух словах сказал о случившемся. Никто не заметил её лёгкую улыбку. Она концами убруса спрятала её. А сердце забилось от радости — мир между ними рушился, а, значит, они больше встречаться не будут, и он её не увидит. Но она подавила свою радость. Ей стало жалко мужа.

— Ванюша! — голос прозвучал мягко, проникающе. — Они ведь ровесники. Может, у них появились свои интересы.

Князь сверкнул на неё глазами. Как ему хотелось грубо ответить ей, чтобы баба не лезла в мужские дела, но сдержался и сказал:

— Когда ты у меня поймёшь, Елена, что у князей не может быть простой дружбы. Каждый ищет выгоду для себя. Отсюда мы такие... Должен же кто-нибудь подумать и о тех, кто тебя кормит, одевает. Их может защитить только сила, власть. — и с укоризной глядя на неё, произнёс: — не обливается ли у тебя сердце кровью, когда я везу возы добра, отдаю кучу денег татарам? И это уже столько лет! А всё от чего? — он перевёл взгляд на боярина, — много развелось хозяевов.

Она всё это хорошо знала.

— Что ты думаешь делать с Василием? — Она посмотрела на мужа.

Он о чём-то думал и машинально ответил:

— Пока не знаю.

«Слава тебе. Господи», — подумала она и вышла из гридницы.

— О чём думка, князь? — спросил боярин.

— Много дел, Василий.

Иван Данилович посмотрел в окно. Опять знакомая картина: на церковном кресте сидящий ворон. Князь вздохнул:

— Надо ехать к Узбеку. Да Пётр никак не выздоровит. А ехать надо, — повторил он, — узнать, что там сосед сотворил, — князь саркастически улыбнулся, — да хочу уломать своих «хозяевов», — это слово он произнёс с издёвкой, — чтобы «заставили» меня купить и Углич, и Белоозерье, да и Галич в придачу.

У боярина округлились глаза.

— Чего испужался, — спросил князь, — просто намекну, чтобы они построже спросили за неуплату... вот и всё.

Боярин рассмеялся:

— Ловко, князь, придумал. Те прижмут, а денег у князей нет. Чтобы всего не лишиться, они вынуждены это продать.

Князь кивнул:

— Кресло оставляю, а власть заберу. Вот только митрополит меня держит, — тягостно вздохнул он.

— Не моё дело, князь, — сказал боярин, — но думаю, он ещё продержится.

Князь с благодарностью посмотрел на него. Соображение боярина сыграло свою роль. Князь решил ехать. На этот шаг толкал его и зять. Не дай бог, договорится с Тверью. Что тогда делать?

Это событие Андрей ожидал с внутренним трепетом. Должно оно было проходить на той же поляне, где в хорошую погоду собирались курени, чтобы откушать и выпить, чем бог послал. Беспокойный Андрей притащил Митяя сюда, когда дроворубы только начали рубить дрова, а кашевары готовить закладку.

Андрей волновался не зря. Когда они появились, то увидели, что казаки уже расселись по местам. Принимали по одному, а не скопом. Чтобы соблюсти порядок очерёдности, тянут жребий. Дьяк нарезает бумагу по количеству принимаемых. В каждой рисует «палку» от одной до количества участников. Все бумажки сворачивают в трубочки и бросают в казацкую папаху. Каждый вытаскивает номер. Потом дьяк помогает всем выстроиться в очередь. Первый номер достался припоздавшему. Наверное, в наказание. Дьяк кивает атаману:

— Можно начинать.

Еремей приглашает одного из присутствующих казаков. Тот выходит на круг с двумя саблями. Новичок должен показать умение владеть оружием. Атаман просит друзеков-казаков:

— Кто желает помериться?

Нехотя поднимается казак средних лет. Сразу видно — бывалый. Усы висят ниже челюстей. На загорелом лице боевые шрамы. Глаза зорки, плечи широки. Сабля в руках такого дяди как пёрышко.

Андрей выше его ростом, жилист. Сразу видно, парню силёнок не занимать. А вот опыта... Настороженно смотрит Курбат, болеет за своего подопечного. Казак подаёт им сабли. Тот, кто будет испытывать Андрея, вялым, неторопливым движением принимает её, критически осматривает и вдруг... сабля блеснула в его руках. То, как среагировал Андрей, было чудом. Такого ответа от новичка не ожидал бывалый рубака. Андрей попёр на него с такой свирепостью, что тот вынужден был отступить. А тут под ноги попади треклятая поленница, оброненная каким-то неряшливым дроворубом. Казак споткнулся о неё, не удержался и упал. Андрей приставил саблю к его горлу. Казак глянул на решительное лицо парня и... попросил, под хохот казаков, пощады.

Первая ступень пройдена. Теперь надо показать умение владеть конём. Не зря Андрей почти месяц пробыл табунщиком. И он показал безукоризненное владение конём под восхищенные крики казаков. Вихрем промчался парень меж казацких рядов, влитый в конский круп. Остановив, он поднял коня на дыбы и помчался обратно. Андрей напугал многих, заставив животное прыгнуть через сидящих казаков.

Смотрел на его гарцевание и Хист. После того позора, когда у него из-под носа похитили красотку, он никак не мог успокоиться и вёл настойчивые скрытные поиски. И было из-за чего. Ведь он потерял изрядный куш и стал предметом насмешек. Похоже, даже атаман после такого случая в нём окончательно разуверился. Хист не знал, что тот затаил на него в душе если не злобу, то нелюбовь, это точно. Ведь его поступок мог привести к страшному побоищу, да и казаки добытым делятся, а не торгуют.

И тут догадка осенила Хиста: «Да это он. Его посадка! Сидит не по центру, левит. Такой же полусогнутый, один локоть прижат! Он! Вот гадёныш! Я ему жизнь спас, а он отблагодарил. Ладно, ты у меня ещё попляшешь, казак!»

Атаман посмотрел на всадника. И он уже хотел было сказать: «Как, друзеки-казаки, принимаем?», как поднялся один из казаков:

— Хочу каши его поесть!

Казацкое предложение было дружно поддержано.

Для Андрея дело знакомое. Пока три или четыре человека проходили испытание, каша была готова. Андрей позвал:

— Казаки, каша готова, пошли есть.

Но ни один не поднимается. «Это чё? — думает он, — просили, а не идут?» Позвал ещё раз. И опять словно не слышат. Взяло тут Андрея за живое. Он им кричит:

— Не хотите, чёрт с вами! Сам буду есть!

Загудело тут казачество:

— Это наш! Это наш!

Атаман расправил усы:

— Если всё спрашивать, так пусть скажет главную казацкую заповедь.

И он пальцем подозвал Андрея. Тот подошёл:

— Веруешь ли в Бога?

— Верую.

— И в Богородицу веруешь?

— И в Богородицу верую.

— А ну перекрестись!

Андрей крестится.

— Ну, ступай, казак, выбирай себе курень!

Казаки криками поддержали атамана.

И Андрей стал полноправным жителем казацкой слободы, получив право на казацкую одежду, которую ему тут же вручил дьяк: широкие шаровары на учкуре, бешмет до колен, суконный чекмень, меховую шапку с клиновым тумаком да чёботы.

— Скидай свои лохуны, — сказал дьяк, — да будь истым казаком.

А с обеда казаки загуляли. Удачный поход надо обмыть. С радости. А неудачный? Тоже. Только с горя. Асаф потирает руки. Наконец-то его кабачок ожил! В один из таких загульных дней к скучавшему за столиком Еремею, только не атаману, пропившему всё, кроме шаровар, подсел Хист.

— Что, Ерёмушка, выпить охота? — спросил он, подзывая кабатчика.

Казак тоскующими глазами и с пересохшим ртом недоверчиво поглядел на Хиста.

— А, это ты, — он усмехнулся, поведя широченными плечами, — ловко у тя тогдать бабу увели. Ха! Ха!

— Это не у меня, а у тя, — Хист заискивающе улыбнулся.

Подошёл кабатчик и вопросительно посмотрел на Хиста. Ерёму он знал и знал другое — тот пропился в доску.

— Медовухи, браги? — спросил кабатчик.

Хист посмотрел на Еремея. Тот, блаженно улыбаясь, торопливо сказал:

— Браги, браги.

— Две, — и Хист кивнул на Ерёму.

— Закуски? — допытывался служака.

Хист опять посмотрел на Ерёму. Тот кивнул.

— Неси!

Первый штоф Ерёма выпил, не отрываясь.

— Ухх! — вырвалось у него. — Хорошо, — гладя грудь, произнёс он, выбирая глазами, какой кусок мяса взять.

Хист пил маленькими глотками, не торопясь, тщательно что-то обдумывая. Настроение у Ерёмы поднялось.

Хист пододвинул к нему вторую братину. Потом, хитро прищурив глаз, спросил:

— Хошь отомстить тому? — Хист поднял свою недопитую братину и призвал сделать то же Ерёму.

Тот охотно согласился. Отглотнув браги, Ерёма посмотрел на Хиста.

— А ты его знашь?

Тот кивнул. Ерёма о чём-то задумался.

— Что, боисся? — подковырнул Хист.

— Я? Да ты знаешь, кто я? — он ударил кулачищем себя в грудь. — Ты покажи мне этого гнуса, да я его...

— Ладно, ладно, — стал успокаивать его Хист.

Потом, заметив служку, крикнул:

— Ещё браги!

Ерёма поощрительно улыбнулся:

— Настоящий друзек! — и ударил того по плечу.

Хист был крепок, но еле выдержал его дружеское рукоприкладство. Служка принёс новые братины.

— Эй, — Хист схватил его за руку, — скажи своему хозяину, чтобы подошёл к нам. Вскоре Асаф явился. Хист вытащил из-за пояса кису, открыл её, взял две тини и положил перед Асафом.

— Прикажи принести его, — он кивнул на Ерёму, — гунью.

Ерёма растаял, как снег на огне. И бросился к нему целоваться, приговаривая:

— Ты — настоящий друзек!

Брага свалила их на середине площади. Проснулись они на следующий день, когда солнце поднялось на самый верх.

Ерёма открыл один глаз, потом второй. Над ним висело голубое, чистое небо да яркое солнце, заставив его зажмуриться. Поводив руками вокруг себя, он нащупал только жёсткую травушку.

Казак поднялся и увидел, что его соседом по ночлегу был Хист.

— Хист! — воскликнул он.

— Ты настоящий друзек! Айда к Асафу.

Обнявшись, они пошли не совсем твёрдыми шагами в направлении Асафова заведения.

Подошла очередь идти на бекет Андрею и Митяю. Чтобы не было обидно, казаки тянули жребий, кому на какой бекет идти. Митяй вытащил самый восточный курган, где располагался передовой бекет. Сторожить там было весьма опасно. Если татары шли в набег, то их пластуны всегда в первую очередь стремились вырезать этих бекетчиков. Да и уходить им в подобных случаях было трудно.

Ерёма, тоже тянувший жребий, узнав, какая доля выпала Андрею и Митяю, подмигнул им, сказав:

— Ничего, казаки, не вешайте носа: бог не выдаст, свинья не съест.

Казаки рассмеялись и, расходясь, говорили дружелюбно:

— Приспичит, нас молите. В беде не оставим.

Их есаул посоветовал взять ещё кого-нибудь. Андрей предложил Захару ехать с ними, и тот согласился.

Взяв, по совету бывалых казаков, запасных лошадей и побольше продуктов, на зорьке они двинулись в путь. Митяй всю дорогу ворчал по поводу пса, который подвёл их в такой трудный момент. Вдруг лошади повели себя беспокойно.

— Уж не серые ли овчары? — высказал опасение Митяй.

— Кто его знает, — ответил Андрей, приготавливая на всякий случай саблю.

Но оружие не понадобилось. Огромная лохматая псина прыгнула на Андрея с такой силой, что едва не выбила его из седла.

— Ну, ты!.. — ругнулся на неё Андрей, пряча саблю в ножны. — Мог и порубать.

— Ишь, — восхитился Митяй, — нашёлся-таки! Псина, а чует!

К обеду следующего дня они были на месте. Кто-то сбросил вышку с кургана, но, к счастью, она осталась целой. Парни втащили её наверх и установили на место. Обычно на бекетах ставили столбы, а тут кто-то не поленился соорудить целую вышку. Наверное, лазить не любил.

Бекетство началось. Каких-либо следов пребывания здесь казаков не обнаружили. Надо было заново обустраиваться. Но прежде всего необходимо было отыскать копань. Казаки умело скрывали копань от противника и всегда рассказывали сменщикам, где она находится. Но последнее кровавое событие выбило казаков из отлаженной колеи. А в густой пожухлой траве это сделать не просто. И сколько они ни искали, найти не могли. А без воды им здесь долго не продержаться. Уже по коням чувствовалось, что им требуется водопой.

— Что делать будем? — тревожно спросил Митяй.

— Да... — неопределённо протянул Андрей, почёсывая затылок.

— Может, на той стороне поискать? — Захар показал на северную сторону.

— Давай, ты, — он поглядел на Захара, — иди туда, я пойду на западную сторону, а ты, Митяй, — на восточную.

Но сколько они ни ходили — всё было бесполезно. Время обеда давно прошло, а у них во рту не было и макового зёрнышка. Андрей почувствовал, что его желудок стал «присыхать» к позвоночнику.

— Эй! — крикнул он, — ясти хотите?

Парни только и ждали такого зова.

— Тогда пошли собирать будылью, — предложил Андрей.

Они это быстро сделали, так как таволги тут было предостаточно. Митяй хотел багатицу развести на кургане, но Андрей сказал, что знает место, где казаки его разводили. Оно было на восточной стороне, шагах в тридцати от кургана. Там же оказался и такан.

— Я тута был, а не видел, — почёсывая голову, сказал Митяй.

— А я его заметил, когда сода подъезжали, — похвастался Андрей, доставая мусат.

Они быстро сообразили саламату. Есть стали на кургане. Андрей из чувала достал миску и налил варево Дружбану.

— Ты не заслужил, — глядя на пса, сказал Митяй.

— Ещё заслужит, — заступился Захар и подмигнул псу.

Пёс, вылизав свою порцию, подошёл к хозяину, видать, попросить ещё еды. Но ему ничего не дали, и он побежал с кургана. Андрей от нечего делать — степь везде одинаково скучна — стал смотреть за псом, который скрылся в траве, и его ход можно было наблюдать только по верхушкам колебавшихся трав. Вскоре всё замерло. Андрею показалось, что там трава была позеленее. Он, не сказав ни слова, пошёл по следу собаки. Какова же была его радость, когда там он обнаружил копань, которую они так тщетно искали.

Он крикнул ребятам, и те стремглав примчались к нему. От радости они пустились в пляс. Когда немного успокоились, Андрей предложил поискать и колоду для пойки лошадей. Нашли и её. Вода в копане стояла на одном уровне, сколько её ни черпай. Но и выше она не поднималась.

На нижние перекладины вышки они повесили чувалы с продовольствием. Митяй, глядя на них и поглаживая начавшие отрастать усы, проговорил довольным голосом:

— Еды нам хватит.

— Это смотря сколько будем жить здесь, — проговорил Захар, отыскивая на земле, чем бы швырнуть в скопца, который примостился на самой макушке вышки.

— Начаемся, что сменют вовремя, — сказал Митяй и покосился на Андрея.

Тот лежал на теплушке, глядя в небо, где курганник, распластав могучие крылья, парил меж кучевых облаков.

— Глянь-ка, — проговорил Андрей, — только небо было чисто, а тут на тебе... облака. Как бы мари не нагнало и не задождило. Казаки, надо халабуту поставить.

Все промолчали. Андрей поднялся и пошёл искать дрям. Тем не оставалось ничего другого, как присоединиться к нему. Быстро выросла куча. Теперь надо определить, где ставить. Митяй с Захаром предложили южный окан, подкрепив своё предложение словами, что там больше солнца.

— Нет, казаки, — Андрей неожиданно стал так называть парней, — то будет на виду. Они поняли правильность слов Андрея, переглянулись и, взяв по охапке дряма, направились к таволге.

Место было почти непролазным, и, сделав узкий, почти незаметный проход, поставили халабуту в середине, вырубив для этого несколько кустов. Обойдя со всех сторон таволгу, они убедились, что сооружение заметить невозможно. Перетащив туда часть своего добра, Андрей установил очерёдность на дежурство. Себе взял самое трудное предрассветное время. Насыпав лошадям в торбы овса, они решили их стреножить и далеко не отпускать. А сторожить оставили Дружбана. Никого не надо было наставлять, чтобы на бекете не спали. Все хорошо помнили, чем это может кончиться. Захар спустился зачем-то с кургана, не сказав никому ни слова. Он быстро вернулся и начал что-то ладить с теплушкой. К вечеру значительно похолодало.

— Захар, ты чё там делашь? — полюбопытствовал Митяй, видя, как тот что-то примерял к теплушке, склоняя голову в разные стороны.

— Колючки ставлю, — пояснил тот.

Митяй удивился и не поленился подняться и подойти к нему. Захар пояснил:

— Если вдруг задремлю и голова упадёт на грудь, а там колючка.

Митяй позвал Андрея показать ему придуманную Захаром хитрость.

— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовался Андрей.

Захар показал и ему действие колючек.

— Значит, если назад или в бок — везде колючки? Здорово.

Андрей, положив рядом сагайдак, лук и саблю, растянулся на теплушке, прикрывшись шкурой. Рядом прилёг и Митяй. Захар посмотрел на верх вышки.

— А поджигать-то нечего, — и ударил себя по лбу.

Он надрал сухой травы, связал её в сноп и, завернув в дерюжку, поднял наверх.

А тем временем солнце закатилось за горизонт Восток уже виделся чёрной дырой, больше полнеба охватило марево. Чтобы нечаянно не заснуть, Захар взял колючку ещё и в руку. Он впервые был в бекете, понимал всю ответственность и гордился, что ему, такому молодому, казаки оказали доверие, и не спускал своих зорких глаз со степного покрова. Плывшие по небу облака часто закрывали луну, и он, напрягая зрение, старался не упустить ничего подозрительного в надвигавшейся темноте. И не заметил, как подошла ночь. Но всё шло спокойно.

Так незаметно пробежало его время. Настал черёд Митяя. Позёвывая, ёжась от прохлады, он потёр себе уши, завистливо посмотрел на Захара, укладывавшегося на боковую, набросил на плечи теплушку, взял саблю, засунул её за пояс и, воспользовавшись луной, сбегал за колючками.

— Так надёжней, — произнёс он, обходя курган.

Уверившись, что кругом всё спокойно, он прислонился плечом к одной из ножек вышки и стал слушать. Было тихо. Только беспокойный кузнечик иногда нарушал тишину. Митяя постепенно одолевал сон. Незаметно сомкнулись веки, и голова упала на грудь. Но что это? Сильная боль прожгла тело. Парень вздрогнул.

— Тьфу! — чертыхнулся он, поняв, что с ним случилось. — Нет, надо ходить. А Захар молодец!

Митяй часто посматривал на луну. Когда она окажется над «бурлаком» — так они обозначили одинокий куст — тогда придёт Андреев черёд.

И вот луна над «бурлаком».

— Наконец-то! — с облегчением вздохнул парень и со спокойной совестью пошёл будить Андрея.

Но не успел он подойти, как тот вскочил.

— Ты не спал, что ли? — спросил Митяй.

Андрей не стал притворяться.

— Не спал, — признался он.

— Ааа! Всё спокойно, — заваливаясь на боковую, сказал Митяй.

Потерев руками тело, Андрей нацепил саблю. Сагайдак и лук поставил у триноги, а сам пошёл по кругу, старательно впиваясь в темноту глазами. Он долго, не спеша ходил. Совершив очередной круг, он, к своему удивлению, заметил, что на востоке будто кто-то добавил белил в загустевшую темноту. А затем вдруг блеснула золотистая полоска. Начался рассвет. Андрей присел и стал любоваться этой чудесной картиной — зарождением нового дня. День постепенно приближался. И чем ближе он подходил, тем шире был его шаг. О господи! Как это прекрасно — видеть зарождение нового дня!

День входил в свои права, солнце ушло далеко на запад, туда, где Андрей нашёл свой второй дом. Невольно подумалось: «Что там сейчас?»

А в Твери был полный переполох.

Все были охвачены одним: что привёз князь, вернувшийся недавно из Орды. По Твери полетело известие, что князь вернулся грознее тучи. Горожане поняли, что хан не поддержал Александра. Старые люди хорошо знали, что за этим следуют грабежи татар, насилие. Куда податься? И они уходили к соседу в Москву, потому что тот князь умел ладить с Ордой.

Первыми пошли бояре. Как-то за полдником Анастасия спросила у мужа, почему стали отъезжать от них бояре.

— Откуда тебе известно? — спросил князь, не очень дружелюбно посматривая на жену. — Всё это Ивановы проделки! — брякнул он кулаком по столу.

— Мне кажется, что вы друзья, — съязвила Анастасия.

— Друзья? — князь поднялся. — Да ты знаешь, что по наущению этого «друга» хан направил ко мне своего соглядатая?

— Откуда мне знать? — княгиня пожала плечами. — Только вспомни, кто после дружеских объятий и клятв принял через несколько дней его зятя. Ты думаешь, Иван не узнал об этом?

— Ах, ты заступница! Уж ты...

Княгиня порывисто встала, глаза её засверкали гневом.

— Князь, я не позволю!.. — она недоговорила, гордо вскинула голову и вышла из трапезной.

Оставшись один, он задумался. На память пришёл последний приём ханом. Тот был высокомерен, без надобности вспыльчив. Узбек как бы хотел показать, что не ко времени его приезд. А раз уж ты приехал с голыми руками, то кому ты здесь нужен. Особенно разозлило князя, когда хан нахваливал Ивана, какой, мол, хороший московский князь. И подать вовремя платит, и слушается его во всём. И это он доказал делами, так и сказал: делами. «Да, — признался себе Александр, — Иван оказался мудрей меня. Он не гонится за великокняжеством, а потихоньку складывает деньги в мешок. Не зря его в народе зовут Калитой. Но я растрясу твою мошну, Иван! — сквозь зубы проговорил он. — Я вступлю в договор с литовским князем. Кажется, он ищет со мной встречу».

— Эй! Кто там есть? — крикнул он.

Дверь трапезной приоткрылась, и показалась голова отрока с испуганными глазами.

— Иди-ка сюда.

Паренёк осторожно подошёл.

— Не бойсь, — чему-то рассмеявшись, сказал князь, — я не кусаюсь. Сбегай-ка, дружок, к боярину Захару Кошке, пусть идёт ко мне.

Когда появился боярин, князь стоял у окна и смотрел, как разгружались возы с новым урожаем пшеницы и ржи. Полные, увесистые мешки радовали Александра. Он не слышал, как приоткрылась дверь и в трапезную тихо вошёл боярин. Захар был худощав. Рыжеватая бородка прятала его скуластое, в рябинках, лицо. Колпак надвинут на широкий лоб, из-под густых бровей смотрят умные, внимательные серые глаза. У него был осторожный, скользящий шаг и плавные, быстрые движения, вполне оправдывающие прозвище.

— Князь, — произнёс он, — я здесь.

От неожиданности Александр вздрогнул. Чтобы как-то поправить положение, сказал:

— Да вот смотрю новый урожай.

— Говорят, хороший, — проговорил Кошка, пытливо поглядывая на князя.

— Да! — ответил князь, стукнул пальцами пару раз по стеклу и предложил боярину пройти к столу.

Александр сел напротив Захара. Он ничего не говорил, только смотрел на боярина. Тот провёл ладонью по столу, точно хотел убедиться, есть ли на нём пыль. Потом спросил:

— Как съездил, князь?

Князь загодя ждал этого вопроса, но решить, говорить ему правду или нет, так и не смог. Он погладил ручку кресла, а потом ответил вопросом на вопрос:

— А как ты думаешь? — Такое странное начало разговора озадачило боярина. Играть в кошки-мышки он не хотел.

— Я думаю. Узбек только пообещал...

Тут боярин немного схитрил. По тому, как вели себя татары — а их набеги не прекращались, — Захару было ясно, что князь ничего не добился. Но, чтобы не затрагивать болезненную для князя тему, он дал такой ответ.

Постучав пальцами по столу, князь поднялся. Он понял, что боярин обо всём догадался, и играть победителя ему не пристало.

— Всё плохо, — заговорил он, нервно ходя взад и вперёд. — Узбек потребовал увеличения дани в два раза.

— В два раза? — удивился боярин.

— Да. В два раза, — князь остановился, глядя на боярина.

На лице Александра появилась нескрываемая печаль. Боярину жалко стало молодого князя. Да и было за что его пожалеть. Он был не в батюшку, который мог с кого угодно спустить шкуру. Князь был доброжелателен, внимателен к людям. Но вот только чьи-то козни, свирепость хана мешали ему раскрыть свою добродетель. Так считал боярин.

— Не всё так плохо, князь, — интригующе проговорил боярин.

Князь тотчас присел и вопросительно уставился на боярина. Тот расправил усы, почесал бороду.

— Говори, не томи, — не выдержал князь.

Боярин посмотрел на дверь и, приподнявшись, почти лёг на стол, чтобы быть ближе к князю и зашептал:

— Когда ты был в отъезде, тайно ко мне приезжал псковский посадник, — боярин ещё сильнее вытянулся на столе и прошептал князю на ухо имя того посадника.

— А слышал о нём, — сказал князь.

— Так вот, — боярин опять посмотрел на дверь, — он сказал, что Великий князь литовский Гедимин хочет помочь тебе, Пскову и Новгороду освободиться от влияния московского князя.

Сказав, боярин сполз назад в кресло. Князь задумался. Видя задумчивость князя, боярин спросил:

— Я разве, князь, это не отвечает твоим интересам?

Своим вопросом Захар попал в точку. Ещё в ранней юности Александр видел, сколько сил тратил его дед, братья на то, чтобы подорвать могущество московских князей. Но тогда весы колебались то туда, то сюда. Сейчас Москва явно усиливается. Это его пугало. И когда осторожный зятёк Иванов тайно прибыл к нему, они долго обсуждали этот вопрос. Он хорошо помнит, что эта встреча была после приезда Ивана и Елены к нему в Тверь. Узнав, с какой целью сосед тайно прибыл к нему, он попытался было разуверить его, говоря, что Иван Данилович хочет мира и дружбы. Но Василий Давыдович горячо убеждал его не верить тестю.

— Он себе на уме, — говорил про него ярославский князь, — он спит и видит согнуть меня под себя. Хотя на свадьбе обещал мне дружескую, отцовскую помощь. Не верь ему. Он ради своего княжества пойдёт на всё.

Эти последние слова Василия Давыдовича запали ему в душу. Князь долго молчал. Боярин не тревожил, понимая, что он обдумывает своё решение. Князь тоже, прежде чем заговорить, посмотрел на дверь.

— Мне бы самому встретиться с Гедимином и всё обсудить, — произнёс он почти шёпотом.

— Это было бы хорошо, — в тон ему ответил боярин, — но об этом кто-то должен с ним договориться.

Князь в знак согласия кивнул, а потом сказал:

— Вот ты и езжай, — и улыбнулся.

Чему-то улыбнулся и боярин.

— Ты чё? — спросил Александр, наваливаясь на спинку кресла.

— Да, думаю, вот обрадуется мой дружок Васька Коверя, купчина знатный, — ответил боярин.

— Что я такого не слышал? — князь пытливо посмотрел на боярина.

— Да нет, он наш. Бежал от Ивана. Тот ведь, чтобы отличиться перед ханом, с них три шкуры дерёт. Вот он и сбег.

Князь рассмеялся:

— Оказывается, не только к Ивану бегут, но и от него тоже.

Потом вдруг как-то подозрительно посмотрел на боярина:

— Ты чё, с собой его хочешь взять?

— Нет. Это я с ним поеду!

Князь посмотрел по сторонам, потом спросил:

— А стоит ли? Вдруг он?..

— Нет, — уверенно ответил Захар, — с ним мне удобнее. Боярина Кошку все знают, а подручного купчишку кто?

— Ты, Захар, здорово это придумал. А как он здесь торгует?

Боярин ответил:

— Я же сказал, что купчина знатный. Разворотливый, на лету всё ловит.

Дьяконица Марфа еле подняла своего благоверного, который просил разбудить его пораньше, чтобы повести кобылу на водопой. Года два тому назад какой-то неистовый христианин подарил диакону Дюдко жеребёнка. Такое подношение очень понравилось, и дьякон сам взялся ухаживать за ним. Незаметно росла скотинка и превратилась в резвую кобылку.

Дюдко — мужик видный. Брюшко придавало ему солидность, а налитое здоровьем лицо, обросшее окладистой бородой, выглядело лодку лающе наивным от его светлых, доверчивых глаз. Еле поднявшись, он сел на одре, протирая слипавшиеся очи и в то же время шаря ногами по полу в поисках разношенных чувяк. В сенцах набросил на широкие плечи старенькую епанчу, на голову натянул клобук и вышел во двор. Взнуздав лошадёнку, дьякон повёл её на речку. Там уже толпился народ. Отдельно, в сторонке, стояла группка каких-то простолюдинов. Увидев дьякона, ведущего за собой лошадь, от этой группы отделился мужик и пошёл к татарам, тоже невдалеке поивших лошадей. Загнанные в реку кони пили не торопясь, а их хозяева, стоя на берегу, о чём-то разговаривали друг с другом, изредка бросая косые взгляды на свою животину.

Русский мужик, подойдя к татарам, подозвал одного из них, и они отошли в сторонку. Достав из кармана серебряный рубль, он пояснил ему, что хочет купить кобылку, указав на дьяконову лошадь. Сказал при этом, что добавит ещё рубль, когда тот её приведёт к нему. Татарин был сообразительным, деньги немалые, а отбирать что-то у русских — дело привычное.

Но всё же идти одному на здоровенного русского мужика он побоялся и, рассказав о желании уруса приятелям, двинулся к дьякону с несколькими татарами, согласившимися ему помочь. Когда, подойдя к дьякону, они стали отбирать у него узду, тот, поняв, что хотят сделать татары, поднял невероятный шум, вопя о помощи.

Первыми прибежала помочь дьякону та группа, от которой и отходил покупатель. Переглянувшись меж собой, с криками: «Ваш Шевкала хочет сам княжить в Твери! Татарских князей рассадить по русским городам! Братья христиане, они хотят привести нас в татарскую веру!» — ринулись на татар. Завязалась свалка. На помощь обеим сторонам бежали люди.

Вскоре гнев тверичей, копившийся за время грабительского пребывания Шевкала на их земле, выплеснулся в город. Поднялось почти всё взрослое население. Сила была на стороне тверичан, и татары, упорно защищаясь, отступали шаг за шагом.

Когда до князя Александра дошли известия об этих событиях, он сказал:

— Не яз почах избивати, но он и да будет отместник бог крови отца моего Михаила и брата моего Дмитрия, зане прольяша кровь праведную, егда мне сеже створить.

И поцеловав Анастасию, с мечом в руках повёл дружину на вражину.

Шевкал, двоюродный брат Узбека, был настолько же отважным воином, насколько и опытным. Он сразу оценил силы тверичей и понял, что татарам не устоять. И он придумал пару хитростей. Подозвав одного сотского, он велел взять человек десять воинов, крадучись пробраться в княжьи хоромы и захватить жену князя. А сам решил отступать к старому княжьему дому, где когда-то жил Михаил, отец Александра. Шевкал посчитал, что он там сможет успешно обороняться. Была, правда, одна угроза: дом могли поджечь. Но он посчитал, что рука сына не поднимется на эту святыню.

Сотскому с его людьми удалось через огороды незаметно обойти сражающихся и напасть на княжьи хоромы. К ужасу княгини, защитников, кроме раненого конюха и пары отроков, почти не осталось.

И вдруг она услышала сзади нападавших какой-то шум. Он заставил татар отхлынуть. Княгиня поверх их голов увидела, как какой-то рослый воин в чёрном, разя их направо и налево, решительно пробивался к ней. И Анастасия молила Бога, чтобы он помог ему. Бог услышал её молитву. Вскоре воин был рядом с ней. Он молча схватил княгиню за руку, и они выбежали во двор. Там никого не было. Он, не выпуская её руки, ринулся на улицу. Татар и там не было видно. Зато было много русских с вилами, топорами, палками. Все бежали в одну сторону. Туда побежал и спаситель. Так они оказались у старого княжеского дома. Там они увидели Александра. Князь руководил воинами, которые, окружив плотным кольцом хоромы, таскали солому. Как ошибся Шевкал!

Увидев жену в сопровождении незнакомого воина, он вначале обомлел, а затем его пронзила мысль: «Как я мог оставить её без защиты!» — и со всех ног бросился к ней. Пока он сжимал её в объятиях, радуясь, что она не оказалась в руках татар, спаситель исчез. И сколько потом князь ни искал его, чтобы знатно отблагодарить смельчака, тот как в воду канул.

А штурм продолжался. Копившееся в сердцах всех тверичан зло выплеснулось в огромный костёр, в котором погиб Шевкал и его воины. Разгорячённые тверичи продолжали творить свой суд. Они истребили ордынских купцов и даже тех, кто давно торговал в Твери, уже осел, почти обрусев. Таким был приговор оскорблённого народа.

Когда всё успокоилось, князь неожиданно спохватился. Или кто подсказал, что, если узнает о гибели родственника Узбек, князю да и княжеству не поздоровится. Срочно надо было себя обелить. И он попытался найти зачинщиков. Наказав их, он мог явиться перед ханом и просить себе снисхождения. Но главное — выиграть время.

Из всех зачинщиков нашёлся только один Дюдко. Но как накажешь священника? К тому же он отстаивал своё добро. А вот кто первым поднял меч против татар, тот как в воду канул. Сколько ни бился, всё безрезультатно. Князь был в полном недоумении. Не удалось князю и утаить от Узбека это происшествие. Воевода головой готов был поплатиться, что никто из тверичей из города не отлучался. Тогда кто всё рассказал Узбеку, сорвав надежду Александра добиться помощи от Гедимина?

Возвращались парни к себе на кош почерневшими от степного солнца, зато гордые от исполненного долга на самом опасном бекете. Хотя они не говорили об этом друг другу, но, скорее всего, каждый из них ожидал если не пышную встречу, то какое-то радостное проявление чувств. И каково же было разочарование, когда майдан встретил парней безжизненной тишиной. Только стайка весёлых воробьёв резвилась на прогоне, беспечным видом показывая, что они здесь хозяева.

— А где казаки? — невольно вырвалось у Андрея, который с нескрываемым любопытством глядел во все стороны.

— А! — догадался Митяй. — Все на Дону.

— А чё они там делают? — подивился Захар.

— Как чё? — обернулся к нему парень. — Готовятся идти добывать зипуны.

— Как добывать? — переспросил Андрей, не поняв ответа Митяя.

Тот рассмеялся.

— Эх, вы! Горнецы! Добыть зипун — купца грабаздать.

Лицо Андрея сделалось брезгливым.

— Чей-то с тобой? — увидев друга таким, поинтересовался Митяй, подъезжая ближе. — ты чё, первый раз слышишь? — заглядывая ему в глаза, спросил друг.

— Да... нет, — поёжился Андрей.

— Ты, брат, казак, и соплю не пущай. Тут етого не кохають, — наставительно промолвил Митяй.

Андрей вспомнил майдан, столб, к которому привязали казака, и вчерашних его друзеков, которые на другой день со всей свирепостью хлестали друзека киями. И только тут до сознания Андрея дошла суть казачества. Да, с одной стороны, тут вольность, свобода, никто тебя не прижимает, ни к чему не понуждает, все равны. А с другой — кормиться-то надо. Добывают они себе рыбу да мясо. Но на одном этом долго не проживёшь. Сеять ничего нельзя. Рядом вражина. Даже хором не построишь. Одежда нужна. Куда казаку деваться.

— Чё, казак, задумался? — полушутливо спросил Митяй. — Може, домой потянуло? Аль купчину жаль?

Андрей бросил косяка на Митяя и, хлестнув коня, поскакал к куреню. Парни увязались за ним.

Подъезжая. Андрей увидел раскрытые настежь двери и подумал, что там никого нет. Так оно и было. Он, подойдя к своему месту, повесил почти пустой чувал, поменял теплушку на безрукавку. На цыпочках подошёл к Митяю, который возился на одре, и ткнул его в бок пальцами. Тот, испугавшись от неожиданности, оглянулся. Увидев рас плывшее в улыбке лицо друзека, не мог скрыть довольную улыбку.

— На Дон? — многозначительно спросил Митяй.

— На Дон!

Там появление парней вызвало довольно приятный шумок. Многие побросали занятия. К ним подошёл Петро, обнялся с каждым, шутливо похлопал по спинам.

— С возвращением! — поздравил их есаул и сказал: — Ноне покель займитесь вон с теми казаками, — и показал на группу людей, которые возились около заплота.

Они учились приступом брать ограждения. Штурм был почти настоящим. Снизу ставили лестницы, кидали котву, цеплялись баграми и лезли вверх. Встречали их там тоже казаки, которые старались отразить «врагов». Парни, включившись в эту взрослую игру, так увлеклись, что сразу не расслышали ударов набата. После столь длительного отсутствия Андрей отметил про себя, что традиция, несмотря на изменение места, была непоколебима. Так же всё начиналось с атамана: молитва, его первая ложка и... по кругу.

После обеда атаман объявил:

— Ночью продолжим учиваться.

Старые казаки заворчали:

— Ночи недосыпам, куска не доедам!

Атаман усмехнулся:

— Будем по ночам спать, неча станет едать!

Его шутка понравилась. Казаки, расходясь, ответили хохотом.

Подготовка продолжалась. Вольная жизнь кончилась. И вот наступил ответственный момент. На майдане собрались казаки. Начался молебен. После молебна казаки расходились по своим полкам.

Чтобы легче было обойти княжеские и татарские дозоры, отряд казаков разбили на три полка, которыми командовали есаулы Пётр, Хист и Андрей. И казаки двинули в сторону Волги. Ехали только ночью, а днём, отогнав коней, прятались в тёрнах, чагарниках, буераках. В кровь драли себе кожу, кололи ноги, царапали лица. Но ни стона, ни жалоб не было слышно. Костров не разводили, меж собой не говорили. Упорно продвигались вперёд, по звёздам выбирая дорогу. Подошло время, когда коней пришлось оставить. До реки осталась пара вёрст. Для охраны выделили с десяток казаков.

Они знали, что купцы рязанские, московские, тверские, ярославские спешили домой до того, как морозы скуют реку. Собирались купцы большими группами, чтобы в случае чего легче было отбиваться. Знали это и казаки. Для них верный помощник — неожиданность. Купцы, тоже зная об этом, боялись, посылали дозоры. Вот тут шла игра в прятки. Наткнётся на них дозор — все мучения коту под хвост. Проедет мимо — считай, полдела сделано. Самое лучшее для казака, когда успокоенный хозяин и команда, оставив стражу, будут дрыхнуть без задних ног. Умело убрав пост, вырезают тихо всю команду вместе с хозяином, пробивают, перед тем как покинуть судно, днище. И так... до рассвета. Потом тихо убираются с награбленным добром.

Бывает и другое. Одинокие корабли берут приступом, когда они пристают к берегу. Ограбив, судно поджигают, предварительно расправившись с командой. Да, казацкая доля не делала выбора, чья это кровь: вражья или своя, родная, христианская, часто русская.

По запаху, влажности близость реки ощущалась всё сильнее. Подошла самая ответственная пора. Казаки должны были «раствориться», сделаться невидимками, каждый найдя для себя схрон. Оставались атаман и его есаулы. Все команды подавались через крики зверей, птиц. Это казаки умели делать прекрасно.

Андрей видел реки, переплыть которые туда и обратно для него не стоило труда. Но то, что он увидел здесь, поразило его воображение. Как ему показалось, Волга с достоинством несла свои воды, как бы хвалясь мощностью и гордясь независимостью. Он залюбовался её серебристой поверхностью. Она захватила его так, что он забыл обо всём на свете. Оторваться от захватившего видения заставил голос атамана.

— Нам пора в схрон. Иначе мы выглядим, как мошники средь голых ветвей.

Атаман оставил около себя Андрея, а Петру с Хистом велел спуститься вниз по течению. Такое атаманово решение дало повод Хисту ехидно заметить:

— Кохается Еремей с ним, как с жалкою.

Услышав это, Пётр покосился на него, но ничего не сказал.

Для схрона атаман выбрал неглубокую, заросшую расщелину. С этого места Волга просматривалась хорошо. И потянулись однообразные дни ожидания. Если смотреть из землянки, то на уровне глаз была видна сухая трава. Один смотрит вперёд, другой — назад. От рассвета до заката — не шевелясь. Опытные пластуны, которых нанимают купцы для разведки места стоянки, всё пропашут на собственном брюхе. А глаза — не уступят скопецкому. Пошевели головой в безветрие — засечёт. Тихонько спустится к берегу, даст сигнал. Всё! Гребцы — к вёслам. Купец решает, посылать за пластуном лодчонку или нет. Если по каким-то причинам пластун не вернётся, купец выплатит положенное семье. Попробуй не сделай! По всей Волге будут об этом знать, а потом попробуй найми пластуна. Никто не пойдёт. Ещё свинью подложат: днище пробьют, аль часом подожгут.

Вот и лежит казак в дозоре, не шевелясь из-за пластунов. Комар на нос сядет, пчела по щекам лазит, но казак не пошевелится. Даже задует ветер, радости он не принесёт. Всё равно будет казак лежать как колода. А вдруг пластун рядом? Того не обманешь. Уж не радуют Андрея волжские просторы. И вода стала свинцовой, давит серостью. Эх! Хорошо было дома! Трава не такая пожухлая, а лес в красоту рядится. На такое не наглядишься. Скорее бы один конец! Но... бежит день, бежит другой, ничего не меняется. Еле терпит молодой казак. Шёпотом хочется спросить у атамана: «Когда же?» Но знает: это строжайше запрещено.

И в этой тишине раздалось воронье карканье: «Карр, карр!» И неожиданно первый за столько дней человеческий шёпот:

— Приготовсь!

Отвыкший за столько дней о чём-то думать, Андрей не сразу понял смысл этого слова. «Приготовсь!» — мысленно повторил он и сразу понял: появилось то, чего так долго ждали. Андрею на этот раз не повезло. Настала его очередь смотреть в степь. А как хотелось оглянуться, увидеть то, чего столько времени ожидали.

Атаман выбрал место, где стал ждать «гостей». Обрывистый берег с широкой песчаной полосой делал высадившихся на него людей малодоступными для нападающих. Поэтому купцы и останавливались в подобных местах. Наступал самый ответственный момент Наверх поднялись несколько человек и, разбившись на пары, начали следить за степью.

День подходил к концу. Андрею хорошо было видно, как на глазах, точно растаяв, исчезла солнечная кромка. Ночь вступала в свои права. Но это была удивительная ночь! Небо, усыпанное звёздами, и полная луна поглядывали с высоты. Но как такая ночь была не нужна атаману!

— Господи! — шептали его губы, — да закрой луну марью, напусти наземь карачун.

Но небо, видать, сегодня было не на стороне казачества. Напрасно те ждали волчий вой. Не решался атаман идти на казачью гибель.

А перед рассветом на берегу вновь вспыхнули костры. Надо заправиться до следующего вечера. Вскоре послышались весёлые всплески волн. Караван тронулся в путь. Им повезло. Когда последний парус скрылся за горизонтом, раздался буйволиный рёв. То атаман собирал есаулов. Когда они подошли, Еремей объявил им:

— Сегодня можете спуститься к реке и устроить себе малую беседу. Я прогуляюсь до казаков. А завтра на зорьке — опять ждать.

Атаман вернулся на зорьке. Андрей был на своём месте. И вновь потекли дни и ночи ожидания. Небо, видя упорное казачье терпение, смилостивилось над ними. Подул багмут, подавая надежды. Но принёс он марь и назойливый осенний дождь. Теперь лежать приходилось в сырости, что было весьма неприятно. Но ко всему привык казак.

И вновь прокаркала ворона. Добрый сигнал.

— Андрей, — шепнул атаман, — гляди в оба!

Он знал, что надо смотреть в оба. Да глаза закрываются, какую ночь не спать приходится. Губы кусает, но смотрит. Но никого так и не было видно.

А атаман увидел, как по реке блеснул огонёк, за ним второй, третий... У Семёна даже ёкнуло сердце: «Идут!» Теперь всё упиралось в одно: остановятся или нет. «Похоже, берут к берегу. Точно!» Причалив, они начали высадку, и берег наполнился голосами. Не остановил их и мелкий дождь. Слышно, как рубили дрова. Вспыхнули костры, которые позволили разглядеть жидкую цепочку лучников, обращённых к обрыву. «Бывалые», — отметил атаман. Но это его не смутило. Он хорошо знал, что несведущих встретить очень трудно.

Костры прогорели, оставляя жар. Не будь дождя, торговцы ещё сидели бы на берегу, вспоминая разные байки. Но он погнал их на лодии, где можно укрыться. Пора... Воздух огласило волчье завывание. Это атаман подавал сигнал.

Степь пришла в движение. Будь дозор наверху, он заметил бы, как, словно тени, замелькали силуэты людей. К атаману подползли есаулы. Слов нет одни жесты. Он с Андреем и его людьми поднимается вверх против течения. На месте остаётся Хист. а Петро спускается вниз. Хист недоволен таким решением. Его оставляют, как в засаде. Теперь жди рёва буйвола... Но перечить нельзя ни в коем случае. Суд может быть мгновенным. Тут воля атамана сильнее закона, вступают в силу традиции. Против не попрёшь: так решали деды, так решали отцы, так решаем и мы.

И даже сейчас, когда опасности не было, казаки пробирались со всей осторожностью. Перебежками, с осмотром местности. Наконец, атаман посчитал, что можно спускаться к реке. Первыми спускаются два опытных казака, юркие, как ящерицы. Вскоре протявкала заблудшая собачонка. Всё, можно спускаться всем.

Атаман отсёк треть отряда и указал им на воду. Оставшиеся знают, что им делать: готовить луки, подбираться берегом к кораблям и, если потребуется, уничтожать сопротивляющихся. Бррр! Холодная уже водица, но лезть в неё надо. Решение атамана. Заходить с реки, откуда меньше всего ожидают. В воду входят неслышно. Не дай бог, если будет слышен всплеск! Всё дело может рухнуть.

Андрей плывёт за атаманом. Вот и первая будара. Атаман берёт её на себя, оставляя несколько человек, в том числе и Андрея. Оставшиеся плывут дальше. Всем хорошо известно, что надо делать. Не впервой такое нападение. Атаман со своими людьми сбился под кормой. Речная волна покачивает судно. Прислушались. Наверху всё вроде тихо. Атаман с ножом в зубах по грузовому вельбуду осторожно поднимается наверх. Андрей даже залюбовался его движениями. Он никогда не думал, что тот так ловко мог это делать. Прежде чем заглянуть за корму, атаман опять прислушался. Подтянувшись, вытянул шею. Никого. Все спят, укрывшись дерюжкой. Только на прове страж с бердышом на коленях, сидя на мешке, клевал носом. Атаман, осторожно ступая на носках, не доходя несколько шагов, метнул нож в его широкую спину. Ойкнув, тот упал на палубу. Атаман присел, оглядываясь по сторонам. Никто даже не пошевелился. Промерзшие до мозга костей казаки услышали лёгкий совиный крик. То была команда. Пожилой казак уступил место есаулу. Оказавшись на палубе, Андрей не знал, что делать, и направился к какому-то сооружению с дверьми. Перед ней спал здоровенный мужик, издавая могучий храп. Он перешагнул его и открыл дверь в маленькое помещение. Лампадка тускло освещала его. У стены спал какой-то человек. Что заставило его поднять голову, трудно сказать. Увидев перед собой рослого незнакомца в мокрой одежде и с саблей в руках, он понял всё. От испуга отпрянул к стене и взмолился:

— Не убивай! Я всё отдам! У меня малые дети! — чуть не плача просил он.

— Давай! — приказал Андрей.

Тот привстал, что-то нажал на стенке, и внезапно открылась дверца. В тайнике стоял ларец. Купец протянул его Андрею. Парень оторвал у него подол рубахи, высыпал туда половину содержимого, завернул и швырнул в тайник, громко хлопнув дверцей.

— Потерпи! — сказал Андрей и косым ударом огрел его по лбу рукоятью сабли.

Брызнула кровь.

— Лежи как мёртвый! — приказал он.

Купец рухнул на лежанку, орошая её кровью. В этот миг ворвался с окровавленным ножом казак. Глаза его горели хищным огнём.

— Этот готов! — крикнул ему Андрей. — Я забрал его богатство! — и показал ларец.

Казак ринулся назад.

Когда Андрей вернулся на палубу с ларцом под мышкой, там вовсю кипела работа. Таскали мешки и передавали по цепочке казакам, которые складировали их на берегу. То же самое происходило и на соседних кораблях. На помощь пришёл Хист со своими людьми. Они стали поднимать добычу наверх. Чего тут только не было: и какие-то ящики, бочки, мешки, узлы, заморское оружие. Атаман изредка покрикивал:

— Смотрите, где стекло, осторожнее!

Подошёл Андрей. Атаман, увидев под мышкой ларец, проговорил:

— А ну кажи!

Подняв крышку, восхитился:

— Твой дуван стоит всего этого! — и он кивнул на горы мешков, ящиков и прочего барахла.

Потом приказал:

— Бери казаков, и топите эти «кади».

— Зачем? — возразил Андрей. — Пусть, кто остался живой, плывёт дальше. Потопим да поубиваем, кого потом будем... — он не досказал слово «грабить», но кто был рядом, поняли и рассмеялись.

Рассмеялся и атаман.

— А шут с ними! — бросил он. — Нам надоть скорее всё собрать да пригнать маджары.

Пока на берегу казаки судили да рядили, на судах поспешно рубили канаты, ставили паруса и бартыжали их, чтобы скорее отойти от этого берега. Со страхом смотрели они на свинцовые воды реки в ожидании погони. Но нет, похоже, махаметы даровали им жизнь.

На первой бударе, израненные, окровавленные люди, переполненные неожиданным счастьем, что остались в живых, с тяжёлым сердцем вспоминали своего купчину.

— Добрый был купец!

— Не обижал и не обсчитывал.

— Вряд ли найдём подобного.

И вдруг дверь скрипнула, и на палубу вышел человек. Был он в исподнем, голова в крови.

— Да это ж Фёдор Елферьев! — выдохнули они. — Ты... живой?

— Живой, братцы! Живой! Молодой казак спас. Век его не забуду!

Фёдор оглядел палубу и схватился за волосы.

— Вот гады! По миру пустили! — по его щекам покатилась слеза.

— Не горюй, Фёдор! Добро — дело наживное. Ты смекалист не пропадёшь. Главное жив, — неслось из окружившей его толпы.

— Ладно, — махнул он рукой, — бочка за спасение будет за мной.

Такое быстрое прибытие в Орду московского князя ошеломило Узбека. Он даже воскликнул:

— Ему что, его Бог крылья дал?

А обычно непроницаемое лицо на этот раз светилось неподдельной радостью:

— Вот князь, который предан мне больше других.

Он усадил его рядом и налил кумыса. Князь пил со смаком, чем ещё больше радовал владыку. Допив, князь заглянул в пиалу, ещё раз поднёс её ко рту, выпил несколько капель.

— Ещё? — полюбопытствовал хан.

Князь кивнул. Хан наполнил пиалу до краёв. Когда гость закончил питие, хан сразу перешёл к делу. Это говорило о том, что он был взбешён поступком Александра Тверского. Из потока сквернословия, обрушившегося на тверского князя, Иван Данилович уловил, что хан даст ему войско.

— Иногда ты говорил мне о неблаговидных поступках тверского князя, я, признаюсь, не всегда верил тебе. Но сейчас я убедился в том, что твои слова исходили от чистого сердца. Я тебе даю пять туменов. Ты должен доставить мне живым или мёртвым убийцу моего брата.

Князь поднялся и, прижав руку к сердцу, низко кланяясь, произнёс:

— Хвала милостивому творцу порядка в своём царстве! Я готов исполнить твою ханскую волю, Мунке-Сал!

В искренность сказанных князем слов хан поверил, поэтому, повернувшись к темникам, стоявших группкой, сказал:

— Его воля — моя воля!

Из этих слов хана князь понял: Московия вне опасности, и Анастасия будет спасена.

Проводить войска в поход вместе с татарским полководцем Федорчуком приехал Узбек. Федорчук был тучный полу монгол, полурусский воин. Не простой человек. Иван Данилович понял, что хан подставляет ему своего полководца. Московский князь назначался ханом общим полководцем, он должен был, кроме своих войск, привлечь дружины русских князей. Хан с князем объехали выстроенные тумены, которые приветствовали Узбека дикими воплями и криками:

— Ан — Насир! Ан — Насир!

Хотя Узбек ни с кем практически не воевал, в отличие от своих победоносных предков, их слава приписывалась и ему. Хану это было по душе. Выехав на холм, они ещё раз обозрели нескончаемую людскую линию.

— Видишь, какое огромное войско я тебе даю! — повернувшись к князю, произнёс Узбек.

— Да, Ан-Насир! И я готов выполнить твою волю. Только боюсь... — князь замолчал и посмотрел на хана. — Такое войско не спрячешь, — князь провёл рукой, как бы показывая его громаду, — поэтому боюсь, что молва о нашем приближении обгонит нас, и Александр, как трусливый заяц, убежит на Запад, где его с восторгом примут литовцы. Что тогда мне делать, хан?

Узбек задумался. Он понял тайный смысл слов князя, догадался о том, что московит что-то знает о тверском князе и его тайных сношениях с литовцами. Хан Запада боялся. Он хорошо знал, как тот остановил, а потом заставил убраться восвояси его предка, действительного Ан-Насира Вату. Там же потеряли и своего великого полководца Субудая-багатура. Такой исход Узбека не устраивал. Хан думал, князь ждал. Потом он пытливо посмотрел на московита. Князь спокойно выдержал его взгляд.

— Особенно не суйся, но... — он замолчал на секунду, — решай сам! — и взмахнул плетью.

Это было наивысшее доверие, что хорошо понял Иван Данилович. Им грех не воспользоваться. И теперь настала его очередь задуматься.

Князю ясно представилась картина, как яростно тверичи будут сопротивляться. «Почему за татарское дело должны гибнуть московитские воины? Этим подорвутся мои силы. Неплохо решил хан, чтобы и другие участвовали в этом походе. Хану никто не откажет. А своих воинов я поберегу», — решил князь. И полетели гонцы к князьям ярославскому, суздальскому, рязанскому, великому ростовскому...

Иван Данилович был прав. Молва летела точно на крыльях. Долетела она и до Твери.

Довольной, даже радостной возвращалась ватага атамана Семёна Еремеева на кош. Ещё бы! Заполучить такой дуван и не потерять ни одного казака — это многого стоит. Добрый у них атаман, ничего не скажешь. Одним словом, батяня.

У многих поёт душа в предчувствии «обмыва копыт» по случаю такого дувана. Не ими заведён этот порядок, не им это рушить. Издревле тянется он. Так делали их отцы, деды и прадеды. Так делают они, блюдя старые обычаи. Так будут делать их дети и внуки.

А их уже ждали. Всё было готово к их возвращению. Заготовлены и уже освежёваны быки, кабаны, бараны, саженные рыбины, горы всякой дичи дожидались победного казачества.

Но прежде чем начать этот многодневный загул, по сложившейся традиции, вначале все пошли в церковь, чтобы принести сердечную благодарность и дорогие подарки своей покровительнице Пресвятой Богородице. На коленях благодарили её казаки. Только после этого начинали дуванить добытое богатство. Идёт расклад. Батловка — для атамана. Кипы различной паволоки, женские наряды и одежда — купцам. Зерно, мука, сухофрукты — в схрон. Вино, продукты, оружие, кое-что из одежды — на общее потребление. Золотые, серебряные монеты, украшения, разные дорогие поделки отдаются на жеребейгу. Не забываются и те, кому выпала доля следить за хозяйством. Дуванить — дело весьма сложное, главное, чтобы соблюдалась справедливость, поэтому от каждого куреня отряжались по два человека. Для их работы отводилась ровная площадка за заплотом. Кроме избранных, входить туда никто не имел права. Дуван по жеребейгу каждому выдавался в чувале в порядке живой очереди через оконце. Причём подающий не мог видеть получателя. Делители получали свою долю тоже в порядке очереди. Они по одному на время покидали рабочие места. Так, считали казаки, достигалась справедливость.

На этот раз, прежде чем начать жеребейгу, атаман собрал круг для решения, что делать с добром в шкатулке.

— Друзеки казаки! — начал он говорить, — в этой штучке, — он потряс шкатулкой, — столь добра, сколь не наберётся во всём нашем валке.

Казаки загудели.

— Да, да! — подтвердил Семён, — но как жеребейчить это добро, ума не прилежу.

— Кажи, атаман, — попросили казаки.

Он пустил ларец по кругу. Там были кольца, жарьолки, цепи. Все из золота, да с бриллиантами. Под стать им пояса, прочая мелочь. Насмотрелись казаки, налюбовались, и вернулся ларец в атамановы руки.

— Ты прав, атаман, — заговорили казаки, — поэтому кажи, твоя мысля кака?

Атаман задумался, почесал затылок.

— Моя? А что, еслиф... златницу устроить.

Вдруг круг загудел. Потом поднялись сразу Курбат, Зосим, есаул Петро. Стали успокаивать казаков. Когда стихло и можно было говорить, Курбат сказал:

— Казаки, атаман дело сказал. Златница у нас и раньше была. Я это хорошо помню. Да засуха её забрала. Зато все казаки живы остались.

Казаки поняли курбатову мысль и завопили:

— Волим! Волим!

— А кто не волит? — спросил атаман.

Тихо. Ни одного голоса.

— Ну, друзеки, решили. Кого златником видеть хотите?

— Курбата! Курбата! — в один голос опять завопил круг.

Атаман подошёл к нему и вручил ларец.

— Держи, друзек Курбат!

Тот принял это добро и поклонился на четыре стороны. Осталось последнее — получить каждому свою награду. К этому их призвал атаман. Казаки не спешили, шли важно. Молча становились друг за другом. Каждый, получивший чувал, в него не заглядывал. Безразлично перекидывал через плечо и шёл в курень.

Раздача шла быстро. Когда закрылось окошко за последним очередником, ударил набат. Теперь он призывал не к оружию, а к застолью. Раскрепощённые, довольные казаки предавались ему словно дети, оказавшиеся без родительской опеки. Эти их посиделки за штофом с хорошим заграничным вином, может быть, были самыми счастливыми моментами в их жизни. Там велись беседы, молодые слушали рассказы бывалых казаков. А уж как они были счастливы, если забредали к ним певцы-баяны!

Казаки расселись по местам. Терпеливо ждали, хоть руки так и тянулись ухватить то кусок манящей осетрины, то кусище жареного мяса да добрую чарку вина. Но никто даже вида не подаёт. Не дай бог, чтобы кто-то о нём плохо подумал. Поднимается атаман с кубком в руках. Казаки облегчённо вздыхают: «Сейчас начнём».

— Друзеки казаки! — заговорил он громко, поглядывая в разные стороны. — После каждого похода мы, вот так собравшись, поминаем товарищей, которые остались в чужой стороне. В этот поход нам некого поминать, слава те, Господи, слава нашей Покровительнице, — атаман падает на колени.

Встают на колени и казаки и хором повторяют:

— Слава те, Пресвятая Богородица!

Три раза повторяют они эти слова, крестятся. Первым поднимается атаман, за ним казаки. Он продолжает:

— Но помянем тех казаков, кто отдал свои христианские жизни за нашу веру. Светлая им память.

Казаки осушают кубки. Атаман подставляет опустевший кубок. Когда его наполнили, он провозглашает:

— С благополучным возвращением, друзеки казаки! Это вашим терпением, умением мы имеем то, — он рукой показывает на горы всевозможной еды, — чего не увидишь и у князей. Дай Бог нам всем и дальше удачи! — он лихо пьёт и швыряет кубок на землю.

После третьего или четвёртого кубка послушание нарушается. За порядком следят есаулы. Куренных атаманов они ещё не избирали, как это делали днепровцы.

Начинает накрапывать дождь. Но пока мало кто обращает на это внимания. Разве атаман да есаулы, которые знают, что больше пить нельзя. Всякое может случиться. Незаметно исчезает Андрей, за ним Митяй и Захар. Митяй пришёл не с пустыми руками. Втихаря за пазуху натолкал и мяса, и рыбы, да и фруктов прихватил. Оголодали парни, когда в трущобах терпеливо купцов ждали. А в курени хорошо. Кто-то разжёг печь, стало тепло и сухо. Еда пригодилась. Постепенно подходили и казаки.

Но для настоящего казака дождь не помеха.

Иван Данилович был доволен, что получалось, как он задумал, считая при этом, что его совесть чиста. Александр стал искать союза с его зятем. Это бесило князя: «Ишь, какого... родственника заманивал в свои сети. Хотел, чтобы он выведывал мои тайны, чтобы укусить. Но ему этого показалось мало, и он искал поддержку у литовцев. Нет, голубчик, тебе это не пройдёт». Нет! Вот он ведёт войска. Они приступом возьмут Тверь и не оставят камня на камне! А что станет с ней? Неужели и она погибнет? Нет! Ему хотелось закричать.

— Прости, — шепчут его губы, — ты видишь, как медленно я веду войска, чтобы ты, милая, успела оставить свой город! Учти, я ведь тоже завишу от хана. Узнай он о моих замыслах, не сносить мне головы. Идите на север, этот путь свободен, оттуда вы попадёте или в Новгород, или в Псков, — кто вас примет. По-другому я не могу поступить. Я даю вам такую возможность для спасения. И только ради тебя.

Зря князь так волновался. Александр оставил Тверь.

Когда они наконец подошли к Твери, ворота были открыты на удивление всего татаро-русского воинства. Татары ринулись грабить город. А поздно ночью в шатёр Ивана Даниловича пробрался Василий Коверя. Он-то и рассказал князю о бегстве княжеской семьи. Князь и виду не подал, что это его обрадовало. Ведь он это и предполагал. И он хорошо знал, куда они бежали. Но, однако, Иван Данилович пригласил к себе темников, русских князей и приказал им искать тверского князя. Это задерживало выход войск и давало возможность Александру достичь один из городов, где он мог найти прибежище.

Некоторое время Иван Данилович не хотел въезжать в Тверь, но он не в силах был отказать Федорчуку, который не мог не насладиться павшим градом. Их путь проходил мимо княжеских хором, и он пригласил Федорчука заглянуть туда. Но толстому полковнику не хотелось слезать с коня, и он отказался. Заколебался было и сам князь, но какая-то сила потянула его туда.

Когда Иван Данилович вошёл в хоромы, он не встретил там ни одной живой души. Вся обслуга в страхе за свою жизнь тоже разбежалась. Удивительно, но не было видно и следов грабителей. Вероятно, принадлежность дома князю отпугивала не только русских разбойников, но и татарских махаметов. В окна, раскрытые настежь, влетал с улицы ветер, принося запах гари, крови.

И вот Иван Данилович дошёл до трапезной, где он впервые увидел её. Перед глазами воскресла картина той встречи. Встреча их взглядов. О господи! Напрасно она упрямится. Они полюбили друг друга! Но она боится себе признаться в этом. Но... он надеется, что это произойдёт. И как она прекрасна! Князь тяжело вздохнул.

— Князю плохо? — услышал он за спиной знакомый голос.

Иван Данилович оглянулся. На пороге стоял его верный боярин Кочева. Князю не хотелось, чтобы тот понял его состояние, и грубоватым голосом он приказал:

— Поставь сюда воев, чтоб уберегли.

Боярин кивнул головой. В переходе раздались шаги. Кочева оглянулся и быстро отпрянул в сторону. В трапезную входили князья и темники. Видать, не могли удержать любопытство и скопом пошли в княжеский терем. Иван Данилович подозвал пальцем Кочеву и шепнул ему на ухо:

— Стол накрой!

Боярин понятливо кивнул. Гости не без интереса рассматривали трапезную. Особенно поражены были татары. Они ходили вокруг стола, щупали сидения, щёлкали языком. Понравился им посудный поставец, забитый золотой и серебряной посудой. Один из татар удивлённо произнёс по-русски:

— Какая богатый утвар!

— Да, — подтвердил Иван Данилович, — не стыдно подарить и Великому хану.

Эти слова отбросили татарина от поставца, словно его отшвырнула чья-то невидимая рука.

Иван Данилович подошёл к грузному темнику и взял его за локоть. Это был Махмет, внучатый племянник хана Узбека. Он повёл его к столу, по пути дав сигнал Александру Васильевичу, чтобы тот шёл с ним. Князь усадил темника по правую руку, чем тот оказался весьма доволен, а суздальского князя — по левую и спокойно смотрел на возню при усадке за стол. Каждый хотел сидеть поближе к московскому князю. Но вот появился Кочева, которого сопровождало несколько человек. Кто нёс съестное, а кто кувшины с питием. Это внесло оживление и быстро уладило споры за места.

Князь встал и поднял кубок:

— Други, я бы хотел, чтобы мы все поблагодарили Всевышнего за такую лёгкую победу. — И он начал молитву: — благодарю Тя, Господи Боже мой... любящих Тя, Христосе Боже наш, и Тя поёт вся тварь вовеки. Аминь!

— Аминь, — хором подхватили князья.

Татары только водили руками по щекам. Закончив молитву, Иван Данилович продолжил:

— Я знаю, как возрадуется Великий из Великих наш хан Узбек. Да пусть продлятся его годы, да будет радостен каждый его день! За Великого Узбека!

Выпили дружно.

После нескольких кубков неожиданно поднялся один из темников. Это был коренастый, широкоплечий монгол с брюшком, со злыми, тёмными глазами.

— Щася я сказал, чё ты князя упустила.

Иван Данилович повернулся к Махмету.

— Скажи, Махмет, кто повелел послать лёгкие конные отряды, чтобы схватить беглеца?

Махмет понял его хорошо и ответил одним словом:

— Ти! — и как бы в подтверждение ткнул его пальцем в грудь.

Иван Данилович не скрывал своего торжества. Но подвыпивший монгол не думал сдаваться.

— Моя думай, ни така. Моя думай, ти хитра!

Иван Данилович улыбнулся.

— Я не знаю, чем занимались твои люди, которых ты послал. Боюсь, вместо того, чтобы его ловить, собирали дань!

Рассмеялись темники, рассмеялись и русские князья. Когда просмеялись, князь серьёзным голосом сказал:

— Как только узнаем, куда он убег, пойдём туда и схватим, — и посмотрел на Мах мета.

Тот закивал головой.

В душе князь знал, куда Александр мог бежать. Догадывался он и о том, что путь на запад у него пролегал только через север. По его прикидкам, Александр должен быть через пару дней на месте. А пока Иван Данилович приказал сыскать воеводу, других близких к князю людей, чтобы те сказали, куда же направил стопы их князь. Но воевода, приказав открыть ворота, бесследно исчез, а остальные ничего не знали.

Для Андрея лето пролетело в один миг, так же незаметно подкралась осень. Этот переход трудно было определить, потому что безжалостное солнце ещё с середины лета беспощадно выжгло всю степь. О том, что подошла осенняя пора, он услышал от старых казаков, да и ночные холода подтверждали это.

А в казацком стане жизнь не менялась. Она, казалось, была такой же безмятежной, ленной, и никто ни о чём не хотел задумываться. Вяло шла подготовка к будущему походу. Только есаул Андрей требовательно, настойчиво, а порой и безжалостно, часами заставлял казаков сидеть в похолодевших водах Дона. Или выдумывал походы, в которых молодые казаки сутками, без еды и питья, сидели в засадах. А уж о сражениях на мечах или саблях, безумных скачках и говорить было нечего. Но, к удивлению многих, никто от Андрея бежать не собирался. Наоборот, просились к нему. Старые, авторитетные казаки, к каждому слову которых с внутренним благоговением все охотно прислушивались, одобрительно кивали головами при виде изнурённо бредущих к своему куреню андреевских воев.

Особенно доволен был атаман. Он часто ставил Андрея в пример, у кого, как ему виделось, подготовка шла ни шатко ни валко. Многие даже обижались... про себя. Особенно не выносил этого Хист. Он так старался, что, казалось, вот-вот перепрыгнет Андрея. Но если у Андрея такая неспокойная жизнь была нормой, то у Хиста она проходила рывками.

Другие при замечании атамана обычно отговаривались тем, что, мол, молодой, только добрался до власти, скоро поостынет. Но напрасны были их ожидания. Андрей выдумывал всё новые и новые испытания. Втайне от всех он со своими казаками соорудил... крепостную стену, и они учились брать её штурмом. Когда об этом узнало казачество, оно решило: быть ему в будущем атаманом.

Атамана мучила и другая забота: зима. Какой она будет? Хватит ли припасов? Боялся он и татар. Воочию видел их силу. И всё больше и больше приходил к мысли, что надо с кем-то завязывать союз. С днепровцами? Те, конечно, смогут прийти на подмогу. Но какой силой? Их самих доставали, кроме ногайцев, ещё ляхи.

Всё чаще стал он вспоминать Степана Юрьевича Василева, рязанского боярина, перед которым он был в долгу: обещал приехать, а не приехал. Надобно заглянуть и к Миките Буроку. И он собрал совет. Тот единогласно решил: надобно ехать. Дружбу с князем завести стоит. Надобно и окончательную цену оговорить. Как-никак, помощь хорошая будет.

— Друзеки мои верные, кого назовёте мне в помощь? — сказав, атаман оглядел казаков.

Всем было ясно, что случись беда, Семён захочет видеть преемника. И почему-то все, не спрашивая атамана, кого бы он хотел видеть, назвали Андрея.

— Быть, браты, по сему! — и Семён ударил кулаком по столу.

Когда все разошлись и остались Зое им с Курбатом, первый спросил:

— Скажи, атаман, а ты сам кого бы назвал?

Тот улыбнулся и ответил:

— Того же.

Рязань встречала неожиданных гостей звоном колоколов и огромными толпами народа, запрудивших улицы.

— Казаки! Казаки! — кто глядит со страхом, наслышавшись, что казак — это звероподобный человек, с ног до головы обросший волосами, кто кричит с радостью, а кто и с потаённой надеждой.

А они, подстёгиваемые этими криками, ехали гордые, уверенные в себе. От них исходила сила, которая притягивала внимание народа. Впереди, на статном коне, держа в руках булаву — диковина, приковавшая взоры, — всадник. На голове у него чёрная роскошная папаха с клиновым тумаком, широкие шаровары на учкуре. На плечах — чекмень, расшитый серебром. На поясе с каменьями — сабля, рукоять которой слепит глаза блеском изумрудов. Князь, да и только.

А рядом — молодец! Девки с бабами глаз не спускают. По посадке видно: высок, статен. Приятное лицо обрамлено не окрепшей ещё бородой. Взор ясен, чист, так и притягивает женские взгляды. За первой парой два таких казака, как их кони только держат!

Вот и княжеские хоромы. Ворота широко открыты. На высоком крыльце их встречает сам князь Иван Иванович, сын Ивана Ярославича. Ему нездоровится. Какой день тело огнём горит, а ему холодно. Поэтому в зипуне. Он невысок росточком. Голова не покрыта. Редкие льняные волосы еле прикрывают его продолговатый череп. Невыразительные глаза смотрят из-под белёсых бровей. Пожатие горячей руки было вялым, и атаман сразу догадался, что князь болен.

— Прости, князь, — выпуская его руку, проговорил гость, — что не вовремя приехал. Даже не успел тебя предупредить.

Князь, достав из кармана тряпку, вытер потный лоб.

— Ты уж меня прости, атаман, что прихворнул немного. Давно тебя жду.

Семён кивнул. На его глазах князь несколько преобразился. Сразу было понятно, что он старается держаться. Куда ему деваться. Хоть неожиданные гости, но очень важные. Он взял атамана одной рукой под локоть, а другой жестом указал путь.

— Я не один, — атаман кивнул на Андрея, стоявшего сзади.

Князь пригласил и парня следовать за ними. И сразу повёл их в трапезную. Там уже успели накрыть по русскому обычаю. За столом князь расхрабрился и пил со всеми наравне. Правда, тягаться с Семёном ему было не под силу. Андрей же хитрил, как обычно, и почти не пил. Вскоре князь захмелел и отключился, еле проговорив:

— Вы уж тут... без меня.

Слуги подхватили княжеское тело и вынесли его из трапезной.

За главного остался княжеский дворский — мужик со здоровой красной ряжкой. Да и по всему его виду было понятно, что бог не обидел человека здоровьем. Они ещё долго с Семёном состязались, обнимаясь и целуясь. Всё же Семён оказался покрепче. Слуги развели Семёна и Андрея по опочивальням, позаботились и о других казаках.

На следующий день для всех полной неожиданностью было то, что раньше всех поднялся хозяин, и чувствовал он себя совсем здоровым. Тело не горело, пота не было.

Он позвал дворского и спросил:

— Как гость?

— Хорош! — заулыбался тот.

— Зови боярина Василева и приглашай гостей. Да приготовь чего-нибудь лёгкого.

— Рассолу?

— Можно и рассолу, ну и квасу... неси.

Только к обеду все собрались в гриднице. Это было вытянутое помещение с четырьмя окнами, длинным столом и с деревянными креслами с низкими спинками. Только у княжеского кресла спинка была высокая. Князь сидел в торце стола. По правую руку от него — боярин, дворский, писарь в чёрном одеянии, с длинным гусиным пером в руке. Перед ним стоял пузырёк и лежала кипа бумаг. По левую сидел атаман и его есаул.

Князя трудно было узнать. Когда взгляды атамана и его встретились, оба приветливо улыбнулись. Затем князь сделал серьёзное лицо и сказал:

— Атаман! Боярин, — он кивнул на Василева, — сделал тебе предложение. Что ты скажешь? Ты согласен с ценой?

Что было сказать атаману? Священника, который был силён в грамоте и мог сделать пояснение, он так и не дождался. Да в последнее время и подзабыл об этом атаман. Он заёрзал на месте и посмотрел на Андрея. Взгляд атамана был каким-то растерянным. В голову атамана врезалось слово: цена. Цена... а на что? Видать, это сильно озадачило Семёна.

Атаман не ожидал, что поднимется Андрей и скажет:

— Князь, пусть боярин повторит эти цифры.

Иван Иванович посмотрел на Василева и кивнул ему головой. Тот в свою очередь повернулся к писарю:

— Яков, повтори.

И он стал называть цифры. Семён смотрел на него широко раскрытыми глазами. Внимательно слушал и Андрей. Когда Яков кончил называть цифры, Андрей шепнул атаману: «Соглашаться нельзя. Мало дают. Разреши сказать мне». Семён кивнул. Андрей поднялся, поклонился князю, напротив сидевшим людям и начал с ходу:

— Ваши цены нас не устраивают. За зерно вы просите больше, чем оно стоит в Московии. А за то, что будем охранять, мало...

И пошли споры. Спорили, по сути, двое: Андрей и писарь. Редко встревал боярин. Атаман был крайне удивлён осведомлённости Андрея. И... любовался им. Как ловко положил он на «лопатки» этого писарчука. До позднего вечера шёл торг. Мало-помалу уступали обе стороны. Наконец, не выдержал князь. Он уже давно хотел есть. Спор шёл о плате за убитого казака. Писарь давал тридцать, Андрей называл пятьсот рублей.

— Ладно! — махнул рукой князь, — татарам отдаём больше. Быть по сему!

Писарчуку кое-что удалось отстоять. Но больше выиграли казаки.

Обед, соединённый с ужином, затянулся далеко за полночь. Семён попросил князя, чтобы он позвал на обед и купцов. Князь ласково посмотрел на атамана, догадавшись, что он у них что-то запросит. Так и случилось. А просил он у них одежду казацкую, оружие и поле огни ладей. Потом купцы меж собой шептались:

— В набег пойдут!

Они расставались друзьями. Договорились, что казаки не будут делать больше набегов на рязанские земли, а с нового года будут охранять границы княжества.

Атаман был доволен больше всех. У него враз отпала забота, как прокормить казачество. Рязанского хлеба хватало на всех казаков. Тверской поход татар сделал своё дело.

Перед входом в опочивальню атаман, приоткрыв дверь, задержался и, не глядя на Андрея, произнёс:

— Рядились да пьянствовали, а про казаков и забыли.

На что есаул ответил:

— Не печалься, атаман, я был у них. Князь не поскупился, устроил хорошо. В старостином доме. И пития, и еды хватает. Казаки довольны.

Атаман удивлённо посмотрел на Андрея, спросив:

— Когда же ты успел? Всё вроде рядом был.

— Да когда ты с боярином целовался да братался.

Атаман ухмыльнулся:

— Крепок ты, чертяга!

На следующее утро, когда солнце поднялось над куполом церкви, атаман прошёлся перед отъездом к казакам. Братия ещё похрапывала. Судя по столу, который ломился от выпивки и еды, Андрей был прав: князь не поскупился. Приход атамана поднял охрану на ноги.

— Что, атаман, в путь? — спросил один из них, натягивая сапоги.

— А вы бы хотели остаться? — с хитрецой поглядывая на казака, силясь вспомнить, как его зовут, поинтересовался он.

— А это как ты, атаман, скажешь, — он натянул обувку и стал прохаживаться взад и вперёд, пробуя, как сапоги пришлись по ноге.

— Ладно, — подумав какое-то время, сказал атаман, — на денёк, так и быть, задержитесь. Не пропадать же такому добру, — он кивнул на стол, — а мы с есаулом по дороге к одному старому другу завернём. Ты, Авдей, — он вспомнил его имя, — будешь за старшего. Нас не дожидайтесь. Мы вас, пожалуй, догоним.

Прощание с князем было тёплым.

— Ну, атаман, — глаза князя светились радостью, — вылечил ты меня лучше всякого лекаря. Сознаюсь, жаль расставаться. Но раз решил ехать, пойдём провожу.

Когда они вышли во двор, Иван Иванович вопросительно посмотрел на атамана. Тот понял и пояснил:

— Ежели, князь, не будешь возражать, я оставлю до завтра у тебя своих казаков.

Лицо князя вмиг изменилось: из приветливого стало сухим, жёстким.

— Зачем? — тревожно прозвучал его голос.

— Князь, ты не подумай чего плохого. Мы крест с тобой целовали в нашей верности. А мы, казаки, веру бережём пуще жизни своей. Мне надо заехать к старому товарищу. Он — не князь, их так принять не может. Но человек он гордый, от меня ничего не возьмёт.

Лицо князя подобрело. Он прищурил глаза:

— А уж не в юбке ли твой товарищ?

Они оба рассмеялись.

— Есаула-то берёшь?

— Да.

Подвели коней. Гости взлетели на них и взмахнули плетьми.

Когда город остался позади, атаман придержал лошадь и подождал подъезжавшего Андрея.

— Есаул, — сказал Семён, — а почему ты не спрашиваешь, куда мы едем и почему вдвоём?

Ответ поразил Семёна.

— Куда попало ты, атаман, не поедешь. А раз мы вдвоём, так тебе надо.

Атаман ничего не ответил, только его лицо восхищённо загорелось.

Они поехали рядом. Через какое-то время атаман заговорил:

— Помнишь, я тебе говорил о своей тайне?

— Помню, — коротко ответил парень.

Голос прозвучал просто, без ноток любопытства. Это очень понравилось Семёну.

— Тогда слушай. Все мы приходим на Дон — кто от нищеты и разорения, кто от горя или безысходности. Был и я молод, твоих годов. Кровь горячая, силушка неуёмная, сердце... сердце верное. Встретил я девушку. Никогда не думал до этого, что так буду страдать. Но что скрасило мою беду, полюбила и она меня. Кажется, живи да радуйся. И отцы было сговорились. Всё шло к свадьбе. Ан нет Князь пожаловал. На полгодье приехал. Ну... к боярину и на двор. А там-то и повстречал его дочку. Князь-то недавно жену похоронил, собирался жениться. Да все, говорят, не по душе были. А тут как глянул, так как в капкан попал. Отцы-то в ноги князю упали: так, мол, и так, сговор уж есть. Князь как рассвирепел и заорал: «Всех в рабство за долги продам!» А в нашем крае два года засуха была, и вынуждены были у князя в долг брать. Так что его угроза серьёзной была. Куда отцам деваться, отступили.

Она первой узнала об этой вести. И передала через служанку, что будет ждать меня у заветного дуба. Не знаю, сохранился он или нет, но знатное было то дерево. Мы звали его боярином. Таких огромных я больше нигде не видел. А его могучие ветви издалека казались боярской шапкой. В жаркий день под ним всегда была прохлада. А осенней порой, когда листва золотила землю, шелестя под жёстким, холодным ветром, мы прятались от него в дупле. Как хорошо нам было сидеть вдвоём. Родители, решившие о свадьбе, не очень заботились о нашем отсутствии. И мы всё больше и больше проникались сознанием, что не можем жить друг без друга. Эта весть, сказанная её убитым от горя голосом, навсегда осталась в моей памяти.

— Любимый, почему нам не побороться за нашу любовь. К тому же, — она опустила голову, — у нас... будет дитя.

Последние слова она сказала тихо. Но они в моих ушах прозвучали громче самого раскатистого грома.

— Дитя?

— Да.

— Бежим! — почти крикнул я.

Она зарыдала и упала ко мне на грудь. В этот момент в моей душе кипели такие страсти, что я был готов на всё. Даже убить этого ненавистного князя. И я ей сказал об этом. Она покачала головой:

— У него такая охрана. Я согласна... бежим!

— Тогда завтра, как стемнеет, я буду ждать тебя здесь с двумя лошадьми.

На этом мы расстались. Откуда я мог знать, что увижу её только через несколько лет.

Следующий день я был как в лихорадке. Я понимал, что нам надо будет на что-то жить. И я решился... Выбрав удобный момент, открыл ларец отца, выгреб часть денег. У матери взял дорогие украшения. Всё это позволило бы мне купить землю, поставить свой двор.

Стемнело. Осторожно вывел со двора заранее осёдланных коней и устремился к дубу. Но она всё не шла. Я не находил себе места, понимая, что что-то случилось. Но что? Сколько ни мучился, ответа не находил. Пришлось возвращаться домой. Но все помыслы мои были направлены на то, чтобы выкрасть её из родительского дома. И бежать. И я стал обдумывать, как это лучше сделать.

За ужином я наблюдал за родителями с мыслью, что, может быть, не увижу их никогда. Мне жаль было расставаться с ними. Особенно с матерью, нежной, ласковой, всё понимающей. Да и отец сколько сил отдал, чтобы сделать из меня настоящего воина, умеющего постоять за себя. Он научил и на медведя ходить с рогатиной. И вот я смотрю на его суровое лицо. Вдруг он поднялся, поглядел на мать, потом на меня. Мать отвернулась. Отец подошёл ко мне, положил руку на моё плечо и сказал:

— Мужайся, сын мой. Вчера князь силой увёз твою невесту.

У меня в глазах закачались стены, заплясал пол. Я еле добрался до одра.

Пришла мать. Она села рядом и положила ладонь на мой лоб. Больше я ничего не помнил.

Весть о том, что московский князь Иван Данилович стал великим князем, словно на крыльях, долетела и до Пскова. Она, как удар молнии, поразила Александра, князя тверского, который нашёл в этом городе любовь и уважение горожан. К обеду он вышел сам не свой. Анастасия, дохаживавшая последние дни, заметила резкое изменение в муже. Её нежный взгляд заставил князя раскрыться. Узнав о случившемся, княгиня задумалась, а логом сказала ему:

— А хочешь, я поеду к Ивану, напомню его приезд к нам...

От её слов князь аж позеленел:

— Только не это! Я лучше сам поеду к хану, но не позволю тебе унижаться перед ним!

— Ну уж нет! — возразила она. — Ехать тебе к хану после того, что случилось, ехать на верную гибель. Я тебя не отпущу!

— Что же мне делать? — в растерянности спросил он.

— У тебя, ты мне сказывал, хорошие отношения с великим литовским князем.

— Его нет на месте. Он где-то на юге.

Александр оказался прав. Гедимин с войсками шёл на Киев. Киевский князь Станислав, узнав об этом, испугавшись, решил бежать в Брянск, к своей родне. Но киевляне, узнав о задумке князя, собравшись миром у крыльца его дома, сказали ему:

— Если ты, князь, задумаешь бросить нас, мы не выпустим тебя из города и будем судить как труса. Ты лучше позови на помощь русских князей. В народе сказывают московский князь весьма силён стал. С ханом в мире живёт. Проси его, он поможет.

— Больно далёк он, — ответил князь народу, — не успеет прийти!

Не ведал народ, что хитрит князь, поверил.

— Тогда других зови! — не сдаются они.

Послал он своих людей к Олегу Переяславскому, дальним своим родственникам князьям брянским. Там, в Брянске, оказался волынский князь Лев, спасавшийся у них от Гедимина. И он присоединился к ним.

Объединённые силы двинулись навстречу великому литовскому князю. Над рекой Ирпень произошла знаменитая битва. Брянцы и волынцы дрогнули и стали отступать. Олеги Лев погибли. К отступавшим брянцам присоединился и Станислав. Киевляне же, руководимые воеводой, стояли крепко. Своей отвагой они напугали Гедимина, и он позволил им без паники отступить к городу.

Гедимин, получив подкрепление, осадил Киев. Но город держался уверенно. После двухмесячной осады, когда Гедимин хотел было отойти от города, горожане, которые не видели ничьей помощи, да к тому же был сильно ранен их воевода, вдруг решили поддаться литовскому князю. Золотые ворога открылись, и Гедимин с триумфом, хотя с трудом верил в случившееся, въехал в город.

Александр был прав, говоря об отсутствии в Вильно Гедимина. Но княгиня не сдавалась.

— Александр, я тебя не узнаю. Ты что так пал духом? Нет литовца, есть другие, которые захотят тебе помочь. Собери посадника, кое-кого из бояр и купцов, те многое знают. Пару крикунов.

Перед советом Александр долго обдумывал своё положение. На помощь он мало надеялся, зная, что в жизни каждый ищет только свою выгоду. «Но кто теперь захочет ссориться с Великим московским князем, у которого хан — лучший друг. Ишь как он старался меня поймать, чтобы угодить хану. Теперь, после этого назначения, он уж постарается. А мне зачем людей губить? Нет, уж лучше я уеду...» С такой мыслью он и пошёл на совет.

Не успел он заикнуться о своём решении, как встретил горячий, решительный отпор. Тогда стали думать, что делать. Выход предложил один из купцов, Строилович, узнавший, что великий магистр Монгейм фон Эбергард ищет союзников против Гедимина.

Совет закрутил головами, а князь задумался. «Мысли призвать тевтонов у меня никогда не было. Не знаю, как их примут на Руси. Если и окажут помощь, то потребуют жирный кусок. Что же делать? Ехать к Узбеку на явную смерть? Что магистр попросит? Поторговаться можно. Только ехать мне самому нельзя. Узнает Гедимин — врагом будет. Они с магистром живут, как кошка с собакой. А вот если их примирить, да общими силами... Московия не устоит. Нет! Времени у меня мало. Но к Гедимину постараюсь попасть. Усиление Московии ему тоже опасно. Сколько он уж русской земли отхватил! Вот жизнь: по сути, он мне враг. А получается — друг. А свой русский — враг».

— Ты, князь, — подал голос посадник, — что-то долго думаешь. Решать надо быстро. Московия, поди, тоже обдумывает, как тя достать.

Князь посмотрел на него, постучал пальцами по столу и объявил:

— Строилович мысль подал правильную. Магистра знаешь, вот и езжай к нему, пощупай. — А я, — князь обвёл глазами сидящих, — попробую встретиться с Гедимином. Пощупаю, може, он соединится с магистром. Ему ведь тоже Москвы сильной не надо.

На этом и порешили.

Ворота открывались медленно, со скрипом. Сразу было понятно, что ими пользуются нечасто. Наконец они распахнулись. Перед ними стоял огромный детина, на голову выше их. Он был бы ещё выше, если бы сильно не сутулился. Его широкие плечи были вогнуты вперёд, длинные руки висели словно плети. Голова заросшая, как болотная кочка. На лице виднелся только нос, да из-под косматых бровей смотрели настороженные глаза.

— Здорово, друзек! — весело приветствовал его атаман.

— Здоровы будьте, — угрюмо ответил тот, косясь на Андрея.

Они обнялись, похлопывая друг друга по спинам. Затем они отступили на шаг и с интересом рассматривали друг друга. Видать, давно не виделись.

— А ты, Семён, постарел, — прогудел хозяин басисто, — говорил те давно, чтобы бросал такую житуху. Аль атаманом стал? — вдруг спросил он.

— Стал, — вздохнув, ответил Семён.

— Ааа! — всё же уважительно протянул он, — а ето кто? — он кивнул на Андрея.

— Мой есаул, — не без гордости ответил атаман.

Опять почтительное:

— Ааа! Пошли в избу, — Макар махнул ручищей в сторону жилья.

— Ну, как она? — зашагав, спросил Семён.

— Щас увидишь, — загадочно ответил хозяин.

Но не успели они зайти в дом, как дверь открылась и оттуда выпорхнула стройненькая, ещё не набравшая крепости, девушка.

— Деда! — обрадованно воскликнула она голоском, точно прозвеневший серебряный колокольчик.

И бросилась атаману на шею, целуя его в щёки. Он подхватил её на руки и понёс в избу. Но она вдруг запротестовала, воскликнув:

— Отпусти, я немаленькая!

Дед поставил её на землю, и она огромными голубыми глазищами взглянула на приотставшего Андрея. Он увидел на её красивом личике смущённую улыбку, которая придала ему особый ореол очарования. На мгновение взгляды их встретились. После чего она быстро, по-девичьи стыдливо опустив голову и схватив зачем-то деда за руку, потянула его в избу. А на пороге их встречала хозяйка. В противоположность мужу, она была невысокого роста, слегка полновата, с добрым, приятным лицом. Семёну она поклонилась в пояс, пропев здравие. И голос прозвучал под стать её лицу. Всё это создавало атмосферу доброжелательности, простоты и радости.

Дом был просторный, похожий на что-то среднее между боярскими хоромами и крестьянским жильём. Хозяйка повела гостей в горницу. Они, входя, покрестились на икону в углу. В горнице было тепло. Хозяйка суетилась, усаживая гостей за стол. На столе появилась незатейливая крестьянская еда: тушенный с капустой гусь, пироги с сердцем, домашний сыр, сметана. Андрею особенно понравился недавно испечённый хлеб, от которого пахло таким ароматом, что он еле удерживался, чтобы не схватить ломоть.

— Прошу, гости дорогие, — проговорила она.

Но Макар не дал ей договорить, напомнив, что не всё на столе.

— Ой, господи! — воскликнула она и куда-то выбежала.

— Тьфу, — ударил себя по ляжкам Семён, — Андрей, неси наш чувал.

Андрей быстро сбегал и подал чувал атаману.

— Вкусите-ка княжьего подарка.

И достал копчёную рыбу, мясо, разные сладости.

Вернулась хозяйка с кувшином в одной руке и чарками в другой. Макар одобрительно кашлянул и посмотрел повеселевшими глазами на Семёна. Тот улыбнулся и подмигнул ему.

— А ето что? — спросила она, глядя то на княжий дар, то на Семёна.

— То те подарок от князя, — пробасил Макар.

Внучка сидела рядом с дедом и старалась не смотреть на Андрея. Парню почему-то захотелось узнать её имя. Но все молчали. Видать, и гости и хозяева проголодались и ждали начала обеда. Макар разлил в чарки брагу, обойдя Дарью.

— Дядя Макар, — обидчиво произнесла она, — а мне бы медяночки.

Семён рассмеялся:

— Ну, Дашутка, молодец! Не даст себя в обиду! Ишь, дядя какой нехороший, мою внучку чуть не обидел, — и ласково посмотрел на неё.

Она прижалась к нему. Он обнял её одной рукой. Глядя на них, хозяйка вздохнула:

— И вправду, Семён, приезжай быстрее насовсем. Вы же друг без друга не можете.

— Приеду, тётка Ефросинья.

— Ты только обещаешь, Семён. Куды ты бросишь своих отпетых?

Семён рассмеялся:

— Брошу, тётка, брошу. Вот как Андрей, — он посмотрел на парня, — дорастёт до атамана, брошу всё и приеду.

После слов деда Дарья с интересом взглянула на парня и... опять улыбнулась. На этот раз она улыбку не прятала. К концу обеда Дарьюшка несколько погрустнела.

— Это, тётка, — сказал Семён, — она на меня сердится, что я ей подарки не привёз.

Он достал индийский авикуль, от которого трудно было отвести глаза.

— Да ето ж сколь стоит! — глядя на жемчуг, воскликнул Макар.

— Да сколько бы ни стоило, мне для неё ничего не жаль. Я и живу ради неё.

Уезжали они засветло. Дарьюшку Семён запретил будить.

— Поцелуй её за меня, тётка, — сказал он, подавая Макару мешочек.

Андрей догадался, что в нём была часть атамановой башловки.

— Сбереги! — сказал атаман, беря одной рукой коня под уздцы, а другой обнял Макара.

Так они постояли какое-то время, потом Семён вскочил на лошадь.

Когда они выехали из ворот, атаман, повернувшись к Андрею, сказал:

— Запоминай дорогу. Дарьюшка для меня — всё. Она — память о моём сыне, — с горестью в голосе проговорил он, — если со мной что... — голос его осёкся, прокашлившись, атаман продолжил: — Я тебя прошу, как товарища прошу, не оставляй её.

После этих слов атамана Андрея переполнили странные чувства: он доверил ему своё самое сокровенное: «Если со мной что, не оставляй её». «Это как не оставлять? Скорее всего, помогать деньгами, оберегать её от всякой нечисти», — подумал он. Дорогой ему даже рисовалось, что на неё напали какие-то злые люди, а он как орёл набросился на них. Что-то подобное не оставляло его всю дорогу. В чувство его привёл голос атамана:

— Вот и подъезжаем!

Андрей огляделся — и точно: да это ж ров, а за ним вал, а там дальше частокол...

Елизар, мужик лет за сорок, запустил пятерню в кудлатые волосы, долго чесал макушку. А потом, поправив на плечах сползший полушубок, зябко поёжился. В избе было сыро, прохладно. Идти во двор за дровами не хотелось. Было слышно, как в оконный пузырь стучали капли дождя.

Порадовавшись, что какому-нибудь путнику гораздо хуже, чем ему, зевнул, взял со стола лучину и, подойдя к бадье, освятил её. Затянув, он увидел на поверхности воды свою заросшую морду. Хмыкнув, сунул в воду лучину. Она, зашипев, погрузила избу в темноту. Бросив на глиняный пол лучину, пошёл к лежаку. Жена, с головой укрывшись старой шубейкой, сладко посапывала. Скинув лапти, он пристроился рядом, силясь спрятать ноги под коротким тулупчиком. Подтянул колени к подбородку, стало тепло. Но насладиться этим теплом ему не дали. Раздались громкие удары в дверь, отчего щеколда запрыгала так, что мота вот-вот выскочить из скоб.

— Кого его чёрт принёс, — ругнулся он, с трудом оставляя нагретое место. — Чего стучишь? — рявкнул он, открывая дверь.

И ахнул. Перед ним стояла группа людей. Темень не позволяла разглядеть их лиц.

— Пусти, хозяин, на постой. Мы тебе хорошо заплатим, — раздался чей-то властный голос.

— Так проходите. Чего уж тута? Ишь как льёт. Собака и та под крышей.

Он посторонился, пропуская неведомых путников в избу. Их было около десятка, если не больше.

— Щас огонёк высеку, — произнёс хозяин, шаря по столу рукой.

Тот же властный голос остановил его.

— Не трудись, хозяин, это мы сделаем сами. Как кличут-то тебя? — поинтересовался он.

Хозяин ответил. Избу озарили вспышки огнива, и Елизар увидел перед собой коренастого крепкого человека. Он успел сбросить мокрую накидку и, встряхнув кудрявой головой, поправил волосы, упавшие на глаза. По лицу с короткими разлётными бровями и длинным носом текли капли дождя, которые он не успел вытереть. Его большие, широко открытые глаза смотрели внимательно и не внушали страха. На столе вскоре появились свечи, и в избе стало светло. Елизар догадался, что этот гость — важная птица, потому что все относились к нему с почтительным вниманием.

А тем временем стол заставлялся едой. Стали распространяться аппетитные запахи, и Елизар облизывал губы. Главный сел на сиделец. Все остальные расселись на скамьи.

— Елизар! — позвал тот хозяина, — присаживайся, — и он движением руки сдвинул своих людей.

Того не надо было уговаривать.

Несмотря на то что дождь не утихал всю ночь, гости, едва начался рассвет, засобирались в путь. Перед расставанием к хозяину подошёл главный и сказал:

— Елизар, держи, — он положил в его руку несколько монет.

Когда те, завернувшись в накидки, оставили избу, Елизар разжал кулак и чуть не очумел. В его руке было несколько золотых монет.

Небольшой отряд продолжал движение на запад. По всей видимости, какие-то особые обстоятельства заставили людей в такую мерзкую погоду спешить. Кони шли порой по грудь в жиже. Но путники упрямо пробивались вперёд. Не было слышно ни одного унылого возгласа.

Князь и боярин ехали колено в колено.

— Что я думаю, князь, — начал разговор Кочева, — а може, мы сразу двинем на Заполье?

Князь сразу уловил мысль боярина: «Он не хочет, чтобы я заезжал в Псков. В Заполье, а из него на Варяжское море».

— Это почему? — покосился на него Иван Данилович.

— Боюсь я, князь, за тебя боюсь! Не дай бог, кто тебя там узнает. У Александра в городе много людей, которые жизнь за него готовы отдать, — боярин говорил, не спуская глаз с князя.

Князь, усмехнувшись, произнёс:

— Двум смертям не бывать...

Дальше он говорить не стал. Но взгляд его сделался задумчивым. «О чём он, интересно, думает? — подумал боярин, и у него появилась надежда. — А вдруг повернёт коня?»

Но князь коня не повернул. И думал он не о том, что его ожидает в городе. В его ушах звучал голос незнакомца: «Киев пал!» «Киев пал, что же дальше? Неужели Русь, не освободившись от старого «хозяина», получит нового? Нет! Я выполню задуманное». И тут же: «Меня же ждёт... нет, не ждёт! Я сам хочу увидеть её! Да, я ни на что не надеюсь, но от её вида, голоса я буду счастлив! До чего же может довести это чувство! А может, это и заставляет меня мчаться в неизвестное?» Как он встретится с княгиней? За столько дней пути он не думал о встрече с ней, считая, что она будет. И всё. Сложности как-то выпали из головы: «А ведь боярин прав. Может, отказаться? Повернуть назад? Ведь и дальше путь опасен».

— Нет, боярин, — он нагнулся и дружески ударил его по плечу, — в Псков!

Бочонок браги боярину выставлять не пришлось. Приближение Пскова они узнали по колокольному звону. Все усердно закрестились:

— Слава богу! Добрались!

— Никак Мирожевский, — прислушиваясь, произнёс боярин.

Князь повернул ухо в сторону, откуда доносились звуки, какое-то время прислушивался, потом сказал:

— Нет! Скорее Ивановский. Он басистее.

Боярин спорить не стал, а спросил:

— В город?

Князь покачал головой:

— Нет, поедем к Петру Кажану.

— Веди, князь!

Село Выбуты, где жил Пётр, было меж реками Псковицей и Кебью, славилось мастерами не только по дереву, но и по иконописанию. Их знаменитая икона Святого Ильи, дарящая людям счастье, украшала Троицкий собор в Псковском кремле.

Пётр, когда узнал, кто приехал к нему, в первое время потерял даже дар речи.

— И... э... князь? — выдавил он из себя, часто моргая глазами.

— Князь, великий князь! — ответил за него боярин. — Принимай, Петро, гостей! — наигранно-весёлым голосом произнёс он.

— А... да щас. Эй, Марфа! — крикнул он, оглядываясь на избу. — чё вы стоите на улице? Входите в избу.

Изба имела вид добротного рубленого дома, какие часто были у зажиточных купцов. О его достатке говорили тесовая крыша, опрятный, ухоженный двор с хозяйскими постройками. Князю отвели большую угловую комнату, выдворив оттуда внуков и правнуков. К вечеру истопили баньку. Ивану Даниловичу она показалась настолько великолепной, будто ничего лучшего он до этого и не испытывал. Раскалённый обжигающий воздух, запах соломы и берёзовых распаренных веников довершали это великолепие.

— Ух! — выдохнул он от сердца. — Хороша, братцы, банька!

А на следующее утро Василий ускакал в Псков. Ему надо было найти немого, понять обстановку. Вернулся он на следующий день с Савёлом и рассказал, что в городе князя нет. Где он, никто не знал. После беседы с Василием князь запёрся с Савёлом, после чего немой ускакал назад.

Зима пришла неожиданно. Ночью, когда казачество спало непробудным сном, набежал багмут, принеся с собой горы снега. К утру, поплясав над казацкими куренями, он умчался в неведомую даль, оставив после себя усиливавшийся мороз, который пробрался в жильё. Не привыкшие ещё к нему казаки свёртывались калачиком, стараясь согреться.

Но сколько было неподдельной детской радости, когда они вышли на улицу! Снежки полетели из стороны в сторону. И только звон медного листа да громкие крики кашеваров заставили их с горечью побросать это занятие. Раскрасневшиеся, разгорячённые, усаживались они за «столы». Умудрённые опытом казаки, измеряя глубину снежного покрова ветками, сорванными с деревьев, убеждённо говорили:

— Уйдёть на юга!

Для незнающего человека было непонятно, кто уйдёт. Но те имели в виду своего главного врага — татар.

Наступление зимы заставило кое-что вспомнить и атамана. По договору, заключённому в Рязани, приближался срок нести охрану южных границ. Надо было определяться с казаками для отправки их туда, а без есаулов провернуть эту работу невозможно. Заглянув в курень Курбата, какой-то казак крикнул:

— Есаул, к атаману!

Есаулы уже рассаживались по местам. Атаман поднялся и окинул присутствующих. Были все.

— С первым днём зимы, друзеки!

— К аллаху бы её! — пошутил кто-то.

— К аллаху или к кому другому, но она пришла, а у нас есть договорённость с рязанским князем. Хлеб-то мы его едим.

— Знамо дело! — бросил один из сидящих.

— Коль знамо, — подхватил атаман, — то каждый курень должен выделить по сорок человек.

Есаулы закрутили головами:

— Немного ли, атаман?

Атаман поправил усы.

— Много аль мало, подсчитаем. Линиев наблюдений надоть не менее семи, восьми. В каждой по четыре, не менее бекетов, по три казака в каждом, итого сколь?

Но сосчитать такую словесную арифметику они не смогли, сколь ни потели.

Атаман пожал плечами и посмотрел на Андрея. По Рязани знал, что он грамоте обучен.

— Андрей, сосчитал? — спросил атаман.

Парень покраснел, потом буркнул:

— Человек двести надоть!

— Во! — воскликнул атаман, — слышали?

Есаулы заёрзали:

— А хто здеся останется?

— Так сколь щас пришло. Считай, тверцов до тыщи человек.

— Решили! — подвёл итог атаман и спросил: — кто повезёть?

Больше рук поднялось за Петра. Он поднялся:

— Я не возражаю. Но, атаман, а кто к князю пойдёть? Убей мя, Семён, по мне, луче с десятком татар биться, чем с князем говорить. Дай-ка мне кого попутёвей, кто с ним говорить могет, — сказав, посмотрел по сторонам и сел.

Воцарилась тишина. Предложений не было. Поднялся Курбат.

— Браты-казаки! Помните, когда вернулся атаман, чё он сказал, кто спорил с евонным писарчуком?

Есаулы зашумели:

— Андрей.

Петро посмотрел на него, потом на атамана:

— Прав Курбат, атаман. Лучшего не найти!

На этом и порешили.

Есаулы начали подниматься, посчитав, что сбор закончен, но атаман осадил их.

— Ещё хочу, браты-казаки, сказать, кое-кто посчитал, что глыбокий снег заставит басурман уйтить на юг. Боюсь, что те не правы. Надоть проверить все схроны, да чтоб там жратва была!

Это предложение есаулам очень понравилось:

— Прав атаман, всяко может быть! А бережёного и Бог бережёт!

Для Петра и Андрея настали горячие дни. Надо было лошадей по масти подобрать, оружие проверить, харчишко приготовить. И вот настал день смотра. Не узнать было казаков. Нарядные, строгие, решительные. А кони под ними! Краса!

А назавтра — поход. Вечером в андреев курень заглянул атаман и кивнул есаулу на выход. На улице хлопьями валил густой снег, быстро превратив их фигуры в снеговиков. Отойдя несколько шагов от куреня, атаман остановился.

— Я те, друзек, хочу попросить: не заглянешь ли ты к Дарьюшке? Узорочье хочу ей послать.

Парень не раздумывая ответил:

— Атаман, я рад быть твоим посыльщиком. Разреши, я ей от себя марафеты ещё привезу.

Атаман улыбнулся:

— Вези. Возьми Митяя. На всякий. Только, покель ты будешь у Дарьи, он тя нехай ждёть на прогоне.

Андрей понял, что атаман не хочет, чтобы лишний глаз видел то жильё: «Осторожен атаман. Дорога ему внучка».

Не ближний путь от коша до Рязани. Полк двинулся и должен был, по договорённости с князем, расположиться на Червленном Яре в Поде на реке Воронеж, а сказать Ивану Ивановичу, что он туда отправился, надлежало Андрею. Он решил ехать вдвоём с Митяем. Да пристал Захар. Взяли и его.

Выехали с рассветом одвуконь. Не отъехали они и версты от коша, как под ноги коня Андрея шарахнулся непонятный черно-белый клубок. Конь поднялся на дыбы. Андрей схватился за саблю. Но радостный басистый лай заставил его улыбнуться:

— Дружбан!

Подъехали Митяй с Захаром. Все были удивлены. Тот пропадал где-то довольно давно. А тут на тебе...

— Ну и псина! — воскликнул Захар, удивлённый, кажется, больше всех.

Погода способствовала продвижению. Снегопад кончился. С ним ушло и относительное тепло, установился бодрящий морозец.

Наконец перед их очами предстал Переяславь-Рязанский. За крепостной стеной виднелись купола церквей. Въезд в город строго охранялся. При виде трёх вооружённых молодцев вой преградили им путь. Несмотря на все утверждения Андрея, что он едет к князю и тот его давно ждёт, сотский послал за Яковом, зная, что, когда были донцы, больше всех с ними занимался писарчук. Тот оказался на месте и немедля прибыл к воротам. Он ещё издали узнал Андрея и помахал ему рукой. Видя это, вой расступились. Когда горячность встречи прошла, Яков спросил:

— Ко мне аль сразу к молодому князю?

Андрей улыбнулся:

— А, давай к князю.

Яков провёл Андрея в гридницу, где князя уже ждали. Присутствующие, не скрывая интереса, осматривали вошедшего — рослого молодого человека с лихо заломленной папахой. Серо-зелёные глаза смотрели внимательно. Лицо волевое, неглупое. Придерживая саблю, прошёл мимо и сел в кресло. Бояре возобновили прерванный его появлением разговор.

— Так чё те московит поведал? — спросил один из них.

— А, — московский боярин начал, — ты знавал князей Стародубских? — боярин, машинально взглянув на донца, уставился на рязанца.

Тот кивнул и спросил:

— Это у них младший сыночек хотел порезать братьев и дядьку?

— Не, — московский боярин опять быстро взглянул на Андрея. — Ето так говорили. А случилось-то вот что. К великому князю пришёл отец младшего сыночка с сестрой и всё рассказали, как было на самом деле. Дядька и старший сын его брата решили порешить других братьев. А младшенького кто-то успел предупредить, и он убег Тётка-то показала ему плечо, которое разрубил братец, и князь сказал, что, как с поймает Ваську, строго осудит за напраслину.

— Ну и чё?

— Да того в Сарае и порубали, туды ему и дорога, — москвич вдохнул порцию воздуха свинячим носом. Андрей слушал их разговор с замирающим сердцем. Ему даже вдруг захотелось вскочить и заорать во всё горло: «Вот я!», но что-то сдержало его. Знал бы Андрей, как боярин ошибался, вскочил бы, не выдержал. Хан и тот не разобрался, Стародубский да Стародубский, и принял Фёдора за Василия.

В это время вошёл князь. Иван Иванович быстрым взглядом окинул присутствующих. Посланца донских казаков он узнал сразу.

— А, Андрей! — не без радости воскликнул он, взяв парня за руку, пояснил: — это посланец свободного Дона!

Присутствующие заволновались. Видать, натерпелись от них лиха.

— Спокойно! — князь поднял руку, — это теперь наши, вроде братьями становимся. Так? — он посмотрел на Андрея.

— Полк прибыл на место, — сообщил казак.

Князь поглядел по сторонам и увидел Якова. Поманив его пальцем, сказал, когда тот подошёл:

— Ты договор помнишь?

Тот кивнул.

— Тогда посылай им продукты и всё остальное. Смотри не обидь. Они люди сурьёзные! Так, Андрей?

Есаул подтвердил.

По предложению князя он переночевал и на следующий день отправился назад. Только, на удивление сопровождающих, путь Андрей выбрал другой. Но он им ничего не говорил, а они не спрашивали.

После возвращения от рязанского князя Андрея как подменили. Митяй попытался его порасспрашивать, но тот так посмотрел на него, что пропала всякая охота это делать. Так они и ехали: каждый по себе. Андрея всю дорогу занимало услышанное. Что же ему делать: вернуться? А как же его новые друзья: Митяй, Курбат, Захар? Как посмотрит атаман? Живы ли, родители? Поди, земли поделили? Войну начинать? Друзей бросать... Не может он ответить на эти вопросы. А кони бегут, подгоняемые морозцем. Добежали почти до места. Здесь друзеки должны его подождать. Когда он объявил им об этом, они ничего не спросили. Уж больно угрюмым было его лицо.

Вот те ворота с высоким забором. На стук отвечает уже знакомый голос Макара.

— Я Андрей, атаманов есаул!

Загремел засов.

Андрей застал Ефросинью и Дарью за прядением. Увидев на пороге нежданного гостя, обе замерли. В их глазах — удивление и испуг. Они в один голос воскликнули:

— Что с дедой? Что с Семёном?

Андрей замахал руками:

— Всё хорошо! Атаман жив и здоров. Меня просил заехать и передать гостинцы.

— Слава те, Господи! — они перекрестились.

— Раздевайсь! — приказала Ефросинья.

Но Андрей замотал головой и произнёс:

— Не могу. Меня ждут А я хочу передать...

Он снял с плеча чувал, развязал его и достал кису.

— Это те! — и протянул Дарье.

Глядя на неё, Андрей неожиданно смутился. Жест его был неуклюж, и руки их соприкоснулись. Он уловил нежность, теплоту её кожи. В голову ударила мысль: «Что это?» — он уставился на Дарью с таким выражением, словно впервые видел что-то необыкновенное. Её лицо зарделось. Они так и стояли друг перед другом, растерянные. Помогла Ефросинья.

— Чё на пороге стоишь? Пути не будет.

Андрей машинально шагнул вперёд, глядя по-прежнему на Дарью. Она засмущалась ещё сильнее.

Ему показалось, что до сих пор не доводилось видеть таких глубоких, прекрасных глаз с дразнящей искоркой в них, алых припухших губ. А коса! Ниже пояса. Что-то заговорило и в ней. Если раньше вид парня ей ничего не говорил, то теперь на посланца деда она смотрела другими глазами. Она нетронутым девичьим сердцем вдруг почувствовала, что ей приятно с ним общаться, а его скромность, стеснительность подкупали её. Наконец, Андрей пришёл в себя, что-то вспомнил:

— А это тебе, — он достал свёрток и подал ей.

Она развернула и обомлела. Там были пряники медовые, изюмные, сушёный абрикос, шербет. Многое из этого он сохранил ещё от волжского похода.

— Проходи! — она взяла его за руку.

Не отнимая руки, он произнёс с сожалением:

— Меня ждут, надо ехать.

— Аа, — протянула она, — приезжай ещё, буду рада.

— Ладно. Как атаман скажет! — поправился он.

Всё семейство вышло провожать Андрея во двор. Они были восхищены тем, как ловко он вскочил на коня. Поклонившись Макару, Ефросинье, он задержал взгляд на Дарьюшке, отчего опять вогнал её в краску.

— Прощевайте, — он стегнул коня и умчался прочь.

Ефросинья вдогонку перекрестила его и, вздохнув, произнесла:

— Какого хорошего парня подобрал сябе Семён.

Ждавшие его казаки о приближении Андрея поняли по сильному волнению Дружбана. Он то бросался вперёд, то возвращался назад. И точно: вскоре показался Андрей. Когда он подъехал, ребята его не узнали. Лицо парня, до этого суровое и сосредоточенное, светилось радостью. Он спрыгнул с коня и расцеловал подпрыгивавшего Дружбана. Такая перемена удивила парней. Они переглянулись и улыбнулись друг другу. Весь остаток пути Андрей был весел, рассказывал свои детские шалости. Его точно подменили. По дороге на Дон они заскочили к казакам, охранявшим Рязанскую землю, убедились, что княжеский договор строго выполняется. Казаки хорошо разместились, был запас пропитания. Побывали на бекетах. И только после этого отправились домой.

Вернувшись. Андрей прежде всего зашёл к атаману. Взглянув на подходящего есаула, по его сиявшему счастьем лицу, он понял, что тот съездил хорошо. Это подтвердили и слова есаула. Когда Андрей закончил отчёт, атаман, как бы между прочим, спросил:

— Подарок-то понравился?

И тут Андрей выдал себя. Лицо его покраснело, на лбу моментально выступил пот.

— Понравился, — ответил он, — у них всё... хорошо.

В его голосе атаман что-то уловил и посмотрел на парня.

За их отсутствие на коше ничего не изменилось. Жизнь шла в сложившемся ритме. Только несколько усилилась подготовка к предстоящему походу.

Однажды утром, не успел Андрей продрать глаза, как за ним пришёл казак от атамана. Тот собирал у себя всю казацкую верхушку. Семён вновь повёл разговор о подготовке к походу.

— Друзеки-казаки, — сказал он, — мы отправили справных казаков в рязанские земли. Многие из них должны были идтить в поход. Но не вертать же их.

— Пущай служат — раздались голоса.

— И я так думаю, — произнёс атаман, легко пройдясь по усам, — щас у нас набралось много нового люда. Вот из их и надоть набирать для похода.

Поднялся Зосим:

— Чё отправил казаков в Рязань, то правильно сделал. Но новеньких надоть не только поучить, но справить для них поход. Че-то давненько за зипунами не хаживали, атаман.

Семён опустил голову. Прав был старый казак.

— Чё скажу, друзеки-казаки, прав Зосим, прав. Надоть итить.

Круг согласно закивал головами. Поднялся Курбат:

— Нам, бывалым казакам, надоть в их головы вперять, чё нет уз святей товарищества.

Загудел круг:

— Прав Курбат!

Так как каждый пришедший имел право выбирать себе курень, то к Андрею, прослышав про его дела, в основном повалили молодые парни. И столько, что впору хвататься за голову. И он решил разделить их на три группы, поставив во главе Митяя и молодого Захара, который успел многому научиться. Учёба была суровой, как и погода. Лежать, не двигаться на морозе или сидеть в плавне и дышать через соломинку, без пищи сидеть по нескольку дней. Не каждый выдержал. Кто-то ушёл к рыбакам, кто-то к охотникам, кашеварам. Но кто остался, чувствовалось, что это будет крепкий костяк.

В середине зимы Андрей решил сделать набег на ногайские табуны. Семён дал согласие, только сказал есаулу: «Береги себя!» Его слова прозвучали так, что он словно чего-то не договаривал. Ногайцы хорошо знали повадки казаков и ждали их нападения. И тут кто кого перехитрит. Знал об этом и Курбат, посоветовав Андрею вначале обязательно проведать, а не лезть при виде табунов сломя голову. Совет этот ой как пригодился есаулу. Ему он следовал всю жизнь.

На третий или четвёртый день пути, хотя шли они в основном только ночью, а в светлое время суток прятались по балкам, выставив вперёд смотрящих, он позвал бывалых казаков:

— Друзеки-казаки! Как думаете, скоро аль нет мы их увидим? Не пора ль проведать?

Казаки посопели, покряхтели, переглянулись меж собой. По их взглядам можно было понять, что действия молодого есаула им по душе.

— Да, можно и послати. Особливо пущай смотрют балки, увалы, — посоветовали они.

Первый погляд Андрей решил сделать сам, хотя взятые в поход бывалые казаки это не одобрили.

— Есаул должен быть при отряде! — заявили они.

Но Андрей был упрям. В душе он боялся, что его первый самостоятельный поход из-за недогляда может быть провален. И не потому, что он им не доверял, просто ему казалось, что давно не участвовавшие в таких походах казаки могут проглядеть какую-нибудь мелочь, а она...

Схоронив отряд в одной из балок, он с несколькими казаками на белых конях и в белых плащах двинулся на разведку. Путь Андрей избрал странный. Он не повёл отрядик на юг, а взял направление на восток. После дня пути, короткого отдыха он повернул на юг. На третий день он повернул на запад. Его выбор оказался правильным. Ногайцы ожидали их с севера. Двум казакам, бывалому и новичку, Андрей приказал вернуться их дорогой и привести весь отряд тем же путём.

Нападения с юга ногайцы не ожидали. Внезапность сделала своё дело. Застав ногайцев врасплох, казаки нещадно их порубали, не выпустив ни одной живой души, и, развернув их стада, погнали на север. Обдумывая отход, Андрей решил разделить отряд на две части, чтобы достойно встретить преследователей, если они окажутся. А что они будут, Андрей не сомневался. В пылу битвы кто-то из ногайцев мог и схорониться. После их ухода он поскачет к своим, а те организуют преследование.

Есаул взял большую часть отряда с собой. И эту часть отряда он разделил на две части: если нападут на одних, другие зайдут с тыла. Это решение есаула было разумным. Как думал Андрей, так оно и случилось. Ногайцы немедленно послали погоню. Тысяцкий, ведший отряд татар, не мог и подумать, что его ждёт засада. Что ни делал тысяцкий, чтобы остановить бегство отряда, ничего не получалось. Страх был сильнее плётки тысяцкого. И тысяцкий попал в плен.

С триумфом вернулся Андрей из первого своего самостоятельного похода. Казацкий кош гулял по этому случаю несколько дней. Когда гулянье наконец закончилось, к казакам неожиданно пришла беда. Поздно ночью в атаманову дверь кто-то постучал. Стук был таким громким, торопливым, что Семён, услышав его, подумал: «Беда кака-то!»

— Кто? — заорал он с лежанки.

— Я! — атаман узнал голос Авдея. — Беда, атаман! Черна болесть! Четверо уже померло. Ко мне не выходи! Мня трясёть, — предупредил он.

— Чё надо-то? — атаман стоял у двери.

— Я уйду к собе. Прикажи подпереть дверь и сожги наш курень!

— Что-о! — удивлённо заорал атаман.

— Я говорю: сожги нас! Спасай казачество! Да racy не жалей. Прощай, атаман! Не поминай лихом!

До атамана донеслись его торопливые шаги. «Как же так?! — мелькнуло в голове атамана, — только вчерась я с ним встречался и на те!..» Но он понял, что медлить нельзя. Иначе погибнет всё казачество. Он поднял свою опору: Зосима, Курбата.

Услышав сообщение атамана, они враз проговорили:

— Чего, атаман, стоишь. Спасай кош!

Курбат поднял Андрея и его людей. Объяснив казакам, в чём дело, Курбат оглядел растерянных казаков, опустив голову, понурым голосом сказал:

— Нас спасёт только огонь. Они об этом знають. Просили подпереть дверь... Надоть, дети мои, вам жить, надоть, — он вздохнул и добавил: — С богом!

Работа закипела. Все поняли страшную угрозу. Вход пошло всё: сено, дрова, будылье. Вскоре огонь столбом взметнулся в небо, понеслись крики о помощи, проклятия, стоны и нечеловеческий рёв. Казаки стояли с непокрытыми головами. По их обветренным мужественным лицам текли слёзы. Все вспоминали поступок Авдея. То был настоящий казак! Голоса под огнём стихали. Потом затихли совсем. И только потрескивавшее пламя говорило о страшном событии, только что случившемся на их глазах. Весь кош пришёл к церкви, когда шла заупокойная служба. Поступок Авдея многим открыл глаза на высокое звание «казак».

Великий литовский князь Гедимин принимал беглого русского князя Александра Михайловича в новом замке, в Вильно. Вид этого строения говорил о силе и могуществе литовского князя. Мощные стены с башнями и бойницами угрюмо смотрели на каждого, кто к ним приближался, и говорили о своей силе и непобедимости.

Подъезжая к замку, князь Александр тяжело вздохнул. Как не хотелось ему въезжать в широко раскрытые ворога! Князю показалось, что он въезжает в пасть какого-то страшного сказочного зверя.

Гедимин был в хорошем настроении. Ещё бы! Южные русские земли стали принадлежать ему. Никогда ещё Литовское княжество не было столь могучим! Прибытие этого русского сулило ему многое. У них уже были связи. Через псковичей он знал и о намерении князя в союзе с ним сокрушить мощь северных русских земель, особенно быстро возвышавшегося Московского княжества. Он внимательно следил за умным, деловым московским князем и находил, что их натуры идентичны. Тот, как и он, стремился сделать своё княжество могучим, никому неподвластным. Но Гедимин понимал, что если его Литовское княжество свободно от чьего-то влияния, то Московское, подвластное Орде, не может вести независимую политику. С одной стороны, это плохо. Но с другой... ему известно, каким влиянием пользуется московский князь в Орде. Связываться с таким князем было опасно. Орда ещё не совсем потеряла силу. И их совместное выступление... Но об этом ему не хотелось думать.

А пока приёма ждёт один из тех, кто в будущем поможет опрокинуть удачливого московского князя. Поэтому Гедимин решил, что не стоит рвать отношения с тверским князем. Конечно, литовец знает, что Александр будет просить помочь избавиться от московского князя. Но время ли сейчас это делать? Победа на юге досталась дорогой ценой. Надо залечить раны. А тверскому князю можно только дать обещание.

Не очень удовлетворённым уходил от литовского князя Александр. Гедимин ему не отказал, обещал в будущем помощь. Но... когда придёт это будущее? Ему негде жить. Правда, жильё тот ему предоставил, отдав свой старый замок. Ну, что ж, пока и этого немало. Александр говорил ещё и об угрозе тевтонских рыцарей ему, литовскому князю. Но, занятый своими мыслями, Гедимин не очень его слушал. А угроза, действительно, в какой-то мере была.

Великий магистр фон Эбергарт правильно уловил состояние доселе грозного для себя врага. Поход Гедимина на юг подорвал, безусловно, его силы. И сейчас, по мнению магистра, самое время нанести удар по давнему своему врагу, зарвавшемуся рижскому епископу, который не раз пользовался услугами язычников. Но всё же он решил посоветоваться. Для этой беседы он пригласил к себе барона фон Штукланда, пожилого человека с отвислыми складками дряблых щёк, большими выпуклыми глазами, прикрытыми тяжёлыми, усталыми веками и мешками под ними. Солидный мясистый нос и под стать ему губы. На голове — редкие волосы ёжиком, а большие залысины делали и без того его большой лоб громадным. На нём была толстая суконная куртка и какая-то тряпица, обмотанная вокруг шеи. У барона был безразличный взгляд, на губах — пренебрежительная улыбка. Они сели друг против друга. Гость наклонил, как бык, голову, словно готовясь принять неожиданный удар.

— Барон, — начал магистр, не обращая внимания на выражение безразличия на лице собеседника, — я пригласил тебя для того, чтобы обсудить одну щекотливую тему.

И он начал рассказывать о вызывающем поведении рижского епископа, его заигрывании с неверными.

— Сейчас самое время его наказать, — прошлёпал губами барон, — только как поведёт себя Московия?

Барон продолжал удивлять магистра своей прозорливостью.

— Орда, как слепая курица, высидела русского птенца. Только она ошибается, думая, что это курёнок. Скоро он превратится в орла. Я вижу, — он смотрел куда-то вдаль, при этом лицо его преобразилось, — что если не при этом князе, то его последователях, если они продолжат политику нынешнего правителя, они сбросят татарское ярмо.

— А вы, барон, не преувеличиваете значимость этого русского князя, да и русских вообще? — магистр подтянул кресло поближе к столу и, склоняя голову, ждал ответа.

— Нет, — помедлив, ответил барон, — мой милый магистр, нельзя забывать историю, о чём она говорит, — он поднял глаза на магистра.

Взгляд его был тяжёл. Магистр, похоже, оробел. Так с ним давно никто не разговаривал. Он уже пожалел, что пригласил его. Но он был нужным человеком. Помимо мудрости, о которой знали многие, он был родственником ливонского магистра. А задуманный фон Эбергартом поход на Ригу без поддержки ливонцев заранее был обречён на провал.

— Ну, — бесцеремонно произнёс барон.

Магистру было ясно, что тот ждёт ответа.

— Восток движет историю.

Не желая больше слушать барона, магистр поторопился сообщить:

— Барон, у меня несколько дней тому назад был посланец Московии.

Лицо барона опять преобразилось: теперь он походил на хищного зверя, приготовившегося к прыжку.

— Ну, — опять это требовательное «ну».

— Ну, — повторил его и магистр, — это был купец. Он зондировал почву о заключении соглашения о взаимной поддержке друг друга.

— И ты? — быстро спросил барон.

— Сказал, что готов это обсудить с князем, особенно если...

Но барон резко перебил его:

— Не надо никаких особых условий. Ты сначала замани его в свои сети, а потом... — Штукланд рассмеялся басистым голосом.

— И как этот купец?

— Признаюсь, он меня поразил.

— Чем?

— Он вёл себя довольно свободно, отвечал очень разумно и по-княжески уверенно.

— А может!.. — удивлённо воскликнул барон.

— Нет! Сто раз нет! Купец прибыл морем. А ты знаешь, каким оно бывает в это время. Ни один разумный человек не рискнёт пускаться в плавание в такое время. Только воля князя могла заставить купчину совершить это рискованное путешествие.

Барон опять углубился в свои мысли. Крупными зубами пожевал губы, потом произнёс:

— Думаю, ты прав.

— Но это не все, — заявил магистр. — До этого был такой же посланник от тверского князя.

Барон усмехнулся:

— Этого князя приютил у себя твой главный враг.

— Между прочим, и твой, — не удержался от реплики магистр.

Веки барона поднялись, а глаза посмотрели на магистра каким-то странным взглядом. В голове магистра пронеслось: «Как он, живя в медвежьем углу, всё знает?»

Вернувшегося к себе Ивана Даниловича ждало неприятное известие: Елена сильно заболела. Он узнал об этом, поднимаясь по высокому крыльцу. Не раздеваясь, весь в грязи, бросился он к ней в опочивальню. Она лежала на спине, до подбородка накрытая одеялом. На голове — белый платок до самых глаз. Лицо бледное. Кажется, в нём не было ни кровинки.

— Алёна! — падая на колени, горячо воскликнул князь, — Алёна! — повторил он.

Веки её дрогнули, глаза открылись. Но они были устремлены куда-то вверх. Она словно не слышала голоса мужа. Или не поверила, что он здесь. Иван Данилович ещё раз нежно, ласково прошептал её имя. Она повернула голову:

— Ты?

— Я, я, Алёнушка! — быстро ответил он, поднимаясь.

Она с трудом вытащила руку из-под одеяла. Он схватил её и прижал к губам. Она была холодная, и по его коже пробежал морозец.

— Что с тобой? — заговорил он быстро, не отпуская руку.

— Вернулся? — прошептала она.

— Вернулся! — ответил князь и пояснил: — Ездил на тайную встречу к тевтонскому магистру. Боюсь, Александр готовит заговор.

Она улыбнулась, окинув мужа взглядом.

— Ты прямо с дороги?

— Да.

Она зашевелилась.

— Ты лежи, лежи! — успокаивал он её.

Но его дорожный вид чудодейственно подействовал на её состояние. «Нет, он любит меня!» — застучало её сердце. С этого мгновения здоровье Елены пошло на поправку. Видя, как на глазах розовеет лицо жены, Иван Данилович чувствовал и в себе прилив сил и с удвоенной энергией принялся разгребать накопившиеся дела. При этом впервые по-настоящему привлёк к делам старшего сына Семёна.

Заканчивалось строительство церкви Успения Богородицы. Иван Данилович с сыном немедля поехали к Дионисию, иконных дел мастер/. Наяву убедились, что у того дела не стояли на месте. От него к попу Тимофею, тоже иконописцу. И у того дело шло своим чередом. Всё упиралось в Парамшу, золотых дел мастера, который делал «иконы золотом кованы». Парамша начал было уверять, что один справится. Но Иван Данилович сел в кресло и начал допрашивать мастера:

— Сколь всего надо тебе сделать обрядов?

— Сорок два, — ответил Парамша.

— Так, — князь погладил колени, — а сделал?

— Семнадцать.

Семён внимательно наблюдал за обоими.

— А сколь дён затратил?

Парамша закатил глаза, потом ответил:

— Да поболе трёх месяцев.

— Во, видишь, — князь поднялся, — сколь осталось?

Мастер почесал затылок:

— Э... пятнадцать что ль?

— Не плутуй! — князь шутливо помахал пальцем. — Не пятнадцать, а двадцать пять.

— Да ну! — удивился Парамша, что-то прикидывая, — и вправду, двадцать пять.

— Бери подмастерьев, — приказал князь.

Парамша неохотно согласился.

— Пошли, — Иван Данилович кивнул сыну на выход.

Освободившихся от строительства Успенского храма рабочих князь направил на подготовку закладки церкви Ионна Лествичника. Обновление и расширение кремлёвских стен тоже требовало внимания. И вот он с сыном стоит на только что укреплённом очередном участке стены. С его высоты он любуется Москвой-рекой, занесённой снегом, берега которой облеплены разными речными судами. Кое-кто из рачительных хозяев уже готовил свои судёнышки к предстоящему плаванию.

— Ну как, Семён? — повернулся князь к сыну. Глаза юноши сияли.

— Мне, батя, нравится.

— Вот стену доведём, пусть кто попробует нас взять!

— Ров надо заканчивать, — заметил княжич, глядя вниз.

Его слова — бальзам на душу князю: «Значит, думает, заботится. Хозяином будет».

Наверное, он ещё долго бы любовался видом и мечтал, но его позвал Василий.

— Великий князь, прибыли послы псковские!

Иван Данилович даже вздрогнул: уж не ослышался ли он?

— Щас приду, — громко ответил князь, — веди их в хоромы!

Князь с сыном, не переодевшись, вошли в хоромы. Иван Данилович был одет в простое, подбитое мехом, корзно. На голове — татарка. Порты заправлены в катанки. Лицо румяное от морозца. Он энергичен, взор горящих глаз быстр и остёр.

— Я вас приветствую, дорогие гости! — войдя, проговорил князь, скидывая корзно и шапку на руки подскочившего отрока.

Князь уселся в кресло, Семён встал рядом.

— Мой сын Семён, — представил его князь.

Гости поклонились ему. Псковичане все солидные мужи. Важны своей степенностью. В дорогих шубах, на головах — собольи шапки.

— Упреете, — бросил им князь и обратился к отрокам: — Примите-ка их наряды. Посланцы неторопливо разделись, щурясь от солнышка, которое радостно светило в окно. Когда они уселись, князь бросил:

— Слушаю вас!

Гости посмотрели на солидного седовласого псковитянина.

— Говори, Савелий, — почти в один голос назвали его псковитяне.

Савелий Ледович, боярин, расправил пушистую бороду, поправил волосы пятерней и, прокашлявшись в кулак, проговорил:

— Великий князь! Тебе, князю великому, весь Псков кланяется от мала и до велика. Дозволь весть сказать, — боярин замолчал, встал и поклонился.

Князь кивнул:

-Говори!

— Князь Александр из Пскова поехал прочь!

Иван Данилович сделал вид, что слышит это впервые. Какое-то время он молчал, обдумывая, что делать дальше. Потом сказал:

— Всё в руках Божьих! — и перекрестился. — Тому была воля нашего повелителя. Великого хана Узбека. Раз вы прибыли сюда просить мира, то я готов его заключить по старине, по отчине и по дедине!

Многочисленные кивания посланников показали их согласие на княжеские условия.

Этот мир нужен был и Ивану Даниловичу. Он продолжал опасаться Гедимина, обдумывая разные подходы заключения союза с этим победным князем. Одна задумка была, но Иван Данилович решил пока никому ничего не говорить. Если будет получаться, обговорит это дело с Узбеком, чтобы тот не заподозрил в нём заговорщика. Проживавший в Литве Александр тоже представлял большую угрозу. Он мог побудить Гедимина в поход на Московию, обещая поддержку тверичей.

Зима прошла свой пик. На южных склонах сугробов и утоптанных прогонах появились серебряные нити льдинок, а на ветках — сосульки. Ещё маленькие, порой еле заметные. Но всё говорило, что зима на исходе. Но она, словно пытаясь это оспорить, порой буйствовала сильнее прежнего.

Понимая, что время, когда казаки должны подниматься в поход, не за горами, атаман усилил проверку готовности дружины. Атаману показалось, что казаки не очень справляются со стрельбой из лука. Дело закрутилось. Оно и радовало: поход состоится. А то застоялись друзеки-казаки, за зипунами давненько не хаживали.

Но перед походом Семён решил навестить своё рязанское казачество, узнать, что там творится, заодно побывать и в Рязани, проверить, что сделали купцы по договору. Атаман объявил, что Андрей едет с ним. Никто не удивился этой новости, разве что Хист. Вспомнился ему давний Авдеев рассказ и очень захотелось узнать атаманову тайну.

После недельного бурана установились морозные дни. Хитрый Хист понимал, что это ему на руку: следы на снегу видны хорошо. Через пару дней после того, как атаман ушёл с небольшим отрядом, Хист незаметно покинул кош, направившись прямо в Рязань. Он устроился на краю города в одной избёнке, сказав, что отстал от отряда и ждёт его появления. Рязанцы хорошо приняли казака, тем более что он ещё и неплохо им заплатил. Хист не ошибся в расчётах. Через несколько дней появились казаки. Ему пришлось прятаться от своих «хозяев».

Атаман задерживаться в Рязани не стал. Побывав у молодого князя и высказав сочувствие по случаю кончины его отца, навестив купцов, он приказал собираться в обратную дорогу. Заметив, что казаки готовятся в обратный путь, Хист заранее покинул гостеприимную избу и, затаясь в ельнике у дороги, стал их поджидать.

Вскоре увидел, что отряд вышел из города и двинул на юго-запад. Дав им удалиться, он оседлал промерзшего коня. Теперь следовало узнать: покинет ли атаман отряд.

Следуя за ними, Хист обнаружил, что на одной из развилок дорога была изрядно вытоптана. «Никак они здесь прощались, — подумал он, — значит... — Хист привстал на стременах. — так и есть!» — чуть не крикнул он. Впереди следы раздвоились. В одну сторону их было много, в другую шло всего два следа. И он поехал по нему. След и привёл его на край какой-то деревни, занесённой снегом. Хист было сунулся туда, да собаки, почуяв чужого человека, подняли такой лай, что ему пришлось вернуться. Поняв, что перед ним разгадка атамановой тайны, он решил не рисковать. Не впервой ему, казаку, приходилось бывать на морозе и не спать. И Хист своего добился! Промёрзнув до костей, утром, когда ленивое зимнее солнце заставило засверкать изумрудом притаившуюся под «пуховым» одеялом землю, Хист увидел, как две знакомые фигуры, нахлёстывая коней, промчались в нескольких шагах от него.

Дав им удалиться, он не помчался вслед за ними, а направился в деревню. Увидев шедших навстречу двух деревенских мужиков, Хист спрыгнул с коня, чем немного напугал их.

— Вы чё, мужики! — воскликнул Хист, видя, что те готовы ринуться назад, — я вас не трону, даже деньгу дам, еслив вы мне скажите, не видели ли вы двух моих друзеков. Я отстал от них.

Говоря, он достал мошну, высыпал мелочь и подал им по десять копеек. Это были деньги! Лица мужиков подобрели.

— Видели! — враз заговорили они, — даже знам, чё они переночевали у Макара и ноне отъехали.

— Какая жалость! — сокрушился Хист, — а я вот этому Макару должен отдать пять рублёв.

Мужики переглянулись: это были огромные деньжищи. Они таких и не видывали.

— Ну, так и отдай. Вона его изба! — и один из них показал на хоромы, прятавшиеся за высокой изгородью.

Другой словоохотливо добавил:

— Всё для Дарьюшки пригодится. Ен-то бережёт её, как княжну!

Мужик не пояснил, кто её бережёт, атаман, который сюда ездит, аль Макар. Ему, Хисту, было всё равно. Главное, он знает, что есть какая-то Дарьюшка. Хотя, кто она, надо тоже знать.

— А кто така Дарьюшка? — как бы между прочим спросил казак.

— Так... внучка! — сказал словоохотливый мужик, незнакомый, видать, с человеческим вероломством.

«Так вон оно что! Так, так, атаман! — закрутилось в голове Хиста, — так вот ты куда ездишь. О том, что Андрей к этому не причастен, я понял сразу. А вот зачем ты его сюда таскаешь, на этот вопрос я не могу пока себе ответить».

— Хороша? — спросил он, одаривая их ещё по пятаку.

Деньга не только любой замок откроет но и раскроет. Словоохотливый выпалил:

— Лучше любой княжны!

Хист улыбнулся, но промолчал, поняв, что хороша. Больше расспрашивать их было не о чем. Ему удалось открыть великую атаманову тайну. И он невольно, но не без радости, подумал: «Теперь, атаман, ты у меня... — и он сжал кулак, — можно и возвращаться».

— Ладноть, мужики, бывайте, — он вскочил на коня, — к Макару загляну в следующий раз. Надоть друзяков догонять!

И Хист весело стегнул коня. «Надо спешить, чтобы их обогнать!» — решил он.

По возвращении в кош атаман ничего подозрительного не заметил. Жизнь в коше шла своим чередом. Отряд сопровождения ещё не вернулся, но атаман, по прикидкам, ожидал его под вечер. Хист правда, зачем-то крутился около куреня атамана. Собрав есаулов, Семён приказал им направить людей в Рязань забрать у купцов готовые чайки, оружие, одежду. Старшим назначил есаула Гудыма. Чтобы их купцы не обманули, дал им и писарчука. Отправляя отряд, он наказал есаулу прикупить смолы и пакли. Подготовка к походу подтянула казаков.

И вот зашумели ручьи. Земля огласилась птичьими песнями. На оголившиеся берега потянулись чайки, задымили костры, воздух пропитался гарью. Конопатили, смолили ладьи, готовили припасы. На солнце просушивали вяленую рыбу и мясо. Годных к походу оказалось тридцать чаек. Надо было отобрать тысяча восемьсот человек. Это дело решалось на сходе. Окончательный выбор решал жребий. Это устраивало всех. Это и была одна из форм казацкой свободы. Утрясали несколько дней. И выбор был сделан. Казаки получали шаровары, бешметы, суконные кафтаны, меховые шапки, оружие. Челны для проверки спущены на воду. Старые казаки предложили избрать наказного атамана. Мало ли что могло случиться. И опять круг. Атаман поднялся на телегу.

— Друзеки-казаки! — сказав, осмотрел толпу. — Через несколько дней мы покинем эти берега. Что нас ждёт, знает только бог! Всяко может случиться и со мной. Вражьи стрелы не разбирают кто перед ними. Поэтому мы должны, как делают наши братья-днепровцы. выбрать наказного атамана!

Толпа непонятно загудела. Атаман стоял молча, поглядывая вокруг. На телегу кряхтя поднялся Курбат и поднял руки, призывая к тишине. Когда все угомонились. Курбат заговорил:

— Браты казаки! Я знаю, что доверяете мне!

Толпа одобрительно загудела. Стараясь её перекричать, он продолжил:

— И Зосиму.

И опять одобрительный гул. Курбат вновь дождался, когда всё стихнет, и сказал:

— Тута нужен молодой, чтоб кровь в жилах кипела!

— Правильно!

— Так вот мы предлагаем... Андрея!

— Молод! Молод!

Начался спор. Майдан распался на две части. Страсти закипали! Атаман вынужден был вмешаться.

— Молод, говорите? — спросил он, бросая взгляды по сторонам. — А вы не забыли, что этот молодой кош нам спас? — опять спрашивает атаман.

— Лады! — круг принял предложение атамана и начал расходиться.

Пошли весенние дожди, сгоняя последний снег. Вода поднялась. Самое время выступать в поход. По этому случаю к ним прибыл отец Порфирий. В своей проповеди он много говорил о спасении христиан от рук неверных. Молил Бога помочь казакам в их правом деле. Все молились неистово, прося у Пресвятой Богородицы защиты и удачи. После окончания молебна и прощания с батюшкой есаулы подняли свои насеки. На атаманской чайке взвился бунчук — знак к отплытию. Атаман с булавой в руках взошёл на ладью. Вслед за ним каждый курень занял свою ладью.

— С Богом! — крестится Семён.

Ритм ходу задавала атаманская чайка. Гребцы на ней опытные, знающие своё дело. Прощальные взоры на родные места, и они исчезают за первым же поворотом реки. Начало припекать солнышко. Сброшена одежда, широкие спины казаков подставлены ласковым лучам. Лодии стараются идти в кильваторе атаманской чайки. А вот и первая неудача. Чья-то ладья, стремясь обойти соседа, сильно взяла надесно и села на мель. Под смех проплывавших мимо казаки прыгали в воду и выталкивали ладью на глубину. Пока возились, мимо пронеслась последняя чайка. Теперь плюй на руки и греби с удвоенной силой.

Атаманская чайка летит и летит вперёд. Думали казаки, что ночью отоспятся, ан нет. Поступила команда: парам спать через одну. Понятно желание атамана. Подходили к местам, где господствовала татарская сила.

И вот опять рассвет, и опять все на вёслах. Нет, несладка казацкая доля. Выносливы атамановы гребцы, вновь разгоняют скорости. Жмут казаки из последних сил. Страсть как хочется пить. Так бы морду за борт и пил, пил. Да нельзя. Есаулы следят строго. Сказано — эту воду пить упаси бог. От неё все болезни. Заболеешь, церемониться не будут. Скинут за борт — и делай что хошь.

На вторые сутки похода есаул Андрей проснулся, когда первые лучи восходящего светила уже проложили сверкающий след по водяной глади. Ныло всё тело. Больно было даже повернуться. И ему так захотелось отшвырнуть это опостылевшее весло, встать на борт и нырнуть в свинцовые неприветливые воды, да так, чтобы, только уткнувшись в берег, выйти на него и растянуться на траве. И катись они дальше, все эти походы! Но вдруг он поймал себя на мысли, что раскис как какая-нибудь девчонка. И вдруг заметил, что его ладья изрядно отстала.

— Эй, казаки, — раздался его зычный голос, — а ну налегли.

И полетела ладья, только держись.

На четвёртый день стало полегче. Плохо только со жратвой — вяленая рыба аль кусок тоже вяленого мяса да пара глотков воды. На день! Если кто из молодых начинал скулить:

— Чё еду-то бережёте?

Есаул на него зыркал:

— Дойдём до берега, обожрёшься. А щас греби!

Раньше атаман молчал, куда путь будут держать. Мало ли что случится. Всякое бывает. Наскочит татарин, возьмёт в полон. А тайну он вытаскивать умеет. Мы туда, а там — мы вас ждём. А вот когда на чайки сели, атаман и открыл тайну. Теперь уж дальше берегов никуда она не уйдёт.

Когда совсем полегчало, втянулись, пришла команда:

— Вёсла на колени.

Что случилось? Смотрят, а кругом одна вода. Не заметили, как в море вошли. В низовье Дон так разлился, что и берегов не было видно.

Ладья от атамана пришла: есаулов собирают да бывалых казаков думу думать. Там Андрей и узнал, что Кафа рядом.

— Тимофей, — атаман смотрит на казака, — говори, как Кафу будем брать.

— Ну, — смотрит он по сторонам, — срубим дерево и ночью ворота... того.

— Мать твою, — возмутился атаман, — да пока ты дерево рубишь, они те башку отрубят!

Покраснел Тимоха, рубахой пот вытирает. Хотел было сказать слово Зосим, да атаман перебил:

— Прости, казак, но давай другого послушаем. Кто у нас предлагал ещё наказного атамана? — сказал, а сам хитро глаза прищурил.

— Ну я! — подал голос Курбат, — и щас предлагаю Андрея.

Атаман продолжал играть взятую роль.

— Чё, браты казаки, послушаем молодого.

— Атаман, дозволь сделать так. Я со своим куренём высажусь на пустынном берегу и тайно зайду с суши. Обычно врага ждут с моря. Так вот. Дай нам, атаман, три дня. В ночь на четвёртый вы подплываете, зажигаете на ладьях огни, словно готовитесь идтить на них. Здесь они видят вражину, а с другой стороны её нет! чё они сделают! — сказав, он посмотрел на казаков, потом на атамана.

Тот улыбался, видать, понял, куда гнёт Андрей. Но молчит. Молчат, улыбаясь. Курбат и Зосим, только пожимают плечами да переглядываются друг с другом.

— Говори! — сказал кто-то из них.

— Я думаю, они снимут оттуда воинов и поставят их туда, где увидели угрозу.

Простота ответа не то удивила, не то убедила казаков. Они зашумели, начали вскакивать, чуть не перевернули ладью.

— Принимаем!

Курбат вызвался идти с молодёжью. Он посоветовал, где лучше пристать. Эти места ему были знакомы.

На третий день пути показались крепостные стены Кафы. Залегли андреевцы, в землю вросли. С утра до вечера, не шелохнувшись, пролежали. Начало темнеть.

Наверное, Бог пожалел молодых казаков: тучи на небе появились, луну прикрыли. Поползли к воротам. Они были закрыты. чё делать? Лестниц-то нет. Кошку бросать, а вдруг там воины? Шум поднимут.

Лежат Андрей, Митяй, Захар, другие казаки, думают. И тут мысль Митяй подал:

— Слышь, Захар, може, помяукаешь?

Андрей вспомнил, как его раз разыграли. Захар оказался умельцем подделывать кошачье мяуканье. Мог разыграть и их драку. Это у него здорово получалось.

— Ты, Митяй, прав, — схватился за его мысль есаул. — Захар, попробуем?

— Чё пробовать, есаул, сделам, — весело ответил казак, — а вы уж, если удастся и ворота отопрут, не зевайте!

— Не зевнём, — шутит Андрей и серьёзно добавил: — делаем так: половина идёт со мной, другая — ждёт моего сигнала. За старшего остаётся Митяй. Еслив удастся завладеть воротами, я те, Митяй, дам сигнал.

Тот весь в напряге, ещё бы, дело ответственное.

— Начинай жечь все эти курени, — он показал на домишки, облепившие подходы к городу. — И больше шума! Встретите христиан, освобождайте. Кто пойдёт с тобой, бери. Ну, други, за мной! — есаул первым, согнувшись, побежал к крепости.

Стражник Халил перед тем, как запереть ворота, внимательно осмотрел дорогу и ближайшую местность: нет ли чего подозрительного. Но всё было, как обычно. Напрягшись, он закрыл одну створку, затем вторую. Вставив засов, подёргал ворота и, бросив в угол старый халат, растянулся на нём.

Всё бы ничего, но вдруг средь ночи за воротами стало твориться что-то невообразимое. Наверное, коты подняли невероятный шум.

Халил осторожно отодвинул засов и налёг на створку. Просунув в щель голову, пытался рассмотреть, где кошачий клубок. Но не успел этого сделать, как получил оглушительный удар в лоб.

— Сигнал Митяю! — бросил Андрей, осторожно расширяя проход.

На чайке атаман выжидал, когда тучи сильнее покроют небо. Да незаметно и задремал. Один из казаков увидел дальний свет:

— Эй, атаман, похоже, те сигналят. Глянь!

Атаман открыл глаза.

— Неуж ворота взяли?! — вырвалось у него. И, повернувшись к казаку, крикнул: — Давай сигналь!

И всё же возню у ворот кто-то из стражей услышал. До Андрея донеслись чьи-то голоса. Осторожно высунувшись из подворотни, он увидел человека с факелом в руках, спускавшегося по ступенькам со стены. Зализка блеснула в руке есаула, и страж, словно запнувшись, полетел кубарем вниз.

И вдруг сверху раздался душераздирающий крик:

— Аааа!

Оглянувшись, Андрей увидел, как начало пылать предместье. То Митяевы казаки, поднимая невероятный шум, принялись за дело. Страж же увидел и другое: загорелось море.

— Давай! — крикнул Андрей казакам.

И те с факелами ринулись поджигать строения. Воинов объял ужас. Им казалось, что несметная сила проникла уже в город, а там пожар разгорался всё сильнее. Поднялась паника. На ладьях заметили огни пожара.

— Вперёд! — воскликнул атаман, обнажая саблю.

Стрелой полетели челны, вылетая на прибрежный песок. У распахнутых ворог шло сражение. Славно рубится андреев курень. Но столько врагов им не одолеть. Да вовремя подоспела помощь. И пошла гулять казацкая удаль. Атаман где-то успел выломать оглоблю и глушил ею кафанцев десятками, как саранчу. Не отставал и Марко. Яростно рубился молодой есаул. Несколько воинов окружили его. Одному нож впивается в горло, у другого голова летит к ногам хозяина, третий было развернулся, чтобы бежать, да не успел.

АХист? Вертится как уж. Ловок, хитёр. Легко увёртывается от увесистых ударов. Выбрал момент, пока кафанец замахивался, да вогнал ему сабельку под кольчугу в брюхо. Здоровяк рухнул на землю. А Хист вновь бросается в гущу сражения. Не отстаёт от бывалых казаков и новое пополнение. Вот тверичанин Косоног бьётся с двумя. Одного оглушил пудовым кулачищем, а второго разрубил пополам.

А тут ещё с тылу Митяй с казаками подоспел. Совсем плохи дела у кафанцев. И, бросая город на произвол судьбы, кинулись защитнички кто куда. Всё! Город в руках казаков. Настал их черёд. Такого случая они ждут годами, чтобы потом десятилетиями, если останутся в живых, его вспоминать. По опыту казаки знали, что в их распоряжении три дня. Один день — вражина бежит, спасаясь, на второй — собирается с силами, на третий — готовится напасть. Тут уж надо уносить ноги и всё то, что попало под руку.

Под руку же попало многое. Поход «за зипунами» был весьма удачен. Лишь бы сохранить добытое. Странное дело: горело полгорода, но ни единого богатого дома пожар не коснулся.

Но... такого крика Андрей ещё не слышал. Это была девичья мольба о спасении, которая неслась из раскрытого окна богатого дома. В голову ударило, а если... нет. Тигром ворвался он в хоромы и увидел, как какой-то казак рвал на девушке одежду. Звериный его оскал говорил о многом. Глаза девушки и Андрея встретились. Сколько в них было отчаяния, мольбы! Андрей схватил казака за шиворот и дёрнул к себе:

— Оставь!

Но казак возмутился, что кто-то осмелился ему, казаку, встать на пути. В его руке блеснул нож. Ещё мгновение и... Но девушка повисла на руке палача. Развернулся Андрей, перехватил его руку и так крутанул, что нож упал на пол. А от удара омахом тот вылетел в окно. Есаул, конечно, этого не хотел. Но так получилось. За спиной казака оказалось это злосчастное окно, из которого Андрей услышал вопли.

Девушка что-то горячо лопотала, но Андрей, не понимая слов, взял её за руку и вывел в сад. Она поняла, что спасена. И с чувством благодарности и признательности посмотрела на него. Но прежде чем скрыться, девушка встала на цыпочки и поцеловала спасителя в щёку. Когда Андрей вышел из-под тенистых деревьев, увидел, что казак пришёл в себя и опять ринулся в здание. Андрей усмехнулся и пошёл прочь.

По дороге ему попался ещё один богатый дом. И он направился к нему, не с пустыми же руками ему, есаулу, возвращаться к казакам. Не успел он пересечь порог, как на него напали двое вооружённых людей. Нападение было настолько быстрым и неожиданным, что Андрей не успел выдернуть даже саблю. Спасла его реакция. Он успел отпрыгнуть назад и хлопнуть дверью. Но она тотчас отлетела от удара противников. Всё же эти секунды позволили ему выдернуть из ножен саблю, и завязалось настоящее сражение. Противники хорошо владели оружием, и Андрею приходилось частенько защищаться. Но недаром когда-то Курбат настойчиво добивался, чтобы Андрей умел видеть «поле сражения», а, если потребуется, метнуть зализку и левой рукой. Так и пришлось сделать. Второго он завалил сразу. А вот первый даже ранил Андрея в плечо. Ранение было не опасным, но оно придало есаулу ярости. Резкий выпад, неожиданный удар снизу — и брюхо вспорото. Тот ещё пытался махать саблей, но силы оставили его, и он рухнул.

Когда Андрей, держась за кровившее плечо, перешагнул тела защитников, вошёл в помещение, он понял: там было что защищать. Выглянув в окно, он неожиданно увидел своих ребят и позвал их. Они, тяжело дыша от бега, ворвались к нему. Но тотчас остановились, когда увидели рану Андрея.

— Ничего, — ответил есаул, — заживёт. А вы возьмите...

Он подошёл к странному предмету, напоминавшему русский сундук, саблей сорвал замок и открыл крышку. Там было добра столько, что оно окупало весь поход.

Всё это свозилось, сносилось на чайки. А потом день был отдан потехе. Вино лилось рекой. А какой закус был! Многим такого и не снилось. Все кладовые были в распоряжении казацких добытчиков. Чего только не было в этих закромах: и заморские фрукты, и сладости, и вина. Да нет ничего лучше для казака, как запечённый на углях хороший кусок мяса. И запылали багатицы на городских улицах. Пей, гуляй, казак! Ты заработал!

Но атаману донесли, что на дальних холмах появились конные разъезды. Дураку и то ясно, что кафанцы будут собирать силы, вести разведку. Пора уходить. Легко отдать приказ, но как его выполнить? Пришлось атаману чуть не самому собирать есаулов. Пьянка шла невиданная. Дорвался казак до дурнины!

Атаман заметил, что молодые казаки очень осторожно пользуются этой «свободой». То ли ещё не привыкли, то ли совесть деревенская сдерживает, трудно сказать. Но это было так. Поэтому Семён приказал Андрею собрать свой курень и занять ближайшие холмы, наказав, если увидит, что сила идёт огромная, немедля уходить в город и запереть ворота. Зосим, Курбат, есаулы бросились собирать казаков.

Грозовая туча надвигалась на город. Теперь противник уже не прятался, а угрожающе маячил на дальних холмах. Приехал Андрей, с беспокойством рассказал, как те собирают силы. Похоже, позвали на помощь татар.

— Как у тя с народом? — спросил атаман.

— Три сотни моих да с сотню христианских полоняников, — ответил Андрей.

Атаман удивился:

— Когда успел?

— Да они сами прибежали, как только проведали, что мы пришли. Стражу перебили и к нам, — пояснил есаул.

Андрей вернулся на холм, обстановка там поменялась. Вражьи силы подошли ближе, и их явно прибавилось. Особенно много их скопилось на флангах. Андрей понял вражеский замысел: хотят их отрезать от города. Ночью он приказал развести небольшие костры, сняться и по-тихому отступить в город.

Подъехал атаман и забрался на стену.

— Вовремя ты, братец, ушёл, — проговорил он, поглядывая на холмы. — Да и нам пора. Похоже, запоздали! — он увидел, как конница в несколько полков двинулась по направлению к заливу. Почуяв реальную угрозу, казаки быстро трезвели.

Конники, шедшие с двух сторон к заливу, смыкаться не стали. Атаман с несколькими есаулами наблюдал за ними с крепостной стены.

— Почему они не сходятся? — спросил Петро.

Семён пожал плечами.

— Думаю, — заметил Андрей, — они побаиваются оказаться меж двух огней.

— Прав ты, Андрюха, — и Зосим покачал головой.

— И нам пора восвояси, — сказал атаман и предложил: — пошли к своим.

Казаки толпились поблизости.

— Чё надумали про наказного атамана? — спросил Семён, — как ты, Тимофей, готов взять бунчук?

— Не, — стал открещиваться он, — пущай Андрюха берёт. У него котелок луче варит.

— Против есть?

— Не, — раздалось несколько голосов.

— Есть!

На круг вышел Хист и не один. С казаком.

— Пущай он, — Хист показал на казака, — расскажет, как есаул защищал неверных. Пошёл глухой гул. Обвинение было серьёзным.

— Говори! — зарокотала толпа.

Казак сбивчиво рассказал о происшествии и как есаул выкинул его в окно.

— Ну чё, казаки, скажете? — спросил атаман, глядя по сторонам.

Казаки стояли с опущенными головами, не зная, что и сказать.

— А чё говорить! — опять воскликнул Хист. — Где ето видано, чтоб казак готов был убить христьянина, спасая жизнь басурманки. А? Казаки?

Казаки молчали. Тогда Хист пустил в ход последний довод:

— Аль мы, казаки, станем первыми, кто нарушит наш войсковой обычай и нашу казацкую традицию: сам погибай, а товарища выручай. Иль мы теперь будем, казаки, говорить: убей товарища, но спаси басурманина?

— Судить надоть!

Трудно сказать, чем бы закончилось дело, если бы не крик Захара, прибежавшего со стены:

— Они ломют ворота!

Все враз очнулись:

— До выборов или судов ноне? Спасаться надоть, — заволновалось казачество.

Атаман поднял обе руки. Круг затих.

— Не тот казак, который по дурости жисть отдаёт, а тот казак, который умно её спасает. Так я говорю, други казаки?

— Так, так, батяня! — поддержало казачество.

— Верно! — ответили и освобождённые христиане.

— Тогда так! Андрей, дуй за своими! А вы, — атаман поглядел по сторонам, — расходитесь по куреням, готовьтесь к бою!

Андрей во весь дух припустился к своим. Они уже сгрудились, готовые к бою, у ворот которые жалобно стонали от ударов врага.

— Уходим! — раздался могучий голос есаула.

— Все уходим? — спросил его рослый, незнакомый мужик с саблей в руках.

— Все уходим, — ответил Андрей.

— Прости, — заговорил рослый, — ты, кажется, есаул?

Андрей кивнул.

— Так вот, есаул, мы, — он кивнул на христиан, стоявших за его спиной, — мы остаёмся. Всё равно на ваших ладьях всем нам места не хватит. Вы дали нам свободу, которую мы не чаяли уже видеть. И умереть мы хотим свободными. Мы благодарны вам, — он низко поклонился, — что вы нас освободили. Наш долг — ответить вам тем же. Так, православные? — он повернулся к своим товарищам.

— Так! — в один голос ответили они.

— Прощай, есаул! Будешь на Волыни, поклонись от меня той земле! Уходите! Не поминайте лихом.

Вернувшись. Андрей застал атамана, есаулов и старое казачество на стене и увидел, что против них собралась невидимая сила. Вот-вот враг ворвётся и в ворота. Конница по-прежнему не сомкнулась.

— Да, — проговорил Петро, — не думал, что здесь сложу голову.

— Не плачь ты раньше времени, — зло бросил Зое им, — не то бывало.

— А я не плачу и смерти не боюсь. Я просто так.

— Атаман, а что, если мы... — Андрей приложил палец колбу.

Все на него посмотрели, как на спасителя. Он произнёс только одно слово:

— Баб...

Его все поняли и готовы были нести на руках. Есаулы кубарем скатились со стены и бросились к своим куреням.

Вскоре воздух Кафы огласился женскими воплями, а на стене вспыхнула багатица — сигнал ладьям подходить ближе к берегу. Женщин разбили на две группы и, вытянув их в длину, раскрыли ворота. Казаки шли между женщин, готовые немедленно принять бой.

Татар это не остановило, и они уже готовы были ринуться в бой. Но кафские владыки, увидев в этих рядах матерей, жён и детей, встали на их пути. Между ними чуть не вспыхнуло сражение. Тысяцкий татарин, понимая, что сила на стороне горожан, увёл своих людей.

Казаки спокойно достигли чаек. Но стоило последнему казаку прыгнуть в ладью, как на них обрушились тучи стрел. И только умелая работа гребцов спасла многих казаков от смерти. Но, как понимали все, молитва дошла до Пресвятой Богородицы. Она простёрла над ними свою длань спасения.

И опять взгляд казачества на Андрея сменился. То они готовы были его судить, то чуть ли не молились на своего спасителя. Такова казацкая жизнь: то ты атаман, а то могут потянуть тебя на круг, и никто не гарантирует, что ты вернёшься с него живым.

В убогой келье сидели чернец Ананий и великий князь Иван Данилович. Между ними вёлся неторопливый разговор. Скорее, это была исповедь князя. На небольшом почерневшем столе лежали листы рукописи. Это Сийское Евангелие, которое писал чернец по просьбе князя. Листы отложены в сторону.

— Не знаю, может, я заблуждаюсь или возомнил о себе, да простит меня Господь, — князь перекрестился, — но меня не покидает ощущение, что господь избрал меня на этот трудный путь. Ты сам подумай, брат Ананий, Господь прибрал моих братьев: Юрия, Александра, Бориса, Царствие им Небесное. А мне отец говорил, что он очень хочет, чтобы я остался на княжении. Не ведаю, может, для него это был грех. Но я думаю, что все его помыслы были о земле русской. Когда-то митрополит всея Руси Пётр сказал, что видит во мне продолжателя великого римского императора Константина. Это он дал жизнь великой христианской вере. Чувствую, что митрополит не ошибся, ибо я укрепляю нашу веру всеми силами. Ты видишь, дорогой брат, что Московия стала третьим и, думаю, последним престолом Богородицы в Русской земле.

— Да, Великий князь, — заговорил чернец, — Успенский собор, который недавно освятил митрополит всея Руси Феогност, даёт вам право говорить это. Я считаю, что вы свято блюдёте библейскую традицию: милосердие. Это одна из главных добродетелей правителя. К тому же вы благочестивы.

Чернец замолчал. Его аскетическое лицо, которое, казалось, не умело улыбаться, изменилось. Оказывается, он умеет лукаво смотреть и произносить далеко не святые речи:

— К тому же вы обладаете даром деловой хватки. Не боитесь порой содрать и три шкуры.

Князь засмеялся.

— Ответь мне, брат, может ли человек питаться одним святым духом?

Чернец улыбнулся. Князь понял его ответ и продолжил:

— Вот мы построили Успенский собор, сейчас заложили церковь Иоанна Лествичника. А разве не просится на перестройку Спасский монастырь, а с ним и строительство Спасского собора? В мыслях у меня и перестройка Архангельского собора.

Чернец внимательно слушал князя. На его просветлевшем лице — нескрываемое удовлетворение. А князь пояснил:

— А княжество должно за это платить. А люди хотят есть, одеться, построить жильё... — князь замолчал, он больше не хотел говорить простые житейские истины.

Да и по выражению лица чернеца ему было ясно, что он всё это понимает. Поэтому чернец решил перевести разговор в другую плоскость, воспользоваться тем, что князь настроен на беседу.

— Скажите, Великий князь, а вам... приходилось кого-нибудь лишать жизни? Я не имею в виду сражения.

Лицо князя не изменилось. Он ответил просто:

— Приходилось.

И пояснил:

— Ивана Ярославича, рязанского князя. Он добивался в Орде части Московской земли. По сути, захват Московии. Хан мне рассказал. Он почему-то не доверял ему и, дав мне войско, понудил к этому. Но я не каюсь, — поспешил он добавить, — такие переделы ведут только к войнам, ненужной гибели людей. Да видит бог, я это сделал во имя людей.

Иван Данилович вдруг ясно вспомнил, как это было. Помимо всего, Иван Ярославич с войском решил встретить посланцев хана на своей границе. Если бы по Руси пошёл слух, что против татар поднялся один рязанский князь, а его могли подхватить и другие, что бы было? Да разорили бы татары Русь окончательно. Пришлось послать Савёла.

Глухая ночь, спит рязанское войско в страшном ожидании предстоящего боя. Дремлет и княжеская стража. Никто не заметил, как подошёл человек в чёрном. В его руках блеснул нож. Тихо, навечно заснул один стражник, затем другой. Спит князь крепко. Не почувствовал, как из-под головы вытащили подушку. Забился было, да поздно. И силёнок не хватило. Силён был тот, кто насел на него сверху. Утром, когда прознали, содрогнулись. Его сын, тоже Иван, очень напугался и увёл войско. Дорога была открыта. Этот грех, если это грех, Иван Данилович брал на свою душу.

Князь не выдержал и зевнул, пожаловавшись чернецу:

— Устал я, брат Ананий. Пойду к себе.

Князь тяжело поднялся. Поднялся и Ананий. Он был чуть выше князя, более строен. У него умные серые глаза, а на лице была печать благочестия. Он проводил князя до выхода и благословил на дорогу.

Князь хотел пройти прямо к себе в опочивальню и завалиться спать. Да не тут-то было. Его давно ожидал ханский баскак. Как пояснил тот, новый рязанский князь Коротопол выставил вооружённых л кадей на границе, и они не пропускают ханских посланников. Зевая, прикрывая рог ладонью, князь обещал во всём разобраться. Видя, что князь утомлён, баскак не стал ему докучать и быстро удалился. Проводив баскака, Иван Данилович еле дотащил ноги до опочивальни, не раздеваясь, упал лицом вниз на кровать.

Проснулся князь, когда солнце играло с церковным куполом. Оно посылало ему лучи, а тот отвечал зайчиками. Иван Данилович какое-то время лежал, глядя в потолок. Потом, закрыв глаза, начал вспоминать вчерашний день. Он помнил, что ему надо сделать нечто важное, а что... выпало из головы. Тогда он стал припоминать, чем вчера занимался: «так, был в монастыре, у Анания, читали рукописи, потом пошёл к себе. Хотел спать. Но ему не дал... не дал баскак! Так, баскак, а он сказал, что выставили рязанцы охрану на границе. Новое дело. Где же они взяли воинов? Василий пусть едет и немедля разберётся!» Он потянулся и рывком, как в молодости, соскочил на пол. Вспомнил и другое: «Я лёг, не раздеваясь. Кто же меня раздел? Никак, Елена позаботилась. Надо к ней зайти, а то не виделись давно».

Неожиданный приход князя её удивил: «Давненько он ко мне не заглядывал. Всё в делах, да в делах. Даже осунулся. Но это хорошо, лишь бы не...»

— Проходи, Ванюша, — ласково проговорила она, отсылая прочь девок, которые расчёсывали её пышные волосы, — ты всё по делам, да по делам, — начала жаловаться княгиня, — тебе неведомо, что заболел Иван.

Иван был вторым сыном. Обличием весь в отца, а вот характером мягок, стеснительный, неуверенный в себе. То ли дело старший! Гордец, правда. Но это со временем может пройти.

— И как он? — спросил муж.

Жена не почувствовала в его голосе тревоги.

— Да Марфа делает всякие примочки, поит отваром. Стал подниматься. Вчера есть попросил.

— Раз есть захотел, значит, пошёл на поправку. А как ты?

Такое внимание и удивило, и обрадовало княгиню.

— Да того дня грудь болела. Думала, богу душу отдам. Да он смилостивился, отпустило.

— Я скажу лекарю, немец к те придёт.

— Не надоть, Ванюша. Я... хожу.

— Не, мать, — последнее время он так её называл, ей даже нравилось, — пусть посмотрит. Ладно, я пошёл. А то мне Ваську надо в Рязань посылать.

— Чё ты всё Васька да Васька. Он у тя и налоги собирает, и... — она почему-то не договорила и замялась.

Князь бросил на неё строгий взгляд и удалился.

Кочева пришёл с худыми вестями:

— Новгород опять заигрывает с Литвой. Как пришёл в Псков этот Алексашко, так опять начинается.

Но князь грозно зыркнул на него очами:

— Ты бы лучше следил за этим коротышкой.

Боярин догадался, о ком шла речь.

— А чё он?

— Да баскак мне вчерась вечером сказал, что он поставил на границе каких-то стражей, и те никого не пропускают. Хан недоволен.

— Кого это Иваныч нашёл? — задумчиво проговорил Кочева.

Князь вздохнул, наверное, вспомнил слова супруги.

— Придётся, Василий, съездить. Хана надо успокоить.

— Понятно!

Василий хорошо знал Ивана Даниловича, знал, что тот очень умно играет роль покорного слуги, а сам потихоньку силёнку копит. «Молодец!» — одобрял боярин князя и охотно выполнял все его поручения.

— Но это ещё не всё! — сказал Кочева не то что с испугом, но осторожно поглядывая на князя.

— Чё ещё у тебя? — неохотно спросил он и, не дав ему ответить, быстро поинтересовался: — скажи, как псковичане встретили Александра?

— Ну, — замялся боярин.

— Рады были. Знаю. А что им не радоваться? Он им во всём потакает, боится, как бы не попёрли. Они позвали, они и выгонят. Это им не впервой. Не их князь. А нам с тобой, Василий, нечего бояться. Мы тут родились, тут и помрём. Ладно, Новгородом займись. Скажи, что Гедимин?

— Гедимин... — произнёс боярин медленно, как бы вспоминая, что о нём можно сказать, — ушёл он из Киева. Оставил наместником не то Довмина, не то Миндова.

Говорят гольшанский князь.

— Скажи, сколько дочерей у него? — князь посмотрел на боярина с любопытством.

— Вроде две или три.

— Боярин, ты должен точно знать, что Гедимин делает, что у него творится в семье, куда войско думает направить, какому богу собирается молиться. Понял? — Потом, словно вспомнив, спросил: — Ты чё хотел сказать?

— Да ладно. Етого хватит.

Князь не стал настаивать, посчитал, что главное сказано, и спросил:

— Так когда к коротышке собираешься ехать?

— Завтра, князь, — ответил Василий безразличным тоном.

— Это хорошо. Ступай, боярин. Миняя пришли.

Василий пошёл.

— За Александром тоже присмотри! — крикнул князь ему вдогонку.

Боярин опять кивнул.

Оставшись один, Иван Данилович, прищурив глаз, как от солнечного луча, уставился в стену. Сообщение боярина, что Новгород заигрывает с Литвой, породило у него какую-то мысль. Она развивалась, захватывая его. Боярин сделал намёк, и князь понял его. «Так, так. Значит, появление в Пскове Александра новгородцы расценили как мою слабость и стали искать сильного защитника. Ладно, поглядим, что будет дальше». Но у него даже не возникла мысль обвинить себя в том, что его согласие на возвращение Александра в Псков так осложнило дело. И тут он признался себе, что его отношение к княгине облагораживает душу, являясь прекрасной путеводной звездой на его трудной дороге. Это далёкий свет на лесной дороге, который манит и зовёт к себе. Как хорошо носить в душе эту тайну, тешить себя мысленно о возможных встречах, чувствовать себя сильным и лучшим по сравнению с тем, кто с ней рядом. Делать то, что не может он. И наслаждаться своим превосходством. Нет, он не кается...

Ход его мысли прервал стук в дверь. Князь крикнул:

— Да!

Вошёл отрок.

— Великий князь, — поклонившись, обратился он, — купец Василий Коверя просится к вам.

— Пусть войдёт! — каким-то обрадованным голосом ответил князь.

Купец был не один, а с холопом, который держал в руках холщовый мешок.

— Оставь, — повернулся к нему купец и показал на дверь.

Купец подошёл к князю, они обнялись.

— Давненько мы не виделись, где это ты пропадал?

— Да всё по делам, Великий князь, по делам. Был щас и у немцев.

— Занесло тебя. Садись! Сказывай, как живёт та сторона.

Купец неторопливо сел, поправил кафтан, расставил ноги и, опершись на колени, заговорил:

— Да живут они, я бы сказал, неплохо. Но у нас лучше.

— Для кого как, — не согласился князь.

— Я говорю о торговом люде. Тама с нас стараются содрать последнюю шкуру. То откупаемся, то отбиваемся. А как попал на свою землицу — красота. Тишина. Недаром со всех сторон купечество к нам прёт.

— Прямо уж так и прёт, — не то покрасовался князь, не то воистину так считал.

— Прёт, князь, прёт! Сколь пришло из Твери, Ярославля. Да и с других мест. Скоро своих вытеснят!

— Тебя, попробуй, вытесни!

Они посмеялись, потом купец заговорил серьёзно:

— Прослышал я, что литовец на них войной хочет пойтить. Немец меж собой живёт плохо. Тевтонский магистр враждует с рижским епископом.

— Слышал, — сказал князь.

И в голове забродили мысли: «Значит, Гедимин этим хочет воспользоваться».

— Чё, расстроил тя, князь? — спросил после долгого молчания купец.

— Не, — ответил князь, — наоборот, ты подал одну мысль. Литовцу нужна подмога, щас он будет сговорчивым.

— Так-то оно так, — проговорил купец, — но стоит ли нам ввязываться? — купец пристально посмотрел на князя.

— Кто те сказал, что мы будем ввязываться? Покажем ему, что мы добрые соседи и не собираемся ударить ему в спину.

Глаза купца заблестели:

— Не секрет, как ты хошь его сделать?

— Женю я Семёна на его дочке.

— О, князь, ты голова!

Они ещё поговорили о разных вещах. Перед уходом купец подошёл к стене, где лежал мешок, развязал и достал оттуда меч отличной немецкой работы и арбалет.

— Князь, — обратился купчина, — дозволь мне вручить те этот меч. А наши кузнецы пусть-ка посмотрят да покумекают на эту штуковину, — и подал меч.

Князь положил его на стол. Достал меч из ножен. Тонкое, удлинённое лезвие загорелось на зимнем солнце. Меч был хорошо отточен и отливал белизной. Рукоять удобная, хорошо защищала владельца. Князь махнул им в воздухе, и меч со свистом его разрезал.

— Хорош! — одобрил он, вкладывая меч в ножны. — А это что за изделие? — положив меч, князь взял арбалет. Внимательно его оглядел. — А ты знаешь, Василий, — он повернулся к нему, — мне знакома эта штуковина. Помню, когда я княжил в Новгороде, видел там подобные вещицы, их называли самострелами. Конечно, эта лучше.

Иван Данилович попробовал натянуть тетиву. Не получилось. Купец показал. Когда тетива была натянута, князь заметил:

— Стрельнуть бы, Василий.

Купец улыбнулся и полез в мешок, извлекая из него пучок стрел. Иван Данилович заложил одну из них и направил на дверь. Спустив тетиву, стрела вонзилась в дверь, пронзив её. Они посмотрели друг на друга. Один изумлённым взглядом, другой — с самодовольной улыбкой.

— Хорош самострел, — князь вновь рассматривает его, — но... сложен. Да и железо здесь непростое, — он поцарапал ногтем, — но... покажу, — и положил его рядом с мечом. — Василий, знаешь, что я думаю... — и замолчал.

Купец смотрел на него и, опережая князя, сказал:

— Ты думаешь меня послать к литовцу.

Князь рассмеялся:

— Хитёр же ты, купчина.

Рассмеялся и купец, потом серьёзно сказал:

— Сделаю, князь. Для тебя всё сделаю.

Через несколько дней вернулся из Рязани Кочева и рассказал, что придумал местный князь Иван Иванович. Выслушав его, Иван Данилович не сдержал восхищения:

— Ишь, что придумал коротышка. Молодец. Разбойный люд заставил на себя служить. И хорошо служат?

Боярин ответил:

— Говорит, хорошо. Если чувствуют, что не хватает своих сил, вовремя предупреждают князя. Но... в общем-то не дают татарам грабить рязанцев.

— Так, так... — только и произнёс в задумчивости Иван Данилович.

Боярин же подумал: «Ну и князь! Уже думает, как бы их использовать».

— Ладно, — пробурчал себе под нос Иван Данилович, — вот что, Василий, мне рассказали, что немцы грызутся меж собой, тевтонцы на рижан, а Гедимин хочет этим воспользоваться, — на слове «этим» он сделал ударение.

— Обычное дело, князь, — боярин прищурился, отчего в уголках таз у него собрались многочисленные морщины, — как и мы. Хошь Ростов и числится Великим, а... — Кочева дальше не стал говорить, а захихикал.

— Ладно, иди! — сказал князь Кочеве.

Сообщение о том, что Новгород «заигрывает» с Литвой, не осталось князем незамеченным. Не прошло и месяца, как Иван Данилович велел воеводам Александру Ивановичу и Фёдору Акинфовичу готовить войско к походу.

Между тем с выполнением княжеского поручения вернулся из Литвы Василий Коверя. По виду, с каким он вошёл к князю, улыбающийся и довольный, Ивану Даниловичу стало ясно, что его поездка была удачной. Князь произнёс:

— Вижу, добрую весть принёс!

— Засылай сватов! — радостно объявил он.

Князь обнял Василия.

После ухода купца Иван Данилович позвал к себе жену и Семёна. Они явились. Тоном, не допускающим возражений, объявил им о своём решении. На глазах у княгини появились слёзы, как-никак первенец. Семён хотел было взбрыкнуть, но строгий взгляд отца остановил княжича. Вообще-то, эта весть не была для него неожиданной. Отец, таская его везде за собой, говорил с ним об этом и о том, почему так надо сделать. Князь старался заложить в сыне-наследнике такую же любовь к Московской земле, какую сам к ней питал.

Теперь можно показать и новгородцам, кто хозяин в Северной Руси. Для начала он запросил у них серебра закамского, — старинной печорской дани. Но те, не зная, на что они нарвутся, отказали. Тогда великий князь двинул войско и захватил Торжок, Бежецкий Верх. Но этого князю показалось мало. Новгород упирался платить эту дань.

Подкрепив войска низовскими князьями, он начал опустошать новгородские волости. Новгородцы, испугавшись, прислали к нему послов с владыкою Василием.

Но переговоры ничего не дали. Тогда новгородцы явились к Гедимину с целью упросить его послать кого-нибудь из сыновей на княжение в их город. Гедимин сразу ответа не дал. Он очень не хотел расстраивать свадьбу. Породниться с великим московским князем он считал для себя неожиданной удачей. Поэтому Гедимин тайно снарядил посла в Московию, чтобы тот предупредил Ивана Даниловича, что он отправит сына Нариманта-Глеба в Новгород, но тот только полюбуется и поклонится храму Святой Софии.

Чтобы задобрить прибывшего в город сына Гедимина, новгородцы предлагали ему земли. Но сделка не состоялась. Наримант знал волю отца. Новгородцы были в страхе и вновь послали послов низко кланяться московскому князю. На этот раз послы были с честью приняты, и по их настоятельной просьбе великий князь приехал в Новгород. Союза: Новгород, Псков и Литва не получилось.

Иван Данилович в душе торжествовал победу, представлял перекошенное от злости лицо Александра. Представлял и княгиню. Она, наверное, обязательно подумает о нём, о её тайном и верном поклоннике.

Зима в Московии в этом году была даже не суровой, а лютой, бесснежной. Морозы железом сковали землю. Иван Данилович закрыл глаза на то, как жители рубили леса. Он строго-настрого запретил хватать тех, кто рубил лес для отопления. Другое дело — на продажу. Тут нередко дело доходило и до разбора.

Ступая по этой мерзлоте, Иван Данилович невольно думал о том времени, когда весна вернёт людям надежду на спасение. Но каким будет лето? А тут ещё одно горе. Ясным морозным днём вдруг на землю стала надвигаться... ночь. Какая-то неведомая сила, точно платком, окутывала светило, оставляя всё уменьшающий серп. Бабы заголосили:

— Конец пришёл.

Все ринулись в церковь. Батюшки растерянно читали молитвы. А на улице совсем стемнело.

— К беде! — понеслось средь народа.

Князь был знаком с таким явлением, но не прислушаться к голосу народа он не мог. Пожар, теперь вот неослабевающие морозы. Не много ли? И он опять в молельной комнате. И там его осенила одна мысль.

Князь собрал у себя со всей Московии стариков, кто мог предсказывать погоду. Таких оказалось не менее двух десятков. По их виду можно было понять, что приглашение к князю они сочли за великую честь. Одеты все были опрятно. Новые рубахи, порты, лапти. У многих седые головы. Князь вошёл к ним с поклоном. В ответ они тоже поклонились. Он сел не в кресло, а рядом с ними.

— Ну, отцы, как зимуем? — заговорил князь, пробегая взглядом по присутствующим.

Отцы загудели, мол, такой зимы не помнят.

— Да, — Иван Данилович глядит в окно, щурясь от солнечных лучей, — светит, а не греет. А чё будет летом? — повернувшись к ним, спросил князь.

Они говорили степенно, весомо. Как понял князь, большинство было за то, что предстоящее лето будет жарким, сухим. Такое сообщение встревожило князя. Засушливое лето — это зимний голод. «Вот тебе и затмение», — подумал князь. После этой встречи он приказал Миняю потихоньку скупать зерно.

Измученные морозом леди с несказанной радостью встретили по-весеннему засиявшее солнце. Елена как-то задержалась после обеда, подошла к окну. Из него хорошо было видно, как на крепостной стене появились первые сосульки. И начала звенеть капель. Да и сама едальня преобразилась. Она посветлела, стала выглядеть понаряднее.

— Ванюша! — позвала она муженька, — ты посмотри: весна пришла. А я уж думала — не увижу.

— Ты чё это, мать, говоришь? — он подошёл и обнял её за плечи. — Да мы с тобой ещё не одну весну встретим.

Она вздохнула, сняла его руки со своих плеч и, опять вздохнув, направилась к себе.

Этот день у Ивана Даниловича был не очень загружен, и он решил после обеда прилечь. Сон долго не шёл к нему, в голову лезли разные мысли. Он не заметил, как задремал. Разбудил его дикий крик девки:

— Матушка, матушка!

Что-то кольнуло в груди. Князь вскочил и долго не мог ногами попасть в домашние бахилы. Плюнув, босиком ринулся в её опочивальню. Елена лежала на спине с закрытыми глазами и со сложенными на груди руками. Он подскочил к ней, схватил за руку. И почувствовал холод. Упав на колени, князь завопил:

— Не уходи, не оставляй меня...

После похорон жены князь несколько дней не выходил из опочивальни, запрещал кому-либо входить к нему. Боярин Василий, каждый день наведавшийся в княжьи хоромы, искал повод встретиться с ним. Но князь пресекал все попытки. Тогда Кочева бросился к только что вернувшемуся митрополиту. Выслушав боярина, Феогност, не переодеваясь, в дорожном одеянии направился к князю. Он не просился к нему в опочивальню, а густым голосом запел в переходе молитву:

— Помяни, Господи, душу усопшей рабыни твоей Елены и прости ей все согрешения, вольные и невольные...

В это время отворилась дверь опочивальни, и на пороге появился князь. Его трудно было узнать. Волосы и борода всклокочены, глаза горят, а скулы выпирали под кожей.

— Владыка! — трагическим голосом проговорил князь, подойдя, преклонил колено и поцеловал ему руку.

— Крепись, сын мой, молись! — и митрополит запел. — Даруй ей Царствие...

После молитвы, которую они допели вдвоём, князю, узнавшему, что тот пришёл к нему прямо с дороги, ничего не оставалось, как пройти с митрополитом в трапезную и угощать его. Рассказ митрополита о поездке вернул князя к жизни, а слова «крепись, сын мой, да воззри на народ, который ждёт твоих решений», пробудили желание заниматься мирскими делами.

Незаметно подкралось и лето. Старики оказались правы: оно было жарким и сухим. Помимо того, что оно губило урожай, оно ещё пугало пожарами. И они случились. Московия загорелась сразу в нескольких местах. Причём почти одновременно. Князь узнал о московском пожаре, находясь за городом в летнем дворце на Неглинке за Троицкой слободой. Он увидел столб чёрного дыма, поднимавшийся вверх. Гонца из кремля князь встретил по дороге.

На Московию страшно было смотреть. Казалось, был сплошной костёр. К Замоскворечью, где дома прижимались друг к другу, невозможно было подойти. Горело и в кремле. Но там спасало то, что дома стояли не так кучно. Около месяца Московия занималась тем, что разбирала завалы, хоронила обгоревшие трупы. Когда наконец кончилось это страшное пожарище, князь оказал помощь погорельцам, отпустив около тысячи рублей. Это заставило раскошелиться бояр, купцов и других знатных московских жителей.

После того как Московия в основном отстроилась, великий князь собрал приближённых думу думать: почему случился такой пожар? И выяснилось, что перед этим видели незнакомых людей. Ниточка потянулась и дошла до Пскова. Иван Данилович схватился было за меч, да одумался. Но проучить недругов всё же решил: «Пусть познает и он, что это такое». Псков полыхал не слабее, чем Московия. Так княжества обменялись уколами.

Но на этом проделки Александра против Москвы не кончились. Для Александра поводом продолжить тайную войну послужила внезапная кончина владыки Новгорода и Пскова. Тверского князя осенила идея — иметь своего владыку. Тайно от всех Александр умчался к Гедимину и уговорил его поддержать псковского представителя, монаха Арсения. Тот согласился, даже направил послов к Феогносту, который в то время находился на Волыни. Туда прибыл и ставленник Ивана Даниловича, владыка Василий.

Митрополит отверг предложение Александра и Гедимина, зная желание московского князя. Владыка Василий им был посвящён в тайну. Как потом говорили: «Псковичи хотели поставить Арсения на владычество, но осрамились, пошли прочь от митрополита». Эти слова задели за живое тверского князя. Даже понимая, на чьей стороне митрополит, Александр решил отыграться на московских купцах. Они стали жаловаться на участившие грабежи на Псковской земле.

Великий князь был взбешён. Купцов он не только стерёг, но и берёг. Иван Данилович направил в Новгород послов с предложением напасть на Псков. Новгородцы, напуганные недавними деяниями на их земле московского князя, сразу согласились принять участие в походе против соседа. Подняты были и низовые князья. К походу всё было готово, и все ждали сигнала к выступлению.

Неурожай мог привести к массовому голоду на Московии. Великий князь зорко следил за ценами на зерно. Недаром он ещё зимой заставил Миняя закупить зерна побольше. Сейчас, стоило только торговцам поднять цену, как князь выбрасывал на рынок часть своих запасов. Такими мерами он поддерживал более или менее доступные цены. Время было трудное, но голода не было.

Князь лично бывал на рынках, чтобы самому знать, что происходит. В этот день, вернувшись, он занялся с Миняем подготовкой дани для отправки хану. А после этого надо было с воеводами обсудить пути движения, куда отправлять обозы с кормлением. Устав отдел, он пошёл спать.

И вдруг увидел сон: с неба спускается Анастасия с малым дитём на руках, осуждающе смотрит на него и протягивает дите со словами: «Ты хочешь его убить? Так убей, если ты такой кровожадный. А за ним и меня жизни лиши!» Встаёт на колени и подставляет голову. Мол, руби, чего стоишь? Проснулся Иван Данилович весь в поту, а в глазах — она! «Тьфу, наваждение какое!» Хотел Марфу кликать, чтобы она сон объяснила, да удержался. Долго сидел на лежаке с одеялом, наброшенным на ноги. Потом отбросил его, кликнул отрока и приказал позвать воеводу. Запыхавшийся, прибежал Фёдор Акинфович.

— Объяви: похода не будет! — сдавленным голосом произнёс князь.

Воевода хорошо слышал эти слова, но не поверил своим ушам. Переспрашивать не стал. Уж больно страшно выглядел князь. Иван Данилович быстро прошёл мимо растерянного воеводы и направился в молельную комнату.

Поздней осенью, когда лес, потеряв наряд, походил на толпу рабов, на Дону объявились днепровские посланцы. Было их с полсотни человек во главе с щепетным наказным атаманом. Приезд друзеков всколыхнул всех дончан. Они все накочетились. Нежданных гостей встретили со всей широтой казацкой души. На погулку небо послало казакам летний день. С вечера поднявшийся ветер прогнал тяжёлые серые тучи. Омытые звёзды сияли во всю свою небесную радость. Гуляли уже третьи сутки. Вставали по нужде, а кто и этого не мог. Спали здесь же.

Видать, небо не выдержало: дождь послало. Но он не очень напугал казаков. По куреням расползлись, к Асафу набились. Еле-еле к концу недели собрал атаман есаулов. Раду надо было провести с днепровцами. Ведь за делом приехали! И рассказал наказной атаман на раде, что задумали они идти аж до самой Африки, куда раньше, сказывали, хаживал ваттаман Андрюха Критский. Сошлись брови на переносице донского атамана: «Куда это сябры хватили?» Понял, что помощи ждут. И не ошибся!

Днепровский наказной атаман был средних лет, но выглядел моложе своих годков. Чем-то он напоминал Хиста — такой же жилистый, с быстрыми карими глазами. Наверное, он уловил мысль атамана и, глядя на него, сказал:

— Надеюсь, что донцы откликнутся на нашу просьбу. И помогут своим сябрам хорошими абреками. Мы слышали, что вы совершили удачный поход на Кафу.

Сказав, он посмотрел на есаулов. Но никто не думал опережать атамана с ответом. Днепровец понял ошибку и упёрся взглядом в атамана.

— Африка, — начал было атаман.

— Нехай Африка, всё едино — басурмане.

Днепровец покачал головой в знак согласия.

— Мы завсегда с сябром, — произнёс Семён, — сколь от нас надоть?

— Мы для вас оставили десяток чаек.

— Наберём! — уверенно ответил Семён и, глядя на есаулов, добавил: — чё считать. Каждому по чайке. Завтра с казаками на майдан.

Они поняли: там будет решаться, кто получит булаву.

На майдане собрались не только те, кому выпал жребий ехать к днепровцам, но и другие казаки. Когда увидели приближающегося Семёна с гостем, расступились. Атаман легко запрыгнул на воз, за ним — гость. Атаман, как положено, поклонился на четыре стороны и начал говорить:

— Друзеки-казаки! — он провёл взглядом по толпе. — Мы решили на малой раде идтить вместе с днепровцами добывать зипуны. А вы, казаки, решайте, кто атаманом пойдёт.

— Хист!

— Андрей!

— Петро! — раздались голоса.

И поднялась буря.

— Да кто твой Хист? — здоровенный казак ударяет того, кто крикнул Хиста.

Тот еле удержался на ногах и потянулся за саблей.

— Трошки успокойся, — подскочили к нему два казака и схватили за руки.

На повозку запрыгнул казак. Бешмет нараспашку, волосатая грудь открыта.

— Ты чё, идёшь? — ткнул он пальцем в казака, который назвал Хиста.

Тот потупил взор.

— А чё орёшь? Мы, кто идёть, будем выбирать! Так, казаки?

— Так! — дружно раздалось из толпы.

— Пущай Андрей. Он хошь и молод, но зубец! Так, казаки?

— Так!

— Казаки! — возвысил голос Семён, — выбор сделан. Наказным едет Андрей.

— Ура!

Через несколько дней сябры тронулись в обратный путь, оставив пару человек проводниками, когда донской полк двинется к днепровцам. Андрей уехал с ними, чтобы всё подготовить для донцов, когда они прибудут. Помощниками он взял Митяя, Захара и ещё несколько человек.

На Днепре посланцев с Дона встретили радушно. Донцов, кроме Андрея, сразу отправили в Токомаковку. Поселили Андрея в курень наказного атамана. Днепровские курени почти не отличались от донских: такие же стены, плетённые из хвороста и обмазанные глиной, покрытые конскими шкурами. Там они и познакомились поближе. Он назвал себя Горкушей Семьюненко из Галича и пояснил:

— В старину это был известный боярский род. Мой дед не хотел идти под руку князя Даниила и перекинулся к венграм, став, вместе с боярином Судиславом, советником венгерского королевича, который занял Галич. Но Даниил Романович собрал войско с целью вернуть град. Чтобы Даниил не смог перейти Днестр, дед зажёг мост. Но небо было против. Дождь затушил пожар, Даниил перешёл реку и взял город. Деда князь повесил, но род не тронул. Как мне рассказала моя бабка Семьюненко, при родах умерла моя мать. Отец женился вторично. Пошли дети. Мачеха, конечно, ко мне относилась плохо. Её дети это понимали и поддерживали мать. Обида кипела в моей душе. Но я ждал, что отец увидит, поймёт и заступится за меня. Но... увы. И однажды я не выдержал. Мачехин старший сын забрал моего коня. Я сорвался и... Мне пришлось бежать. Мой дядька Максим в молодости, бежав от Бурундая, попал на Днепр к казакам. Он хвалил этих людей, рассказывая об их свободной жизни. Куда мне было деваться?

Андрей внимательно слушал его повествование, и оно чем-то напоминало его юность. Когда Горкуша кончил рассказывать. Андрей спросил:

— А почему вернулся твой дядька?

— К семье, к детям, — пояснил Горкуша.

Пришлось и Андрею рассказать о себе.

— Да мы с тобой, брат, друзеки по несчастью. Я по такому делу зову тебя в корчму.

Они вышли на улицу. Был бодрящий морозец, снег сверкал изумрудным блеском, похрустывая под сапогами. Белая скатерть накрыла всё, даже церковь. На её кресте шапкой налип снег.

— Хорошо-то как, — сказал Андрей, втягивая носом морозный воздух, — точно как у меня дома.

— А ты сам-то откель? — спросил Горкуша.

— Из Стародуба на Клязьме, — ответил Андрей, — у нас там кругом леса. Не то что у вас. Ни одного деревца! — и как бы ища подтверждение, оглянулся вокруг.

— Пошли-ка лучше в корчму. Я тя потом везде протащу. Время у нас будет, — проговорил Горкуша, отвечая на поклон проходивших мимо подвыпивших казаков.

Днепровская корчма почти не имела отличия от донского кабака. И тут управлял свой Асаф. Она была забита до отказа, и стоял знакомый гул. Андрею даже вначале представилось, что он входит в свой кабак. Стоило им пересечь порог, как днепровцев будто прорвало. Каждый стол не просил, нет! Он требовал, чтобы гость обязательно посидел с ними. Где можно познать щедрость души казацкой, как не в корчме? Днепровец денег считать не любит. Это сразу заметил Андрей. Всё для дорогого гостя. Хоть последнюю рубаху.

Вернулись они только под утро, поддерживая друг друга. Атаманы всегда воздерживались от выпивки. Но только не по такому случаю. Атаманы спали беспробудно аж до следующего утра. Встали бодрыми, кровь так и играла в жилах. Андрей, сбросив одежду, выскочил на улицу, окунулся в снег. Вернулся, гогоча, с облепившим тело тающим снегом.

Оделся и подсел на лежак к Горкуше.

— Что делать будем, атаман?

Тот встал, взял с сидельца суконник, надел, пошевелил плечами.

— Може, в корчму? — неуверенно спросил хозяин.

Андрей сморщился:

— Лучи куда-нибудь съездить. Хочу к своим.

— Съездить, говоришь? — каким-то задумчивым голосом, словно прикидывая, куда податься, спросил Горкуша. — Тогда в Токомаковку, — уверенно сказал он, накидывая на плечи чекмень, — там ведь и твои друзеки.

— Далеко? — зачем-то спросил Андрей.

— Да не. Вёрст восемьдесят.

На улице было ветрено. Багмут принёс лёгкий снежок и потепление.

— Заглянем к кошевому и едем, — произнёс Горкуша.

Кошевой встретил их с распростёртыми объятиями. Андрея поразили его усы. Он обратил внимание ещё раньше, что у днепровцев усы — так усы. Многим из казаков забрасывать их приходилось за плечи. У себя на Дону он таких не видел. Есть свисающие до груди, но чтобы до пупа, упаси бог. А вот у кошевого усы были такие. Он, похоже, этим сильно гордился. «Хотя, — подумал Андрей, — если здесь поискать, найдутся и длиннее».

Кошевой выслушал Горкушу и дал согласие на поездку. Выйдя от него, днепровец предложил:

— Зайдём к кашеварам, возьмём на дорогу жратвы.

Узнав, куда они уезжают, те дали им несколько оковалок хлеба, мяса и пару картышей.

Под навесом атаманы забрали конскую сбрую. За заплотом выбрали лошадей и, оседлав их, не мешкая, тронулись в путь. Натренированные кони осторожно спустились с крутого берега на лёд. Впереди поехал Горкуша, предупредив Андрея, чтобы тот не сбивался с его следа.

— А то угодишь в промоину, — пояснил он.

Пройдя русло Днепра, они по тропе поднялись на обрывистый берег. Дальше кони пошли рядом, и Горкуша начал рассказывать о месте, куда они ехали. Начал издалека:

— Я слышал от древних стариков, что казачество зародилось на Буге. Это вёрст четыреста отсюдова. Первым казаком был волынец Семён. И было это, как они говорили, очень давно.

— А чё сюда пришли? — спросил Андрей.

— Купсов там мало, — рассмеялся Горкуша.

Вскоре прогон отклонился от Днепра. Он проходил по месту, заросшему таволгой. Нередко его пересекали овраги. Лесов почти не было видно. Только на горизонте маячили отдельные исполины.

— Ну, так вот, — продолжал Горкуша, — в Токомаковке есть речушка. Вроде небольшая, а зазули видимо-невидимо. А какие там тёрны, чагарники, буераки. Вот казак и стал там оседать. Да и от коша недалече. У нас казаки живуть и в Седневке, это от Чернигова вёрст тридцать. Живут в Каневе, в Переволочной. Так что разбросаны по всему, считай, Днепру.

Он замолчал.

— Да у нас тоже, — заговорил Андрей, — казаки расселены по Дону. Есть под Раздорами. Правда, я тама никогда не был. Знаю, что есть курени по рекам: Непрядве, More, Ведуге. Но мы в основном обитаем в верховьях.

— Верховые казаки, — смеётся Горкуша.

— Похоже, — соглашается донец с днепровцем.

В Токомаковку, обнесённую высокой надолбой, они въезжали поздно вечером. Кош уже спал. Ворота были открыты. Стражи не было видно, но не успели они пересечь линию ворот, как точно из-под земли появился караульщик.

— Кто такие? — послышался его грозный голос.

— Горкуша, — ответил днепровец.

Страж подошёл и, привстав на цыпочки, заглянул в лицо.

— И вправду атаман! — удивлённо воскликнул он.

Ночевали в атамановом курени, который стоял на майдане.

Утром, когда они ещё спали, к ним ввалились казаки. Узнав о приезде атамана, да ещё и посланца, они уже с утра готовы были устроить беседу. На что Андрей возразил:

— Вначале мне надобно встретиться с моими друзеками, а потом...

Митяя и Захара он нашёл за работой. Донцы с днепровцами строили курени. Рядом горой лежали колья, хворост, конские шкуры. Под огромными казанами дымились багатицы. Грели воду для замеса глины. По всему было видно, работа спорилась. Андрея заинтересовала одна новинка. Для забивки кольев днепровцы применяли простую, но хитрую вещь. Из трёх длинных шестов, связанных вверху, они установили треногу, подвесив к ней колесо с жёлобом. По нему скользила волосяная верёвка. На одном конце был подвешен огромный дубовый чурбан, на другом трое казаков поднимали его над колом, а потом бросали в свободное падение.

Донцы, увидев своего атамана, побросали работу и бросились к Андрею. Встречи на «чужой» земле всегда особая радость. Так было и здесь. Хоть и расстались они на пару дней, но им казалось, что не виделись месяц. Ну а под вечер... И только через несколько дней Андрею удалось увернуться от приглашений, чтобы сходить в церковь и оглядеть кош.

Что удивило Андрея: жизнь здесь кипела. Дымились кузни, клокотали казаны со смолой, травя народ запахом. Стучали топоры, лязгало железо, трещало дерево. Ржали кони, лаяли собаки. Кто ругался, кто просто кричал, а кто пел. Берег забит ладьями. Кто смолил, кто поклевал. Неопытный глаз и тот бы определил, что казаки к чему-то готовятся. Андрею стало ясно, что здесь, в стороне, эта подготовка останется в тайне. Он засучил рукава и встал в общий строй.

Прошло несколько дней, Андрей втянулся в работу, и она его радовала. Он опечалился, когда солнечным утром к нему подъехал Горкуша.

— Как дела? — крикнул он, не слезая с коня.

Андрей показал большой палец. Атаман кивнул, мол, рад и объявил:

— Завтра воскресенье. Будем биться на кулаке. Как, донцы?

Андрей посмотрел на Митяя с Захаром. Те с азартом заявили:

— Постоим за себя.

— Слышал? — спросил Андрей, глядя на Горкушу.

Тот кивнул и поинтересовался:

— Сколь у тя голов?

Андрей ответил и спросил:

— Кто судить, рядить будет?

Горкуша задумался, потом ответил:

— Один казак-днепровец, другой — донец и батюшка. Ладношко?

Андрей кивнул. Горкуша стегнул коня и ускакал.

— Митяй, — обратился он к другу, — собери наших.

После того как Андрей объявил о вызове, донцы загорелись жаждой боя. Началась даже похвальба:

— Мы им покажем!

Но жёсткий взгляд Андрея остановил похвальбу.

— Как я понял, — сказал он, — вы принимаете вызов.

Те загорланили:

— Принимаем!

— Хорошо, но глядите, чести донской не посрамите.

— Атаман! — послышался чей-то голос. — А ты с нами?

— Куды я без вас!

Донцы рассмеялись, довольные.

С утра майдан был в плотном кольце казаков. Ещё бы! Донцы будут биться с ними. Казаки приволокли повозку, взгромоздили на неё три сидельца. Выбранные казаки заняли места. Посредине — батюшка. Хоть не по чину ему это дело. Но у казаков свой подход, и батюшка не мог этого не учитывать. Да и он человек. Наверное, в душе ему это нравилось. Рослый, с окладистой бородой, он поднялся над казаками, держа рукой крест, который висел у него поверх сутаны. Он обвёл взглядом майдан, потом поочерёдно приготовившихся к бою донцов и днепровцев. И пробасил:

— Готовы?

— Готовы! — дружно ответили обе стороны.

— Сходитесь!

Медленно сближались казаки. Ряды ломаются. Вот первые удары. Кто-то сбит с ног. Кто-то вытирает кровавые сопли. Всё смешалось, словно в казане. Начали выползать из боя покалеченные. Но ни стона, ни жалобы. Кто снегом лечится, кто горилки просит. Но растёт ожесточение. Начинают выделяться бойцы, вокруг которых образовались группки бойцов. Одну из них ведёт Андрей. Недаром он старался, учась то у Алима, то у Курбата. Старые казаки знали, чему и как надо учить. Когда надо пускать в ход силу, когда ловкость и ум. Вот перед ним верзила-днепровец. От его ударов мало кто из донцов возвращался в строй. Он, как атаманова чайка, прокладывал путь к победе. Но стоп... Залитые яростью боя глаза днепровца не разбирали, кто перед ним. Ещё утром это был друзек, а сейчас — враг. Свистит его кулачище. Не увернись Андрей, ползать бы ему на коленях. Вроде вокруг битва затихла. Всем интересно: устоит атаман или нет. Зорко смотрит Андрей, пока бережёт силы. Но тот, уверенный в себе, точно озверевший бык, рвётся вперёд. Отступает Андрей. Поднимается рёв:

— Бей донца! Бей!

Поощрённый криками, днепровец забывает о своей защите. Наверное, ему представлялось, что ещё один удар, и враг будет повержен. Не торопись, казак!

Противник молод, ловок, да и силён. Но где там об этом думать! Мысль о другом: пусть видят его днепровцы, как он повергнет вражину, и вилюжить он не собирается.

Но всё мажет казак! И получил сильный удар в брюшину. У днепровца перехватило дыхание. Он на мгновение приостановился и заработал другой удар в челюсть. Голова пошла кругом. Но крепок днепровец, крепок! Другой бы свалился. А он стоит как скала. Скала-то скала, да подмытая. Посланец перешёл в наступление. Его молниеносные удары лишили днепровца возможности защищаться. Но нет! Собрав последние силы, с яростным криком бросился он на Андрея. Крепок ещё у него удар. Андрей едва устоял на ногах. Да и у него из глаз посыпались искры. Спасла молодость! Тряхнул он головой, всё встало на место. Но ослаб днепровец, ослаб. Дышит тяжело. Лицо залито кровью. «Бить его надо, бить!» — бьётся в голове Андрея. Нужен только момент. Видно, как изготовился для удара днепровский гигант. Его кулак рассекает воздух. Правда, нет уже в ударе днепровца той скорости, с которой он выбрасывал вначале руку. Андрей успевает увернуться и увидеть незащищённую челюсть. Все силы вложены в удар! Он оказался для днепровца роковым. Отброшенный на несколько шагов, он некоторое время удерживался на ногах. Но подломились ноги, и казак упал на колени.

Затихли днепровцы. Вдруг подскакивает Горкуша. У него лицо в крови, но глаза смотрят весело. Андрей по инерции и с ним готов биться. Да тот не дал ему этого сделать.

— Молодец, донец! — орёт он, обнимая. — Ты Савву завалил! Лучшего бойца!

Потом поворачивается к днепровцам:

— Ну, что, казаки, поздравим атамана!

Куда делась кипевшая в них ярость боя! Вверх полетели папахи. Обнявшись, казаки повалили в корчму. На Андрея днепровцы смотрели удивлённо-почтительным взглядом. Ещё бы! Уложил Савву! А вот и сам он лезет целоваться к Андрею. Как тут не выпить за дружбу? И опять не помнят атаманы, как добрались до куреня.

На другой день отпаивались холодным ирьяном. Под вечер к ним зашёл батюшка поздравить гостя с такой победой. Чувствовалось, что святой отец, не носи он крест, был бы кулачным бойцом. И, судя по его плечам, неплохим. Поговорили о том о сём. Угостили батюшку вином и гуляшом из глухаря, чем он был весьма доволен. Уходя, батюшка спросил у Горкуши, едет ли он в главный кош. Приближался Новый год, а с ним и выборы кошевого.

— Ух! — вырвалось у Горкуши, — совсем из головы вылетело. Завтра же надо ехать. Ты поедешь? — спросил он у Андрея.

Андрею очень интересно было посмотреть на этот обряд, и он согласно кивнул.

Наступил Новый год. Андрею почему-то не спалось. Переживал за нового друзека. Ещё дорогой тот высказал сомнение в избрании старого кошевого. А вместе с ним уходил и он, Горкуша, также судья, писарь, есаулы.

— Сам посуди, — говорил Горкуша Андрею, — за год его атаманства мы ни разу по-настоящему не ходили за зипунами. Перед выборами он сполашился, придумал поход в Африку. Ну скажи, кому такой атаман надобен?

И вот этот день настал. Всё же Андрей заметил, что как ни хорохорился дружок, а спрятать своего переживания он не мог. Андрей подошёл к его лежанке. Горкуша не то спал, не то просто лежал на боку, лицом к стене, притворяясь, что спит. Андрей осторожно сел на его ложе. Тот сразу повернулся.

— Не спится что-то, — сказал Андрей, объясняя своё появление.

— И мне тоже, — признался Горкуша, поднимаясь и усаживаясь рядом.

Андрей, глядя на него, сказал:

— Ты не сумничай, трошки поддадут, да и оставят.

Днепровец захохотал:

— С чего это ты взял, что я сумничаю?

И тут послышался звон литавры. Горкуша поднялся, потянулся. Зашевелились и в коше.

— Пора собираться, — сказал он, — скоро позовут.

Горкуша не ошибся. Политаврщик опять забил в литавру. Когда они вышли, казаки тонкой струйкой сходились на майдане.

— Я пойду к кошевому, — сказал Горкуша и направился к его кошу.

Оставшись один, Андрей не торопясь побрёл дальше. Он остановился, когда понял, что отсюда будет лучше смотреть.

Послышались три удара в литавру. Вышли из курени: кошевой с палицей, наказной, судья с войсковой печатью в кисе, писарь с чернильницей, есаул с малой палицей. Все они прошли на середину, сняли папахи и поклонились на четыре стороны. После этого кошевой прокашлялся и заговорил:

— Ныне, молодцы, у нас Новый год, по древнему нашему обычаю, раздел рекам и урочищам учинять надобно.

— Правильно гутаришь!

— Давай, делить будем! — заорали казаки.

— Пущай батьки подходют! — кричит кошевой.

Куренные выходят из толпы и степенно, не торопясь, подходят к писарю. У него в большом гамане лежат жребии. Делят реки. Затем урочища.

После этого наступил для кошевого самый щекотливый момент. Ему опять надо обращаться к кругу.

— Казаки молодцы! — он старается говорить бодро, уверенно. — Новый год настал, — повторил он, — ныне, може быть, будем нового старшину выбирать? — он смотрит на казачество. — А нас, старых, — он показывает на свою группу, — низвергать, по вашим обычаям?

Круг молчит. Не находится храбрец сказать слово. Но это молчание уже о многом говорит. Кошевой понимает, что сейчас его низвергнут.

Наконец круг зашевелился. Вразвалку вышел рослый казак. На кошевого он не смотрит. На нём потёртый лоснящийся, да вдобавок с дырками, суконник.

— Браты казаки! — голос громкий, сильный, — до чего довёл нас кошевой? Смотрите, как мы пообтерхались! — он трясёт бортами своей одежонки. — Пущай ложить булаву! — и он резко взмахнул рукой, как бы обрубая кошевому путь.

— Ложь, ложь! — закричал круг.

Всё. Приговор сделан. Хорошо, что ещё живым отпускают. Кошевой снимает папаху, подходит к знамени, кладёт её около него, а на папаху — своё кошевье. Потом кланяется на четыре стороны и говорит:

— Казаки-друзеки! Я благодарен вам, что терпели меня, хорошо служили. И пусть наша покровительница Пресвятая Богородица всегда помогает вам. Да храни вас бог!

И он ушёл в курень. А за ним и его группа. Андрей с сожалением посмотрел на удалявшегося друга. Тот, словно почувствовав чужой взгляд, оглянулся. Глаза их встретились. Горкуша отвернулся, как показалось дончаку, сгорбился и заторопился вслед за бывшим кошевым.

А на майдане начинался самый ответственный момент: выбор нового кошевого. Майдан нельзя узнать. Он превратился из сплошной людской массы в группки, где с жаром обсуждали нового преемника. Площадь волновалась всё сильнее и сильнее. Она напоминала волнующееся море. В этом гуле Андрей улавливал голоса:

— Синеока! — слышится на одной стороне.

— Плата! — кричат другие.

— К бесу Синеока! Плата!

— Синеока!

Образовалось две стены. Замелькали кулаки, засверкали сабли.

И вдруг этот рёв, эту бурю пронзил чей-то крик:

— Вельможная громада!

Рёв стих. Закрутились головы.

— Послушайте меня, бывалого казака!

— Слушаем, бывалый.

— Что, хлопцы, краше? Лапти киевские или чёботы-сафьянцы?

— Чёботы! — орёт толпа.

— А какая вера? Христианская, басурманская?

— Турецкая! — гогочет казачество.

— А неволя какая, хлопцы? — всё допытывается бывалый.

— Турецкая, батьку! — смех сотрясает майдан.

— А кто в турецкой неволе?

— Да казаки ж, батьку!

— А для чего тогда у нас чайки?

— Чайки у нас на татарву да на туретчину.

— Так чё стоим, хлопцы?

— Веди нас, батьку!

Вверх летят шапки. Бывалый может взять булаву. Но он наотрез отказался.

— Не, хлопцы! Выбирайте другого! Не хочу быть атаманом! Хочу быть простым казаком.

На середину майдана выскочили сразу несколько казаков.

— Браты! — орут они. — Чего смотрим! В мешок гада, да в воду!

— Бери булаву! Или...

Рядом стоявшие казаки выталкивают его к знамени, где лежит кошевье. Все смотрят на него. Казак немолод. Лицо в шрамах, что говорит о его боевой жизни, широк в плечах, грудаст, силушку небо у него ещё не отняло. Он поднимает булаву. И тут начинается.

— Это ты сам морду свою изувечил, чтоб боевым казаться?

— Это ты казацкую саблю на скляницу променял?

А тут кто-то подскочил со словами:

— Помни, кто дал тебе эту власть, — бьёт его по шее, — мы те дали эту власть, мы можем её и забрать!

Выдержав эти оскорбления и видя, что толпа как-то присмирела, он начал говорить:

— Я принял войсковой клейнод, потому что на это воля божья! — он поднимает глаза кверху и крестится, а потом кланяется на все четыре стороны со словами: — благодарствую!

Опять туча шапок летит в воздух. Только их поймали, слышится чей-то визгливый голос:

— На «могилу» батьку, на «могилу» нового кошевого!

И тут пошло:

— Возы давайте! Землю на «могилу» копайте!

Оказывается, возы готовы. Знали, видать, казаки, что понадобятся. Заранее приготовили. Их выкатывают на середину, опрокидывают вверх колёсами.

— Пущай так до горы ногами Орду ставит.

Вышли несколько казаков и стали саблями копать землю. Носили её в шапках и бросали на возы, при этом приговаривали:

— Пускай будет высока «могила», чтоб с ветром говорила.

Со всех сторон кричат:

— Сыпьте, сыпьте! Пусть растёт казацкая слава.

«Могила» готова. Казаки вытряхивают остатки земли из шапок, надевают их и начинают ногами землю утрамбовывать. Затем выходят на круг. Обращаются к новому атаману:

— Иди, батьку, закон брать!

Подходят ещё несколько казаков.

— Здоров був, новый батьку! Дай тебе. Боже, лебединый век и журавлиный крик!

Он кланяется им. Те продолжают:

— Чтоб тебя было видно, коли с ворогом будем биться!

Тем временем кухари в куренях подметали мусор и складывали его в большую плетёную корзину. Затем они взяли её и понесли на майдан. Увидев стоявшего нового атамана, подходят к нему и высыпают мусор ему на голову, приговаривая:

— На счастье, на здоровье, на нового батьку! Дай тебе, Боже, журавлиный крик да лебединый век!

Площадь орёт:

— На счастье, на здоровье, на нового батьку!

Казаки подскакивают к новому атаману, мажут его лицо грязью, обсыпают вновь мусором, дёргают за чуб.

— Чтоб не гордовался над нашим братом казаком.

— Чтоб был добр!

— Чтоб вот так бил врагов, как мы тя бьём!

На этом посвящение заканчивается. Атаман идёт к себе переодеваться и выходит к казакам с булавой в руках. Теперь он — власть. Все смолкают.

Иван Данилович возвращался из затянувшейся поездки в приподнятом настроении. Ещё бы! Везде, где бы он ни побывал, а объехал он всю Восточную Русь, добрался даже до отдалённого Галича, его принимали достойно, как и подобает принимать великого князя. Встречали на главных площадях князья, бояре, священники. Не говоря уже о народе, который везде набивался битком. Князья преподносили ему хлеб-соль, бояре кланялись, а народ вопил:

— Калита! Калита!

И приходилось ему каждый раз радовать их своим мешком.

Теперь он возвращался к себе, в дорогую его сердцу Московию. Он видел, как налаживались дела у людей от спокойной, уверенной жизни. Однако самому ему нездоровилось. Раньше он не знал усталости, не испытывал никакой неуверенности, всегда был бодр, неутомим, но в последнее время чувствовал себя не очень хорошо. Появлялась усталость, порой даже изнеможение. В былые годы он мог днями и ночами не покидать седло, а теперь не выдерживал длительных поездок верхом. Как-то проговорился об этом пронырливому Ковере. Тот «накрутил на ус» эту исповедь князя. Не прошло и полгода, как он приехал к князю в прекрасной немецкой карете. Переставив на сани, её можно было использовать и зимой. А для этого немецкие умельцы соорудили железную печурку, где два-три поленца нагоняли такого жара, что хоть скидывай одежонку. Широкое сиденье позволяло и прикорнуть, сделав дорогу неутомительной. Теперь князь и представить себе не мог, как бы он обходился без неё. Купца Иван Данилович достойно наградил, велев Миняю отсчитать двести рублей. Услышав эту сумму, вылупленные глаза Миняя вылупились ещё сильнее. Князь даже напугался: «Не вывалились бы они совсем». Не выдержал, сказал:

— Тебе, Миняй, что, жалко моих денег?

Тот ничего не ответил, только почесал орлиный нос. А князь был доволен. И чем больше он в ней ездил, тем больше ему это нравилось. Особенно он оценил достоинство кареты во время этой последней, такой долгой поездки.

Тряска часто укладывала его на боковую или заставляла «клевать носом». И вот во время очередной дремоты в окошко неожиданно раздался голос воеводы Фёдора Акинфовича:

— Великий князь! Впереди появился чей-то вооружённый отряд!

Князь открыл и протёр глаза, потом повернулся к окну:

— Пошли кого-нибудь, пусть узнает.

Князь хорошо понимал, что бояться ему нечего. Сопровождавшая его дружина выглядела не только красиво в новом одеянии, но и весьма внушительно. Это был один из весомых аргументов силы и мощи московского князя.

Вернувшийся воин доложил воеводе, а тот князю:

— Едет княгиня тверская в Кострому на могилу недавно преставившейся сестры.

Услышав два магических слова «княгиня тверская», князь весь преобразился.

— Крикни Ваньку! — приказал он воеводе.

Тотчас дверь кареты открылась и просунулась голова с русыми, постриженными под горшок, волосами. Юный голос спросил:

— Чего изволите, князь?

— Быстро мою одежду!

Стоял июль месяц, сенокосная пора. Но в этих местах коса ещё не касалась набравшей силу травы. Поэтому она, разбавленная цветами, благоухала до опьянения. Князь переоделся в лучший свой наряд.

— Они тоже остановились! — доложил воевода.

Князь приказал двигаться дальше.

И вот кареты поравнялись. Из каждой с любопытством и внутренней тревогой смотрели глаза. Одни увидели знакомые до боли козлиную бородку, некогда темно русые, ныне поседевшие и не такие кудрявые волосы, длинный правильный нос, разметавшиеся в разные стороны брови. И глаза — умные, всё понимающие. Но главное — в них явно отражалось душевное состояние человека. Другие увидели прекрасное, доброе, немного поблекшее, но не потерявшее прежней неотразимой привлекательности лицо. И её таза, нет, — глазищи. В них и радость неожиданной встречи, и боязнь неизвестности, и гложущая печаль.

— Анастасия! Какая неожиданная встреча! — воскликнул князь, по-юношески легко выпрыгивая из кареты.

— Князь, ты?! — в голосе удивление и радость встречи.

— Я, я! Анастасия! Не хочешь ли покинуть карету? Смотри, какая кругом красота!

Без всякого жеманства она протянула руку.

И он опять ощутил её нежную, шелковистую кожу. И опять что-то пронзило его тело.

— Воевода, — она пальчиком подозвала верного служителя, — пусть поищут, — она посмотрела в сторону дружины, — водоём и искупаются.

Когда они удалились, Анастасия посмотрела на князя таким выразительным взглядом, что он смутился, точно безусый юноша. Что она этим хотела сказать, князь не понял. Потом он долго обдумывал этот момент, но ответа так и не находил. Князь не отпускал её руки, пока они не вышли на поляну, расцветшую, как заморский ковёр.

— Божий храм! — восхитилась княгиня.

— Хороша наша земля! — подтвердил князь. — Вот и люблю её беззаветно.

— А молодую жену? — проговорив, она не повернулась к князю, делая вид, что спросила просто так. — Я слышала, что князь сыграл свадьбу.

— Сыграл, — обыденным голосом ответил князь.

У княгини на лице неожиданно заиграл румянец. «Что-то она разволновалась», — подумал он, и ему от этой догадки стало приятно на душе.

— Как твой сын? — спросил Иван Данилович.

Она поняла, что ему не хочется говорить о личном. «Наверное, не очень удачная женитьба», — подумала она с внутренним удовлетворением.

— Сын? Уж просится у отца, — это слово она произнесла с ударением, — чтобы взял его на охоту.

— Как бежит время! Ведь помню, кажется, совсем недавно ты мне говорила, что у тебя родился сын. И на тебе, уже просится на охоту.

— Да, — вздохнула она тягостно, — время летит быстро.

Князь уловил в её голосе нотки печали. И он задал ей вопрос, который потом сам не раз вспоминал:

— Что за горесть в твоих словах? Радоваться дитю надобно.

— Это тебе, князь, можно радоваться, а нам... — она опять тяжело вздохнула.

— Что так? — он почувствовал, что какой-то дамоклов меч висит над её семейством.

— Что... — на её тазах появились слёзы. Она отвернулась.

Князь всем своим существом почувствовал, как дорога ему эта женщина, и он не мог выдержать её слёз.

— Скажи мне, Анастасия, и я, может быть, смогу помочь.

Она повернулась к нему.

— Иван Данилович, дорогой, — этого слова она ему никогда не говорила, ради него он готов был для неё сделать невыполнимое, — сколько же можно мне помогать?

— Столько, сколько смогу! — произнёс он с юношеским задором. — В чём дело?

Она снова вздохнула. И он понял, что внутри неё идёт борьба: говорить или нет. Он ласково взял её руки и прижал к своему сердцу.

— Ты слышишь, как оно бьётся? А это потому, что оно не хочет, чтобы твоё прекрасное лицо омрачали слёзы горести! Говори.

— Александр не имеет прав на Псков. Что он оставит детям?

Князь понял всё. И ему вспомнились эпизоды борьбы после того, как он помог ему вернуться в Псков. И вот теперь... Тверь. Сейчас он живёт спокойно. Константин не замышляет против него подлость. А Александр?

— Милая, я могу помочь, но ведь он...

— Если он что-либо задумает, ты будешь знать. Но прошу, умоляю, ради моих детей, помоги!

Князь посмотрел на её мокрое от слёз лицо и промолвил:

— Хорошо! Я дам тебе знать, когда ему можно будет ехать к хану. Встретившись с ним, пусть скажет, что делал ему много зла, а сейчас готов умереть, а если он дарует жизнь... дальше сам поймёт.

Она подошла к нему и, обняв за плечи, поцеловала в губы, повернулась и, не оглядываясь, пошла к карете.

Князь вдруг быстро начал рвать цветы, догнал её и, положив ворох перед её ногами, сказал:

— А венок?

Княгиня послушно опустилась на траву и быстро стала его плести. Когда венок был готов, Анастасия возложила ему на голову, сказав:

— Ты как древний победитель! — и, отступив, полюбовалась преображённым князем.

— Какой я победитель! — снимая его, он не то спросил, не то опровергал её слова.

— Победитель... победитель женского сердца. Разве этого мало?

И она торопливо спряталась в карете.

— Поехали! — послышался её надрывный голос.

Никто не заметил прихода весны. Долго днепровцы обмывали нового атамана. Не успели остыть, как пришёл донецкий полк. Днепровцам пришлось выворачивать карманы. Неизвестно, сколько бы ещё длилось это угощение, если бы не строгий окрик нового атамана:

— Думаете ли вы, друзеки-казаки, в поход идти? Лед-то на Днепре прошёл.

— Думаем, батьку, думаем!

И взялись казаки за дело. Застучали топоры, загремели кувалды. Запылали багатицы, пошёл запах смолы.

Наступило время, когда казак надевает походную одежонку: шаровары, бешмет, чекмень, шапку. Грузит сушёное мясо, рыбу, сухари, водку да воду. Идёт последняя проверка якорей, весел, верёвок. Откуда-то появились бабы. Они молчат, украдкой вытирая слёзы. Вдали появляется атаман в сопровождении есаулов, батек. Казаки разбегаются к чайкам. Подходит атаман. Зорко оглядывает берег. Он поднимает булаву. На атаманской чайке взвивается хоругвь. Папахи сброшены, начинается молитва. Молебен закончен, казаки крестятся, надевают шапки и выталкивают чайки на воду. Атаман поворачивается к берегу:

— Прощай, кош-мати, да хранит тебя Пресвятая Богородица!

Смотрит налево и направо, на челны и со словами:

— Пусть будет, что будет. А будет, что Бог даст! С Богом! — даёт команду в путь.

Берег взрывается криками, рёвом. Да и на челнах не молчат. Какая-то баба орёт:

— Мойво Петра берегите!

А Петро с чайки:

— Сафон, коня мойво береги!

Чайки заскользили бесшумно. Больше не слышно голосов. Не поют и песен.

Каждый думает про себя, а что бог готовит ему? Суждено или нет увидеть вновь ему эту землю?

Вот и первый ночлег Чайки забиваются глубоко в плавни. Выставлены посты. Им особо тяжело, хотя и тем, кто остался в чайках, не легче. Костра не разведи, слово не скажи. Да и шевелиться особенно нельзя. И приходится терпеть разную тварь. А на берегу попробуй задреми. Не дай бог, атаман или кто-то другой проверит и обнаружит. Всё, прощайся казак с жизнью. Только слышно порой, как кричит на берегу дергач. Но это не дергач, то казак извещает, что у него всё тихо.

А Днепр в это время особенно могуч. Быстро катятся его грязно-серые волны, легко унося чайки. Тают в пелене тумана заросшие обрывистые берега. Пока не видно круглых татарских голов. Бог даст, пронесёт.

Приближение моря казаки почувствовали по трудно уловимой солоноватости воздуха. И вот чайки вырываются на простор. Только слева еле видна узкая полоска земли. Это — Крым. А всё остальное — безбрежное море. Оно пугает молодых казаков. Но они, поглядывая на тех, кто не впервые пересекает его, стараются не выдавать своего волнения.

Хоть Андрей был «обветрен» морем, но всё равно сердце сжимается: «Боже, спаси!» Но море пока спокойное. Лёгкий ветерок приносит прохладу. Такие же лёгкие волны режут остроносые чайки, слегка их покачивая.

Проходит день, другой... Кажется, жизнь здесь остановилась и ничего другого она преподнести не может.

Всё бы ничего, да что-то старые, бывалые казаки заволновались, подозрительно посматривая на небо. Невесть откуда появлялись облака. Усиливался ветерок, прибавлялась волна. Тревожно закричали чайки, спешно куда-то улетая. Даже новичок понимал, что что-то надвигалось.

С кошевой чайки казак подал сигнал: «Проверить крепление груза». Батьки ещё раз досматривают крепёж. Кое-где поправляют. А ветер всё крепчал, нагоняя на небо марь. Ну, держись, казак! Волны потяжелели. Удары их стали хлеще. Бросают сильнее. И вот уж казацкие чайки то взбирались на гребень, то летели вниз, точно в бездну.

Настала пора, когда волны добрались до самих казаков: мочат шаровары, ласкают усы, а порой накрывают их с головой. Тут уж бросай весло, сдирай папахи да черпай быстро воду, чтобы не пойти на дно. И держись, казак, чтоб не смыло тебя за борт. Строй похода нарушился. Волны растаскивали челны с завидной лёгкостью. Стали доноситься отчаянные крики.

Пока на чайке Андрея вроде всё держалось. Но... это пока. Мало опытных казаков. Зорко посматривал атаман, успевая со всеми черпать воду. Держись, казак, крепче ногами за сиделец. Но вдруг кому-то понадобилось приподняться. Что ты сделал, казак? Волна, точно хищник, подкарауливающий жертву, напала на него, подхватила и понесла в свои объятия. Бог мой! Да это же Захар!

Не успел никто опомниться, как атаман, сбросив одежду, сверкнул белым жилистым телом.

— Атаман! Куда ты?

Несколько взмахов, и Андрей около барахтающегося Захара. Схватив казака за волосы, он с усилием потащил его к плясавшему челну.

— Принимай, казаки!

Они хватают парня за протянутые руки. Но что с атаманом? Куда он делся? И тут все увидели, что на его месте пляшет обломок чьей-то мачты!

— Атаман!!! — несётся над бушующим морем.

Но не слышно, не видно его. Тут ведь недолго и всем погибнуть. Казаки схватились за вёсла.

Удар пришёлся по голове. Последний миг, который Андрей помнил, это когда Захара втягивали в чайку. Очередная волна, обрушившаяся на казака, привела его в чувство. Вынырнув, он лихорадочно искал своих. «Но где, где лодия? Не видать! Не уж... бросили? Или...» Напрягая силы, атаман боролся с волной. И вдруг его рука ударилась обо что-то твёрдое. Забывая про боль, он обхватил какой-то обломок, похожий на бревно. Не он ли грохнул его по голове? Всё может быть. Обняв обломок, Андрей прижался к нему грудью.

— Помоги, Пресвятая Богородица! — шептали его губы.

Обломок хорошо держал казака на воде. Когда накрывала волна, он, пытаясь вырваться из её крепких объятий, как поплавок, с усилием тянул ношу наверх. Андрей готов был целовать обломок.

Но всё на земле имеет начало и конец. Кончилась и буря. Море утихло и легко покачивало казака на волне. «Куда плыть? Где берег?» — волновался Андрей. Небо очистилось. На нём как ни в чём не бывало сверкали звёзды. Серп луны, прокладывая по спокойной глади серебряную дорожку, с интересом поглядывал с высоты.

— Будь что будет, а будет, что Бог даст! — прошептал Андрей, поглаживая своего спасителя.

Он надеялся, что казаки его не бросят, а будут искать. Но проходил день, второй... Без еды, без воды Андрей чувствовал, что теряет силы. Всё чаще и чаще ему приходило на память его детство. Праздники с обильной едой...

Уже какой день после отъезда Андрея его Дружбан как неприкаянный слонялся по кошу. Его вид говорил, что кобель сильно переживает разлуку с хозяином.

Проходя мимо этого куреня, атаман каждый раз видел пса. Тот напоминал ему об Андрее. Вроде недолго он с ним общался, а вот не стало казака, так словно чего-то важного он лишился.

Поход днепровцев заставил задуматься и Семёна. Не пора ли и ему организовать новый поход за зипунами? Сорока на хвосте принесла весть, что у сябров сменился атаман. Обвинили его в бездействии. Чего доброго, и у него могут подняться казаки. Собрал старшину и подбросил им задумку. На этот раз он решил организовать поход на присмиревших ногайских татар.

— Награбили добра, — говорил он, — вот и ленятся двигаться. Мы их заставим!

Малая рада одобрила и с этим вышла к казакам. Никто не стал и обсуждать.

Стоило атаману высказать свою идею, как шапки полетели вверх. Атаман с выходом не тянул, и скоро, к радости казаков, они выступили.

Хан Темир, умный и хитрый, был взбешён, когда его тысяцкие пожаловались ему, что казаки крепко-накрепко закрыли им дорогу на Русь. Его троюродный дядя хан Узбек был болен, и он решил воспользоваться этим и наказать казаков. Оставшийся за Узбека старший сын Инсанбек был вялым, безвольным человеком. Это развязывало хану Темиру руки. Он хорошо понимал, что нападение на тех, кто стережёт границы Рязанского княжества, особенно ничего не даст.

— Надо уничтожить логовище, чтобы у них не было возможности посылать новых казаков, — говорил он своим приближённым.

И стал готовить войско.

Перед очередным выступлением, как обычно, атаман выслал казаков поглядеть.

не прячется ли где вражина. Хитрец Темир, поведя на донцов войско, решил напасть на них не с востока, как обычно делали до него, а с юга, сказав себе: «Пусть думают на ногайцев». Мысль эта ему показалась очень удачной: «Даже если не всё получится и те соберутся с силами, пусть мстят не нам».

Татарин вёл войско не сломя голову. Он тоже выслал разъезд, который оказался зорче казаков. Их заметили. Скрытно вернувшись к хану, они доложили ему об увиденном. Темир прикусил губу:

— Их не трогать, — приказал он, — а нам подальше убраться. Пусть думают, что степь пуста!

Темир догадался, что казачий разъезд здесь не зря. За ним идёт войско. И, судя по всему, они идут на ногайцев. В другой раз хан увёл бы войско, но не в этот. Разбив казаков здесь, он легко добьёт их там. Душа его возликовала: «Враг сам идёт в мои руки. И я их достойно встречу!» По радостному лицу хана темники поняли: он хочет приготовить казакам ловушку! И не ошиблись. Хан приказал войскам спрятаться по изволокам, падинам. И даже в мезге. А на пути казаков быстро возвели стойбище.

И вот очередной казачий разъезд неожиданно наткнулся на татарскую стоянку. После зимы степь только начала оживать. Изумрудом покрывалась земля, а воздух наполнился нескончаемыми птичьими трелями. Легко бежали застоявшиеся кони. Седоки, радуясь нежным солнечным лучам, подставляли им полуголые тела. На лицах — радость от такого дня и беспечность от уверенности, что они здесь одни. Эх, казак, ты же в степи! А в ней хозяин степной человек, который не хуже тебя: и терпелив, и вынослив, да и схорониться может — мимо проедешь и не заметишь. Да куда там! Хочется ли об этом думать! Смотри, какое радостное, доброе солнышко!

В степи, по всей видимости, никого не ждут. Уж больно мирно выглядит она. Дымят костры, рядом пасутся табуны. И недосуг им, что на далёком кургане татарский хан с тургаудами поджидают их, казаков. Зоркие, хоть и узкие глаза хана хорошо видят, как казаки втягиваются в его ловушку. Придерживает хан нетерпеливую лошадь, с улыбкой поглаживая её шею, а сам думает: «Ну, входите, входите!»

Но осторожен атаман казаков. Дозоры выслал на ближайшие холмы. Но не увидели те противника. Всё предусмотрел хан, только одного он не мог предвидеть. Увязался с казаками Дружбан. Как ни пытались его вернуть, ничего не помогало.

На четвёртый день пути псина вдруг повела себя неспокойно. Дружбан часто останавливался, словно к чему-то прислушиваясь. Неслышно тянул воздух широкими ноздрями.

— Никак что-то чует псина! — стали замечать казаки.

— Да что мотет быть! Разъезды-то ничего не видели, — говаривали другие.

И вдруг пёс сорвался, точно его ужалила оса.

— Куды это ён? — послышались голоса.

— Да сучку почуял!

Сучкой этой оказался... татарин, которого, перекусив шею, волок пёс. Атаман вмиг сообразил, что к чему.

— Казаки! — заорал он, — в обло!

Произошло замешательство. Казаки пялятся по сторонам:

— Степь пустынна. чё его с атаманом?

А он орёт:

— Мать вашу! В обло!

Начался перестрой. И тут засвистели безжалостные татарские стрелы. Казаки попадали на землю, прячась за коней. Атаман закрутил головой. Ему пришла мысль. Но кому сказать? «Эх, жаль, что отпустил Андрея!» — сожалел он. Тут под руку попался Хист. Атаман дал ему сигнал, чтобы подкрался ближе. Этот ловкач в момент оказался рядом.

— Бери пару полков и скачи назад. Татарин за тобой не погонится. Он не готов к скачке. Да и подумает, что ты струсил. Обойдёшь и надесно. Когда солнце подойдёт к тому кургану, — он показал на далёкий холм, — пойдём на слом. Смотри, не напутляй!

— Не, — ответил Хист и по-змеиному пополз к казакам.

Хан, увидев, как улепётывает часть казаков, приказал их не преследовать, чтобы этих не упустить. Темир был доволен тем, что большая часть отряда осталась. И он решил, уничтожив их, добраться и до остальных.

Трижды татары ходили в атаку. Пешие они гораздо слабее, чем на юрких коняшках. Казаки легко отбивали их атаки. Поняв это, хан приказал седлать коней. Атаман видел, как перестраивалось татарское войско. Это уже попахивало опасностью. Но и солнце всё ближе и ближе приближалось к заветному кургану. И вот оно повисло над ним. Вот-вот он услышит казацкое «ура» и сам пойдёт на слом.

— Готовсь, казаки! — несётся его команда.

Но что это? Нет Хиста, нет казаков! «Уж не отпадчина ли это?» — проносится в голове атамана. Эх, в какой раз он вспоминает Андрея.

Видно, как на соседних возвышенностях собираются конники. Татары готовятся к атаке. Сейчас в самый раз ударить им с тыла. Но нет Хиста. Горе!

— Казаки! — поднялся атаман, — силы наши неравны! Хист с полками где-то затерялся. Нам надеяться не на что. Я здесь остаюсь и задержу их. Кто со мной? Остальным — в кош. Татары пойдут туда! Не губить же нам казацкое дело!

С ним захотели остаться все. Но он, отобрав две сотни, остальным приказал уходить.

И горстка людей пошла на слом против тысяч. Рубка завязалась отчаянная. Даже татары, у которых очерствели сердца за долгие годы беспрерывных битв, и то содрогнулись от решительных действий этих казаков. Дважды они обращали татар в бегство. Взбешённый хан бросал против них всё новые и новые силы. Но казаки срывали все его намерения. Теперь уж не до погони. С этими бы справиться. Рубка продолжалась. Навалена гора татарских тел. Но и казацкий отряд таял на глазах. Уже с десяток человек бились рядом с атаманом. Пал ещё один, ещё... И вот он один! И вдруг атаман услышал долгожданное казацкое: «Ура!» Он увидел в последний миг, как дрогнули и побежали татары. Падая, с его губ сорвалось: — Отладчик!

Его услышали. Услышал раненый казак. Услышал и... потерял сознание.

— Земля! — понеслось от чайки к чайке.

По этому случаю старшину собрали на атамановой ладье. Нужно было провести круг. Место Андрею досталось вдали от кошевого. Тот это заметил и сказал:

— Иди ближе! — затем обратился к рядом сидевшему казаку. — Есаул, уступи место.

Есаул послушно встал и пересел на место Андрея.

— Друзеки! — проговорил кошевой, — перед нами земля. Я понимаю, что казак соскучился по суше. Но... чужой край. Давай думу думать, как поступить.

— Чё думать, кошевой! Поступим, как поступали наши батьки и деды.

— Я чё-то не помню, чтоб они соды хаживали, — кошевой поправил саблю, лежавшую на коленях, — знаю, бывали в Синопе, Трапезуйте, добирались до Царьграда. А чтоб сюды... ни.

— Кака разница. Вышли и пошли вой на вой, — не сдаётся тот же голос.

Кошевой усмехнулся:

— На кого и куды?

Тот опять посмотрел на соседей. Один из них дёрнул его за рукав:

— Садись!

— Казаки! чё воды в рот набрали?

— Дык разведать надобедь, — предложил жилистый батька, надвигая папаху на глаза.

— Надобедь, — соглашается кошевой и спросил: — Кто пойдёть? У вас есть, кто язык енный знаить?

Батьки поглядели друг на друга, пожали плечами.

Кошевой не вытерпел:

— Я не доглядел, виноват. Но а вы-то чё? Почти год перед етим готовились.

Опустили батьки головы. Поднялся Андрей.

— Друзеки-казаки! — он поклонился, — дозвольте слово молвить. Нам надоть отойти, чтоб с берегу не видели нас.

Батьки закивали.

— Мне подберём лохуны, — продолжил Андрей, — ночью высадите на берег, я всё разузнаю и ночью подам сигнал, зажгу багатицу, меня заберёте.

— Язык-то знашь? — спросил кошевой и тепло посмотрел на него.

Андрей в ответ только кивнул.

Гребцов на чайку подобрали таких, кто умел неслышно работать веслом. Андрею из-за его роста еле-еле подобрали одежонку. В гаман насыпали деньгу. Андрей заткнул его за широкий пояс. Воткнул туда и нож. И чайка понеслась к суше. Приблизившись к берегу, Андрей поднял руку. Гребцы осушили вёсла и стали тщательно всматриваться в темноту. Не заметив ничего подозрительного, Андрей махнул: мол, давай к берегу!

Острый нос зашуршал о песок. Все выскочили из ладьи и, рассыпавшись по берегу, прилегли, ещё раз тщательно всё оглядывая. Но берег был пустынен, ничего подозрительного не было видно.

— Ну, с Богом! — сказал один из гребцов.

Они обнялись. Гребцы вернулись на ладью, а Андрей пошёл от берега. Сбросив затёртую суму, он достал из неё подстилку и лёг под каким-то кустом.

В темноте Андрей с трудом мог разглядеть землю, но она показалась ему ничем не отличимой от родной. А вот воздух сильно отличался. Несмотря на ночь, Андрей словно попал в неостывшую печь. Такая была жара. И всё же, растянувшись на земле, он почувствовал такое неописуемое счастье, что ему захотелось даже вскочить и закричать во всю мощь своих лёгких:

— Какое счастье иметь землю под ногами!

Но сдержался. Всё же многодневная усталость брала своё.

Проснулся Андрей, когда наступил день. И вдруг пришло воспоминание, когда его на берегу окружили всадники. Он приоткрыл глаза. Перед ним никого не было видно. Привстав, огляделся кругом. Вдали увидел каменистую гряду, а рядом шествовал какой-то обоз.

Повозки выглядели странно. У них были большие колеса и тащили их как будто быки. Повозки были загружены доверху, и он понял, что они направляются в какой-то город. И Андрей решил идти за ними следом.

— Пресвятая Богородица, не оставляй меня своей милостью! — перекрестившись, он поднял суму, засунул туда подстилку и зашагал по дороге вслед за обозом. Почувствовав голод, достал кусок вяленого мяса, сухарь. На ходу поглотав их и запив глотком воды, он зашагал бодрее. Он был счастлив от пребывания на земле.

Через какое-то время обоз остановился. Люди разожгли костёр и что-то начали готовить. Ему пришлось их ждать. Андрей сел у дороги, снял чувяки. В них было тяжело идти. Сильно потели ноги. Он встал и сделал несколько шагов. Земля была горячей. Но, пообвыкну в, понял, что идти так гораздо легче.

И вот караван поднялся и двинулся в путь. Как завидовал он погоняльщикам, сидевшим наверху. Неожиданно обоз остановился. Люди спрыгнули с повозок и, что-то громко обсуждая, собрались вокруг одной из них. Андрей решил этим воспользоваться и подошёл к ним. Оказалось, что погонщик уснул, и колесо свалилось с оси у этой повозки. Чтобы его надеть, надо было разгрузить повозку. Видать, браться за эту работу мужчинам не очень хотелось. Каждый из них подходил к повозке, пытался поднять, но не мог даже оторвать от земли. Андрей, видя их возню, подошёл поближе, поплевал на руки и поднял её. Те остолбенели.

— Эй, — крикнул он по-турецки, — одевайте!

Погоняльщики схватились и быстро надели колесо. Так они подружились.

На следующий день они прибыли в город. Погоняльщики довезли Андрея до рынка, где он якобы должен был искать своих, от которых отстал. При расставании старший караванщик сказал Андрею:

— Не найдёшь, приходи к нам. Место найдётся, — и показал дом, где они остановятся.

Андрей вошёл на рынок. Его удивлению не было предела. Такого разнообразия продуктов ему не приходилось видеть. Многое он видел в первый раз.

Кончились продукты, пошли разные изделия и товары. О господи! Чего только здесь нет! Вот ряд с золотыми украшениями. Забрать — на всех хватит. Пройдя этот ряд, почувствовал запах конюшни. Оказывается, он попал на конский базар. До казачества Андрей не умел ценить коня. А вот они научили. Да, ничего не скажешь! Отменные тут кони! Вот красавец! Тонконогий, с небольшой головой и умными глазами. А масть! Ветер, не конь. Не удержался казак, подошёл.

— Сколько стоит? — спросил Андрей, похлопывая конягу по гибкой спине.

Хозяин покосился на не очень богато одетого турка и ответил:

— Тысяча акче! Будешь брать, уступлю.

— Ладно, скажу хозяину, — ответил Андрей.

Тот презрительно на него покосился, но ничего не сказал.

Всё было здесь так интересно, что не хотелось уходить. Но Андрей не забывал и о своём долге. Он решил осмотреть крепостные сооружения, узнать, где темница. «Рабы могут помочь. А если есть христиане, помогут освободить», — подумал он. Восточную часть крепостной стены он видел, въезжали с другой стороны. Заметил, что ворота окованы железом, не враз поддадутся. «А как со стороны моря? Расспрашивать нельзя, вызову подозрение. И так хорошо, что принимают за турка», — думал он.

И со стороны моря крепость оказалась неприступной. Высокая стена, много стражи. Да и ворота такие же крепкие, как и восточные. Выглянув за ворота, увидел, что земля застроена лачугами. Они были крыты какими-то высохшими растениями.

«Гореть будут, как снопы», — подумал он, познав казацкий приём. Потом пошёл в сторону моря, которое плескалось в полуверсте от рынка.

Возвращался казак, когда стемнело. Андрей заметил, что здесь ночь наступает гораздо быстрее. Он ускорил шаг, чтобы засветло попасть в приглашённый дом. Когда Андрей вошёл, все погонщики успели устроиться и готовились ко сну.

— Эй, — раздался чей-то голос.

Андрей посмотрел в ту сторону. Поднялась жилистая рука. Он подошёл и увидел: это был погонщик, у которого в повозке спало колесо.

— Ложись! — и он раскатал подстилку, лежавшую рядом. — А я знал, что ты придёшь, — сказал он и спросил: — Есть хочешь?

Андрей отрицательно покачал головой и произнёс:

— Пить.

— Вон там ключ, — показал он на угол двора.

Подойдя к нему, Андрей увидел в земле вырытую ямку. В неё была вставлена трубка, из которой тонкой струйкой бежала вода. Подставив ладони, Андрей терпеливо ждал, пока она наберётся. Вода была холодной. Парень давно не испытывал такой благодати. Напившись от души, он улёгся рядом с погонщиком.

— Меня зовут Мамед, — зашептал сосед на ухо, — а тебя?

Андрей растерялся. Ни одного заграничного имени он не знал. И тут на ум пришло имя купца, у которого он спас дочь. Слышал, как его называли стражники.

— Дурсун, — ответил он.

— Хорошее имя, — сказал Мамед, — богатым будешь.

На другой день, с утра, Мамед куда-то отлучился. Вернулся он с двумя мисами в руках, наполненных пахучим принчем с небольшими кусками мяса. Еда была вкусной, хотя красный турецкий перец обжигал рот.

Мамед после еды спросил у Андрея, знает ли он этот город. Получив отрицательный ответ, вызвался его провожать.

— Всё равно, — сказал он, — пока мой хозяин не продаст товар, не купит другой, чтобы продать дома, мы не поедем. А это дней пять, не меньше. Так что я могу с тобой походить.

Андрей улыбнулся и предложил:

— Пошли лошадей смотреть.

— Пойдём!

Подходя к рынку, Андрей, смущаясь, спросил:

— А тысяча акче — это много или мало?

Но Мамед не успел ответить, как воздух огласил чей-то душераздирающий крик:

— Спасите! Грабют!

Кто-то кричал на чистом русском языке. Неведомая сила бросила Андрея на крик. Мамед еле поспевал за ним. Когда они подбежали, то увидели, как два стражника куда-то утащили мужика.

— Товар, мой товар! — плачущий голос так и резал Андрея.

— Не трогайте его! — требовательно произнёс казак.

Стражники от такой наглости опешили.

— Ты кто такой? — нашёлся один из них.

— За что вы его волокёте?

— Не платит тамгу.

— Сколько он должен?

Стражник назвал какую-то цифру. Андрей не понял и посмотрел на Мамеда.

— Тридцать акче, — пояснил он.

Андрею пришлось доставать гаман. Посмотрев на мешочек, наполненный деньгами, стражи как-то подобрели и уже заискивающе посматривали на этого богатея. Парень протянул руку с деньгами Мамеду, тот выбрал монету и подал им. Стражники не только отпустили виновника, но и низко поклонились Андрею.

— Ты кто будешь? — спросил Андрей по-русски.

У того глаза полезли на лоб.

— Русский? Ты тоже русский?

— Да, да. Так кто ты?

— Купец, из Рязани. Бурок. Только не Микита, а Яков.

— Ничё тя занесло! — воскликнул Андрей.

— О! тута товару... море! Дёшев!

— За морем телушка — полушка, да рубль перевод! — сказал Андрей, усмехаясь.

— Всё окупится, всё!

— Деньга-то есть?

Купец засмущался, оглянулся по сторонам:

— Есть!

— Так чё ты не отдал?

— Хе, — улыбнулся купец, — покажь, чё есть, не отстануть. Я их натуру знаю.

— Чем торгуешь-то?

— Да мёд продал, воск, меха остались.

— Меха? — удивился Андрей, — да тута жара.

— А беруть, беруть, — проговорил купец, — и хорошо, ой хорошо платют. Так чё я денька через два поплыву назад.

Андрею вдруг представилось, как его ладью окружают чайки.

— Ты вот чё, — нагнулся к его уху Андрей, — еслиф тя встретят казаки...

— Казаки?! — в ужасе воскликнул купец, — не дай бог! Я их знаю! Братец сказывал. Так чё я хочу сказать те. Встретят, кажи им, мол, Андрей, атаман, не велел тебя трогать. Понял?

Купец испуганно кивнул.

— Ладно, земляк, я пошёл. Дай бог тебе добраться до родной землицы. Встанешь на неё ногой, упади на колени, поцелуй за меня, — попросил Андрей.

— Ладно, ладно! — торопливо оглядывая свой товар, закивал он.

Когда они отошли, Мамед спросил:

— На каком языке ты с ним говорил?

— На своём, — односложно ответил Андрей.

Больше Мамед к нему с этим вопросом не приставал. Они шли по узким улицам, и Андрей дивился, что все дома были каменные. Улицы и те выложены камнем.

Низенькая оградка, за ней двухэтажный домик. Во дворе несколько деревьев. Стены дома увиты чем-то наподобие хмеля. Висят какие-то ягоды.

— Вот, — тронул его за плечо Мамед, показав рукой на приземистое каменное здание с плоской крышей и без окон, прошептал: — темница! Пошли скорее отсюда.

Андрей запомнил место.

— Тут рабы, которых привозят на продажу? — спросил Андрей.

— Не, — ответил Мамед, — они в другом месте.

— После покажешь.

— Слышь, Дурсун, — обратился к нему Мамед. — Ты спросил про коня, стоит он, мол, тысячу акче, много это или нет? Много! Пошли, я сторгую тебе и за триста. Вижу, ты не торговец. Тебя, наверное, держат колеса у повозок ставить, — сказал и сам рассмеялся своей шутке.

Рассмеялся и Андрей.

— Пошли, — сказал он.

И они направились в сторону конского базара.

— Вот — подвёл он Мамеда к понравившейся лошади.

Тот оценил её цепким взглядом. Хозяин забеспокоился. Он понял, что пришёл знаток. Мамед не стал, как это делают многие, заглядывать животному в рот. А начал ощупывать колени.

— Слабы, конь долгой скачки не выдержит, — определил он.

— Ты что говоришь, — подскочил хозяин, — да он...

— Не мешай, — деловито заметил Мамед, щупая уже рёбра, — жестковатые, — бросил он, — могут быстро сломаться.

— Да что ты... — замахнулся владелец.

Но Мамед был не из пугливых и попёр на него:

— Ты что привёл больную лошадь, да ещё не даёшь её осмотреть. Люди! Глядите, какой пройдоха.

— Чё орёшь? — заволновался хозяин, поглядывая по сторонам. — Хочешь купить?

— Да. Сколько просишь?

Хозяин покосился на Андрея. Вспомнил, сколько запросил у него, и цену сбавил.

— Семьсот! — сказал он.

— Нет! Триста, — стал ощупывать хребет.

— Ладно! Пятьсот!

— Нет, триста! У него позвонки расходятся.

Продавец даже не знал, что делать. По его лицу было видно, что он сильно растерялся. А покупатель уже осматривал конские зубы.

— Вишь, чернота, — поворачивая к нему лошадиную морду, говорил Мамед, — зубы скоро будут выпадать.

— Ладно! — ругая себя, что сам как следует не осмотрел конягу, насупившись, сказал продавец. — Берите за триста.

— Давай! — Мамед повернулся к Андрею.

Парень достал гаманок, отсыпал на руку часть деньги и протянул её Мамеду. Тот взял три золотых монетки и подал хозяину. Он растерянно смотрел то на деньгу, то на Мамеда, то на Андрея.

Мамед понял.

— Немало, — сказал он, — золотые.

Хозяин вздохнул и сунул их в карман.

— Бери! — Мамед подмигнул Андрею.

Парень взял узду, и они пошли прочь. Отойдя, Мамед рассмеялся. Засмеялся и Андрей.

— Знаешь, — произнёс Андрей и предложил: — ты мне сохранил много деньги, пошли, выберем и тебе коня.

Назад они вернулись на лошадях. Старший погонщик, узнав, в чём дело, посмотрел на Андрея таким заискивающим взглядом, что, кажется, намекни тот, и он упадёт на колени. В казачестве такого никогда не увидишь. Там, есть или нет у тебя деньги в кармане, все считаются равными. Ложась спать, Андрею на ум почему-то пришёл давний разговор с Курбатом. Он рассказывал, как казаки узнавали, что творится в городе, много ли дружины. Надо идти в кабак. За скляницей любой развяжет язык. А ещё женщины многое знают.

На следующий день они с Мамедом зашли побаловаться местным винцом. Пришлось впервые подержать на коленях и красотку, подарив ей связку. В знак благодарности она рассказала не только о богатеях, но и о бее, и где его златница. Домой друзья возвращались, поддерживая друг друга.

Андрею оставалось выяснить только одно: где лучше схоронить чайки. И он организовал прогулку на лошадях, выбрав для этого восточный, от города, берег. Но ничего подходящего не нашёл. Назавтра, чтобы не вызвать подозрение, они опять пошли слоняться на базар. Проходя один из рядов, вдруг услышали необычайный гром при ясном голубом небе.

Андрей загорелся:

— Пошли посмотрим.

Около продавца этой диковины толпился народ. В руках у него была непонятная трубка, куда он засыпал что-то похожее на песок, только чёрный. Потом заталкивал туда гальку. Направлял на доску и подносил огонь. Следовал громкий раскат. Гальки пробивали доску. Вещица почти ничего не стоила: двадцать акче. Андрей купил эту трубку и бочонок чёрного песка.

Под предлогом позаниматься с покупкой они поехали на западное побережье.

Потом Андрей предложил «размять» коней. Мамед охотно согласился. При погружении бочонок выскользнул из рук погонщика. Просыпалась часть песка. Виноватый Мамед стал сгребать его в кучку. Увидев, что чёрный песок смешался немного с настоящим песком, Андрей сказал:

— Оставь его. Забросай камнями!

Мамед исполнил. Немного отъехав, Андрей почему-то захотел эту кучку поджечь. Он вернулся, достал мусат, высек огонь и, не захотев слазить с коня, бросил трут на кучку. Едва тряпица коснулась чёрного песка, как раздался гром, и камни со свистом разлетелись. Один, маленький, ударил ему в руку и поранил до крови. Да ещё конь, напуганный таким шумом, едва не сбросил Андрея. Мамед оторвал от своей рубахи клок материи и обвязал рану. Рана ныла, и им пришлось вернуться и искать лекаря. Обрабатывая рану, лекарь удивлённо поглядывал на пациента, который сидел с невозмутимым лицом и задумчивым взглядом. Андрей подумал, что делать с чёрным песком, который может так расшвырять камни, но пока не мог найти ответа. Думал и о том, что пора возвращаться. За это время он успел выяснить многое: какова охрана, где у бея дружина, где осуждённые и где рабы. Не мог решить лишь, как разбить ворота. Больших, мощных деревьев в округе не росло. Или они ему не попались на глаза. А бить худым брёвнышком — что заливать кубком пылающий курень. И вдруг его осенило, а что, если...

Вечером страшный грохот разбудил хозяина. На месте двери зияла пустота. А та, разбитая на куски, разлетелась по опочивальне. Утром, разобравшись, кто виноват, хозяин в ярости всех выгнал. И только хорошая деньга, данная ему Андреем, успокоила хозяина. На такие деньги можно было не только восстановить дверь, но и построить новое жильё. И он смилостивился и разрешил постояльцам вернуться. Но они его отходчивостью уже не могли воспользоваться и оставили её до следующего раза. Хозяин Мамеда приказал грузиться и возвращаться домой. Андрею жалко было расставаться с Мамедом, тот пришёлся ему по душе, но...

Андрею оставалось определить место, где схоронить чайки, — и налёг готов. Прощальная прогулка на лошадях с Мамедом. Андрей подметил затон, подходящий для чаек. Глухое место, рядом ни души. Он радостно вздохнул. «Сегодня ночью зажгу багатицу. Меня, поди, заждались», — решил Андрей.

Попрощавшись с Мамедом и дождавшись, когда караван скроется за очередным поворотом, он направился на рынок и купил у удивлённого араба пару бочонков с его необычным песком. Ночью парень надёжно спрятал эти бочонки у загона. Всё! Можно зажигать!

И вот Андрей среди своих. Вновь старшины на чайке кошевого. Предложения Андрея поразили присутствующих. Даже кошевой громко крякнул и развёл руками:

— Зубец! Одно слово!

Андрей нарочно умолчал только об одном: о взятии ворог. Один из старшин этого не упустил. Ответ всех поразил, хотя был неясен.

— Откроем! — вот и всё.

Бей этого города имел привычку проверять в ночное время стражников, взбираться на крепостную стену, осматривать примыкающую к городу местность. Покажись ему что-то подозрительным, как вмиг летели туда воины.

И в эту ночь страдавший от бессонницы бей приказал слуге подать коня и вызвать стражу. Оседлав лошадь, он посмотрел на небо.

От дворца бея дорога вела на север и упиралась в морские ворота. Бей считал это место самым опасным. Он боялся пиратов, которые нападали на прибрежные города. Но всегда их действия были одинаковы. Они врывались в порт на кораблях, высаживались, штурмовали стены и врывались в город. Вдоволь награбив, пираты, как приливные волны, откатывались на суда и уходили в море.

Подъехав к воротам, бей нашёл стражу бодрствующей. Старший бегом подбежал к подъехавшему бею и доложил:

— Достопочтенный владыка! У меня всё спокойно.

Бей покачался в седле и, тяжело занеся ногу, спрыгнул на землю. Вдали виднелись тёмные силуэты кораблей, забивших гавань. Это радовало бея. Чем теснее там от разных судов, тем больше денег сыплется в его карман. Спокойно, по морской глади, убегала вдаль лунная дорожка, как бы говоря об отсутствии тревоги и беспокойства. «Вот так бы всегда!» — подумал правитель и пошёл к лестнице.

Выслушав полагавшееся по его чину приветствие, бей опять поднялся на стену. Дорога, отшлифованная многочисленными телегами, сновавшими взад и вперёд, давала свинцовый отблеск под лунным светом и была пустынна. Скользнув взглядом по облепившему её жилью, он не заметил ничего тревожного. Жители мирно почивали. Бей даже позавидовал им: ничто не нарушало их сон.

Вдруг под воротами послышалась какая-то возня. Бей перевесился через стену. Его зоркий глаз смог разглядеть пару человек, которые возились внизу.

— Что они делают? — спросил бей, обращаясь к старшему.

— Да путники ждут, когда утром мы откроем ворота.

— Ааа! — понятливо протянул бей.

Но вновь склонился через стену и увидел какой-то огонёк. Это была точка, которая медленно ползла к воротам.

— Озоруют они там у тебя, — выпрямляясь, сказал бей и направился к лестнице. Держась за поручень, он успел спуститься до половины. Это и спасло его. Раздался непонятный грохот, какая-то сила сбросила бея с лестницы, швырнув в росший недалеко кустарник. Ударившись обо что-то головой, бей потерял сознание. И он не смог услышать слова:

— За работу, дитки, до брони!

То был глас кошевого.

И ответ казаков:

— За веру и Сечь-матку!

Спокойно стоявшие до этого домишки запылали многочисленными огнями.

Раздался чей-то первый вопль. Его подхватили сотни и сотни голосов. А какая-то сила врывалась, словно поток, через разбитые ворога в город. И была эта сила страшна своим видом. Люди в мохнатых шапках, с блестящими от пожаров саблями рубили всё живое, что попадалось на их пути. Одну группу вёл молодой атаман. Его люди разбрасывали факелы, и город охватывал пал. Крики, вой, стоны, проклятия. Атаман уверенно вёл своих людей. Вот и темница.

— Сбивай замки! Выходите, вы свободны! — провозгласил он. — Кто хочет, пошли с нами!

А вот и рабница. Там сидят те, кто ждёт очереди быть проданным. Над ямой, где сгрудились рабы, появился огонь.

— Христиане есть? — слышится сверху незнакомая русская речь.

— Есть!

В этом крике слышалась вдруг родившаяся надежда. Вниз летит верёвка:

— Давай наверх.

Поднимается рослый, плечистый парень. На нём остатки некогда богатой одежды. Но расспрашивать, кто он такой, некогда. Только вопрос:

— Желаешь с нами?

И ответ:

— Да!

Ему тут же суют саблю в руки, и отряд двинулся дальше.

Рабы полезли вслед за христианином, чтобы влиться в ряды нежданных освободителей. Только они не испытывали пьянящего запаха крови и не рубили своих несостоявшихся господ, а побросали их в яму, откуда только что выбрались сами.

Очнувшийся бей сразу почувствовал что-то неладное. Пересиливая боль от ушибов, он приподнялся. И перед его глазами предстала страшная картина. Город был объят пламенем, и бегали какие-то страшные вооружённые люди. Поняв, что на город совершено нападение довольно сильного врага, бей лихорадочно стал думать, как ему выбраться из города. Он с трудом поднялся и понял, что ему далеко не уйти. Болела нога, ломило спину. На счастье, лошадь оказалась поблизости.

Бей с трудом взобрался на коня и окружным путём поскакал к месту проживания воинов. Его появление в разодранной одежде, с многочисленными ссадинами вызвало у них настоящий шок.

— Чего смотрите? — завопил бей. — Враг в городе! За мной!

И вот почти восьмитысячный отряд несётся по узким улочкам. Но что за враг, откуда он взялся — неизвестность мучила каждого воина. И вот они встретились. Таких воинов они ещё не видели. Это какое-то исчадие ада. Огромные, в мохнатых шапках, а усищи, как плети. Эти «чудища» так яростно, так злобно напали на них, закупорив улочку, что передние ряды тотчас дрогнули и пытались остановить коней. А задние, не зная, что происходит впереди, напирали на них. Образовалась истинная мясорубка. Воины давили друг друга. Слуги едва спасли спешившегося бея, вытащив его из свалки.

Придя в себя, он заорал, чтоб те обходили противника. Пока они разбирались, на помощь врагу подскочили ещё воины и стали избивать бейских дружинников. Видя, что его воины не смогут оказать сопротивление, покусывая от злости губы, бей бросил «поле боя» и, воспользовавшись тайным ходом, выбрался из города.

Побоище длилось до утра. Остатки бейских воинов, поняв, что терпят полное поражение, бросились врассыпную. Мало кому удалось выбраться живым.

Андрей направил своих людей на рынок, туда, где торговали золотыми изделиями. Раскрыв горластые чувалы, они со смехом: «Собираем тамгу!» кидали туда золотые изделия. Обобрав рынок, ринулись за «тамгой» в богатые кварталы. Набив чувалы, немедленно отправляли их на чайки. Настала пора и душу потешить. Выкатывались бочки с вином. Тут же на улицах запылали багатицы, резали скот, жарили на углях мясо, кохали «подруг».

Андрей с внутренним отвращением смотрел на происходящее, стараясь быть подальше от всего этого. Не бросали Андрея и его друзеки. К ним прибился освобождённый из ямы русский. Рубясь и спасая друг друга от пик и сабель бейских воинов, они успели узнать имя этого пленника. Звали его довольно странно: Роберт. Но он доказал, что был хорошим воином, и чувствовалось, что может стать и хорошим другом. Роберт сказал Андрею, что есть бейский дворец, где наверняка много разных богатств.

Дворец был почти пуст. Узнав о страшном враге, все разбежались. Попался только один старик, которого оставили за сторожа. Его спросили, где хозяин, он сделал вид, что не понимает. Но когда старика «тряхнули», признался, что бей ускакал за войском.

— Что, у него есть ещё войско? — спросил Андрей.

— Есть, — ответил старик, — и много!

Это заставило Андрея насторожиться. Потеха затягивалась и могла плохо кончиться. Роберт оказался прав, богатства во дворце было много. Встревоженный сообщением, Андрей разыскал кошевого. Тот вопреки обычаю: атаман всегда трезв, не выдержал, предался плотским утехам. Правильно говорят: добиться атаманства нетрудно, трудно им быть. Андрей нашёл его в обществе двух прелестных созданий. Прогнав их, Андрей пытался внушить кошевому, что пора прекращать разгул и надо думать о возвращении. Рассказал и об удравшем бее, который приведёт сюда новых воинов.

— Ты, — он пьяно ткнул в грудь Андрея, — меня, днепровца, учишь? Да я...

Он потянулся за саблей и упал. Андрей кивнул Митяю: «Возьмём». Они выволокли его к колодцу и принялись обливать ледяной водой. Не сразу кошевой пришёл в себя. Наконец, когда хмель вылетел, ему напомнили, кто он и почему надо прекращать разгул и думать о возвращении. Только теперь до него дошло, что бей бежал из города и может вернуться с войском. Кошевой вдруг напал на Андрея: почему он позволил бею бежать. Андрей спокойно выслушал. Окинув его презрительным взглядом, кивнув друзьям, бросил:

— Пошли!

До кошевого, вероятно, дошло, что сказал он не то, и догнал Андрея:

— Прости! — и протянул руку.

И они, собрав батьков и есаулов, принялись отрезвлять казаков.

Бежавший бей быстро собрал в бейлике около тридцати тысяч воинов. И вся эта громада двинулась на город. Лазутчики доносили хану, чем занимаются пришельцы. На его лице впервые за всё это время появилась язвительная улыбка:

— Пускай потешаются. За это они горько поплатятся!

Донцы оказались более дисциплинированными. Наверное, поведение атамана Андрея как-то сказывалось и на них. Андрей послал нескольких казаков разведать обстановку. Когда вернулись, их сообщение стало ушатом ледяной воды. Войска бея окружили город и заняли порт! Вскоре поступило ещё одно сообщение: бей приказал вывести корабли в море. Те, которые по каким-то причинам не могли этого сделать, поджигали воины неверных.

Андрей поспешил к кошевому. Тот хмуро слушал донца, пожёвывая кончик уса. Закончил Андрей словами:

— Надо срочно собрать раду.

Кошевой сразу согласился. Казаки, услышав, что они окружены, повскакивали с мест.

Когда порыв боевого настроя понемногу иссяк, начались более трезвые предложения. Они сводились к одному:

— Надо пробиваться к чайкам!

Но тут возникло сомнение: а вдруг бей разыскал их, захватил или уничтожил, поэтому надо узнать, на месте они или нет.

— Кто пойдёть? — кошевой обвёл присутствующих.

— Пойду я, — поднялся Андрей.

Под вечер в яму, куда бывшие пленные загнали богатых горожан, толкнули ещё одного, турка. Когда стемнело, он шёпотом рассказал им, что бей подошёл к городу.

— Что толку, — уныло заметил один из них, — пока он его возьмёт, вражина нас по одному и перебьёт.

— Бежать надо, бежать! — прошептал турок.

Рискнули выйти несколько человек. Остальные были так напуганы казаками, что посчитали лучше остаться на месте.

— Что дальше делать? — спросили они, когда собрались у стен полу с горевшего дома.

— Надо пробираться к воротам, — прошептал турок и пополз в ту сторону.

Через какое-то время они оказались за воротами. От счастья спасённые не знали, как и благодарить турка. Когда они гурьбой подошли к передовому краю бейского войска, их встретил воин. Узнав, кто такие, от радости стал их обнимать. Дошёл до турка, и ему сказали, что это их спаситель. По приказу этого воина их отвели в безопасное место, дали еды и подстилки. Как только «друзья» по несчастью заснули, турок исчез со своего места. Когда они проснулись, он уже был на месте. Кто-то из них завёл разговор, что зря с ними не пошли остальные. Тогда турок предложил себя, чтобы вывести оставшихся.

— Только пусть пропустят назад, — сказал он.

Это решили быстро. Правда, с ним пошёл один из воинов. Они подползли почти вплотную к ворогам, турок рукой позвал воина, чтобы тот был рядом.

— Смотри налево, — сказал турок, — а я буду смотреть направо.

Сопровождавший понял, что там может быть опасность. И он не заметил, как турок развернулся. В его руках блеснул нож...

Как только Андрей объявился у кошевого, все, как по команде, собрались у него.

Андрей сказал:

— Чайки на месте, казаки ждут!

Не успел Андрей закончить, как кошевой спросил:

— Войско-то много?

— Много, — ответил Андрей.

Кошевой вздохнул.

— Выхода всё равно нет. Будем пробиваться. Дождёмся карачуна и вперёд!

Все поддержали кошевого. Андрей покачал головой.

— Чё не так? — осторожно спросил кошевой.

— Надо бея обмануть!

Все переглянулись. Кошевой вопросительно посмотрел на него. Андрей пояснил:

— Сделаем вид, что пробиваемся к гавани.

У всех округлились глаза:

— Верно. Он же туда оттянет войска.

Начать атаку решили под утро, в самый сон. Кошевой назначил старшим над казаками, отступающим к морю, одного из батьков, наказав:

— Как только бей перебросит на тебя дополнительные войска, отступайте в город и уходите вслед за нами.

Ну а до начала атаки, когда взовьётся в небо хоругвь кошевого, казаки, сняв шапки, молятся. Потом атаман крикнул знакомые слова:

— За работу, дитки, до брони!

И казаки ответили:

— За веру и Сечь!

И вот за работу взялись лучшие казацкие пластуны. Вгрызаясь в землю, как кроты, извиваясь, как змеи, заполозили они к вражеским сторожевикам.

Славно поработали пластуны. Теперь дело и за другими. А тут уж без шума не обошлось. Сладко спит бей в шатре. Но и до его ушей донёсся шум битвы. «Эти зверочеловеки рвутся в порт! — понял он и вскочил: — Не зря я послал туда столько воинов!» Но оттуда скачет всадник. Соскочив с коня, валится в ноги бея:

— Всемилостивый! — не поднимая головы, произносит: — Вели ещё направить туда воинов.

Заскрипел зубами бей.

— Собака! — заорал он и выхватил саблю.

Занеся её над всадником, вдруг остановился. «А он при чём!» — подумал бей и опустил руку. На западных воротах всё спокойно. С восточных снимать нельзя. И он снял с западных.

Как только со стены увидели, что задуманное удалось, так и раздался mac кошевого. Призвал Андрей к бою и донцов. Рядом стоявший Роберт, выхватывая саблю, заорал:

— Бей сарацин!

И рубка началась. Многих вырезали пластуны. Но разве всех можно! Много, ой много их ещё осталось. Они, как муравьи, липли к казаку. Рубит басурман Андрей, едва успевая поворачиваться. Рядом, не уступая атаману, бьются Митяй, Захар, новичок. Его ещё не успели принять в казаки. Но видя, как он бьётся, не надо будет спрашивать, владеет ли он саблей, отважен ли в бою. Вот хитрый сарацин сзади прыгает на спину атамана, занеся нож. Но опережает его Роберт. И разваленный сарацин валится на землю.

А вот и Роберт в опасности. Свистит над его головой кривая сарацинская сабля. Да Митяй успевает отбить её, а Захар прикончить ловкого сарацина. А там Савва орудует котичем, машет им, что ветряная мельница. Снопами ложатся сарацины от его ударов. А кто пытался убежать, крючком его доставал. Не уступал донцам и кошевой. Старый рубака знает дело. Ну а какой казак не хочет заслужить похвалы кошевого. Настанет и мир. Как сладко прозвучат в кабаке потом слова кошевого.

Бьётся казачество не на жизнь, а насмерть. Но весело, с прибаутками. А если доводилось и умирать, смерть никого не страшила! И разве мог кто устоять против такой силы! Дрогнули сарацины, открывая путь к спасению ненавистному ворогу. Но недаром все знали бея ещё и как провидца. Оставил он конницу в запасе. И умно оценил сложившуюся ситуацию. Те, кто наступал на порт, вдруг отошли к городу, а здесь... «О! Аллах! Да как же я не додумался раньше! Там, в том знакомом мне заливчике, спрятали свои корабли эти странные пришельцы. Нет! Я их не пущу туда!» — свирепел бей.

Радуется казак, видя, что прогон открыт для спасительного броска. Ещё один напряг, и они спасены! Но что это? Застонала, задрожала земля, словно ураган надвигался. То неслась сарацинская конница. Топот всё ближе. Нет, не успевает казак до спасительного затона. Сила сломит силу! Но силу можно задержать!

— Казаки! — раздался зычный голос Андрея.

Но чья-то рука легла на его плечо, не дав сказать. Он оглянулся — кошевой. Улыбается атаман.

— Здесь я решаю! — поднял он палец. — Ты, атаман, — он слегка ударил его в грудь, — доведёшь казаков до родной Сечи! Так, казаки?

Казаки в знак согласия сурово склонили головы. Кошевой выхватил саблю:

— Семи смертям не бывать, а одной не миновать! За други своя! — и бросился навстречу коннице.

На слом пошла горстка казаков. Как скала встал на пути Савва. Отчаянно рубился кошевой. Сдержали они сарацинов. Спаслись казаки! Попробуй теперь в море достань их. Рассвирепел бей. Жестоко приказал казнить тех, кто попал им в руки.

На высоком прибрежном холме устроил он казнь. Вот тащат под руки окровавленного кошевого. Голова его упала на грудь. А вот ведут, обвязав верёвками, два десятка сарацин Савву. Стоят вкопанные столбы. Около одного из них, готовое вспыхнуть, кострище. Привязывают казака к столбу. Кошевой с трудом поднимает голову. И таза его наливаются слезами радости. Плывут его казаки, плывут.

— Дай бог им хорошей дороги! Прощайте, друзеки! — шепчет он.

Вспыхивает огонь. Но не чует казак боли! Не покажет врагу он свою слабость.

Савву ждёт виселица. Но протестует казак, орёт:

— Хочу умереть на железной спице. Так умирал мой дед, так умирал мой отец!

Собрал силы кошевой и крикнул:

— Прощайте, друзеки!

Крик его перекрыл шум моря. Ни петля, ни топор палача не заставят казака заплакать. А вид гибнущего товарища и своё бессилие заставят.

— Прощай, батьку!

Только на следующий год, когда весна очистила Днепр ото льда, вернулись казаки из похода. Зиму они прожили у братьев-болгар, попросив у них пристанище. На Сечи уж не ждали их возвращения и говорили, что сгинули казаки на чужой земле. Сколько радости, слёз, объятий... Узнали и о гибели кошевого, Саввы и других, запели об их самопожертвовании, об их героизме. Слушала эти песни и детвора, и откладывалась в их сердцах гордость за своих предшественников, любовь к своей вере и крепости дружбы.

Родных так не провожают, как провожали днепровцы донцов. Клялись друг другу в вечном побратимстве, заверяли в дружбе и преданности. Провожали днепровцы друзеков-донцов аж до самого Белого города.

Степь была в расцвете красоты. Её изумрудный ковёр пестрел всеми цветами радуги. Неведомая рука постаралась от всей души.

— Друзеки! — воскликнул один из казаков Андрея. — Гляньте-ка! Красотища-то кака! Нет! Лучше нашей земли ничего нету.

Многие вторили ему и вдыхали воздух родной земли. Вот, наконец, меж холмов блеснула серебряная гладь долгожданного Дона.

— Дон! — глаза блестели от счастья.

Когда они оказались на земле, все повалились на колени, крестились и целовали родную землицу.

— Дома! — нёсся могучий крик над рекой. — Дома! Друзеки! Даже не верится.

Дон встретил своих посланцев с растерянной радостью и с каким-то едва уловимым оттенком печали. Это чувствовалось в их словах, взглядах и даже во внешнем виде коша. Казаки были удивлены, с каким дуваном вернулись посланцы. Такого не могли припомнить и старые казаки. Не помнили они, чтобы о подобном походе рассказывали их отцы и деды.

Оттенок печали выяснился, когда Андрей, утолив казачий интерес, сказал, что поторопится к атаману.

— Соскучился по Семёну, — произнёс он, намереваясь идти к его куреню.

— Не ходи, — сказал один из казаков каким-то печальным голосом.

Андрей вмиг почувствовал что-то неладное.

— Болеет? — с тревогой спросил Андрей.

Казак отрицательно покачал головой.

— Что! Что случилось? — подскочил к нему Андрей.

— Гм... погиб наш Семён.

— Погиб?!

— Погиб! — подтвердили другие.

— Как это случилось? — Андрей вцепился глазами в казака.

Тот отвернулся. Другие только махнули руками и стали расходиться. Андрей переглянулся с Митяем, Захаром, посмотрел на Роберта, словно искал у них объяснение. Роберт почувствовал, что какая-то беда ожидала Андрея и его людей.

— Друг мой, — сказал Роберт, положа руку ему на плечо, — вижу, что-то случилось.

— Да, — тяжело вздохнул Андрей, — погиб атаман.

— Хороший был атаман? — спросил Роберт.

Андрей только кивнул головой. Потом, спохватившись, поймал за локоть не успевшего уйти казака и спросил:

— Кто же сейчас атаманствует?

Казак посмотрел на него и отвернулся, бросив:

— Хист, — и пошёл за остальными.

— Хист?

Что-то внутри подсказывало, что не надо пока к нему ходить. Они пошли к себе в курень. Андрей показал Роберту лежак. Новый друг оглядел жильё, чему-то ухмыльнулся и, бросив чувал под лежак, вернулся к Андрею. Тот уже лёг, глаза его уставились вверх. Роберт осторожно присел рядом.

— А, это ты, — и отвернулся.

«Что это с ним?» — подумал Роберт и пошёл к другим друзьям. Митяй был старше Захара, и Роберт обратился к нему:

— Митяй, я вижу, как наш атаман переживает. Надо что-то придумать, чтобы увести от тяжёлых мыслей.

Митяй улыбнулся:

— Он не баба, а казак.

— Казак тоже человек, — запротестовал Роберт и предложил пойти в кабак.

— Ты прав, — согласился Митяй и махнул Захару рукой.

Втроём они подошли к Андрею:

— Атаман, — сказал Митяй, — хватить слюни распущать. Пошли в кабак, трошки развеемся. Да и с казаками посидим. Узнаем, чё к чему.

Наверное, последний довод сыграл главную роль. Андрей поднялся.

— Пошли.

В кабаке шёл «дым коромыслом». Прибывшие с похода казаки щедро угощали. Видать, они успели что-то рассказать, потому что вошедшего Андрея встречали как героя. Устроили ему и его друзьям почётное место в центре.

— Ну, рассказывайте! — потребовали казаки.

И пошёл долгий рассказ о ласковых и бурных морях, захвативших в свои объятия не одного казака. Их тут же помянули. Зашла очередь и о жарком южном солнце, о городе с каменными домами и узкими кривыми улицами, о богатом бейском дворце... Особенно все были в восторге от рассказа Митяя, как их атаман ходил в разведку.

— Здорово придумал! — в восторге заорали казаки.

— Не я, — сказал Андрей, — ён! — и показал на Роберта.

— А ты блестяще исполнил. Это гораздо труднее, — заявил Роберт.

Раздались голоса:

— Роберт — казак?

Кто-то крикнул:

— Казак!

— Нет, — вставил Роберт, — меня ещё не приняли.

— Так мы щас, — заорали казаки. — В Бога веруешь?

— Верую!

— И в Богородицу веруешь?

— Верую!

— А ну перекрестись!

Роберт крестится. Не то свечи тускло светили, не то вино слепило глаза, но не заметили они, что крестился он не справа налево, а наоборот А может, не придали значения. Главное: в Бога верует и признает Богородицу.

— А как он в бою был? — несётся чей-то дотошный голос.

— Как абрек!

— Казак! — орёт кабатчина.

Поднимаются чарки за принятого казака.

Дошла очередь в рассказе и о днепровском кошевом и его подвиге. Его помянули. Вспомнили и своего атамана, его героический поступок. Помянули и его. И тут казаков словно прорвало:

— Предали его! Предали! — раздались полупьяные голоса.

— Как предали? Кто был отладчиком? — поднялся Андрей.

И тут наступила тишина. Страшное это слово у казаков. Оно требует доказательств. Но где они? Атак брякать языком — и головы лишишься. У казачества с этим пощады нет. Нечего напраслину возводить! О чём-то догадывался Андрей, но расспрашивать пока не стал. Нарушил он эту гнетущую тишину, начав рассказ о гибели Саввы. И этого казака помянули. Потом вспоминали своих...

Несколько кабацких дней сгладили в душе Андрея боль потери, но не стёрли её из его сердца. И он поклялся себе, что всё узнает. Казаки говорят: если гора не идёть к казаку, казак идёть к горе. Пришёл всё же атаман к Андрею в курень. Зашёл, усмехнулся, а потом:

— Здорово, казак.

— Здорово!

— Гляжу, — атаман подошёл к лежаку, рукоятью нагайки поправил шкуру и сел напротив Андрея, — загордился ты, есаул, всё мимо проходишь. Чевой-то не заходишь?

Андрей окинул его с головы до ног. Лицо у того округлилось. Появился второй подбородок. Да и одет хоть по-казацки, но тщательно. Всё шито из дорогого материала.

— Да всё никак со временем не управлюсь. Только думаю зайти, а тута казаки зовут в кабак. Не пойдёшь, скажут, нос задирашь...

— Скажуть. — Хист улыбнулся, потом спросил тоном, как будто его это и не интересует: — Как дуван?

— Казаки довольны, — односложно ответил Андрей.

— Ну и хорошо, — Хист поднялся, — заходи.

— Зайду. Подожди, Хист — поднялся и Андрей, — скажи, как погиб Семён?

Лицо Хиста мгновенно изменилось. Только что светившееся на нём самодовольство улетучилось. Андрею даже показалось, что он впал в замешательство. Но быстро нашёлся.

— Сам виноват — он ударил плетью по сапогу, — меня не дождался. Казаков до коша отправил. Героем стать... захотел.

— Во как, — Андрей посмотрел на атамана.

Хист отвёл взгляд в сторону.

— Да, жаль, конечно. Но что делать. Каждого казака его ждёть. Ты чё думашь делать? — спросил он, взглянув на Андрея.

— Да мыслю к рязанским казакам съездить, как-никак я устраивал их.

Глаза Хиста сузились:

— Ты покель не наказной...

— Казак — птица вольная, — ответил Андрей и, взяв бешмет, надел его.

Хист понял, что Андрей закончил встречу, и направился к двери. С порога обернулся и спросил:

— Откелева твой новый друзек?

У Андрея не было времени расспросить Роберта о его прошлой жизни. То сражение на суше, то на море. Битва с пиратами, которые позарились на их богатство. Жизнь в Болгарии тоже была несладкой. Там им разрешили жить с условием, что они помогут отбить нападение то венгров, то чехов. Одним словом, только успевай оглядываться. Что было ответить атаману?

— Он христианин, — сказал Андрей, надевая шапку.

Хмыкнул Хист и, хлопнув дверью, вышел. Андрей видел, как атаман отвязал коня и ловко запрыгнул в седло. Коняга была редкой игреневой масти. Не очень ласковыми глазами проводил Андрей атамана. А из головы не выходила растерянная физиономия Хиста. Потом в ушах Андрея зазвучал голос Семёна: «Если со мной чевой-то случится, не бросай Дарьюшку». В одну из ночей она даже ему приснилась. И с той поры он думал о ней. Ему представлялось её весёлое радостное лицо при их встрече, а потом... «О Господи, да как я ей это скажу!» И сердце сжималось от боли. Он всё оттягивал отъезд. Но приход Хиста подтолкнул его к этому шагу. Вечером Андрей объявил друзьям о своём намерении и спросил:

— Кто желает со мной ехать?

Они дружно согласились составить ему компанию. Другого он и не ожидал. Перед отъездом, правда, Митяй спросил:

— Андрей, а ты атаману сказал?

Тот уклончиво ответил:

— Он знает.

Несколько дней относительно спокойного пути, и они у сторожевиков. Сколько защитники Рязанской земли порассказывали своим неожиданным гостям:

— Редкий день не брались мы за сабли! Зато нас полюбили рязанцы! — с восхищением хвастались они.

Пожив там несколько дней, поучаствовав в нескольких сражениях, рассказав о своём походе, они тронулись в обратный путь. По пути в кош Андрей неожиданно свернул с дороги на едва заметный прогон. Он решил больше не прятать Дарьюшку от друзей и всем заехать к ней домой. «Всякое может и со мной случиться», — подумал он. Вот и поворот за которым открывалась деревушка. Раньше уже отсюда был слышен собачий лай, а сейчас тишина встречала их.

В предчувствии беды у Андрея забилось сердце. Он пришпорил коня и ворвался через висевшие на петлях ворота на деревенскую улицу. Что это? Вместо домов виднелись только чёрные остовы да торчали кое-где печные трубы. «Неужели?!» — он хлестнул коня. Доскакав до конца улицы, где был дом Макара, Андрей увидел на его месте одни головешки. Толкнув ногой обгоревшую створку ворот он прошёл во двор. Подъехали приотставшие друзья. Непонимающе смотрят то на Андрея, то на головешки. В бессилии опустился Андрей на какую-то чурку и схватился за голову. «Что же здесь случилось? Что ему делать? Где Дарьюшка?»

Андрей сидел, не шевелясь. Друзья его не трогали. Сколько бы так он просидел, одному богу известно, если бы ни чей-то скрипучий голос:

— Вот что натворили нехристи!

Андрей оглянулся. За его спиной стояла старуха, опираясь на клюку. У неё было морщинистое лицо, но удивительно молодые глаза.

— Мать, — Андрей поднялся, — что здесь случилось?

И та всё рассказала:

— Какой-то русский привёл сюда татар. Это я видела собственными глазами. Он ехал впереди и что-то рассказывал татарину. Этот русский уже здесь бывал. Я его видела раньше, он искал Макаров двор.

— А ты откуда знаешь? — спросил Андрей.

— До него туды приехал Семён с парнем. Потом те уехали, а явился ентот. Поймал двух сельчан и сказал, что отстал от другов и где они, не знает. Те и показали Макаров двор. Я всё видела своими зенками. Ты, ты тогда был. Я тя узнала.

Эти слова убедили Андрея в правдивости её рассказа.

— Чё дальше было? — спросил Андрей.

— Че. Они-то напали на Макара. Мужики побежали ему на помощь. Да тех-то сколь было! Не чета нашим. Ну и... Макар погиб. Девку забрали. Всех покрошили да пожгли.

— Ты-то как спаслась? — поинтересовался Андрей.

— Я? Да в навоз зарылась!

— Его запомнила?

— А как ж... Он-то и убил Макара. Не могли татары деда одолеть, ведь мужик-то он был здоров. А русский был ловким, гибким, как змея. А одет-то во всё дорогое. Большой, видать, человек, хушь и молод. Да и коняка его игреневой масти.

— Не черняв ли он был? — Андрей впился в неё глазами.

— Черняв. А чё? Ты его знашь?

«Господи, да это же!..» — пронеслось у Андрея в голове.

— Мать, ты не ошибаешься? — вместо ответа спросил он.

Старуха даже обиделась:

— Я хоть и стара, но на глаза не жалуюсь.

— Куда они уехали?

Старуха пожала плечами. Потом вдруг зашептала:

— Етого русского я видела и раньше, — зачем-то повторила она, — вслед за Семёном уехал.

«Следил!» — догадался Андрей. Теперь ему было ясно, где искать Дарьюшку. И кого ему опасаться сильнее, чем любого нехристя. Но друзьям он пока решил ничего не рассказывать, даже попросил, когда прибудут на кош, про эту встречу никому не говорить.

Всю обратную дорогу Андрей был задумчив. У него из головы не выходило: «Неужели у него поднялась рука на эту беззащитную девушку. На этого... ангела. Что он с ней сделал? Если были татары, значит... значит, он её продал им! Надо ехать туда». Он вспомнил о подарке царевича и его словах: «Если понадобится моя помощь...» И он решил ехать в Орду. Но тут опять новое беспокойство: сохранился ли подарок царевича. «Если нет? Еду всё равно! Я освобожу её, выполню просьбу и надежду атамана! Да будет земля ему пухом», — решил Андрей.

Как только они вернулись в кош, Андрей стремительно бросился в курень. Он лихорадочно доставал из-под лежака вещи. Так, шаровары. В них нет. В кафтане — тоже нет. Сердце застучало. Андрей никогда не думал, что подарок ему так понадобится. В бешмете — нет! А в этом? Последняя надежда. Губы невольно прошептали: «Пресвятая Богородица! Помоги!» Рука в карман — нет. В другом — слава те, Пресвятая Богородица! Вот он! Его окружили друзья.

— Нашёл, что искал? — участливо спросил Митяй.

— Нашёл, друзеки, нашёл!

— И зачем он те?

— Зачем он мне? — повторил Андрей вопрос верного друга. — Садитесь, — отодвигаясь к стене, сказал он друзекам.

Когда те уселись, Андрей всё им рассказал. Даже о подозреваемом. Митяй соскочил:

— Я подыму казаков! Дак мы ему...

— Успокойся! — осадил его Андрей. — Кто докажет его вину?

Митяй призадумался:

— Аты верно сказываешь. Вот её привезём, пущай она казакам и расскажет!

Андрей кивнул и спросил:

— Я могу надеяться на вашу помощь?

Парни даже взорвались:

— Ты чё спрашиваешь! Ты чё... друзек нам аль нет?

— Друзек, друзек, — он засмеялся.

— Ну, ты... — не успокаивались они.

Может быть, чтобы как-то их успокоить и перевести разговор на другую тему.

Андрей, глядя на Роберта, попросил:

— Расскажи о себе, если можешь.

— А отчего нет? Могу. — Родился я в такой прекрасной стране, как Франция.

— А чё, Русь хуже? — не удержался Митяй.

— Та Русь, которую я познал, думаю, не хуже. — Отец мой, — продолжал он, — граф Роберт Буа.

— Граф? А чё ето тако? — поинтересовался Митяй.

А Захар удивился:

— Ты Роберт и отец Роберт. Как его?

— А у нас в семье старшие сыновья с издавна все Роберты.

— Вот так штука! — воскликнул Митяй.

— А граф — это как у вас атаман. Только не выбирается.

— Вроде наших князей, — разъяснил Андрей.

— Ааа! — Так вот, но на деле отец — не Буа, — продолжал Роберт.

Друзья переглянулись:

— А кто?

— Он — русский и звали его Андреем!

— Вот те на! А как он туды попал?

И Роберт рассказал об удивительных происшествиях отца, которого судьба кидала в рабство, потом вытягивала его в свободную, наполненную приключениями жизнь. И он стал Робертом Буа. Отец втайне мечтал уехать к себе на Русь. Но Франция далеко от Руси. Непросто это сделать. Потом он женился. Пошли дети. Его взяли на военную службу, и он стал маршалом Франции. Недавно отец погиб, спасая короля.

— Царство ему Небесное, — они, крестясь, встали, — да будет земля ему пухом.

Когда друзеки уселись, Роберт опять заговорил:

— Отец завещал королю, чтобы тот старался завести больше друзей, а иметь меньше врагов.

— Умный был у тя отец, — заметил Андрей.

Остальные поддержали его кивком.

— Да, но я не сказал главного! — проговорил Роберт и замолчал. — Мой отец был внуком великого воеводы из Козельска. Вот чё рассказал мне отец, — вновь заговорил Роберт, — этот воевода почти два месяца не сдавался татарам. Воевода ожидал помощи, но так и не дождался, тогда придумал, как спасти козельских детей. Поручил это своему сыну, а моему деду. Воевода вышел из города с отрядом, в жестокой схватке отогнал татар. Мой дед этим воспользовался и проскользнул с детьми в лес, где и спрятались. А воевода и все козельцы погибли.

Воцарилась тишина. Друзья, видать, «переваривали» услышанное.

— О Козельске я слышу впервые, — сказал Андрей, — а ведь там были настоящие герои. Столько не сдаваться! А когда поняли, что другого выхода нет, сами погибли, а детей спасли! Вот что мы должны помнить. И давайте дадим слово, что съездим в етот город.

— Съездим! — поддержали друзеки, а громче всех Роберт.

— Ну а ты домой-то хочешь? — спросил Андрей у нового друга.

Роберт вздохнул и ответил:

— А кто не хочет!

— Я те помогу! — пообещал Андрей и пояснил: — У меня есть купсы, которые ходют далеко. Вот пущай тя и свезут на родину. Я дам им за ето денег.

— Мы чё? — Митяй посмотрел на Захара.

Тот поддержал:

— Всё дадим.

— А пока, — сказал Митяй, — надо найти Дарьюшку. Семён для меня был вторым отцом.

И друзья начали тайно готовиться к отъезду.

Сарай-Берке трудно было узнать. Обычно в этом городе жизнь била ключом. Целыми вереницами на рынки спешили купцы, везя различные товары.

Сейчас же согнанные с необъятной территории Орды шаманы день и ночь били в бубни, стараясь отогнать злую смерть. Хан тяжело заболел. Он таял на глазах. В предчувствии неминуемого конца он думал о будущем своего ханства. Хан хорошо знал, что Турция всё чаще называлась Ос манией. Начало этому положил отказ старшего брата Алладина от трона в пользу младшего братца, который сумел так поставить дело, что из бея превратился в султана. «А у меня?»

У хана было два сына: старший Инсанбек и младший Чанибек, которые могли быть наследниками. Сам хан склонялся к тому, чтобы им стал младший сын. Старший — и хан это хорошо понимал — был недалёким человеком и подвержен внушению со стороны своих приближённых, у которых главная забота — подгрести под себя побольше добра. А о ханстве у них нет забот. Младший же больше походил на своих предков. Но у хана уже не было сил передать младшему власть. Внешне всё окружение по-прежнему оказывало ему причитающиеся почести, но внутренне они уже повернулись к Инсанбеку. Узбек стал бояться за Чанибека. И не зря.

Инсанбеку его советники все уши прожужжали, что брат хочет захватить трон. На вопрос, что ему делать, они отвечали:

— Бросить брата в яму, а потом казнить.

Хлопоты советников имели успех. Как только из главного шатра вышел шаман и ударом в бубен возвестил о смерти Великого, Инсанбек, у которого ещё не успели выступить слёзы, приказал схватить младшего брата и бросить в яму. Сразу же приказать убить брата даже по монгольским меркам ему показалось кощунственным, хотя советники очень на этом настаивали. Инсанбек решил это сделать через несколько дней после похорон. А пока приказал удвоить стражу.

В эти роковые для Орды дни и появилась в Сарай-Берке четвёрка урусов. Ещё ничего не зная о случившемся, они спрашивали у попавших навстречу жителей, где проживает их царевич. Услышав, кого ищут урусы, они тут же дол сжили советникам нового хана. Те, раздув, что на помощь Чанибеку идут русские войска и уже прибыли в город их соглядатаи, потребовали от Инсанбека схватить и казнить их вместе с царевичем. На что хан дал своё великоханское согласие.

Ничего не подозревавших друзей внезапно схватили и бросили в яму. Когда их, связанных, вели по дороге, встретился им знакомый купец Бурок. Тот Бурок, которого Андрей спас в Африке. Купец узнал его и подскочил было к Андрею, но острые копья преградили дорогу. Одарив стражников по золотой монетке, ему удалось переброситься парой слов со своим спасителем. Когда Андрей сказал, кого они искали, но их схватили, купцу всё стало ясно. О ханской борьбе он был осведомлён. Бурок подмигнул Андрею и приказал слуге проследить, куда их поведут.

Сам он, не теряя времени, выбрал подарок и направил стопы к главной ханше. За долгие годы посещения Сарай-Берке он стал желанным гостем на женской половине ханского шатра. И сегодня стража спокойно пропустила русского купца. Он застал ханшу стоявшей на коленях перед серебряным бурханом. По обе стороны этого языческого божества, уже по русскому обычаю, горели свечи. По её мясистому лицу катились скупые слёзы.

Купец на цыпочках вошёл к ней, она медленно повернула голову. Узнав вошедшего, указала ему место и продолжала стоять перед божеством. Она ещё долго стояла, затем, кряхтя, тяжело поднялась и, переваливаясь с боку на бок, подошла к купцу. Он с печальной миной выразил ей соболезнование. Она, опустившись невдалеке, приняла его слова за чистую монету. Когда же он надел на её толстое запястье золотой с бриллиантами браслет, она с благодарностью посмотрела на гостя.

— Ты зачем пришла? — спросила она.

Купец рассказал про встречу с урусами, про своё спасение одним из них. Выслушав его, ничего не сказав, повернула голову в сторону, о чём-то размышляя. Купец даже подумал: «Ушёл хан, ушла и власть». Ханша, словно уловив его мысли, повернулась к нему всем своим грузным телом и подсказала:

— Сходи к Федорчуку.

Купец слышал о нём, что это был лучший военачальник. Он несколько раз поклонился и заспешил к Федорчуку.

Зная, какое влияние имел купец при ханском дворе, Федорчук принял его. Военачальник был в расстроенных чувствах. Этот полурусский-полутатарин сильно боялся за своё будущее. Если ушедший хан высоко ценил его военные способности, то, как подмечал он, старший сын был к ним абсолютно безразличным. Вот если бы к власти пришёл младший! Но того успели бросить в яму. Сам поднять войска он боялся. А вдруг не пойдут? Тогда привяжут к лошадиному хвосту и будут гнать животное, пока не слезет с него шкура. А потом бросят на съедение бирюкам. Страшно подумать.

Выслушав купца, он ничего обещать не стал. Зачем ему рисковать жизнью и ради кого — каких-то русских? Тяжко вздохнул купец, прощаясь.

— Погоди, — вдруг сказал он и, подозвав купца к себе, прошептал: — приведи царевича, исполню твою волю.

Вышел от него купец опечаленный. «Приведи царевича. Но ведь там такая охрана!» — возмущался он. Но слова Федорчука заставили задуматься.

Купец подошёл к шатру, под которым была яма, куда бросили ханского сына. Охрана стояла большая. Долго купец думал, как же помочь урусам. И пришла ему в голову мысль. Не к себе свернул купчина, а к рынку. Там он нашёл тонкую крепкую волосяную верёвку, маленькую цепкую «кошку». Купил зелье, от которого непробудно спишь, — арзу. Еле донёс, аж весь вспотел.

Дома приказал замесить тесто и испёк лично два больших каравая. Насыпав в кисет золотишка, взял караваи под мышки и, расспросив слугу, куда кинули казаков, пошёл к тому шатру. Его встретил грозный татарский начальник. Хотел было прогнать русскую собаку, да узнал в нём купца, которого уважали многие татарские ханы. «Ещё скандала не оберёшься», — подумал он и спросил:

— Что те надо, купец?

— Ничего, всемогущий. Держи! — и подал кисет.

Заглянул тот в него, и его широкое лицо расплылось в улыбке.

— Слушаю, — сказал он.

— Дозволь, всемогущий, наших русских хлебом напоследок угостить.

Татарин понял, кого он имел в виду.

— Пусть поедят. Они, конечно, заслужили, чтобы их бросить в яму. Пущай тама ждут, что Великий решит. Но всё же, — купец с жалким видом замялся, — всё же они земляки. Смилуйся, всемогущий. Один из них когда-то мне жизнь спас, пусть поедят перед смертью.

— Ладно, — великодушно согласился татарин, — пошли!

Подойдя к шатру, остановился и, подозрительно посмотрев, спросил:

— Больше ничего нет?

Купец приподнял караваи:

— Обыщи.

— Ладно, — и что-то сказал по-татарски.

Купец вошёл в шатёр. Там было темно.

— Эй, — высунул он голову, — посвети.

Татарин взял факел у одного из стражи и подал его купцу. Недоставало, чтобы он служил этой русской собаке.

Брошенные в яму друзья гадали: за что им такая участь? Но не могли понять. И всех мучил вопрос: «Чё делать? Как отсель выбраться?» Пока они раздумывали, яма вдруг осветилась. И сверху послышался странный голос, похожий на причитания бабок-плакальщиц:

— Что же вы, родимые, наделали? Да кого вы спрашивали? Его новый хан бросил в яму. Так ему и надо. А то, ишь, трона захотел! А вы покушайте, покушайте. Охрана у выхода толпится. Мня пропустила. А тот преступник сидит рядом. Там тоже много охраны у входа. Так ему и надо.

Не успел голос стихнуть, как послышался другой:

— Хватит. Уходи!

— Ладно, ладно! Иду. Держите, — и он бросил казакам караваи.

Есть друзьям хотелось. Поймав хлеб, они тут же его разломили. Но что это там? Жаль, свету нет.

— Друзеки! — обрадовался Андрей, — «кошка» с верёвкой!

— Тише ты! — зашептал Митяй.

— И вправду, радость надо умерить, — согласился Андрей.

— А у меня нож! — прошептал Захар.

Друзья оживились.

— А он нас ещё и предупредил, — сказал Андрей, распутывая верёвку.

— О чём? — спросил Роберт.

— Да о том, что стража только у входа!

— А щас день или ночь? — спросил Захар.

— Узнаем, — сказал Андрей и заорал: — Воды! Воды!

В яме на мгновение чуть просветлело, а потом факел осветил её. Сверху раздался грозный голос:

— Будете орать, глотки перережем!

И вновь наступила темень.

— Вот татарва недорезанная! — ругнулся Митяй и добавил. — Ещё светло.

— Да, — подтвердил Андрей, — ещё светло. Потерпим!

— Наш-то царевич тожить в яме! — удивился Захар.

— Да, где-то рядом, — ответил Андрей.

— Найдём! — уверенно сказал Митяй.

Время тянулось томительно долго.

— Пора? — спрашивал кто-то из друзей.

— Нет, потерпим, — решил Андрей.

Хотя самому не терпелось скорее подняться наверх. Он понял, что надо будет ещё освободить царевича. Так подсказывал им тот добровольный спаситель.

— Пора! — наконец произнёс Андрей и попросил: — Помоги, Пресвятая Богородица, — и перекрестился.

Перекрестились и друзеки.

«Кошка» зацепилась только после третьего броска. С ножом в зубах Андрей поднялся наверх. Осторожно, на ощупь стал обследовать стену шатра. Вот и выход. Слышно похрапывание. Чуть приоткрыв, он увидел, что на дворе ночь. Ползком он добрался до противоположной стороны и убрал деревянные распоры. Нож сделал своё дело. Выход был готов. Опять осторожно вернулся к яме и шепнул:

— Поднимайтесь.

Вскоре друзья оказались наверху. Ползком выбрались наружу. Богородица была на их стороне, покрыв небо спасительными тучами. Не успели они отползти и десяток шагов, как услышали чей-то шёпот:

— Сюды, ко мне.

Они поползли на голос. В темноте узнать человека было невозможно. Но что им оставалось делать: только слушаться его.

— Надоть вытащить царевича, — прошептал тот же голос, — без него вы пропадёте.

— А где он? — тихо спросил Андрей.

— Пошли! — человек приподнялся и, согнувшись, пошёл вперёд.

Вскоре увидели перед собой тёмный силуэт шатра.

— Здеся! — пояснил тот и спросил: — А верёвку-то взяли?

— Нет, — растерянно ответил Захар, последним поднимавшийся из ямы.

— Чё делать? — заволновался незнакомец.

— Я схожу за ней, — ответил Захар, чувствуя свою вину, и решительно направился назад.

Вернулся Захар быстро.

— Держи! — и подал её Андрею.

— Они там спят, я им дал арзы с порошком, — сказал незнакомец и тихонько засмеялся.

Андрей быстро сделал проход в шатре и с верёвкой пролез туда.

— Эй, — тихо позвал он сверху, — Чанибек. Я Андрей. Помнишь?

Как не помнить! Царевич в яме прощался с жизнью. И невольно она пробежала перед ним. Вспомнил, как оказался в плену у казаков, как те с почётом проводили его. Чужие люди, а не лишили жизни, а тут свой, брат... Дальше ему не хотелось думать. Но зло поднималось в его груди. Как с ним обошлись! Хуже, чем с собакой. Схватили, поволокли, бросили... И он скрипел зубами.

— Ты? Андрей?

— Я! Я! Лови верёвку.

Чанибек услышал, как что-то мягко стукнулось невдалеке. Он нащупал верёвку. Царевич ловко поднялся наверх. Андрей взял его за руку:

— Пошли!

Они выбрались из шатра и вскоре оказались среди друзей Андрея.

— Царевич, — зашептал незнакомец, — я был у Федорчука. Он готов, если ты ему скажешь, выполнить твою волю.

— Пошли! — решительно произнёс Чанибек.

Разбуженный полководец, не разобравшись, в чём дело, завопил:

— Хан! Высокочтимый! Я ни в чём не виноват. Я не помогал Чанибеку!

— Я Чанибек! — в какой-то ярости воскликнул царевич.

Федорчук протёр глаза.

— Прости! — он упал перед ним на колени, — я выполню твою волю!

— Схвати Инсанбека!

— Слушаюсь, мой повелитель! — голос уже властный, уверенный.

До тумена было недалеко. Воины, увидев решительно настроенного начальника, не раздумывая подчинились его воле. А когда рядом с ним появился царевич, они встретили его словами:

— Всемогущий повелитель. Джихангир!

Давно они не произносили этого сладкого для их ушей слова. Ту мен, как ураган, налетел на ханскую ставку. Они выволокли отчаянно бившегося хана.

— Собака! — закричал на него Чанибек. — Смерть тебе!

Светало, и Андрей узнал своего спасителя.

— А я-то гадал, чей это голос. А это ты. Бурок! Ну, свела нас судьба!

В это же утро Чанибек собрал курултай, который утвердил царевича на ханство без лишних разговоров. Отпустив курултай одним властным движением руки, новый хан приказал позвать к нему своего спасителя. Когда Андрей появился на пороге ханского шатра, он пошёл к нему навстречу. Они обнялись, как старые друзья.

— Ты зачем здесь? — спросил хан.

Андрей разжал кулак. В нём был подарок царевича.

— Ага, тебе нужна моя помощь?

Казак кивнул.

— Хорошо! А это, — он указал на перстень, — оставь себе! Эта твоя просьба будет не в счёт. Так говори, что тебе надо.

Андрей всё рассказал.

— Найду! — заверил хан и хлопнул в ладоши.

Лето было на исходе. Степь вновь пожухла, потеряла прелесть, доставшуюся ей от весенних дней.

А жизнь на донском коше шла размеренным темпом. С утра, как заведено с издавна, каждый казак занимался какими-то делами. Рыбачили, на богунах сушили или чинили волокуши, охотники били еленей, крехов в лесах. Разной живности резко прибавилось. В кузнях методично постукивали одноручные молоты. Сичкари орудовали топорами. По-прежнему кашевары в огромных казанах на багатице готовили нехитрое казацкое кушанье: кулеши, борщи, галушки, уху...

И всё же что-то в коше было не то. Обычно беззаботные казаки выглядели хмуро. По кошу всё настойчивей распространялся слух, что Хист нарочно запоздал на поле боя и этим погубил Семёна. А потом занял его пост. Первым об этом сказал неожиданно вернувшийся живым из всего отряда атамана Влас. Неразговорчивый, сутулый, он был незаметным человеком. Тяжело раненный, он казался мёртвым, но прошедший дождь привёл его в чувство. Чья-то лошадь в поисках хозяина набрела на него. Она-то и помогла ему вернуться на кош. Когда его, молчуна, друзеки стали расспрашивать, как это случилось, он сказал односложно:

— Предал Хист.

Эти слова, словно на крыльях, и понеслись по кошу. Но вскоре Влас исчез. И никто не знал, где он. Но тайну исчезновения открыли гундор с брудастым. Влас попал в их сети — с ножом меж лопаток. Кош начал жужжать. Жужжание донеслось до ушей Хиста. А тут ещё таинственное исчезновение есаула с друзьями. Это встревожило атамана не на шутку. Собрав преданных ему казаков, дал им указку: говорить об Андрее, что тот, как есаул, нарушил их донской обычай. А поэтому подлежит наказанию по войсковой традиции. А это — вплоть до смерти.

Преданные Хисту призадумались. Решать-то придётся на кругу. А они знали, какой разговор о нём шёл между казаками. Много хвалебного привезли те, кто был с ним в походе. Эти, сразу надо сказать, его не выдадут. Да и у многих казаков мнение об есауле не совпадало с атамановым.

— А мы его, — Хист прищурил глаза и с силой хлестанул по столу нагайкой, аж все вздрогнули, — как Власа.

Такой выверт даже им, преданным, и то пришёлся не по душе. Но... смолчали.

— Вы, есаулы, берите надёжных казаков и... рыскать, рыскать. Лучше их живыми сюды не пущать.

Понурые выходили от него казаки. Но куда деваться? И есаулы, скрепя сердце, подбирали людей. Вскоре в степь с рассветом стали уходить небольшие казацкие отряды.

На дворе зима. Вновь Московия покрыта белоснежным убором. Хороший бодрящий морозец. Снег поскрипывает под ногами. Стайка снегирей облепила дерево, покачиваясь на мёрзлых ветках. Птицы переговариваются между собой. На небе улыбающееся светило глядит на серебряный покров. Какой-то смерд в тулупе, сидя на мешке с зерном, вожжами подгоняет лошадёнку. Жизнь идёт своим чередом.

Над хоромами великого князя всея Руси свечой поднимается в небо столб дыма. В опочивальне Ивана Даниловича в печи потрескивают дрова. Сам князь болен. Его лихорадит. Он лежит на одре, до подбородка закрытый двумя тулупами. На лбу — испарина. Приставной столик сплошь заставлен склянками с настоем разных трав. Тут же думный дьяк Кострома, лохматый мужик с морковным носом и большими недоверчивыми глазами. На коленях у него толстая книга, которую он читает князю.

— Подожди, — перебивает князь, вытаскивая из-под шуб руку. Белоснежная кожа морщиниста. Он чешет нос длинными исхудалыми пальцами, — ты что мне говорил о сыне Фёдора Стародубского?

— Да, князь, объявился он. Просится к те.

— Скажи ему, завтра приму. Уж больно покойничек с тёткой за него просили.

— Ладно, — и Кострома наклонился к книге.

Князь зевнул и сказал:

— На сёдня хватит. Хочу поспать, — и повернулся к стене.

Дьяк поднялся. Сунул книгу подмышку и на цыпочках вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

Да, обстановка заставила Андрея обратиться за помощью к великому князю всея Руси. За долгую дорогу с Орды до коша он многое увидел, понял и ещё тогда принял решение. Несчастья заставляют быстро взрослеть человека. Это случилось и с Дарьей. То, что произошло на её глазах, последующее пленение превратили Дарью из беззаботного подростка в думающую, много понимающую деву. Только эти события не сказались на её женских прелестях. Это был цветок, распустившийся чуть раньше времени, но от этого он не только не потерял своей красоты, а стал ещё привлекательнее.

Возвращаясь из Орды, Андрей почувствовал, что жить без Дарьюшки не может. Тут-то и всплыл в его памяти разговор двух бояр, услышанный им в рязанских княжеских хоромах. Коль отец и тётка живы, ему нечего теперь бояться. Да он и сам уже не тот подрастающий юнец. Теперь он может и за себя постоять. И путь он решил держать один: в свой Стародуб.

Роберт категорически не захотел остаться в коше, сказав:

— Ты мня спас, притащил сюда, а щас хочешь бросить.

— Ладно! — махнул Андрей, глядя на Дуняшу. — Едешь с нами!

Но и Захар с десятком казаков, которые участвовали в африканском походе и готовы были отдать жизнь за атамана, решили проводить Андрея до места, подождать, пока он устроится. Что оставалось делать Андрею? Он знал, что казаки от своего намерения не отступят. И вот небольшой, но грозный отряд, минуя рязанскую землю, направился на Стародуб.

И надо же было так случиться, что на дороге, когда до места оставалось не более ста вёрст, им встретился караван стародубского купца Парфиши. Андрей его сразу узнал: у купца на лице была примета — на носу сидела большая бородавка. Купец со своими людьми разложили костёр и жарили мясо. Парфиша оказался приветливым человеком.

— Присаживайся, незнакомый путник, — предложил он и, достав шкуру, положил её рядом с собой.

Андрей сел. Купец, поправляя палкой дрова в костре, спросил:

— Откель путь, мил человек, держишь?

— Да я из Стародуба, — ответил он, — а я тя, Парфиша, узнал.

— Бог мня отметил. А ты сам-то кто будешь?

— Я? — Андрей вздохнул и спросил. — Скажи, Парфиша, жив или нет князь Фёдор Стародубский?

Услышав такой вопрос, купец перестал ворошить костёр и внимательно посмотрел на незнакомца.

— А ты чё, не знал? Да его ещё Узбек приказал казнить. Говорят, хан попутал. Надоть было Ваську, етого разбойника, а тот приказал Фёдора.

— А где щас Василий? — осторожно осведомился Андрей.

— Василий? — купец пожал плечами. — Сказывали, Калита его искал. Фёдор-то пожаловался, что тот его младшенького пожёг...

— Так, значит, щас в Стародубе никого из Стародубских не осталось? — спросил незнакомец, нахмурившись.

— Нет, почему, старшой сын Фёдора Димитрий живёт. Говорят, он с дядькой был заодно. Вот Димитрий щас всё и захватил. Дядька-то сгинул куда-то. Гнева княжеского испужался. Ето точно.

— Ладно, Парфиша, здрав будь. Мне пора, поеду я, — тяжело вздохнув, сказал незнакомец.

Этот его вздох жалостью отозвался в груди купца. Он понял, что это не разбойный человек, и готов был оказать ему пристанище, а поэтому полюбопытствовал:

— Куды, добрый человек, если не секрет, путь держишь?

— Да... в Московию, Парфиша. За правдой.

— А она-то есть? — на лице купца засияла улыбка.

— Вот и посмотрю, — ответил незнакомец, поднимаясь.

— Посмотри, посмотри, я-то насмотрелся.

Поворот назад, когда цель была уже близка, Андрей объяснил односложно, угрюмо:

— Купец сказывал, что там нас не ждут.

И он искоса взглянул на Дарьюшку, понимая, что ей, не привыкшей к тяготам казацкой жизни, было тяжело столько времени спать на снегу, скакать вместе с другими.

— И куды мы? — стараясь быть весёлой, спросила Дарья.

— В Московию, — ответил Андрей.

— В Московию! — воскликнула она и забила в ладоши.

По прибытии в Московию Андрей перво-наперво решил купить какие-нибудь хоромы, где бы можно было отмыть накопившуюся за долгую дорогу грязь и снять усталость. Ему повезло. В Заяузье, рядом с Кошельной слободой, были хоромы боярина Луки Протасьева. За верную службу Иван Данилович, по случаю расширения кремлёвской территории, пожаловал ему землицу для хором. Хотя в Кошелях боярину очень нравилось: можно держать хозяйство, был хороший сад и огород, но куда деться от княжеского приглашения. Пришлось выставить свои хоромы на продажу. Чтобы протянуть время, запросил баснословную цену. Хотя, честно сказать, его двор этих денег стоил. Разные хозяйственные постройки, всё забито живностью: коровами, быками, лошадьми, овцами. Все ухожены, лоснятся. Много разной птицы. Куда с этим добром в кремль?

В хоромах мебель хоть и проста, да добротна. Чисто, тепло, уютно. Андрей, как прошёлся по всему этому благополучию, уходить не хотел. Выйдя во двор, глянул на крышу, крытую тёсом, молча достал кисет, отсчитал нужную сумму и подал хозяину.

Может быть, долгая жизнь то в лесу, то в курени, то на лодках как-то отучила Андрея от нормальной городской жизни. Но когда он первую ночь провёл на мягкой перине, накрывшись лёгким тёплым пуховым одеялом, жизнь показалась Андрею сказочно красивой. Двор боярина был настолько обширен, что смог вместить всех сопровождавших Андрея, да ещё тех слуг, которых не взял с собой старый хозяин.

Дарья радовалась несказанно, Роберт был восхищен, Захар — польщён, как и все остальные. Но Андрей испытывал какую-то тяжесть. И этого не могла не видеть Дарья. Как-то она спросила его об этом. Андрей не стал распространяться, а только ответил:

— Я не знаю, кто я сейчас. Я есть, но меня нет.

У Дарьи округлились глаза:

— Как так?

— А вот так, — и он развёл руками, потом глухим голосом сказал, — вот будет у нас сын, он спросит: «Отец, кто я?» Что я ему отвечу?

Дарья хорошо понимала, как-никак внучка атамана, что у Андрея есть какая-то тайна. Но не знала, как её можно разрешить.

— Андрюша, кто же может ответить тебе? — ласково спросила она.

— Князь! — ответил он одним словом.

— Ну так иди к нему! — не задумываясь, посоветовала она.

— Я! Бывший... разбойник! — вырвалось у него.

— Казак! — поправила она.

— Здесь казак и разбойник — одно понятие, — горестно пояснил он.

— А ты сходи. Чует моё сердце, что всё будет хорошо, — настойчиво произнесла она.

Он посмотрел на влюблённые глаза Дарьи и согласился.

— Схожу.

— Сходи, да не тяни, — попросила она.

Андрей решился и получил ответ:

— Завтра тя князь примет.

Эту ночь Андрей не мог уснуть. Как пройдёт встреча? Не велит ли князь схватить его. «Ну уж нет», — решил он. Вечером Андрей потихоньку шепнул Захару, чтобы он приготовил лошадей и предупредил товарищей.

К князю Андрей явился одетый по-походному. Он вошёл в его опочивальню. Князь, хотя и прибаливал, но сразу залюбовался стройным, волевым человеком. Мямлей он презирал. Открытое, мужественное лицо парня, овеянное ветрами, дышало молодостью, честностью и неподдельным достоинством.

— Садись, — Иван Данилович показал на кресло, заранее поставленное недалеко от лежака.

Сам князь почти сидел, столько подложили ему под спину подушек. Андрей склонил голову и осторожно опустился в кресло.

— Слушаю, великий князь!

— Ну, здоров будь!

После этих слов Андрей привстал, благодарно поклонился и ответил:

— И я, великий князь, желаю, чтобы ваша хворь побыстрее покинула вас.

Князь заулыбался:

— Давно ты здесь?

— Да уж несколько дней.

— Чего не шёл?

Лицо Андрея покраснело, и он замялся:

— Да...

Поняв его смущение, князь попросил:

— Поведай всё о себе, без утайки.

И начал Андрей сказ о своей жизни. Когда он дошёл до того места, где дядька велел поджечь конюшню, князь не выдержал:

— Вот подлец, — возмутился он, — родного человека и в пасть пожара. Мне твоя тётка всё обсказала.

— ...Так я попал к казакам, — пояснил Андрей.

— Что это за люди? — с интересом спросил князь.

— Люди там разные. Разные причины привели их туда. Не все могли рассказать о своём прошлом. Я был княжич, а вот попал к казакам.

— Почему был? Ты и есть... князь. Только думаю, не надо быть тебе Стародубским. Не очень-то хорошая слава идёт об этом роде. Пусть лучше будешь ты... Тебя хотели сжечь на пожаре?

Андрей кивнул.

— Так вот, отныне ты князь Пожарский.

Похоже, этот разговор прибавил Калите силы. Голос его прозвучал торжественно.

— Рассказывай, князь, дальше.

И полился рассказ о походах, не утаил он и того, что приходилось грабить — жить-то надо.

Кто-то осторожно постучался.

— Кто? — не очень довольно спросил князь.

Дверь приоткрылась, и показалась голова Фёдора Елферьева.

— Заходи, заходи, Фёдор, — узнав его, позвал князь, — вишь, какой гость у меня.

— Чё я зашёл, князь. Повстречал я этого молодца на улице. Думаю: тот аль не тот. Я за ним. Крадучись.

— А если бы он тебя прибил? — смеётся князь.

— Ни в жисть, он человек добрый. Я это сразу понял. Гляжу: он. Думаю, куды пойдёт. Глядь, к тебе. Ну, думаю, будешь ты его судить. Я-то знаю этого гостя. Помнишь, князь, я тебе рассказывал, как разбойники напали на меня? Так вот он меня спас. Не суди его строго, князь.

— Велю казнить, — подмигнув Андрею, со смехом сказал князь.

— Боже упаси, великий князь, — таких людёв надо брать тебе на службу. Молодой он, а человек! Спас меня! Я ему и сейчас готов в ноги кланяться.

— Ну, кланяйся князю Пожарскому, — сказал великий князь торжественно.

— И чё, ты его сделал князем? — глядя на Андрея, спросил купчина.

— Так он и был князем, только Стародубским.

— Плохая фамилия, — махнул рукой купец, — коль кто руку на родню поднял.

— Вот и я так думаю, пусть будет Пожарским, — князь с любовью посмотрел на Андрея.

— Прав, князь, прав, — купец глядел то на Андрея, то на князя, — за это тебя и народ любит.

— А ещё за мешок, — со смехом добавил Иван Данилович, — ишь, Калитой прозвали.

— Прозвали, князь, прозвали, — подтвердил купец, — это от чистого народного сердца, князь. Ты уж не обессуй. А я поклонюсь, князь, тебе, поклонюсь не только как князю, но и как человеку.

И он поклонился, чем вогнал князя в краску.

— Купец, если хошь послушать про его жизнь, садись. А ты, — он повернулся к Андрею, — сказывай.

Купец вежливо присел на краешек кресла. Князь Пожарский продолжил своё повествование.

Незаметно наступил обед.

— Може, князь, за стол сядешь? — осмелел Андрей.

— Да чё-то меня морозит.

— А я тебя в шубу закатаю.

Он взял висевшую на стене у входа горностаевую шубу, закутал в неё князя, легко подхватил и донёс до стола, усадив в кресло.

— Ишь как меня разогрел, — глядя на купца и кивая на Пожарского, сказал князь.

Иван Данилович поднял кубок:

— За князя Пожарского! Дай Бог ему и его роду быть достойными защитниками Земли Русской.

Все дружно выпили за новоявленного князя Пожарского. Осушив кубок, Иван Данилович поставил его на стол и, взяв кусочек языка, украдкой поглядывал на молодого гостя, как тот принялся за еду. Молодецкий аппетит Андрея передался и хозяину. И князь впервые за долгое время поел.

Пообедав, купец заторопился домой. Иван Данилович поманил его пальцем. Тот подошёл. Великий князь прошептал ему на ухо:

— О прошлом, — он поглядел на Андрея, — тсс, — и приложил палец к губам.

— Понял, князь, буду нем как рыба, — ответил он.

Поудобнее усевшись на ложе, князь вновь попросил Андрея продолжить повествование. Парень рассказал о казачьем равенстве, свободе и о выборах атамана, о дисциплине и казацких традициях. Когда очередь дошла до похищения царевича, Андрей было заколебался. Но, посмотрев в глаза князю, который с отцовской любовью взирал на рассказчика, поведал и про это. Великий князь смеялся от души.

Рассказал Андрей и о судьбе жены. Тут глаза князя сузились. Чувствовалось, что он ненавидел человеческую подлость.

— Так ты обвенчался? — спросил князь.

— Да, князь, — сказав, он склонил голову.

— Я, Андрей, — и это прозвучало у Ивана Даниловича по-отцовски, — понимаю тебя очень хорошо. Наверное, и я поступил бы точно так.

Князь задумался. Оглянулся назад. На стене, над его изголовьем, висел давно выцветший венок. Но, по всей видимости, он был очень дорог князю, коль он держал его над своей головой.

— И кто твоя жена? — спросил он и тут же добавил, — хотя это неважно, лишь бы была люба сердцу.

— Она, — Андрей задумался, вспоминая рассказ о ней Семёна, — да... правнучка князя Святослава Всеволодовича.

Иван Данилович хорошо знал историю своего рода. Знал и то, что его дед когда-то прогнал Святослава Всеволодовича из Суздаля и отдал его брату Андрею Ярославовичу. Дальнейшую судьбу этого князя и его потомков он не знал. Однако память о нём всплыла в этой, никому не известной внучке разбойного атамана. Жизнь иногда преподносит и не такие сюрпризы.

— Что было, то было. Хочу дать тебе совет: ни о своём прошлом, ни о прошлом жены никому, слышь, никому не рассказывай. Пусть всё останется между нами.

Наверное, по недоумённому лицу Андрея Иван Данилович хорошо понял прямую и честную его душу.

— Пособи-ка мне встать, — попросил князь.

Андрей поставил его на ноги. Иван Данилович сел на кровать и, вытянув ноги, сказал:

— Одень-ка на них катанки.

Найдя их, Андрей исполнил просьбу князя и вопросительно посмотрел на него. Князь, придерживаясь за спинку кровати, прошёлся взад и вперёд.

— Хочу на крылец. Дыхну свежего воздуха, оздоровлюсь совсем. Неси шубу да малахай.

Андрей набросил на князя одежду, поправил её, чтобы нигде не поддувало, и подставил плечо. Выйдя на крыльцо, князь сделал несколько глубоких, затяжных вздохов.

— Хорошо! — проговорил он. — Силушка так в тело и входит.

Андрей любовался развернувшейся панорамой. И было чем залюбоваться.

Начинало смеркаться. Засветились отстроенные Иваном Даниловичем Успенский собор, церковь Иоанна Лествичника, Спасский и Архангельский соборы. Торопились монахи в свой заново перестроенный Спасский монастырь. А за ним, освещая окнами узкую улочку, виднелась Портняжная слобода. А сколько их стало по Москве: и Гончарная, и Кошельная, и Кузнечная, и... да разве всё перечислишь! Сколько здесь поселилось и фрязев, и немцев. Да весь люд деловой, стоящий. По крохам он их собирал: и выкупал, и нанимал, и переманивал. А шли они к нему потому, что здесь жилось им лучше. Тишина царила над Московией. Росла Московия, сил набиралась для великих дел.

— Благолепие! — не сдержал восхищения Андрей.

Глаза его восторженно блестели, и невольно вырвалось сравнение:

— Вы, великий князь, продолжатель великого дела римского императора Константина, который открыл путь христианскому вероисповеданию, вы увековечили его вопреки давнишнему желанию хана Берге навязать нам магометанство.

Такое сравнение польстило князю. Он и сам иногда думал, что Господь сподвиг его на этот подвиг.

— Да, — согласился князь, — Константин был великим правителем. А тебе хочу сказать: люби Русь, береги её всеми силами. Нет на свете земли лучше этой.

Андрей опустился перед князем на одно колено и произнёс:

— Клянусь, великий князь, что ни я, ни мой род не пожалеем жизни за Русь, за род великого князя. Будем служить ему верой и правдой!

— Встань, сын мой. Я тебе верю! — и он трижды поцеловал Андрея. — А теперь проводи меня до опочивальни.

Князь возвращался уже без посторонней помощи. Вид родного града, в строительство которого он вложил столько сил, оказался лучшим лекарем. В опочивальне, скинув шубу Андрею на руки, князь сел на лежак и сам сбросил катанки. Гостя усадил рядом.

— Я вижу, что ты порядочный, честный человек, и я хочу попросить тебя об одном деле. Но... пусть всё останется только между нами.

— Князь! — воскликнул Андрей и приложил руку к сердцу.

— Верю, верю, поэтому и прошу. Князь, — Калита посмотрел ему в глаза, — найди княгиню тверскую Анастасию. Она, по-моему, в Кашине у сестры. Узнай, как она вдовствует, какая ей нужна помощь. Успокой мою душу.

Андрей поднялся:

— Князь, я найду её и, что смогу, всё сделаю. Ничего не пожалею.

— Я заранее тебе благодарен. Нужна будет моя помощь, скажешь, — он вздохнул и глянул на венок.

Андрею всё стало ясно. Повернувшись к нему, Иван Данилович спросил:

— Сам-то ты как устроился?

— Да купил хоромы боярина Луки Протасьева.

Князь рассмеялся:

— Пронырлив боярин, успел-таки продать! Хоромы его знатные. Ой, как он не хотел переезжать. Ничего, поживи там малость, и ты в кремле хоромы поставишь. А щас ступай с Богом!

— Благодарю за всё, великий князь, и желаю вам здравствовать, — Андрей поклонился и вышел.

Иван Данилович перекрестил его.

— Дай бог тебе всего хорошего! — прошептали его губы.

А дома Андрея заждались. Забеспокоились и Роберт, и Захар, да и казаки тоже. Уж стали думу думать, как Андрея спасать. Но когда явился Андрей — живой, здоровый и счастливо улыбавшийся, у всех полегчало на душе. Рассказ Андрея о приёме у великого князя и о том, что он теперь князь Пожарский, вызвал немую сцену. Роберт радостно, как к брату, бросился ему на шею, а Захар и другие казаки почтительно смотрели на него. Андрей сразу заметил это:

— Э! — он поднял палец. — Вы все мои друзеки! И никаких князей!

На следующий день, обняв и поцеловав Дарьюшку, Андрей сказал ей, что ему надо выполнить поручение великого князя, и его не будет несколько дней. Взяв припасы и пятерых казаков, он ускакал после обеда. Не успела ворона дважды прокаркать вслед ускакавшим, как за воротами раздался глас труб, удары бубен. Удивлённая хозяйка попросила узнать, кто это мог быть. Оказалось, по именному указанию самого великого князя прибыли бояре во главе с Василием Кочева, чтобы поздравить князя Андрея и вручить ему грамоту. Каково же было удивление, а у Кочевы и чувство ревности, когда княгиня сказала, что князь отбыл по велению великого князя. Княгиня пригласила гостей в дом. Кочева поднял руки:

— В другой раз! А щас прими, княгиня, эту грамоту. Ты теперь княгиня Пожарская. С чем тебя и здравим. Вернётся князь, пусть зовёт в гости. Как, бояре, придём? — Василий повернулся к ним.

— Приползём да будем! — пискнул с задних рядов Степан Осип.

Бояре рассмеялись и повернули назад.

Несколько дней бешеной скачки, и Андрей с казаками у ворот Кашина. Снега в этом году выпали такие, что сравняли крепостную ограду с поверхностью земли. В некоторых местах пацаны сделали горки и катались на промороженных катышах. А кто постарше да посмелее, те бегали на крутые берега Кашинки. На улицах редко где можно было увидеть санный след.

Узнав, где гостит тверская княгиня, что в этом городишке знал каждый и с удовольствием показывал дорогу, они подъехали к княжескому терему. Андрей постучал колотушкой в ворота. На стук отозвались быстро:

— Кого надоть, мил человек? — спросил звонкий, молодой голос.

— Княгиню тверскую Анастасию!

Загремел засов. Ворота с трудом, загребая снег, открылись.

— Здеся, — ответил парень. — Кто будете? — спросил он, поглядывая на гостей.

— Скажи, князь Пожарский прибыл с поручением.

Услышав слово «князь», парень метнулся к крыльцу. В два прыжка поднялся и вскоре вернулся со словами:

— Княгиня прихворнула. Но... примет вас.

Не очень поняв речь слуги, князь Пожарский вынужден был спросить:

— Мы можем пройти?

— Да, да! — торопливо ответил слуга. — А коней я отведу в стойло, велено дать им овса, — сообщил он, выделив интонацией последнее слово.

Князь спрыгнул, подал парню узду, оглянулся на казаков, кивком показывая сделать им то же самое, и оглядел двор. Хоромы ему понравились. Они были рублены из хорошего дерева и, видать, добрыми мастерами. Неплохие были и хозяйственные постройки. По тому, как утоптан двор, было ясно, что живности здесь хватало. Оглядев двор и проследив, куда увели их коней, Андрей легко взбежал по ступенькам крыльца. Казаки остались ждать его во дворе. А он, открыв толстую дубовую дверь, шагнул в сени и оказался в переходе. Одна из дверей открылась, и из неё вышел высокий немолодой человек в потёртом лоснящемся кафтане. Скрипучим голосом он объявил, что княгиня его примет, но просила обождать.

— Сейчас, — пояснил он, — она принимает лекаря.

Андрей представил княгиню каргой, согнувшейся в три погибели, беззубой, с ввалившимся ртом и слезящимися подслеповатыми глазами. Пока он мысленно рисовал её портрет, тот же человек подошёл к нему и сказал, что княгиня ждёт его. Князь приоткрыл дверь.

— Входите, князь, — услышал он женский голос.

Андрей переступил порог. Он окинул одрину. На удивление, большие окна делали помещение светлым. У дальней стены стояла резная дубовая кровать. В углу — поставец с зеркалом, рядом кресло. С нескрываемым любопытством он взглянул на тверскую княгиню. На него смотрели большие, выразительные таза. У неё было приятное, красивое лицо. Оно ему показалось знакомым. Подойдя ближе, вдруг услышал поразившее его восклицание:

— Ты?

И он узнал её. Мгновенно вспомнилось, как он спас её от казаков, рискуя жизнью.

— Ты?! — повторила она.

— Я!

Но в ответе она не услышала той радости, о которой мечтала все годы.

Не отрывая от него взгляда, показав рукой на столик с двумя креслами, пригласила его пройти туда. Её аксамитное платье, обтягивавшее стройную фигуру, горело всеми цветами радуги. Она взяла пуховый цветной платок и набросила на плечи.

— Расскажи, кто ты, князь Пожарский? Что-то я не слыхивала про такого.

— Я... — и он коротко обрисовал ей свою не очень счастливую юность.

— Бедный ты мой, — и она положила свою руку на его.

Неизвестно, сколько бы они так просидели, но внезапно открылась дверь, и в опочивальню вбежал мальчик лет десяти-двенадцати. По росту, крепости тела ему можно было дать и больше. Его тёмно-русые вьющиеся волосы ниспадали на плечи, серо-зелёные глаза смотрели живо, бойко. Он быстрым взглядом окинул незнакомца и бросился к матери:

— Матушка, я с ребятами побегу на Кашинку кататься с горки?

— Смотри, не угоди в прорубь.

— Слушаюсь, матушка!

Он чмокнул её в щёку и так же быстро, как влетел, выпорхнул из опочивальни.

— Хороший у тебя сын! — воскликнул гость.

Поняв, что мальчуган ему очень понравился, как-то странно поглядела на Андрея.

— А знаешь, чей это сын?

— Да откуда мне знать? — удивился князь.

— Дай мне слово, что никто, слышишь, никто на свете, и он тоже, — она кивнула на дверь, за которой скрылся мальчонка, — не узнает эту правду.

Андрей почувствовал, что он сейчас станет обладателем какой-то великой тайны. И ему на память пришёл княжеский венок.

— Даю слово.

— Всеволод, — произнеся это имя, она замолчала, и её горящие таза уставились на гостя, словно проверяя его мысли. — Всеволод, — повторила она, — твой сын!

Эти слова прозвучали как удар грома.

— Мой... сын?

— Да, твой сын. Но прошу... ты понимаешь. Ему надо жить. У него и так есть враги. Всё из-за проклятого наследства. Ты, — неожиданно спросила она, — женат?

— Да!

— Вот у тебя будут дети, и тогда ты всё поймёшь.

— Что я могу сделать для тебя и него? — глухо произнёс он.

— Для меня ничего. Спасибо. Я всё уладила. Скажи, это он прислал тебя?

Анастасия не назвала его, но Андрей понял. Он закрыл и открыл глаза. Ей этого было достаточно, чтобы понять подтверждение её догадки.

— Какой замечательный человек! — вырвалось у неё из груди.

Они оба замолчали. Княгиня заговорила первой:

— Я опасаюсь за Всеволода, как бы его дядя чего не выкинул.

— Дядя, это нынешний князь Твери? — уточнил, догадываясь, Андрей.

Она подтвердила.

Андрей недолго раздумывал.

— Тогда... — он снял с руки перстень и подал ей.

Княгиня посмотрела на него, но ничего не поняла.

— Если твоему... — но тут же поправился, — нашему сыну нужна будет помощь, он должен поехать в Орду и отдать его хану Чанибеку. Он выполнит все его просьбы!

Анастасия с удивлением посмотрела на Андрея. И он вынужден был ей кое-что рассказать о своей дружбе с Великим повелителем.

Она встала, подошла к кровати и вернулась с беличьей шкуркой, которую он подарил ей в ту ночь. Она сберегла её! Андрей взял шкурку и посмотрел на княгиню. Она произнесла:

— Я... помнила о тебе все эти годы!

Он нежно её обнял, поцеловал, тихо сказал:

— Прощай, — и, достав из кармана браслет с огромным бриллиантом, положил его на столик и направился к двери.

— Прощай! — также тихо прошептала она и осенила его спину крестом. — Дай бог тебе счастья!

Иван Данилович в тот же день, когда бояре хотели вручить Андрею грамоту, узнал, что князь Пожарский отбыл по его поручению. Такая исполнительность пришлась Ивану Даниловичу по душе. Он даже воскликнул:

— Какой молодец!

В день возвращения Андрей вначале заехал к великому князю и всё поведал о жизни княгини, утаив лишь личное. Князь был весьма доволен его поездкой. Перед расставанием он сказал:

— Мне нужны такие воеводы!

Звезда Пожарского зажглась на небосклоне Руси.

Абрек — удалец или беглец, приставший для грабежа к первой шайке.

Авикуль — украшение.

Аксамит — бархат Аллюр — ход лошади.

Анчибел — нечистый дух.

Арба — воз воловий.

Арбалет — самострел.

Архивольт — обрамление арочного проёма.

Астрагалы — игра в кости.

Аука — волк.