Что за чертовщина! Подлесок становился все гуще и гуще; он продирался сквозь высокий папоротник. Тропа, куда подевалась тропа?

Внезапно взгляд его остановился на чем-то желтом, болтающемся на ветке впереди слева. Тряпка? Любопытно. Раздвигая кусты, Фредрик взял курс на желтое пятно.

И тут земля под ним разверзлась.

Он провалился в яму в гуще папоротника, и грудь его словно зажало в тисках. Фредрик Дрюм застрял в подземной воронке, ниже которой простиралась пустота. Ноги его болтались в воздухе то ли над входом в пещеру, то ли над бездной. Голова осталась торчать над землей, папоротник щекотал лицо, и он чихнул.

От этого чиха Фредрик Дрюм погрузился еще глубже в воронку. С трудом выпростав одну руку, он попытался за что-нибудь ухватиться, но надежной опоры не было. Вырвал с корнем несколько кустиков папоротника, вертелся и так и сяк, но с каждым движением только съезжал дальше вниз, миллиметр за миллиметром.

Несколько минут он висел, не двигаясь. Слышал, как все чаще колотится сердце, чувствовал, как растет давление на грудную клетку. Во рту пересохло, и он слизнул с верхней губы капельки пота. Только не поддаваться панике… Он попытался крикнуть, но вместо крика получился сдавленный стон.

Да и какой смысл кричать здесь, в лесу, ему никто не встретился, и никто его не услышит.

Фредрик Дрюм поболтал ногами в воздухе — без толку, пустота неумолимо засасывала его. Какая здесь глубина, сколько метров до дна? Десятки, сотни?

Миллиметр за миллиметром. С каждым вдохом. Задерживая дыхание, напрягая грудную клетку, он останавливался, но нельзя все время не дышать. Так-то, Фредрик Дрюм, конец тебе, сейчас провалишься в бездонную шахту в департаменте Жиронда на юге Франции, вдали от родного дома, и разобьешься насмерть! Никто тебя не найдет, пропадешь без вести. В буквальном смысле слова исчезнешь с лица земли. В отчаянной попытке за что-то зацепиться он уперся подбородком в обросший мохом скользкий камень. Закрыл глаза и затаил дыхание.

Кололо в ушах, в голове гудела кровь, чудился нестройный хор голосов. Французские и норвежские, норвежские и французские вперемешку. Вот голос его друга Тоба — Турбьёрна Тиндердала: «Копченая грудинка глухаря, печеночный паштет в коньячном соусе. Бутылка «Шато Толбэт». Что ты скажешь на это, Фредрик?» Голос их подруги Майи Мануэллы: «Медок, Фредрик, Медок — вот где производят самые лучшие вина. Только представь себе эти города — Марго, Пойак, Сент-Эстеф, все на полуострове Медок». Многоголосое собрание виноторговцев и виноделов: «Дегустация, превосходное вино, лучшее в Сент-Эмильоне, «Гран-Крю», «Гран-Крю-Класс», «Премьер-Гран-Крю-Класс», попробуйте мое, попробуйте вино урожая вот этого года!»

Миллиметр за миллиметром. Подбородок сполз на шершавый известняк, и Фредрик Дрюм попытался дышать, не напрягая грудную клетку. Отжав голову назад, он видел трепещущий от ветерка папоротник, видел облезлый древесный ствол, видел ветки и листья — красные, зеленые, желтые. Глаза заливал едкий пот. Хоть бы нащупать ногами опору, хоть бы до дна оставалось не больше метра!

Неужели ему написана на роду такая смерть? Неужели так суждено умереть Фредрику Дрюму, по прозвищу Пилигрим? Навеки бесследно исчезнуть в недрах земли… Многие станут искать, но никто не найдет.

Воронка сдирала с него рубашку, лохмотья обмотались вокруг плеч и шеи. Бугристый влажный известняк впивался в спину и грудь, раздирая кожу по мере того, как Фредрик Дрюм неудержимо продолжал съезжать вниз. Скоро воронка расступится, скоро он рухнет в бездонный мрак и разобьется на острых камнях. Вся нижняя часть тела уже свободно болталась в воздухе, он продолжал отчаянно искать опору ногами, но находил одну лишь пустоту. Обе руки очутились в тисках, он не мог шевелить ими, только голова двигалась, и он впился в известняк зубами. Может быть, так удержится? Зубы противно скрипели по горной породе, из десен сочилась кровь, последние силы покидали его.

Остановился? Больше не съезжает? Слизнув с губы несколько капель соленого пота, он закрыл глаза — на не сколько секунд или минут? — и почувствовал, что висит совсем неподвижно. Осторожно сделал несколько вдохов. Прислушался. Где-то вдали лаяла собака. Где-то вблизи треснула ветка. Треснула ветка! Кто-то идет, кто-то приближается? Фредрик издал хриплый крик и, когда кончился воздух в легких, сорвался вниз.

Фредрик отчаянно чертыхался, стараясь полегче водить бритвой по расписанной царапинами и ссадинами коже. Смотрел на себя в зеркало безо всякого удовольствия. Молодое еще, хоть и не без морщин, загорелое лицо было обезображено воспаленными розовыми пятнами. По-детски простодушные голубые глаза могли свирепеть и метать гневные искры, когда его выводили из себя. Но чаще всего они озарялись весельем. Смех был единственным оружием Фредрика Дрюма, с ним он выиграл не один жестокий поединок.

Фредрик по прозвищу Пилигрим, которое пристало к нему после злополучной истории с кинозвездой Миа Мунк. Зеленый и неопытный в любви, он оказался легкой добычей. Они случайно познакомились в какой-то компании, и когда он без экивоков и всяких задних мыслей поведал ей о своих многочисленных странствиях, не лишенных приключений, она во всеуслышание объявила: «Я нашла своего Пилигрима». После чего в одном журнале с заметками из жизни звезд появились фотографии и крупный заголовок: «НОВЫЙ ДРУГ МИА МУНК — ПИЛИГРИМ». Вся Норвегия могла любоваться тем, как он с лучезарной глупой улыбкой стоит, обнимая прелестницу. Три месяца спустя Миа Мунк кинулась в объятия другому мужчине. Но прозвище так и осталось за Фредриком.

Было это почти три года назад. Задолго до рождения «Кастрюльки». Но воспоминание все еще терзало Фредрика Дрюма, Ибо при всей своей стеснительности он не чурался женщин. В глубине души мечтал о романтической крепкой любви.

Обратная дорога в Сент-Эмильон далась ему нелегко, каждый шаг отзывался мучительной болью. А с каким неприкрытым отвращением смотрели на него встречные. Побывавший в переделке бузотер не мог рассчитывать на симпатию. Портье гостиницы «Плезанс», где остановился Фредрик, явил исключение. Вероятно, потому, что видел его ранее и в пятизвездных гостиницах не останавливаются бузотеры.

— Несчастный случай? — спросил он, сделав большие глаза.

— Да, — ответил Фредрик, — очень серьезный.

И поспешил к себе в номер. Слава Богу, все позади.

Он проспал несколько часов. Потом принял душ, привел себя в порядок, переоделся. Посмотрел на календарь и на часы: вторник, 2 октября, четверть шестого. Не подозревая в тот момент, что речь идет о важном дне в истории Сент-Эмильона: время собирать виноград. Специалисты определяли степень зрелости ягод с точностью чуть ли не до одного часа. Начни собирать их на два дня раньше — катастрофа. На два дня позже — то же самое.

Так, теперь можно дать себе разрядку, отвести душу.

Уговорив себя, что выбрился вполне прилично, он сел за письменный стол. Забыть на несколько часов о винах и подвалах. Сосредоточиться на своем хобби. Хорошее хобби — лучший отдых. У Фредрика Дрюма такое хобби было.

Когда-то он служил дешифровщиком. Получил специальное военное образование. С самого детства Фредрик увлекался тайнописью, раскрытием кодов, разгадыванием ребусов. И когда его призвали в армию, явилась возможность приобрести необходимые знания. Однако расшифровка военных кодов не приносила ему полного удовлетворения. Очень уж шаблонное, малоувлекательное занятие. Его манили более сложные задачи. После нескольких лет на филологическом факультете столичного университета он посчитал, что заложил основу, позволяющую взяться за серьезные исследования, покуситься на тайны древних письмен.

Начал он с рисуночного письма майя. До сих пор исследователям удалось лишь установить обозначение цифр от единицы до десяти. С поистине шампольонским жаром Фредрик Дрюм целый год странствовал в Центральной Америке, изучая и сопоставляя различные тексты. Написанная в шестнадцатом веке книга «Сообщение о делах в Юкатане», в которой Диего де Ланда приводил и толковал некоторые знаки, ему не помогла. Пришлось отступить. Что, однако, вовсе не означало полной капитуляции. Он и после не раз обращался к своим старым записям и подстегивал воображение, изыскивая новые подходы. Правда, без результата.

Зато вот уже год Фредрик усиленно занимался линейным письмом Б, известным по надписям на сотнях глиняных плиток, найденных археологом Эвансом при раскопках Кносского дворца на острове Крит. В 1956 году англичанин Майкл Вентрис сообщил о своей дешифровке письма Б, однако, его толкования подверглись серьезной критике. Особенно после того, как стало выясняться, что Кносс вовсе не был дворцом царя Миноса, а скорее громадным каменным склепом. Огромные глиняные сосуды — пифосы, — которые находили почти в каждом отсеке, содержали человеческие кости, порой даже целые скелеты, хотя, согласно дешифровкам Вентриса, основанным на твердом убеждении археолога Эванса, что он раскопал дворец царя Миноса, в них должны были храниться напитки и съестные припасы.

Фредрик Дрюм считал, что ему удалось подобрать многообещающий ключ к шифру линейного письма Б. Почти всюду он возил с собой фотографии некоторых важнейших плиток. Особенно интересовала его плитка «Пи Та 641». Майкл Вентрис предложил такой перевод надписи:

Довольно бессмысленно и бессвязно. Фредрик не видел логики в этом тексте. Потому и разработал свой собственный ключ. Предварительные попытки сулили успех. Текст сразу становился более интересным.

Два часа работал он над линейным письмом Б, насвистывая про себя и подкрепляясь сырными палочками.

Потом прошел в ванную. Снова посмотрелся в зеркало. Ему хотелось выйти в город, общаться в людьми, но уж больно вид был непрезентабельный.

Внезапно его осенило.

Он поспел в аптеку как раз перед закрытием. В его французском не нашлось нужных слов, но продавщица быстро сообразила, что ему нужно. Обратно в гостиницу.

Вооруженный коричневыми кремами и нейтральной пудрой, Фредрик основательно потрудился над своим лицом. И добился удовлетворительного результата. Теперь было бы трудно разглядеть, — во всяком случае, при искусственном освещении — изъяны в его фасаде. Остальные кожные покровы его не волновали, они были закрыты одеждой.

В город, от Колокольной площади вниз по узкой улочке до главной площади Сент-Эмильона — Плас дю Марше. Здесь Фредрик Дрюм сел за столик перед блинной и, заказав блинчик с сыром и чашку чая, обратил взгляд на компанию вокруг большого дуба.

Все были на месте.

Виноторговцы, крупные и мелкие. Они явно постоянно собирались здесь. Фредрик отмечал знакомые лица. Услышит ли он чей-нибудь удивленный возглас, если спустится к ним и закажет стаканчик вина?

Он выкинул эти мысли из головы, сосредоточился на чае, купил газету, и в глаза ему бросились заголовки:

Фредрик Дрюм внимательно прочитал все, что относилось к этой теме. Ну вот, опять двадцать пять; он-то предвкушал мирное времяпрепровождение с дегустацией вин и приятными беседами о новом урожае.

Он прислушался к доносившимся до него обрывкам разговоров. Звучали чьи-то имена. Имена исчезнувших людей. Приглушенные речи, нервные взгляды… И ни слова о важнейшем событии года — сборе винограда.

Вот так.

Он снова обратился к газете. В одной заметке перечислялись имена:

Возраст — самый различный. Жертвы обоего пола.

Он пролетел от силы метра два, когда почувствовал сильный удар поперек живота, грозящий рассечь его пополам. Прежде чем он сообразил, в чем дело, руки и ноги уже среагировали и обхватили стальной трос, на котором были подвешены уличные фонари. Трос раскачался с такой силой, что один стеклянный колпак отделился и упал на мостовую. Осталась висеть голая лампочка.

Цепляясь за трос двумя руками и одной ногой, Фредрик ждал, когда прекратится качание. Наконец осторожно повернул голову и посмотрел на стену. Трос был укреплен на ввинченном в гранитный блок железном крюке. До верхнего края парапета, где он сидел перед падением, было почти два метра. Туда ему не подняться. До мостовой прямо под ним — метров пятнадцать-двадцать.

Он повернул голову в другую сторону. Дальний конец троса был укреплен на стене жилого дома, Фредрик различил несколько окон. В каком-нибудь полуметре ниже крюка виднелся небольшой покатый выступ шириной в два кровельных камня, который тянулся под окнами вдоль всего фасада.

Фредрик зажмурился и стиснул зубы, борясь с сосущим страхом высоты и смертоносной встречи с брусчаткой.

Выступ. Сумеет он к нему добраться? Трос не лопнет, крюки не выскочат? Он прикинул расстояние. Семь-восемь метров, не больше.

Почему он не кричит, не зовет на помощь, извещая весь Сент-Эмильон, что висит на тросе и в любую минуту может упасть? Что бы ни говорили о Фредрике Дрюме, а с логикой он был в ладу. Он понимал, что у полиции, или пожарных, или аварийной службы уйдет слишком много времени на то, чтобы придумать способ снять его отсюда. Задолго до этого руки и ноги совсем онемеют, и он упадет. Упадет.

Фредрик старался не смотреть вниз. Прикидывал, как двигаться вдоль троса. Повиснуть на одних руках и перехватываться ими? Хватит ли сил? Какие то мгновения все его тело, все семьдесят с лишним килограммов будут висеть на одной руке. Не вернее ли ехать по тросу, сохраняя теперешнее положение, пока он не упрется ногой в стену дома?

Долго размышлять было некогда. Фредрик чувствовал, как трос, врезаясь в бедро и руки, нарушает кровообращение. Надо действовать немедля.

Лежа на тросе, он осторожно опустил вторую ногу, затем стал поворачиваться, пока не повис на вытянутых руках. Трос раскачивался и вибрировал, и Фредрик невольно приметил, как его тень мечется по мостовой внизу.

Он быстро перехватился раз-другой, перемещаясь к середине троса. Тяжело, страшно тяжело. Только не промахнуться рукой… И побыстрее перехватываться… Хоть бы этот проклятый трос не раскачивался так сильно!

Полпути одолел… Миновал голую лампочку. Придал телу ритмичное колебательное движение, помогая руками. Три метра до стены, два метра, один! Вот и выступ, он оперся на него коленями, продолжая цепляться за трос…

Его била дрожь, все тело трясло, реакция после чудовищного напряжения не заставила себя ждать. Вверх по пищеводу пополз желудочный сок, Фредрика вырвало, и желчь стекла по подбородку на коричневую черепицу.

Наконец страх отступил, и ему полегчало.

Фредрик присмотрелся к выступу: ширина — две черепицы, заметный покат. Сумеет пройти? Должен, до ближайшего окна не так уж далеко. Вот только на нем крепкие ставни. И следующее окно тоже закрыто ставнями. Лишь у третьего окна они распахнуты. А туда почти десять метров.

Он выпрямился и встал, прижимаясь к стене. Отважился выпустить трос. Неровные плитки были ненадежной опорой, большинство из них еле держалось. Здесь следовало ступать с великой осторожностью.

Лицом к стене. Шаг за шагом. Тщательно проверяя опору ногой, равномерно распределяя нагрузку на выпуклой поверхности черепиц. Первое окно. Есть за что держаться. Дальше снова гладкая стена.

Пробили часы на церковной башне. Половина первого.

Только бы какой-нибудь ночной прохожий внизу не обнаружил его, не принялся кричать. Он и так с трудом удерживает равновесие, малейшая помеха может оказаться роковой. Но улица оставалась пустынной, трос с голой лампочкой перестал раскачиваться, все тени замерли.

Следующее окно, опять можно взяться руками за ставни. Он перевел дух. Его шаги по гремящей черепице были далеко не беззвучными. Если в доме живут люди, они давно должны были услышать шум, — почему не реагируют. Фредрик не стал ломать голову; главное — скоро он будет в безопасности, до следующего окна всего два-три метра, и оно не закрыто ставнями! Он заберется внутрь, ничто не помешает Фредрику Дрюму.

Только не горячиться. Один неосторожный шаг, потеря равновесия и — прощайте, бедный мсье Дрюм. Ему стало весело.

Вот он берется наконец за створку, а теперь и за подоконник. Фредрик заглянул в комнату. Темно, ничего не видно. Он постучал по стеклу. Тишина. Постучал сильнее — по-прежнему никакой реакции. «К черту вежливость», — сказал он себе и вышиб стекло кулаком. Зазвенели осколки, он порезал один палец. Слизнув капельки крови, просунул руку в отверстие и нащупал щеколду. Окно открывалось внутрь.

Забравшись через подоконник в комнату, Фредрик услышал собственное тяжелое дыхание. Попытался сориентироваться в темноте.

Тепло. Как от присутствия людей.

Он задел ногой стул, нащупал руками стену, повел по ней ладонями. Шкаф. Дверь. Выключатель. И приглушенный крик, когда зажегся свет.

Хотя зрелище, представшее его глазам, по существу было весьма трагическим, он невольно расхохотался. Несомненно, причиной громкого, лишенного всякой эстетики смеха было то, что он только что избежал смертельной опасности. Так или иначе, Фредрик Дрюм хохотал.

Посреди комнаты стояла широкая кровать. Под простыней на этой кровати лежали, прижимаясь друг к другу, двое. Мертвенно-бледные от страха. Фредрик в жизни не видел столь ярко выраженного ужаса. Они таращились на него так, словно он был чудовищем с какой-нибудь чужой планеты. И то: какое еще создание могло среди ночи проникнуть в спальню через окно, расположенное посреди гладкой стены?

Он прокашлялся и учтиво поклонился, но пара только еще теснее прижалась друг к другу.

— Прошу прощения, мадам и мсье, произошел несчастный случай, я едва не сорвался вниз и не разбился насмерть.

Фредрик виновато поднял руки и заметил, что ладони коричневые от ржавчины на тросе.

— Словом, — он еще раз прокашлялся, — вам нечего бояться. Я норвежец.

Как будто это могло служить смягчающим обстоятельством.

Мужчина — ему было около пятидесяти — приподнял простыню и даже попытался что-то сказать, но только пошевелил челюстями.

— Разумеется, я заплачу за разбитое стекло, — продолжал Фредрик, — но не могли бы вы встать и подойти со мной к окну, чтобы я объяснил вам, как все произошло. Поверьте, я чудом остался жив.

Он прошел к окну и выглянул наружу.

В самом деле чудо…

На кровати все оставалось по-прежнему, мужчина так и не выбрался из-под простыни. И челюсти его были плотно сомкнуты. Фредрик сделал новую попытку объясниться, но только зря старался — супруги молча таращили на него глаза. В конце концов он сдался, достал пятидесятифранковую бумажку и положил на тумбочку.

— За разбитое стекло, — сказал он. — Спокойной ночи.

Вышел в коридор, отыскал дверь на лестницу. Постоял в темноте, сбрасывая напряжение. Утвердился в сознании своего бытия, собрался с мыслями. Сказал себе, что испуг супружеской четы нетрудно объяснить: они явно решили, что он неспроста зовет их подойти к окну, где-то там ждет страшный экипаж, на котором он намерен доставить их в потусторонний мир. Как он это уже проделал с семью обитателями Сент-Эмильона и округи. Смешно… Однако у Фредрика пропало желание смеяться. Спустившись по лестнице, он нашел входную дверь, отодвинул засов и шагнул через порог.

Вон там, наверху…

Он смотрел на стену, смотрел на лампочку, качающуюся на тонком проводе. Ощутил спиной холодок. Ледяной холодок. В том самом месте, которого час назад коснулась рука.

Рука.

Теперь он был начеку. Стремительно зашагал вверх, держась середины улицы. Свернул в переулок налево. Вот и гостиница. Скорей туда. Вошел в вестибюль. Портье кивнул:

— Несчастный случай?

Фредрик посмотрел на свои светлые брюки. С темными пятнами от ржавчины.

— Ничего серьезного, — сказал он.

Взял ключ и поспешил подняться в номер. Опустился в глубокое кресло.

«Черт-те что, — подумал он. — Несуразица, полнейший бред!» С чего бы кому-то понадобилось убивать его? Кому здесь Фредрик Дрюм мог перейти дорогу? До приезда сюда он не знал никого из местных жителей. А с кем успел здесь познакомиться, говорил почти исключительно о винах. Он никак не мог кого-либо задеть или оскорбить.

Тем не менее факт остается фактом — на его жизнь покушались. Дважды пытались его убить. Кто-то следит за ним. Кто-то постоянно знает, где он находится. Рука толкнула его сзади, когда били церковные часы. Чья рука?

Он вытащил кристалл. Звезда излучала голубоватое сияние.

Фредрик встал, сбросил брюки и рубашку. Достается тут его одежде… К царапинам и ссадинам добавился широкий синяк поперек живота. След от троса, спасшего ему жизнь. Видел ли это Рука? Несомненно. Рука знает, что Фредрик Дрюм все еще жив. И Рука не откажется от новых попыток.

Бред какой-то. В Сент-Эмильоне бесследно исчезают люди. Очевидно, орудует некий извращенный тип, одержимый манией убивать и прятать жертвы. Случай не новый. Вот только покушения на его жизнь, особенно последнее, не укладываются в эту схему. Его пытаются убить так, чтобы создалось впечатление, будто произошел несчастный случай. Тут явно кроется что-то другое.

Обратиться в полицию? Фредрик не видел в этом смысла. Вряд ли ему поверят. Но если даже поверят, что может сделать полиция? Приставить к нему охрану? Держать его взаперти в надежном месте? Уж наверно у полиции есть дела посерьезнее, чем опекать норвежца с непомерно развитым воображением. Нет, в полицию ему незачем соваться.

Фредрик расхаживал голый взад-вперед между кроватью и ванной и стакан за стаканом пил воду, как всегда, когда был сильно возбужден или чем-то потрясен. Пытаться уснуть сейчас было бы бесполезно.

Несколько раз он ловил себя на мысли, что ему, возможно, почудилось прикосновение Руки, просто закружилась голова, или разыгралось воображение. Но всякий раз он отбрасывал эти версии. Нет-нет, это исключено. И нечего подыскивать какие-то объяснения, умаляющие значение случившегося. Слишком велик риск, что следующая попытка Руки окажется удачной.

— Враги… — громко сказал он своему отражению, подойдя к зеркалу. — У тебя нет врагов во Франции, Фредрик Дрюм, пожалуй, во всем мире нет.

Ночь не спеша отмеряла шаги до рассвета, а он все продолжал ломать себе голову. Несколько раз проверял, надежно ли заперта дверь, нельзя ли проникнуть в номер через окно. Нельзя — разве что у Руки есть крылья. Что представлялось ему маловероятным.

Около шести утра он простерся на кровати и попробовал сосредоточиться на созерцании обоев. В их узоре был хоть какой-то смысл: переплетение цветочных венков, зеленые стебли и розовые бутоны. Маниола ацидоса, один из самых красивых цветков в мире, растет в Андах, у верхней границы леса. Но трогать его опасно для жизни, в лепестках содержится сильнейший яд. Странно, что он совсем не действует на насекомых.

Нет, вряд ли на обоях Маниола ацидоса.

— Восемнадцать посадочных мест, — говорил Тоб. — Три столика на четверых, три на двоих. Если в среднем каждый вечер будут заняты шестьдесят процентов мест — это значит по двенадцать посетителей, — будем с прибылью. При условии, что каждый посетитель оставит не меньше двухсот крон.

— А если каждый вечер будут заняты все столики и каждый посетитель оставит в среднем двести пятьдесят крон? — нетерпеливо осведомился Фредрик, изучая выкладки Тоба.

— Тогда, — сказал Тоб, протирая очки, — ты сможешь отправляться в дальние странствия, расшифровывать экзотические каракули и разгадывать религиозные ребусы. А я сниму лучшую мастерскую в городе, где буду предаваться живописи. Ну, а ты, Майя?

Майя Мануэлла поджала губы, потом улыбнулась, сверкая ослепительными зубами.

— Ни за что не угадаете. Скажу только одно: много людей будет радо. Особенно в селении Каникаль.

Чуть больше года назад… Майя Мануэлла, Тоб и Фредрик обсуждали проект своего будущего ресторана. Им предложили небольшое помещение на улице Фрогнер. Астрономическая арендная плата, и все же выкладки Тоба свидетельствовали, что идея может окупиться. Она окупилась.

Надо же, он все-таки уснул. Комната была залита солнечным светом. Электрические часы над кроватью показывали половину двенадцатого.

Фредрик принял душ и занялся своими болячками. Основательно потрудился над гримом, хотя задача осложнилась тем, что ссадины начали покрываться струпьями. Шишек на голове стало поменьше. Завершив косметические процедуры, он заказал завтрак в номер.

Он размышлял, откусывая рогалик. Размышлял, пока ел яйцо. Размышлял, попивая томатный сок. Что дальше, Фредрик Дрюм? Рванешь обратно в Норвегию — или? Или? Есть еще вина, которые хотелось бы дегустировать, есть замки, которые надо бы посетить. И?

Вот именно — «и». Беспредельное любопытство Фредрика Дрюма, неодолимая страсть разгадывать загадки, печальное свойство ввязываться в дела, которые вовсе не должны его касаться. Гватемала — там он навлек на себя гнев и проклятие католической церкви, полагавшей, что ей принадлежит монополия на некоторые археологические находки и их толкование. Интриги и козни. Юкатан — шальные американцы и туземные уголовники, похищающие сокровища из могильников. Фредрик и тут вмешался и наделал шума. И так всегда. Куда ни поедет — непременно во что-нибудь впутается. Пилигрим… Теперь вот, невесть по какой причине, под угрозой оказалась его жизнь.

Рука?

Фредрик решился. Он должен выяснить, в чем дело. Если теперь он сбежит в Норвегию, потом до конца своих дней будет ломать голову над этой загадкой.

Подойдя к окну, он поднес к свету звездный кристалл и попытался истолковать цвета спектра. Фредрик Дрюм привык к тому, что часто возникают мудреные варианты. Такой комбинации цветов, как теперь, он еще ни разу не наблюдал.

Фредрик сел к письменному столу. Достал записи, касающиеся линейного письма Б. Отвлечься от происходящего, включить на полную мощность логику и интуицию. Почистить все каналы в сером веществе.

Знаки группы Т. Именно эти знаки не поддавались толкованию с его ключом. По Вентрису, они читались так:

В сотый раз Фредрик пробежал глазами известное толкование плитки Пи Та 641:

«Пифос 3… пифос, большой с четырьмя ручками, живой,

пифос, малый (человек?), четыре ручки, хмель,

пифос, малый, три ручки, зеленое масло,

пифос, малый (наконец) без ручек».

Затем он написал одно из своих толкований, проставляя знаки группы Т так, как это сделал бы Вентрис:

«Пифос 3 белый бык, поднимается четырьмя живыми,

пифос сжимает женщину, наливает мед,

пифос меньше (ничего) немного масла,

пифос содержит немного человека».

В таком виде текст казался ему чуть более вразумительным, и он проверил свой ключ на других текстах, в содержании которых было больше смысла. Все упиралось в группу Т. В первом тексте вызывало сомнение толкование этих знаков в приложении к словам «ручки», «масло» и «человек». Фредрик применил альтернативные толкования к текстам на четырех других плитках, потом вернулся к плитке Пи Та 641. Записал еще два возможных варианта. Один из них выглядел довольно странно.

Внезапно он вскочил на ноги.

Конкурс дегустаторов в гостинице «КНА» прошедшим летом! Дегустация вслепую. Восемь различных вин: два из Медока, два из Сент-Эмильона, два из области Риоха в Испании и два «Кьянти Классико». Фредрик Дрюм участвовал в конкурсе и занял второе место, допустив две ошибки. Присутствовали виноделы из всех районов, в том числе из Сент-Эмильона. Мсье Валет из «Юньо де Продюктерс де Сент-Эмильон». Мсье Валет — который на площади возле дуба не узнал Фредрика, когда тот поздоровался и напомнил про недавний конкурс в Норвегии. Мсье Валет не пожелал узнать Фредрика, держался холодно и отчужденно.

Стало быть, у него есть знакомые здесь в Сент-Эмильоне. Связующие нити налицо.

Характеризуя вина из Сент-Эмильона, которые подавали в гостинице «КНА», Фредрик был достаточно критичен. «Чересчур сильный фруктовый вкус». «В букете привкус лимона». «Кисловатый привкус». Он хорошо помнил свои оценки.

Шел второй час, и Фредрик отложил записи о письме Б. По-прежнему светило яркое солнце. Он должен выйти. Спуститься на площадь, к виноделам. Прислушаться, присмотреться, может быть, забросить удочку. Отныне каждое его движение, каждый ход должны направляться строгим расчетом, он обязан все время быть начеку. Брошенные вскользь слова могут оказаться неслучайными. Ибо среди всех незнакомых лиц за столиками под дубом может находиться Рука.

Как всегда, народу было полно. Посвистывая с беспечным видом, Фредрик осмотрелся кругом, кивнул тем, с кем успел познакомиться, поздоровался, похвалил хорошую погоду. Выбрал столик, у которого уже сидел один мелкий землевладелец, мсье Шармак. Со слов других он знал, что этот добродушный старичок весьма прилежно ведет хозяйство в своем маленьком замке. К тому же Фредрик дегустировал его вино и остался доволен. Уже заказал три ящика урожая 1982 года, отличающегося особенно высоким качеством.

За соседним столиком сидел заведующий производством вина в Шато Кардинал Вильморин — Жан-Люк Лилли. Молодой парень, весьма успешно окончивший энологический факультет в Бордо. Энология — наука об изготовлении вин; однако, вино этого замка разочаровало Фредрика Дрюма букетом и вкусом, напоминающим херес. Там он ничего не заказал.

За другим столиком он увидел двух виноторговцев — господ Леклю и Бонье. Они, как обычно, о чем-то спорили. Понятно — конкуренты в своей области, но их мнения явно расходились и во многом другом. Град слов сопровождался бурной жестикуляцией.

Почти закрытый деревом сидел мсье Кардиль, сорокалетний владелец Шато Лео-Понэ, поставляющего вино класса «Гран-Крю». У него были парализованы ноги, и он пользовался инвалидной коляской; несколько лет назад сломал позвоночник в автомобильной катастрофе. Они как-то сыграли партию в шахматы, и мсье Кардиль поведал Фредрику, что любит посидеть здесь на площади среди людей. Шато Лео-Понэ значилось в ряду замков, которые Фредрик собирался посетить.

Мсье Грю-Ликин прятался за газетой, ни с кем не разговаривал. Говорили, что он состоит в родстве с великим Алексисом Ликином, владельцем замка Приор Ликин в Марго. Мсье Грю-Ликин заведовал производством в маленьком замке класса «Гран-Крю»; названия Фредрик не помнил. Когда он обратился к Грю-Ликину по поводу дегустации его вин, тот кисло ответил, что норвежцы вряд ли знают толк в добрых винах.

Другие знакомые лица? Вот сидит с важным видом усач мсье Валет. Фредрик Дрюм не испытывал желания заговаривать с ним о норвежском конкурсе. Только непонятно, почему его оценки вин Сент-Эмильона так задели мсье Валета. Может быть, тут кроется нечто иное?

Незаметно Фредрик сумел за несколько минут тщательно изучить лица присутствующих в поисках признаков нервозности, беспокойства. Он ничего такого не обнаружил. Рука оставался невидимкой.

Стакан молодого вина.

Мсье Шармак расписывал задатки урожая 1983 года. Уверял, что вино этого урожая немногим уступит замечательным винам 1982 года. Фредрик слушал вполуха. Он был занят решением ребусов.

В его представлении поступки, поведение, жесты человека за какой-то промежуток времени, короткий или долгий, сравнимы с плиткой, на которой высечены не очень ясные, однако, поддающиеся дешифровке рисуночные письмена. Обладая ключом, можно определить суть, содержание. Сочетание речи, движений и мимики, включая движения глаз, — тончайшая маска, за которой таится существо большинства людей. У хороших актеров маска плотнее, письмена замысловатее.

Последующие полчаса Фредрик Дрюм отвел попыткам дешифровать одного за другим всех сидевших за столиками вокруг дуба.

— Полиция получила подкрепление, военные прочесывают каждый квадратный метр в Сент-Эмильоне и округе. Впервые со времен Жака Месрина привлечены такие силы. Ты знал об этом, норвежец? — Мсье Шармак стукнул бокалом о столешницу, привлекая внимание Фредрика.

— Бедный Жак Месрин, — сочувственно произнес Фредрик.

Месрин был своего рода благородный жулик. Он водил за нос полицию, и публика аплодировала, но полиция стреляла. Одиннадцать пуль положили конец его дерзким выходкам.

— Кроме того, — не унимался Шармак, — они ходят из дома в дом, опрашивают каждого жителя.

Еще один человек подошел к их столику, обменялся рукопожатием с мсье Шармаком, кивнул Фредрику, нашел себе стул и сел. Представился:

— Найджел Мерло.

Добавил с улыбкой:

— В честь знаменитого винограда Мерло.

Лет пятьдесят, красивые правильные черты лица, холеные усики, голос сиплый, гнусавый. Фредрик назвался, рассказал, чем занимается. Мерло был совладельцем ресторана «Ла Телем» на улице Кадан. А также главным акционером винодельческого кооператива «Ла Кав Руж».

— Норвежец? — с явным интересом произнес мсье Мерло. — Редко мне доводится встречать норвежцев. Вы позволите прощупать ваш череп от шеи вверх? Дело в том, что я френолог, меня чрезвычайно интересует форма и строение черепа в сопоставлении с другими, внешними характеристиками человеческого тела. Брока, — наверно, вы слышали о великом докторе Брока?

Прежде чем Фредрик успел возразить, пальцы мсье Мерло уже забегали по его голове — быстрые легкие пальцы скользили взад и вперед по вискам, макушке, затылку. Все эти шишки, которые он набил при падении в яму и странствии через подземный ход!.. Мсье Мерло будет над чем поразмыслить. Френолог… Фредрик немало читал о попытках доктора Брока увязать духовные силы и умственные способности человека с формой его черепа и других костей. По пути сюда, в Сент-Эмильон, Фредрик даже посетил Музей человека в Париже, где исследованиям Брока отведено почетное место. Хотя его теории не имели успеха, у френологии появилось множество приверженцев. Фредрику вспомнилось имя радикального южноамериканского писателя Марио Варгаса Льосы.

Противно. Отвратительно. Очень уж похоже на расистские теории.

Наконец мсье Мерло закончил процедуру и удовлетворенно кивнул.

— Интересно, — коротко подвел он итог.

Явно подразумевались шишки.

Сложный ребус, сказал себе Фредрик. Очень хороший актер. Или образец чистого нескрываемого энтузиазма? Надо прощупать его двумя-тремя вопросами.

— Вы не знаете, здесь в Сент-Эмильоне есть дискотека? Ведь где вино, там и танцы.

— Дискотека… Конечно, мсье. В нашем маленьком городке есть отличная дискотека — во всяком случае, так считает молодежь. Она помещается в переулке за «Ле Пале Кардинал», рестораном у бензоколонки, если это вам что-то говорит.

Фредрик кивнул.

— Да, я побывал там, — твердо произнес он. — Эту дискотеку я знаю.

Замешательство в глазах мсье Найджела Мерло? Фредрик не располагал ключом для истолкования этого текста.

Поблагодарив за компанию, он обошел еще несколько столиков, договорился о дегустации с двумя-тремя владельцами небольших замков. Затем пересек площадь, направляясь к Каданским воротам. Какой-то человек, сидевший в сторонке, поднялся и последовал за ним.

Под аркой Римских ворот этот человек настиг его. Фредрик сразу заметил слежку и шел не торопясь. Незнакомец схватил его за руку и вытащил из внутреннего кармана пиджака удостоверение.

— Полиция, — сказал он. — Вы норвежец.

Это был не вопрос, а утверждение.

— Будьте любезны взять свой паспорт и последовать со мной в участок. Мсье комиссар желает побеседовать с вами.

— Со мной? Почему? — Фредрик искренне удивился.

Полицейский пожал плечами. Вместе они поднялись к гостинице, где Фредрик зашел в свой номер за паспортом. Полицейский упорно следовал за ним по пятам, точно ждал, что он попытается бежать.

В участке царила бурная активность. Сотрудники в форме и в штатском сновали туда-сюда. При появлении Фредрика беготня на время прекратилась, все уставились на него, и в глазах некоторых можно было прочитать: «Наконец-то Большая Охота завершена, чудовище схвачено».

По длинному коридору Фредрик и сопровождавший его чин проследовали в самую глубину здания. Чин постучал в какую-то дверь и получил разрешение войти.

— Норвежец доставлен, мсье комиссар, — отчеканил он.

— Благодарю. Входите, входите. Спасибо. Вы можете быть свободны.

Выпроводив властным жестом своего подчиненного, комиссар предложил Фредрику сесть. Улыбнулся, поклонился, попросил предъявить документы, взял протянутый ему паспорт. Тяжело опустился в кожаное кресло за столом с тремя телефонами и грудой бумаг, вздохнул и посвятил пять минут основательному изучению паспорта. Затвердив его содержание, отложил паспорт в сторону. После чего достал местную вечернюю газету и протянул ее Фредрику.

— Через час, — медленно произнес он, — эта газета будет доставлена почти во все дома Сент-Эмильона. Мы посчитали, что лучше заблаговременно доставить вас сюда.

Фредрик схватил газету.

Половину первой полосы занимала фотография испуганной пожилой супружеской четы и статья, озаглавленная: «СТРАННЫЙ НОЧНОЙ ВИЗИТ. Некое лицо прибывает по воздуху, разбивает окно и вторгается в спальню мсье и мадам Пиро». Пространно описывалось испытанное супругами потрясение, говорилось, что подобраться к этому окну было невозможно без длинной лестницы или подъемного крана. Однако ни лестницы, ни крана не было. Вторгшийся в спальню молодчик говорил на хорошем, но ломаном французском языке и утверждал, что он норвежец. Следовало описание примет, примерно соответствующих внешности Фредрика. Статья драматически завершалась инквизиторским заявлением: «Не исключается связь между этим происшествием и семью загадочными исчезновениями, над расследованием которых сейчас лихорадочно трудится полиция». О деньгах, оставленных Фредриком в уплату за разбитое окно, ничего не говорилось.

Фредрик бросил газету на пол и рассмеялся. Он хохотал так, что чуть не свалился со стула, рискуя, как говорится, умереть со смеха. Фредрик знал по опыту, что смех — неплохое оружие, когда на карту поставлена жизнь.

Комиссар наморщил лоб. С озабоченным видом поковырял в носу. Встал, подошел к шкафчику, достал бутылочку вина и два стаканчика. Вытащил из нагрудного кармашка сигару и закурил. К тому времени, когда он выпустил второе колечко дыма, приступ смеха у Фредрика кончился, и комиссар смог обратиться к нему с вопросом:

— Стаканчик вина, мсье? И может быть, вы будете любезны объяснить, что вас так насмешило?

Фредрик принял стаканчик и поглядел на бутылку: «Шато Гран-Потэ» 1978. Хорошее вино. Сделав глоток-другой, он начал рассказывать.

Дескать, сидя у себя в гостиничном номере, он выпил полбутылки виски. После чего отправился в дискотеку, где выпил пива и бутылку вина. По пути обратно в гостиницу ему вдруг захотелось полюбоваться видом на ночной город, и он сел на парапет у монастыря францисканцев, свесив ноги. Он был под хмельком, и когда церковные часы начали бить двенадцать, потерял равновесие, упал и повис на тросе уличного освещения. Напрягая все силы и сохраняя хладнокровие, ухитрился добраться до стены дома напротив и пройти по выступу до окна. Остальное комиссару известно. Фредрик указал на газету.

— Кроме одной детали, — заключил он. — На тумбочку около испуганных супругов я положил деньги в уплату за разбитое окно. Пятьдесят франков.

С этими словами он встал и живо схватил со стола свой паспорт, прежде чем начальник полиции успел что-либо возразить.

— Пойдемте со мной. — Фредрик позвал жестом комиссара. — Монастырь тут совсем близко. Я покажу вам, как все было.

Он направился к двери, и комиссар последовал за ним.

Двум полицейским было приказано сопровождать начальника для осмотра места происшествия. Их коллеги в участке явно были удивлены, видя, что норвежец шагает к выходу без наручников.

Фредрик наклонился через парапет и поежился. Свидание с улицей внизу было далеко не приятным. Помогая себе жестами, он коротко повторил свое объяснение. В заключение выдернул из брюк рубашку и показал рубец, пересекающий по диагонали живот выше пупка.

Его рассказ убедил полицейских. Мсье комиссар подошел к Фредрику, пожал ему руку и воздал должное его удаче, смелости и силе. Добавил, что впредь гостю следует поменьше налегать на спиртное. Но Фредрик еще не все сказал.

— Я требую, — заключил он, — чтобы завтра в вечерней газете был помещен материал с объяснением случившегося. И с извинением за несправедливые, попросту говоря оскорбительные подозрения по моему адресу. Я приехал сюда закупать вино, приехал по делу. Понятно?

Он мог позволить себе говорить повелительно.

Новые рукопожатия и заверения. Конечно, конечно. Ошибка будет исправлена.

Фредрик повернулся кругом и зашагал прочь. Он был доволен, очень доволен. Быть может, после всей этой газетной писанины ему будет легче решать ребус. Письмена станут четче, маски тоньше.

Теперь Руке не так легко будет скрываться.

Он пересек улицу Гваде, зашел в магазин «Сувениры» и купил открытку. Прямо на прилавке написал Тобу и Майе, что все в порядке, но он задерживается на неделю дольше, чем намечалось. Опустив открытку в почтовый ящик, дошел до Колокольной площади. Присмотрел свободную скамейку возле церковной стены. Предвечернее солнце еще пригревало.

Фредрик размышлял над полным отсутствием видимых мотивов. Кому могло понадобиться убирать его? Единственная точка соприкосновения с Сент-Эмильоном — этот мсье Валет, которого он, возможно, обидел, но не настолько же? Перебрав в памяти события последних двух-трех лет своей жизни, он не нашел ничего, что могло бы объяснить случившееся. И все же. Где-то кроется некая связь. И есть ли в этой цепочке место для семерки пропавших без вести? Прищурясь, он глядел на октябрьское солнце над горизонтом.

— Бык, — говорил тогда Фредрик, — играл особую роль в минойской культуре. Он был частью важнейшего ритуала. Археолог Эванс и его последователи пытались изобразить его всего лишь участником некоего развлекательного действа, возможно, связанного с религиозными процедурами. Но бык был опасен, чрезвычайно опасен. Для кое-кого он представлял смертельную угрозу.

— Ты исходишь из своего толкования линейного письма Б? — спросил Тоб.

В этот час в «Кастрюльке» оставалось всего два посетителя, и они только что получили свой кофе.

— Отчасти, — сказал Фредрик. — Но с этим письмом Б многое еще неясно. Я опираюсь на гипотезы некоторых современных молодых археологов. Например, в этой книге.

И он показал Тобу и Майе книгу, которая его особенно увлекала своей попыткой по-новому взглянуть на загадочную минойскую культуру. Последние посетители давно ушли, а они еще долго сидели у столика за полками. Здесь часто развертывались азартнейшие дискуссии.

Поневоле мысли Фредрика вновь и вновь возвращались к отрадным часам в «Кастрюльке». Он был бы не прочь обговорить свои нынешние проблемы с Тобом и Майей. Но сейчас он был один; вообще, Фредрик Дрюм почти всегда в одиночку выносил самые трудные испытания в своей жизни. В глубине души ему осточертело это одиночество. Осточертело прозвище Пилигрим. Конечно, он совершал паломничества, посетил самые удивительные места. Странствия продолжались и теперь. Последние годы у него не было постоянного места жительства. В Осло он переезжал из пансионата в пансионат, редко задерживаясь больше двух месяцев. Так уж сложилось после разрыва с Миа Мунк. Ожесточился? Вряд ли. Затаил обиду? Возможно. Вернее будет сказать, что замкнулся в себе. Тридцать два года. Не пора ли собраться с духом и вновь смотреть на женщин? Прикасаться к ним? Он покраснел. Никто не видел сидящего подле церковной стены Фредрика Дрюма, и тем не менее он покраснел.

Что-нибудь… Непременно в будущем что-нибудь произойдет. Разве он не оптимист? Видит Бог, в один прекрасный день придет конец кочевому образу жизни Фредрика Дрюма. Он потер ссадины.

Зайти в аптеку, купить какие-нибудь мази. Нельзя запускать болячки.

— Добрый день, мсье. — Голос показался ему знакомым.

Фредрик поднял взгляд и увидел за прилавком Женевьеву, красавицу из дискотеки.

— Добрый день, Грас Дье, — ответил он, улыбаясь. — Спасибо за приятно проведенный вечер. Жаль, что тебе пришлось так рано уйти, потом было много хорошей музыки.

Она опустила глаза, поводила руками по прилавку. Спросила бесстрастно:

— Что вам угодно?

Фредрик объяснил, что ему нужны какие-нибудь мази для ссадин. Она предложила несколько баночек на выбор, и он повел долгий разговор об их свойствах, пока не сообразил наконец, что пора решиться.

— Ты согласна быть моим проводником в Шато Грас Дье, когда я приду дегустировать вина?

— С удовольствием, мсье. Но тогда вам следует прийти утром. Во второй половине дня я работаю здесь, как видите. — Она улыбнулась.

«Надо же, она улыбнулась!» — сказал себе Фредрик.

Остаток дня он решил провести в своем номере. Вручая ключ, портье сказал:

— Вам письмо, мсье.

Конверт был без марки, с надписью по-английски: «Мистеру Фредрику Дрюму, Норвегия». Постояв в раздумье, Фредрик спросил:

— Кто принес это письмо?

— Не знаю, мсье. Я выходил на кухню, а когда вернулся, увидел его здесь на стойке. Это было примерно с час назад.

— Мерси, — сказал Фредрик и поднялся к себе.

Опустившись в кресло, он вскрыл конверт. Письмо было написано по-английски, но Фредрик сразу понял, что автор — француз. Текст гласил:

Подпись отсутствовала. Письмо было написано от руки большими буквами, нарочито искаженным почерком.

Он долго сидел, держа в руках листок. Грубая работа. Глупость. Из этого текста следовало больше того, что говорили сами слова. Во-первых, ясно, что он, Фредрик Дрюм, для кого-то представляет серьезную угрозу. Что угроза эта возникла с его прибытием в Сент-Эмильон и он не избежит опасности, уехав домой или еще куда-то, все равно до него доберутся, пощады не будет. Отсрочка на два дня? Чтобы он насладился добрым вином? Полно, Фредрика не проведешь. Какой смысл подбрасывать такое письмо только затем, чтобы предупредить его, что он приговорен и ему дается двухдневная отсрочка. Это было бы всего лишь нескладной ребяческой выходкой. Истинная цель совсем другая: заставить его расслабиться, умерить бдительность в ближайшие два дня. Чтобы легче было расправиться с ним. Фредрик Дрюм доказал, что он не такой уж простак, и теперь Рука вынужден пустить в ход фальшивые карты. Рука хитер и опасен.

В последующие дни Фредрику следует быть особенно начеку. Он выпил залпом два стакана воды. Лег и уставился в потолок. Может ли он чувствовать себя в безопасности, оставаясь в этой гостинице? «Отель де Плезанс» пользуется отменной репутацией, вряд ли среди персонала найдется человек, которого можно подмаслить. Посовещавшись с кристаллом, Фредрик решил исходить из того, что в гостинице ему ничего не грозит.

Почему он стал для кого-то угрозой лишь после того, как приехал в Сент-Эмильон? Внезапно его осенило — есть только один, абсолютно ясный, логически обоснованный ответ: прибыв сюда, он узнал об исчезновении людей. Известный своим любопытством, он, Пилигрим, станет с большим интересом следить за ходом этого дела. Избери он другую цель для поездки, вряд ли вообще узнал бы о трагедии в Сент-Эмильоне. В крайнем случае скользнул бы взглядом по заголовкам в газетах.

Стало быть, связь намечается.

Фредрик встал, выпил еще два стакана воды и начал рыться в пачке местных газет. Куда бы ни приводили его странствия, он непременно покупал газеты, если хоть что-то понимал в чужом языке.

Он обнаружил искомое: карту окрестностей Сент-Эмильона с крестиками там, где последний раз видели пропавших людей. И с пунктирами, показывающими, куда они направлялись. Так, для исчезнувшего последним молодого парня Жана-Мари Ласкомба крестик был проставлен у Шато Босежур Беко, и пунктир обозначал путь, которым он обычно следовал домой к родителям, живущим в самом центре города.

Все семь крестиков группировались в ограниченном районе к западу и юго-западу от Сент-Эмильона. Пунктиры выходили за пределы этого участка, но крестики располагались совсем близко друг от друга. В трех случаях пунктиры встречались; путь исчезнувших к месту назначения мог совпадать. В указанном районе помещался ряд больших, известных замков: Озон, Белэр, Мадлен и Ла Гафелье. Кроме того, замки поменьше класса «Гран-Крю», в том числе — заметил для себя Фредрик — принадлежащий парализованному мсье Кардилю Шато Лео-Понэ.

Полиция, несомненно, прочесала каждый миллиметр. И допросила каждого проживающего или работающего в этом районе.

И все же.

Все же? Ходить по замкам и вынюхивать — бессмысленно. Однако он был почти уверен, что Рука каким-то образом связан с этой местностью. Остается выяснить, как именно. И все же: при чем тут, черт возьми, он, Фредрик Дрюм?

Вопрос, требующий последовательного осмысления. Кто знал, что он отправляется в Сент-Эмильон и теперь находится в этом городе? Знали все его друзья в Осло плюс энное количество читателей рекламных полос в столичной «Дагбладет». Там была напечатана небольшая, но достаточно лестная заметка о том, что знаток вин Фредрик Дрюм, по прозвищу Пилигрим, один из совладельцев изысканного ресторанчика «Кастрюлька», выезжает в расположенный по соседству с Бордо городок Сент-Эмильон, чтобы дегустировать и закупить отборные вина. Словом, число норвежцев, осведомленных о его местонахождении, может быть достаточно велико.

Кто еще? Да вот: его добрый английский друг, ученый-археолог Стивен Прэтт. Перед отъездом из Осло Фредрик говорил по телефону с Прэттом и упомянул, что собирается в эти края. Кроме него он как будто никого не извещал.

Дальше. Были у него раньше какие-нибудь дела, связанные с Францией? Ну как же: на страницах одного английского научного журнала Фредрику довелось участвовать в оживленном и достаточно остром споре с неким Филипом де Моньяком, профессором, по вопросу о том, могли ли обнаруженные во множестве в приморье Южной Франции мегалитические памятники быть снабжены древними надписями. Фредрик отвечал утвердительно, приводя в доказательство фотографии, но допускал, что за тысячи лет эрозия стерла большинство письмен. Де Моньяк настаивал на том, что на менгирах ничего не высекалось. Кстати, этот профессор жил по соседству с испанской границей, то есть не так уж далеко от Сент-Эмильона.

Другие контакты? Фредрик вспомнил, что года два назад обращался в один археологический музей в Париже с просьбой прислать фотографии и зарисовки галло-римских керамических сосудов. Его интересовали орнаменты. Ему ничего не прислали, даже не ответили.

И наконец, этот конкурс дегустаторов с участием мсье Валета из Сент-Эмильона. Больше ему сейчас ничего не приходило в голову.

Он продолжал рассуждать. В каких конфликтах Фредрик был замешан за последние годы? Он покачал годовой. Во многих, слишком многих. Но не настолько же серьезных, чтобы кто-то пожелал убить его? Правда, был один заметный эпизод: в Гватемале дошло чуть не до потасовки с тремя американскими авантюристами из-за права исследовать один храм, который они считали чуть ли не своей собственностью. С помощью интриг и отвлекающих маневров Фредрик сумел перехитрить их. В храме находились рельефы, свидетельствующие, что древние жители страны занимались пчеловодством и обрабатывали мед. Он сделал зарисовки, которые потом опубликовал.

Фредрик прошелся взад-вперед по номеру. Он по-прежнему не видел, за что ухватиться.

Френология. Это слово вдруг всплыло в его сознании. Мсье Найджел Мерло, виноград Мерло. Странный тип, заслуживающий более пристального внимания. Как называется его кооператив, где находится? «Ла Кав Руж»… Фредрик снова обратился к карте, на которой были обозначены замки с винодельческими комплексами. Надо же! В самом центре загадочных событий. Рядом с Шато де ль'Эрмитаж и Шато Мадлен.

Френология.

Дьявольская наука. Изучение костей. Якобы по костям и черепу человека можно определить его умственные способности. В Кинтана-Роо на полуострове Юкатан Фредрику встретился один одержимый френолог. Американец. Который собирал черепа. Платил, по его словам, сотни долларов за высушенные головы индейцев.

Многие американцы вложили капитал в здешние винодельческие предприятия.

Стоп, Фредрик, ты раз за разом уходишь куда-то в сторону, остановись, ты устал, теряешь нить.

Два стакана воды. Часы над кроватью показывали половину девятого. Он решил пообедать в ресторане отеля.

Посетителей было мало, и его никто не беспокоил. Фредрик выбрал место в углу, спиной к стене, лицом к выходу. Ничего неожиданного не произошло.

Он рано лег спать и мгновенно уснул.

Проснулся он с вполне ясной и весьма ободряющей мыслью: они не могут использовать против него огнестрельное оружие. Нож и яд тоже исключаются. Его враги постараются создать видимость несчастного случая. Смерть Фредрика не должна вызвать повышенный интерес. Иначе может быть обнаружена некая связь. Некая связь? Какая именно, черт возьми?

Как бы то ни было, на душе стало полегче. Конечно, он не свободен от страха. Отнюдь. Но теперь ему уже не так страшно. Несчастный случай со смертельным исходом не так-то просто подстроить, особенно если он все время будет начеку. Двухдневная отсрочка — что за вздор!

Он насвистывал, стоя под душем.

Почему бы не осмотреть место происшествия? Ей-богу, он отправится туда, где исчезают люди. Прогуляется там средь бела дня, при свете солнца. Может быть, встретится с Рукой. Обменяется рукопожатием. Фредрик ухмыльнулся, глядя на себя в зеркало.

Из Сент-Эмильона на юг вела узкая извилистая дорога. Он отметил, что вдоль нее нет никаких фонарей. Где-то здесь, по всем признакам, исчезли трое из семи жертв: по этой дороге они возвращались домой. И пропали после наступления темноты.

Автомобили. То и дело мимо него проезжали машины. Фредрик пристально наблюдал за ними, готовый прыгнуть через каменную ограду, если что-то покажется подозрительным. Гибель из-за наезда вполне могла быть истолкована как результат несчастного случая.

У Шато Ла Гафелье он свернул направо на грунтовую дорожку. По обе стороны тянулись длинные шпалеры виноградной лозы. Аккуратно подстриженные сверху. Между Ла Гафелье и Мадлен он насчитал целых семь замков класса «Гран-Крю». Плюс кооператив «Ла Кав Руж».

Держать кооператив среди замков, славящихся своими винами, — дело нешуточное… Кооперативные предприятия не относили даже к классу «Гран-Крю». Их продукция числилась низшим сортом. Рядовое столовое вино по восьми франков бутылка.

Интересно было бы поближе взглянуть на «Ла Кав Руж», поговорить с управляющим. Но ворота были заперты, и людей поблизости не видно.

Среди виноградников вдоль и поперек тянулось множество дорожек. Тут и там зеленели небольшие рощи. Есть где исчезнуть…

Внезапно взгляд Фредрика остановился на чем-то необычном, он не сразу осмыслил увиденное. Через поле шла длинная цепочка людей. Разделенные промежутком в один-два метра, они тыкали палками в землю вокруг себя. Цепочка продвигалась медленно, бесконечно медленно. Жуткое зрелище, абсурдный парад.

Застыв на месте, Фредрик провожал шествие глазами. В душе родился холодок и пронизал его до мозга костей. Жестокая действительность… Можно сказать, взгляды всей Франции были прикованы к этой цепочке. Военные вместе с гражданскими добровольцами настойчиво, терпеливо ищут пропавших людей. Ищут следы. Доискиваются ответа на загадку, которая занимает умы целой страны. Что может сделать он, Фредрик Дрюм из Норвегии? Почему невидимые пальцы указывают на него?

Он побрел дальше, удаляясь от цепочки. Высмотрел дорогу, ведущую на север. Сверился с картой. Кажется, где-то там находится Шато Грас Дье?

До замка было километра два. Фредрик шел медленно, он никуда не спешил. Над рощицей поодаль гомонила стая ворон. Они дразнили кошку.

Вороны над департаментом Жиронда… Над нескончаемыми шпалерами винограда. Листья уже начали краснеть. Кое-где остались небольшие гроздья. Мерло. На виноградниках Сент-Эмильона преобладал сорт Мерло. Он давал спирта процента на два больше, чем Каберне Совиньон, распространенный дальше на юго-запад, в области Медок.

Почти весь урожай был уже собран. Раньше уборка длилась неделями, теперь с ней управлялись в два дня. Механизация. Автоматизация. Машины.

Фредрик сорвал уцелевшую голубую гроздь. Ягоды были сочные и сладкие. Косточки он выплевывал.

Он сидел на стуле в своем номере и мерз.

Лицо, дьявольское лицо…

Было выпито уже четыре стакана воды. Закрывая глаза, Фредрик снова видел перед собой это лицо. Землисто-серое, с бурыми кругами под глазами, с оскаленными в злобной и болезненной гримасе зубами. Чье это лицо? Человек с таким лицом никак не может оставаться незамеченным другими.

Но улица была пуста. Он слышал шаги? Да, слышал — торопливые легкие шаги. Неизвестный мог юркнуть в подъезд. Неизвестный мог испариться. Не все ли равно.

Какими же ресурсами, какими возможностями располагают его враги! Им явно известен каждый его шаг. Может, они ясновидящие?

Сейчас бы Тоба сюда. С его глубокомысленными и загадочными объяснениями. «Душа человека, — сказал бы он, — душа умеет вызывать потребные ей образы. Но из этого далеко не следует, что такие образы будут одобрены сознанием». Что-нибудь в этом роде.

Фредрик справился с ознобом и попытался мыслить реалистически. Все объясняется очень просто. Вокруг площади и места, где расположена его гостиница, есть десятки окон с видом на окружающее. Превосходные посты наблюдения. Вооружась биноклями, они, несомненно, могут также следить за его походами в замки. «Они». Их много? Не Рука, а Руки?

Лицо. Способное вызвать страх. Возможно, не обошлось без грима; проще простого намалевать жуткую рожу. Вызвать страх… Теперь они решили запугать его. С какой целью?

Пусть только не думают, что его можно испугать гримом. Пусть не думают, что его, Пилигрима, так легко сломать. За свои тридцать два года он кое-что повидал. К тому же на завтрашний вечер у него назначена важная встреча с очень милой девушкой, и на эту встречу он намерен явиться не только живьем, но и в хорошем настроении! Давно уже, слишком давно Фредрик Дрюм не приглашал отобедать девушек.

Он представил себе Женевьеву Бриссо, и настроение сразу улучшилось.

Фредрик запер дверь номера изнутри. Устроился поудобнее у письменного стола и достал все записи, касающиеся линейного письма Б. Заставил себя сосредоточиться на письменах и толкованиях. Фотографии древних глиняных плиток помогли умерить терзавшее душу чувство страха. Волнующие ветры истории ласкали его слух.

Другие в таких случаях прибегают к транквилизаторам.

Его последнее толкование плитки Пи Та 641 выглядело интересно. Речь явно шла о чем-то, что входило в меню минойцев. Можно ли допустить, что Кносс был не просто усыпальницей, что мертвые служили пищей? Что их выдерживали в огромных кувшинах, как в бродильных чанах? Если взять его толкование знаков группы Т, получалось следующее:

Минойцы вполне могли быть людоедами. Каннибализм мог быть важной составной частью их религии. По правде говоря, довольно-таки рафинированный вид каннибализма…

Рассматривая тексты на других плитках, Фредрик представлял себе возможный ход ритуала. Жрецы выводят на открытую площадь белого быка. Отобранных для жертвоприношения двух девушек выталкивают туда же. Лица девушек покрыты белой пудрой, из одежды на них лишь тонкое льняное платье. Они беззащитны. Бык поддевает несчастных на острые рога и подбрасывает вверх. Смертельно раненных, обливающихся кровью, их запихивают в кувшин, который затем наполняют специальным маслом. После чего кувшин переносят в особое помещение для длительной выдержки. Когда приходит время, тела извлекают, скелет очищают от мяса и возвращают в кувшин. Мясо потребляют в связи с какими-то празднествами. Возможно, религиозными.

Жуткий рецепт. Не для норвежских ресторанов.

Фредрик был удовлетворен своим толкованием. С его ключами получалось что-то вразумительное. Серьезных ошибок быть не должно. Разве что в отдельных слогах, коротких словечках. Однако даже самые незначительные хождения могли исказить смысл. Педант Фредрик Дрюм не терпел неопределенности в математических формулах. Он стремился к однозначным ответам.

Фредрик приложил все возможные толкования знаков Т к различным текстам, в том числе написанных линейным А, кое в чем сходным с письмом Б. Отбросил два старых ключа.

За этим занятием время шло быстро. Наступил вечер. На ужин у Фредрика был припасен французский длинный батон, который он запил водой.

Мир и покой. Если бы… Тихий белый южнофранцузский городок, где кульминацию суток составляли горячие дискуссии о пустяках, где можно было спокойно наслаждаться хорошей пищей и добрым вином, где почтенный возраст средневековой церкви осенял все поступки, где можно было сосредоточенно размышлять перед пламенем стеариновой свечи, посылая добрые пожелания родным и близким. И где октябрьская ночь накрывала мягким одеялом людей и виноградную лозу.

Сколько времени пройдет, прежде чем Сент-Эмильон снова станет таким? Фредрик выключил свет и раздвинул занавески. Не хотел, чтобы кто-нибудь видел, как он стоит у окна, рассматривая город. Прямо перед ним темнело здание церкви. Высокая башня с силой вонзалась в небо.

На главной площади сейчас ни души. Кафе закрывалось рано. Он решил посчитать окна, из которых можно было видеть гостиницу, главный вход, окно его номера. Их оказалось слишком много, и он сдался. Ряды домов выстроились на склонах друг над другом.

Фредрик разделся, не включая свет. Подошел к кровати и забрался под одеяло. Напоследок с сожалением подумал о недопитой бутылке «Шато Павье» и о глотке, который выплюнул на пол бара.

Пленка мыльного пузыря. Игра переливающихся красок, постоянно меняющийся узор. Он нырнул в гущу красок, попал в стремительный водоворот и погрузился в самый центр, в темноту.

Он соскочил с кровати и быстро ополоснулся под душем. Уснул с трудом уже под утро; теперь на часах было девять с минутами. Душ взбодрил его, и, надев рубашку, он сбежал вниз в вестибюль. Позвонил в Шато Грас Дье.

Ему ответил сильно встревоженный голос отца. Женевьева не приехала домой.

Фредрик быстро заговорил, так быстро он еще никогда не изъяснялся по-французски. Объяснил, что это с ним Женевьева собиралась встретиться вчера вечером здесь в гостинице, что он все время ждал ее, никуда не выходил. Посоветовал отцу немедля известить полицию; уж наверно не составит труда найти машину, желтый «ситроен»?

Вернувшись в номер, он собрался с мыслями. Неужели опять Рука нанес жестокий удар? Неужели Женевьева Бриссо — восьмая жертва? Или?..

Фредрик Дрюм в отчаянии, Пилигрим не владеет собой, выведен из равновесия, а потому — легкая добыча. Может быть, так рассуждает Рука? Кто стоит за всем этим? Пора тебе, Фредрик Дрюм, доискаться истины, хватит метаться туда-сюда, уподобляясь нанюхавшемуся кокаина Шерлоку Холмсу. Покажи, кто ты есть, на что способен!

Он опустился на стул у письменного стола и застонал. Женевьева. Ее надо найти.

Фредрик надел толстый свитер; город был окутан утренней мглой. У выхода его снова остановили полицейские. Фамилия, куда он направляется, до которого часа. Все ответы записывались.

Отлично, подумал он. Во всяком случае, они знают, что я всю ночь провел в гостинице.

Фредрик шел по середине мостовой. Вверх по улице Гваде к площади Маркадье. Цель — полицейский участок. Единственно разумным теперь ему представлялось рассказать, что они с Женевьевой делали вчера, сообщить, что она отправилась на службу около пяти и собиралась сразу после работы прийти в гостиницу «Плезанс».

Мешкать нельзя.

В участке кипела бурная деятельность. Отец Женевьевы явно забил тревогу; как только Фредрик сказал, по какому вопросу хочет сделать заявление, его тотчас провели в кабинет одного из инспекторов.

Он коротко изложил, как познакомился в Женевьевой, чем они были заняты вчера, сказал, что чрезвычайно встревожился, когда она не пришла в гостиницу, как было условлено.

— Вы эксперт по красным винам? — спросил инспектор.

Фредрик ответил отрицательно: не эксперт, но знаток.

— Что вам известно о новом крепком вине, которое несколько дней назад было предложено для анализа одному ученому специалисту в Бордо?

— Только то, что написано в газете. Что речь шла о каком-то деривате спирта — делкиголе, если не ошибаюсь.

Инспектор постучал указательным пальцем о столешницу.

— Вы знаете, как вырабатывается делкиголь?

— Понятия не имею, — удивился Фредрик, которого гораздо больше занимала судьба Женевьевы. — Машина — вы должны найти машину Женевьевы Бриссо, лимонно-желтый «ситроен».

— Само собой. Найдем, не беспокойтесь.

Разговор был окончен, и Фредрика отпустили, предупредив, чтобы он немедленно сообщил, если увидит или услышит что-нибудь важное.

Возвратясь в гостиницу, Фредрик опять отметился у дежуривших в вестибюле полицейских. С трудом одолел завтрак; рогалик буквально застревал в горле.

— Вот теперь, Фредрик Дрюм, — сказал он себе, — теперь игра пошла всерьез. Настало время испытать все известные тебе ключи к шифру.

Рука ждет, что с его стороны последует глупый ход. И располагает такой приманкой, на которую Фредрик Дрюм непременно должен клюнуть.

Исчезновение Женевьевы отличалось от семи предшествующих случаев: у нее была машина. Стало быть, рассуждал Фредрик, и цель похищения была другой. Но для чего были похищены первые семеро? Где теперь находятся эти люди?

Он сел за стол и принялся писать. Фамилии и вопросительные знаки. Ключевые слова, способные вызвать какие-то ассоциации. Анализ собственной личности Фредрика. Отдельные слова соединялись линиями, пунктирами. Паутина, сеть… Но тончайшая нить, ведущая к пауку, к тарантулу, упорно не давалась в руки.

Он снова позвонил в Грас Дье. Услышал, что полиция нашла машину. Желтый «ситроен» стоял у обочины дороги в семи километрах к югу от Сент-Эмильона. Дверцы были заперты.

Голос отца Женевьевы дрожал.

Фредрик принялся мерить шагами пол своего номера. Зашел в ванную, выпил воды. Нет, он не может торчать в гостинице. Он должен выйти. Должен отправиться на поиски.

Только не делать то, что ждет от него Рука. Что-нибудь совсем другое.

Совсем другое. Насвистывая, Фредрик покинул гостиницу, отметившись у дежурных. Спустился на главную площадь. С небрежным видом обошел вокруг дуба и столиков под открытым небом. Большинство мест было свободно. Посетителей мало, и среди них никого из тех, с кем он успел познакомиться. Никто не встречал его вопросительным взглядом. Фредрик сел и принялся ждать.

Показался механик. Старший механик Шато Гафельер, мсье Табуи, с которым его познакомили накануне. Фредрик жестом пригласил его к своему столику.

— Бокал молодого вина?

— Мерси, мсье. — Табуи сел.

Фредрик завел разговор о Норвегии, о том, как скверно там разбираются в винах, потом перенесся из Норвегии в винодельческие области Южной Франции, остановился на Сент-Эмильоне.

— Ла Гафельер относится к разряду «Премьер Гран Крю Клас», если не ошибаюсь?

— Так точно, мсье.

— Не всякий может стать заведующим производством в таком замке?

— Совершенно верно, мсье. В наши дни для этого требуются основательные знания. Химия, виноведение, микробиология, ампелография… — Мсье Табуи пригубил вино.

— Многие молодые заведующие здесь в Сент-Эмильоне получили такую подготовку?

— Кое-кто получил, мсье. Кто постарше, тех опыт выручает.

Фредрик кивнул. Обвел взглядом площадь, дома. Окна. Где ты сидишь, мой караульщик, подумал он. Вслух сказал:

— Вы знаете кого-нибудь из этих молодых, образованных? Я хотел бы побольше узнать о методике созревания вин.

— Ну, — мсье Табуи почесал в затылке, — могу назвать Жана Траво в Шато Кано. Говорят, он получил очень хорошее образование. Еще — мсье Оливе в Шато Озон. Правда, он там уже не работает. Хотя по своим знаниям, пожалуй, превосходит других.

— Вы не знаете, где я мог бы встретить мсье Оливе? — Фредрик затаил дыхание.

— Так ведь он, должно быть, по-прежнему живет в своем домике при замке. Вряд ли его сразу выставили за ворота. Дело в том, что он уволен. Повадился пить производимое вино! — Механик усмехнулся.

— Спасибо, мсье.

Домик при Шато Озон — вот где проживает Марсель Оливе… И почему он не расспросил как следует Женевьеву о ее бывшем кавалере! Пусть даже у Оливе есть верное алиби для некоторых вечеров, когда исчезали люди, это еще не значит, что он не располагает важными сведениями. Кроме того, если Фредрик исключит Оливе из числа подозреваемых, убедится, что тот — всего лишь безобидный ревнивый пьянчужка и задира, это может заставить Руку отчетливее показать свое лицо. Пока что оно надежно скрыто.

Он заплатил за два бокала молодого вина и простился с мсье Табуи.

Следующий ход должен быть секретным и неожиданным.

Фредрик зашел в магазин одежды. Попросил показать рабочие костюмы. Выбрал синий комбинезон из плотной ткани, простую кепку и резиновые сапоги. Попросил продавщицу завернуть все вместе. Затем направился в магазин косметики, купил грим и коричневый крем. После чего не спеша поднялся по улице Кадан к площади перед церковью и гостиницей.

Стоя посреди площади, сделал вид, будто нетерпеливо поглядывает на наручные часы, — которых у него не было. Изображал беспокойство.

Через некоторое время медленно спустился в маленький ресторан «Жермен», где несколько дней назад не допил «Шато Павье». Бар и теперь был так же сумрачен и пуст.

Фредрик заказал кока-колу.

Выждав несколько минут, жестом подозвал молодого бармена.

— Десять франков, если покажешь мне черный ход. Хочу разыграть одного человека.

— Идет!

Выйдя на задний двор, Фредрик юркнул за мусорные ящики. Развернул пакет с одеждой и влез в просторный комбинезон. Сбросил свои ботинки и надел сапоги. Вымазал кремом и гримом лицо так, чтобы казалось, что оно выпачкано землей. Надел кепку. Засунув руки в карманы комбинезона, вышел на улицу — ни дать ни взять рабочий с виноградника, один из многих.

Перед зеркальной витриной остановился, изучая свое отражение, немного поправил грим и удовлетворенно кивнул. Не так-то просто теперь узнать его… Затем взял курс на дорогу, ведущую из города на юг.

Вечер. Субботний вечер. Выключив свет, Фредрик стоял у окна с видом на город. Вверх по Школьной улице медленно проехала полицейская машина. Вообще же на улицах не было ни души. Пусто.

Во рту держался вкус гусиного паштета.

Ровно сутки, как исчезла Женевьева, целые сутки. Жива ли она? Что видят сейчас ее красивые глаза? Пошли мне сигнал, Женевьева! Оторвав ладони от оконного стекла, он достал из кармана звездный кристалл и поднес к правому глазу. Медленно повернул голову с востока на юг, с юга на запад и обратно. На востоке — желтый цвет с красным отливом, на юге — темно-синий, на западе — снова красноватый.

На юге темно-синий.

В той стороне находятся Шато Озон, Шато Ла Гафельер, Шато Мадлен. На юге помещается кооператив «Ла Кав Руж», там же — много замков класса «Гран Крю», Шато Лео-Понэ. Замок мсье Гри-Лишена; название он не помнил. На юге тысячи тайников. И темно-синий цвет.

Тупо улыбаясь, он повалился на спину и мгновенно уснул.

Четыре мощных удара исторгли Фредрика из забытья, но тут же он снова погрузился в сон. Пять новых ударов пронизали кости своими вибрациями, однако, Фредрик продолжал спать. Когда в ушах взорвалось шесть раскатов, он ошалело поднялся на ноги и чихнул.

Нервы еще трепетали после убывающего хмеля. Удары колокола отозвались в голове хором голосов, твердивших какие-то абсурдные фразы.

Он боднул стену лбом.

Задел что-то ногой. Бутылка! Фредрик взял ее за горлышко и ударил о каменный пол. Бутылка разбилась. Сжимая горлышко в руке, он подполз к люку. Вбил в шов острые края и попытался поднять крышку. Стекло обламывалось — крышка ни с места. Подбирая осколки, он делал новые попытки. С одной, с другой стороны. Остался с окровавленными пальцами и кучкой мелких никчемных осколков. Всю бутылку искрошил, но крышка люка не подалась и на миллиметр.

Последовали кошмарные часы, которые едва не довели его до безумия. Когда часы начинали бить, Фредрик спешил зажать уши. Но первый удар всегда заставал его врасплох, и он метался от стены к стене. После девятого часа он дошел до того, что плюхнулся на пол в углу, тщетно пытаясь унять бьющую тело дрожь. Камера пыток… Он угодил в камеру пыток.

Фредрик ощутил покалывание в ступнях, потом в икрах, бедрах, животе, груди, в голове; в висках застучала кровь, озноб сменился жаром, пальцы непроизвольно сжимались в кулак и вновь разжимались.

Женевьева жива, как он и думал все время, но кто-то ее истязает!

Бегом вернувшись в лес, Фредрик в отчаянии уставился на то окно, откуда, как ему показалось, донесся крик. Оно помещалось в другом, дальнем флигеле.

— В дом, ты должен проникнуть в дом! — прошипел он себе.

Капли дождя стекали по лбу на нос, он встряхнулся, как возбужденный конь, и негромко чихнул два раза подряд.

У самой стены одного флигеля высился большой вяз. Подойдя поближе, Фредрик внимательно осмотрел его. На уровне окон второго этажа от ствола отходили два толстых сука, однако, их отделял от стены почти двухметровый просвет. Фредрик решил проверить одну идею и снова отступил в лес.

Подойдя к конюшне с тыла, он забрался внутрь через разбитое окно. Кругом валялись оплетенные паутиной предметы упряжи, старый инструмент, однако искомого он здесь не обнаружил. Зайдя в отсек, где находились стойла, Фредрик по запаху определил, что здесь давно не было лошадей. Зато в одном углу он увидел то, за чем пришел: стремянку. Она была приставлена к стене под люком сеновала.

Фредрик тщательно осмотрел стремянку. Длиной не менее трех метров, старая, но прочная… Через то же окно он вытолкнул ее наружу, выбрался следом сам и, взвалив добычу на плечо, добежал до леса. Прячась за деревьями, снова прокрался к главному зданию.

Здесь он решил немного подождать. Слишком велик был риск, что его обнаружат, а потому следовало все время быть начеку. Если слух его не обманул, Женевьева находилась в дальнем флигеле. Сколько Фредрик ни всматривался в окна, он не заметил, чтобы за ними кто-то двигался.

Может, все-таки лучше выждать? Или решиться на сольный проход? Ему очень хотелось выяснить одну вещь, прежде чем вмешаются другие.

Сколько людей сейчас находится в замке? Помимо мсье Кардиля — вероятно, его испанский управляющий. А кто еще? Нет, невозможно стоять тут и гадать, надо действовать.

Подбежав к вязу, он приставил стремянку к стволу. Поднялся до первого сука и подтянул ее за собой. Несколько сухих веток сломались и упали на землю. Фредрик замер, затаил дыхание. Потом поставил стремянку на сук и полез дальше, пока не поравнялся со вторым этажом. Поглядел на ближайшее окно. Долго смотрел. Никого…

Снова подтянул стремянку, стараясь не обламывать больше веток. Положил ее на самый крепкий с виду сук, который близко подходил к окну, и стал толкать вперед. Сидя верхом на суку, сам двигался следом. Прикинул взглядом расстояние до стены — похоже, достанет. Теперь хватило бы сил держать стремянку на весу, пока не упрется в окно; хорошо еще, подоконник широкий.

Два раза он промахивался и едва не срывался вниз, увлекаемый тяжелым грузом. На третий раз самый конец стремянки лег на край подоконника. Он подал ее вперед, вплотную к стеклам, а свой конец после нескольких попыток сравнительно прочно примостил на развилке.

От всех этих трудов Фредрику стало жарко, и капли пота, смешиваясь с дождем, стекали в глаза.

Он пополз на четвереньках по стремянке. Глянул вниз. Высоко, но не смертельно, если упадет. Благополучно добрался до подоконника и смерил глазами раму. Обычная французская конструкция с ручкой внутри: повернешь, и откроются обе створки. В каждой створке по восьми маленьких стекол. Одно из них с трещиной.

Фредрик осторожно нажал. Стекло подалось внутрь. Нажал сильнее, чувствуя, как отстает замазка. Трещина расширилась, он просунул в нее указательный палец, порезался, но надавил изнутри на верхнюю часть стекла. Послышался треск, и осколки упали на траву внизу.

От волнения зачесалась голова. Кто-нибудь услышал?.. Он посидел, выжидая. Кажется, все в порядке. Высосал кровь из пореза, просунул внутрь кисть и с трудом дотянулся до ручки. Медленно повернул ее, окно открылось, и Фредрик быстро влез в комнату.

Она была совершенно пустая. Никакой мебели, обои местами отклеились. На полу — пыль и мышиный помет.

Подтащив за собой стремянку, он закрыл окно. Теперь никто не будет знать, что в дом проник незваный гость. Фредрик подавил чих, затем удовлетворенно усмехнулся.

Обследовав комнату, он остановил свой взгляд на двери. Подошел к ней и осторожно нажал на ручку. Дверь не подалась — заперто. Великолепно, Фредрик Дрюм, ты очутился в запертой комнате. Взламывать дверь — такой шум поднимется, что сбегутся даже те из обитателей дома, которые пользуются слуховым аппаратом.

Он снова прошелся по комнате, наступил на очень уж скрипучую половицу, попятился к стене и сел на пол. Отругал себя за то, что недостаточно основательно подготовил акцию.

Еще раз окинул взглядом стены. Кое-где торчали гвозди, на которых в былые, лучшие времена висели картины. И ему пришла в голову одна идея.

Присмотрев подходящий гвоздь, Фредрик принялся гнуть его и крутить, пока не ухитрился вытащить из стены. Подошел с ним к двери и втиснул в щель около замка. Гвоздь уперся в защелку, но сдвинуть ее не удалось. Щель была слишком узкая, и Фредрик принялся расковыривать гвоздем притолоку. Дело продвигалось медленно, однако дерево было не слишком твердое, и он отделял щепку за щепкой. Вот только шляпка гвоздя врезалась в ладонь и сдирала кожу, когда он сильно нажимал. Фредрик вырвал клок из рукава рубашки и обмотал шляпку. Сразу стало легче работать.

Не одна минута прошла, прежде чем образовалась достаточно большая дыра. Фредрик снова упер гвоздь в защелку и попытался сдвинуть ее. Она немного подалась, но тут же выскользнула. Повторные попытки ничего не дали, было ясно, что нужен еще один гвоздь. Который он и добыл тем же манером. Сразу дело пошло на лад. Один гвоздь держал защелку, пока второй упирался рядом и сдвигал ее. Еще, еще — раз! — и дверь отперта.

Фредрик перевел дух. Долго он провозился с этим замком… И все время напрягал слух — не послышатся ли голоса или шаги. Но похоже было, что весь этот флигель необитаем. Он осторожно отворил дверь.

Сперва Фредрик ничего не увидел — в коридоре было совершенно темно. Но вскоре глаза приспособились, и он заметил полоску света там, где флигель соединялся с главным корпусом.

Фредрик начал красться вдоль стены в ту сторону, то и дело останавливаясь. Тишина… Дойдя до приоткрытой двери в конце коридора, толкнул ее и замер от испуга, так громко она заскрипела. Тут же он услышал чьи-то шаги на лестнице!

Отпрянув назад, он поспешно вернулся в комнату, стараясь не шуметь. Прикрыл дверь и стал слушать. Шаги пропали, но ему почудились какие-то голоса. Фредрик стоял, соображая, как быть дальше. Похоже, легче разбить гранит погремушкой, чем довести до конца дело, которое он задумал… Но отступать нельзя.

Знать бы, который час теперь?

Наконец он собрался с духом и снова вышел из комнаты.

Дверь в конце коридора по-прежнему была полуоткрыта. Выйдя через нее, Фредрик очутился в просторном помещении, соединенном с первым этажом двумя лестницами. Прямо перед ним был вход во второй флигель. Он сделал несколько шагов, прижимаясь к стене, и остановился: снизу доносились голоса. Фредрик с трудом разбирал слова, однако, уловил, что говорят двое, и говорят не по-французски.

— …havera uma coisa, senhor Ribeira — mulher bebe — tenho me examinado…[1]

Португальский язык.

Фредрик оскалил зубы в злобной усмешке. Рибейра, управляющий, про которого мсье Кардиль говорил, что он испанец… Так и сказал в тот раз: «Сеньор Рибейра из Испании!» Рибейра — португальское слово, означающее «река». По-испански река — «ривера», и фамилия пишется соответственно. Настолько-то Фредрик знает оба языка.

Голоса пропали.

Держась подальше от лестниц, он пересек помещение и вошел во второй флигель. Эта часть замка производила обитаемое впечатление, коридор освещался электрическими лампочками. Не думая больше об осторожности, Фредрик решительно подошел к первой двери и распахнул ее. Спальня с неубранной постелью… Следующая дверь была заперта, и он проследовал дальше. Третья дверь. От того, что Фредрик увидел в этой комнате, у него перехватило дыхание.

На кровати в углу в неестественной позе лежала Женевьева. Ее икры, бедра и живот были схвачены ремнями. Голова свисала с кровати, и черные волосы стелились по полу. Глаза были широко открыты, грудь часто вздымалась, изо рта вырывались нестройные булькающие звуки.

— Женевьева! — хрипло прошептал он.

Она не отозвалась.

На стуле возле кровати Фредрик увидел какие-то странные предметы: пластиковый шланг, резиновую грушу, измерительные приборы, пластиковый кувшин, содержимое которого цветом напоминало красное вино.

Фредрик упал на колени перед кроватью. Поднял голову Женевьевы и положил на подушку. Она повернулась и устремила на него пустой взор.

— Женевьева, что они сделали с тобой?

От нее пахло вином, и он понюхал содержимое кувшина. Судя по запаху — молодое вино. Но Женевьева не производила впечатления пьяной, глаза ее были не затуманенные и вялые, а лихорадочно возбужденные.

Дрожащими руками Фредрик принялся освобождать Женевьеву от ремней. Как только он убрал их, она рывком села и уставилась куда-то через его плечо.

— Может быть, он зайдет сюда завтра? Ты можешь идти, только оставь ботинки. — Она говорила быстро и твердо.

— Посмотри на меня, Женевьева, на меня! Это я, Фредрик, я пришел за тобой. — Он тщетно силился поймать ее блуждающий взгляд.

Внезапно у нее вырвался короткий лающий смех.

— Тихо, прошу тебя, не шуми! Они не знают, что я здесь, пойдем со мной! — Он взял Женевьеву за руку и потянул ее с кровати.

Она подчинилась ему, хихикая, словно предвкушала увлекательное приключение. У выхода из коридора Фредрик остановился, прислушиваясь. Тихо… Пространство до второго флигеля он одолел без проблем. Вдруг Женевьева остановилась и дернула его за руку.

— Ты же не разулся! В ботинках идешь! — Она смотрела на ноги Фредрика так, будто он совершил чудовищный поступок; сама Женевьева была босая.

— Потом, Женевьева, я разуюсь немного погодя. Пошли! — Он затащил ее в комнату, где лежала стремянка.

Закрыв за собой дверь, Фредрик остановился в раздумье. Предстояло решить довольно трудную задачу. В том состоянии, в каком сейчас находится Женевьева, не так-то просто переправить ее на дерево и спустить на землю. На всякий случай, чтобы не раздражать ее, он снял ботинки и поставил их на пол в углу.

— Только ночью, — улыбнулась Женевьева. — Тогда мы будем с ними говорить.

— С кем?

— Как с кем — с ботинками, — ответила она и опять хихикнула.

Шок, сказал себе Фредрик, у нее что-то с психикой. Он лихорадочно соображал: что они могли сделать с ней?

— Женевьева, — сказал он, подойдя к ней и бережно гладя девушку по щеке. — Это я, Фредрик. Постарайся понять то, что я сейчас скажу: мы должны уйти отсюда, иначе они нас убьют. Нам надо перебраться вон на то дерево и спуститься на землю. У меня есть стремянка, она дотянется до дерева. Сейчас сама увидишь! Это будет трудно, Женевьева, но мы должны справиться. Я все время буду держать тебя. Ты понимаешь меня, понимаешь, что мы с тобой должны быть осторожны?

Он поймал взгляд Женевьевы, но ее глаза по-прежнему ничего не выражали.

Она хихикнула и показала пальцем на его колено:

— Большая шишка.

Фредрик посмотрел — колено как колено, однако, кивнул.

Веревка. Сейчас бы веревку, чтобы спустить ее вниз. Есть еще несколько минут, чтобы заглянуть в соседние комнаты; вдруг повезет, найдется что-нибудь подходящее.

— Женевьева, подожди здесь. Не выходи из комнаты, я сейчас вернусь. — Он неуверенно посмотрел на нее. Показал пальцем на ботинки. — Ботинки, побудь здесь, посторожи мои ботинки.

Она живо кивнула, и он поспешил выйти в коридор.

Все прочие комнаты в этом коридоре были заперты. Кроме одной. Веревки Фредрик не обнаружил, зато увидел несколько ящиков вина. «Шато Лео-Понэ» 1970. Схватив одну бутылку, он засунул ее за пояс под футболкой. Будет чем подкрепиться, если выберутся живьем отсюда.

Женевьева стояла, точно загипнотизированная, не сводя глаз с ботинок.

— Отлично, — сказал Фредрик, берясь за стремянку.

Вытолкав ее из окна, он примостил дальний конец на толстых ветках. Затем подвел к окну Женевьеву, и — о чудо! — она легко перемахнула через подоконник, пробралась по стремянке к дереву и уселась верхом на суку. Помахала ему рукой и хихикнула.

Фредрик последовал за Женевьевой, прополз мимо нее и опустился на следующий сук. Подняв руки, потянул стремянку на себя. Слишком поздно увидел, что зацепил перекладиной ногу девушки. Женевьева потеряла равновесие. Выбросив руку, он успел подхватить ее, но стремянка сорвалась и с грохотом ударилась о стену дома, сломав по пути несколько сухих веток.

Где-то в здании неистово залаяла собака.

На секунду Фредрик застыл, потом взял Женевьеву за руку и приступил к спуску. Они стремительно скользили вниз между ветками; к счастью, девушка не сопротивлялась, и вот они уже на земле. Откуда-то доносились возбужденные голоса. Вместе с Женевьевой Фредрик нырнул в лес; секундой позже из-за угла флигеля выбежала лающая собака. Они продирались сквозь густой мокрый подлесок; сердце бешено колотилось в груди Фредрика, и лай раздавался все ближе. Он попытался сориентироваться на бегу, прикинул, что где-то здесь должен быть обнаруженный им подземный тайник, увидел приметные деревья. Прежде чем собака успела догнать их, он спрыгнул в канаву и потянул туда же девушку. Ползя на четвереньках, высмотрел лаз, и вот они уже сидят в холодном, темном, сыром подземелье.

Анисовые капли. Пригодились-таки. Какая собака устоит против запаха аниса! Лучшее средство сбить ищейку со следа.

Женевьева сильно дрожала, и он обнял ее одной рукой. Босые ноги девушки были расцарапаны в кровь. Сам-то он был в носках, но подошвы горели и ныли.

— Не бойся, Женевьева, — прошептал Фредрик. — Скоро будем в безопасности.

Она отодвинулась от него и громко произнесла:

— У вас у всех шишки. Большие шишки на коленях.

— Тс-с-с! — остановил он ее. — Пожалуйста, не говори так громко. Они услышат нас. Они хотят нам зла, Женевьева!

К ним в тайник доносились голоса, треск ломающихся веток. Преследователей было по меньшей мере двое, да еще собака.

— Гектор! — Звали собаку, которая явно упивалась запахом аниса. — Гектор, para casa![2]

Португальские слова — значит, кричит Рибейра.

Звук шагов приближался. Фредрик понимал, что с минуты на минуту их могут обнаружить. Теперь, когда он расчистил лаз, тайник нетрудно высмотреть. И ведь беглецы, что называется, провалились сквозь землю.

Вытащив из-за пояса бутылку, Фредрик пальцем протолкнул пробку внутрь. Сделал несколько добрых глотков и почувствовал, как по всему телу растекается тепло. Протянул бутылку Женевьеве, но она безучастно взяла ее в руки, как бы не понимая, что это за предмет. Тогда он сам сделал еще несколько глотков. Попытался собраться с мыслями.

Можно сказать, они очутились в ловушке… Как побудить Женевьеву оставаться здесь, чтобы сам он мог выбраться из тайника и отвлечь преследователей, увести их за собой? В одиночку он, возможно, сумеет незаметно выбраться из леса, добежать до соседнего поместья и обратиться за помощью. Но действовать нужно быстро.

— Гляди сюда, Женевьева! — Он схватил ее за плечо. — Шишки на моих коленях скоро пропадут, если ты постережешь мои носки.

Фредрик снял носки и положил на землю перед ней.

— Да, да, да! — радостно воскликнула девушка, поеживаясь от холода.

— Ни в коем случае не уходи от моих носков, сиди тихо и жди, пока я не вернусь. Понятно?

— Никаких шишек?

— Никаких, — заверил он. — Но у тех, которые там наверху, на коленях большие шишки, нельзя позволить им найти тебя и носки. Сиди совсем тихо, никуда не выходи.

Фредрик уже отполз к лазу.

— Твои носки теплые, — сказала девушка. — Я погреюсь.

— Да-да, теплые, — подтвердил он и выскользнул наружу.

Отойдя на четвереньках от лаза, Фредрик привстал и осмотрелся. Откуда-то слева доносился шум, но людей не было видно. Поодаль стояло большое дерево, чьи ветки спускались до самой земли. Выскочив из канавы, он метнулся туда. Прижался к стволу. Ни людей, ни собаки не видно…

Куда теперь двинуться? Ближайшее поместье расположено где-то за замком Кардиля, но чтобы попасть туда, надо пересечь подъездную дорогу. Все же Фредрик выбрал это направление. Похоже было, что сейчас его ищут по эту сторону дороги. Сразу выходить на открытый участок опасно, его увидят, наверно, специально там подстерегают.

Высмотрев еще одно толстое дерево, Фредрик перебежал туда и громко заорал, чтобы отвлечь внимание преследователей от участка, где в тайнике сидела Женевьева. Поскользнулся, упал, но тут же поднялся, отделавшись хорошей ссадиной на правом локте. Вся одежда была вымазана жидкой грязью, волосы липли к глазам. Где-то позади вновь залаяла собака — услышала его крик.

Перебегая к следующему дереву, Фредрик вылил на землю остатки анисовых капель.

Теперь замок находился совсем близко справа от него. До подъездной дороги рукой подать. Фредрик залез под куст и сел передохнуть. Только бы Женевьева сидела там смирно! Он не сомневался, что девушку ждет верная смерть, если она выдаст себя. Женевьева слишком много знает.

Он слишком много знает. Знает все. Почти все. Фредрик скривил губы в гримасе, которая могла выражать смесь решимости с ненавистью. Он не чувствовал ни холода, ни боли, только жгучее нетерпение — скорей бы все это кончилось!

Донесшийся справа шум заставил его отползти подальше под кусты. Торопливые шаги по гравию на дороге… Сколько там людей? Он продолжал лежать, прислушиваясь, пока шаги не стихли. Собака, судя по всему, упивалась дивным запахом аниса.

Раздвинув кусты, Фредрик прямо перед собой увидел дорогу. Ему надо было пересечь около двадцати метров открытого пространства. Привстав на одно колено, он стартовал курсом на ветвистый кипарис по ту сторону дороги. Благополучно достиг цели и снова нырнул в кусты.

Тишина. В лесу царило безмолвие, только дождь монотонно шуршал по листьям. Остро пахло каштанами, гнилыми желудями, землей.

Фредрик достал из кармана кристалл и поднес к глазу. Лучи совсем не пропускали света. Звезда казалась совершенно черной, и никаких переливов. Такой он никогда еще ее не видел.

Он прикинул, как далеко может быть до соседнего поместья. Наверно, не очень — какие-нибудь сотни метров, считая от опушки. С этой стороны подъездной дороги лес был не такой густой, и, по расчетам Фредрика, до виноградников оставалось не больше ста метров. Скоро ты будешь в безопасности, Фредрик Дрюм, сказал он себе. Заручишься помощью и заберешь Женевьеву, которая сторожит твои носки. И боится шишек на коленях. Он яростно стиснул зубы при мысли о том, во что они ее превратили.

Высмотрев впереди подходящее дерево, Фредрик выполз из кустов. Только привстал для очередного рывка, как кто-то набросился на него сзади, и он зарылся носом в грязь.

Фредрик попытался встать, но удар по затылку вышиб искры из глаз, и он со стоном снова опустился в грязь. Как ни силен был удар, Фредрик не потерял сознание. Он зажмурился, изображая обморок. Кто то ухватил его за ногу, выволок на дорогу и крикнул:

— Joao, aqui![3] Я поймал его.

Фредрик не решался открыть глаза, пытался на слух определить, сколько еще португальцев в лесу. Услышал быстрые шаги и другой голос:

— Отлично, Антонио, пока не приканчивай его. Сеньор желает получить его живьем. Он один, больше никого?

— Один, точно один. Похож на дохлую болотную крысу и еле дышит. Но я не сильно ударил, так что не моя вина, если помрет.

Фредрик сражался с светлячками, затеявшими пляску на внутренней стороне век. Они не заметили, что он увел Женевьеву? Только бы не заметили, тогда хоть она спасена. Он расслабился, уподобляясь лопнувшей камере, когда его приподняли и поволокли к дому. Да он и был лопнувшей камерой. Тебе бы резиновый клей и заплату, Фредрик, сказал он себе.

Они втащили его в уборную, затолкали в просвет между стеной и унитазом и заперли дверь. Выключили свет. От вони из унитаза ноздри непроизвольно расширились, и он чихнул три раза подряд. Вновь перед глазами вспыхнул фейерверк, и Фредрик едва не потерял сознание.

Он провел по лицу ладонью, стирая грязь. Нащупал вслепую рулон туалетной бумаги и вытерся как следует. Ступни были основательно исцарапаны, но Фредрик не скупился на бумагу, израсходовал весь рулон. Клочки заполнили унитаз, поумерив вонь.

Похоже, их было только двое… Двое плюс мсье Кардиль. Они, конечно, убьют Фредрика, но сперва предъявят хозяину живьем. Может ли он как-то изменить соотношение сил в свою пользу?

Чем он располагает? Ничем. Пулемет… Сейчас бы сюда пулемет. Уж он накачал бы всех участников этого чудовищного заговора таким количеством свинца, что без домкрата не уложить их в гробы. Никакой терпимости, никакого снисхождения. Пощечинами и шлепками они бы не отделались. Правда, в глубине души Фредрик сознавал, что не воспользовался бы пулеметом, даже если бы имел. Фредрик Дрюм не способен на преднамеренное убийство. Однако способен на многое другое.

Он ощупал стены уборной. От трубы под потолком тянулись веревки к ввинченным в стену крючкам. Вскарабкавшись на унитаз, он подергал трубу. Годится… Веревки тоже крепкие, хоть и рассчитаны, судя по всему, на сушку белья. Есть идея!

Сняв мокрую и грязную футболку, Фредрик сложил веревку вдвое и обмотал вокруг груди. Снова надел футболку. Концы веревки высовывались сверху сзади. Он перебросил их через трубу и опять взобрался на унитаз. Натянул концы и встал на цыпочки. Мало. Подтянул себя кверху еще, так что повис в воздухе лицом к двери в каком-нибудь полуметре от трубы. Взяв другую веревку, сделал петлю и надел ее себе на шею, а свободный конец привязал к трубе. Сойдет за висельника? Для полного сходства Фредрик высунул язык и выпучил глаза.

Не очень-то приятно было висеть таким образом, и он спрашивал себя, долго они намерены держать его здесь взаперти. Веревка резала грудь и подмышки, так что время от времени он брался за трубу и подтягивался на руках.

Шаги за дверью. Фредрик изобразил жуткую гримасу и свесил голову набок.

Зажегся свет, и дверь распахнулась. Выпученным глазам Фредрика предстали совершенно одинаковые лица двух мужчин лет сорока. Круглые, медно-красные, нос картошкой, маленькие глазки. Похожие друг на друга, как две переспелые виноградины сорта каберне-совиньон. Фредрику стоило великого труда не моргнуть и не пошевелить языком.

— Твою мать! — сказала одна виноградина.

— Merde![4] — вырвалось у другой.

Просунув головы внутрь, они недоверчиво таращились на висящего над унитазом пленника. Мгновенно прикинув расстояние, Фредрик оттолкнулся спиной от стены и выбросил ноги вперед. Удар пришелся точно в подбородки близнецам, и они с грохотом упали навзничь. Сверху через открытую дверь ему было видно только две пары грязных ботинок, неподвижно лежащие на паркете.

Фредрик поспешил освободиться от веревок и выбрался, прихрамывая, из уборной. Большие пальцы ног болели, как от вывиха. Втащив нокаутированных близнецов в клозет, он привязал их к унитазу. Один из них застонал, тогда он запихал обоим в рот грязную туалетную бумагу и обмотал голову веревкой так, чтобы они не могли выплюнуть кляп. Увидев выпавший на пол бумажник, не удержался — поднял и проверил содержимое. Прочел в удостоверении: Антонио Рибейра. Значит, второй — Жоао Рибейра. Близнецы. Известные в Сент-Эмильоне в единственном числе, под одним именем — мсье Рибейра, управляющий Шато Лео-Понэ.

Он запер дверь в уборную и выключил свет.

Фредрик осмотрелся. Большой темный зал… Наклонный пол подступал к широкому коридору, который замыкала огромная стеклянная дверь. Видимо, за ней находилась пристройка с дегустационным залом. Пока он соображал, в какой стороне искать мсье Кардиля, до ушей Фредрика донесся какой-то звук из комнаты за его спиной. Словно кто-то поставил на стол поднос со стеклянной посудой.

Он обернулся, увидел дверь. Подошел к ней вплотную, прислушался. Тихо… Рывком распахнул дверь и буквально впрыгнул в комнату.

За письменным столом сидел в своей коляске мсье Кардиль. Перед ним стояли два бокала и бутылка, а также штатив для декантировки. В руке он держал хрустальный кувшин, который с грохотом полетел на пол, когда Кардиль увидел Фредрика. Хозяин замка побледнел, глаза его полезли на лоб. Не давая Кардилю опомниться, Фредрик зашел сзади, откатил коляску на метр от стола и обыскал его карманы. Бросил в корзину для мусора обнаруженный пистолет. Все это было проделано молниеносно.

И сразу Фредрик ощутил полное спокойствие, даже какую-то вялость. Взобравшись с ногами на письменный стол, он почувствовал, как замерзли ступни, и поджал их под себя. Не сводя глаз с мсье Кардиля, порылся в карманах, достал и тщательно разгладил смятый лист бумаги. Это было письмо от его друга Стивена Прэтта.

— Нам все равно, откуда начинать, мсье, — заговорил Фредрик. У него пересохло во рту, и он охрип. — Эта история подобна кругу, огромному заколдованному кругу с длиной окружности в несколько тысяч лет. Так что, когда паук, когда тарантул запутался в собственной паутине, абсолютно безразлично, где начинать. Жаль, что ему не доведется отведать своего яда.

Кардиль молча таращился на него с полуоткрытым ртом.

Фредрик поднял письмо со стола и принялся читать — медленно и внятно:

У Фредрика потемнело в глазах, и он уронил письмо на пол. Провел языком по пересохшим губам. Только теперь смысл заключительного абзаца полностью дошел до него: опасность потребления свежего делкиголя. Что было в кувшине на стуле у кровати Женевьевы? Неужели они заставляли ее пить это страшное вино? Пластиковый шланг… Он скрипнул зубами и вперил взгляд в лицо притихшего, бледного мсье Кардиля. Тот поднял тонкую, словно девичью руку и вытер уголки рта, из которых сочилась слюна.

— Последствия, — отчеканил Фредрик, — вы не знали о последствиях. Или не пожелали считаться с ними.

Кардиль затряс головой.

— Мы… мы как-то не подумали об этом… — тихо произнес он.

— Но в погоне за богатством и славой, стремясь создать сенсацию на рынке вин, вы не остановились перед тем, чтобы истязать и убить семь человек.

Фредрик негодующе крякнул и сжал кулаки, так что суставы побелели.

— Вас подвели две серьезные ошибки, — продолжал он. — Вы натравили на меня этого вспыльчивого себялюбца Марселя Оливе, надеялись таким образом избавиться от меня. И вы послали на анализ специалисту пробу молодого вина. Если б Марсель после неудач с его хитрыми ловушками не ударил меня со зла тогда около гостиницы и если бы вы подождали годик с отправкой пробы, возможно, ваша затея и удалась бы. Но Фредрику Дрюму не впервой решать сложные ребусы. И он силен не только рассуждать. Ваши две обезьяны, похожие на подгнившие виноградины из Португалии, обезврежены. Марсель Оливе тоже. Так что вы проиграли. Сколько еще членов в вашей шайке? Говори, мсье Кардиль — или правильнее называть тебя сеньор Гардиллейро? Мне важно узнать одну вещь, прежде чем за дело возьмется полиция.

— Я… я ничего дурного не сделал, — промямлил Кардиль, снова вытирая губы. — Я не знал всего… я даже боялся смотреть. Это Антонио и Жоао… они… они похитили каждый по одному человеку. И Марсель… он так загорелся… по-моему, он похитил… привез… четверых… точно не знаю. А еще… еще…

— А еще участвовала я! — произнес за спиной Фредрика чей-то совсем тихий, мягкий голос.

Он живо обернулся и увидел направленное на него дуло пистолета. Рука, держащая оружие, была тверда, холодная улыбка на лице над ним — красива. Улыбалась Майя Мануэлла. Майя Мануэлла Гардиллейро.

— Да да, я. Небось уже сообразил. — Она подошла ближе, целясь в грудь Фредрика. — Я привезла первую жертву. Остальные трусили. Даже Марсель. Я похитила Соланж Тефлие.

Фредрик сполз со стола, чувствуя, как горят босые ступни. Именно это ему было важно узнать до появления полиции.

— Значит, ты была не на Мадейре седьмого августа? — выдавил он.

— Дурачок, — ехидно молвила Майя, садясь на стул возле двери. — Глупенький Фредрик Дрюм мог бы смекнуть, что у Майи не только острый ум. У нее еще острые ногти и стальные пальцы. И Майя умеет ненавидеть, как никто другой. Вот почему Майе пришлось сделать почин. Неужели дурачок не догадался?

— Нет, — прошептал Фредрик. — Не догадался, что ты самолично участвуешь в этом зверстве. Хотя понимал, что идея твоя. Ты раскрыла остальным сенсационный смысл моих толкований линейного Б. Последние часы я с ужасом думал о том, какова твоя подлинная роль в этом деле.

Он снова сел на стол, совсем опустошенный.

— Это твой конец, Фредрик. А жаль, потому что ты молодчина. Хорошо соображаешь. И не трус. В смелости тебе не откажешь. Теперь тебя ждет пять пуль. Одна от имени Марселя, по одной от имени близнецов Жоао и Антонио, одна от Хорхе, который сидит в коляске, и наконец, одна от меня. Майя ненавидит. А когда Майя ненавидит, она убивает элегантно, спокойно и хладнокровно.

Рука, державшая пистолет, не дрожала. Лицо выражало твердую решимость без тени ярости.

Лицо.

Это говорило Лицо. Фредрик озяб. Настенные часы показывали без восемнадцати четыре.

— Майя, — тихо произнес он, — почему? Ради Бога, объясни — почему?

— Я отвечу, — сказала она. — Ты достоин знать причину.

Она перешла на норвежский, говорила отрывисто и резко.

— Шестнадцать лет назад, в 1969 году, за пять лет до апрельской революции в Португалии мой отец покинул Каникаль, покинул Мадейру, забрав с собой весь свой капитал. Он знал, что фашистов скоро свергнут. Он сам был фашистом, почитателем Салазара. Первый богач в Каникале, он владел там заводом для выварки китового жира и еще двумя фабриками. И вот он со своими деньгами покинул остров, бросив мою мать и меня. Бросив жителей Каникаля, которые остались без работы. Перебрался в Норвегию и, как тебе известно, еще больше разбогател, вложив все свое состояние в нефтяную промышленность. В новой стране он стал могущественным человеком. Мой брат Хорхе жил во Франции, он учился там, когда отец оставил Мадейру. И вот мы собрались втроем — наша мать, Хорхе и я — и постановили сделать все, чтобы отомстить отцу за предательство. С помощью хороших друзей, которые поручились за него, Хорхе получил заем в банке и купил это поместье. А я отправилась в Норвегию, чтобы проследить, чем там занимается отец. Мы хотели разбогатеть, заработать кучу денег и втайне скупить возможно больше акций в предприятиях отца. Хотели вытеснить его, заполучить контроль над всем его имуществом и вернуть капитал в наше нищее селение на Мадейре, где людям нечем платить врачу. Забытый уголок Европы… Но это оказалось не так просто, как мы думали. Непросто разбогатеть в Норвегии. Когда же мой брат Хорхе попал в аварию и был парализован, дела наши пошли совсем плохо. Владельцу замка в Сент-Эмильоне тоже непросто разбогатеть. Но мы не расставались с мечтой и упорно трудились. Наш ресторан «Кастрюлька» приносит прибыль, Фредрик, мы прилично зарабатываем. Но Майю не устраивают такие темпы. И у Майи есть голова на плечах. Майя следила за такими, казалось бы, пустяками, как твое маниакальное увлечение дешифровкой древних текстов. Ты помнишь, конечно, с каким интересом я читала и обсуждала твои записи. У тебя было столько версий толкования линейного Б, так много. Но ты, педант, не прочитал в них простой практический, естественный рецепт. Ты стремился к стопроцентной точности. Практическая суть тебя не занимала, пока все буквы и слова не расставлены по местам. Может быть, в тебе слишком много от математика? И недостает воображения? Но у Майи с фантазией все в порядке, и она поняла. В свободное время она принялась изучать минойскую историю, но ты ничего не понял, а Майя поняла. Она постигла вдруг смысл четырех древнекритских куплетов, которые ты почти правильно расшифровал.

Майя рассмеялась, держа под прицелом грудь Фредрика.

Она прочитала ему толкования четырех глиняных плиток, в том числе Пи Та 641, толкования, которые он набросал на отдельных листках, которые обсуждал с Майей и Тобом, пока искал ключ к знакам группы Т. Они не были совершенными, но до смысла можно было докопаться, зная что-то о минойской культуре.

И Майя докопалась. Она проникла в суть и сделала выводы. Простые выводы. Вероятно, она права: он педант. Сначала должен все разложить по полочкам и только потом задумывается над смыслом. Что бы ему раньше… Пустое, теперь уже поздно. Он опустил взгляд.

— Там на столе, Фредрик, стоит вино, которым ты причастишься перед смертью, которое мы собирались предложить тебе позавчера, когда ждали тебя на дегустацию. Мы думали тогда же ликвидировать тебя. Но ты не приехал, а явился внезапно вчера, когда дома был только Хорхе. Отведай же теперь доброго вина, Фредрик. После чего ты отправишься в большой чан, к семи остальным. У нас теперь достаточно нужных дрожжей, так что к содержимому чана будет добавлена крепкая кислота. В несколько часов она уничтожит все следы. Затем мы тщательно вымоем чан.

Она зловеще прищурилась.

Мсье Кардиль, он же Хорхе Гардиллейро, обрел нормальный цвет лица. Подкатив на коляске к столу, он наполнил вином два бокала.

Фредрик посмотрел на бутылку. Вино было не сент-эмильонское, а пойякское. Одно из самых изысканных в мире красных вин — «Шато Латур», к тому же урожая 1938 года. Ишь ты, перед смертью ему предлагают поистине хорошее вино. Своего рода комплимент?

— Экономика, Майя, — сказал Фредрик и прокашлялся; на часах было без двенадцати четыре. — Ты плохо разбираешься в экономике, особенно в норвежской. Ты в самом деле думаешь, что вам удастся разорить вашего отца? Насколько мне известно, Артуро Гардиллейро владеет акциями целого ряда крупных и мелких фирм, его капитал вложен в солидные предприятия с несколькими совладельцами. Увы, Майя, как ни хорошо ты соображаешь, тут у тебя мозги не сработали.

Он говорил медленно, оттягивая время.

По лицу Майи скользнула тень, губы скривились в кислой улыбке. Но пистолет все так же твердо был направлен на грудь Фредрика.

— Как-нибудь справимся, — жестко произнесла она.

Хорхе подал ему бокал, и на мгновение Фредрик словно перенесся в другой мир. Внимание сосредоточилось на изысканном вине, он понюхал его, пригубил. Пригубил еще, сделал добрый глоток, почувствовал, как носовую полость заполняют тончайшие ароматы, даруя усладу и покой. Фредрик Дрюм в жизни не пил лучшего вина.

Без девяти четыре.

Майя тоже держала в руке бокал. Они вместе пили красное вино. Ему вспомнился прошлый раз, вечер накануне его вылета во Францию, тогда они распили полбутылки «Шато Корбэ» 1979. То самое вино, которое он пил сегодня в трактире и на которое смотрел через звездный кристалл, наблюдая пульсирующий свет. А кристалл Фредрика Дрюма никогда не пульсировал без причины.

— Но как же ты других подбила на такое дело? Не всякий согласится за деньги стать убийцей. Твой брат, Марсель Оливе, близнецы Рибейра… Как это тебе удалось? Чем ты их соблазнила?

Майя опять рассмеялась.

— Никаких проблем. Марсель Оливе был по уши влюблен в меня, и он получал то, чего желал, — почти. Ради меня он прошел бы вокруг света на ходулях. Антонио и Жоао, как и мы с Хорхе, готовы были на все во имя блага Каникаля. И они любили деньги. Когда я на первой нашей жертве, Соланж Тефлие, показала, как легко это делается…

— Расскажи по порядку, что с ней произошло, что ты сделала, — перебил ее Фредрик.

— Вот как, дурачку нужны детали, он желает видеть всю мозаику, все оттенки. Будет сделано, Фредрик, слушай. Чан был подготовлен по моим указаниям. Минойцы применяли смесь меда и оливкового масла. Мы наполнили чан такой же смесью. Я угнала автомобиль у Шато Берлик, там на подъездной дороге постоянно стоят незапертые машины. Эту женщину я подобрала на проселке у Ла Гафельер. Она попросила подвезти ее до Сент-Эмильона. В машине я угостила ее шоколадной конфетой. Конфета была с начинкой. Начинка быстродействующая, она сразу уснула. И даже не почувствовала, как я сделала надрез, перед тем как мы опустили ее в чан. Одна голова торчала над смесью. Она жила еще восемь часов, но так и не проснулась. Никакой боли не ощущала. Через сутки на поверхность всплыли делкиголевые дрожжи. Я волновалась — правильно ли все сделано. В общем, мы выловили дрожжи и перенесли в другой чан, где бродил виноград.

Фредрик смотрел на свои босые ступни. Ему стало не до изысканного «Латур» 1938. Рассказ о сатанинской процедуре из уст холодной, бесчувственной женщины, которая до такой степени возненавидела своего отца, старого фашиста, что сама презрела всякую мораль, — этот рассказ оглушил его. И к этой женщине он испытывал теплые дружеские чувства… Фредрик вдруг ощутил тошноту. Однако нельзя терять власть над собой, надо быть начеку.

Время.

До четырех оставалось еще несколько минут, и он заметил, что Майя Мануэлла начинает нервничать.

— Теперь мне почти все понятно, Майя, — медленно произнес Фредрик. — Не займись я толкованием линейного письма Б, семеро людей, чьи тела сейчас разлагаются в бетонном чане, были бы живы. Я помню, как ты уговаривала меня ехать в Медок, а не в Сент-Эмильон. Тебя не устраивало, что первым поставщиком вин для «Кастрюльки» станет Сент-Эмильон и главная роль в этой сделке выпадет мне. Удивительное совпадение, ирония судьбы — верно, Майя?

— Жаль, Фредрик, очень жаль. Ты мог бы жить-поживать, наслаждаясь своей работой и своим хобби. Теперь в «Кастрюльке» останемся только мы с Тобом. Ему я сказала, что отправляюсь на Мадейру проведать больную мать. У него есть помощники, несколько дней он управится сам со всеми делами.

Она приблизилась к Фредрику с угрожающим видом.

— Остановись, Майя, ты проиграла, ты…

— Довольно, дурачок Дрюм, тебе уже ничто не поможет. — Она прищурила один глаз. — За тобой последует Женевьева. Девять человек исчезают бесследно. Конечно, полиция еще долго будет копаться, но потом придется капитулировать. Необъяснимые исчезновения. Ты готов, Фредрик? Попрощаемся? Последний глоток вина?

Майя подошла почти вплотную.

Фредрик схватил бокал, лихорадочно соображая, как еще оттянуть время.

— Женевьева, — начал он, поднеся бокал к ноздрям, — Женевьева на свободе. Я освободил ее, она в безопасности. Так что вы все равно проиграли. Ты можешь убить меня, Майя, но это тебе не поможет.

— Ты хочешь взять меня на пушку. — Она побледнела. — Женевьева Бриссо, связанная по рукам и ногам, лежит в комнате наверху. Разве ты побывал в доме до того, как тебя схватили Антонио и Жоао? Кстати, где они?

Она растерянно оглянулась, точно не подумала об этом раньше. Крикнула:

— Жоао! Антонио!

— Побереги голосовые связки, Майя, — Фредрик заставлял себя говорить спокойно. — Я отправил близнецов в длительное путешествие. Иначе как бы я мог застать врасплох твоего брата?

— Это верно, Майя. — Хорхе покатил на коляске к двери. — Похоже, он что-то сделал с Антонио и Жоао.

— Оставайся здесь! — приказала Майя. Рука ее уже не так твердо держала пистолет. — Оставайся и смотри, как умрет Фредрик Дрюм!

Хорхе Гардиллейро развернул коляску, глядя на Майю с мольбой и страхом.

— Зачем… какой в этом смысл, Майя. Все это… все, что произошло… что вы сделали… как нам жить после этого? К тому же делкиголь опасен… очень опасен… посмотри, что стало с Женевьевой Бриссо.

— Болван, — прошипела Майя, — трус. Ты всегда был трусом. Ни разу не появился в цеху с тех пор, как мы начали это дело. Но от мечты о богатстве не отказывался. Нет уж, Хорхе! Твои обязательства остаются в силе. Оставайся здесь и смотри.

По глазам Майи было видно, что она вот-вот сорвется. Сжимая в руке бокал, Фредрик вдруг дико захохотал, показывая другой рукой на дверь за спиной паралитика. Майя растерянно оглянулась, в ту же секунду Фредрик нырнул за стол.

— Встань, идиот! — завопила Майя. — Не думай, что тебе удастся спрятаться!

Фредрик выудил из мусорной корзины пистолет, который отобрал у Хорхе Гардиллейро.

В эту минуту снаружи донесся вой сирен.

Три полицейских машины подъехали к главному входу, и в здание ворвалась целая армия сотрудников розыска. Майя опустилась на стул, бледная как простыня. Ее рука с пистолетом безвольно повисла. Хорхе круто развернул коляску и выехал в зал. Внезапно он весь обмяк, голова его поникла; Гардиллейро потерял сознание, и коляска сама продолжала катиться по наклонному полу.

Фредрик встал и вяло двинулся к выходу в зал, отрешенно наблюдая происходящее. Он видел приближающихся полицейских. Видел, как коляска с Хорхе Гардиллейро все быстрее катит к большой стеклянной двери флигеля. Услышал грохот, когда она с хода ударилась о высокий порог и парализованный владелец замка пробил своим телом стекло. Услышал резкий звук выстрела у себя за спиной.

Почувствовал, как бешено колотится сердце, и опустился на пол у стены, закрыв ладонями лицо.

Он медленно погрузился в воду. Она была подогрета, так что разница в температуре между ней и воздухом почти не ощущалась. В этот утренний час Фредрик был один в роскошном бассейне отеля «Терминус», расположенного вблизи от вокзала Сен-Жан в Бордо.

Он купался без трусов: время с десяти до одиннадцати было отведено для мужчин. Но шапочку пришлось взять напрокат, так было записано в правилах.

Оттолкнувшись от стенки, Фредрик медленно поплыл, чувствуя, как вода ласкает ноющие мускулы. Потом нырнул, всплыл в середине бассейна и лег на спину, рассматривая хитроумную мозаику вокруг больших белых стеклянных куполов на потолке.

Теперь он был свободен, все передряги позади.

Полиция допрашивала его долго и придирчиво. Приехавший из Англии Стивен Прэтт подтвердил показания Фредрика, высоко оценил его работы по дешифровке древних текстов, рассказал, что Фредрик обращался к нему за сведениями об амиловом спирте делкиголь. В конце концов французская полиция и пресса убедились, что Фредрик невиновен в преступных действиях, связанных с толкованием линейного письма Б. Убедились, что его записи попали в руки людей, совершенно лишенных совести. Что он сам далеко не сразу разобрался в их хитросплетениях. Очень уж все выглядело невероятным, понадобилось время, чтобы понять, что к чему.

Полиция сама уже вышла на след. В тот день, когда Фредрик обратился за помощью и попросил прислать отряд полицейских в Шато-Понэ, как раз начиналась проверка чанов в замках, которых в области насчитывается около тысячи. Полиция связала появление делкиголя с исчезновением людей, но на осмотр всех цехов ушла бы не одна неделя. Когда настала бы очередь Шато Лео-Понэ? Раньше, чем кислота стерла бы все следы в том чане? Уничтожила останки семи человек, а то и девяти, если считать его и Женевьеву?

Французская полиция не выразила благодарности Фредрику Дрюму. Правда, несколько газет воздали ему должное — петитом. Французы!..

Фредрик подплыл к бортику и развернулся. Шапочка была велика, ее приходилось поминутно поправлять, чтобы не сползала на глаза.

Майя Мануэлла была мертва. Она выстрелила себе в висок. Ее брат, мсье Кардиль, он же Хорхе Гардиллейро, тоже был мертв. Погиб от увечий, которые получил, когда своим телом вышиб стекло из створки огромных дверей. Бывший заведующий производством в Шато Озон, Марсель Оливе, был мертв. У полиции не возникло никаких подозрений в связи с его смертью, а Фредрик держал язык за зубами. Но братья-близнецы, виноградины Антонио и Жоао, остались живы, и они рассказали — рассказали все, что требовалось полиции.

Нажива. Все пятеро надеялись разбогатеть, если удастся производить приятное на вкус красное вино крепостью выше семнадцати процентов. Жажда наживы побудила братьев Рибейра участвовать в зверских преступлениях. Деньги были побудительным мотивом действий Майи Мануэллы и ее брата. Утопическая мечта свергнуть отца с его престола, отомстить ему и осчастливить нищее селение Каникаль на восточном побережье Мадейры толкнула их на преступление, какого еще не видывала Франция. Жажда наживы и слепая любовь погубили лучшего в округе винодела — Марселя Оливе.

Братья Рибейра клялись, что ничего не знали о вреде делкиголя. Дескать, вся компания была потрясена, прочитав высказывания специалиста об анонимной пробе. Однако они успокаивали себя предположением, что слова о долговременных вредных последствиях чистейшая выдумка, поскольку никто еще толком не проверял делкиголь. Что до несчастных семи жертв, опущенных живьем в смесь масла и меда, то близнецы уверяли, что те находились под наркозом и не испытывали боли. Особые дрожжи для производства делкиголя были получены и выделены, дальше они сами размножались. Так что больше убивать людей не было нужды.

Говорили братья Рибейра, которым предстояло искупить вину всей пятерки.

В сент-эмильонском морге стояло семь гробов. Похороны семи жертв должны были состояться одновременно. В истории знаменитого красными винами прелестного средневекового городка появился черный, траурный день. Линейное письмо Б…

Фредрик снова перевернулся на спину. Прямо хоть утопись…

Братья Рибейра рассказали и про отличный наблюдательный пункт на колокольне, где открывался вид на все четыре стороны. Сверху они могли следить за всеми передвижениями Фредрика Дрюма. И поддерживать связь по радио с Марселем Оливе. Близнецы дежурили по очереди. В Сент-Эмильоне знали только одного Рибейру. Очень удобно для алиби.

Марсель Оливе… Это он устроил ловушку в лесу между Шато Фижак и Шато Шеваль Блан. Он столкнул Фредрика с парапета у старого монастыря. Он намалевал себе страшную рожу, чтобы напугать Фредрика. Но трюк с опасными шершнями придумал Хорхе Гардиллейро. Ловушку в каморке над колоколом устроили близнецы.

Каморка над колоколом. Это там Фредрик понял наконец, что к чему. Удары колокола не свели его с ума, напротив — свели воедино разбежавшиеся мысли, ярким лучом осветили темную стену, на которой он сумел прочитать нужные слова.

Сперва одно. Одно простое слово — desculpe. Что означает по-португальски «извините». Desculpe, сказал мсье Кардиль, когда у камина в дегустационном зале Шато Лео-Понэ задел коляской Фредрика. Не pardon, a desculpe. И еще: «…как ваш маленький ресторанчик там на Севере?» Откуда он знал, что у Фредрика Дрюма там маленький ресторанчик? Дальше перед глазами Фредрика возникли два лица — Майи Мануэллы и парализованного владельца замка. Одни и те же черты, тонкие, чистые, поразительно похожие. Недаром тогда на площади он спрашивал себя, где мог раньше видеть мсье Кардиля. Где-нибудь в другой стране? И не сообразил, в чем дело. Там и тогда на площади. Только потом, под оглушительные удары колокола…

Фредрик вылез на бортик, отряхнулся от воды, взял купальное полотенце. Посмотрел на свое тело. Синяки и ссадины. След от проволоки поперек живота. Эта метина надолго.

Линейное письмо Б. Жертвенный обряд минойцев. Быки. Смертельно раненные, еще живые девушки. Кувшин с медом. Брожение. Кости в больших кносских пифосах, которые не заинтересовали археолога Эванса. Созревающее в этих пифосах вино.

Смысл текстов линейного Б был очевиден. Он был очевиден давно. Майя Мануэлла послужила связующим звеном, которого он долго не видел. Связующим звеном между Сент-Эмильоном и Осло. Она знала, что рано или поздно Фредрик узнает. Тем самым он стал угрозой, которую непременно следовало устранить. Она последовала за ним в Сент-Эмильон. Сказав Тобу, что отправляется на Мадейру. И укрывалась в замке брата.

В каморке над грохочущим колоколом Фредрик прочел на стене заключительные строки.

Быки были спущены с привязи.

Фредрик тщательно вытерся полотенцем. Посмотрел на стенные часы. До визита в больницу еще целый час.

Словно в бреду, он потащил за собой в лес двух полицейских. Они неохотно последовали за ним. Он застал Женевьеву там, где оставил ее. Она сидела в подземном тайнике, прижимаясь к стене и дрожа от холода. На полу перед ней лежали грязные носки, она гладила их, точно живых комнатных зверушек. Женевьева встретила его словами, которые затем повторяла снова и снова: «Шишки становятся меньше, он скоро придет за мной, сейчас, наверно, уже ночь». И все. Фредрик никак не мог поймать взгляд Женевьевы, у нее были пустые глаза, устремленные куда-то сквозь него. Он обнял девушку, но она продолжала шептать все ту же бессмысленную фразу.

Полиция вела себя грубо. Их разлучили. Его затолкали в автомобиль и заперли. Ее увезли на другой машине. Всю первую ночь он провел в камере предварительного заключения. Когда же на другой день его наконец отпустили и Фредрик вернулся в гостиницу, он дозвонился до отца Женевьевы и узнал, что ее поместили в больницу в Бордо.

Стивен Прэтт, прибывший в Сент-Эмильон, помог ему, заказал номер в гостинице в Бордо. Выяснил, в какой больнице находится Женевьева Бриссо. После чего возвратился в Англию. А Фредрик остался в отеле «Терминус», с тем чтобы на другой день вылететь домой, в Осло.

Ну а дальше, что дальше?

Фредрик Дрюм, Пилигрим, вернется в Осло, в свой пансионат, в свой ресторан из дегустационной поездки в Сент-Эмильон, Франция. Дегустация. Какой дивный вкус во рту! Он поежился, стряхивая с себя последнюю каплю воды, и пожалел, что не может уплыть с ней куда-нибудь.

Больница Сен-Мишель находилась недалеко от гостиницы, и он решил пройтись пешком. Настроение было отвратительное, хуже некуда. Купание в бассейне не принесло облегчения. Мысль о том, что дела Женевьевы Бриссо, по всей вероятности, очень плохи, неотступно преследовала Фредрика. Ему стоило величайшего труда добиться разрешения главного врача навестить Женевьеву до отъезда в Норвегию. Врач твердил, что ей нужен покой, полный покой. В конце концов удалось все-таки его уговорить.

Фредрик Дрюм чувствовал себя во Франции персона нон грата. Ничего удивительного — каких только собак не вешали на него газеты. Были такие, что возлагали на него всю вину за случившееся.

Дойдя до площади Ренодель, он пересек ее по диагонали. Поглядел на солнце и чихнул. Последнее время его буквально преследовал чих. Спустился к воротам Моннэ и через них вышел на широкую улицу Карпентер. Задержался у газетного киоска, чтобы купить «Монд». Сегодня в ней ничего не говорилось о преступлении в Сент-Эмильоне.

Фредрик знал, что больница помещается где-то рядом с одноименной церковью. Порыскав, обнаружил вход. Прочел на доске «Психиатрическая клиника» — и весь передернулся.

Близнецы рассказали, зачем была похищена Женевьева. Майя Мануэлла была вне себя от ярости, когда им не удалось обезвредить Фредрика. И, узнав, что он встречается с Женевьевой, приняла свои меры. Она подстерегла девушку вечером после работы. Как ей удалось уговорить Женевьеву выехать из города по южной дороге, братья не знали, им было только сказано, чтобы встречали Майю в условленном месте. Дальше они уже на своей машине доставили усыпленную жертву в Шато Лео-Понэ. Приманка… Женевьева была нужна, чтобы заманить в ловушку Фредрика Дрюма, заставить этого хитреца махнуть рукой на осторожность. Ее держали взаперти, и Хорхе Гардиллейро предложил проверить на ней действие делкиголя. Она отказалась пить добровольно, тогда они пустили в ход пластиковый шланг и резиновую грушу. Один Хорхе Гардиллейро знал, сколько делкиголя в нее влил таким способом.

А Хорхе Гардиллейро был мертв.

Фредрик нажал кнопку звонка, чей-то голос спросил, что ему угодно. Он назвался, сказал, зачем пришел, и дверь открылась. Медицинская сестра в монашеском облачении впустила его и попросила подождать. Она доложит главному врачу.

Серьезный пожилой мужчина в больших темных роговых очках представился — мсье Салливен, психиатр, — вяло пожал руку Фредрику и приступил к рассказу, не дожидаясь вопросов.

Состояние Женевьевы как «временное слабоумие», могущее приобрести хронический характер. Она негативно реагирует на большинство стимулов, активность мозга, по показаниям приборов, намного ниже нормы. Внутренние органы как будто не поражены, но это еще ничего не говорит. О действии амилового спирта делькиголь известно очень мало, а то и вовсе ничего, заключил доктор Салливен. Только время может дать какой-то ответ.

Фредрика проводили в комнату для посетителей. На свидание отвели четверть часа. Психиатр напомнил, что пациенту нужен покой, главное — покой. Тогда можно еще надеяться на то, что со временем она вернется в «реальный мир».

Реальный мир?

На Женевьеве была широкая ночная рубашка и мягкие туфли. Волосы собраны в пучок на затылке. Лицо бледное. Их оставили вдвоем.

Фредрик смотрел на нее, однако, девушка не смотрела на него. Они стояли прямо друг против друга, но глаза Женевьевы были направлены в какую-то точку за его левым плечом. Он обернулся. Голая желтая стена. Фредрик увлажнил языком пересохшие губы.

— Женевьева, помнишь пещеру около Гитре? Красивые рисунки?

Она повернула голову и погладила стену рукой.

— Ты видишь рисунки, Женевьева?

Она энергично кивнула и принялась усиленно тереть стену ладонью. Ее рука двигалась все быстрее, с оттенком агрессивности.

— Ты не хочешь сесть? — Он показал на диван и сел сам.

— Все ночи, — сказала она и улыбнулась.

— Все ночи? — Фредрик пытался уловить ход ее мыслей.

— Да, да, да! — Она трясла головой, прижимаясь спиной к стене.

У него все сжалось в груди. Он глотнул. Открыл рот, но слова не шли. Встал, подошел вплотную к Женевьеве, осторожно взял ее руками за голову, потерся лбом о ее лоб. Она захихикала.

— Скажи, как меня зовут. Только один раз — мое имя, — прошептал он.

Женевьева захохотала и снова прижалась к стене.

— Всего доброго, Женевьева, до свидания, я должен уйти. — Он направился к двери.

Она никак не реагировала.

В коридоре Фредрик подозвал медицинскую сестру и поблагодарил. Оставил записку со своим норвежским адресом и номером телефона. Может быть, в один прекрасный день Женевьева вспомнит…

На улице светило солнце. Низкое, бледное осеннее солнце между шпилями церкви Сен-Мишель.

Погасла надпись, предлагающая застегнуть привязные ремни. Фредрик Дрюм думал о своем компаньоне. Тоб настоял на том, чтобы не закрывать «Кастрюльку» в ожидании Фредрика. В помощь себе он нанял двух учащихся кулинарного техникума. Жуткие новости из Франции не выбили Тоба Тиндердала из колеи. Хотя история с Майей Мануэллой наверно потрясла его сильнее, чем это проявилось в телефонном разговоре. «Зверство, — говорил он, — зверство, как организованное, с которым мы сталкиваемся в обществе, так и индивидуальные его проявления, плод не какой-то иррациональной сущности человека, а растущей незрелости в отношениях с природой, властелином которой мы себя полагаем». Мудрые сентенции Тоба… Целительный бальзам для души.

Полет продолжался на высоте одиннадцати тысяч метров. Через четыре часа с небольшим он будет дома в Осло. Фредрик вытащил бутылку, купленную в аэропорту Бордо. «Шато Марго» 1981; вино из Медока. Налил в пластиковый стакан, в котором подали кока-колу.

Сотня вкусов, сотня ароматов… Если простой продукт, красное вино, существует в таком множестве вариантов, сколь бесконечно многообразие нашей жизни во всех ее проявлениях?

Он откинулся в кресле, обоняя и потягивав вино.

Шествие жрецов направилось к краю утеса. Их лица были покрашены охрой, скрывающей признаки болезни. Барабаны поодаль рокотали все громче и громче. Последние барабанщики. Последняя жертва. Болезнь никого не щадила. Сколько девушек было принесено в жертву? Сколько кувшинов с белыми костями выстроились в склепе? Ничто не помогало. Напиток давал силу, но болезнь неумолимо наступала. Их поколение было последним.

Жрецы остановились на краю утеса; далеко внизу простиралось море. Ветер срывал белую пену с разбивающихся о камни синих волн. Так и души их скоро унесет ветром. Невидимые глазом души. Жрецы выстроились полукругом около большого кувшина. Наполненного медом, чистым медом. Последняя жертва, затем наступит их черед. Длинной вереницей следовали за жрецами одетые в черное худые женщины и дети. Они несли факелы. Большинство мужчин были мертвы. Корабли стояли в гавани без кормчих. Неизбежный конец. Царь был мертв.

Жрецы возложили руки на кувшин. Еще громче зарокотали барабаны. Жрецы столкнули кувшин с утеса. Он упал в море. Скоро они сами последуют туда же. Только быки оставались жить. Дикие быки паслись на воле.

Стюардесса разбудила Фредрика. Самолет шел на посадку. Фредрик ошалело протер глаза. Вот, значит, как погибла великая минойская культура на Крите?

Он сильно чихнул раз, другой и застегнул привязной ремень.

Весеннее солнце припекало. От яркого света у Фредрика Дрюма щекотало в носу. Он сощурил глаза и трижды громко чихнул.

Его чих не привлек особого внимания окружающих. Фредрик Дрюм был в числе немногих людей, которые ждали паром, обеспечивающий сообщение с Большим островом, а так как близился вечер, главный поток пассажиров направлялся в обратную сторону.

Часы показывали без десяти пять, и кроме него на деревянных скамейках сидели еще трое.

Оброненная чайкой визитная карточка шлепнулась на шершавые доски причала в двух-трех сантиметрах от его правой штанины, и несколько капель окрасили светлую ткань, но Фредрик Дрюм не стал их стирать — весна, природа не скупится на свои дары… Чистый воздух, ласковое голубое небо, и еще не один час пройдет, прежде чем солнце скроется за лесистыми холмами к западу от Бюгдэй.

Солнечные лучи отражались от мелкой ряби на сероватой поверхности моря; если прищуриться, так и кажется, что над фьордом взлетают белые птицы и беззвучно проносятся мимо.

Во что только не превращаются солнечные лучи…

Он вытащил из кармана кристалл в виде пятиконечной звезды размером с пятак, но намного толще, около сантиметра. Фредрик Дрюм никогда не расставался с этим кристаллом; вот и сегодня он лежал, тяжелый и теплый, в кармане брюк. На ладони он переливался в лучах солнца яркими красками. Фредрик Дрюм снова чихнул и поспешил засунуть его обратно в карман.

Паром приближался к причалу, битком набитый жителями Осло, которые уже успели насладиться на Большом острове чудесной весенней погодой.

У Фредрика Дрюма было прекрасное настроение. Давно он не испытывал такого воодушевления. И дело не только в дивном весеннем дне — в кармане у него лежало приглашение французского поставщика вин, который вместе с одним известным в Осло рестораном устраивал дегустацию вин из района Сен-Жюльен. Мероприятие было назначено на сегодня, среду пятого мая. Начало — в половине шестого, место сбора участников — Большой остров, конкретно, тамошнее кафе, чье помещение было снято по этому случаю устроителями. Приглашение напечатано на мелованной бумаге, в верхнем левом углу листа — цветная фирменная эмблема.

Известный ресторан? Название ресторана не было указано, но Фредрик почти не сомневался, что речь идет о «Д'Артаньяне». Он был лично знаком с директором «Д'Артаньяна» — приветливым датчанином, большим гурманом. Ну конечно же, «Д'Артаньян», сказал он себе. Не так уж много в Осло ресторанов, чьи владельцы обладают творческой фантазией.

Паром пришвартовался, и пассажиры устремились к сходням. Скоро палубы опустели, можно было подниматься на борт.

Странно. Похоже было, что Фредрик Дрюм — единственный дегустатор среди тех, кто ждал на пристани паром. Две женщины с большими термосами и складными шезлонгами явно собирались в этот светлый весенний вечер насладиться природой на пляже; они устроились на корме. Мужчина, как и сам Фредрик, остался стоять на носу. Вероятно, турист, судя по тому, с каким любопытством он озирался по сторонам. Фредрик заключил, что остальные приглашенные поедут следующим рейсом, чтобы попасть к самому началу дегустации. Сам он выбрался заблаговременно, рассчитывая сперва прогуляться по острову. Послушать пение птиц. Полюбоваться ракушками на берегу. Насладиться ароматом свежей листвы. Очистить мозг от остатков зимнего шлака.

Паром дал задний ход и развернулся курсом на Большой остров.

Опираясь спиной о рулевую рубку, Фредрик Дрюм размышлял о самом себе. Кое-кто полагал, что худощавое мальчишеское лицо не очень подходило мужчине тридцати четырех лет. Если же присмотреться поближе, то в простодушных голубых глазах таилось жесткое, настороженное выражение, выдающее изрядный жизненный опыт и энергию. Но это вовсе не исключало юмор и шутку. Важнейшим оружием Фредрика Дрюма был смех. Он выручал его во многих трудных положениях, которых к тридцати четырем годам набралось видимо-невидимо. Безмерное любопытство не раз влекло за собой странные и малоприятные последствия. Пока что череду эксцентричных приключений венчала двухлетней давности трагическая история во Франции, где он, сам того не желая, способствовал страшной смерти семи человек. После чего веселый оптимист Фредрик Дрюм на много месяцев впал в глубокую депрессию. Теперь он наконец начал приходить в себя, медленно выбираться на свет из пучины мрака. Сейчас весна, и его ждет вино. Отборное вино.

Паром развил хорошую скорость. Еще несколько минут, и он причалит к Большому острову — заповедному оазису Ослофьорда.

Небольшая дегустация… В мозгу вновь и вновь возникали эти слова, но он решительно отбросил тягостные ассоциации. С Францией покончено. Облик красивой женщины — Женевьевы — почти совершенно стерся в его памяти. Почти.

Третий пассажир стоял на самом носу. У ног его на палубе лежала раскрытая сумка, и Фредрик рассмотрел принадлежности для фотографирования. Владелец сумки как будто наслаждался видами и не больно-то свежим запахом моря. Глаза его были устремлены вперед, однако, время от времени он оглядывался на Фредрика.

Фредрика по прозвищу Пилигрим. Правда, теперь его давно уже так не называли, но в прошлом, стоило ему ввязаться в какое-нибудь дело, привлекающее внимание газет, как тотчас возникало это прозвище. Он ненавидел его. Оно родилось много лет назад, во время разговора с одной кинозвездой, с которой затем у него был недолгий роман. Кинозвезда заявила одному всеядному репортеру дешевого еженедельника: «Я нашла своего Пилигрима!» Очень скоро эта находка перестала ее интересовать. У него же в сердце осталась рана. К ней позже добавилась более тяжелая, боль от которой еще не прошла. Он ненавидел Пилигрима. Иногда ненавидел также Фредрика Дрюма, однако, не слишком сильно.

Внезапно он заметил, что стоящий на носу мужчина жестом подзывает его к себе. Фредрик нерешительно подчинился. Паром прошел уже половину пути до острова; за кормой хорошо было видно крепость Акерсхюс.

— Извините, — заговорил мужчина; ему было лет пятьдесят, и унылые, весьма унылые глаза придавали ему сходство с одним бывшим министром культуры. — Извините, можно спросить вас: эти крепостные пушки когда-нибудь стреляли по врагу? Дело в том, что я интересуюсь историей, но мало что знаю об истории Осло.

Он говорил быстро, горячо; произношение не позволяло отнести его к какой-либо определенной области страны.

— Пушки… — начал Фредрик и задумался. — По-моему, они вряд ли…

Вдруг он остановился и устремил взгляд налево.

Прямо на паром, который всего сотня метров отделяла от пристани на Большом острове, мчался быстроходный катер. Столкновение было неминуемо, тем не менее катер шел прежним курсом.

— Что за черт! — крикнул Фредрик и попятился, но владелец сумки, явно потерявший голову от испуга, схватил его за руку.

Штурман парома включил сирену, но отчаянный вой ее тут же оборвался. Все, что произошло дальше, заняло какие-то секунды. Однако глазам Фредрика Дрюма представилась, как в замедленном фильме, нереально близкая, грозная картина.

Перед самым столкновением с катера кто-то бросился в море, затем послышался грохот и треск. Крутая остановка отбросила Фредрика спиной на перила; одновременно схватившие его руку пальцы незнакомца разжались. Падая, Фредрик Дрюм успел заметить три вещи: в горле мужчины, который только что задал вопрос о крепостных пушках, торчал большой осколок твердого пластика, из правой руки его за борт упал шприц, и туда же последовала сумка с фотоаппаратом и прочим содержимым.

Все это запечатлелось в мозгу Фредрика перед тем, как над ним сомкнулись холодные волны фьорда.

Он лихорадочно заработал руками. Всплыл. Мотая головой, кашлял и отплевывался. Ух, до чего же холодно! Веки горели, и он несколько раз моргнул, чтобы лучше видеть. Паром и катер плавно качались на волнах перед ним. Они явно не получили серьезных повреждений. Фредрик Дрюм лег на спину и уставился в небо, как на киноэкран, проецируя на него драматические картины предшествующих секунд. Потом повернулся на живот, боднув при этом какой-то маленький предмет, плавающий рядом с ним. Что-то вроде куклы… Не раздумывая, схватил ее, сунул за пазуху и энергичным кролем одолел десятки метров, отделявшие его от острова.

На берегу его встретило множество людей. Горожане, которые на пристани ждали паром, насладившись за день солнечной погодой.

— Кажется, обошлось, — произнес чей-то голос.

— Чертов лихач, — возмутился другой. — Сажать таких надо.

— Лихача подняли на паром, — сообщил третий.

— Дайте полотенце бедняге, — воззвала какая-то женщина.

Фредрик не успел сделать и пяти шагов по берегу, как на него навесили восемь полотенец. Улыбаясь, он говорил «спасибо» налево и направо. Отступил в лес, показывая жестами, что должен снять мокрую, дурно пахнущую одежду. И вот уже он один в окружении весенней пышной зелени.

Фредрик Дрюм сбросил всю одежду. При этом в траву зарылся, выпав из рубашки, какой-то странного вида косматый комок. Тот самый, который он принял за куклу.

Фредрик тщательно вытерся всеми восемью полотенцами. После чего как следует выжал мокрую одежду. Попрыгал нагишом по кругу, словно фавн, и с удивлением отметил, что совсем не мерзнет. Теплый воздух успокоил его. Скептически понюхал свою одежду. Не очень приятный букет… Вся дегустация сорвется, если он явится в кафе в таком облачении. Стало быть, сегодня вечером для Фредрика Дрюма не будет никакой дегустации, не будет хороших вин. Покачивая головой, он принялся натягивать на себя сырые тряпки.

Фредрик задержался в окружении трав и кустарников. Столько зелени! Восхитительной зелени. Все оттенки — от темных острых листьев ландыша до желтоватых сережек березы. И запах — острый запах весенней земли. На ветку перед самым носом его опустилась лимонница и закачалась на ней, ничем не отличаясь от листьев. Образцовая мимикрия. Среди древесных крон над Фредриком беспорядочно перекликались дрозды.

Он сел на гнилой пень — пусть одежда еще подсохнет. Душа была охвачена радостными ожиданиями. Как бурно природа оживает! Какое кипение жизни! Как прекрасно всё-всё!

Всё?

Фредрик рывком поднялся. Осколок, вонзившийся в горло, наверно, убил того человека! Сам Фредрик только упал за борт. И слава Богу. Он был избавлен от зрелища потоков крови.

От пристани внизу доносились крики и шум. Было слышно, как прибывают еще какие-то суда. Чей-то могучий голос поинтересовался, куда подевался пассажир, который упал в воду.

— Он в лесу выжимает одежду, — последовал ответ.

«Кто бы знал, что я сейчас выжимаю», — подумал Фредрик, глядя на пробивающиеся сквозь листву солнечные лучи. Даже тени были зелеными. Он собрал вместе семь полотенец, восьмым обернул комок, похожий на куклу. И вышел на тропу, спускающуюся к пристани.

Рядом с пришвартованными к ней паромом и катером он увидел еще два катера — полицейский и «скорой помощи». На глазах у него санитары перенесли с парома на катер с красным крестом носилки, накрытые белой простыней. Тотчас «скорая помощь» взяла курс на Ратушный причал.

— Вот он! — воскликнула какая-то женщина, показывая на Фредрика.

Сразу все внимание обратилось на него, посыпались тысячи вопросов. Не говоря ни слова, Фредрик поспешил раздать полотенца, оставив себе то, в которое была завернута кукла. После чего, отрицательно мотая головой, протолкался через толпу к полицейскому катеру. Какой-то чин жестом предложил ему подняться на борт.

— Пассажир? — сухо справился полицейский.

Фредрик кивнул.

— Сейчас мы вернемся в город, но сперва есть несколько вопросов.

Чин проводил его в каюту.

Всего полицейских было четверо. Двое расспрашивали штурмана и юнгу парома, третий стоял возле бледного прыщавого юнца, который сидел в углу, завернувшись в шерстяное одеяло. Четвертый, сопровождавший Фредрика, вооружился блокнотом и ручкой.

— Имя, фамилия, дата рождения!

— Хеннинг Хаугерюдсбротен, двадцать седьмого пятого пятьдесят второго, — выпалил Фредрик так, словно долго репетировал.

Полицейский записал ответ и попросил рассказать, что произошло.

Пока Фредрик Дрюм подробно излагал то, что считал нужным изложить, прыщавый юнец не сводил с него отнюдь не приветливый взгляд. Фредрик спрашивал себя, получит ли этот малый срок. Неумышленное убийство. Почему он с ходу врезался катером в паром? Не заметил его? Растерялся? Потерял управление из-за неисправности рулевого механизма? Фредрик поймал себя на том, что предпочитает последнюю версию. Тюрьма — не сахар для кого бы то ни было.

— Ладно, поехали, — скомандовал глава полицейского квартета.

Фредрик назвался вымышленным именем. Боялся, что в газетах снова появится Пилигрим. У скандальной прессы дурная привычка связывать вещи, которые отнюдь не следует совмещать. На всякий случай он указал адрес своего ресторана «Кастрюлька», чтобы полиция могла найти его, если понадобятся дополнительные сведения.

Меньше трех минут понадобилось полицейскому катеру, чтобы покрыть расстояние до города. Все это время шли оживленные переговоры по радио, и у пристани ожидали несколько полицейских машин и кучка любопытных зрителей. На предложение отвезти его домой Фредрик ответил решительным отказом.

Когда настал момент сходить на берег, прыщавый малый вырвался из хватки полицейского.

— Это был несчастный случай, слышите! Это вышло нечаянно! — закричал он.

Обернувшись, Фредрик увидел его глаза, горящие злобой. «Что это он так взбесился, — спросил себя Фредрик Дрюм. — Если несчастный случай, то нечего и бояться». Стремительно прошагав на берег, он опустился на скамейку перед южной стеной ратуши. Здесь было тихо, и солнце еще пригревало. Скоро одежда совсем высохнет и запах почти улетучится.

Несчастный случай, что поделаешь.

Не состоялся для него приятный вечер с хорошими винами и симпатичными собеседниками. Но не стоит особенно расстраиваться. Будут еще другие возможности, и за весной последует лето. Фредрику Дрюму нет причин жаловаться.

Несмотря на молодость, он пользовался славой одного из лучших в городе знатоков вин. Благодаря «Кастрюльке» и популярности, которую приобрело это заведение. Несколько лет назад он вместе со своим товарищем — Тобом, Турбьерном Тиндердалом — открыл самый маленький и самый изысканный в городе ресторан, получивший название «Кастрюлька». Ресторан помещался на улице Фрогнер, и в зале было всего шесть столов. Здесь подавали восхитительные блюда; лучшие достижения норвежской кулинарии сочетались с утонченностью и изысками французской кухни. Отборные вина закупались у первейших виноделов Франции после тщательного тестирования Тобом и самим Фредриком. К каждому блюду — свое вино, придающее совершенство трапезе. Никто еще не уходил из ресторана неудовлетворенный. Желающие отобедать в «Кастрюльке» должны были заказывать стол за несколько недель. Просто зайти, рассчитывая на свободное место, было бесполезно. Во всем Осло только «Кастрюлька» была помечена двумя звездочками в путеводителе Мишлена. К тому же интерьер маленького зала создавал такое ощущение интимности и уюта, что ресторан привлекал не только любителей хорошей пищи. У «Кастрюльки» было свое лицо в лучшем смысле слова. В немалой степени благодаря стараниям Тоба с его развитым эстетическим чувством и умением создавать комфорт.

А еще в Тобе было что-то от философа. Глаза его за круглыми линзами очков загорались энтузиазмом, когда в свободные минуты они садились в углу за своим личным столиком и принимались обсуждать вопросы за пределом повседневности. И он не скупился на мудрые сентенции, глубина которых восхищала Фредрика. Душа-человек, лучшего товарища и компаньона нельзя было пожелать себе.

Помогали им в зале и на кухне учащиеся кулинарной школы. В желающих поработать в «Кастрюльке» недостатка не было, и не только потому, что этот ресторан славился лучшей кухней в городе, — у Тоба и Фредрика было заведено делить чистую прибыль поровну между всеми, не проводя различий между владельцами и учениками. А с прибылью в последние годы все было в порядке.

Да, у Фредрика Дрюма не было причин жаловаться.

Турбьерн Тиндердал тщательно протер очки, и на лунообразном лице его отразился живейший интерес. До открытия «Кастрюльки» оставался час, и друзья сидели у своего столика за винными стеллажами. На кухне ученик повара Вакрадайсан Викрамасингхе, сын иммигранта из Северной Индии, снимал последнюю пробу с совершенно особенного эстрагонового соуса.

— …Так что она лежала на поверхности моря, — продолжал Фредрик, — и поверь мне, Тоб, это точная копия вот этой эскимосской мумии. Вот, мощи младенца.

Фредрик Дрюм показал Тобу фотографию в археологическом журнале.

— Гм, — молвил Тоб, надевая очки. — Маленький охотник, который так и не стал охотником. Инуитты хоронили своих покойников во льду?

— Нет, — ответил Фредрик, — эскимосское племя инуиттов сооружало каменные могильники. Покойника снабжали различными предметами, которые могли пригодиться ему в потустороннем мире. Эту мумию нашел в 1973 году один охотник, обратив внимание на странное нагромождение камней под скалой. Отодвинув несколько плит, он увидел поразительно хорошо сохранившуюся женскую мумию. Дальнейшие исследования выявили, что в могильнике лежало несколько покойников, в том числе этот младенец. Карбонная датировка показала, что погребение состоялось около 1470 года.

Тоб продолжал внимательно рассматривать фотографию мумии.

— Красиво, — произнес он. — Крохотное лицо сохранило печать строптивости и гордой уверенности в себе. Как будто смерть не играет роли, словно пустым глазницам открыты заветная истина и сокровенный смысл Вселенной. Исчерпывающее понимание охотником природы, творящей его добычу. Глядя на эту мумию, невольно станешь размышлять о некой нераскрытой тайне.

— Нераскрытая тайна, — повторил за ним Фредрик. — Во всяком случае, остается тайной, как на волнах Ослофьорда могла очутиться такая кукла. А глаза, Тоб, ты бы видел эту картину: в пустые глазницы вставлены будто горящие желтым пламенем кошачьи глаза.

— Охотник слился с добычей, — загадочно молвил Тоб.

Фредрик задумался. Его поразительное знакомство с куклой можно было разделить на три фазы: трагический несчастный случай, в связи с которым он нашел ее, сильное впечатление, когда он в своей комнате, развернув полотенце, осознал, что она собой представляет, и наконец — картина на книжной полке, когда он вдруг увидел, что она уже не лежит, а сидит. Легкий хмель не позволил сразу сообразить, что произошло. Очень просто: тепло от батареи отопления быстро высушило кожаное одеяние, оно чуточку сузилось, и этого оказалось достаточно, чтобы кукла изменила положение. При этом глаза ее, казалось, совсем ожили. И взгляд их преследовал Фредрика даже во сне.

Тоб вышел на кухню, откликаясь на зов Вака.

Фредрик принялся рыться в бумагах, которые лежали на полке возле столика. Ему вдруг вспомнилось, как три с лишним года назад он работал над одной проблемой — толкованием древней рунической надписи, обнаруженной как раз в Гренландии. Его версия была высоко оценена специалистами.

Когда-то Фредрик Дрюм служил дешифровальщиком, получив специальное военное образование. С самого детства он страстно увлекался тайнописью и раскрытием кодов. В армии получил солидную подготовку, однако, со временем ему наскучило заниматься расшифровкой военных кодов. Очень уж шаблонное занятие. Его манили более сложные задачи. После нескольких лет на филологическом факультете столичного университета он посчитал, что заложил основу, позволяющую взяться за разгадку секретов древних письменностей.

Начал он с хитроумного рисуночного письма майя. И вынужден был отступить. Пока. Правда, поговаривали, будто исследователи без него справились с этой задачей, но Фредрик не очень-то верил в это. Образцы толкований, с которыми он смог познакомиться, выглядели неубедительно. Затем он основательно потрудился над дешифровкой линейного письма Б минойской культуры на Крите. Здесь он добился важных результатов, обеспечивших ему уважение криптологов и пиктологов. Правда, окончательные итоги еще не получили официального признания. Требовалось время, возможно годы, чтобы преодолеть инерцию, отличающую консервативную классическую археологию. Но Фредрик никуда не спешил, и работа с древними загадками доставляла ему удовольствие. Для него это было интереснейшее хобби, сочетающее отдых и умственную гимнастику. Оно отлично совмещалось с делами в «Кастрюльке» и любовью к добрым винам. Все вместе создавало ощущение полноты жизни.

Сейчас Фредрик отыскал публикацию с рунической надписью, которая когда-то привлекла его внимание. Камень с рунами нашли между тремя пирамидками на макушке острова Кингитторсак у берегов Гренландии. Исследователи прочли начало надписи: «Эрлинг Сигватсон и Бьярне Турдсон и Энриде Одеон сложили в субботу накануне Молебна эти пирамидки и…» Конец остался нерасшифрованным. Фредрику захотелось выяснить: что же такое следовало после союза «и»? Главное содержание надписи ждало своего толкователя.

После трех месяцев напряженной работы, потребовавшей нового взгляда на рунический алфавит, Фредрик Дрюм добился вполне убедительного результата. Полный текст в его толковании выглядел так: «Эрлинг Сигватсон и Бьярне Турдсон и Энриде Одеон сложили в субботу накануне Молебна эти пирамидки и вознесли молитву о защите от облаченного в кожу охотничьего бога скрелингов, который направлял дичь туда, куда было нужно скрелингам». Камень с надписью специалисты датировали примерно 1200 годом.

Ученые признали версию Фредрика Дрюма. Скрелингами норманны называли эскимосов.

Более поздние источники свидетельствовали, что охотничий бог эскимосов вызывал у норманнов уважение и страх. Когда папа Иннокентий в 1492 году возвел бенедиктинца Мартина Кнудссёна в епископы Гренландии, тот направил в Рим своеобразные донесения, начертанные изящными буквами на полированной моржовой кости. Епископ подробно описывал языческого бога, наделенного совершенно необъяснимой магической силой, превосходящей мощь норманнов. Еще он сообщил, что скрелинги, выходя на охоту, брали с собой некий тайный предмет, поддерживающий связь с этим грозным богом.

Более конкретно описывал охотничьего бога в донесении на родину португалец Жоао Вас Кортереаль, который в конце XV века по поручению короля Христиана I посетил Гренландию вместе с Дидриком Пиннингом и Хансом Поттхорстом: «Речь идет о могучей силе, которая влечет добычу к охотнику, уводя от нас, белых. Каждый скрелинг носит под анораком талисман на шнурке, скрученном из птичьих перьев, в виде маленькой куклы в кожаном одеянии, с желтыми светящимися кошачьими глазами» («Кодекс Реаль», Лиссабон, 1507).

Маленькая кукла в кожаном одеянии, с желтыми светящимися кошачьими глазами. Фредрик с растущим интересом перечитывал свои старые записи. Странно, очень, очень странно.

Подошли Вак и Тоб, чтобы показать меню; близилось время открытия «Кастрюльки».

— Далеко-далеко на севере, в стране, где обитает охотник. — Тоб добродушно толкнул в бок товарища. — Послушай, Фредрик, дивную поэзию Вака, из-под его пера вышла новая великая поэма!

Они рассмеялись, потом стали слушать декламацию Вакрадайсана:

— Паштет из печени диких голубей, с вымоченным в ликере изюмом и соком морошки. Лам а-ля Дрюм — жареная баранина с розмарином и миндалем, гарнир — фаршированные брусникой стручки бобов и жареный картофель. Филе сига слабого посола с эстрагоновым соусом, листьями крапивы и картофельным пюре. Фирменный щербет и пирожные. Норвежские блинчики, фламбированные ликером. Французские сыры. Рекомендуемые вина: «Шато Икем» 1981, «Шато Монтроз» 1970, «Шато о Марбузе» 1975 и рислинг «Эрбахер Маркобрунн» 1976.

Фредрик наградил декламатора аплодисментами, и его друзья сели за стол.

Ресторан «Кастрюлька» вне сомнения пользовался популярностью благодаря прекрасно приготовленным оригинальным блюдам. К тому же порции были основательные. Они отказались от присущих «новой кухне» мини-блюд, когда на изящных тарелочках подавали, скажем, по одной раковой шейке в непонятном соусе с цветочками по бокам. После такой трапезы ничто не мешало клиенту отправиться в ближайшую сосисочную, чтобы там наконец утолить свой голод. Иное дело «Кастрюлька». Здесь посетителя в самом деле ждало нечто новое. Лучшего качества. Полноценные, оригинальные блюда.

В этот вечер в ресторане царил дух весны. Подруга Тоба целый день занималась украшением зала изящными и эффектными композициями из скромных лесных цветочков. Скрытые динамики источали нежные звуки флейты.

— Завтра, — заметил Тоб, когда явились первые посетители, — ты принесешь свою таинственную куклу, чтобы мы тоже могли посмотреть на нее. К тому же у нас есть для нее свободное место вон там на стеллажах. Договорились?

— Договорились, — улыбнулся Фредрик.

По субботам и воскресеньям ресторан «Кастрюлька» не работал, и эту субботу Фредрик Дрюм решил провести в одном из идиллических загородных уголков — там, где река Акер, вытекая из озера Маридал, первые сотни метров тихо извивалась между зелеными лужайками, чтобы затем мчаться вниз по перекатам. Любимое место отдыха столичных жителей.

Фредрик взял с собой плед, полотенца, сыр разного сорта, немного фруктов и бутылочку обычного вина. Кроме того, несколько книг о культуре инуиттов Гренландии и Лабрадора.

— Хакк а-ля Вак, Лам а-ля Дрюм, Гюбб а-ля Тоб, — весело приговаривал он, ожидая на остановке автобус номер восемнадцать.

Ритмическое сочетание слов въелось в память, само просилось на язык.

Антициклон не уступал своих позиций, и гидрометслужба сулила Южной Норвегии раннее наступление лета.

Загадка эскимосской куклы больше не занимала его. Странным было ее появление, таким же странным — исчезновение. Как сказал бы по этому поводу Тоб: «Многообразие деталей бытия становится загадочным, когда любопытство упраздняет естественные границы». Слова, которые вполне годятся на роль меткой заключительной реплики в этом эпизоде.

К тому времени, когда автобус дошел до конечной остановки, Фредрик успел основательно вспотеть, и ему не терпелось освежиться в кристально чистой речной воде. Несколько минут спустя он уже плавал в тихих заводях Акера.

Отыскав уединенный уголок под деревом, кроной обращенного к югу зеленого склона, он расстелил свой плед и разложил в тени сыр, фрукты и вино. После чего раскрыл одну из книг и улегся на живот.

Однако мысли его обратились отнюдь не к хладным берегам Гренландии и Лабрадора. Он вспоминал Францию. Сент-Эмильон. Там Фредрик Дрюм познакомился с одной девушкой, красивой и незаурядной. На беду она чисто случайно оказалась замешанной в драме, связанной с его появлением в тех местах. И он не мог ничего поделать. Ее отравили. Теперь она лежала в больнице, ее мозг был поражен, и надежд на исцеление было мало. Месяцев семь тому назад, в ноябре прошлого года, он получил весточку он нее, красивую открытку. Со словами: «Я помню тебя, Фредрик. Теперь хорошо помню. Ж. Б.» Возможно, она сама написала эти слова. Возможно, ей помогли. Других вестей больше не было.

Он развернул сыр и откупорил вино. Большие куски французского сыра бри хорошо сочетались с вином. Вот бы сейчас она была рядом… Лежала на пляже, улыбаясь зеленой листве. Он никогда не забудет улыбку Женевьевы.

Однако сентиментальное настроение держалось недолго. Искупавшись, он занял место в воротах на спортивной площадке по соседству, где гоняли мяч юные футболисты. Каждый гол сопровождался бурным мальчишеским ликованием.

Солнце склонилось к горизонту, и бутылка почти опустела. Книги прочитаны, сыр съеден. Чем бы таким занять сегодняшний вечер? Тоб уехал со своей подругой в Крагерэ, а больше некого быстро подбить на какую-нибудь затею. Стало быть, придется что-нибудь придумать в одиночку. Что именно — вот вопрос.

«Хакк а-ля Вак, Лам а-ля Дрюм, Гюбб а-ля Тоб», — вертелось у него в голове, когда он сел в автобус, чтобы вернуться в город. Вдруг его осенило: «Смюгет» — вот куда он направится сегодня вечером. Этот ресторанчик популярен среди молодежи. Глядишь, и потанцует с какой-нибудь красоткой.

Напевая, Фредрик побрился перед зеркалом в ванной, освежил лицо «Арамисом». После чего откупорил бутылку бургундского и погрузился в кресло.

— Пансионатское бытие, дружище Дрюм, — сказал он сам себе, — превосходный трамплин для вольного воображения. Стоит погаснуть какой-нибудь лампочке, как тут же ее заменяет невидимая рука.

В эту секунду погасла лампочка над конторкой.

Он нахмурился и подозрительно воззрился на мутный стеклянный пузырек. Ишь ты…

Налил себе вина и призадумался. Над силой своих мыслей, которая проявлялась иногда. Опасной силой. Пальцы его сами извлекли из кармана звездный кристалл. Фредрик поднес его к глазу и повернулся лицом к окну.

Какие необычные краски… Желтый цвет с ледяными синими переливами. Причем синие лучи вибрировали, то прибавляя, то убавляя интенсивность. И Фредрик Дрюм сразу понял: в ближайшем окружении что-то назревает. Что-то отнюдь не приятное.

Ни с того ни с сего он встал и остановился посередине комнаты. Внезапно в памяти всплыли слова стихотворения, которое попалось ему много лет назад. Фредрик стал декламировать вслух:

Полагали, что стихотворение написано эскимосом, чье имя осталось неизвестным. Оно было записано в конце прошлого столетия одним датским этнологом. Фредрик прочел его в книге о мифах Древних жителей Гренландии.

Он вновь опустился в кресло. Странно… Фредрик не отличался хорошей памятью, и у него совсем не было заведено декламировать стихи. Это стихотворение он вообще ни разу не вспоминал с тех пор, как прочитал впервые.

Он сделал добрый глоток бургундского. Сказал сам себе: «Подсознание — могучая сила». И ничего удивительного в том, что оно выдало забытое эскимосское сочинение теперь, когда голова занята эпизодом с куклой и приготовлениями к изучению культуры древних норманнов. Да, от подсознания никуда не уйдешь.

Но ведь и лампочка погасла. И кристалл испускает необычные лучи.

Перед входом в «Смюгет» стояла длинная очередь. Фредрик даже подумал — не махнуть ли рукой на эту затею. Но очередь подвигалась довольно быстро, и вскоре он уже вошел в гардероб.

В зале он облюбовал место за столиком в углу. Такая у него была привычка, в углу он чувствовал себя уютнее. Заказал «Божоле Торен».

Он наполовину управился с бутылкой, когда к столику подошел в сопровождении двух дам добродушный низкорослый бородач в очках и спросил, можно ли занять свободные места. Фредрик кивнул.

— Фредрик Дрюм, — представился он.

Конечно, представляться случайным сотрапезникам не модно, но ему был по душе старый обычай.

— Мария, — назвалась одна женщина.

— А я — Сульвор, — сказала другая.

— Бьёрн Леннарт, — поклонился бородач.

Поначалу разговор не клеился, зато вина, заметил себе Фредрик, было выпито изрядно. Как-то само собой он постепенно включился в беседу соседей по столу. Видимо, этому способствовал добродушный нрав бородача, который то и дело прямо обращался с какой-то репликой к Фредрику. И когда Бьёрн Леннарт выдал остроумный язвительный анализ творчества одного из самых популярных пишущих соотечественников, все четверо покатились со смеху, и Фредрик едва не опрокинул на колени Сульвор бутылку красного вина.

Вот так проходил этот вечер.

Фредрик Дрюм потанцевал с Сульвор, уроженкой губернии Трёнделаг, служащей в адвокатской фирме «Смоланд, Равн и Ламмадал». Однако чрезмерно громкая музыка раздражала его, и он предпочел приземлиться в занятом ими уголке.

— Как насчет Большого острова завтра? — спросила Сульвор Марию.

Та отрицательно мотнула головой.

— Не лежит у меня душа к этому парому. Между прочим, Бьёрн Леннарт знал того пассажира, который погиб там несколько недель назад.

Фредрик навострил уши.

— Ты знал его? — обратился он к Бьёрну Леннарту.

— Ну да. Большой любитель приключений. Я мог бы весь вечер рассказывать о его похождениях. Но не люблю однообразия в беседе. Лучше выпьем!

Они чокнулись.

Без четверти час Фредрик встал из-за стола и попрощался. Его малость покачивало, но он был очень доволен тем, как провел этот вечер. Расслабился, в голове приятный легкий шум.

Покинув ресторан, пошел через Дворцовый парк домой. Светлая майская ночь… Возле пруда за дворцом несколько голосистых чаек повздорили из-за полиэтиленового мешочка. В это время года птицы и ночью гомонили.

Он посидел на скамейке; теплый чистый воздух освежил его. Через несколько дней он насладится еще более чистым и свежим воздухом… Вместе со Стивеном Прэттом будет жить в гостинице «Савален».

Возле ног на земле лежало что-то красное. Фредрик рассеянно поднял лопнувший воздушный шарик, натянул резину на указательный палец.

Подойдя к пансионату, он приметил, как за кусты сирени скользнула какая-то тень. Постоял, присматриваясь. Ничего. Решил, что тень принадлежала стоявшему у окна обитателю пансионата.

Войдя в дом, проследовал по тихому коридору к двери своего номера. Открыв ее, уловил какой-то странный запах. Пахло паленым. Он осмотрелся, но не увидел ничего необычного. Никакие электрические приборы не включены. Окно было приоткрыто; видимо, запах шел с улицы. Фредрик подошел к конторке. Интересно — невидимая рука, вездесущий дух пансионата сменил лампочку?

Он нажал выключатель, навстречу ему взметнулся сноп синих искр, и Фредрик Дрюм грохнулся на пол.

Они ехали курсом на север вдоль реки Гломма. За рулем машины — современного джипа марки «тойота» с четырьмя ведущими колесами — сидел Фредрик. Только что позади остался город Рена.

Стивен Прэтт приземлился на аэродроме Форнебю накануне вечером с солидным запасом спиннингов и туристского снаряжения. Длинный, нескладный англичанин, зеленые глаза, взъерошенная желтая шевелюра, ослепительно белые крупные зубы, которые красили его улыбку. А улыбался он часто. Впервые они с Прэттом встретились много лет назад в связи с каким-то проектом в Южной Африке. С тех пор постоянно поддерживали связь; это было третье посещение Стивеном Норвегии. Но ему еще не доводилось предаваться здесь своему любимому хобби — рыболовству.

Археолог по специальности, Прэтт работал в Кембриджском университете, изучал культуру инков. О норвежской и древнескандинавской археологии практически ничего не знал. А потому сразу же объявил Фредрику, что найденные в верхней части долины три болотных трупа интересуют его куда меньше, чем плавающая в реках и озерах горная форель.

Разумеется. Фредрик тоже отнюдь не собирался весь отпуск рыться в болотах. Он поставил себе ограниченную задачу: познакомиться с предметами, сопутствующими трупам, особенно с теми из них, на которых как будто изображены какие-то письмена.

— God damned, — воскликнул Стивен, — lots of pines here![5]

Что верно, то верно. В этой долине хватало сосны. Сплошной сосновый бор с редкими вкраплениями бензоколонок. Скучный ландшафт.

В Коппанге указатель направил их в объезд по долине реки Рена, поскольку около Атны велись дорожные работы. Поглядев на карту, они убедились, что почти ничего не теряют, дорога приведет их в поселок к северо-востоку от озера Савален.

Машина ровно мурлыкала, и Стивен задремал. Фредрик пребывал в отличном настроении. Последние дни в Осло протекли без неприятных сюрпризов, и он благополучно перебрался в другой пансионат. Взял напрокат машину и сам перевез все свое имущество, не доверяя чужим рукам драгоценную коллекцию вин. К тому же он желал удостовериться, что никто не следит за ним и не узнает, где его новая обитель. А потому Фредрик сперва выехал за город, за озеро Маридал. Свернул на место стоянки, подождал. Не обнаружив никаких подозрительных машин, вернулся в город и подъехал к пансионату «Стар».

Теперь вот на три недели покинул Осло, и только Тоб и Вак знали, куда он направляется. А также два профессора на факультете археологии.

У Большого озера в долине Рены они передохнули.

— Глубокое озеро, — заметил Стивен. — Наверное, здесь водится очень крупная форель.

Фредрик не брался подтвердить его догадку. Он плохо знал эти места. Насколько помнил, лишь однажды проезжал здесь. Да и то очень давно.

Солнце укрылось за горами на западе. Начался длинный подъем, и пошли крутые повороты.

— Скоро будет станционный поселок, оттуда рукой подать до Савалена, — сообщил Фредрик.

И добавил, что Савален — довольно большое озеро в семидесяти километрах на юго-запад от города Рёрус, семьсот метров над уровнем моря. На северном берегу помещалась гостиница «Савален», где собирались поселиться друзья. Насколько слышал Фредрик, жители этих мест не могли пожаловаться на чрезмерное обилие туристов. А в ущелье Рёдален, где были найдены три болотных трупа, вообще редко кто заглядывал. На машине туда не проехать, есть только горный проселок, который и трактор не всегда одолеет. «Посмотрим, как «тойота» себя проявит», — подумал Фредрик Дрюм.

Кончился подъем, и они увидели внизу поселок, разрезанный голубой лентой Гломмы.

— Красиво, — заметил Стивен.

На карте поселок значился под названием Тюнсет. Они решили поискать кафе — проголодались, и еще неизвестно, поспеют ли к обеду в гостиницу «Савален».

Они медленно поехали по улицам, высматривая, где бы перекусить. Одна вывеска привлекла внимание Фредрика. «Хижина Эстердален»… Он покачал головой. На хижину не похоже, но все-таки что-то вроде кафе.

Они въехали на стоянку.

Оба ели молча, время от времени поглядывая в окно на диковинный пейзаж. Фредрик заметно побледнел. Глаза его остановились на огромном кирпичного цвета здании не менее двенадцати этажей в высоту.

— Тебя не тошнит? — озабоченно справился Стивен.

— От такого зрелища хоть кого будет мутить, — пробурчал Фредрик. — Как тебе нравится эта архитектура? Высокие ящики, низкие ящики, плоские ящики, широкие ящики. Главный архитектор здешнего муниципалитета хорошо усвоил простейшие геометрические понятия — квадрат и куб.

Стивен рассмеялся.

— В старой Англии такое невозможно. Строгие законы охраняют своеобразие малых городов. Impossible.

— Думаю, во всей Европе не увидишь ничего подобного. Во всяком случае, я такого не видел. Что говорят местные жители?

— Может быть, они гордятся этими постройками, — ответил Стивен. — Новые, современные…

Перед тем как продолжить путь, они потратили несколько минут на осмотр поселка. Всюду было одно и то же: полное отсутствие своеобразия, какого-либо архитектурного стиля. Не думал Фредрик увидеть такое в этом горном краю.

— Какова ратуша, — кивком указал он на гиганта кирпичного цвета.

Впереди был последний этап. Свернув с главной магистрали, они миновали деревушку Фосет. Озера Савален пока что не было видно. Гостиница помещалась в верхней части ущелья Фодален.

Сосновый бор сменился светлым березовым лесом. Стивен сразу приметил идиллическое маленькое озерцо. Он заметно оживился. Хижины попадались редко, и Фредрик убедился, что до массового туризма здесь и впрямь не дошло. Природа нисколько не пострадала.

И вот уже «тойота» с двумя друзьями въезжает на просторную площадку перед гостиницей «Савален». Совсем рядом внизу переливалось синью озеро.

— Вуаля, — произнес Фредрик, выскакивая из машины.

Они постояли, вдыхая свежий, живительный горный воздух, впитывая впечатления. Среди светлых берез на склонах вокруг гостиницы гомонили птицы. Они насчитали по меньшей мере четыре кукушки. На севере и западе голубели горы — не острые зазубренные пики, а ровные круглые купола над плавными изгибами долинок. К югу простиралась гладь озера без единой морщинки. Пахло землей и вереском.

Вдруг они посмотрели друг на друга и рассмеялись. И запрыгали в шуточном боксерском поединке, давая выход своей радости. Наконец-то приехали. Они превратились в мальчишек. Три недели будут жить и играть здесь.

В вестибюле их встретил хозяин, пожал гостям руку, представился — Парелиус Хегтюн. Сказал «добро пожаловать». Фредрик заметил, что у него что-то с глазами.

Друзья разместились в номерах с видом на озеро. Затем хозяин пригласил их в гостиную — выпить рюмочку перед камином и перекусить.

Фредрик и Стивен чокнулись, закусили копченым мясом. Хозяин гостиницы увлеченно рассказывал им об истории края. В конце прошлого столетия на берегу Савалена жил писатель Арне Гарборг; гости непременно должны посетить его дом, ставший музеем.

Фредрик переводил рассказ Хегтюна на английский язык, время от времени запинаясь — его сбивали с толку странные глаза хозяина; он то сильно косил, напоминая известного комика, то глядел вполне нормально. Хегтюну было на вид лет пятьдесят; тело пухловатое, бледное лицо. И было в нем что-то привлекательное, чувствовалось, что на него можно положиться.

Когда Хегтюн оставил их, друзья принялись изучать свою обитель.

К вестибюлю прилегали холл, гостиная и просторная светлая столовая. В подвальном этаже — танцевальный зал и бар. Слева от главного входа — чудесный зимний сад с маленьким зеленым бассейном посередине.

Постояльцев явно было немного — об этом говорило число машин на стоянке, да и люди встречались им редко. Стивен и Фредрик отметили это с сожалением; гостиница «Савален» несомненно заслуживала лучшей участи — такие места, такая природа! Видно, для туристических фирм этот район еще оставался терра инкогнито.

До вечера было еще далеко, и дорога не слишком утомила друзей. Стивен заметил, что не прочь поупражняться со спиннингом на площадке около гостиницы. Дескать, надо тренировать запястье. Фредрик побродил по помещениям один, полистал несколько брошюр, поглядел на постояльцев, отметил, что большинство из них — шведы.

Выйдя на волю, сел на стул у стены, обращенной к солнцу. И долго не мог оторвать взгляд от чудесного вида. Заметив проходящего мимо Хегтюна, окликнул его. Хозяин гостиницы опустился на стул рядом с гостем.

— Ты, наверно, слышал, что в ущелье Рёдален намечаются раскопки, — сказал Фредрик. — Отсюда видно ущелье?

Хегтюн уставился в даль косящими глазами. Покачал головой.

— Не видно, — ответил он. Затем показал на север. — Вон там находится Рёдалсхёа, самая высокая среди здешних вершин. Ущелье Рёдален — как раз за ней. Чтобы попасть туда, надо обогнуть озеро с той стороны, доехать до Колботна, потом подняться направо мимо горных хуторов. Там будет шлагбаум, сбор дорожной пошлины. У хутора Стролберг дорога кончается. Почти у самого входа в твое ущелье.

Фредрик кивнул.

— Думаешь наведаться туда? — спросил Хегтюн, кося пуще прежнего.

— Возможно, — произнес Фредрик. — Не исключено.

— Будь осторожен с тамошними хуторянами, — предупредил Хегтюн. — Они не жалуют туристов, посягающих на их Священную Долину.

— С чего это? — удивился Фредрик. — Разве норвежские горы не открыты для всех, желающих там побродить?

Хозяин гостиницы развел руками, потер глаза.

— Почему, броди на здоровье. Но здешние жители — люди замкнутые. А хуторяне в ущелье Рёдален к тому же и подозрительны, боятся за своих овец, в каждом туристе видят потенциального вора. С рыболовов и вовсе глаз не спускают. Сам знаешь, удочка с крепкой лесой и толстым крючком на многое может сгодиться. Зацепит овечью шерсть — не оторвешь.

— Вот как, — произнес Фредрик.

Он сильно сомневался, что его хрупкий спиннинг годится для лова овец.

— Случалось даже, — разошелся Хегтюн, — случалось, по туристам стреляли дробью. Сколько раз из того ущелья прибегали насмерть перепуганные постояльцы.

— Печально, — заметил Фредрик.

— Черт знает что, — пожаловался Хегтюн, протирая глаза. — Два раза обращался к глазникам; и хоть бы что придумали. Косина такая, что читать трудно.

— Ай-ай.

— Стресс, говорят они. В шее сзади что-то зажимает, давит на нерв. Массаж немного помогает. Держать гостиницу здесь — дело непростое, поверь мне.

— Да уж, — вяло поддакнул Фредрик.

Хегтюн пошел дальше по своим делам.

«Странный тип, — подумал Фредрик. — Похоже, хотел предостеречь меня от вылазок в Рёдален».

Раскопки должны были начаться на следующей неделе, когда приедут археологи и другие специалисты. Остановятся в той же гостинице. Фредрик не был лично знаком ни с кем из них, но кое-какие имена знал по литературе. Три предмета, которые ему предстояло изучить, были раскопаны осенью прошлого года и доставлены для анализа в лабораторию Высшего технического училища в Тронхейме. Он с интересом ждал результатов. Радиоуглеродный метод позволял достаточно точно определять возраст органики. Плюс-минус пятьдесят лет для образцов старше тысячи лет. Так что исследователи из Тронхейма привезут не только предметы, но и важные данные. Фредрик настоял на том, чтобы ему представили не только заключения, но и сами образцы.

— Он стоял неподвижно, точно соляной столп, уставив на меня отсутствующий взгляд, как если бы смотрел на что-то за моей спиной. Потом вдруг круто повернулся и словно поплыл над кочками к березовому перелеску и пропал там. Я окликал его, но он никак не реагировал. Поистине странная встреча, — рассказывал Фредрик.

Они сидели за столиком в зимнем саду гостиницы. Кроме Стивена рассказ слушал еще один человек, тот самый, которого они уже видели в баре, где он о чем-то спорил с Хегтюном. Звали его Лиллейф Хавстен, они познакомились с ним за обедом, он произвел на них самое приятное впечатление, и они договорились встретиться попозже. Фредрику хотелось услышать, что Хавстен, не новичок в этих местах, может сказать о том, что случилось на озере.

— Ты можешь его описать? — спросил Хавстен.

Фредрик собрался с мыслями.

— Попробую. Он был не совсем обычно одет… Темные брюки из домотканого грубого сукна, кожаные башмаки, кожаный жилет. На шее что-то висело, я не успел толком разглядеть. Черная вязаная шапочка без кисточки. На поясе — длинный нож. Возраст — что-нибудь около шестидесяти. Узкое суровое лицо, знакомое с солнцем и ветром.

Лиллейф Хавстен откинулся на спинку стула и рассмеялся. Потом кивнул, давая понять, что знает, о ком речь.

— Никакого сомнения, — сказал он. — Ты встретился с охотником Хугаром. Грозным духом ущелья Рёдален. Или, если хочешь, здешним изданием Зверобоя.

— Дух? Зверобой? — скептически произнес Фредрик. — Лично я встретился с абсолютно живым человеком.

— Конечно, конечно, — успокоил его Хавстен. — Разумеется, он живой — этот охотник Хугар. Хотя и довольно старый; говорят, ему уже под восемьдесят. Но крепкий, как вепрь, по горам ходит словно тренированный двадцатилетний парень, только еще более легок на ногу. Многих путников пугает своим внезапным появлением. Возникнет вдруг невесть откуда — и исчезает, не сказав ни слова. У него довольно увлекательная биография, я кое-что слышал, и если тебе интересно…

Фредрик поспешно кивнул.

— Потом переведешь своему товарищу. Ну так… — Хавстен закурил сигару и приступил к рассказу. — Говорят, что охотник Хугар появился в этих местах лет двадцать назад. В глухом ущелье к западу от Рёдалена неожиданно обнаружили нечто среднее между землянкой и хижиной. Скандал! Он ведь обосновался там и охотился без разрешения. Хуторяне писали в газету, сочиняли протесты, Хугара навещал пристав. Кончилось все неким компромиссом — пусть живет там и охотится при условии, что летом будет присматривать за пасущимися в горах отарами. Местные власти проявили гибкость… Был другой вариант: принудительно поместить его в дом для престарелых, но это означало грубую ломку привычного образа жизни старика. Ну так…

Хавстен стряхнул пепел с сигары и продолжал:

— Рассказывают, за точность не ручаюсь, будто Хугар вырос в богатой финской семье где-то под Рёрусом, но рано порвал с родными и нанялся на промысловое судно, ходил бить тюленя в Северном Ледовитом океане. Но не поладил с другими членами команды и сошел на берег в Гренландии. Много лет жил там, занимаясь охотой, потом, значит, появился здесь. По-прежнему кормится охотой, ловит рыбу. Подолгу где-то пропадает; говорят, что он часто бродил в горах дальше на запад, в пустынном краю по соседству с хребтами Рондане. Похоже, в это лето ты первый увидел его здесь в районе Савалена. Как уж он за овцами присматривает, никому не ведомо, хуторяне ворчат, дескать, зимой в его котле варится баранина. Но местные власти успокаивают их, платят приличную компенсацию за пропавших овец. Предпочитают, чтобы старый охотник жил в мире в своих горах.

Неожиданно лицо Лиллейфа Хавстена посуровело.

— Если бы не одна вещь… Три года назад произошло нечто такое, что бросило мрачную тень на ущелье Рёдален и заставило людей бояться охотника Хугара. Три бельгийских туриста бесследно исчезли где-то между хутором Гардвик и ущельем Эйнундален, что по соседству с Рёдаленом. Они должны были остановиться на хуторе в Эйнундалене, но так и не дошли туда. Много недель длились розыски, всех подняли на ноги — никого не нашли. Разумеется, народная фантазия связала это исчезновение с таинственным охотником Хугаром. Кто его знает…

Хавстен пожал плечами и потушил окурок в пепельнице. После его рассказа за столиком воцарилась тишина. Стивен мало что понял и углубился в какой-то английский журнал. Фредрик слегка побледнел, услышанное пришлось ему не по душе. Он предпочел бы вовсе не слышать эту историю. Но слово не воробей…

Хавстен удалился, сказав, что у него важное дело к хозяину гостиницы.

Фредрик задумался. Рассказать Стивену, что приключилось с ним в Осло? Решил воздержаться. Зачем без нужды тревожить товарища? Вот если произойдет что-нибудь еще… Пока же он перевел нетерпеливо ожидающему англичанину то, что Хавстен поведал об охотнике Хугаре. О пропавших бельгийцах умолчал.

Из зимнего сада они спустились в бар, и здесь подверглось детальному обсуждению первое достижение Фредрика в области рыбной ловли. Снова и снова он рассказывал, как вытащил форель на берег и в последнюю минуту не дал ей ускользнуть. Стивен терпеливо слушал, иногда переспрашивая о каких-то подробностях. Оба не сомневались, что ущелье Рёдален еще не видело таких искусных рыболовов. В большом гостиничном морозильнике, в отведенном для них отсеке, лежало пятнадцать форелей. Фредрик Дрюм — одна, Стивен Прэтт — четырнадцать.

Он никак не мог уснуть. Сколько ни говорил себе, что речь идет о случайном совпадении. В жизни Фредрика Дрюма было слишком много трагических совпадений, чтобы он мог не придавать значения случайностям. Он не допустит повторения прошлого. Сразу возьмет быка за рога, сам перейдет в наступление. Остается только решить, как долго держать в неведении Стивена.

Охотник Хугар. Охотник в Гренландии. Должно быть, ему было лет двадцать, когда он нанялся на промысловое судно. Теперь — почти восемьдесят. Двадцать лет, как обосновался здесь. Остается сорок.

Сорок лет охотником в Гренландии.

Если, конечно, верно то, что рассказывал Лиллейф Хавстен. В чем у Фредрика не было причин сомневаться.

Размышляя в постели обо всем этом, Фредрик услышал голоса за окном. Кто-то разговаривал там под соснами. Говорили все громче, и Фредрик узнал голоса. Лиллейф Хавстен и хозяин гостиницы, Парелиус Хегтюн. Любопытство заставило его встать и тихонько подойти к окну. «Странное место выбрали они для встречи в два часа ночи», — сказал он себе.

Летние ночи — светлые, и он сразу их рассмотрел. Глядя в упор друг на друга, они вели беседу на повышенных тонах. Фредрик чуть приоткрыл окно.

— …минимум десять лет, а то и все двадцать. Все это грезы, пора тебе перестать грезить. Ты не веришь в чудеса? Послушай меня, Лиллейф, придумай что-нибудь другое, уезжай, пока все деньги не извел. — В голосе Парелиуса Хегтюна звучали просительные нотки.

— Все получится. Я говорю тебе, что получится! Через два года, от силы, все пойдет на лад, вот увидишь. Не понимаю, когда ты успел стать таким рохлей. С каждым днем только хуже и хуже. Подумай о будущем! У твоего дела нет никакой перспективы, ты еле сводишь концы с концами. А зима? Зимой здесь совсем пусто. Нет, Парелиус, ты должен меня послушать. Вспомни клятву, которую мы дали друг другу, когда кончили гимназию!

— Болван, ты отлично знаешь, что гостиница приносит все больше прибыли. И перспектива есть — новый каток, трамплин для прыжков. Ты мне осточертел со своими советами. Воздушные замки… Всю жизнь только тем и занят, что строишь воздушные замки. Скажешь, не так? — Хозяин гостиницы совсем разошелся.

— Тихо, — осадил его Лиллейф. — Не повышай голос. Ладно, Парелиус. Ты слышал мое предложение. Оно остается в силе. Я убежден — скоро тут кое-что должно произойти.

— Не тешь себя иллюзиями. Я пошел, а ты можешь оставаться здесь и взывать к твоим таинственным богам. Спокойной ночи!

Парелиус Хегтюн ушел, и Лиллейф Хавстен остался один; как и в тот раз в баре он недовольно качал головой.

Фредрик не извлек для себя ничего интересного из этой беседы, отметил только, что речь идет о серьезных разногласиях. Он смутно догадывался о сути этих разногласий.

Вернувшись на кровать, Фредрик Дрюм уснул почти сразу.

— Вон отсюда, проклятый шпик! — Хугар открыл дверь и вытолкал Фредрика из хижины. — И впредь держись подальше от моего дома, преступник чертов!

Дверь захлопнулась, и Фредрик услышал, как звякнул засов внутри.

Он постоял, моргая от яркого света. После ливня в воздухе пахло свежестью; где-то неподалеку очнулась кукушка. Фредрик растерянно побрел по тропе вниз к озеру Стурбекк.

Его вышвырнули, буквально вышвырнули из хижины! Мирная беседа завершилась вспышкой ярости со стороны старого охотника.

Кукла.

Фредрик весь передернулся. Не та же самая, это точно, но очень похожая. Он увидел ее только мельком, однако, успел заметить, что кожаные брюки намного светлее. Стало быть, кукла, которую Хугар носит за пазухой, поновее. Ничего не понятно…

И все же Фредрик ощутил облегчение, словно камень свалился с плеч. Потому что теперь одно было совершенно ясно: ему нечего опасаться старого охотника. Хугар — человек со странностями, вспыльчивый, способен и напугать. Но он отнюдь не хладнокровный убийца.

Поднимаясь на гребень, Фредрик посмотрел на часы. Половина девятого. Должен поспеть вовремя к машине…

Спрашивается, почему Хугар рассердился? Отчего такая реакция при упоминании о кукле? Сорок лет в Гренландии… Сорок лет в качестве охотника. Вероятно, подолгу с эскимосами в роли единственных соседей. В какой мере Хугар воспринял пропитанную мифами эскимосскую культуру? Культуру охотников, в которой по-прежнему большую роль играло суеверие. И Фредрик сказал себе: старый охотник все еще пребывает в плену черной мистики ледникового края, кукла, с которой не расстается Хугар, залог его личной безопасности. Она для охотника не просто символ, а проводник в суровом краю. В этом смысле Хугар, можно сказать, единственный инуитт в Норвегии.

Но как же он разозлился… И Фредрик догадывался почему.

Охотник кивнул, когда Фредрик спросил — сам ли он написал то стихотворение. И конечно, авторство принадлежало всем эскимосам Гренландии. Они считали, и Хугар считал его своим. Своим считал народ, постепенно теснимый к пропасти чужаками с чужими идеями и устрашающими нравами.

Фредрик бежал вниз по склону, напевая про себя. Вылазка получилась удачная. Мало того, внизу у камня его ждал сказочный улов. Он предвкушал радость встречи с другом.

Снаряжение лежало в целости там, где он его оставил. Прыгая по кочкам, снуя между березами, Фредрик кратчайшим путем направлялся туда, где стояла «тойота».

Стивен ждал его около машины. Издали было видно широкую улыбку на лице англичанина.

— Черт возьми! — воскликнул он. — Я уже думал, тебя поразила молния!

Фредрик заявил, что прятался от грозы под большими камнями. В свою очередь Стивен поведал, что гроза застала его врасплох, так сильно он увлекся рыбной ловлей, пришлось со всех ног бежать к машине.

— Слыхал, небось, «клетка Фарадея» — верная защита от грозы, — сказал он.

Они нетерпеливо посматривали на сумки друг друга. Стивен первым опорожнил свою. Одиннадцать форелей легли на траву, не такие уж крупные, но красивые. Настала очередь Фредрика. Он долго прокашливался, протер глаз, делая вид, что попала соринка. Наконец стал доставать содержимое своей сумки, аккуратно укладывая в ряд на землю. Шесть штук. И каждая крупнее самой большой форели, пойманной Стивеном.

— Ну ты даешь! — воскликнул англичанин. Взвесил их по отдельности на руке. — Где?..

Фредрик рассказал ему про Малое озеро, не поскупился на подробности о том, сколько форелей сорвалось. Дескать, одна из них наверняка весила не меньше килограмма. Словом, доказал, что он без пяти минут настоящий рыболов — ведь у настоящего рыболова всегда самая крупная рыба та, что сорвалась.

Они еще поговорили о погоде и о рыбалке и уже собрались трогаться в путь, как Стивен вдруг вспомнил:

— После грозы я ходил вон туда, на опушку. Высматривал тебя. И чуть не провалился то ли в яму, то ли в канаву. Мне показалось странным, зачем кому-то понадобилось там копать. А еще похоже, что в яме что-то сожгли.

— Далеко? — заинтересовался Фредрик.

— Да нет, совсем близко. — Стивен показал рукой.

Царила духота, и комаров откуда-то налетело видимо-невидимо, а потому они хорошенько намазались средством от комаров, прежде чем идти вверх по склону. Стивен показывал дорогу. Пробравшись через заросли карликовой березы, они очутились перед узловатыми деревьями, за которыми в земле была вырыта большая яма. На дне ямы лежала целая груда угля с золой. От этой ямы на три-четыре метра вверх по откосу тянулись канавы, прикрытые полусгнившим хворостом. Глубина канав не превышала полуметра; яма была вдвое глубже.

— Можно подумать, кто-то нарочно маскировал канавы, — заметил Фредрик.

— Зачем? — удивился Стивен. — Туда могли провалиться какие-нибудь звери.

Фредрик поежился. В самом деле — зачем? Он не видел разумного толкования. Судя по растительности кругом, яма и канавы выкопаны не вчера и не позавчера. Но и не много лет назад. Он покачал головой.

— Не представляю себе, — сказал он. — Но должно быть какое-то очень простое, естественное объяснение. Мало ли чем здешние жители занимаются. Может быть, кому-то вздумалось показать, как в старину выплавляли железо. Хотя не похоже, чтобы в здешних болотах было много руды.

Они обошли раза два вокруг ямы и канав, прежде чем возвращаться к машине. Склоны на востоке купались в лучах вечернего солнца.

Где-то вдали раздавался стук. Он медленно выскользнул из серого тумана и проснулся. Стучали в дверь его номера.

На часах было почти половина двенадцатого. Моргая спросонок, он натянул джинсы и открыл дверь. Увидел недоумевающие лица Стивена Прэтта и Юлии Хурнфельдт.

— Куда ты подевался ночью? — недовольно сказала Юлия. — Мы уже начали беспокоиться, не случилась ли какая-то беда. С кем это ты по ночам играешь в индейцы-ковбои?

— А, ты про это… — Фредрик прокашлялся. — Просто здесь в гостинице поселился тип, которому нравится разыгрывать людей. Я поддался на его уловку и заблудился в лесу.

Он повернулся к Стивену и повторил то же по-английски. Тот кивнул, широко улыбаясь, и удалился, заверив Фредрика, что собирается провести этот день с книгой в зимнем саду. Юлия осталась.

— Почему ты убежал? — Она укоризненно посмотрела на него.

— Как это — убежал. — Голова была еще тяжелая со сна. — И вовсе я не убегал, только хотел посмотреть, кто там бродит в лесу. Но не смог его обнаружить. К сожалению.

— Пилигрим, — произнесла Юлия с ударением на каждом слоге, — склонен из мухи делать слона.

С этими словами она круто повернулась и зашагала прочь по коридору.

Фредрик принял душ, побрился. Либо Юлия Хурнфельдт блестящая актриса, либо ей и впрямь ничего не известно о коварном покушении. Он надеялся, что верно второе.

Найденный в одном из карманов бутерброд в фирменной упаковке и стакан воды заменили ему завтрак. После чего он стал размышлять.

Шприц. Шприц номер два. Кто-то всерьез охотится за ним. Только за ним? Фредрик взял телефонную трубку.

Сперва он позвонил в столичную полицию, поговорил со следователем, который занимался столкновением катера и парома. Получив нужные сведения, набрал номер клуба аквалангистов «Аква Марина», членом которого состоял несколько лет назад. Побеседовал с председателем клуба. И наконец позвонил Турбьерну Тиндердалу, чтобы удостовериться, что с ним и с «Кастрюлькой» все в порядке. Доброжелательный веселый голос Тоба сразу поднял его настроение. Положив трубку, он с радостью отметил, что за окном светит солнце.

— Ничего неожиданного, согласен? — Сидя на кочке, Стивен смазывал жиром свою лесу. — Линдоуского человека казнили, у тела, найденного в Граубалле, была перерезана глотка, и так далее. Большинство находок так или иначе указывают на казнь. А здесь на севере, выходит, отрубали голову, прежде чем бросить тело в болото.

Фредрик застал англичанина у Малого озера, тот как раз готовился приступить к лову. Подробно рассказал ему, как прошло сегодняшнее знакомство с находкой, описал всеобщее разочарование, когда выяснилось, что оба тела обезглавлены. Мартину Грюнеру, одонтологу из Высшей стоматологической школы в Осло, нечего делать. Если только в болоте обнаружат другие тела — или отдельно лежащие головы. Отряд покинул место находки вскоре после полудня, с тем чтобы на другой день продолжить раскопки и приступить к тщательным исследованиям.

Облюбовав заливчик поодаль от Стивена, Фредрик принялся собирать свой спиннинг; англичанин привез его снаряжение. Небо, как обычно, было почти безоблачное, вокруг рыболовов кружили рои комаров. Фредрик колебался. Может быть, сделать еще попытку поговорить со старым охотником Хугаром? Что-то подсказывало ему: там он может получить ключ к тайне, которая все больше его терзает. В одном он был совершенно уверен — Хугар не станет бродить по ночам; выстреливая духовыми трубками ядовитые шприцы.

Завтра. Завтра он вместе со Стивеном поднимется к озеру Стурбекк и к хижине под скалой. Сейчас — ловить рыбу.

— Намажь свою тоже, будет лучше держаться на воде. — Стивен подошел к нему с баночкой специального жира для лес. Потом посмотрел, какие мошки летают над поверхностью озерка. Сообразил, какая приманка лучше подходит, пробормотал «Марч Браун» и достал из своей коробочки какое-то крохотное, бурое, косматое изделие.

После чего оба стали подкрадываться к воде.

Фредрика ослепили солнечные блики. Открытые части тела чесались от комариных укусов. Он обвел взглядом склоны вокруг идиллического озерка. Прямо за его спиной мирно паслись овцы, ритмично позвякивая колокольчиками. Круги на поверхности озера морщили отражение плавных очертаний Рёдалсхёа. На километры вокруг — никого, только Стивен и он.

Приготовив спиннинг, Фредрик сделал несколько контрольных замахов. После чего позволил мушке лечь на воду там, где только что всплывала рыба. Форель клюнула сразу, и начался волнующий поединок.

Ближайшие два часа были наполнены захватывающим зрелищем и бурными переживаниями, которым не могли помешать никакие посторонние мысли и ассоциации. Фредрик Дрюм пребывал в исконном состоянии всех живых существ, естественной первобытной гармонии с кустарником, камнями, болотом, озером, камышом. Все было направлено на одно — заполучить добычу. Форель. Форель и он слились воедино. Вне этого единства ничего не существовало.

Подобно тому как капли доброго вина представляли собой солнечный концентрат давно минувшего лета, способный возродить в памяти прочно забытые ароматы и вкусовые ощущения, так и напряженное ожидание клева вобрало в себя древний унаследованный охотничий инстинкт и бьющую через край гордость удачливого добытчика. Он словно упивался утонченным хмелем.

Фредрик похолодел.

Прищурив глаза, он видел перед собой ледяные просторы, безбрежный ландшафт, где лицо хлестали белые ветры, свистя под капюшоном анорака. Тяжелыми тугими шагами он брел по колено в снегу вперед, только вперед. И вот он — олень, вот добыча! Желтоватая полоса света вдоль горизонта высвечивала неровности изрытых ветром снежных полей, он различал впадины и ложбины, различал силуэт оленя, который стоял там и ждал, согретый пульсирующей животворной кровью. Охотник остановился, стер иней и льдинки с бороды и бровей; протяжное дыхание окутывало его белым облаком. Он прижал куклу к груди, потом взял ружье и прицелился. Олень упал. «Есть!» — подумал охотник, рывком сквозь буран одолел последние шаги, отделяющие его от добычи, упал на колени и прижался лицом к теплой шкуре мертвого зверя. Он жил. Он заколдовал зверя. Из открытой пасти оленя на снег, на лед струилась кровь; красный ручеек пробивался сквозь стометровую толщу льда до самой земли под ней. Охотник свернулся клубком в ожидании долгой ночи. Теперь все будет в порядке.

Фредрик подошел к Стивену. Старый охотник скорчился на земле, точно от судороги или резкой боли, пальцы правой руки были согнуты, и Фредрик подумал: «Как будто что-то сжимали».

— Сердце сдало? Удар? Он ведь был довольно старый? — Стивен отступил на шаг-другой.

Фредрик кивнул. Конечно — охотник мог почувствовать себя плохо и умер, направляясь к поленнице за дровами для очага. Да только не верилось ему, что дело было так. Хотя что думает он, не играет никакой роли. Начни он говорить про убийство восьмидесятилетнего отшельника в далекой глухой долине, его сочтут идиотом. И вряд ли вскрытие что-нибудь покажет. Современные яды обнаружить почти невозможно. А Фредрик был убежден: где-то на теле старика должны быть следы иглы. Почти невидимый укол с ужасными последствиями.

Он осмотрелся. Тут было где затаиться убийце, поджидающему жертву. Духовая трубка и шприц с обратным ходом… Гениальное беззвучное орудие убийства. Когда же подействовал яд, преступник выбрался из укрытия, разжал пальцы покойника, забрал шприц, потом грубо сорвал с его груди талисман, попытался уничтожить куклу, выбросил в озеро жалкий комочек.

Почему?

Потому что охотник Хугар что-то знал. Знал нечто такое, что могло стать опасным для убийцы, учитывая появление в этих местах Фредрика Дрюма. Кого-то из них следовало убрать. Покушения на Фредрика не удались. Теперь спрашивается: ограничится ли убийца одной жертвой? Или Фредрик все еще представляет для него угрозу? Поди угадай.

— Мы не можем оставлять его здесь, — сказал Стивен, показывая на кружащих в небе воронов.

Горные падальщики терпеливо ждали своего часа.

— Отнесем его в дом, — ответил Фредрик.

Они втащили старика в хижину. Тело уже затвердело, так что со времени убийства прошел не один час. Положили его на нары; выпрямить руки и ноги не удалось. Искалеченную куклу Фредрик поместил на груди охотника.

Стивен с интересом осматривался, увлеченно изучал предметы, развешанные на стенах. Фредрик тоже прошел вдоль стен, хотя большинство вещей уже видел. Постоял перед забранным в рамку стихотворением; оно было переписано от руки четким почерком. Снял с гвоздя рамку и спрятал за пазухой, мысленно поклявшись, что не пожалеет сил, чтобы узнать, кто стоит за всеми этими делами. Рука Хугара поможет ему. Познания, которые старый охотник привез из Гренландии, будут Фредрику важным подспорьем.

Естественно, о продолжении рыбалки не могло быть речи. Надо было возможно быстрее возвращаться к людям, чтобы сообщить, что последний охотник ущелья Рёдален обрел другие, куда более богатые угодья. Выйдя из хижины, они повесили на дверь замок вместе с ключом.

Молча спустились вниз по склону. Великолепный голец, пойманный Стивеном, уже не радовал их. Англичанин явно чувствовал, что товарищ его настроен на мрачный лад. Суть размышлений Фредрика была ему неведома, да тот и сам не мог толком отделить важное от несущественного.

Кукла. Все время эта кукла, черт бы ее побрал!

Каким бы ясным ни было небо над тобой, говорил себе Фредрик, все равно ты странствуешь в густом тумане. Плотная влажная мгла притупляла восприятие. Если кто-то убил Хугара, зачем еще такая расправа с куклой? Тут явно не обошлось без суеверия. Рассудок, в такой степени подверженный суеверию и черной магии, нельзя назвать здоровым. От такого противника не приходится ожидать нормальных чувств и мыслей. «Вот они выступают, суровые и упрямые, тяжелым, раздумчивым шагом, и глаза их светлые, синие так тверды и ясны». Слова жившего у Савалена писателя Арне Гарборга о крестьянской аристократии в этом краю. Фредрик недавно листал посвященную Гарборгу книгу и заметил себе: вряд ли в ближайшие дни ему предстоит иметь дело с такими людьми…

Снова в мозгу всплыла черная мысль, которая вдруг явилась, когда они со Стивеном наслаждались изысканным вином и копченой рыбой. Мысль настолько невероятная, что невозможно и высказать. Но как же ладно она ложится в мозаику рядом с суеверием и помрачением рассудка. Без них она казалась бы слишком чудовищной.

Они дошли до машины, принялись укладывать снаряжение.

— В следующий раз, — улыбнулся Стивен, — поймаем еще таких же.

Он погладил пузатую сумку, в которой лежал здоровенный голец. Фредрик кивнул и тоже улыбнулся.

— А сейчас, Стивен, — сказал он, — поднимись-ка со мной в лесок тут на склоне. Мы туда уже ходили. Но сперва я произнесу два слова, над которыми тебе надо поразмыслить. Напряги серое вещество и постарайся понять, почему эти слова сказаны именно здесь и теперь. Не придавай слишком серьезного значения, пусть это будет тот самый орешек, который ты попробуешь разгрызть, когда голова больше ничем не будет занята. И я больше ничего не скажу, можешь не задавать вопросов.

— Идет, давай! — Стивена заинтересовало предложение товарища, тем более что оно позволяло как-то приобщиться к тягостным размышлениям, которые явно не давали покоя Фредрику.

— Вот эти слова: Туринская плащаница.

Стивен невольно моргнул. Он отлично знал, что такое Туринская плащаница. Столько читал о ней. Знакомился с исследованиями ученых, которые пытались установить — действительно ли реликвия, хранившаяся в одной из церквей Турина, является подлинной плащаницей, каким-то необъяснимым образом сохранившей отпечатки тела и лика Иисуса. Много было говорено и писано об этой загадке.

— Туринская плащаница, — повторил Фредрик. — Думай о ней, думай крепко сейчас, когда мы поднимемся туда.

Он показал на то место, где Стивен обнаружил глубокую яму с золой и углем на дне. Они нашли яму без труда. Стивен сосредоточенно рассматривал ее и ведущие к ней канавы. Фредрик спрыгнул вниз, порылся палкой в золе. Толстый слой… Стало быть, что-то долго сжигали. Потом он исследовал канавы и заключил, что они были чем-то прикрыты. Порылся и здесь, поднял горсть красного песка, понюхал ее. Покачал головой, постоял, созерцая все сооружение.

Они молча вернулись к машине, молча сели в нее.

— Туринская плащаница, — пробормотал Стивен, когда Фредрик включил зажигание. — Честно говоря, ничего не понимаю.

— Я тоже, — отозвался Фредрик. — Но ты продолжай думать об этом в свободные минуты.

Глаза хозяина гостиницы Парелиуса Хегтюна разбежались в разные стороны, когда Фредрик и Стивен сообщили ему, что нашли мертвое тело охотника Хугара. Лиллейф Хавстен стоял поодаль, бледный, и качал головой. Позвонили в полицию, в больницу. Договорились, что за покойником пришлют вертолет. И все. Ущелье Рёдален стало одним аттракционом беднее. Если бы не археологи и овечьи колокольчики, тишина там была бы совершенной.

Фредрик взял ключ от своего номера и лег на кровать не раздеваясь. До вечера было еще долго, большинство постояльцев разошлись кто куда, исследователи не вернулись с места раскопок. Что еще обнаружат они в болоте? Он всей душой надеялся, что почва там полна высохших тел и интересных костей. Из канавы, вырытой экскаватором, уже извлекли кости медведей, волков и лосей.

Вдруг он вскочил на ноги. В памяти возникла фамилия. Которую он долго силился вспомнить. Этот Бьёрн Леннарт — в тот вечер в ресторанчике «Смюгет» в какой-то момент он ведь назвал свою фамилию. Бьёрн Леннарт, который мог бы весь вечер рассказывать о похождениях того типа, что погиб на пароме. Про Таралда Томсена. Человека со шприцем — тем, первым шприцем.

Фредрик бегом спустился в вестибюль, попросил одолжить телефонный справочник Осло. Лихорадочно пролистал его. Есть! Вот она, фамилия Бьёрна. Фредрик запасся монетами и вошел в будку автомата.

Ему ответил детский голос. Фредрик попросил позвать папу. Наконец подошел Бьёрн Леннарт. Он не сразу сообразил, с кем говорит. Когда же Фредрик, не вдаваясь в лишние подробности, объяснил, что хотел бы побольше узнать о Таралде Томсене, Бьёрн Леннарт охотно согласился поделиться тем, что знал. Последовал целый доклад об удивительных похождениях Таралда Томсена; в заключение докладчик сообщил причину своей осведомленности — дескать, он одно время работал учителем в Гоксюнде и захаживал в кафе, где день-деньской сидел Томсен. Фредрик задал несколько вопросов и получил толковые ответы. Под конец разговора он не выдержал:

— Кстати, добро пожаловать вместе с супругой в «Кастрюльку» когда пожелаешь. За счет ресторана.

Ответ последовал после короткой паузы.

— Господи! Это ты владелец «Кастрюльки»? То-то мне твоя фамилия показалась знакомой…

Окончив разговор, Фредрик присмотрел себе кресло в зимнем саду и сел, осмысливая услышанное. Интересные сведения! Кое-что явно связано между собой, никакого сомнения, но как именно? Похоже, в лабиринте только прибавилось запутанных ходов.

Добрейший Таралд Томсен двенадцать лет занимался зверобойным промыслом в Гренландии, приехал туда семнадцатилетним, уехал в двадцать девять лет. Очевидно, находился там в одно время с Хугаром, только последний прожил в Гренландии гораздо дольше. По словам Бьёрна Леннарта, Таралд Томсен обожал рассказывать самые удивительные истории о той поре. То ли сам все пережил, то ли кое-что сочинял — поди разберись, — но в сочетании с болезненным влечением Томсена ко всему мистическому и сверхъестественному рассказы его звучали весьма гротескно для людей, у которых основным занятием в кафе были невинные сплетни и заполнение купонов спортпрогноза. Однако со временем в жизни Таралда Томсена начались перекосы. Его и еще несколько человек арестовали по подозрению в совершении развратных ритуалов с участием малолетних девочек. И с работой ему не везло — с простейшими делами не справлялся. В довершение всего заболел раком. Зная, что Томсен смертельно болен, Бьёрн Леннарт никак не мог взять в толк — что привело его на паром, который шел на Большой остров.

Фредрик спросил, не упоминалась ли в рассказах Томсена своеобразная кукла, обладающая таинственными свойствами, охотничий талисман из Гренландии? Бьерн Леннарт ответил утвердительно. Томсен часто говорил об этой кукле, при этом на губах его неизменно появлялась странная улыбка. Как будто он обладал неким знанием, недоступным другим. О родственниках Томсена Бьёрн Леннарт ничего не слышал. Правда, Таралд Томсен иногда пропадал на несколько недель, но где находился в это время, не рассказывал.

Итак, что-то укладывалось в схему, которая выстраивалась в голове Фредрика Дрюма. А что-то — нет. Он не мог уловить общей логики. Решил сделать еще пару звонков.

Сперва позвонил в клуб аквалангистов «Аква Марина», поговорил с председателем. Они работали под водой весь день накануне. Нашли сумку, подобрали фотоаппаратуру. Шприц обнаружили только с помощью металлоискателя. Фредрик назвал председателю адрес одной химической лаборатории и попросил от его имени сдать шприц туда, чтобы сделали анализ содержимого.

Потом позвонил Турбьерну Тиндердалу и довольно долго беседовал со своим компаньоном и другом.

Фредрик Дрюм перешел в наступление. Наконец-то ему стали известны некоторые составные части соуса. Вернувшись в зимний сад, он внимательно следил за тем, кто выходит и входит в гостиницу. Его интересовало одно конкретное лицо.

«Не воображай, что, приезжая в Колботн, ты приносишь только радость и благодушие. Начать с того, что ты вносишь расстройство, если не приезжаешь, а это с тобой бывает. Ну а если приехал, это еще не значит, что все в порядке. Порой из-за тебя в доме все переворачивается вверх дном».

Фредрику снова вспомнилась книга о писателе Арне Гарборге. У него было такое ощущение, что эти слова относятся и к нему: где бы он ни появился, все переворачивается вверх дном. Правда, пока что здесь царит мир и покой.

На площадку перед гостиницей одна за другой въезжали машины. Рабочий день исследователей в ущелье Рёдален закончился. Интересно было бы услышать — есть ли новые находки. Однако сейчас его больше волновал другой вопрос.

Фредрик внимательно разглядывал каждого, кто входил. Было видно, что они устали. Человек, который был нужен ему, очевидно, не участвовал сегодня в работе. Фредрик остался сидеть в зимнем саду. Заказал чашку чая. Стивен, вероятно, храпел у себя в номере после обеда.

Перед крыльцом остановилась красная машина, из которой вышла пожилая худая женщина. Наконец-то…

Он встал и встретил ее в вестибюле. Увидев Фредрика, она остановилась, наградила его отнюдь не дружелюбным взглядом и развела руками.

— Я понимаю, что вы ждете, — сказала доктор Сесилия Люнд-Хэг. — Увы, ничем не могу вас обрадовать. Вы получите эти предметы только завтра утром.

Фредрик вежливо предложил ей выпить с ним чашку чая, и она неохотно последовала за ним к столику под фиговым деревом. Как только села, обрушила на него град упреков.

— Сколько хлопот у меня из-за вас, Дрюм, из-за ваших причуд, да-да, причуд. Другие исследователи довольствовались бы фотографиями и диапозитивами, но вам непременно выкладывай сами предметы. Вам должно быть ясно, что речь идет о бесценных образцах, их нельзя просто так переслать из Тронхейма по почте. И пока они не будут переданы в хранилище для дальнейшей экспозиции, я несу за них личную ответственность. — Она поджала губы. — Сейчас я приехала со станции, образцы прибудут поездом, спецпосылкой сегодня вечером. Сплошные осложнения! В ВТУ среди людей, которым я доверяю, не нашлось ни одного, кто согласился бы привезти образцы на своей машине. Из-за ваших придирок у меня не было даже времени хоть раз самой посетить место находок в Рёдалене.

— Но, дорогая доктор Люнд-Хэг, — как можно мягче начал Фредрик, — я ведь был убежден, что с самого начала было отчетливо сказано, что мне понадобятся оригиналы.

Доктор Люнд-Хэг фыркнула.

— Отчетливо… Мне в голову не могло прийти, что вас не устроят фотографии. В жизни не встречалась с такими претензиями на исключительность, какие предъявляете вы. Я продолжаю считать, что сохранность образцов куда важнее более быстрого их толкования вами.

Фредрик внимательно рассматривал ученую даму, изливавшую на него свое раздражение. Она не скрывала, что он ей не нравится. То ли как личность, то ли как эксперт. Возможно, она страдала комплексом ответственности. Весьма характерным для пожилых исследователей и нередко тормозящим усилия молодых с их готовностью экспериментировать, искать новые пути. Но положение Фредрика освобождало его от подчинения консервативным правилам в стерильных лабораториях.

— На мой взгляд, — сказал он, — для таких подлинных образцов чрезвычайно важно соотношение патины, форм и узоров. Может быть, достаточно обойтись фотографиями. К сожалению, я этого еще не знаю. Ты сказала — завтра утром?

— Да, — ответила Сесилия Люнд-Хэг, немного остывшая за чашкой чая. — Как только на станции откроется посылочное отделение. Я лично поеду за посылкой.

— Отлично, — сказал Фредрик. — Кстати, ты сама руководила всеми десятью операциями по датировке в радиологической лаборатории?

— Да, всеми десятью, — твердо произнесла Люнд-Хэг. — Лично присутствовала на всех этапах. Возраст образцов определен со стопроцентной точностью, так что вы можете не беспокоиться.

— Что это за образцы?

— Кость и дерево. Особая болотная почва предотвратила гниение.

— Датировка тел тоже будет произведена в лаборатории ВТУ?

— Конечно. — Она гордо вскинула голову. — У нас одна из лучших в Европе лабораторий по радиоуглеродной датировке. — Люнд-Хэг встала. — Завтра утром вы получите у меня образцы. И горе вам, если не обеспечите их сохранность.

Доктор Люнд-Хэг удалилась, и Фредрик остался сидеть, размышляя. Эта ученая дама поистине страдала комплексом ответственности. Без каких-либо оснований для этого: в конечном счете эти образцы являлись достоянием археологов.

Люнд-Хэг не вписывалась в схему, которую он выстраивал. Радиолог она превосходный, это ясно. Достаточно ей только взглянуть на какой-нибудь образец, чтобы электроны сорвались со своих орбит и явились наблюдателю. Неудивительно, что работающий вместе с ней младший Хавстен ходит такой унылый.

Фредрик допил свой чай и взял курс на гостиную, куда незадолго перед тем спустился сверху профессор Хурнфельдт.

Виктор Хурнфельдт потягивал аперитив, взирая куда-то вдаль над озером Савален. Он встретил улыбкой появление Фредрика.

— Доволен сегодняшним днем? — Фредрик сел на диван рядом с профессором.

— Как сказать… Зависит от того, что ожидаешь. Ничего интересного не нашли, хотя раскопали довольно большую площадь вокруг участка, где обнаружены тела. Надеемся хотя бы найти головы. Конечно, было бы здорово убедиться, что болото напичкано стариной, но ведь мы только начали, видит Бог.

Профессор почесал щеку со следами комариных укусов.

Фредрик медленно кивнул и тоже посмотрел вдаль. Обвел взглядом контуры заливов и мысов, остановился на обветренной коряге на самом конце одного мыса.

— И все же, — произнес он, — тебе не кажется странным, что все находки сделаны там, где работал экскаватор. Вы не пробовали копать дальше по направлению канавы?

Профессор покачал головой и вопросительно посмотрел на Фредрика.

— Попробуйте завтра, — предложил Фредрик, не сводя глаз с кривых сучьев коряги.

— Тебе что-нибудь известно, Дрюм? — Профессор Хурнфельдт вдруг весь напрягся.

— Я не копался в болоте до вас, если ты это подразумеваешь, — улыбнулся Фредрик. — Просто у меня привычка такая — говорить о таинственных видениях в ожидании реальностей. Завтра получу образцы из Тронхейма, если можно положиться на слово доктора Сесилии Люнд-Хэг.

— Можно вполне, — заверил Хурнфельдт. — Если она сказала «да», не отступит. Ее ближайшие родственники — железные люди.

Он допил свой аперитив.

— Что с телами?

— Сегодня их осторожно извлекли из грунта и поместили в пластиковые мешки, из которых выкачали воздух, после чего мешки запечатали, так что тела, по сути, находятся в вакууме. В вагончике, который нам туда доставили, есть морозильник. Сохранность обеспечена.

— Что ты скажешь о состоянии тел? Если сравнить, скажем, с «человеком из Граубалле»?

— Состояние превосходное. Чертовски жаль, что мы не располагаем головами. — Профессор нервно барабанил пальцами по столу.

— Ничего, найдутся, — заверил его Фредрик. — Вы не пробовали определить, как именно головы были отделены? Скажем, ударом острого клинка или медленно, с применением несовершенных орудий?

— Интересно, что ты об этом спрашиваешь. — У профессора загорелись глаза. — Я специально занялся этим. Похоже, что головы отделяли совсем не пригодными для такого дела орудиями. Шейные позвонки попросту сломаны. Словом, ничего похожего на острые лезвия.

— И еще одна вещь, — продолжал Фредрик, — которая может облегчить мне толкование этих знаков или письмен… Вам удалось составить себе представление о физическом типе покойников, я подразумеваю строение тела, рост?

Профессор помолчал, собираясь с мыслями, потом сказал:

— Рост «человека из Граубалле» — метр шестьдесят девять. «Человека из Линдоу» — метр шестьдесят семь. Наши будут, пожалуй, повыше, Тур Мейсснер считает — метр семьдесят с лишним. Но ведь мы еще не определили пол, нижняя часть туловища облеплена коркой, для удаления понадобится особое снаряжение. Так что о строении тела говорить что-либо преждевременно.

— Остатки одежды?

Профессор покачал головой.

— Стало быть, голые, — заключил Фредрик. — Но захоронены вместе с какими-то бытовыми предметами или ритуальными принадлежностями.

Они посидели молча, глядя на озеро. Далеко на юге кто-то медленно шел на веслах на север. Рыбаки — тянут вдоль поверхности воды приманку на гольца, немногих представителей вида, еще оставшихся в Савалене, на котором, как и на многих других водоемах, сказались последствия энергетического строительства.

Наконец профессор снова заговорил, поделился с Фредриком планами дальнейших раскопок, сообщил, что независимо от того, найдут ли в этом сезоне еще что-нибудь существенное, государство экспроприирует часть ущелья Рёдален. Это важно для археологов, чтобы они могли продолжать работы, не опасаясь козней со стороны фермеров. Никто не собирается посягать на право выпаса.

Легкой пушинкой впорхнула Юлия Хурнфельдт. Мило поздоровалась с Фредриком, остановилась перед отцом.

— Ты рассказал Фредрику?

— А что я должен был рассказать? — удивился профессор.

— Господи, ты же обещал… Что я буду ассистировать ему во время расшифровки, чтобы усвоить кое-что из его методов.

Фредрик даже побледнел. Чего он меньше всего на свете желал, так это присутствия посторонних во время работы. Дешифровка требовала концентрации. Полная, абсолютная концентрация, не допускающая малейших помех, — вот условие, необходимое для попыток заставить говорить таинственные знаки. Если в помещении будет крутиться Юлия Хурнфельдт — провал обеспечен. Он будет вынужден капитулировать на второй минуте. Одеревенев, точно болотный труп, он уставился в пол, не в силах вымолвить ни слова.

— Я уверен, что Дрюм не станет возражать. — Хурнфельдт прокашлялся. — Такая смекалистая особа, как ты, поможет ему быстрее справиться с трудной задачей.

Фредрику показалось, что он говорит совершенно серьезно, без тени иронии. Поднявшись на ноги, он подошел к окну и раздавил на подоконнике давно скончавшуюся муху. После чего молча покинул гостиную, надеясь, что эта демонстрация лучше всяких слов выразила его протест.

Подали десерт — морошка со сливками. Стивен и Фредрик сидели в дальнем конце столовой. Обед явился кульминацией этого вечера, и оба не скупились на похвалу гостиничному повару, хоть тот и вряд ли мог претендовать на статуэтку, которой награждали мастеров кулинарии. Блюда были простые, вкусные, приготовленные не без изыска.

— У меня голова скоро лопнет, — пожаловался Стивен. — Сколько ни думаю, не могу разгадать твою загадку. Туринская плащаница… Никаких ассоциаций. У этой ямы там наверху — ничего общего с погребением Иисуса. Единственная параллель, которую я вижу, — в той яме есть угли и зола, и упомянутая плащаница тоже подвергалась воздействию огня. Если не ошибаюсь, она обожжена по краям.

Фредрик усмехнулся, уписывая морошку.

— Недурно, — сказал он. — Ты на верном пути. Но больше я ничего не скажу.

— На верном пути? Вот как. — Стивен приободрился.

У Фредрика было задумано предложить Стивену партию в шахматы в зимнем саду, но Стивен объявил, что сегодня вечером ему предстоит сделать несколько важных звонков в Англию. А потому Фредрик устроился на своем привычном месте под фиговым деревом и принялся без помех чертить на полях местной газеты плоды собственных размышлений.

1. Таралд Томсен был суеверен, владел куклой, которой приписывал магические свойства.

2. Таралд Томсен погиб несколько недель назад.

3. Охотник Хугар владел куклой, представляющей упрощенную копию той, что была у Томсена. Хугар был суеверен?

4. Охотник Хугар мертв, вероятно, убит.

5. Куклу Томсена украли, когда она находилась в «Кастрюльке».

6. Куклу Хугара, искалеченную, выбросили в озеро Стурбекк.

7. Фредрика Дрюма два, если не три раза пытались убить.

8. Две попытки совершены втайне, третья открыто, если считать, что Юлия Хурнфельдт к ней никак не причастна.

9. Лиллейф Хавстен мечтает превратить Рёдален в туристский центр; из этого вряд ли что получится, особенно теперь, после сделанных находок.

10. Парелиус Хегтюн видит в планах Хавстена угрозу своей гостинице, если они будут реализованы.

11. Три года назад в ущелье Рёдален бесследно исчезли три бельгийца.

12. Радиоуглеродная датировка и состояние болотных тел указывают на то, что речь идет о подлинных находках, датируемых железным веком.

13. Синдром Туринской плащаницы.

14. Упорная борьба фермеров, во главе со Сталгом Сталгсоном-старшим и его сыном, за то, чтобы ущелье Рёдален оставалось их собственностью.

15. Роль Фредрика Дрюма как эксперта кем-то подвергается сомнению, ему не дают приступить к работе.

Все эти пятнадцать пунктов он держал в уме, зная — если верно их связать между собой, ему явится логичное решение. Однако уравнениям все еще недоставало некоторых постоянных величин. Как только он найдет их, все встанет на свои места.

Фредрик зевнул, сдержал чих. Листья фигового дерева чуть колыхались каждый раз, как кто-то входил в гостиницу. С началом раскопок слух о них распространился достаточно широко, и постояльцев заметно прибавилось.

Вот Юлия Хурнфельдт порхнула вниз по лестнице в бар… Фредрик решил сегодня лечь пораньше. Если завтра утром прибудут образцы из Тронхейма, лучше встретить их, хорошенько выспавшись. Подойдя к будке телефона-автомата, он знаками показал Стивену, что идет к себе в номер. Дежурная в вестибюле сама подала ему ключ, успела уже запомнить его.

В номере царила страшная духота, и мысленно он проклял горничную, которая упорно закрывает окна. Фредрик нуждался в чистом воздухе для крепкого сна. Чистый воздух с запахом хвои. Что может быть здоровее? По пути к окну он начал снимать рубашку.

Чертовски досадно, что он не успел потолковать со старым охотником перед тем, как его прикончили. Или он не был убит? Возможность естественной смерти не исключена. Пришел в ярость оттого, что охотничий талисман оказался не в силах защитить ущелье Рёдален от вторжения посторонних, зашвырнул его, и по пути к поленнице отказало сердце. Если так, будет, во всяком случае, одной черной тучей меньше в пасмурных небесах.

Фредрик взялся за раму, намереваясь распахнуть окно до отказа. Рама была тяжелая, современного типа. Не успел он открыть окно и наполовину, как почувствовал, что рама срывается с петель и всей тяжестью падает на него. Фредрик упал на колени, повернул голову, чтобы ее не придавило к подоконнику.

И различил за спиной какой-то силуэт.

Все происходило стремительно, и Фредрик, лишенный возможности защищаться, действовал инстинктивно. Он сделал единственное, что ему оставалось, — изо всех сил лягнул стоящего за спиной человека. Попал, судя по всему, по руке и выбил из нее какой-то предмет, который закатился под кровать и разбился. Послышался стон, неизвестный прошипел «черт!», но тут же навалился на него и на оконную раму, со страшной силой прижимая его голову к подоконнику.

Фредрик отбивался, как мог, ногами, но толку от этого было мало. Неизвестный продолжал нажимать, рот Фредрика непроизвольно открылся, и у него вырвался хриплый писк. «Еще секунда, — подумал он, — и череп лопнет, как яичная скорлупа». Фредрик отчаянно извивался всем телом, но давление все возрастало и возрастало.

Казалось, сейчас глаза выскочат из орбит. Они были широко открыты, однако Фредрик видел только бешено вращающиеся красные точки. К горлу подступила желчь, по всему телу пробежала судорога, и его вырвало. Обед вместе со слизью и желудочным соком размазался кашей по подоконнику под его сплющенным лицом. От нестерпимой боли он был уже не в силах отбиваться. Сейчас расколется голова!

Внезапно он словно очутился в центре взрыва. Фредрик Дрюм услышал страшный грохот, перед глазами вспыхнуло пламя. Острая боль пронизала все тело до кончиков пальцев. Затем он провалился в черную пустоту.

Хор звучал все громче и громче. Торжественная месса, хор мальчиков, трубы, литавры, тромбоны, сопрано и альты, басы и нежные скрипки. Музыка нарастала волнами, все громче и громче, грозя разорвать барабанные перепонки.

Фредрик открыл глаза, и гул в голове смолк. Зато в висках принялась стучать адская боль. Он уставился на свое тело, не узнавая его.

Фредрик лежал в немыслимой позе — живот опирается на батарею отопления, колени касаются пола. Подбородок втиснут в щель между батареей и стеной. Он был не в силах двигаться, вообще не мог шевельнуться. Шею обрамлял венок из острейших осколков стекла, оконная рама чудовищной тяжестью сковала плечи и спину. Голова Фредрика пробила три слоя стекла, и осколки впились в кожу шеи. Но он был жив, черт возьми, Фредрик Дрюм с его бронированным черепом был жив!

Он прислушался. Тишина. Человек за его спиной, очевидно, удалился, решив, что добился своего.

Фредрик отважился пошевелить рукой. Осторожно… Каждое движение было сопряжено с риском, малейшая оплошность — и шейная артерия будет перерезана. Или уже?.. Он скосился вниз. Левая рука — красная от крови. На полу образовалась лужица. Из раны на шее в нее падали частые крупные капли.

«Много крови, очень много», — подумал он и почувствовал неописуемую слабость. Скоро вся вытечет, Фредрик! Попытался кричать — не получилось, вышли только булькающие звуки, отраженные стеной. И от движения голосовых связок стекло еще глубже вонзилось в шею. В отчаянии он сжал в кулак левую руку. Единственная часть тела, которой можно шевелить без опаски… Помощь, он нуждается в помощи, возможно скорее! Как вызвать людей? Глаза застилал серый туман, он понимал, что вот-вот вновь потеряет сознание. Навсегда.

Поводил рукой по полу. Нащупал крупный осколок стекла. Что дальше? Он чуть не выпустил осколок, но тут его осенила безумная идея.

Батарея!

Он постучал стеклом по батарее. Получился громкий, гулкий звук. Фредрик знал: звук этот будет слышен во всех помещениях гостиницы, где есть батареи. Они связаны трубами между собой.

Он начал стучать в определенном ритме, быстро и четко. Три коротких сигнала, три длинных, опять три коротких — SOS. Повторил несколько раз. После паузы — два удара, пауза, удар, пауза, четыре удара. Номер двести четырнадцать. Кто-нибудь должен услышать и сообразить!

Он стучал и стучал, повторяя SOS и номер. Слабость росла, рука еле двигалась, пальцы то и дело выпускали осколок. Туман перед глазами сгущался, в голове снова родился гул. Три коротких, три длинных…

Все. Больше нет сил. Осколок остался лежать на полу, Фредрик погрузился в душный красный туман. Скрипки, литавры, тромбоны. И торжественная месса, десятки тысяч голосов.

Все бело, острый запах. Фредрик Дрюм лежал, направив в пустоту широко открытые глаза.

Где-то тикали часы.

Он трижды моргнул и ощутил, что на подходе чих. Он чихнул — стало быть, он существовал.

Попробовал ощутить свое тело. Пошевелил пальцами ног. Сжал кулаки. Сделал глубокий вдох. Все действовало нормально, никаких болей. Он чувствовал приятную расслабленность, но дико хотелось пить. Что-то плотно облегало шею. Повязка.

Вот оно что — он в больнице.

Белый потолок, белые стены. Он лежал на какой-то замысловатой кровати с кучей рычагов в изножье. Сверкающий никель и черный пластик. Рядом с кроватью возвышался устрашающий штатив. На нем висели резиновые трубки, измерительные приборы и пластиковая бутылка, до половины наполненная кровью. Фредрик с удовлетворением отметил, что ни одна часть его тела не подключена к каким-либо аппаратам. Он чувствовал себя до бесстыдства здоровым, если не считать легкий шум в голове и нестерпимую жажду. На тумбочке возле кровати — ничего похожего на стакан.

Стрелки на часах над дверью показывали без четверти три.

Он попытался вспомнить… Когда он входил в свой номер в гостинице, было что-нибудь около одиннадцати. Стало быть, со времени кошмара прошло не больше четырех часов. Фредрик помнил, что какой-то мерзавец придавил его голову упавшим окном и что из каких-то ран текла кровь. Что же все-таки произошло? И кто нашел его и доставил сюда?

Он приподнялся на локте. Повернул голову, ощутил жжение и удары пульса ниже подбородка справа, где повязка была особенно толстой. С головой вроде все в порядке. Правда, есть чувствительные точки, и над левым виском намек на шишку. Крепкая башка. Видит Бог, крепкая!

Он увидел на стене звонок и нажал кнопку. Над дверью загорелась красная лампочка.

Через минуту-другую он услышал шаркающие шаги в коридоре. Дверь отворилась, и показалась пухлая медицинская сестра в очках. Она не улыбалась.

— В чем дело? — осведомилась она, стоя в двух метрах от его кровати, чудо технической мысли.

— Как насчет воды, — прохрипел Фредрик. Прокашлялся и повторил: — Как насчет воды — желательно горный ручей.

Сестра повернулась и исчезла. Прошло немало времени, прежде чем она появилась снова. Держа в руке стакан. На четверть наполненный водой. Фредрик укоризненно посмотрел на нее и вылакал воду. Смерил взглядом ее тройной подбородок.

— Ничего не поделаешь, — сказал он, — если есть проблемы, сам схожу за водой. Я не калека.

— Тебе нельзя вставать, — строго возразила сестра. — Ты потерял много крови. Я принесу воды.

— Полный графин! — крикнул он ей вдогонку.

Получив наконец графин, он выпил шесть стаканов. После чего попросил сестру рассказать, где он находится и что произошло.

Он находился в больнице километрах в двадцати от озера Савален. (В окрестностях поселка с уродливой архитектурой, сообразил Фредрик.) Его привезли на легковой машине, сопровождали трое — двое мужчин и одна женщина. Они уехали обратно после того, как врач заверил их, что жизнь пациента вне опасности. Они сказали, что утром приедут снова. Серьезных повреждений нет, только глубокий порез на шее, что и вызвало потерю крови. Ему наложили семь швов и влили литр крови. Теперь он нуждается в отдыхе. Дежурный врач предупредил, что ему следует полежать в больнице дня два, чтобы прийти в норму после шока, неизменно сопутствующего большой потере крови. У него нет никаких причин для беспокойства, и воды можно пить сколько угодно.

Поведав все это смиренно и медленно, сестра вышла.

Вот так. Семь швов. Хорошенькая метина. Шок? Фредрик не ощущал ничего похожего на шок. Видимо, подразумевалось соматическое состояние организма, все мышцы не в норме. Откинувшись на подушку, он нащупал сбоку на кровати разные рычаги. Не смог удержаться — потянул один из них. Послышалось тихое жужжание, изножье стало подниматься, а изголовье быстро опустилось. Его накрыла с головой перина, и он принялся лихорадочно маневрировать рычагом, пока не восстановил первоначальное положение кровати.

Улегся поудобнее, закрыл глаза, ощущая приятную усталость. И скоро погрузился в глубокий сон.

Его разбудили рано, измерили температуру, помогли умыться. После завтрака пришел врач. Он настаивал на том, что Фредрику необходимо полежать в постели дня два, и Фредрик не стал возражать. Слабость не покидала его, а постельный режим только способствовал интенсивным размышлениям. Во всяком случае, здесь ему ничто не угрожало.

Вскоре после того, как удалился врач, в дверь постучали и вошли два человека с озабоченными бледными лицами: Стивен Прэтт и хозяин гостиницы Парелиус Хегтюн. Фредрик невольно улыбнулся — по их виду можно было подумать, что они приготовились увидеть в палате самого князя тьмы.

— Ничего не понимаю, — пробормотал Хегтюн, — мои окна всегда были в полном порядке. Ты, кажется, здорово порезался, но ничего опасного, говорят врачи.

Косящие глаза упорно не слушались его.

Стивен потрепал друга по плечу и по просьбе Фредрика рассказал, каким образом тот очутился в больнице. Молодой врач Тур Мейсснер из Тромсё уже засыпал, когда услышал стук, отдававшийся в батарее. Сразу разобрал сигнал SOS, но сперва принял это за чью-то шутку. Когда же сигналы стали звучать слабее и с перебоями, решил все-таки одеться и проверить, в чем дело. Подойдя к двери номера Фредрика, уловил какие-то булькающие звуки. Постучал, никто не отозвался. Дверь была заперта. Он сбежал вниз в вестибюль и вернулся вместе с дежурным, у которого был запасной ключ. Они увидели Фредрика с надетой на голову оконной рамой, на полу растекалась кровь. Тотчас вызвали еще несколько человек, освободили голову Фредрика, и Тур Мейсснер остановил кровотечение. После чего поспешили доставить его в больницу.

— Мой номер был заперт? — спросил Фредрик.

Стивен кивнул.

— Ключ был вставлен в замок изнутри, видно, ты запер дверь, перед тем как ложиться. Эти окна явно опасны для жизни!

— Ничего не понимаю, — опять сказал Хегтюн, качая головой. — Я проверил раму — похоже, что петли сорвались, я подобрал четыре толстенных винта. Ты сам ничего там не крутил?

— С какой стати, — рассмеялся Фредрик. — Износ виноват. Эти окна довольно тяжелые. Меня сбило с ног, я опомнился, уже когда голову прижало к подоконнику и из шеи струилась кровь.

Хегтюн наконец привел глаза в норму: по лицу его было видно, что он испуган и искренне огорчен. Предложил Фредрику жить в гостинице бесплатно, заверил, что лично проверит все окна в номерах. Стивен принялся расписывать, какие походы ждут рыболовов, когда Фредрик через два дня выйдет из больницы и сможет лихо маневрировать спиннингом. Они поболтали о том о сем, и Стивен пообещал, что навестит Фредрика ближе к вечеру. Дескать, Хегтюн советует посетить старый горняцкий город Рёрус. Юлия Хурнфельдт составит компанию; кстати, она просила передать Фредрику привет и наилучшие пожелания. Перед уходом Стивен наклонился над кроватью и сказал на ухо Фредрику:

— Мне пришли в голову кое-какие нехорошие мысли. Не нравится мне все это. Туринская плащаница. Родились ассоциации, которых я предпочел бы избежать. После поговорим.

Фредрик неприметно кивнул.

Простившись с посетителями, он задумался, пытаясь возможно полнее восстановить в памяти драматические минуты перед тем, как потерял сознание. Кто-то проник в его номер. Либо с ключом, либо с отмычкой. Он заметил подкравшуюся сзади фигуру. Попытался брыкнуть ее. Попал в руку, из которой что-то выпало. После этого неизвестный сделал попытку убить его, нажимая сверху на раму. Стекло разбилось. Фредрик потерял сознание, и неизвестный решил, что добился своего. После чего выпрыгнул в окно; второй этаж располагался невысоко над землей. Никто его не заметил.

Силуэт…

Фредрик не был уверен, но вроде бы какие-то детали запечатлелись в памяти. Что-то знакомое в голосе, который прошипел «черт» у него за спиной. И все-таки тут явно что-то не укладывалось в его построениях.

В разгар размышлений в дверь опять постучались. И как же он удивился, когда в палату вошла решительная дама, доктор Сесилия Люнд-Хэг. В руках у нее был большой сверток и — надо же! — букет красных гвоздик.

— Незадачливому зануде, — с легкой улыбкой бросила она цветы на перину к его ногам. — Думаю, у сестер найдется ваза.

Фредрик до того растрогался, что с трудом выговорил «спасибо». Но тут внимание его привлек сверток, который Люнд-Хэг осторожно положила на тумбочку рядом с кроватью.

— Вот так, — произнесла она, — теперь вам скука не грозит. Как только вы развернете сверток и убедитесь, что содержимое в порядке, я поспешу отсюда в Рёдален. Пришла моя очередь посмотреть на эти обезглавленные древности.

Фредрик сел, схватил сверток. Содержимое было основательно упаковано, так что он не сразу до него добрался. Наконец появилась серая пластиковая коробка, и он осторожно открыл ее. Внутри, обернутые ватой, лежали три диковинных предмета. Большая прямоугольная коричневая пластина из кости длиной около двадцати сантиметров, шириной — десять. Длинные края были зазубрены; на одной стороне пластины он различил какие-то знаки и узоры. Далее — нечто вроде топорика на деревянном топорище, сильно потертого, но и тут проступали узоры и знаки. Третий предмет — деревянная чашечка, чуть побольше яичной рюмки, с резным узором по краю. Все образцы явно благополучно перенесли пребывание в болоте, и древность их не вызывала сомнения.

Доктор Сесилия Люнд-Хэг облегченно кивнула: слава Богу, драгоценные образцы невредимыми дошли до адресата. Она строго посмотрела на Фредрика.

— Теперь мы оба удовлетворены. Когда закончите исследование, передайте это сокровище профессору Хурнфельдту. Вам ведь ясно, что на перине перед вами лежит настоящее сокровище?

Фредрик заверил ее, что все понимает. Глаза его были прикованы к пластине с аккуратными рядами знаков. Сердце билось учащенно — вот это вызов! Справится? Какое послание содержится на этом красивом изделии? Какая культура создала его? Он еще раз поблагодарил Сесилию Люнд-Хэг за хлопоты и цветы, и она покинула палату.

Фредрик взял чашечку, стал внимательно рассматривать. Явно вырезана из корня. На шероховатой поверхности четко проступали волокна древесины. Один бок был слегка поврежден, но чашечка надежно стояла на тумбочке. Было видно, что снизу недавно отделили крохотную щепочку — очевидно, для датировки. Древесина в этом месте была такая же темная, как по всей поверхности, стало быть, вещица и впрямь древняя. Вдоль края чашечки — резной узор, нехитрый зигзаг и точки. Универсальный для разных эпох, трудно привязать к какой-нибудь одной культуре.

Топорик выглядел необычно: кусок кости с зазубренным лезвием, насажанный на потертое деревянное топорище. Вряд ли им что-нибудь рубили; скорее, он предназначался для украшения или для религиозного ритуала. На топорище тоже было видно — где взяты пробы для датировки. На обухе — что-то вроде письмен и узоров, которые ничего не говорили Фредрику.

Третий предмет показался ему самым интересным. В несколько рядов выстроились знаки, несомненно напоминающие письмена. Кроме того, расположенные в определенном порядке ямки, точки и круги. Две вещи были Фредрику сразу же ясны — это не руны и не символы, схожие с сааскими и северосибирскими орнаментами. Вообще образец производил впечатление подлинного изделия. Материал — часть тазовой кости крупного животного, возможно, лося.

«Да уж, Фредрик Дрюм, — сказал он себе, — придется тебе крепко поломать голову». Он вдруг даже обрадовался, что находится в больнице — здесь ему не помешает никакая Юлия Хурнфельдт. Можно спокойненько заниматься делом.

Он вызвал звонком санитара и спросил, нельзя ли получить ручку и бумагу. Вскоре просьба его была выполнена. Недоставало справочников и других пособий, которые лежали в гостинице «Савален». Придется пока обойтись без них…

Когда принесли обед, вся кровать была усеяна исписанными листками. Фредрик ел, не чувствуя вкуса пищи. Он весь пребывал в мире символов, где рождались диковинные видения и чужестранные мысли. Он конструировал сочетания, творил логические построения, тут же отвергая их или откладывая про запас. Строил ассоциативные мосты к различным культурам прошлого, сопоставлял сходные образы, примерял основные синтаксические правила. Что-то отсортировывал, что-то выстраивал особыми рядами, бормотал себе под нос, в одно и то же время сосредоточенный и отрешенный.

Эти круги — в них что-то знакомое… За них следует зацепиться, может вдруг проявиться некое лицо. Какое?..

Напряженно работая, внезапно он остановился, держа ручку во рту и глядя в пространство. Долго, очень долго сидел так. Перед ним лежал лист бумаги с последними записями. Разрисованный круглыми символами из различных древних языков. Вдруг Фредрик яростно выругался, схватил новый лист и принялся лихорадочно писать.

Наконец успокоился и внимательно рассмотрел получившееся. Никакого сомнения. Круги обрели лицо. Лицо, которое скалилось ему с ненавистью во взгляде.

Вновь нахлынула слабость, в глазах зарябило, и он откинулся на подушку. Внезапно ему открылась страшная истина, он узрел логические связи. Фредрик был замешан в дьявольской игре, в которой ему была отведена главная роль. В ярости схватил он костяную пластину и изо всех сил метнул ее в стену. Она разбилась на множество осколков, они рассыпались по полу, словно остатки собачьей трапезы.

Он отбросил перину. Сел, свесив ноги с кровати. Не задерживаться здесь ни секунды больше! Обнажить черные, неслыханные замыслы. До этой минуты он не верил, что такое возможно.

Фредрик осторожно ступил на пол. Ноги держали его, только голова малость кружилась. Он подошел к шкафу, нашел свою одежду. Рубашка и брюки были в пятнах крови — ничего! Собрав осколки кости, он положил их в коробку вместе с целыми образцами и своими записями. Постоял перед зеркалом, проверяя твердость своего взгляда. Порядок. Бинты на шее терли кожу, но он не стал их снимать. Стремительно вышел из палаты.

Никто не пытался его остановить. Выйдя из больницы, он растерянно огляделся. В какой стороне центр поселка? Пошел наугад, миновал какое-то школьное здание. Все правильно — вон впереди над остальными домами-ящиками возвышается ржаво-красная ратуша.

Такси, надо найти такси.

Справляясь у прохожих, которые неодобрительно созерцали его окровавленную одежду и повязку на шее, он добрался до железнодорожной станции. И с облегчением увидел два свободных такси.

У коренастого тучного водителя явно что-то было не в порядке с тазобедренным суставом, но это никак не отражалось на его настроении, он весело напевал, выезжая на шоссе, ведущее к озеру Савален. Фредрика распирало непреодолимое желание говорить.

— Ветровое стекло, — затараторил он, — камни из-под колес чужой машины разбили мое ветровое стекло, и как же мне досталось! Кровь хлестала, семь швов наложили, сам видишь мою одежду. Много машин здесь на дорогах?

Водитель отвечал не без юмора.

— Слышали мы, в ущелье Рёдален чуму раскопали. Запах аж в поселке слышно. Небось теперь туда люди зачастят.

— Ты так думаешь? — заинтересовался Фредрик. — Это зачем же?

— Сам знаешь, когда государство экспроприирует, сразу колеса начинают вертеться. До сей поры фермеры ни за что не желали пускать людей в это красивое ущелье. Сам-то я там не бывал, какой из меня ходок, но от других слышал — там красота редкостная.

— Что верно, то верно — редкостная, — согласился Фредрик.

Ему вдруг явилась одна деталь, о которой он прежде не думал. Если дело так обстоит, последний кусочек мозаики ляжет на место. Возможно, у хранителя Гриндена он получит конечный ответ. Хоть бы Гринден сейчас находился в гостинице…

Свою «тойоту» он не увидел. Ну да — Стивен и Юлия поехали в Рёрус на экскурсию. Фредрик рассчитался с водителем, поблагодарил за приятную компанию.

В вестибюле ему сказали, что хранитель Матиас Гринден здесь, в гостинице. Парелиус Хегтюн побелел, увидев Фредрика в окровавленной одежде, с бинтами на шее.

— Выписали, — приветливо сообщил Фредрик.

— Ничего подобного. — Хегтюн тщетно силился сфокусировать взгляд. — Только что звонили из больницы. Ты сбежал.

— Ага. — Фредрику было на редкость весело. — Сам себя выписал. Бумаги здесь.

Он указал на коробку, зажатую под мышкой, получил ключ в другой номер, а также в старый, чтобы перенести вещи, и живо поднялся по лестнице.

Новый номер помещался напротив старого. Он отпер дверь двести четвертого и увидел, что рама стоит на полу, прислоненная к батарее. Осколки стекла были убраны, но ковер под окном украшало большое жуткое коричневатое пятно. Его кровь. У Фредрика Дрюма пробежали мурашки по спине.

Он постоял несколько секунд, размышляя. Потом опустился на колени и заглянул под кровать. Точно. Вон он лежит. Разбитый шприц со сломанной иглой. Обычного типа. Видно, этот мерзавец израсходовал свои специальные конструкции… Фредрик осторожно собрал осколки. Отыскал полиэтиленовый мешочек с другим шприцем и положил их туда. Три шприца, теперь у него их три — включая тот, что находится в лаборатории в Осло. Этак скоро можно открывать оптовую торговлю.

Перенести вещи в другой номер было несложно. Управившись с этим делом, он снял повязку. Рана хорошо заживала, и он залепил ее пластырем. После чего стал под душ.

Фредрик схватил конец невидимой лесы и тихонько дернул. Фигура пошевелила головой и одной рукой. Как живая! Одновременно он не сводил глаз с силуэтов между березами. Один шел впереди, вот-вот выйдет из березняка. Остановился у корявого ствола, глядя на фигуру на болоте. Фредрик продолжал дергать лесу, с трудом удерживаясь от смеха. Чем это «Фредрик Дрюм» занят там?

Несколько минут все оставалось по-прежнему. Фредрик не понимал: почему они мешкают? Такой случай представился — осталось только прицелиться духовой трубкой, заряженной смертоносным шприцем! С такого расстояния промахнуться нельзя.

Внезапно первый человек вышел из березняка и закричал, размахивая руками:

— Да поразит твою душу и после смерти темный луч Барека, Фредрик Дрюм!

Фредрик сильно дернул лесу; такого хода он не предусмотрел. Видно, у них не осталось больше ядовитых шприцев, и они сделали ставку на превосходство в физической силе! Он лихорадочно соображал. Ну конечно! В гостинице они не пользовались духовой трубкой, как же он упустил это из виду! Огнестрельным оружием они не располагали; во всяком случае, не решались к нему прибегнуть.

Дальше все происходило очень быстро. С диким воплем первый ринулся через болото к муляжу, второй упал на колени в березняке, и Фредрик дернул за лесу с такой силой, что муляж упал. Оторопев, Фредрик поднялся на ноги, и глазам его предстало неизбежное: Эдвард Хавстен провалился в илистое окно и застрял там по пояс, отчаянно крича:

— Юма, Вану и Халин — помогите, тону!

Фредрик зашагал к злосчастному мерзавцу, не забывая при этом следить за его спутником; тот по-прежнему стоял на коленях между березами, и оттуда доносилось его рыдание. Безумный спектакль! Абсурдная драма! Сына засасывает болото, а отец даже не пытается прийти на помощь! А впрочем, сказал себе Фредрик, иначе и быть не могло, такова извращенная логика гротескной игры, в которую он оказался замешанным.

Фредрик осторожно ступал по кочкам, обходя опасные места. В пяти метрах от молодого радиолога остановился и крикнул:

— Не дергайся, черт бы тебя побрал! Не то в несколько минут утонешь. Лежи спокойно, понял, тогда не будет так засасывать!

При виде Фредрика Эдвард Хавстен отчаянно замахал руками и закатил глаза от страха. Он погрузился уже до подмышек, еще немного — и пропадет.

«Пусть погружается к своим нечистым духам», — подумал Фредрик. И тут же одернул себя. Подойдя к муляжу, выдернул из него шесты и бросил два Хавстену, который поспешил ухватиться за них. Третий шест, длиной около полутора метров, он оставил себе. Насколько близко можно подойти к этому гаду? Он провалился чуть ли не в самом опасном месте. Да, нелегкая задача… И Фредрик без особой охоты приступил к ее решению. Все время посматривая на березняк — вдруг папаша затеет какую-нибудь каверзу.

Фредрик лег животом на мокрый ил. Ощутил приятное тепло. Осторожно, метр за метром пополз вперед, проверяя надежность опоры. Местами торф опасно пружинил, и болото глубоко вздыхало под ним.

Хавстен послушно притих и вроде бы перестал погружаться. Обе руки были свободны, глаза испуганно таращились. Фредрик слышал, как он постанывает, бормоча какие-то диковинные имена и фразы.

Все, дальше ползти нельзя. Чтобы вытаскивать из окна Хавстена, нужна более или менее надежная опора. Он протянул Хавстену свой шест, и тот как раз достал до него одной рукой. Начался безумный поединок — кто кого перетянет… Фредрик почувствовал, что скользит вперед, вместо того чтобы вытаскивать из болота Хавстена.

— Остановись, черт возьми! Прекрати, слышишь! Не то отпущу, и оставайся там. Слушай меня! Ложись на живот, постарайся принять горизонтальное положение. Ничего, если в рот набьется несколько килограммов ила. Хочешь выбраться наверх — не думай о сопутствующих неприятностях!

У Фредрика самого был полон рот ила, и он громко чихнул раз-другой. Отполз назад на несколько сантиметров, вбил носок сапога в крепкую кочку. И медленно потянул изо всех сил. Налегая на торф животом, радиолог постепенно выбирался из окна, болото отпускало его с противным чавканьем. И вот уже Эдвард Хавстен ползет к Фредрику, перебирая всеми четырьмя конечностями; этакая перемазанная бурым илом здоровенная рептилия.

Фредрик отполз назад и поднялся на ноги, плюясь и откашливаясь. Стер с одежды руками самые большие комья грязи. Из березняка по-прежнему доносились сдавленные рыдания. Фредрик скосился на чудовище, которое приближалось к нему на четвереньках. Внезапно невообразимым мощным броском Эдвард Хавстен метнулся вперед и сбил Фредрика с ног. Прижатый всей тяжестью противника к торфу, он с трудом повернулся на бок. Лицо его было вымазано илом, и он проклинал себя за то, что не оставил Хавстена тонуть в болоте. Поединок продолжался…

Фредрик уперся коленом в пах радиолога и нажал изо всех сил. Хавстен взвизгнул, точно его хлестнули плеткой, и Фредрик отполз в сторону по скользкому илу. Тут же получил сильнейший удар по скуле, отчего голова запрокинулась и на шее что-то лопнуло. Швы, смутно сообразил он, отбиваясь ногой. Его пинок пришелся по ноге Хавстена пониже коленной чашечки, и радиолог сжался в комок. Пользуясь короткой передышкой, Фредрик пощупал свою шею. Пластырь отстал, кровь стекала на грудь, в глазах рябило. Он выругался так, что по склонам прокатилось эхо, и только приготовился дать отпор новому выпаду Эдварда Хавстена, как услышал чьи-то голоса около вагончика. Оттуда к болоту бежали люди.

Хавстен замер, растерянно озираясь. Если он хоть что-то еще соображает, должен понимать, на чьей стороне перевес, подумал Фредрик. И сел на торф; ноги отказывались его держать.

Словно в тумане он увидел, как Эдвард Хавстен подпрыгнул, издал дикий крик, прокатившийся по всему ущелью, и сиганул прямо в самое широкое окно. Несколько секунд оттуда доносился шум и плеск, потом болото с глубоким вздохом сомкнулось. Тишина… Эдвард Хавстен исчез…

Он лежал на скамье в вагончике. Тур Мейсснер очистил рану на шее, наложил повязку. Рядом стояли Стивен Прэтт, Юлия Хурнфельдт, студенты Грепстад и Фернер, Сесилия Люнд-Хэг. Все бледные, серьезные, молчаливые. Когда Мейсснер выполнил свою задачу, Фредрик сел, осторожно улыбнулся и спросил:

— Случайно здесь не найдется бутылки красного вина? Хотелось бы нейтрализовать ил, которого я наглотался.

— Черт возьми, Юлия, — подтолкнул ее Стивен. — Как мы могли забыть — волшебное тонизирующее средство Фредрика Дрюма!

Все облегченно рассмеялись, потом разом заговорили, перебивая друг друга. Град вопросов обрушился на Фредрика, но он приподнял руки и покачал головой.

— Позже, — сказал он, — не сейчас. История слишком сложная, чтобы излагать ее здесь. Подождите, пока мы не вернемся вниз, в гостиницу.

Внезапно он что-то вспомнил и вскочил на ноги.

— Где папаша? Куда подевался Лиллейф Хавстен?

Но никто не видел Хавстена-старшего. Фредрик выбежал из вагончика, остальные последовали за ним. Вот и березняк. На земле среди деревьев лежала скорченная фигура, она дергалась, будто в судорогах, издавая жалобные звуки. Фредрик толкнул ее носком сапога.

— Вставай, Хавстен! — скомандовал он.

— Мириа, Юма и Халин, пощадите! — всхлипнул Хавстен-старший. — Я же все-е время во-озражал, з-за-знал, что ни-ичего не выйдет. Отправьте меня домой к Ми-мириа, Юма и Ха-алин!

Он явно не собирался вставать.

Тур Мейсснер и Юн Фернер нагнулись и подняли его. Хавстен мешком повис у них на руках, искаженное лицо его было расписано грязными разводами, ноги не держали. Когда его отпустили, он опять осел на землю, словно лишенный хребта.

— Черт! — выругался Юн Фернер. — Придется нести его на руках к машинам.

— Есть лучшая идея, — пробурчал Фредрик. — Вагончик надежно запирается, верно? Оставим его там до утра, пусть полиция забирает. Ему полезно провести ночь в обществе двух обезглавленных тел. На мой взгляд, лучшей кары не придумать для этого суеверного мерзавца.

Его предложение было одобрено, но тут Хавстен сразу ожил. Поднялся на ноги, прижал ладони к лицу.

— Н-н-нет! Я п-пойду. Слышите, п-пойду с вами. Только не оставляйте м-меня вместе с бель-бельгийцами! — Он зарыдал.

— Черт подери, ну и ну! — тихо сказал Тур Мейсснер, обращаясь к Фредрику; тот кивнул.

— Да уж, куда там, — произнесла Сесилия Люнд-Хэг.

Видя, что Фредрик с трудом стоит на ногах, Стивен взял его под руку. Юлия поспешила поддержать Фредрика с другой стороны.

— Спасибо, — прохрипел он.

Только вся компания тронулась с места, как Фредрик заметил что-то желтое на кочке поблизости. Остановился, глядя с удивлением: кукла, та самая, которую он подобрал на поверхности Ослофьорда. Освободился от руки Юлии, нагнулся, подобрал куклу и сунул ее за пазуху.

— Барек, — пробормотал Фредрик, снова беря Юлию под руку.

Теперь можно было спускаться к машинам.

— Бареку, — произнес Фредрик, сажая куклу в центре стола, — столько же лет, сколько самой эскимосской культуре. Веками он служил охотничьим талисманом, и ему приписывали магические свойства. Как известно, суеверие способно придавать силы человеку, а кукла сама по себе ничем не примечательнее любых других кукол.

Они сидели вокруг стола под фиговым деревом в зимнем саду. Стивен, Тоб, Юлия и Фредрик. Ученая братия разъехалась два дня назад. В гостинице «Савален» вновь воцарился покой. Тоб приехал из Осло на выходные дни, горя любопытством; Юлия задержалась в отеле, на радость Стивену.

В этот вечер под фиговым деревом собралась веселая компания. Хозяин гостиницы Парелиус Хегтюн потчевал их самым лучшим вином, радуясь тому, что оба глаза его прочно заняли нормальное положение. Кончился стресс, разрядилось нервное напряжение, вызванное тем, что этот Лиллейф Хавстен не давал ему покоя со своими дикими проектами и мрачными пророчествами. Хегтюн не сомневался, что именно Хавстен был виновником его страданий.

— Когда я впервые увидел куклу, — продолжал Фредрик, — меня поразило ее сходство с маленькой мумией, найденной в Гренландии в семидесятых годах. Однако выяснилось, что в этом нет ничего удивительного. У меня был долгий интересный телефонный разговор с директором Гренландского краеведческого музея, господином Пребеном Епсеном. Он рассказал, что захоронение, где обнаружили мумию, много раз вскрывалось самими эскимосами. Ее облик явно напоминал Барека, как назывался охотничий талисман, и охотники, изготовляя новые куклы, невольно копировали мумию. Возможно, изображение детского лица усилило магическое действие талисмана. Во всяком случае, сходство не вызывает сомнения. Епсену довелось встречать куклы, чей возраст исчислялся минимум тремя веками, и все они были похожи на маленькую мумию.

— Но Фредрик, — перебила его Юлия, — как они ухитряются придать кукле такой вид? Она выглядит как самая настоящая мумия, вот только размеры…

Она осторожно потрогала куклу пальцем.

— Эскимосы — мастера на все руки. — Фредрик посерьезнел. — И что касается способов консервирования, включая копчение… — Он сделал паузу, прокашлялся. — В общем, Епсен рассказал, что в прошлом такие куклы делали из костей различных животных и глины. Заготовку помещали в тюлений пузырь и несколько дней подвергали холодному копчению. Она высыхала, приобретала нужную прочность, после чего на нее надевали кожаную одежду, точно такую, какую носили сами эскимосы. Результат перед вами.

Все посмотрели с восхищением на куклу, которая сидела, опираясь спиной на бутылку вина «Шато ля Лагун», 1982.

— А свирепый тигриный взгляд Барека? — поинтересовался Тоб.

— Гренландский нууммитт. Редкий полудрагоценный камень. Отполированный так и сверкает, — пояснил Фредрик.

— Давай, продолжай, — нетерпеливо произнес Тоб, протирая очки.

— Этот вот Барек… — сказал Фредрик. — Как вы поняли, Барек — имя всех кукол этого рода, так вот, этот Барек, вероятно, принадлежал охотнику Хугару. Я говорю «вероятно», потому что стопроцентной уверенности быть не может, но все говорит за то, что куклу привез с собой из Гренландии Хугар. Показания Лиллейфа Хавстена как будто подтверждают такую версию. Хугар больше сорока лет занимался в Гренландии охотой и зверобойным промыслом. Охотился либо один, либо вместе с инуиттами, эскимосами. За столько лет он, конечно, впитал немало от культуры и мистики этого арктического края. Неудивительно, если со временем тоже стал верить в волшебные свойства талисмана.

В зимнем саду, весело насвистывая, с подносом в руках появился Парелиус Хегтюн. Поднос был уставлен закусками и четырьмя стаканчиками водки.

— Я угощаю, — сообщил он, садясь на свободный стул.

— Охотник Хугар, понятное дело, был суеверен, — продолжал Фредрик. — Однако затем здесь стали появляться люди не просто суеверные, а буквально одержимые верой в разные культы и черную магию. Скажи, Хегтюн, когда впервые в твоей гостинице остановился Таралд Томсен?

— Судя по книгам учета постояльцев, примерно через месяц после приезда Лиллейфа Хавстена — стало быть, почти четыре года назад.

— Точно, — сказал Фредрик. — Это совпадает с датами на квитанциях, где отмечена уплата дорожной пошлины за въезд в ущелье Рёдален. Тоб сумел установить номера машин, на которых Таралд Томсен ездил последние четыре года. Среди них был мощный джип с приводом на четыре колеса, позволяющий перевозить крупный груз по пересеченной местности, к этому я еще вернусь позже. А пока важно заметить следующее: уже тогда, четыре года назад, Таралд Томсен знал, что страдает неизлечимым заболеванием, у него обнаружили рак. Это отчасти объясняет отсутствие нормальных человеческих чувств и увлечение всяческой мистикой.

Фредрик остановился, наполнил свой бокал вином.

— Когда я в первый раз наведался в хижину Хугара, он смотрел на меня с опаской и подозрением, но без враждебности. Пока я не заговорил о кукле. Тут он вспылил и выставил меня за дверь, крича, что я преступник! Уже тогда у меня мелькнула догадка: кто-то до меня интересовался куклой, недаром она затем была украдена или силой отнята у старого охотника. Бедняга Хугар, он верил в Барека, считал его охотничьим талисманом. Расстроенный утратой, попытался сделать новую куклу. Копия была хуже оригинала, но он носил ее на себе до самой смерти, когда куклу сорвали с его груди, сломали и бросили в озеро Стурбекк. Спрашивается, кто украл у Хугара эту куклу? — Фредрик кивком указал на талисман, сидящий на столике. — Несомненно, человек, который побывал в Гренландии, знал о ее мистических свойствах и сам был в плену суеверий. Другими словами — Таралд Томсен. Во всяком случае, нам известно, что впервые Лиллейфу Хавстену было рассказано о ней почти четыре года назад, об этом сам Хавстен сообщил на допросе. Томсен верил, что волшебная сила куклы поможет ему одолеть смертельный недуг. Но этого мало, ей отводилась роль талисмана, призванного помочь выполнению безумного плана, рожденного циничными, помраченными умами.

Аудитория слушала Фредрика с растущим волнением. Для Тоба большая часть того, что он говорил, была нова: но и Юлия, и Парелиус не знали всех деталей трагедии, разыгравшейся в ущелье Рёдален. Один Стивен был полностью в курсе дела, но он не знал норвежского языка, а потому спокойно наблюдал реакцию других, наслаждаясь норвежской водкой и копченостями.

— Теперь мы должны вернуться на несколько лет назад, — продолжал Фредрик. — Мы находимся в Гоксюнде. Три супружеские пары в поисках отдушины в скучном бесцветном мире учреждают маленький невинный оккультистский клуб. Собираются два раза в неделю, обсуждают таинственные явления и древние суеверия. Предмет бесед самый разнообразный — от ведьм до загадок современной физики. Постепенно клуб этот превратился в нечто вроде тайного братства, с таинственными бдениями и мудреными ритуалами. По-прежнему вполне невинными. Пока в клубе не появился новый член — Таралд Томсен. Он приехал из Гренландии, был весь напичкан историями о мифах инуиттской культуры. Обладая талантом внушения и задатками лидера, он способствовал тому, что относительно невинное братство мало-помалу превратилось в шайку фанатиков. Одна пара посчитала, что дело зашло слишком далеко, и вышла из клуба. Остались две пары — Лиллейф Хавстен с женой Эрной и супруги Сёнбак. Последние играли пассивную роль, но вполне прониклись верой в новых «богов» и «таинственные силы», которые стали знаменем клуба. Остался в клубе, естественно, и Таралд Томсен. Постепенно туда был втянут сын Хавстена, Эдвард, с его склонным к мрачным размышлениям, молодым еще сознанием. Если не считать, что Томсен оказался замешанным в сомнительных похождениях с несовершеннолетними девочками и был взят на заметку полицией, в занятиях братства не отмечалось ничего криминального, если верить показаниям Эрны Хавстен. Но тут произошла катастрофа — Лиллейф Хавстен разорился.

— Иначе и быть не могло, — презрительно фыркнул Парелиус Хегтюн. — Он совсем запустил дела в ресторане. Жил в вымышленном мире, где заправляли могучие силы и таинственные боги. Знай я о его помешательстве, ни за что не пригласил бы пожить в моей гостинице. Если бы вы знали, как он доставал меня своими болезненными измышлениями. Дескать, моя гостиница ничто перед тем, что он здесь учредит.

— Вот именно, — подхватил Фредрик. — После банкротства отец и сын Хавстены совсем замкнулись в себе. И когда жене надоел весь этот вздор и она подала на развод, Хавстен поклялся, что она еще пожалеет — дескать, он станет могущественным человеком, наживет кучу денег, ему в этом помогут сын, Таралд Томсен и еще один человек, роль которого будет возрастать по мере развития событий.

— Жаль, — вздохнула Юлия, — жаль, что этот мерзавец сумел улизнуть!

— В последний момент, — сказал Фредрик. — Полиция прибыла в аэропорт через час после того, как он улетел.

Передохнув, Фредрик продолжал свой рассказ.

— Ну вот… Итак, четыре года назад Лиллейф Хавстен прибыл сюда, мрачный и ожесточившийся. Ресторан его разорился, однако, ему была обещана финансовая поддержка, если он разведает возможности для прибыльного проекта, связанного с гостиницами или ресторанами. Ты ошибался, Хегтюн, когда думал, что у Лиллейфа Хавстена были отложены про запас деньги, которыми он рассчитывался за проживание здесь. Ему регулярно подбрасывал денег четвертый член компании, который стоял за всей затеей. И все бы ничего, но тут Лиллейф Хавстен открыл для себя ущелье Рёдален. Помнишь первое, что ты сказал, когда увидел это ущелье? — обратился Фредрик по-английски к Стивену.

— Ну, точно не скажу. Что-нибудь насчет форели? — Стивен наморщил лоб, вспоминая.

— Нет, — ответил Фредрик. — Ты сказал примерно следующее: первый деятель, который приобретет в собственность это ущелье, заработает бешеные деньги на туризме. Именно так рассудил Лиллейф Хавстен, когда на исходе лета четыре года назад впервые увидел Рёдален. Он поспешил поделиться со своим спонсором, изложил свой проект использования ущелья, и тот сразу загорелся. Хавстен получил карт-бланш, ему предоставили средства, чтобы он обеспечил себе право распоряжаться ущельем Рёдален. И все бы ладно, если бы не здешние фермеры, а они уперлись, отказываясь уступить даже самый малый клочок земли в Рёдалене. Ни за какие деньги! Другие сдались бы сразу, капитулировали, выкинули из головы все планы, касающиеся ущелья. Другие — только не Лиллейф Хавстен. У него были его боги, его высшие силы, к которым он мог обратиться за помощью. И сын Эдвард подбадривал отца; он увлекся областью науки, где важнейшую роль играли лучи, — радиологией. Действие излучения занимало важнейшее место в их извращенной философии.

Какие только планы не придумывали Таралд Томсен, Лиллейф Хавстен и Эдвард, чтобы сломать сопротивление фермеров. Безуспешно. Возможно, со временем они сдались бы, если бы не один новый стимул. Которым они были обязаны Таралду Томсену. Он добыл невиданное сокровище — Барека, самого могущественного духа инуиттской мифологии. Видимо, встретил охотника Хугара и, как я уже говорил, присвоил куклу. После чего эта троица замыслила чудовищный план, чтобы выжить фермеров.

Фредрик смочил глотку несколькими каплями «Шато ля Лагун».

— Государство — требовалось вовлечь в эту историю государство. И тут должен признаться, Хегтюн, что мы оба долго заблуждались. Мы исходили из того, что после экспроприации ущелья государством Рёдален окажется не менее закрытым для других, чем оно было, пока принадлежало фермерам. На самом деле, государство, наоборот, было бы заинтересовано в разностороннем использовании Рёдалена, скажем, в качестве первостатейного туристического объекта, с гостиницами, горными хижинами и прочими сооружениями. Новые рабочие места! Мне это не приходило в голову, пока я случайно не услышал о таком варианте от одного таксиста. Хранитель древностей Матиас Гринден вскоре подтвердил его слова, и мне сразу все стало ясно. Прояснился скрытый мотив отвратительных дел.

— Удайся этой банде задуманное, — пробурчал хозяин гостиницы, — они нажили бы огромное состояние, а я был бы разорен. То-то Хавстен до последнего дня норовил привлечь меня на свою сторону.

— Не берусь сказать, как родилась у них чудовищная идея, — продолжал Фредрик. — Возможно, все дело в том, что Эдвард Хавстен работал в ВТУ в Тронхейме в лаборатории, занимающейся радиоуглеродной датировкой, и был осведомлен о значении археологических находок; может быть, сыграло роль знание Таралдом Томсеном приемов, которыми пользовались эскимосы для консервирования пищи, плюс его больное воображение. Или же дело решили познания четвертого заговорщика о неких гротескных ритуалах совсем иной, чужеземной культуры. Показания Лиллейфа Хавстена тут не дают нам однозначного ответа, да это для нас, пожалуй, не так уж и важно. Одно нам точно известно: главным исполнителем был Таралд Томсен, он жестоко и хладнокровно убил трех бельгийских туристов и обработал тела так, чтобы они могли сойти за настоящие болотные трупы. Настоящие в том смысле, что исследователям понадобилось бы немало времени, чтобы установить, что речь идет о гротескном преступлении. Рано или поздно это выявилось бы — при анализе содержимого желудков, при радиоуглеродной датировке. Конечно, данные датировки мог фальсифицировать работавший в лаборатории Эдвард Хавстен, но все равно, чудовищный обман когда-нибудь был бы раскрыт. Банда делала ставку на то, что на это ушло бы время и государство успело бы осуществить экспроприацию. Полиции так и так было бы нелегко обнаружить преступников. Тем более что Таралд Томсен был мертв.

Обработка, которой подверглись тела убитых бельгийцев, связана с настолько омерзительными действиями, что невозможно было даже представить себе нечто подобное. Мне стало не по себе, когда мысль об этом впервые пришла мне в голову. Это было, когда мы со Стивеном коптили форель и мой взгляд задержался на кожице нашего улова. Мне доводилось раньше читать про то, как охотники и туристы коптили в ямах мясо про запас. А тут еще эта яма и канавки, которые заметил Стивен…

Фредрик остановился, отрешенно глядя перед собой.

— На темные стороны людской души, — тихо произнес Тоб, — следует смотреть как на вызов, не поддаваясь эмоциям.

— Спасибо, Тоб, — отозвался Фредрик. — Буду эту часть истории излагать кратко и безжалостно. Составив план, как привлечь интерес государства к ущелью Рёдален, троица принялась ждать удобного случая, когда появятся подходящие жертвы. Летом следующего года, стало быть три года назад, в гостиницу «Савален» прибыли бельгийцы, туристы, три парня в возрасте от двадцати до двадцати пяти лет. У них было задумано пройти от озера Савален в долину Эйнунн и дальше на запад, к горному массиву Довре. Лиллейф Хавстен связался с Таралдом Томсеном, и тот примчался к нему из Гоксюнда. Где-то на бельгийцев напали, всех троих убили и вывезли из этого района на машине Томсена. Вероятно, в Гоксюнд, там у Томсена была просторная квартира. Как именно они были убиты, неизвестно, полиция склонна верить Хавстену, что он ничего об этом не знает, не был также посвящен в детали обработки тел. Возможно, не обошлось без участия четвертого заговорщика, но это только предположение. Жаль, что у Норвегии нет соглашения о выдаче преступников с той страной, где он сейчас находится.

Во всяком случае, Томсен нашел применение познаниям, которые приобрел, занимаясь зверобойным промыслом в Гренландии. Тела были обезглавлены без применения новейших орудий, затем они подверглись дублению. Скорее всего, в больших чанах в подвале Томсена. Точный ответ по этому поводу мы получим, когда полиция обследует его жилище. От голов, естественно, избавились, ведь по зубам сразу были бы опознаны жертвы. Дубление продолжалось несколько месяцев, и в следующем году тела были возвращены в Рёдален, где Томсен самолично довершил их обработку. Мощный джип его пришелся весьма кстати, когда понадобилось транспортировать страшный груз по бездорожью. Тела подвергли длительному холодному копчению, в итоге они окончательно затвердели и приобрели окраску, придающую им сходство с древними останками. И наконец их закопали в ряд на болоте точно там, где фермеры задумали вырыть канаву, куда рыба могла бы заходить на нерест. Направление канавы было уже размечено, так что заговорщики не сомневались, что тела будут найдены. Правда, экскаватор приступил к работе только год спустя. Что вполне устраивало банду — за это время торф вокруг тел как следует уплотнился.

— Но, Фредрик, — вступила побледневшая Юлия, глотая ком в горле, — разве полиция не проверяла все машины, какие побывали в этом районе, когда пропали бельгийцы?

— Конечно, проверяли. Томсена тоже допрашивали там в Гоксюнде, но полиция не видела оснований подозревать его — у него друг постоянно проживал в гостинице «Савален», Томсен часто его навещал, они вместе ловили рыбу в ущелье. Таралд Томсен платил дорожную пошлину, как и все, покупал лицензии. Загадочное исчезновение бельгийцев причинило немало хлопот полиции, но ведь не обязательно было связывать это с чем-то криминальным. Правда, охотника Хугара упорно допрашивали, и это дало повод для всяких сплетен. Бедняга Хугар!

— Туринская плащаница, — обратился Фредрик к Стивену по-английски. — Когда у меня родились страшные догадки, я решил проверить твою реакцию. Задал тебе загадку, когда мы во второй раз поднимались к коптильне. И ты сумел разгадать ее.

— Не сразу. — Стивен прокашлялся. — Но глядя на тебя, я чуял, что тебя преследуют не очень приятные мысли. А потому заключил, что разгадка, может быть, носит мрачный оттенок. И постепенно стали возникать ассоциации. Мне ведь приходилось много читать про странную плащаницу из Турина, и я с интересом следил за сообщениями исследователей. На плащанице отпечаталось тело какого-то человека. Долго оставалось неизвестным, как мог появиться такой отпечаток. Его давний возраст не вызывал сомнения. Но в самом ли деле отпечатано тело Иисуса? И как это могло случиться? Наконец один исследователь предложил простой и гениальный ответ: отпечаток был выжжен. Поместив кусок ткани в духовку, он показал, что она приобретает коричневый цвет, как если бы очень долго где-то хранилась, подвергаясь старению. Достаточно было продержать ткань в духовке десяток минут, чтобы она по всем свойствам уподобилась древней плащанице из Турина. Словом, обжигом или копчением можно придать предметам старинный вид. Связав загадочные слова Фредрика с ямой, в которой лежали зола и уголь, и с ведущими в нее канавками, я перебросил мысленный мостик к сморщенным, высохшим болотным трупам и догадался, почему Фредрик так озабочен. Жаль, что мрачные догадки оправдались…

Тоб покачал головой и снова протер свои очки. Его явно потрясло все то, что он услышал, сидя за столиком в зимнем саду гостиницы «Савален».

Да уж, угрюмо подумал Фредрик, тут никакие оптимистические мудрые сентенции не могут служить утешением.

— Так или иначе, — сказал он, — с этой, самой гротескной частью истории мы покончили. Остается объяснить, как я оказался замешанным в драме, почему во что бы ни стало надо было убрать меня. Злодейство Таралда Томсена завершено, тела закопаны в болоте. Но вместе с ними положили кое-какие предметы, призванные убедить исследователей, что речь идет об интереснейших древних находках. Они перемудрили — и это их подвело. Как известно, в болотах Рёдалена находятся куски дерева и звериные кости, пролежавшие там тысячи лет. Эта идея, надо думать, принадлежала молодому радиологу. Они собрали образцы дерева и кости и произвели датировку в лаборатории в Тронхейме. Отобрали самые старые, которым было больше тысячи лет, — кости лося и корень сосны. И передали четвертому, мастеру имитировать таинственные знаки и символы древних культур. Образцы обработали, снабдили диковинным орнаментом и странными закорючками. После чего поместили вместе с телами. Думаю, вряд ли кто-нибудь в этой стране сумел бы раскрыть обман. Ведь датировка самих образцов определила их возраст в две тысячи лет с лишним! Какое уж тут сомнение! Только один человек мог их разоблачить — Фредрик Дрюм. Благодаря легкомысленному поступку четвертого заговорщика, который несколько лет назад подарил Фредрику Дрюму деревянную дощечку с весьма древними, как он уверял, загадочными письменами. Фредрику Дрюму было предложено расшифровать надпись. Тайваньский китаец Ион By был не только преуспевающий алчный предприниматель — он был еще большой любитель розыгрышей.

Фредрик глотнул вина, потом продолжал:

— Должен сознаться, что и я, скорее всего, клюнул бы на удочку, если бы несколько недель назад не вспомнил про «древнюю» дощечку By, как я попытался истолковать те таинственные знаки. Попытка удалась, и я прочел: «ПЕКИНСКАЯ УТКА КУДА ЛУЧШЕ БАРАНИНЫ С КАПУСТОЙ». Забавный невинный розыгрыш, напоминаю, что я получил дощечку много лет назад, до того как они замыслили это страшное дело, а главное — тогда я еще не успел зарекомендовать себя как специалист по дешифровке. Когда доктор Сесилия Люнд-Хэг наконец привезла в больницу образцы, я довольно скоро распознал кое-какие знакомые знаки. Ошибиться было невозможно. И мне стало ясно, почему они так старались убрать меня.

Добрейший Ион By приобрел ресторан разорившегося Лиллейфа Хавстена и спешил выстроить целую сеть собственных ресторанов. Но Ион By был жаден, мечтал стать большим боссом и готов был прибегнуть к недозволенным методам. Хавстен и его братия оказались подходящим орудием, извращенное суеверие позволяло подталкивать их на самые невероятные поступки. Услышав от Лиллейфа Хавстена про ущелье Рёдален и открывающиеся там фантастические возможности, Ион By стал всячески поощрять их. Тайваньский китаец одобрил чудовищный план Таралда Томсена и Хавстена. И все шло гладко. Пока Лиллейф Хавстен не узнал имена исследователей, которых пригласили участвовать в раскопках. Услышав мое имя, Ион By забил тревогу. Он вспомнил вдруг злополучную дощечку, которую когда-то вручил мне. Вспомнил свой розыгрыш и не сомневался, что я смогу разоблачить обман. Уничтожать образцы было поздно. Они уже находились в Тронхейме под строгим присмотром Сесилии Люнд-Хэг. Она даже Эдварда Хавстена не допускала к ним. И если бы ему все-таки удалось добраться до них, это не помогло бы — образцы были сфотографированы, археологи сделали зарисовки, рано или поздно фотографии попали бы в мои руки. А потому следовало расправиться со мной. Возможно скорее.

— Ну ты мастер ввязываться в опасные дела, Фредрик. А я-то упрекала тебя за пристрастие играть в индейцев! Надеюсь, ты простишь меня. — Юлия вздохнула, сжимая руку Стивена.

— Уже простил, Юлия, — улыбнулся Фредрик. — Короче — первая попытка убрать меня была задумана хитро. Они сочинили на мое имя приглашение на дегустацию вин на Большом острове, задумав подстроить столкновение на море, чтобы я при этом упал за борт, получив укол друамина. Исполнителем опять-таки назначили Таралда Томсена, он был смертельно болен, и ему, как говорится, можно было и рискнуть. Парень, который вел скоростной катер, принадлежащий, кстати, одному родственнику Иона By, попался на краже в ресторане китайца, сам Ион By его поймал. И пообещал не сообщать в полицию, если тот окажет ему небольшую услугу. Сила столкновения оказалась больше, чем они предполагали, попытка не удалась. Вот только Томсен незаслуженно был избавлен от мучительной смерти. Эдвард Хавстен находился на Большом острове и видел, как все произошло. Видел, что я подобрал куклу, подобрал самого Барека, и благополучно доплыл до берега.

— Вот оно! — вырвалось у Тоба. Суеверному всюду чудятся знаки.

— Куклу следовало во что бы то ни стало заполучить обратно, — продолжал Фредрик. — Нельзя было оставлять ее во владении их злейшего врага. Они не сомневались, что это принесет им несчастье. Супругов Сёнбак уговорили попытаться выкрасть ее. Сразу скажу, что они ни в чем не повинны, им не говорили про то, что происходило в ущелье Рёдален. Просто им внушили, что речь идет о чрезвычайно ценном предмете, попавшем в недостойные руки. И поскольку господин Сёнбак одно время подвизался в США в качестве иллюзиониста, ему было несложно выполнить задание.

Итак, Таралд Томсен погиб. Кто-то другой должен был взять на себя ликвидацию Фредрика Дрюма. Естественно, выбор пал на Эдварда Хавстена. И он, по словам отца, с радостью согласился. По роду своей работы он хорошо разбирался во всяких электрических устройствах; это Эдвард потрудился над лампой в моей комнате в пансионате. И снова — промах, Фредрику повезло. Следующий случай представился только здесь, у озера Савален. А время поджимало. Отец и сын Хавстены думали, что Сесилия Люнд-Хэг привезла с собой образцы из Тронхейма, что я получу их уже в первый вечер. Вооружившись специальным шприцем с друамином, Эдвард неотступно следил за мной. И когда мы с Юлией вышли прогуляться в летнюю ночь, решил рискнуть. Меня необходимо было убить — немедленно. Опять промах. Из-за моей склонности чихать в самой неподходящей обстановке. В общем, для меня все обошлось, но должен признаться, Юлия, после этого я стал подозревать и тебя, тем более что за тобой числился весьма таинственный визит в «Кастрюльку».

Юлия рассмеялась.

— Прощаю тебя, Фредрик. Так что мы квиты!

— Они получили передышку, когда выяснилось, что злополучные образцы остались в Тронхейме. Но тут возникла другая проблема — охотник Хугар. Мой интерес к нему встревожил их. Решили, что лучше всего — убрать его. Средства, как показал Лиллейф Хавстен, были все те же: специальный шприц, яд и духовая трубка. К тому же оба Хавстена опасались подвоха со стороны Хугара. Охотник мог знать кое-что о зловещей деятельности Томсена в ущелье. У него были зоркие глаза, он умел передвигаться бесшумно. И Хугар погиб. Но со мной они никак не могли справиться. Благодаря крепкому черепу я уцелел, когда на меня обрушилось окно. И я не ошибся, опознав Эдварда Хавстена в силуэте за моей спиной.

— Вот так, дорогие друзья под фиговым деревом в превосходной гостинице «Савален»! — Фредрик откинулся на спинку стула и поскреб ногтями пластырь на шее. — Наступает последний акт страшных злодеяний этой помешанной братии. После того как я удрал из больницы, мы со Стивеном замыслили нанести ответный удар. Я отправляюсь к раскопу и устраиваю ловушку; мне было важно самолично наблюдать полный крах двух мерзавцев. Убедившись, что Лиллейф стоит поблизости, Стивен громко сообщил ученым, что я поехал в ущелье, чтобы ознакомиться с какой-то очень важной находкой. Вскоре отец и сын сели в машину и укатили. Они понимали, что им представляется последний шанс. Стивен немедленно ввел в курс дела профессора Хурнфельдта и его коллег. Известили полицию; Стивен и еще несколько человек выехали следом за Хавстенами, выдерживая необходимую дистанцию. Да-а, наш план едва не сорвался, но кончилось тем, что Эдвард Хавстен утонул в болоте. Кажется, его вытащили только вчера. По мне, так лежал бы там тысячи лет. То-то была бы радость для будущих археологов — обнаружить настоящий «болотный труп». Но такие вещи от меня уже не зависят. Увы.

Фредрик Дрюм закончил свое повествование.

— Охотник Хугар, — произнес Тоб, протирая очки. — Помянем охотника Хугара.

Он поднял бокал, они молча выпили.

Затем Фредрик достал из-под стола записанное красивым почерком стихотворение в деревянной рамке. Поставил на стол рядом с куклой.

— Прочтешь, Юлия? — спросил он.

И Юлия прочла:

— Красиво, — сказала Юлия.

— Стихотворение Хугара, стихотворение инуиттов, стихотворение ущелья Рёдален. Оно займет почетное место в «Кастрюльке». Рядом с Бареком. Не возражаешь, Тоб? — Фредрик подмигнул товарищу.

Тоб кивнул и снова поднял бокал.

— Ну ты даешь! — внезапно ожил англичанин, который временами совсем отключался, погружаясь в мир собственных мыслей. — Стивен — сорок, Фредрик — семнадцать!

— Погоди, — рассмеялся Фредрик. — Мой отпуск еще не кончился. И с каждым днем я все лучше справляюсь со спиннингом!

Он сел, собираясь с мыслями. Осмотрелся кругом. Прямо под ним, в двухстах метрах внизу, простиралось Ионическое море. За спиной возвышалась крутая кирпично-красная с зелеными пятнами скальная стена. Выступ, на котором он находился, покрывал толстый слой жесткой сухой травы. Это благодаря ей он не ушибся при падении. Приземлился мягко, без травм.

Фредрик Дрюм громко чихнул четыре раза, встал, стряхнул с одежды землю и песок. Что же такое случилось, черт возьми?

Он проиграл в уме невероятные события последних пяти минут. Фредрик Дрюм сидел, поставив чемодан между ногами, на одном из передних сидений автобуса, любуясь калабрийским ландшафтом и предвкушая встречу с деревушкой Офанес, расположенной недалеко от Кротоне. Следя по карте, он ждал, что вот-вот, может быть, за следующим поворотом увидит Офанес, когда автобус остановили трое полицейских. Остальные пассажиры — пожилая женщина, два подростка и патер в широкополой шляпе — пожали плечами и что-то пробормотали о проверке. Два полицейских вошли в автобус и быстро заговорили с шофером по-итальянски; тот кивнул и показал на Дрюма. Не успел Фредрик открыть рот и вымолвить: «Abbaglio» (ошибка), как его вытащили из автобуса на обочину и силой отвели через маленькое поле на край крутого откоса, обращенного к морю. Не задавая никаких вопросов, вообще не говоря ни слова, они толкнули его вниз, он беспомощно покатился кувырком по откосу и сорвался в пропасть. Однако падение остановила эта полка, на которую он так удачно приземлился.

Он даже не успел испугаться.

И вот он сидит на скальном выступе, точно птица на гнезде, в области Калабрия на самом юге Италии, с отличным видом на Ионическое море. И гнездиться здесь ему, похоже, придется долго: спуститься вниз не сможет; да и наверх вряд ли поднимется.

Полка была площадью с обычную гостиную. На часах — без четверти шесть; последний день июля, и солнце уже опустилось достаточно низко. Женевьева стоит, несомненно, на автобусной остановке в Офанесе и не может взять в толк, куда он пропал. Женевьева, возлюбленная, которую он не видел три года.

Фредрик Дрюм отковырнул от стенки камень и метнул вниз. И не смог увидеть, где он приводнился. Обратясь лицом к лежащему где-то за горизонтом греческому материку, прокричал громко и внятно:

— Аргабиел! Куабрис, Дефрабакс, Докрабакс, Такулбаин, Химесор, Юпитер, Тор и Тюкье!

Обращение ко всем этим богам несправедливости смягчило чувство безысходности, он прислонился спиной к скальной стенке и стал размышлять.

Покушение. Его явно хотели убить. Три итальянских полицейских, не говоря ни слова, схватили его и попытались сбросить в море. У калабрийских властей принято так обращаться с туристами? Ни с того ни с сего, просто так захотелось, сбрасывать с обрыва ничего не подозревающих гостей? Может быть, в этих краях существует некий кошмарный обычай, о котором не упоминается в путеводителях?

«Проверка», — пробормотали остальные пассажиры автобуса. Ничего себе проверка.

Camogli. Он знал, что на завтра, первое августа, в этом округе приходится официальный праздник камольи, день Мадонны Стеллы Марии. О том, как отмечается этот праздник, он знал только то, что какую-то роль играют свечи и вода. Похоже, для начала полиция сбрасывает в море ни в чем не повинных иностранцев… Красивый, восхитительный обычай.

— Ерунда! — сказал он громко и встал.

Обратился еще к полдюжине экзотических и коварных богов, но ответа не получил. Кричать здесь было все равно что надрывать глотку в огромном стеклянном сосуде. Звук пропадал, едва вырвавшись изо рта.

Он принялся тщательно исследовать площадку. Кругом виднелись еще выступы, и было очевидно, что, сорвись он вниз в другом месте, все равно приземлился бы на одном из них. Перебираясь с выступа на выступ, он мог бы спуститься метров на пятьдесят-шестьдесят, но что толку? Поверхность моря его не притягивала, следует выбраться наверх. А это, судя по всему, невозможно. Правда, до края обрыва всего каких-нибудь три метра, но эта часть скалы гладкая, без трещин и выступов.

Полицейские знали, что здесь много таких полок? Или предполагали, что скала обрывается отвесно в море? Что бы они ни знали, что бы ни предполагали, их действия находились за гранью всяких этических норм.

Факт оставался фактом. Сколько ни исследуй, сколько ни размышляй, без посторонней помощи наверх не подняться. Даже знаменитый скалолаз, народный герой Бернардо Росси не справился бы тут без специального снаряжения. Сознавая свое бессилие, Фредрик Дрюм лег на траву и уставился на голубое небо над собой.

Определенно тут произошла какая-то ошибка. Он знал, что на этих широтах чего только не бывает. Не так уж далеко отсюда до Сицилии с ее мафией, тайные ходы которой не доступны разуму простого человека. Когда же она действует в открытую, то особенно не церемонится и не тратит лишних слов. Да уж, за те секунды, что он общался с полицейскими, ему не довелось услышать ничего вразумительного.

Ну конечно! Его приняли за какого-то мелкого судейского чина, который вознамерился сунуть нос в их внутренние дела, и решили расправиться с ним. Эти полицейские — члены мафии, охотящиеся на судейских. Фредрик Дрюм знал, что судьи — желанная цель для пуль и ножей мафиози. Но ведь должны они были видеть, что он иностранец, хотя бы по его светлой коже? А впрочем, у пьемонтцев тоже светлая, нежная кожа… Как же они удивятся и разочаруются, когда, исследуя его чемодан, увидят бирку с надписью «Фредрик Дрюм, Норвегия».

Чемодан… Он совсем приуныл, представив себе Женевьеву, как она стоит на автобусной остановке, видит — из автобуса выбрасывают его чемодан, а где же сам Фредрик? В чемодане находились подарки для нее — чудесная золотая лопарская брошь ручной работы и бутылка изысканного пьемонтского вина «Кастелло ди Неиве, Барбареско» 1971. Neive, neve — снег; «Снежный Замок», красивое название, такое подходящее для подарка от норвежца.

Он беспокойно приподнялся на локтях. До самого горизонта простиралось Ионическое море, зеленое, тихое, пустынное. Жизнь и удивительные похождения Фредрика Дрюма научили его не торопиться объяснять происходящее случайным стечением обстоятельств и недоразумениями. Слишком часто в основе лежал План — расчетливый, жестокий, злодейский. План, который ткал свою паутину со смертоносной пунктуальностью.

Фредрик Дрюм давно избавился от благодушной доверчивости перед лицом того, что принимало вид «случайности». Вот почему тревога, которую он ощущал теперь, была вполне оправдана. Покуда не доказано противное, он предпочитал исходить из того, что талмуд говорил про бытие: «Если бы глаз видел дьяволов, населяющих мир, жизнь стала бы невозможной».

И он закрыл глаза, осмысливая свое положение.

Фредрик Дрюм. Тридцать пять лет. Холостяк, сохраняющий верность девушке, которую встретил три года назад, которую поразил тяжелый недуг, но которая теперь выздоравливает благодаря чудодейственному лечению. Он совладелец заслужившего известность маленького ресторана «Кастрюлька» на улице Фрогнер в Осло; его компаньон — Тоб, Турбьерн Тиндердал. «Кастрюлька» — единственный норвежский ресторан, отмеченный двумя звездочками в путеводителе Мишлена. Фредрик Дрюм страстно увлекается хорошими винами и со временем завоевал признание как один из ведущих знатоков вин в Норвегии. Не такое уж этически похвальное, отдающее легкомыслием увлечение вполне уравновешивалось достаточно критическими, даже оппозиционными воззрениями, — так, он, по меньшей мере, четыре раза участвовал в экстремистских манифестациях. В своем ресторанном бизнесе они с Тобом руководились отнюдь не низменным стремлением к наживе, делили прибыль поровну со всеми постоянными и временными помощниками. В карте вин «Кастрюльки», к великой зависти конкурентов, значились такие вина, как «Шато Палмер» 1975 по 750 крон за бутылку. И поскольку Норвегия располагала лучшим в мире по качеству сырьем для кулинарии, а творческое воображение Тоба и Фредрика не ведало границ, неудивительно, что их кухня заслужила высокую оценку в путеводителе Мишлена.

Однако увлечения Фредрика Дрюма вовсе не ограничивались областью вин и изысканных блюд. За последние годы он привлек внимание и обрел признание среди ученых, занимающихся языками и письменностью древних цивилизаций. Фредрик Дрюм был специалистом по дешифровке. После того, как он опроверг толкование загадочного минойского линейного письма Б, предложенное англичанином Вентрисом, к нему стали часто обращаться за советом зашедшие в тупик исследователи. Несколько лет он посвятил занятиям на филологическом факультете университета и теперь работал над докторской диссертацией о пиктограммах, дорунических знаках и сравнительном анализе рисуночного письма древнейших народов Крайнего Севера. Тема, сулящая жаркие споры.

В Италии он очутился сейчас по трем причинам. Во-первых, чтобы дегустировать и закупить итальянские вина для своего ресторана. Во-вторых, он получил интереснейшее письмо от некоего профессора Донато д'Анджело, касающееся некоторых непонятных мест так называемого «Кодекса Офанес» — пергаментных свитков, найденных недавно при раскопках у селения, давшего имя свиткам. И наконец, что особенно важно, он рассчитывал встретиться наконец с Женевьевой, которая лечилась в знаменитой клинике доктора Витолло Умбро, также находящейся в Офанесе, поблизости от упомянутых развалин. Фредрик Дрюм обожал такие совпадения.

Правда, теперь он уже не был уверен, что такие совпадения всегда благоприятны. Конечно, до Офанеса рукой подать, но его местонахождение не внушало оптимизма. Через два-три часа наступит непроглядная ночь.

Он стал кричать. Пренебрегая эффектом стеклянного сосуда, кричал, пока не охрип настолько, что его можно было принять за одержимого похотью калабрийского козла.

Фредрик Дрюм проголодался. В животе урчало. И ему очень хотелось пить. Мало того, он еще обнаружил, что его полка населена другими существами. Полчища мелких муравьев ползали по траве и по его одежде. Вскочив на ноги, он постарался стряхнуть это нашествие, но часть муравьев уже забралась под рубашку и штанины. Муравьи копошились в волосах, на шее, всюду. И что хуже всего — они больно кусались, обнаружив, что им возбраняется исследовать его тело по своему произволу.

Хорошенькая ночь ожидает его… Не так он представлял себе первую ночевку в Италии.

От прекрасного настроения, которое владело Фредриком последние недели, не осталось и следа.

Открыв дверь, Фредрик Дрюм очутился в комнатушке с большим письменным столом, на котором стоял телефон, стулом и скамейкой у самого входа. И все. Так выглядел местный полицейский участок.

За столом сидел толстый лысый коротыш с воспаленными усталыми глазами. Одет он был неряшливо — рубашка не застегнута, на ногах, торчащих из-под стола, — домашние туфли. Ничего удивительного, если учесть, что дело происходило ночью.

Фредрик догадывался, что начальник полиции не в духе, однако, его собственное настроение тоже оставляло желать лучшего. Ноги не держали его, и он сел на скамейку, не дожидаясь приглашения.

— Проклятый яйцекрад! — злобно выпалил хозяин кабинета, и Фредрик тряхнул головой, прочищая мозги.

Он не ослышался?

— Si, signore straniero,[9] яйцекрад! Думаете, нам не известно, что вы замышляли там на скалах! Ха! В этом году мы уже не раз задерживали немцев, голландцев, шведов и датчан. Они намеревались украсть яйца нашего редкостного сокола, Фалько калабрис, который находится на грани исчезновения, ясно? — Полицейский закурил сигарету и закашлялся.

— Signore poliziotto,[10] — с трудом прошептал Фредрик. Он был совсем опустошен, не в силах объяснять что-либо, спорить. — Я ехал в Офанес совсем не за тем, что вы думаете. Пробуду здесь две недели. Мне заказан номер в единственной здешней гостинице — «Альберго Анциано Офани». Если желаете, завтра смогу вам все объяснить, когда найду свой чемо…

— Сперва подпишитесь здесь! — Толстяк вскочил на ноги и указал на лист бумаги на столе.

Фредрик взял ручку и кое-как расписался, не читая.

— Passaporto! — прошипел начальник полиции.

Фредрик покачал головой.

— В чемодане, — сказал он. — Завтра приду к вам. Не скажете, как мне найти «Альберго Анциано Офани»?

Полицейский вытолкал его за дверь и указал толстым пальцем на какой-то смутный силуэт у пригорка в двухстах метрах выше единственной улочки селения.

— Buona notte,[11] — поблагодарил Фредрик и побрел в темноте к указанной цели.

На коротком отрезке до гостиницы он трижды останавливался, чтобы отдохнуть. Ноги были словно ватные. Его терзал голод и страшно хотелось пить. Наконец он дошел до дверей какого-то старинного строения. Никакого намека на свет, и Фредрик долго шарил по стояку в поисках звонка. С трудом нащупал какой-то шнур, за который следовало дергать, если верить надписи на дощечке внизу.

Где-то внутри зазвенел колокольчик. Он подождал. Никакой реакции. Подергал сильнее еще несколько раз. В одном из окон зажегся свет, послышались шаркающие шаги, дверь чуть приоткрылась.

Фредрик увидел пожилого мужчину в халате, с пышной епископской бородой, с потешным ночным колпаком голубого цвета на голове. Мужчина испуганно уставился на него.

Фредрик представился, сказал, что для него заказан номер на две недели, считая с позавчерашнего дня. Извинился, что является в такое время суток, дескать, в пути произошел несчастный случай.

Мужчина (ему было лет сорок-пятьдесят) вдруг расплылся в улыбке и распахнул дверь. Жестом предложил Фредрику войти.

— Si, signore, — сказал он, — мы ждали тебя.[12] Молодая красивая дама очень встревожилась. Она принесла сюда твой чемодан с автобусной станции. Она лечится в клинике синьора Умбро, верно?

Фредрик кивнул и облегченно вздохнул. Наконец-то все образуется. В гостинице его встречают как желанного гостя, чемодан на месте, Женевьева ждет его.

— Синьор Джианфранко Гаррофоли, — представился хозяин гостиницы, крепко пожимая руку Фредрика. — У тебя усталый и не слишком здоровый вид. Желаешь перекусить, прежде чем тебе покажут твой номер?

Фредрик ответил утвердительно, и его провели в небольшой зал, заставленный мебелью. Здесь пахло камфарой и воском для натирки пола, горел неяркий свет. Хозяин вручил ему регистрационную книгу и вышел. Записываясь по всем правилам, Фредрик услышал повелительные возгласы; чей-то пронзительный женский голос пытался протестовать, но был укрощен властным басом хозяина.

Полистав книгу, Фредрик убедился, что он — единственный постоялец. Прежние гости уехали больше недели назад. Должно быть, они избегали пользоваться общественным транспортом, сказал он себе. Охотники за яйцами Фалько калабрис…

Худая морщинистая женщина с черным фартуком поверх белой ночной рубашки принесла ему хлеб, ветчину, дыню, яйца. А также кувшин с водой и бутылку вина. Она не улыбалась. Крик синьора Гаррофоли заставил ее вздрогнуть:

— Комната, Андреа. Разожги священника, пока наш гость ест! Не видишь, что он устал? Священника, слышишь?

Фредрик налег на белый хлеб. Выпил воды. Поел ветчины с яйцом. Он ел медленно, жевал долго. Священник. Священника? О чем это они толкуют? Ладно, бог с ними, скоро он будет спать, видеть добрые сны под мягкой периной. Желудок урчал, но пищу не отвергал. Фредрик отважился налить себе половину бокала вина. Прочел надпись на этикетке: «Таураси Рисерва 1982». Вспомнил название сорта винограда — галиоппо. Необычный виноград, необычное вино.

Понюхал, проверил вкус, сделал добрый глоток. Хорошее вино. Чудесное.

Заполучив вино, желудок успокоился. По всему телу разошлось приятное тепло, глаза сами закрылись.

— Синьор Дрюм? — Голос хозяина. — Смотри, не засни здесь. Твой номер готов. Иди за мной.

Фредрик налил себе полный бокал и захватил с собой, следуя за хозяином гостиницы. Через несколько коридоров они прошли к широкой каменной лестнице и поднялись на второй этаж. Здесь тоже был коридор, притом такой узкий, что ему пришлось идти чуть ли не боком. Всюду царил полумрак. Синьор Гаррофоли отворил какую-то дверь.

— Прошу, синьор. Все готово. Воздух немножко сырой, но сырость исчезнет по мере того, как священник согреет комнату. Твой чемодан стоит вон там.

— Grazie.

— Ванная — в конце коридора. Мы последим, чтобы тебя не беспокоили до одиннадцати дня. Будешь заказывать завтрак? — Хозяин отступил к дверям.

— Спасибо, синьор, завтрака не надо. — Фредрик поставил на тумбочку бокал с вином.

Хозяин вышел.

Фредрик Дрюм протер глаза. Очень уж несовременно выглядела комната. Он в жизни не видел такого гостиничного номера! Чудовищных размеров кровать под балдахином на толстых перекладинах стояла посреди комнаты. Под матрацем, выше пола, помещалось нечто вроде подовой решетки. На ней лежало подобие плоского таза с окруженными тусклым желтым свечением раскаленными угольями. Так вот что они называют «священником»! Не слишком ли рискованно спать с таким подогревом? Он успокоил себя заключением, что это, должно быть, старый, испытанный метод.

Стены были сложены из грубо обтесанного камня. В нишах и на полках стояли кувшины и другая посуда; под самым потолком находилось окно с железной решеткой. Возле кровати помещалась огромная резная тумбочка, явно весьма почтенного возраста. Еще он увидел комод, шкаф, несколько стульев и зеркало — все старинной грубой работы.

Видимо, в прошлом это была монашеская келья. Может быть, «Альберго Анциано Офани» — бывший монастырь? Фредрик Дрюм был не в силах больше шевелить мозгами, он разделся и лег, укрывшись простыней и двумя шерстяными одеялами. Пахло сыростью, но он чувствовал поступающее снизу приятное тепло. «Священник» действовал.

Фредрик допил вино, задул керосиновую лампу на тумбочке и тотчас заснул.

Его разбудили яркие лучи солнца. Он удивленно осмотрелся кругом. Несколько секунд не мог толком сообразить, где он и кто он. Наконец очухался.

Фредрик сел на кровати. При солнечном свете, проникающем через окошко, комната выглядела совсем не так мрачно, как ему показалось ночью, а вполне уютно. Уютная старина. Фредрик был отнюдь не против того, чтобы жить в номере с музейными экспонатами. Они создавали творческую атмосферу, весьма подходящую для работы, которая его ожидала.

Кожа зудела. Все тело было в муравьиных едких укусах. Вообще же он чувствовал себя хорошо, даже отлично.

Прежде чем встать, он мысленно перевел латинское изречение в рамке над комодом. Необычное изречение: «Доброго Отдыха посвященным, пребывающим на рубеже этой формы жизни, ищите во сне амнезию Плутарха».

Пройдя в ванную, он хорошенько помылся под душем. Побрился, внимательно изучил в зеркале свое лицо. Если не считать похожие на прыщики укусы муравьев, он выглядел совсем недурно.

— Женевьева, Женевьева, — пробормотал он, освежаясь одеколоном.

Сердце забилось учащенно. Неужели он увидит вновь свою возлюбленную?

Тут же он спохватился. Он не должен рассказывать, что с ним произошло, не должен волновать ее. Надо что-то придумать. Какое-нибудь простое и убедительное объяснение задержки.

Анамнезия Плутарха. Анамнезия — воспоминание. Он снял со стены рамку и положил на тумбочку лицом вниз. Ему не нравилась эта цитата.

Фредрик достал из чемодана чистую одежду. Захватил паспорт и бумаги, из которых было видно, для чего он приехал в Офанес. Яйцекрад! Он потолкует с начальником полиции, сегодня голова Фредрика работала нормально, за словами дело не станет.

При дневном свете гостиница больше отвечала своему наименованию. В холле он весело поздоровался с синьором Гаррофоли, и тот сообщил ему, улыбаясь:

— Французская мадемуазель звонила. Она пришла в восторг, когда услышала, что ты явился. Просила тебе передать, что всю вторую половину дня свободна от процедур в клинике и может встретиться с тобой в три часа в трактире на площади.

Фредрик почувствовал, как кровь прилила к лицу. Он покраснел! Покраснел, словно мальчишка, делая вид, что роется во внутреннем кармане пиджака. Сказал спасибо, поклонился и вышел пятясь на залитую солнцем улочку.

Офанес.

Селение купалось в лучах утреннего солнца. Часы на башне белой церкви в центре пробили одиннадцать. Невелико селение — с десяток домов вокруг площади и церкви. Средневековое здание гостиницы расположилось особняком у пригорка, где козы жались в тени старых сучковатых олив. От восточной окраины проселок длиной около двухсот метров спускался к маленькой пристани, где были причалены пять-шесть рыбацких лодок. Вдоль обочин проселка росли сливы и виноградная лоза.

Недалеко от гостиницы, по другую сторону пригорка, стояло довольно крупное здание без крыши. Сродни «Альберго Анциано» архитектурой, но сильно запущенное.

Фредрик продолжал осмотр. За строением без крыши, у подножья крутого холма разместился похожий на старинную усадьбу большой исправного вида дом с двором между двумя флигелями и с внушительным порталом, на котором значилось «ОСПЕДАЛЕ ВИТОЛЛО УМБРО». Вот где находится Женевьева, проходя столь успешное лечение!

Слева от клиники, носящей имя всемирно известного врача, Фредрик рассмотрел участок, где, судя по всему, производились археологические раскопки. Из разрытой исследователями красной земли тут и там торчали развалины. Участок с раскопами простирался почти до самого селения.

Это там почти две тысячи лет был погребен «Кодекс Офанес». У Фредрика защекотало под ложечкой.

Его взгляд скользнул обратно к крутому холму. Среди лозы по склону почти до самой вершины извивалась дорога. Там на плато, метрах в ста над селением разместился настоящий замок! Явно обитаемый: над одной башней развевался флаг, а на стене под ним было развешено для сушки белье.

Красиво, ничего не скажешь. В представлении Фредрика рейтинг Офанеса поднялся сразу на несколько баллов. Он вспомнил подходящие к случаю стихи знаменитого соотечественника и громко чихнул четыре раза.

После чего направился к площади. Кроме церкви и полицейского участка, здесь помещались мясная лавка, торговля скобяным товаром, кафе с маленькими столиками на тротуаре, еще кое-какие магазинчики. Всюду резвились голосистые ребятишки, беспорядочно стояли припаркованные мотороллеры и «фиаты». Словом, все как положено.

Он сел за одним из столиков трактира. Заказал кофе, два рогалика, бутылку негазированной минеральной воды. Хозяин кафе учтиво поздоровался, принимая заказ, потом внимательно рассматривал Фредрика, стоя в дверях своего заведения.

Фредрик был единственным клиентом, если не считать двух стариков за соседним столиком.

— Яйцекрад! — вдруг громко произнес он, размышляя над прискорбным содержанием двух последних суток.

Трактирщик подошел, думая, что речь идет о дополнительном заказе, но Фредрик жестом показал, что больше ничего не требуется.

У него найдется что сказать начальнику полиции! Есть при себе кое-какие бумаги. И в клинике доктора Умбро лечится его amata.

Оставив на столике положенную сумму, он встал. Направился для вида в сторону церкви, чтобы трактирщик не подумал, что клиент пошел прямо в полицию жаловаться на обслуживание.

В участке за тем же столом, на том же стуле сидел уже знакомый толстый коротыш. На столе — ни одной бумаги. Начальник полиции был одет по форме и сильно потел. Мундир с ремнями плотно облегал его тело, не придавая, однако, владельцу элегантности. В одной руке начальник держал хлопушку для мух, в другой — стакан с виноградной водкой.

— Giorno,[13] — решительно поздоровался Фредрик.

— Ага, — буркнул толстяк. В мутноватых глазах его читалось отвращение к непредвиденным проблемам. — Пришли уплатить штраф и покрыть издержки?

Он вытащил из ящика лист бумаги с небрежной подписью Фредрика.

Не сводя глаз с полицейского, Фредрик протянул руку за бумагой, получил ее, разорвал на четыре части и положил обратно на стол.

— А теперь послушайте меня, — твердо произнес он, после чего коротко и ясно изложил все, что произошло.

Начальник полиции несколько раз порывался сказать что-то, но Фредрик жестом останавливал его.

— Итак, синьор poliziotto, — заключил он, — предписываю вам найти ваших коллег, которые столкнули меня в пропасть, и выяснить, чем они руководствовались. Понятно?

— Идиот! — взревел толстяк, привстав со стула. — И вы хотите, чтобы я поверил во все это?

— Хотите верьте, хотите нет, но именно так все было. — Фредрик швырнул на стол свой паспорт и рекомендательные письма профессора Донато д'Анджело.

Начальник полиции тщательно изучил их, одновременно усердно орудуя хлопушкой. По лицу его катились крупные капли пота. Наконец он схватил телефонную трубку, пробормотав, что должен посовещаться со своим начальством в Кротоне.

После долгого разговора, причем толстяк не жалел голосовых связок, он положил трубку, хитро улыбнулся и прищурился.

— Синьор Дрюм, — льстиво заговорил он, — вы лжете. Вы нахал. У вас богатое воображение. Очевидно, то, что нужно для сотрудничества с профессором д'Анджело. — Последние слова были произнесены презрительным тоном. — Мой начальник в Кротоне, который контролирует всю деятельность полиции в этом районе, повторяю, всю, говорит, что в то время, какое вы указали, здесь не было никаких патрулей. Pronto?[14] Если немедленно не заплатите штраф и не покроете издержки, вам придется задержаться в этом селении, ясно?

Фредрик холодно улыбнулся.

— Buono. В автобусе было четыре свидетеля. И я не покину это селение, пока не разберусь во всем.

С этими словами он вышел. А толстяк наполнил свой стакан из спрятанной за столом бутылки, и губы его скривились в злобной улыбке.

Фредрик поднялся к раскопам. Участок не был огорожен, так что он мог ходить там без помех. Сейчас никто здесь не трудился, но через несколько дней должен был приехать из Рима Донато д'Анджело с группой сотрудников, чтобы сделать кое-какие зарисовки. Фредрик сел на кусок кладки, осмотрелся кругом. Обитые колонны, мозаичные полы, фундаменты нескольких крупных построек, ступеньки, лестничные площадки. Видимо, тут располагался храм…

Донато д'Анджело. Похоже, местная полиция не симпатизирует ему. Почему? Что здесь, собственно, происходит? Что-то не так — это очевидно. В частности, кому-то нежелательно присутствие Фредрика Дрюма.

Кротоне. Автобус, из которого его вытащили, направлялся в Кротоне. Очевидно, свидетелей следует искать там. А Кротоне — достаточно большой город. Не так-то просто будет их найти. Если это вообще возможно. Тем не менее, стоит как-нибудь туда выбраться. Может быть, вместе с Женевьевой? Из книг он знал, что Кротоне был греческим владением до 242 года н. э. Основан ахейцами в 710 году до н. э.; со временем стал одним из важнейших городов Италии. Оставив остров Самос, сюда перебрался основатель знаменитой философской школы Пифагор; эта школа внесла большой вклад в развитие геометрии, арифметики, этики, учения о бытии вообще. Все это известно. Чем еще они занимались?

Кто больше двух тысяч лет назад ходил здесь, где он сейчас находится, в великолепном архитектурном комплексе, ступая по дивной мозаике, среди мраморных колонн под изящными сводами? О чем они беседовали?

Наверное, «Кодекс Офанес» многое сможет поведать, если верно его расшифровать.

К Фредрику не спеша подошел мужчина в форменной фуражке. Видимо, сторож. Учтиво поздоровался, почесал у себя в затылке.

— Интересуетесь? — осторожно осведомился он.

— Si, синьор, даже очень. — Сторож держался приветливо, и Фредрик ответил тем же. — Я буду сотрудничать с профессором д'Анджело, помогу кое в чем разобраться. Я приехал из Норвегии.

Сторож просиял.

— Ага. Ты norvegese. Синьор Дрюм, если не ошибаюсь!

Они обменялись рукопожатиями, сторож назвался — «синьор Лоппо» — и объяснил, что участок нуждается в охране от охотников за сувенирами.

— Профессор д'Анджело говорил, что ждет меня? — Фредрик чувствовал себя польщенным.

— Нет-нет, я узнал об этом не от него. Мне рассказала прекрасная французская сеньорита. Она ждет, столько говорила о тебе, когда мы вечерами сидели в трактире синьора Ратти. Ты ведь специалист по расшифровке кодов и тайных письмен, верно? И любитель хороших вин, да? — Он добродушно толкнул Фредрика в бок и сел рядом с ним на кладку. — Кстати, она теперь почти совсем здорова, благодаря доктору Умбро. Он творит чудеса.

Они потолковали о том о сем, и у Фредрика сложилось впечатление, что далеко не все плохо относятся к профессору д'Анджело.

— Синьор Лоппо, — осторожно справился Фредрик, — синьор д'Анджело и начальник полиции — добрые друзья?

— Ха! — Синьор Лоппо соскочил на землю. — Эта свинья — извините, что я называю Витторио Нурагуса свиньей, но он этого заслуживает. Ленив, ровным счетом ничего не делает, поднести ко рту вилку с макаронами для него большой труд. Они отнюдь не добрые друзья, особенно после того, как месяц назад тут погибли два мальчугана. Страшная трагедия, большое горе, я знаю родителей, они ничего не могут понять.

— Да ну! Расскажи, я слушаю!

— Загадочная история… Этим мальчикам — Марко Албелли и Альдо Пугги — было по пятнадцать лет. Они подрабатывали на раскопках. Оба славные, живые, воспитанные парни. И однажды, чуть больше месяца назад, их нашли мертвыми подле вон той стены. — Синьор Лотто показал рукой и продолжал: — Похоже было, что они одновременно упали со стены и умерли без всяких видимых причин. Вскрытие ничего не обнаружило, но профессор д'Анджело бушевал и настаивал, что они погибли от рук преступника. Два здоровых, крепких подростка не могли умереть одновременно просто так. Начальник полиции Нурагус и не подумал начать расследование: дескать, причина их смерти — солнечный удар или что-то в этом роде. Дескать, никакого преступления быть не могло. Представляешь, сколько бумаг ему пришлось бы исписать в ином случае! Допросы, протоколы… Профессор д'Анджело прямо на площади отчитал его так, что вся деревня слышала.

— Ну, а все-таки, — спросил Фредрик, — какое-то расследование проводилось?

— Нет. Дело закрыли, и эта жирная свинья Нурагус довольно потирает руки.

Сторож удалился, сказав, что должен помочь жене заколоть козленка, а Фредрик остался сидеть в глубоком раздумье.

Мозг работал вхолостую, и около часа Фредрик направился обратно в гостиницу. Дверь была открыта, в холле — ни души. Он постоял, изучая интерьер.

Роль стойки исполняли широкие доски, положенные на фрагменты двух античных колонн. Просто и не без шика. На стенах множество икон, распятий и другой религиозной символики. В частности, щит с эмблемой Святого Анакреона. Побуревшая от возраста, испещренная сеткой трещин, мрачная еретическая картина изображала Деву Марию с чашей крови Иисуса. На полках стояли старинные книги в кожаном переплете. Фредрик взял одну, открыл титульный лист: «Paracelsus, «De Homunculis». Operum Volumen Secundum. De Tournes MDCLVIII». Странные вкусы у хозяина гостиницы, если все это его личная собственность, сказал себе Фредрик. Хотя, скорее всего, большинство этих предметов не одно столетие составляет неотъемлемую часть интерьера.

Взяв ключ от своей комнаты, он поднялся по каменной лестнице.

Хотя двери в узком коридоре не были пронумерованы, свою он помнил хорошо. Здесь и было всего-то четыре двери; одна из них вела в ванную. Фредрик поймал себя на мысли, что чувствовал бы себя уютнее, будь здесь больше постояльцев. Но селение Офанес располагалось вдали от больших магистралей.

В оставшееся время до встречи с Женевьевой он решил просмотреть материал, полученный от профессора д'Анджело. Время тянулось удручающе медленно.

В комнате было прибрано, постель застелена, «священник» убран. Рамка с латинским текстом вернулась на место, и Фредрик уже приготовился снять ее со стены, когда вдруг увидел перед собой совсем другой текст!

Садясь на кровать с рамкой в руках, он боднул головой перекладину балдахина. Изречение в рамке тоже было написано по-латыни; в переводе оно гласило следующее: «Пытающийся проникнуть без ключа в Розарий Философии узрит там не цветы, но оскобленные черепа». И этот текст пришелся ему не по душе, а потому он решительно снял рамку со стены и положил на столик в углу.

Ну так. Он достал свои бумаги. Удобно примостился на широкой кровати. Наконец-то Фредрик Дрюм занялся тем, что занимало его больше всего на свете: дешифровкой тайнописи, проникновением в неведомый доселе мир, толкованием посланий из далекого прошлого. Ничто не могло отвлечь его от сосредоточенного исследования. Он был счастлив в своем заколдованном мире.

Фредрик Дрюм пользовался собственными, особыми приемами. Многолетние исследования, погружение в глубины происхождения нашего письма, наших символов и образов вооружили его несравненным опытом. Он разработал ключи и методику для прочтения древнейших надписей, составил таблицы комбинаций, подобрал эквиваленты корней и схемы ассоциаций настолько хитроумные, что непосвященному было бы непросто разобраться даже в самых простых его системах.

Трифемо-Шампольонский винт. Набор кругов с древними символами, базисными буквами, диск, в котором каждый отдельный круг можно было вращать или заменять другими кругами. Так выглядело одно из придуманных приспособлений, призванное подходить к любым кодам, любой тайнописи в областях нашей культуры от Малой Азии до берегов Атлантики. Он особенно гордился Трифемо-Шампольонским винтом.

Четыре строчки, которые сейчас он видел перед собой, выглядели совсем необычно. Они помещались посреди греческого текста.

На ней было платье янтарного цвета с широким красным поясом, красные туфли, лоб обнимала оранжево-красная лента. У нее была осиная талия. Каштаново-черные волосы спускались на плечи, обрамляя мягкие черты прекрасного лица. Глаза сияли, и она улыбалась.

Клеопатра?

Греческая богиня? Елена, Афродита, Гера?

Нет — Женевьева Бриссо, двадцати девяти лет.

Фредрик встал. Женевьева подошла к его столику и остановилась, присматриваясь к нему большими карими глазами. Наконец со счастливой улыбкой бросилась в его объятия.

Он ощутил аромат, превосходящий букеты всех вин, какие когда-либо дегустировал. Осторожно прижал ее к себе, и долго они стояли так, не двигаясь. Наконец она подняла голову и снова посмотрела на него; в уголках глаз блестели слезинки. Ком в горле мешал ему говорить.

— Фредрик? — спросила она шепотом, точно сомневаясь — он ли это.

— Да, это я, — ответил он прерывисто.

Они сели, и зрители, следившие, затаив дыхание, за романтической встречей, снова принялись уписывать макароны.

— Ты… ты совсем выздоровела? — Он осторожно улыбнулся, боясь сказать что-нибудь лишнее.

— Почти, как говорит доктор Витолло. Ах, Фредрик, если бы ты знал, сколько я думала о тебе, как скучала в своем немом одиночестве, как скучала и не могла никому об этом сказать. Я… я… — она опустила глаза, — у меня как будто нет никакого прошлого, есть только будущее, будущее.

Он взял ее за руку. Крепко сжал. Потом поставил на стол подарки и попросил ее развернуть.

Пока она занималась этим, Фредрик заказал — по ее совету — две порции лапши с особым соусом, которым гордился хозяин кафе. А также два бокала местного вина.

Женевьева была в восторге от ожерелья и сразу надела его. Оно было будто создано для ее тонкой белой шеи.

— Невероятно! — воскликнула она, развернув бутылку. — «Кастелло ди Неиве», снежный замок, как красиво! Мы разопьем ее сегодня в саду около клиники. О, Фредрик, как я предвкушала эту встречу! — Внезапно лицо ее омрачилось. — Фредрик, что произошло? Тебя не было в автобусе, только твой чемодан, я испугалась, почему чемодан прибыл задолго до тебя самого?

Он ждал этот вопрос и приготовил ответ. Сказал, что, выехав из Катандзаро, по дороге почувствовал себя плохо, должно быть, из-за жары. Его вынесли из автобуса и поместили у какого-то крестьянина. Хозяин привел врача, тот не нашел ничего серьезного, посоветовал только немного отдохнуть и побольше пить. К сожалению, чемодан остался в автобусе, а у крестьянина не было телефона, чтобы позвонить в Офанес и предупредить. Ничего, теперь Фредрик здесь, жив и здоровее прежнего.

— О, дорогой Фредрик, ты уж береги себя. Я плохо помню, что произошло дома, в Сент-Эмильоне, три года назад, но ты был такой храбрый, такой храбрый. Мне рассказал об этом отец. Он так тебя хвалил. Кстати, тебе известно, что наш замок перевели в разряд «Гран Крю Клас»?

— Поздравляю, вы это заслужили.

Они чокнулись и некоторое время ели молча. Теперь, когда мечта сбылась, ими вдруг овладело смущение.

Женевьева кивала, отвечая на приветствия других посетителей. Объяснила, что знакома с большинством местных жителей. Часто сиживала здесь одна во второй половине дня, последние недели могла выходить из клиники после трех часов, когда кончались процедуры. Все знали, что она ждет своего возлюбленного из Норвегии.

— Ты правда, рассказывала обо мне? — Фредерик сделал добрый глоток вина, смущение прошло, на душе было легко и весело, его переполняла энергия.

— Конечно, я рассказывала и мечтала. Говорила о твоих фантастических познаниях в области древних культур, что ты, наверное, скоро будешь профессором, что на ярмарке вин в Бордо тебе присвоили звание «Первоклассный знаток вин». Здесь тебя уже все знают, Фредрик.

Он повернул голову, посмотрел на незнакомые лица. Одни улыбались и кивали, другие глядели с любопытством. Однако взгляд трактирщика, который стоял в дверях заведения, не показался ему очень уж дружелюбным.

Внезапно им овладело какое-то неприятное чувство. Он предпочел бы быть здесь анонимным. Если бы никто ничего не знал о нем… Может быть, тогда обошлось бы без того кошмара на скальной полке высоко над Ионическим морем?

— В чем дело? У тебя вдруг стало такое серьезное лицо, — она взяла его за руку.

Он прокашлялся, улыбнулся.

— Тени прошлого… У меня тоже за эти годы не раз бывало тяжело на душе. Теперь — все. Наконец-то.

— Спасибо, — тихо произнесла Женевьева. — Спасибо, что все прошло.

Они управились с фирменным блюдом синьора Ратти, и Женевьева предложила Фредрику подняться вместе с ней в сад при клинике. Дескать, там тихо, спокойно, красиво, они смогут насладиться марочным вином. Потом она покажет, где живет, может быть, познакомит с доктором Витолло Умбро. Остальные пациенты — сейчас там, кроме нее, проходят лечение еще семь человек — еще не настолько поправились, чтобы выходить из своих комнат. Есть совсем тяжелые случаи.

Они расплатились и покинули кафе. Синьор Ратти учтиво улыбнулся Женевьеве, однако, отвел глаза, когда на него посмотрел Фредрик.

Они пошли вверх по улице. Фредрик обнял Женевьеву одной рукой, она поцеловала его в щеку, они смеялись, шутили, помахали сторожу на раскопе, он крикнул в ответ что-то игривое.

Перед внушительным порталом Фредрик остановился. «ОСПЕДАЛЕ ВИТОЛЛО УМБРО»… Здание было вовсе не похоже на больницу, напоминало скорее фешенебельную гостиницу. Очевидно, в прошлом здесь помещалось богатое имение.

— Посмотри. — Женевьева показала на крутой холм с замком наверху. — Там живут дядя и племянница доктора Витолло. Странные люди. Они не заходят к доктору, и он их тоже не навещает. Прежде все земли вокруг, вплоть до Кротоне на севере, принадлежали семейству Умбро. Затем поместье было разделено, и теперь доктор Витолло владеет этими постройками, а его дяде достались замок и виноградники. Виноградники долго оставались предметом спора, но те, что находились на участке, который достался доктору, он щедро раздавал крестьянам и бедным рыбакам. Насколько я понимаю, именно это стало поводом для вражды дяди и племянника. Старайся держаться подальше от племянницы — Джианны Умбро. Она красивая и опасная. Я видела ее только один раз, после чего мне две ночи подряд снились кошмары. Но я совсем тебя заговорила, тебе это ничуть не интересно. Пошли!

Она взяла его за руку и повела через ворота.

Фредрику все было интересно. Но не сейчас.

Они очутились в пышном зеленом саду с фонтанами и фонтанчиками для питья. Великолепные розы и орхидеи окружали античные скульптуры и остатки древних колонн. Тоже своего рода музей, сказал себе Фредрик.

В тени под деревьями стояли скамейки и маленькие столы. Из главного здания доносилась музыка, он узнал оперу Верди «Навуходоносор». Совершенный покой и гармония… Неудивительно, что здесь исцеляются от своего недуга патологически нелюдимые пациенты.

Женевьева подвела его к столу и скамейке подле цветущего куста гибискуса. Сказала, чтобы он подождал минутку, пока она сходит за бокалами и откупорит бутылку, и, сияя от радости, побежала в здание клиники.

Фредрик сидел, наслаждаясь запахами. Сильные запахи. И самый сильный — запах Женевьевы. Он закрыл глаза и стал придумывать названия для ароматов, пользуясь словами из богатой лексики древних культур. Названия, исконный смысл которых был понятен только ему, Фредрику Дрюму. Изначальный язык Земли, Геи. Архетипы из древнейших глубин. Тайная гармония, поддающаяся пониманию, если толковать ее в верном контексте. Он знал этот контекст.

Потом он открыл глаза и посмотрел прямо на солнце, не чихая.

Женевьева вернулась с большим подносом, принесла бокалы, разные итальянские сыры, мелкий синий виноград. Поставила поднос на стол, подошла к Фредрику, заставила его встать и поцеловала. Сперва осторожно, потом плотно прижалась к нему. Они соединились в долгом страстном объятии, чувствуя, как колотятся их сердца.

Наконец оторвались друг от друга, счастливо улыбаясь. У Фредрика кружилась голова, мысли путались, ему было тридцать пять, и он только что появился на свет, и мог повторить за Женевьевой, что у него нет прошлого, есть только будущее.

Она наполнила бокалы. Красная влага лучилась на солнце. «Кастелло ди Неиве» 1971 года было вполне на уровне переживаемой ими минуты. Виноград созрел на лучших виноградниках Италии, вино было мягкое, букет с фруктовым привкусом, насыщенный. В нем было солнце, был снег и были цветы.

Они сели рядом на скамейку. Держа друг друга за руку, ели, пили, проникаясь ощущением волшебства. В этом саду, среди цветов и античных скульптур их можно было принять за персонажей классической баллады.

— Что здесь происходит, что помогает исцелять людей? Ведь не сидите же вы весь день и слушаете оперы? — Фредрика одолевало любопытство.

— Это трудно объяснить, — серьезно отозвалась Женевьева. — У доктора Витолло и его помощников разработана своя методика, это мало похоже на больницу. Мы сидим в чудесной комнате с видом на море. Сам доктор или кто-нибудь из его ассистентов играют на каком-нибудь музыкальном инструменте, звучат мягкие мелодии, все в душе растворяется, ты будто оставляешь свою оболочку, делаешь то, к чему все время стремился, но не мог делать из-за болезни. Хотя нет, это невозможно объяснить словами. Может быть ты сам как-нибудь поговоришь с доктором.

Фредрик кивнул. Он что-то читал о звуковой и музыкальной терапии. Однако не представлял себе, как она действует.

— А есть такие пациенты, которым лечение доктора Умбро не помогает?

Женевьева отвела взгляд.

— Не знаю… Может быть. Наверно, это зависит от характера заболевания. — Внезапно она громко рассмеялась. — Знаешь, что тут случилось на прошлой неделе? Представь себе, этот странный дядюшка в замке на холме — кажется, его зовут Ромео — поставил на склоне какую-то жуткую машину, которая страшно шумела и мешала процедурам доктора Умбро, и тот пришел в ярость. Дядюшка твердил, что этот двигатель должен качать воду на виноградники, и сколько доктор ни протестовал, она работала круглые сутки. В конце концов Витолло купил динамит и взорвал это чудовище. После чего послал дядюшке чек на крупную сумму, чтобы тот купил электрический насос, который качает воду без шума. Насос еще не прибыл, но лоза, похоже, чувствует себя превосходно.

— Виноград галиоппо, — произнес Фредрик. — Произрастает здесь тысячу лет. Ему не нужно много воды. И вообще, искусственное орошение не годится для виноградников.

Когда в бутылке закончилось вино, Женевьева погладила Фредрика по лицу и пригласила следовать за ней, посмотреть, как она живет.

Держась за руки, они вошли в один из флигелей и поднялись по лестнице на второй этаж. Здесь в коридоре на полу лежали мягкие ковры, стены украшала современная живопись. Фредрик обратил внимание на литографии Дали, Кле и Лаксейро. Женевьева остановилась перед большой розовой дверью с резьбой, напоминающей минойское искусство. «Этот доктор — богач», — подумалось Фредрику.

Она открыла дверь и застенчиво улыбнулась ему.

Они вошли в большую светлую комнату. Мебель в стиле рококо, стены обтянуты голубым шелком. Диван, стол, стулья, люстра под потолком, кровать с балдахином; дверь в глубине комнаты вела в ванную. Глядя на роскошную кровать, Фредрик сказал себе, что здесь не требовался «священник», воздух был чист и сух.

Надо думать, изрядная часть продукции папы Бриссо уходила на то, чтобы оплатить лечение дочери. Но здоровье Женевьевы — дороже всего на свете.

Она закрыла дверь, заперла на замок, сбросила туфли и обняла Фредрика за шею.

— Пойди ко мне, — прошептала она. — Я три года ждала тебя. Мечтала, представляла себе, что ты со мной. Теперь ты здесь. Живой, настоящий. Мой Фредрик.

Они осторожно сели на кровать, объятые взаимным притяжением. У обоих были серьезные лица, они хотели, чтобы то, что сейчас должно было случиться, навсегда запечатлелось в глубинах души.

Они легли рядом. Он ласково прикоснулся к ее лицу, она поцеловала его — сперва нежно, осторожно, потом страстно, они прижались друг к другу, гладили трепещущую кожу.

Он бережно провел рукой по ее спине, по животу, по бедрам, и она шептала ему самые французские из всех французских слов.

Время перестало существовать.

Фредрик Дрюм резко поднялся на кровати. Часы показывали без четверти три. Он был уверен: ему не приснилось, его разбудил какой-то звук.

Он прислушался в темноте.

Вот опять! Протяжная жалобная песня, печальная мелодия, то громче, то тише, то режущая ухо фальшивыми нотами, то плавная и гармоничная. Кто-то поет в коридоре? Он повернул голову в одну, в другую сторону, но не смог определить, откуда этот звук.

Фредрик зажег керосиновую лампу, прикрутил фитиль так, что она светила совсем слабо. Надел рубашку, брюки. Что-то в этой гостинице разжигало его любопытство.

Порывшись в чемодане, он нащупал маленький фонарик. Подошел к двери, приложил ухо к замочной скважине. Звук шел откуда-то снаружи, может быть, из какого-то другого номера?

Он приоткрыл дверь. В коридоре царил кромешный мрак. Звук не усилился, но теперь Фредрик смог определить, что он исходит из номера в самом конце коридора. Не включая фонарик, он стал прокрадываться туда, прижимаясь к стене. Голос — женский, и порой казалось, что в нем звучит беспредельное душевное терзание.

«Зачем это мне?» — спросил себя Фредрик и остановился. В самом деле, разве нельзя женщине ночью в песне выражать свои горести и радости без помех со стороны постояльца, какого-то туриста? Но он уверен, что это именно песня? Фредрик снова побрел вперед.

Дойдя до двери, из-за которой доносился звук, он помешкал, наконец осторожно нажал на ручку. Дверь отворилась внутрь.

В лицо ему дохнуло холодной сыростью. Он ничего не увидел, в комнате не было света. И что странно: пение не зазвучало громче. Судя по всему, номер был пуст. Он подождал минуту, другую. Включил фонарик и посветил.

Нельзя сказать, чтобы увиденное удивило его. Комната выглядела почти так же, как его собственный номер. Ни души… Он посветил на стены — откуда-то должен идти звук? В глубине комнаты стоял большой, тяжелый кедровый гардероб. Может быть?..

Он подошел к гардеробу, открыл дверцу. Звук усилился. Однако сколько ни рассматривал Фредрик внутренность гардероба, ничего не увидел. Его не удивило бы, если бы там лежал работающий магнитофон, но в гардеробе было пусто, совершенно пусто. Он повел ладонью по стенке внутри, внезапно в руку ему впился здоровенный паук. Фредрик испуганно отпрянул, ощутил сильнейший удар по голове, из глаз посыпались искры, потом все почернело.

Придя в себя, он обнаружил, что лежит на полу. Было холодно, и он не сразу сообразил, где находится. Наконец вспомнил. Потрогал голову, нащупал справа огромную шишку. В комнате царила тишина. Ни звука. Густой мрак.

С трудом поднявшись на ноги, он ощутил дикую боль в виске. Поискал ощупью фонарик — нашел: он закатился под огромную кровать. Ну конечно, Фредрик ударился головой о перекладину балдахина над кроватью.

— Идиот! — прошипел он.

Добравшись через несколько минут до своей комнаты, он напился воды из стоящего на тумбочке стакана. Место укуса на руке жгло довольно сильно, но Фредрик не придал этому значения. Пение прекратилось.

Пение?

Он взялся за голову и застонал. Разделся и постоял перед комодом, глядя на дурацкую латинскую цитату. «Идущие на смерть тебя приветствуют». Слова гладиаторов, адресованные Цезарю на Форум Романум. Он взял лист бумаги и решительно написал большими буквами: «Plaudite, cives!» Аплодируйте, граждане! Прикрепил лист к стене ниже рамки. Последний знак милости Цезаря обреченным.

Фредрик застыл на месте. Почувствовал слабое покалывание в ладонях. Все понятно: дал завлечь себя в западню, словно слепая зверюшка. Махнув рукой на осторожность, поддался импульсу, с которым бессилен был бороться, поддался любопытству. И главное — он не ощущал ни страха, ни раскаяния, только легкое уныние. Синдром Дрюма.

Он продолжал стоять неподвижно. Под ногами была твердая опора. Он совершенно не представлял себе, что его окружает во мраке, но догадывался — вряд ли что-нибудь приятное. Прислушался. Кто-то где-то скребется… Несколько раз ощутил на лице какое-то дуновение. Поразмыслив, сообразил: летучие мыши. Крысы и летучие мыши. Безобидные, неопасные животные. Где есть животное, там есть жизнь, оптимистически заключил он.

Присел на корточках. Стал ощупывать пол ладонями. Влажные шершавые каменные плиты. И какая-то толстая гладкая корка. Вонзив в нее ногти, сразу понял: стеарин и воск от свечей. Несметное количество свечей горело здесь в веках.

Ага… Он достал из кармана зажигалку. Крохотное пламя не позволяло видеть далеко, но он различил стены, ниши, какие-то неопределенные предметы. Погасил зажигалку и принялся соскребать с пола воск. Оторвал лоскут от своей рубашки.

Фредрик по-прежнему оставался на месте. В тусклом свете зажигалки он успел рассмотреть темные провалы по сторонам. Основательно повозившись, свил лоскут так, что получилось некое подобие фитиля. Облепил его воском со всех сторон и поставил свое изделие на пол. Зажег фитиль. Получилось достаточно высокое и яркое пламя. Вспомнились толстенные фирменные свечи дома…

Он внимательно осмотрелся. Стены, пол, высоко вверху — потолок. Впрочем, слово «пол» не совсем подходило: Фредрик стоял на широкой верхней кромке пересекающего все помещение подобия какой-то стены. Один неверный шаг в сторону, и он сорвался бы вниз. И падал, падал, падал, пока не разбился бы насмерть.

Противоположный конец стены упирался в гладкую перегородку. Фредрик находился примерно посередине кладки. Осторожно взяв в руки свою свечу, он отступил метра на два обратно, к самой двери, сколоченной из толстых досок с ржавой оковкой. Дверь была плотно закрыта, как и следовало ожидать, не поддалась ни на миллиметр, сколько он ни нажимал.

Итак, Фредрик Дрюм бесстрашно и бесшабашно последовал в темноте за чьей-то свечой, балансировал, сам того не ведая, на верхней кромке какой-то стены и остался тут в одиночестве, взаперти. Но ведь свеча все время двигалась впереди него. Каким образом ее обладатель мог повернуть обратно, пройти мимо него так, что он ничего не заметил, и закрыть дверь?

— Невозможно, Фредрик Дрюм, невозможно, — громко сказал он сам себе.

Его свеча горела ярко. Оставив ее у двери, он прошел по кладке до противоположной стены. Убедился, что она и впрямь совершенно гладкая, без намека на какие-либо отверстия. Порхающие кругом летучие мыши отбрасывали гротескные тени на стены. Где-то на дне провала скреблись крысы.

Он достал из карманов несколько монет и бросил их вниз. Определил по звуку от их падения, что до дна провала не меньше пяти метров. Ему вовсе не хотелось очутиться там. Кладка была единственной опорой для его ног, больше ни в какую сторону не двинуться. Для чего служило это помещение? Жилым оно никак не могло быть. Стены справа и слева изобиловали нишами и отверстиями, он рассмотрел некое подобие массивных талей, у одной стены снизу торчали балки. Туда ему никак не добраться, провал не пустит.

Подняв свечу с пола, он наклонился над краем кладки. Дна не было видно.

Куда делся человек со свечой?

Он снова принялся изучать дверь. Убедился, что у нее нет слабых мест. Видимо, снаружи ее заперли крепким засовом. В старых досках были вырезаны буквы — имена, относительно свежие числа. Тут явно играли ребятишки. Но на самом верху Фредрик разобрал старинную надпись: ГАРМОНИУМ.

«Гармониум». Вот именно. Он находился в «Гармониуме». Полезная информация. Вот, значит, как выглядит «Гармониум».

Фредрик тихонько рассмеялся. Ну и влип же он.

Разрушенное здание, куда он вошел и в недрах которого находился, явно было построено в средние века. Наверное, здесь находился центр инквизиции в Южной Италии. Святой Амвросий, Мартин Турский, Иоанн Златоуст, возможно, ступали по тем же камням, что он. Меж тем как великий инквизитор, сам Торквемада, разъездной поставщик жестоких пыток, упивался в кулисах все более изощренными способами истязания людей.

Фредрику казалось, что стены этого подземелья все еще помнят хохот Торквемады.

Фитиль разгорался все ярче, воск вот-вот должен был закончиться. Фредрик живо опустился на колени и пополз по камням, соскребая новые порции. Получился довольно большой комок, но и его не хватило бы до бесконечности. Скоро кругом воцарится кромешный мрак.

Вино, подумал он, сейчас бы бутылочку доброго вина. Чтобы утихомирить рой вопросов и мыслей, жужжащий в мозгу, точно потревоженные осы. От настроения, навеянного сладостной встречей с Женевьевой, не осталось и следа. В беспокойном, почти психоделическом сиянии самодельной свечи он стал внезапно утрачивать ощущение реальности. Почувствовал себя бесплотным, эфирным существом, переживающим неведомые обыкновенным людям ситуации и состояния.

Синдром Дрюма.

Он уставился на тяжелую прочную дверь. Ее твердой плотной древесине была не одна сотня лет. Пахло смолой — или камфарой?

Вдруг Фредрик Дрюм громко рассмеялся, хохот его раскатился по подземелью, спугнув дремавших в углах летучих мышей.

Элементарно. Он вовсе не обязан торчать здесь бесконечно.

Фредрик снова принялся скрести камни, собирая остатки застывшего воска. Хорошенько натер им доски внизу. Пододвинул вплотную свечу.

Появился черный дым. Доски занялись, и через несколько минут пламя разгорелось вовсю, рассыпая искры. Сразу стало светлее, Фредрик отступил на несколько шагов и громко чихнул.

Теперь оставалось только ждать, и он сел на камни. Заглянул в провал и в усилившемся свете рассмотрел дно. То, что он там увидел, нисколько его не обрадовало: весь пол внизу ощетинился острыми, ржавыми железными пиками. Упади он туда, эти вертела пронзили бы его насквозь. Опасное место для детских игр…

Он посмотрел на часы. Четверть одиннадцатого. Значит, он заперт здесь не больше часа. Пламя с треском пожирало смолистую древесину, дым поднимался вверх, наводя страх на полчища летучих мышей. Запах горящей двери нельзя было назвать приятным, но Фредрик был доволен. Скоро он будет дышать свежим воздухом.

Фредрик снова прошел к противоположной стене, чтобы как следует изучить ее. Не мог же человек со свечой пройти сквозь стену? И посмотрев вниз, он увидел вбитые в кладку железные скобы, по которым можно было спуститься на дно. Однако больше там ничего не было видно, кроме острых железных пик. Его туда совсем не манило.

Кто-то за его спиной что-то крикнул перед тем, как захлопнулась дверь. Предупреждение? Или прощальный привет Фредрику Дрюму? Одно несомненно: люди были и впереди, и позади него.

Огонь уже прожег дверь насквозь в нескольких местах. Он подошел к ней вплотную, ударил ногой, и вся конструкция обрушилась, рассыпав искры и головешки. Можно выходить на волю.

Долго он сидел, будто парализованный. Наконец встал, опустился на берег, поднял камень и метнул его вдаль. Его взгляд стал жестким; он весь похолодел, словно кровь в сосудах заменил эфир. Воздух кругом, легкая мгла над морем, небо над ним призывали к действию, и зов этот заглушал все прочее, требуя ответа.

— Фредрик? — Женевьева подошла сзади и осторожно обняла его одной рукой.

Он повернулся. Тепло ее взгляда было бессильно одолеть владевший им холод.

— Уедем, — сказала она. — Подыщем уютную гостиницу на севере страны, в итальянской Ривьере, поживем там вместе неделю? Оттуда проводишь меня в Сент-Эмильон, а затем я через несколько недель приеду к тебе в Норвегию?

Он положил ей ладони на плечи. Подумал, наконец сказал:

— Хорошо, Женевьева. Но сперва дай мне два дня, мне нужно два дня для дешифровки одного кода. Это важно. Отцы и матери потеряли сыновей. Дети остались без отца. Мрачная тень висит над Офанесом. Есть тайна, которую я, возможно, сумею раскрыть, я получил задание, профессор д'Анджело положился на меня. Теперь он тоже мертв, и я не могу изменить, не могу, понятно тебе, Женевьева?

Она сверкнула глазами, рывком отступила назад.

— Фредрик Дрим, — сказала она; «ю» то и дело превращалось у нее в «и». — Я думала, ты приехал сюда навестить меня, но теперь вижу, другие вещи для тебя важнее.

Она сердито топнула по сырому песку.

— Женевьева, дорогая, я… — Он остановился: как ей объяснишь?

— Что — «я»? — Она явно была на грани взрыва.

— Я ехал к тебе. Приехал бы все равно. И ты это знаешь. Как только получил твое письмо, сразу уложил чемодан, остальное не было так важно. Теперь стало важно. Два дня, Женевьева, ты поезжай завтра в Кротоне, я догоню. Не хочу, чтобы ты оставалась здесь, тут что-то происходит такое, что мне, возможно, удастся остановить прежде, чем еще кто-то лишится жизни.

Она долго смотрела на него, побледнев. Ее глаза наполнились слезами.

— Я так боюсь, — прошептала Женевьева. — Боюсь, что ты тоже умрешь. Я люблю тебя, Фредрик, но я помню, что случилось в Сент-Эмильоне три года назад. Там тебе во что бы то ни стало нужно было найти ответ. Теперь — то же самое. Тебя могли убить тогда, возможно, теперь опасность еще больше. Я не хочу снова терять тебя, Фредрик.

— Ты никогда меня не потеряешь. — Он старался говорить убедительно. — Вот увидишь. Два дня. И все будет кончено.

Она помолчала, глядя вдаль над морем. Наконец взяла его руку, мягко пожала и произнесла:

— Два дня. Сегодня четверг. Завтра утром я уеду в Кротоне, там есть хорошая гостиница. Ты приезжаешь в субботу, и если не появишься до восьми вечера целый и невредимый, можешь вообще больше не показываться. Понял — никогда.

Фредрик кивнул. Он понял, что она говорит совершенно серьезно. Женевьева Бриссо обрела свое былое «я», и его это даже радовало. Конец безволию и слабости, она может сверкать глазами и вскидывать голову, демонстрируя свою южнофранцузскую гордость.

— Синьор Дрюм, синьор Дрюм! Проснись, синьор Дрюм!

Где-то в сером тумане качалось лицо, глаз, нос, рот. Лицо покрылось рябью, отступило, надвинулось ближе, большое, пугающее, будто обличье киклопа или водяного, единственный жуткий глаз приковал к себе Фредрика с мучительной гипнотической силой.

Вот он видел большой рот, красные губы смыкались и размыкались, точно рана среди звериного меха, густые черные волосы окаймляли пасть, которая огрызалась, жевала, дробила его кости так, что череп лопнул, словно крабий карапакс. Больно, больно, больно…

Голос был эхом, отдающимся в стеклянном туннеле, он врезался в Фредрика, кромсал его, и Фредрик, разрезанный на куски, парил кругами в туннеле вместе с жутким глазом киклопа, вместе с ртом, который то открывался, то закрывался, с рукой, с когтем, который вцепился в него и нажал на легкие так, что не давал вздохнуть. В горле, в груди, в носу щекотало, щекотало, казалось, он сейчас взорвется, рассеет туман, взорвет туннель, окружающее стекло.

Фредрик Дрюм сильно чихнул семь раз подряд, так сильно, что синьор Гаррофоли в испуге отступил от кровати.

Глаза Фредрика были открыты. Взгляд устремлен вперед, на человека, стоящего поодаль. Наконец он узнал черную шевелюру и бороду — это же монах, настоятель, хозяин гостиницы, где он жил.

Жил?

Фредрик тряхнул головой, изгоняя пульсирующую боль. По барабанным перепонкам ударил грохочущий водопад.

— Синьор Дрюм, в чем дело? Разве можно лежать так! Посмотри, что делается в комнате, сколько бутылок красного вина ты вылакал? Что я буду говорить Андреа обо всем этом? А французская мадемуазель была вне себя от досады и ярости, когда уезжала. — Синьор Гаррофоли подошел вплотную к кровати.

Фредрик улавливал лишь какие-то обрывки, отдельные слова, содержащие какие-то обвинения. Он в чем-то провинился. Осторожно подняв голову, он посмотрел вниз, на свои ноги. Увидел, что лежит одетый. Лежит на спине на большой кровати, под балдахином, в комнате… Внезапно Фредрик осознал, где находится, и понял — произошло что-то ужасное. Дурман, «священник», сильная жара, сладковатый запах… Схватка с бутылками!

Он поднял правую руку. Поднял без всяких усилий. Покрытая запекшейся кровью ладонь горела. Пошевелил ногами. Запросто… Он не парализован! Он спасся, видит небо, Фредрик Дрюм и на этот раз избежал гибели!

Он улыбнулся хозяину гостиницы.

— Пожалуйста, будь любезен — принеси стакан воды. Боюсь, я еще не устою на ногах. — Голос хрипел и срывался.

Синьор Гаррофоли покачал головой и вышел. Что в самом деле произошло? Постепенно в памяти восстанавливались события последних дней. «Кодекс Офанес». Профессор Донато д'Анджело. Женевьева. Женевьева! Она собралась уезжать, он должен был проводить ее на автобусе до Кротоне!

Он попытался сесть на кровати, но со стоном упал на спину. Комната вновь окуталась серым туманом, и его чуть не вырвало. Отрава все еще сидела в организме. Его счастье, что он вообще не стал холодным трупом. Фредрик чувствовал, что все конечности слушаются его. Надо только отдохнуть, как следует отдохнуть и избавиться от отравы.

Отдохнуть? Какой там отдых! Автобус отходит в половине десятого.

Он посмотрел на часы. Мигнул, посмотрел снова. Послушал — идут. Стрелки показывали без четверти четыре. О том, что день в разгаре, говорили и потоки света из окошка в верхней части стены.

Фредрик покрылся испариной. Где сейчас Женевьева? Что она думает? Он должен был помочь ей с багажом. «Пресвятая Богородица!» — простонал Фредрик.

Его не слишком светлые мысли нарушило появление синьора Гаррофоли, который вошел и поставил на тумбочку стакан с водой.

— Такую грязь развести, синьор Дрюм, вот уж чего никак не ждал от тебя. Посмотри сам, что ты тут натворил. — Низкий голос хозяина гостиницы звучал отнюдь не приветливо.

Только теперь Фредрик обратил внимание на свою постель и на окружающую обстановку. Вся одежда мокрая… Простыни красные от вина и кровавых пятен. На полу лежала разбитая бутылка. Рядом с ним — другая, наполовину закрытая простыней. Пахло кислятиной.

— Синьор Гаррофолли, — заговорил он униженно и испуганно. — Послушай… Все было не так, как ты думаешь… Я вовсе не пил… Мне нездоровится, ночью что-то произошло, вот, погляди на мои руки — кровь. Посмотри!

Он показал свои ладони хозяину гостиницы.

Синьор Гаррофоли поскреб подбородок.

— Ты мог попросить штопор, вон их сколько лежит в вестибюле, в маленьком ящике. Я должен идти, пришлю Андреа, чтобы навела порядок. Держи письмо, которое прекрасная сеньорита написала сразу после того, как утром мы тщетно пытались привести тебя в чувство после пьянки. — Он швырнул Фредрику на кровать письмо и вышел, оставив дверь приоткрытой.

— Но «священник», посмотри на «священника», вино понадобилось, чтобы… — крикнул Фредрик вслед Гаррофоли.

Дрожащей рукой взял письмо, зная, что содержание будет ужасным. Вскрыл конверт.

Он сник, сжался в комок, стремясь уменьшить этот комок до размеров точки, вообще превратиться в ничто. Его била дрожь, она перешла в судороги, все тело дергалось, руки и ноги дергались, губы пересохли, уподобившись высушенной солнцем рыбьей коже. Он замерз, он обливался потом, на коже то появлялись, то пропадали пупырышки, перекладины балдахина давили на него, расплющили в бесформенную лепешку. Никогда в жизни Фредрик Дрюм не ощущал такого страха, такого ужаса и отчаяния.

Лучше бы он умер ночью.

Он потерял свою любимую. Потерял Женевьеву.

Три года ждал. И в три коротких дня все испортил. Он тварь, мерзкая, скользкая змея, таракан, навозная муха, вошь, ублюдок, живое недоразумение, недостойное жить на свете. Его давно следовало истребить.

Остаться ничтожным комочком, ничем…

Он не желал мыслить.

Большой палец ноги пошевелился. Продолжая лежать, он бездумно глядел на шевелящийся палец. Между пальцем и глазами была пустота.

Странный палец, не хочет угомониться! Так и кивает, кивает ему, снова и снова. Ноготь — лицо, с глазами, носом, ртом. Веселое лицо. Оно улыбалось. Улыбалось Фредрику Дрюму.

— Болван, грязное рыло! — громко сказал он, приподнимаясь на локтях. От звука собственного голоса стало легче на душе. — Привезите кран, поднимите меня. Принесите канаты и блоки! Отвезите меня на глубокое место и сбросьте в воду. Привяжите к ногам свинцовое грузило. Сожгите книги, рукописи, индексы и коды! Бейделус, Демеймес, Адулекс, Метукгэйн, Атин, Фекс, Уквизиуз, Гадикс, Сол, Veni cito cum tuis spiritibus.[24] Сбросьте меня с высочайшей горы Гималаев в трещины ледника, где обитают Афикс и Бефикс! Чистилище: Sappia qualunque il mio nome dimando chi mi son Lia, e vo movendo intorno la belle mani a farmi una ghirlanda.[25] Расточите лимоны, горький миндаль, затхлый хлеб и наполните сосуды кислым козьим молоком. Вот так. Именно так!

Большой палец ноги кивнул и улыбнулся.

Он смолк. В коридоре послышались тихие шаги. В комнату вошла Андреа. Она несла ведро, метлу и стопку чистых простынь.

Приветственно присела, поклонилась, поздоровалась.

— Только не подумай, что я нарочно тут насвинячил, я не выпил ни капли, меня одурманило что-то, чем была наполнена жаровня, я потушил угли вином, лежал, точно парализованный, еле мог шевелить руками, в конце концов мне удалось залить эту гадость, потом я потерял сознание и только сейчас проснулся. — Слова били фонтаном, он спешил оправдаться.

Она не смотрела на него. Просто стояла не двигаясь. Потом тихо произнесла:

— Тебе не следовало приезжать сюда. Тебе надо уезжать домой.

Сказала и занялась уборкой.

— Извини, — отозвался Фредрик. — Что ты подразумеваешь? Почему мне не следовало приезжать? Это ты поздно ночью положила угли на жаровню и посыпала их ядовитым порошком?

Андреа не ответила. Собрала осколки, вытерла пол и тумбочку, вытащила жаровню, понюхала. Потом посмотрела на него испуганными мутными глазами. И удалилась, захватив с собой «священника».

Тотчас она вернулась.

— Ты слышала мой вопрос? — Фредрик не собирался сдаваться, желал добиться ответа. — Это ты хотела отравить меня? Чем я тебе помешал? Ты пытаешься испугать меня латинскими изречениями? — Он показал на стену, на рамку с любезным приветствием.

— Я… я только хотела.

— Чего ты хотела?

Она поджала губы. Морщины на лице разгладились. Видать, немного мяса у нее под кожей, подумал Фредрик.

— Дорогая синьора Андреа, чего ты хотела? Ты понимаешь — я едва не погиб тут ночью! — В его голосе звучала мольба.

Она подошла вплотную к кровати. Посмотрела на простыни, на клочья шерсти из матраца.

— Я знаю, — коротко ответила она.

Показала жестом, чтобы Фредрик встал, позволил ей убрать постель. Он осторожно повернулся, свесил ноги. Мышцы слушались. Поднялся, опираясь руками на тумбочку. Глаза закрылись сами. В голове стучало, он чувствовал, что вот-вот потеряет сознание. Стиснул зубы. Долго стоял так, пока Андреа не управилась с постелью. Лег.

— Отвечай же, Андреа, — прошептал он.

Однако она молча удалилась, захватив грязные простыни, метлу и ведро. Уходя, закрыла дверь.

Страдания и муки, сказал себе Фредрик. Они желают обречь меня на страдания и муки. Черт бы побрал этот Офанес, хоть бы он провалился сквозь землю. Надо же было так сглупить, позволить заманить себя сюда. «Женевьева», — болью отдалось в душе. Женевьева, Женевьева. До чего же больно…

Он закрыл глаза.

Фредрик Дрюм во многом был пустым местом. У него был поразительно скудный опыт общения с дамами, главным образом, из-за неискоренимой застенчивости вместе с почти сверхромантическим взглядом на противоположный пол. Но уж если чувство укоренялось, то прочнее прочного. Оно жило в нем, подобно внутреннему органу.

Принимая душ и приводя себя в порядок в ванной, он спрашивал себя, как долго будет в нем жить орган, называющий себя Женевьевой Бриссо. Должно быть, вечно, сказал он себе. Все, пропал… Теперь уже только под старость таинственный орган отомрет настолько, что он отважится вновь позволить себе любить.

— Ты пустое место, — сказал он зеркалу, и отражение кивнуло утвердительно.

Анахронизм. Он, сплошной живой анахронизм, наверное, чувствовал бы себя несравненно лучше как оккультист среди храмовников и нищих монахов Средневековья. Там он запросто мог бы изъясняться по-гречески и на латыни, оперировать каббалистическими словами и формулами так рьяно, что все планеты Солнечной системы сошли бы со своих орбит и его сожгли бы как еретика.

Много ли чести знать разницу между бургундским и бордо? Или различать «Шато Марго» и «Белую лошадь»? Много ли смысла в том, чтобы придумать потрясающий соус на основе особого старого сыра, пользующийся всеобщим признанием среди норвежских шеф-поваров? Пустое.

На часах было девять.

Он спал плохо. Проснулся до восхода солнца, после чего долго лежал в постели, созерцая тени в комнате. В монашеской келье. Его поселили в монашескую келью. Самое подходящее место для него.

Фредрик сел на кровать. На чьем-то дворе кукарекал заспанный петух. Фредрик посмотрел на свои записи. Вчера он далеко продвинулся. Вышел на след. След чего? По спине побежали мурашки. Среди каменных стен было сыро и холодно. На волю! Он больше суток не выходил из гостиницы.

Кто-то ждет его. Кто-то предпочел бы видеть, как его выносят из «Альберго Анциано Офани» в черном гробу. Не вышло, стало быть, он по-прежнему занимает верхнюю строчку в чьем-то перечне смертников.

Фредрик сознавал, что его жизнь в опасности. Он взял себя в руки, встал. Отныне, подумал он, ничто не должно случиться как следствие глупого любопытства и слепого безрассудства. Прежде он мог совещаться с переливами пятиконечного кристалла. Этот кристалл находится в лаборатории в Англии. Теперь оставались проблески в собственном мозгу. Тоже неплохо.

Синьор Гаррофоли сидел в вестибюле, жуя баранью колбасу. При виде Фредрика поднялся и вытер бороду.

— Тебе сегодня получше, синьор Дрюм? Я по-прежнему не понимаю, что произошло, но я исследовал «священника», прежде чем Андреа выбросила угли, и запах в самом деле был подозрительный. Но кто мог быть способен на такое злодейство? Если бы только Андреа вернула мне ключ… — Он поглядел отрешенно в пустоту. — Чем могу быть тебе полезен, господин?

Струящийся через открытую дверь солнечный свет заставил Фредрика протереть глаза. Его взгляд остановился на коричневом корешке книги на полке рядом со стойкой. «Spaccio della bestia trionfante» Джордано Бруно.

— Телефон, — сказал он. — Мне нужно сделать несколько важных звонков. Можно позвонить отсюда?

Он показал на черный аппарат на стойке.

— Naturalmente.[26] Звони, сколько пожелаешь. Я не буду мешать. — Гаррофоли удалился в комнату за стойкой.

Фредрик подтащил тяжеленный стул. Достал из кармана несколько листков. На одном был номер телефона в Римском университете. Кабинет профессора д'Анджело. Он набрал номер и стал с нетерпением ждать. Ему ответил женский голос.

Фредрик говорил медленно, раздельно. Его переадресовали к одному, другому, третьему сотруднику. Наконец он вышел на ближайшего помощника профессора, аспиранта Антони Франкиакорта, который участвовал в раскопках в Офанесе.

Франкиакорта сообщил Фредрику следующее.

Та часть «Кодекса Офанес», копией которой располагал Фредрик, фрагмент № 233 XII, потребовала большого труда, чтобы не повредить ее, когда развертывали свиток. То, что предшествовало этому фрагменту, и то, что следовало за № 233 XII, не удалось сохранить, по словам синьора Лакедала. С уцелевшим фрагментом обращались чрезвычайно осторожно, оригинал хранится на кафедре в несгораемом шкафу. Других копий, кроме отправленной синьору Дрюму, не было, и только сам профессор д'Анджело работал с оригиналом. Аспирант Франкиакорта его не видел, оригинал следовало беречь от яркого света. Пока не будет назначен преемник профессора, документ никому не будет выдаваться.

Откуда такая уверенность, что нет других копий, допытывался Фредрик.

Франкиакорта лично не один раз обсуждал с профессором содержание «Кодекса Офанес», и они пришли к выводу, что часть свитка, а именно фрагмент, о котором идет речь и который не поддавался толкованию, видимо, содержит сведения о герметическом учении, сложившемся во времена поздней античности. Полагая, что ближайшее знакомство с этим учением позволит выявить неизвестные факты, посчитали желательным до поры до времени не предавать гласности суть текста. Так что на сегодняшний день с фрагментом знакомились только двое — Донато д'Анджело и Фредрик Дрюм. Однако профессор трагически погиб в результате покушения, организованного политическими экстремистами.

Фредрик поблагодарил и пообещал появиться в Римском университете, когда закончит свои исследования в Офанесе.

Положив трубку, он долго обдумывал услышанное. Потом снова обратился к телефону, заказал международный разговор. С Норвегией, с Бергенским университетом. Однако ни Лаксдала, ни Юханессена не было на месте. Ему дали номер домашнего телефона Юханессена.

Фредрик застал его дома. Юханессен вкратце сообщил, что на заключительной стадии обработкой свитка занимался Лаксдал, и пока они вместе занимались этим сложным делом в Риме, никто из посторонних не допускался к их занятиям. Кстати, сейчас Лаксдал должен находиться в Италии, участвовать в раскопках недалеко от Ливорно на западном побережье.

И наконец Фредрик позвонил органисту Дэвиду Пирсону, временно работающему в уезде Серфолд на севере Норвегии; разговор получился длинный и непростой.

Дэвид Пирсон был не единственным английским органистом, подписавшим контракт в Норвегии; отличало же его то, что он занимался историей античной музыки и мало кто мог с ним сравниться в этой области. Фредрик познакомился с Дэвидом Пирсоном в Осло зимой на одном мероприятии, связанном с дегустацией, где тот доказал, что недурно разбирается в старых бургундских винах.

Глядя на лежащие перед ним четыре загадочные строчки, которые никак не поддавались дешифровке, Фредрик пытался возможно точнее описать их по телефону. Пирсон записывал его рассказ, бормоча латинские слова — virga, punctum, podatus, clivis, scandicus, climacus, torculus porrectus. Иногда смолкал, заполняя промежутки между письменами разными знаками и точками. В конце концов, после неоднократного повторения Фредрик заключил, что Пирсон записал все совершенно точно.

Дня два, сказал под конец Пирсон, не меньше двух дней понадобится ему, чтобы установить, есть ли вообще в этих строках какой-то смысл. Твердо ничего не обещал, задача явно сложнейшая, но заверил, что постарается.

Фредрик вытер вспотевший лоб. Упарился… Вернул на место стул и постоял у выхода из гостиницы, чувствуя, как настроение заметно поднимается. Фредрик Дрюм перешел в наступление.

Завтрак может подождать, успеется…

Он обогнул бугор, где под оливами паслись козы. Сразу за бугром высилась заброшенная часть старого монастыря. Что происходит там по ночам? Люди со свечами, женщина, выходящая из руин после полуночи, подземные помещения… Стоит изучить поближе это место. Карманный фонарик, перочинный нож — что еще может ему понадобится?

Фредрик зашел с тыла. С этой стороны не было никакого входа. Протиснувшись сквозь заросли шиповника, он тщательно изучил каждый квадратный метр кладки, но не увидел ни одного отверстия. Не считая окон наверху — слишком высоко, чтобы можно было через них забраться внутрь. В боковых стенах тоже не было ничего, похожего на вход.

У одной из этих стен он вдруг остановился. На земле перед ним лежала мертвая собака.

Труп еще не начал разлагаться; над ним жужжали мухи. Рядом лежало еще одно мертвое животное. За ним — дохлая кошка. Две кошки. Он обнаружил, что со всех сторон его окружают трупы. Зажав нос, он быстро покинул зловещее место. Похоже было, что все трупы пролежали здесь примерно одинаковое время. И бросили их здесь не так давно.

Фредрик вышел к фасаду. Вот и дверь, подходы к которой отчасти перегорожены упавшими блоками. Когда он был здесь в прошлый раз, его окружал кромешный мрак. Сейчас, при дневном свете, ничто не вызывало каких-либо опасений.

Внезапно он услышал стук. Откуда-то изнутри здания. Тяжелые ритмичные удары, словно кто-то бил кувалдой по кладке. Быстро осмотрелся — никого, никто не следит за ним. Живо перелез через блоки и вошел в здание.

Стук прекратился, но и здесь никого не было видно.

Поскольку крыша не сохранилась, солнечный свет без помех проникал внутрь здания, освещая пол, поросший травой и засыпанный обломками, и частично разрушенные перегородки. Повсюду валялся мусор.

Вдруг снова послышался стук. Звук доносился из отверстия в углу, где был вход в подвал, куда он спустился в тот раз, когда последовал за горящей свечой. И очутился в помещении, где его заперли. Наверху сейчас ничто не привлекло внимание Фредрика, и он направился к темному отверстию. Чем ближе, тем громче звучал стук. Он еще раз осмотрелся кругом — ни души.

Включив фонарик, Фредрик начал тихо, осторожно спускаться по ступенькам. Очутился в коридоре под сводчатой кровлей, с которой тут и там капала вода. Здесь царил знакомый запах — моча и экскременты.

Стук опять прекратился. Фредрик увидел впереди колышущийся свет. И чей-то силуэт.

Он выключил фонарик и остановился.

Вдруг силуэт направился в его сторону. Фредрик развернулся, живо взбежал вверх по лестнице и присел, скрываясь за обломками.

Из подвала вышел, насвистывая, мужчина. Яркий солнечный свет заставил его протереть глаза; в руках он нес пилу и молоток, а также качающийся фонарь.

Это был синьор Пугги, с которым он разговаривал несколько дней назад, отец одного из погибших мальчиков.

Фредрик выпрямился. Синьор Пугги удивленно остановился.

— Святая Ревекка! — воскликнул он. — Ты напугал меня, синьор Дрюм. Что ты делаешь тут, среди этого мусора и обломков?

Фредрик улыбнулся.

— Любопытство одолело… Я услышал стук и подумал, уж не явились ли монахи, чтобы восстановить свой монастырь.

Он сел на большой камень. Синьор Пугги отложил инструмент, вытер пот и сел рядом.

— Пришлось-таки потрудиться, — сказал он. — Но теперь дело сделано. Представляешь, какой-то идиот поджег толстую деревянную дверь, ведущую в подземелье, открыл проход ребятишкам! Там ведь недолго и шею сломать, так что я ни минуты покоя не знал, пока не собрался отремонтировать эту дверь. От этих пострелов всего можно ожидать, хоть я и пугал их ведьмами и привидениями. Теперь как следует вход заколотил. Даже кошка не прошмыгнет.

— Там под землей много помещений? — спросил Фредрик.

— Люди говорят, там настоящие катакомбы. Сам-то я не проверял, большинство ходов замуровано. К счастью. Во время войны немцы хранили там боеприпасы, и я не удивлюсь, если там по сей день лежит динамит. Сам понимаешь, не только для детей опасно, но и для взрослых.

Пугги закурил маленькую сигару.

Фредрик ощутил легкую досаду. Синьор Пугги заколотил вход в помещение, которое ему так хотелось изучить поближе… Снова прокладывать себе путь в подземелье он не станет. Решение загадки следует искать где-то на поверхности земли.

— Синьор Пугги, помнишь, мы говорили о том, что нашли твой сын и его друг и чем они надеялись обрадовать профессора? Ты еще упомянул слово «силотиан». С того раза тебе больше ничего не вспомнилось?

Фредрик отмахнулся от роя мух.

— Нет, синьор. — Пугги покачал головой. — Бедняжка Альдо мало что успел рассказать. Помню только, что мальчики в связи со своей находкой говорили про одну кражу, которая произошла здесь полгода назад.

— Кража? — Фредрик выпрямился.

— Ну да, говорили про какую-то кражу, что именно было украдено, понятия не имею, но археологи страшно возмущались, и в этой связи почему-то называли имя доктора, Витолло Умбро.

— Думаешь, это было что-то важное? — Глупый вопрос, и Фредрик поспешил добавить: — Я хотел сказать — пропало что-то, найденное в раскопе?

Синьор Пугги опять покачал головой и встал.

— Ты уж извини, синьор Дрюм, но я просто не знаю. А сейчас мне надо идти, меня ждет работа на моем винограднике.

Он торопливо собрал свой инструмент, улыбнулся Фредрику и вышел через ворота.

Фредрик остался сидеть на камне.

Кража. Витолло Умбро. В распоряжении Фредрика находились куски мозаики, края которой начали просматриваться. Но самых важных кусков все еще недоставало.

Он покинул развалины. Осмотрелся. Никого — ни на дороге, ни по соседству с ней. Фредрик Дрюм предпочитал по возможности скрывать свои передвижения во избежание новых неприятных сюрпризов.

Мертвые животные…

Он пробрался через кусты обратно к боковой стене. Вот они. Он посчитал: три кошки, две козы, собака, две курицы, один ягненок. Почему они валяются здесь? На свалку это место не похоже, не видно ни одной консервной банки, только эти трупы. Участок закрыт со всех сторон. Непохоже, чтобы сюда заходили без особой нужды.

Он перевернул носком ботинка труп собаки. Никаких видимых повреждений.

Какая-нибудь зараза?

Фредрик быстро направился к дороге, спускающейся к площади. Одиннадцать часов, пора подкрепиться. Он прошел за церковью, минуя трактир, стараясь оставаться незамеченным.

Заглянул в продовольственную лавку. Здесь ему встретились только один старик и несколько женщин, пришедших за хлебом и капустой. Он купил свежий батон, банку сардин, фрукты, бутылку воды. Уложил покупки в полиэтиленовую сумку. И тем же путем проследовал обратно.

Возле раскопа помешкал, но тут же решительно зашагал дальше. Хотел проверить одну идею.

Проходя мимо клиники, старался не глядеть в ту сторону. Только не видеть портал, не видеть ступеньки, по которым шел, счастливый, вместе с Женевьевой, не видеть парк, цветы, деревья… В сердце словно вонзилась игла. Больно, ох как больно.

Дорога поднималась вверх к замку. Над сухой землей плыло жаркое марево, и он то и дело вытирал пот. Вскоре он увидел место для автостоянки, дальше машины не могли проехать. На стоянке было два легковых автомобиля — большой с ребристый «лэнсиа», последняя модель, и «форд эскорт». «Форд эскорт»? Фредрик постоял, рассматривая машины. На ветровом стекле «эскорта» прочел надпись «Авис». Обозначение прокатной фирмы. У владельца замка, сокола, синьора Ромео Умбро гости? На «эскорте» был римский номерной знак.

Продолжая подниматься по серпантину, он примерно на полпути к замку остановился, высматривая подходящую боковую тропинку. Козы натоптали немало троп, и он выбрал такую, которая перерезала склон как раз над раскопом и развалинами монастыря. Облюбовал удобный пятачок под оливковым деревом, сел там, достал из сумки припасы и приступил к завтраку.

Отсюда открывался превосходный вид. Он видел Офанес будто с птичьего полета, видел все, что там перемещалось, мог пересчитать все дома. Но внимание Фредрика Дрюма было сосредоточено на древней части селения, на раскопанных археологами руинах.

Раскоп был поделен на квадраты, получился красивый геометрический узор. Видно, где когда-то стояли колонны. Судя по всему, тут был великолепный храм. Сразу за рядом колонн, от которых остались только цоколи, простиралась широкая площадка. Бывшая площадь, сцена? Фредрик отметил — если мысленно провести прямую через место, где стоял храм, она приводит к развалинам монастыря в двухстах метрах выше на склоне. Он заметил также, что архитектура гостиницы с другой стороны бугра повторяет конструкцию разрушенного здания.

Сидя под оливковым деревом, Фредрик ел сардины и вытирал масло с подбородка.

Вывод напрашивался: весь комплекс, включающий гостиницу, разрушенный монастырь и остатки храма, некогда составляли единое целое. Сверху было видно, как прочно были связаны между собой античность и средневековье.

Эмпедокл — Эмпедесийские монахи. Вряд ли он ошибется, заключив, что таинственный целитель Хирон был основателем Офанеса, Umbilicus Telluris. Предание о Пресвятой Богородице с кровью Иисуса, о miraculi Virginae,[27] несомненно, было сочинено ловкими проповедниками, сторонниками античной школы, чтобы оградить свою цитадель от христианского влияния. В учении Эмпедокла важнейшую роль играла кровь — sanguis. Никакой папа, никакая инквизиция не решились бы ополчиться против традиции, опирающейся на авторитет Девы Марии. Однако чтобы прикрыть языческий храм, пришлось построить монастырь, оставаясь верными в планировке и мыслях заветам Гекаты и Персефоны.

Хирон строил, потомки строили. Во имя чего? В чем заключалась всепоглощающая идея, вечная мудрость, с которой не желали проститься эти герметические проповедники?

На севере — Кротоне, с Пифагором и неопифагорейцами, развивавшими мистические учения. На юге — Сицилия, с Эмпедоклом, провозгласившим себя бессмертным божеством. Распад, соперничество, раздоры. Проходят столетия. Выживают сильнейшие, скрываются. Место встречи — Офанес.

И все так просто? Возможно.

Кто-то падал на землю, пораженный невидимой молнией. «Мир есть вечное изменение, жизнь — мимолетное отражение этого мира». Стоик Марк Аврелий.

Фредрик пил воду из бутылки маленькими глотками. Пока мысли вольно парили, глаза остановились на человеке, который сидел на ящике или на камне, среди виноградника возле раскопа. Просто сидел, делая что-то руками. Фредрик прищурился, чтобы лучше видеть, но не смог рассмотреть — что именно. Похоже, это женщина. Похоже, она плетет корзину для винограда.

Перас и апейрон. Сила противоположностей. Силовое поле, невидимое излучение души. Гармонии. Совершенство души в несовершенном теле. Геометрия. Неведомые свойства света. Призма, звезда, кристаллическая звезда, лазер. Как там сказано у пресловутого мистика Валентина Андрэ?

«Над раструбом тромбона вспыхнул огонь, и тут я увидел, как купол раскрылся и сверх пал дивный язык пламени, и через тромбон он проник в безжизненные тела. После чего купол сомкнулся и тромбон исчез». Die Chymische Hochzeit Christiani Rosenkreuz.

Женщина внизу продолжала сидеть неподвижно, точно — женщина, видно по длинным волосам. Больше кругом ни души. «Женевьева, — подумал он вдруг, — что если это Женевьева!»

Ему стало не по себе, и он встал, спугнув сидевшую на ноге оранжевую бабочку. Какая там Женевьева. Она сейчас в Сент-Эмильоне, в окружении достойных кавалеров. Он ощутил в горле что-то вроде изжоги.

Три дня. Это длилось всего коротких дня…

Он передвинулся дальше в тень. Сбросил рубашку и лег на спину. Уставился вверх, на голубое небо, распоротое конденсационным следом от самолета. Прислушался, но звука не услышал.

«…Сказал Эрметика Хирон — таков шепот Смерти в наших сельских дионисиях. Синедрион есть Umbilicus Telluris, так Одеон во веки веков оберегает Гармонии…» Он помнил текст наизусть. Место сбора — пуп мира. Так Одеон оберегает. Гармонии во веки веков. Одеон — храм музыки.

Гармониум.

Одеон.

Невмы.

Музыка.

Врач Хирон. Врач Витолло Умбро. Небесные песнопения Эмпедесийских сестер во время пасхальных и рождественских месс.

Фредрик резко поднялся на ноги. Не лежать же здесь бесконечно? Пора брать быка за рога. Или он так и будет валяться здесь в безопасности под оливковым деревом, где его никто не видит, будет трусливо прятаться вдали от узла загадок? Только не Фредрик Дрюм!

Замок на холме, Ромео Умбро? Или Витолло Умбро? Он решил начать со второго. Потом, если останется жив, займется дядюшкой.

Женщина на винограднике внизу исчезла.

Фредрик вышел на дорогу и решительно зашагал вниз. Не доходя до автостоянки, увидел, как навстречу медленно поднимается человек. Остановился. Женщина… Она несла в руках что-то завернутое в платок. Не та ли самая, что сидела среди виноградных лоз? Похоже.

Подняв глаза, женщина увидела Фредрика. Остановилась и попятилась. Их разделяло около десяти метров. Он отчетливо видел ее лицо — красивое. Молодая, ей явно не было и тридцати. Джианна Умбро, подумал Фредрик. Сестра Андреа, женщина, про которую Женевьева говорила, чтобы Фредрик остерегался ее, которая напугала Женевьеву.

Чудесное видение. Лицо чистое и невинное, как у рубенсовского херувима, большие карие глаза. Прелесть, сказал себе Фредрик. Как можно было испугаться такого создания?

Внизу на площади затарахтел мотор мопеда, гул раскатился по склону холма. Фредрик улыбнулся, приветственно поднял руку и зашагал навстречу незнакомке.

Она не откликнулась на его приветствие. Даже когда он, весело сказав «добрый день!», остановился возле нее, она не открыла рот и не стронулась с места. Только устремила на него глубокие колодцы на таком прекрасном лице, что сам Боккаччо пал бы перед ней на колени.

Фредрик не пал на колени. Вместо этого сказал, переступая с ноги на ногу.

— Джианна Умбро?

Внезапно женщина ожила, поспешно перекрестилась и затрусила вверх по дороге. Вот исчезла за поворотом. Фредрик покачал головой. Бедняжка, похоже, он испугал ее, он — этот страшный большой Фредрик Дрюм из Норвегии, который, само собой, нагонял страх на всех женщин на своем пути. Только естественно, иначе и быть не могло.

Но зачем креститься? Он ведь не призрак. Во всяком случае, пока.

Дойдя до автостоянки, он снова остановился. Долго изучал следы от колес на сухом гравии. «Лэнсиа» явно частенько приезжала и уезжала. Зато «эскорт» с римскими номерами давно не трогался с места. Это сколько же денег надо иметь, чтобы так долго держать машину, взятую напрокат?

Он долго мешкал, прежде чем пройти через портал перед клиникой. В конце концов поборол сентиментальные переживания и побрел к дому.

В парке был только один человек — пожилой мужчина сидел на скамейке возле фонтанчика, глядя в пустоту. Должно быть, пациент.

Фредрик поднялся на крыльцо главного здания, вошел внутрь.

В вестибюле было пусто. Из скрытых динамиков струились мягкие звуки. Моцарт, концерт № 21 для фортепиано с оркестром, подобный каплям брызг над освещенным солнцем водопадом. Фредрик осмотрелся, увидел на одной из дверей крупные буквы UFFICIO — канцелярия. Он постучался, женский голос предложил войти.

За конторкой сидела пожилая женщина в серо-зеленом костюме. Вдоль стен стояли полки с книгами и папками. Женщина вопросительно посмотрела на Фредрика.

— Чем могу быть вам полезна? — сухо осведомилась она.

— Э-э… гм, — Фредрик прокашлялся. — Я хотел бы поговорить с доктором Витолло Умбро. Меня зовут Фредрик Дрюм, мы знакомы с ним, уже встречались.

— Поговорить сейчас, немедленно?

— Если можно, синьора. — Фредрик старался говорить твердо.

— Но, синьор, это невозможно. Вам не назначено. Доктор занят, три пациента принимают важную процедуру. Освободится только через несколько часов. — Она любезно улыбнулась.

— Вот как, — нерешительно произнес Фредрик. Тут же его осенило: — А как насчет доктора Тигателли, он тоже занят?

Секретарша отрицательно покачала головой.

— Тигателли свободен до двух часов. Желаете говорить с ним?

Фредрик энергично кивнул.

Две минуты спустя он сидел с чашкой дымящегося кофе в светлой комнате на втором этаже, обозревая тщедушную фигуру синьора Тигателли, который сидел на диване у окна. Помощник Умбро поинтересовался, чем обязан неожиданному визиту. Его глаза под морщинистым лбом смотрели пристально и пытливо.

Фредрик представился. Объяснил, что приехал в Офанес с поручением от Римского университета. Речь идет о дешифровке некоторых древних текстов. Ему необходимо кое-что выяснить для успешной работы, он нуждается в помощи здешних жителей.

Доктор Тигатлели кивнул.

— Валяйте, спрашивайте. Правда, я не местный уроженец, но живу здесь уже не один год. Мы с доктором Умбро приехали одновременно.

— Когда?

— Двенадцать лет назад, когда Витолло наконец рассчитался по всем обязательствам и вступил во владение этой усадьбой. Вырвался из когтей сокола! — Тигателли глухо рассмеялся. — Но вряд ли это как-то связано с тем, что вы хотели бы узнать.

— Не скажите, — отозвался Фредрик. — Вы не могли бы вкратце рассказать, как складывалась жизнь доктора Витолло, и что послужило причиной конфликта с дядюшкой, Иль Фалько?

— Я думал, ваша область — археология? — Тигателли снова наморщил лоб. — А впрочем — пожалуйста. Вряд ли тут есть какие-то секреты.

Он добавил кофе Фредрику и себе.

— Отец Витолло, Пьетро Умбро, был чрезвычайно одаренным музыкантом. К сожалению, он умер, когда ему только исполнилось двадцать лет, притом ранняя женитьба восстановила против него родных, к тому же он был лишен наследства. Младший брат, Ромео, вступил во владение замком и землями. Почему-то музыка исстари действовала на семейство Умбро, как на быка красная тряпка. И когда юный Пьетро решил посвятить себя музыке, он, как говорится, уперся в глухую стену. Ему было предложено на выбор — либо музыка, либо наследство. Пьетро выбрал музыку и до конца своих дней успел сочинить две дивные симфонии. Жил он недалеко от Генуи, на родине жены. Витолло родился уже после смерти отца. Вырос в Генуе, получил отличное образование, уехал в США, позднее оттуда во Францию. Он тоже страстно увлекался музыкой, однако, получил медицинское образование. Все время мечтал о том, что нашло свое воплощение здесь. — Тигателли взмахнул рукой. — После повторных долгих судебных процессов Витолло добился справедливости, получил свою часть наследства. Ему это далось нелегко, дядюшка осыпал его страшными угрозами, но ничего — Витолло устоял. Последний в ряду многих эпизодов долгого поединка — когда дядюшка установил на склоне сразу за клиникой чудовищный насос. Мотор тарахтел так, что ни о какой музыкальной терапии не могло быть речи. Витолло просто взял да взорвал это сооружение, после чего послал дядюшке чек и предложил установить насос с электрическим мотором. С той поры как будто воцарился мир.

Фредрик кивнул, осмысливая услышанное. Поднеся к губам чашку с кофе, спросил:

— У Ромео Умбро ведь есть дочь — Джианна. А где ее мать?

— Вы уверены, что не сбиваетесь с археологии на генеалогию? — Худощавый доктор иронически улыбнулся. — Но у вас, должно быть, есть причины интересоваться этими вопросами… Джианна Умбро, бедняжка. Красива, как небесное видение, поистине эфирное создание, но, к сожалению, глухонемая. Ее мать умерла при родах. Джианна выросла в замке, под защитой крыльев Иль Фалько. Витолло много раз предлагал заняться ее лечением, он не сомневается, что добьется успеха, если вначале ее оперировать. Ромео Умбро отказывает наотрез.

— Глухонемая, — пробормотал Фредрик. — Даже музыки не слышит.

Доктор Тигателли поднял брови.

— Конечно, не слышит. Той музыки, какую знаете вы. Но есть разные виды музыки. И мы твердо уверены, что ее можно вылечить. — Он поглядел на часы. — Я скоро буду вынужден покинуть вас. Но если вы придете вечером, сможете увидеть доктора Витолло.

Фредрик встал. Мысленно проклял часы и всех тех, кто должен им подчиняться. Главные вопросы еще не были заданы.

— Только одно напоследок, — сказал он. — Вам известно что-нибудь о какой-то краже, которая была совершена здесь в Офанесе? Кажется, этот как-то связано с раскопками?

— Кража? — В глазах Тигателли сверкнул гнев. — Я знаю только про одну кражу. Злодейский, мерзкий поступок… Полгода назад был украден самый любимый музыкальный инструмент доктора Витолло, силот, настоящий силот из козьего рога и бронзы. Он хранился в запертом шкафу, им почти никогда не пользовались, хранили как драгоценнейший древний экспонат, все археологи приходили полюбоваться им. Теперь у нас осталась только примитивная копия, из которой почти невозможно извлечь какие-либо звуки.

Фредрик вспомнил, что Женевьева показывала ему диковинные инструменты, один из которых назвала силотом.

— Силот? — переспросил он Тигателли.

— Да-да, настоящий силот, — ответил тот, открывая дверь и пропуская вперед Фредрика. — Или силотиан, как его еще называют.

Время ленча в трактире синьора Ратти подходило к концу, и посетители постепенно расходились. Фредрик Дрюм стоял в тени у церкви. Он проголодался. И как ни странно, был бы не прочь выпить бутылочку хорошего вина.

Дождавшись, когда кафе совсем опустело, он живо пересек площадь и сел в углу под зонтом от солнца. Здесь он был в какой-то мере скрыт от любопытных глаз. Синьор Ратти наморщил лоб, вытер руки висящим на плече полотенцем и медленно подошел к столику Фредрика.

— Giorno, Бахус Ратти, — с веселой улыбкой поздоровался Фредрик. — Мой желудок истосковался по вашей дивной лапше с мясом и томатным соусом и хорошему вину — очень хорошему вину из вашего замечательного погреба.

— Вам желательно получить хорошее вино? — Трактирщик странно поглядел на Фредрика.

— Вот именно. Разрешите последовать за вами в святая святых? — Фредрик поднялся со стула.

Они спустились в погреб, здесь Ратти сказал, взмахнул руками:

— Ну, вы сами знаете, Италия не сравнится с Францией, бургундское и все такое прочее…

Он неуверенно осмотрелся, наклонился к Фредрику и чуть не шепотом продолжал:

— Правда, что вы один из лучших в Норвегии знатоков вин, что вам присвоен титул Grand Connaisseur du Vin? Французская сеньорита рассказывала… — Он снова остановился, словно опасаясь, что его слова рассердят Фредрика.

— Дорогой синьор Ратти, — Фредрик похлопал смущенного трактирщика по плечу, — многие ваши местные вина ни в чем не уступают французским. И то, что вы предложили мне в последний раз, — вино самого высшего качества. Оно запомнится мне надолго.

— Вы в самом деле так считаете? — Лицо синьора Ратти смягчилось, и он расплылся в широкой улыбке. — В самом деле, синьор Дрюм?

Он вдруг совершенно преобразился и доверительно сообщил, глотая слова, что у него, ничтожного владельца кафе в забытом богом селении, есть великое увлечение — хорошие вина. Что однажды, три года назад, ему присвоили звание МКВ — мастера вин Калабрии. И теперь он, насколько это возможно, старается закупать для коллекции лучшие итальянские вина, чтобы дети его могли узнать, что такое истинно хорошие, выдержанные вина.

— Вот что, синьор Дрюм. — Трактирщик покаянно опустил глаза: — Простите, но я неверно судил о вас. Думал, что вы один из этих надутых снобов, для которых вина других стран — только повод превозносить французские марки. Которые насмехаются над жемчужинами здешнего производства. Но теперь я вижу, что вы настоящий знаток.

Он протянул Фредрику руку, и тот крепко пожал ее в знак дружбы. Затем Ратти повел его вдоль стеллажей, подробно рассказывая про местные вина, сорта винограда, сроки выдержки и так далее. Взял одну бутылку и протянул ее Фредрику.

— Вот, советую. Иль Фалько, когда хочет, способен изготовить по-настоящему хорошее вино.

Фредрик посмотрел на наклейку. Действительно: «Калабриа Кастелло Умбро» 1983. Он кивнул, улыбаясь.

— Беру.

Ему подали лапшу, сыр пармезан, оливки и хлеб. Наливая вино, синьор Ратти низко поклонился и подмигнул Фредрику. Вино было кирпичного цвета, запахом напоминало перезрелые фиги, на вкус крепкое и терпкое. Фредрик долго смаковал его, прежде чем проглотить. Букет насыщенный и стойкий. Приятные ароматы проникли в пазухи и вызвали трепет в кончиках пальцев.

— Превосходно, — заключил Фредрик. — Кто бы подумал, что Ромео Умбро способен на такие чудеса.

— Ну, по правде говоря, это даже не его заслуга, — сказала Ратти. — За виноделие у него отвечает маэстро Мельхиори. Сокол больше интересуется деньгами. Приятного аппетита, синьор, заведение угощает.

Фредрик стал было возражать, но трактирщик красноречивыми жестами отмел его возражения и удалился, чтобы не мешать клиенту.

Фредрик ел медленно и долго. Наслаждался каждым глотком вина, что не мешало ему внимательно следить за тем, что происходит на площади и на дороге, ведущей к замку. Он не сомневался, что кто-то где-то готовился нанести очередной удар, чтобы добить Фредрика Дрюма.

Его ноздри расширились, затем сжались. Острый запах… потом кто-то провел по его щеке мокрой шершавой тряпкой — раз, другой, третий.

Он приоткрыл один глаз.

Прямо на него в упор глядел большой желтоватый глаз с овальным зеленым зрачком. Фредрик сел рывком, испуганный козленок отскочил от него на негнущихся ногах и остановился блея.

Он протер глаза и осмотрелся. Площадка, где он приземлился, была со всех сторон надежно прикрыта кустарником и оливами. Два синих каменных дрозда с ржаво-рыжей грудью беспечно пели на ветке у него над самой головой. Где-то внизу кукарекал петух. Одежда была грязная, местами разорванная, сам он основательно поцарапался и ушибся, в правом боку сильно кололо.

— Бе-е-е! — Козленок подошел ближе, и Фредрик машинально протянул к нему руку.

Козленок понюхал ее, облизал. На цветок чертополоха чуть выше на осыпи спустилась оранжево-коричневая бабочка.

Он посмотрел наверх — туда, откуда скатился ночью. Потрогал голову. За ухом справа выросла огромная шишка, боль отдавала в шею, на шишке запеклась кровь. Здорово он трахнулся…

Фредрик моргнул. Сотрясение мозга? Вряд ли. Но сильно хотелось пить. И кололо в боку. Сломал ребро? Очень похоже. Он поглядел на часы. Без четверти восемь. Ишь ты, сколько проспал.

— Гарибальди, — произнес он вслух. — Тебя звать Гарибальди?

Козленок насторожил уши и утвердительно заблеял.

Фредрик определил, что находится на противоположном от селения склоне холма. До подножья оставалось совсем немного. Судя по положению солнца, следовало идти налево, чтобы добраться до Офанеса. С великим трудом он поднялся, опираясь на дерево. Козленок убежал в кусты. Так, ноги идут… Прижимая руку к ушибленному боку, чтобы умерить боль, он высмотрел тропку, ведущую в нужном направлении.

Вскоре вышел на более широкую тропу, натоптанную людьми. Отсюда было видно серое здание школы, которую заняли Эмпедесийские сестры. Тропа явно соединяла их обитель с Офанесом. Сейчас ему было не до этих сестер.

Тропа не петляла, и он прикинул, что она должна вывести его на ведущую к замку дорогу несколько выше клиники.

Он верно рассчитал. Отшагав с полкилометра, очутился вдруг на автостоянке, где накануне видел два автомобиля. Они и теперь там стояли — серебристый «лэнсиа» и прокатный «форд эскорт».

Странно. У Ромео Умбро был гость, который не показывался вчера? Или гость приезжал к Джианне Умбро? Впрочем, не обязательно связывать эту машину с замком. Тропа, ведущая к монастырю Эмпедесийских сестер? Да мало ли какие еще варианты возможны. Но по следам от колес видно, что «эскорт» стоит тут давно, не один день, а то и не одну неделю. «Лэнсиа» много раз пересекал его следы.

Фредрик осмотрелся кругом. Ни души. У клиники тоже никакого движения. Вроде бы сейчас ему ничто не угрожает, и он благополучно пережил еще одну ночь. Вот только вид такой, словно его пропустили через соломорезку.

Он посидел на камне, отдыхая. Пощупал пальцами запекшуюся кровь за ухом. Все чувства будто атрофировались. «Кастрюлька», Тоб, закупка хороших вин — все отступило куда-то вдаль, стало совсем неинтересным. Женевьева… Мысли о ней ранили душу, однако, не вызывали нестерпимой жалости к себе. Фредрик Дрюм не задумывался о своем будущем. Вдохновляющие блики кристаллической звезды — где вы? Он стал твердым, твердым, как зеленый гранит. Чуть больше недели назад приехал в Офанес. А кажется, прошел не один год.

Стоик, неподвластный действию времени. Действию перас и апейрон. Филиа и нейкос — дружбы и ненависти. Единственное, что для него сейчас существовало — Эрметика Хирон, послание смерти, царящая здесь в Umbilicus Telluris, пупе земли, бесшумная смерть, царящая уже свыше двух тысяч лет.

Он посмотрел на крепость наверху. Ромео Умбро безумен, но не настолько, чтобы не соображать. Что-то понял, если назначил Фредрику встречу на сегодня. За ленчем.

Может быть, подумал Фредрик, вставая. А может быть, нет.

Внезапно его осенило. Вдруг дошло значение одного замечания, которое как бы вскользь сделал владелец замка. Фредрик отчетливо представил себе подлинную причину неистового гнева Умбро. Так просто, так банально. И так очевидно! Но неужели это возможно?

Возможно.

Он быстро зашагал по дороге вниз. Заглянул в ворота клиники. Тихо, никого не видно. Спустился к разрушенному зданию, решительно перелез через упавшие блоки и вошел внутрь. Проследовал к спуску в подземелье. Прислушался. Ничего — только мухи жужжат.

Спустился вниз по ступенькам. Постоял, давая глазам привыкнуть к темноте. Пошел вдоль прохода, придерживаясь рукой за одну стену. Добрался до двери. Той самой, которую он сжег и которую синьор Пугги отремонтировал. Пугги заверил его, что дальше проход прочно закрыт. Сейчас он бы этого не сказал: несколько досок было оторвано, так что человек свободно мог пролезть внутрь.

Фредрик не стал этого делать. Повернулся и пошел назад.

Выйдя на волю, прокрался к боковой стене. Мертвые животные по-прежнему лежали там. Зловоние и рои мух свидетельствовали, что трупы начали разлагаться.

Фредрик перевалил через бугор за гостиницей. По-прежнему ему никто не встретился. Двери «Альберго Анциано Офани» были открыты. Он вошел.

В вестибюле сидел синьор Гаррофоли, листая какие-то журналы. При виде Фредрика вскочил на ноги и ошарашено уставился на своего постояльца. Пальцы правой руки нервно скребли подбородок.

— Giorno, — поздоровался Фредрик, улыбаясь.

— Клянусь башмаком Святого Петра! Андреа с пяти утра ставит свечи, рыдает и бормочет какие-то непонятные изречения. Я сошел с ума — или вокруг меня все сумасшедшие. Вижу, тебе крепко досталось, синьор, это кто-нибудь здешний?.. — Он не сразу нашел на доске ключ от номера Фредрика.

— Ничего страшного, синьор Гаррофоли. Надеюсь, никто не покушался на мою комнату, я хотел бы отдохнуть несколько часов. И принять душ. Могу я попросить тебя прислать мне завтрак часа через два, скажем, в половине одиннадцатого? — Он подмигнул хозяину.

— Разумеется, синьор Дрюм, у меня респектабельная гостиница, хоть у вас и могут быть сомнения на этот счет. — Он удалился, кланяясь на ходу.

Фредрик тщательно исследовал комнату. Убедился, что Андреа вчера приносила «священника», но кроме нее никто не заходил. Тяжело вздохнув, сел на кровать. Спрятал лицо в ладонях. Скоро, сказал он себе, скоро.

Он моргнул раз-другой и попытался встать, но стены, потолок и пол втиснули его обратно в угол. Он кашлял и харкал. Харкал кровью. Вытер рот рукавом рубашки и с ужасом увидел, что рукав стал красным. Почувствовал, как что-то подступает к горлу, как рот наполняется чем-то сладким, противным. Стал судорожно глотать, пока во рту не стало сухо.

Ребро. Ну конечно: сломанное ребро повредило легкое. Может быть, задело важные сосуды. Фредрик застонал, почувствовал, как пот со лба заливает глаза. Едкий пот. Он снова и снова моргал. Наконец ухитрился встать.

Странно. Стоя, он не так сильно ощущал боль в боку. Набрав полные легкие воздуха, выдохнул. Услышал бульканье, и от резкой боли чуть снова не упал. Проглатывая кровь, добрел до кресла. Сел. Попытался дышать спокойно, не делать глубоких вдохов. Полегчало.

Посмотрел на копию силота. С яростью швырнул ее на пол, проклиная себя, проклиная Офанес, проклиная Витолло Умбро.

Доктор кое-что сообразил. Кроме того, что он, Фредрик Дрюм, не может сидеть часами и ждать, когда тот управится со своими пациентами. Не только Витолло Умбро и Фредрик знали, о чем идет речь.

Он застонал, вытер кровь с губы. В каком-то смысле дело упростилось. Одно время он опасался, что Умбро — участник страшного заговора. Теперь понял, что тот испуган не меньше него самого. Понял, глядя, как тот расправляется с мраморной плитой.

Плита.

От нее осталась только пыль. Мальчики, которые нашли ее, тоже обратятся в прах. Марко Албелли и Альдо Пугго. И сторож, синьор Лоппо, знавший, где мальчики спрятали свою важную находку. Но успевший передать ее на хранение Витолло Умбро. Трое были убиты из-за этой проклятой плиты, позволяющей раскрыть двухтысячелетнюю тайну Офанеса. Плиты с рисунками и знаками. Страшная, давно забытая мудрость. Видимо, Эмпедесийские монахи пронесли ее через средневековье, и тайна строго охранялась от непосвященных.

Теперь непосвященные овладели ею. И были готовы убивать, чтобы владеть тайной единолично. Она сулила чудовищную власть.

Витолло Умбро не жаждал такой власти. Зная, о чем речь, представлял себе последствия. Он не доверял Фредрику Дрюму, и его нельзя было за это упрекнуть. Запирая Фредрика на ключ, он по-своему действовал совершенно правильно. Разве мог доктор доверять прибывшему откуда-то норвежцу, у которого был роман с его пациенткой, который шпионил в его клинике и держал про себя свои соображения? Женевьева права: Фредрик был близорук, словно носорог, ему следовало все рассказать доктору Витолло Умбро.

Теперь вот сидит здесь взаперти.

Сидит, пока где-то неподалеку замышляются безумные действия, способные погубить еще не одного человека.

Над Витолло Умбро нависла смертельная угроза. У него находилась мраморная плита, найденная мальчиками. Откуда убийце знать, что плита уничтожена, убийца не успокоится, пока не уберет и доктора, и Фредрика, пока не завладеет всеми оригиналами и копиями фрагмента № 233 XII из «Кодекса Офанес».

Фредрик снова встал, прижимая рукой больной бок. Подошел к двери; на ней была такая же обивка, как на стенах.

Он достал из кармана перочинный нож. Острым лезвием распорол ткань вокруг дверной ручки, расковырял набивку, добираясь до доски. Накладки вокруг замочной скважины были закреплены обыкновенными винтами. В наборе ножика была отвертка, и он принялся энергично орудовать ею.

Скоро подход к замку был расчищен со всех сторон. Он продолжал резать и ковырять, чертыхаясь, обливаясь потом, наконец дал двери хорошего пинка, и она распахнулась.

От непосильного напряжения он был на грани обморока. Выбравшись в коридор, прислонился к стене. Он был весь в поту, тяжело дышал, у него поднялась температура.

На часах было без четверти десять. Время, время…

Фредрик быстро проследовал по коридору к лестнице. Спустился, не оглядываясь по сторонам, пересек вестибюль, отметил, что где-то играют «Весенние голоса». Вышел в темный сад.

Он весь сжался, подавляя позыв к рвоте. Не поддаваться! Не то потеряет сознание… Постояв так несколько минут, взял себя в руки и двинулся дальше.

В голове звучали слова хозяина гостиницы: «Как только найду ключ, немедленно изгоню Дьявола!»

Дьявол. Изгнать Дьявола. Только бы Гаррофоли… Фредрик остановился на краю раскопа, высмотрел обломок колонны, на котором сидел, наблюдая за разрушенным зданием. Пришел слишком рано? Она уже проследовала?

Пение цикад. Хор цикад в темноте. Внезапно Фредрика осенило, что вечерний хор цикад, вероятно, спас ему жизнь. Силот не мог убивать, когда громко пели цикады. Иное дело — днем, когда солнце стояло высоко и не было никаких иных звуков. Тогда Персефона могла настроить свой инструмент, и враждебные ей люди падали на землю, пораженные незримой молнией.

Он присел на корточках за обломком колонны. Решил подождать еще с полчаса, чтобы потом действовать наверняка.

Его мучила такая жажда, что он готов был пить чистый спирт. Спуститься в кафе Ратти, взять бутылку воды? Нет, он может кого-нибудь встретить. У убийцы есть подручные. Взять хотя бы тех троих, что вышвырнули его из автобуса. Наемные убийцы, люди, готовые на все ради денег. Очень просто в области с давними мафиозными традициями.

Он мерз. Мерз, обливаясь потом. Он был ранен, серьезно ранен. Как, Фредрик Дрюм, справишься? Сделал попытку улыбнуться и отчасти преуспел.

Почему он не обращается в полицию Кротоне? К местному чину, Нурагусу, идти бесполезно. Он ленив, ни на что не годен и скорее всего подкуплен. А его коллеги в Кротоне? Кто их знает. Даже если там честные люди, вряд ли смысл происходящего дойдет до них. А и дойдет, так они до того все запутают, что пропадут улики. В худшем случае, будут еще жертвы.

Умирай, Фредрик, туда тебе и дорога. Он подавил кашель, прижимая руку к груди. И в эту минуту увидел на дороге силуэт.

Она. Женщина шла быстро, решительно. Вот худощавая фигурка юркнула внутрь разрушенного здания. Тут же замелькал отсвет горящей свечи. Пошла к намеченной цели…

Фредрик обогнул угол развалин, почувствовал запах падали, прокрался вдоль стены и кратчайшим путем поспешил через бугор в «Альберго Анциано Офани».

Лампочка над входом горела. Он прислушался, но из гостиницы не доносилось ни звука. Открыл дверь и вошел.

За стойкой сидел и что-то писал синьор Гаррофоли — гладко выбритый и коротко постриженный. Увидев Фредрика, он привстал с раскрытым ртом. Глаза его округлились, и не понять — гримаса страха или удивления исказила его лицо. Наконец он выговорил:

— Но, синьор Дрюм… мы думали… я думал…

— Все в порядке, — прохрипел Фредрик. — Я здесь. Не шуми и говори тихо, чтобы Дьявол не услышал.

Он не узнавал собственный голос.

Хозяин гостиницы принялся лихорадочно перебирать лежащие на стойке бумаги, смущенный холодным взглядом Фредрика.

— Посмотри, синьор, — прошептал он. — Посмотри, что пришло через несколько часов после твоего отъезда. Из Норвегии.

Он протянул Фредрику телеграмму.

Телеграмма? Фредрик схватил ее, прочитал. Выронил и уперся двумя руками о стойку с такой силой, что сдвинул какую-то доску. И тут его все-таки вырвало. Желудочная кислота, желчь и кровь, смешанные с наполовину переваренными макаронами, хлынули изо рта прямо на бумаги Гаррофоли, сам же Фредрик мешком шлепнулся на пол. Боль была такая, точно лопнула грудная клетка, и перед глазами вихрился красный туман, из которого вырывались, долбя его, словно кувалдой, слова:

Хайрам Гаруди. Молодой марокканец, полгода назад поступивший к ним младшим поваром.

— Синьор Дрюм? Ты болен, очень болен, я немедленно вызову врача, скорую помощь.

Голос Гаррофоли дошел до Фредрика, и он энергично покрутил головой. Туман рассеялся, он вытер губы и подбородок, тяжело поднялся на ноги. Гаррофоли, съежившись за стойкой, одной рукой схватился за телефон.

— Нет, — простонал Фредрик, — не звони. Все будет в порядке. Постой, у меня просто сломано ребро.

Собравшись с силами, он сфокусировал взгляд на лице хозяина гостиницы.

— У тебя кровь… внутреннее кровотечение. Вот, смотри. Ты можешь умереть, синьор. — Гаррофоли дрожащей рукой показал на блевотину на стойке.

Фредрик снова крутнул головой.

— Подойди, синьор, — сказал он, направляясь в гостиную и опускаясь на стул в углу. — Извини за то, что я тут натворил, но еще могут быть дела похуже. Тебе нечего терять. Пришла пора накрыть зверя, понял, синьор Гаррофоли?

Последние слова он прошипел.

Хозяин сел напротив Фредрика. Он весь трясся, точно от приступа Виттовой пляски, и глаза его нервно бегали.

— Где Андреа? — резко осведомился Фредрик.

— Она… она в комнате… где запирается каждый вечер, так что я не могу войти. Ключ… она говорит, что мне еще рано знать, но я слышал голоса, слышал там голос Дьявола.

— Дьявол… — Фредрик хрипло усмехнулся. — Бедняга Гаррофоли, с одной стороны тебе угрожает Дьявол, с другой Иль Фалько, Ромео Умбро грозится вышвырнуть тебя из гостиницы. У тебя наконец хватило мужества постричься и расстаться с бородой, так не пора ли вообще стать хозяином в своем доме?

— Это не мой дом, — еле слышно отозвался Гаррофоли.

— Твой. Стань мужчиной, и он будет твоим. Разве тебе неизвестно, что Ромео Умбро ненавидит слабаков?.. Воды, — продолжал Фредрик. — Неси мне кувшин воды, и мы приступим к действию.

Гаррофоли послушался, вышел, принес кувшин воды и стакан. Он совсем раскис; вели ему Фредрик сейчас поджечь дом, и он, скорее всего, без раздумья выполнил бы приказ.

Фредрик выпил залпом три стакана подряд. Потом встал, убедился, что ноги держат его, и сказал Гаррофоли:

— Пошли!

Отворив дверь за стойкой, он увидел жилую комнату, за следующей дверью находилась кухня. Хозяин гостиницы покорно следовал за ним.

— Куда ведет эта дверь? — спросил Фредрик, указывая на дверь возле чулана.

— Ведет… ведет в спальню, — произнес Гаррофоли; от страха у него зуб на зуб не попадал.

— Что ты дрожишь так? Не можешь внятно говорить, тряпка?! — выпалил Фредрик, поворачиваясь к нему.

Он был на грани срыва, еще немного — и в бешенстве примется крушить все вокруг.

— Спальня, — пропищал Гаррофоли. — Спальня и кельи. Кельи перед спуском вниз. Они заперты.

В просторной спальне была разбросана одежда хозяина, пахло застарелой мочой. В стене между двумя шкафами было видно мощную дверь из каменных блоков на огромных ржавых петлях. В одном из блоков чернела дыра замочной скважины. Фредрик ударил дверь пинком, но только ушиб ногу.

— И у тебя нет ключа?

— Нет. Андреа запирает дверь с той стороны.

— Другие ходы?

Гаррофоли отрицательно покачал головой.

— Других нет. Туда никак не пройти.

Фредрик приложил ухо к щели между дверью и притолокой. Кажется, слышно чье-то пение? Какое-то слабое причитание? Точно, что-то есть. Внезапно он жестко расхохотался и схватил хозяина гостиницы за грудки.

— Болван, — сказал он. — Конечно же, есть другие ходы. По меньшей мере один, а то и два.

Он круто повернулся, вышел через спальню и кухню в вестибюль, выпил еще два стакана воды, снял со штатива полдюжины ключей и поднялся на второй этаж.

В глубине коридора остановился перед дверью с левой стороны. Она была заперта. Подобрав подходящий ключ, он отпер и вошел. В лицо ему дохнуло знакомой по прошлому разу затхлой сыростью. Он пригнулся, чтобы не боднуть балдахин над кроватью.

— Но, синьор Дрюм… — промямлил идущий за ним Гаррофоли.

— Шкаф, — сказал Фредрик, — отодвинь шкаф от стены.

— Шкаф? — искренне удивился хозяин гостиницы.

Фредрику было не до миндальничанья, и он нетерпеливо подтолкнул Гаррофоли к шкафу, давая понять, чтобы тот не мешкая отодвинул его.

Пока Гаррофоли, пыхтя, сражался с тяжеленным шкафом, Фредрик был вынужден присесть на кровать. Он чувствовал, что вот-вот совсем свалится, острая боль пронизывала бок, болела голова, его тошнило, лоб горел. А, черт с ним… Он должен продолжать начатое дело, пока его держат ноги.

Наконец между шкафом и стеной образовался полуметровый просвет. Гаррофоли пыхтел, словно морж. Но Фредрик с удовлетворением отметил, что глаза его выражают непривычную решимость.

— Загляни туда, — прошептал Фредрик.

Гаррофоли втиснулся в просвет и тут же выбрался обратно, взволнованный и бледный.

— Пресвятая Богородица, — выдохнул он. — Там большое отверстие, целая брешь. Как ты узнал…

Фредрик скривил губы в улыбке и достал из кармана фонарик. Зашел за шкаф. Здесь еще сильнее пахло сыростью. Он посветил. Увидел спускающиеся вниз ступеньки. Сметая рукой паутину, сделал шаг, другой. Здесь явно десятилетиями никто не ходил. Он продолжил спуск по узкой лестничной клетке, слыша, как за спиной сопит Гаррофоли. Три, четыре, пять ступенек… Скоро он окажется на уровне первого этажа. Шесть, семь… Фредрик с великим трудом удержался от чиха. Восемь, девять, десять… Десятая ступенька качнулась под ногой, и он отпрянул назад.

Послышался какой-то шум, голову Фредрика словно овеяло сквозняком, он услышал глухой стук, и на него, хрипя, обрушился сверху хозяин гостиницы.

Каким-то чудом он не потерял сознания. Должно быть, под тяжестью туши Гаррофоли сломанное ребро окончательно распороло легкое, и все же он не потерял сознания.

Выбравшись из-под казавшегося безжизненным тела, он посветил фонариком. Лицо Гаррофоли представляло собой сплошную окровавленную опухоль. Нос смят, верхняя губа разбита, сквозь разорванную правую щеку торчала верхняя скула. Тяжело дыша, Фредрик посветил вверх вдоль лестничной клетки. Десятая ступенька привела в действие страшный механизм: на конце железной цепи качался огромный железный шар. Это он ударил Гаррофоли по лицу.

Фредрик пощупал пульс хозяина гостиницы. Жив… Посветил вниз. Еще несколько ступенек, дальше — площадка. С великим трудом он стащил туда Гаррофоли. После чего стал осматриваться кругом.

Он находился в квадратном помещении. В одной стене — ниша, в нише — глиняный горшок. Фредрик взял горшок, перевернул вверх дном. На пол упало что-то вроде мутовки. Приглядевшись, он обнаружил, что это вовсе не мутовка, а кости. Маленькая человеческая кисть. Детская рука… Он не стал ее трогать, продолжал исследовать помещение.

Увидел деревянную дверь, как будто не очень толстую. Отодвинув задвижку, нажал плечом. Дверь отворилась, жутко скрипя ржавыми петлями. За дверью было помещение побольше, из него в разные стороны вели куда-то два коридора.

Фредрик постоял, соображая, как быть дальше. Прислушался. Тихо. Вернулся к бесчувственному телу Гаррофоли, оттащил его от лестницы и прислонил к стене в полусидящем положении. Опустился на колени возле бедняги и еще раз осмотрел лицо. Здорово ему досталось… Но хозяин гостиницы еще дышал. Выживет?.. Он расстегнул ему воротник и аккуратно положил его на бок. Больше он ничем не мог ему помочь. Фредрик сам еле держался на ногах, пот лил градом, в ушах шумело, губы пересохли и потрескались, в груди сипело и булькало, во рту то и дело чувствовался противный сладкий вкус. Он наклонился и опустил лоб на грудь Гаррофоли, собираясь с силами, чтобы встать.

Внезапно за спиной у него возник какой-то звук.

Он не успел толком повернуться, увидел только чей-то силуэт, и тут же в глазах Фредрика вспыхнул фейерверк, сменившийся густым мраком.

Собака возле церкви яростно облаяла человека, который брел, шатаясь, через площадь. Но Фредрик Дрюм не видел ни собаки, ни церкви. Он описывал на площади круги, механически ставя ноги на старую брусчатку, круг за кругом, на каждый у него уходило несколько минут, и после четвертого круга, когда часы на церковной башне пробили два, он круто свернул налево и исчез за домами.

Забрел на чей-то огород, споткнулся о кучу компоста, упал и остался лежать. С губ его срывались какие-то хриплые звуки, они складывались в слова — что-то вроде «финики» и «косуля». Потом он рассмеялся и показал язык созвездию Ориона. После чего закрыл глаза и притих. Грудная клетка вздымалась часто и неровно. По ноге ползла улитка.

Через несколько часов он резко поднялся. Увидел огни. Много огней. Его окружили какие-то люди с факелами. Он громко закричал и снова распластался на земле.

Рассвело. Он по-прежнему лежал на земле. Услышал, как заводится чей-то автомобиль. Услышал детский смех, стук захлопнувшейся двери. Бой часов — восемь ударов. Кто-то что-то кричал. На каком языке, кажется, на итальянском?

На итальянском?

Он подавился смехом, закашлялся. В груди щекотало. Настроился чихнуть, но ничего не вышло.

Вдруг ему стало холодно. Так, что зуб на зуб не попадал. Но вставать не хотелось. Он слышал разные голоса.

Симмий что-то толковал о душе. Красис, сказал он. Фредрик согласно кивнул. Но противоположности грозили все разрушить. Перас и апейрон, предел и беспредельное. Не говоря уже о самом худшем — гармонуме. Фредрик опять кивнул.

Пить из чаши запрещено! Кровь Иисуса!

Virga, punctum, podatus, clivis, scandicus, climacus, torculus, porrectus. Разумеется, все записано и истолковано, иначе быть не могло. Голос в голове Фредрика звучал громко и твердо, и он не собирался возражать.

Эжен Ионеско побрился и постригся, после чего подстрелил из ружья ворону. «Ех nihilo nihil», — сказал он Фредрику и начертил в воздухе тетраграмматон. Фредрик невольно рассмеялся, глядя на этого чудака, и ответил цитатой из Тертуллиана.

Все говорили с ним, и ему вовсе не было больно. Только бы кошки слезли с груди, не мешали дышать!

«Хочешь посмотреть мой сад с целебными растениями? Здесь растет трава «Философский Чертогон», которой Хайдеггер отведал перед тем, как придумал дивное слово «Jevereinigkeit». После чего четыре недели просидел в сортире, где и умер, веся неполных двадцать два килограмма». Ромео Умбро смотрел на него из бутылки. Лицо его было искажено кривизной стекла. Как он ухитрился забраться внутрь через горлышко? Фредрик никак не мог себе представить, как ему это удалось, даже не обронив шляпы. Правда, ружья в руке не было.

Он сел. Кусты не позволяли разглядеть, что происходит кругом. Он посмотрел на рубашку, на рукава, коричневые от запекшейся крови и блевотины. Наморщил лоб и вдруг сообразил.

— Лаксдал, — произнес он вслух. — Лаксдал мертв.

После чего вновь погрузился в горячечное забытье.

Около десяти часов дня Фредрик поднялся на ноги. Удивленно осмотрелся. Незнакомое место… Где дом синьора Ратти, где уютная комната с голубыми обоями и трубящими херувимами? Где он находился все время? Скоро поедет домой?

Домой.

Это слово все поставило на места, и он сразу все вспомнил. Вспомнил Женевьеву. Телеграмму от Хайрама Гаруди. «Кастрюлька» сожжена. Тоб серьезно ранен. Все, чем он дорожил, пропало. Зачем ехать домой? У него нет дома.

Он зашагал, продираясь сквозь помидорную ботву, спотыкаясь о тыквы. Шум в ушах и затруднения с дыханием вынудили его прилечь на землю. Тут же он встал и побрел наугад дальше. Вдруг увидел знакомые места. Вот дом синьора Ратти. Синьора Ратти, владельца винного погреба. Вот дверь, она открыта. Хочешь — входи хоть сейчас.

Он постоял смеясь. Смех был беззвучный, внутренний. Им не поймать его, черта с два! Он — неуловимый яйцекрад. Соберет целую кучу яиц калабрийского сокола.

Круто повернув кругом, он углубился в оливковую рощу. Упорно шагал вперед, распугивая коз и мулов. Учтиво поздоровался с двумя крестьянами, которые сгребали в кучу хворост. В голове прочно засела картина — красивая скальная полка, на полке мир и покой, далеко внизу — зеленая морская гладь. Он будет сидеть на этой полке, будет отдыхать.

Несколько раз он останавливался. На мгновение мысли его прояснялись. И он сознавал, что все кончено.

У него нет больше «Кастрюльки».

Не так давно при археологических раскопках у Геркуланума, в пяти километрах к югу от Неаполя, в Италии, было найдено нечто, на первый взгляд напоминающее древесный уголь. На всякий случай обратились к экспертам, и оказалось, что обугленные комочки — древние свитки. Но можно ли их развернуть?

Два норвежца, Брюньюльф Фоссе и Кнют Клеве, разработавшие надежный, как им казалось, метод, предложили археологам свои услуги. В 1985 году фотографии Фоссе и Клеве печатали на страницах большинства итальянских газет, их объявили чуть ли не национальными героями. Мало того, что они сделали, казалось, невозможное: развернули свитки, так что их можно было читать, — тексты на свитках были такими сенсационными, что во многом пришлось переписать главы истории философии, посвященные учению Эпикура! Норвежские исследователи сделали достоянием современности библиотеку тестя Цезаря!

Работа над обугленными древними свитками продолжается, и пройдет еще не один год, прежде чем все тексты будут прочитаны. Сейчас Фоссе и Клеве готовят к прочтению бумаги Лукреция, они нашли также неизвестные произведения предшественника Вергилия, римского поэта и драматурга Энния (239–169 до н. э.). Возможны новые, не менее сенсационные открытия.

Между трудами названных исследователей и фабулой этой книги нет прямой связи; события и действующие лица — плод авторской фантазии.

Старый Моайяд смахнул с уголков глаз мух потной тряпицей, которую всегда носил в рукаве. Он прислушивался. Скоро муэдзин из мечети Саид-паши начнет созывать правоверных на вечернюю молитву. Он достал старенький молитвенный коврик с полки, где рядом с пропановым баллоном стоял ящик с дынями, и скинул сандалии.

Вечер был удушающе жарким. Даже неугомонные стрижи притомились и не мелькали взад-вперед над бухтой. Через час наступит полная темнота. Тогда расчищенный более сорока лет назад руками самого Моайяда крохотный клочок пляжа будет освещаться только всполохами нового маяка на молу. Во владениях старика места хватало только для двух пляжных зонтиков и самое большее дюжины клиентов, если те согласились бы лежать вповалку. Но Моайяд не припоминал случая, когда на его пляже было тесно. Может, и было, но так давно, что он и не помнил. В Александрии и без него хватало развлечений.

Однако сегодня вечером на пляже все же лежал один клиент. Вот уже двое суток, как под весьма сомнительной тенью одного из зонтиков жил какой-то странный европеец.

Моайяд ожидал призыв муэдзина. Закрыв глаза, он пытался отвлечься от суетных мыслей. Наконец над морем разнесся монотонный голос муэдзина — его было слышно и в коптских кварталах, и в окрестностях канала Махмуди, и даже в развалинах старых конюшен для ослов и верблюдов, где сейчас обитали двуногие животные — попрошайки, проститутки и прочий сброд.

«ВО ИМЯ БОГА, МИЛОСТИВОГО, МИЛОСЕРДНОГО! НЕТ БОГА, КРОМЕ АЛЛАХА! МОЛИТВА ЛУЧШЕ СНА! ВО ИМЯ БОГА, МИЛОСТИВОГО, МИЛОСЕРДНОГО!» После традиционного вступления муэдзин перешел к прославлению даров жизни, каждый из которых должен быть употреблен во славу Господню.

После окончания молитвы Моайяд полежал еще немного на своем коврике. Морщины на лбу разгладились. Слова молитвы проникли в самое сердце. Наконец старик поднялся и, аккуратно свернув коврик, положил его на место. Он озабоченно посмотрел на единственного клиента. За последний час тот не пошевелился и так и лежал, закинув одну руку за голову, а другую протянув к стоящей на песке в метре от него бутылке.

Бар Моайяда отличала крайняя простота: прилавок сколочен из нескольких досок, полки сооружены из пустых ящиков, а над всем этим хозяйством натянут полотняный тент для защиты от солнца и ветра. Бар стоял на границе с коптскими кварталами, и поэтому старик продавал не только безалкогольные напитки типа karkadeh, сока сахарного тростника и кока-колы, но и bira (египетское вино), коричневый ром и контрабандную водку. В последние годы туристы редко забредали к Моайяду. Прежде здесь постоянно толклись матросы. Сейчас и они забыли сюда дорогу.

Однако клиентов хватало. Грех жаловаться. К старому Моайяду захаживали покутить попрошайки, забегали по дороге на рынок домохозяйки, забредали гении, слоняющиеся без толку по городу и вынашивающие фантастические планы быстрого обогащения, которые и собирались их осуществить уже на следующее утро, мечтатели с горящими глазами и пустым желудком.

У Моайяда для всех находилось доброе слово. Он очень любил суету, окружающую его с раннего утра до позднего вечера. Маленький бар был для него домом, лучше которого на земле нет места. Вот уж воистину Аллах благосклонен к своему верному слуге!

Похожее на оранжевую дыню солнце висело над крышами сараев старой части города Хакотисе. Все как будто замерло, ни дуновения ветерка, ни звука, ни малейшего движения на поверхности моря. Лишь в волнах прибоя лениво вышагивали среди пустых бутылок и прочего мусора цапли. У единственной финиковой пальмы на берегу с закрытыми глазами лежал привязанный осел и медленно пережевывал жвачку. Этот час изнуряющей жары перед наступлением ночи обычно не отличался особой активностью.

Мужчина под зонтиком закряхтел и перевернулся на бок. На губы и крылья носа налипли песчинки. На минуту глаза его широко открылись, но тут же закрылись снова.

Бар Моайяда находился на ничейной земле. Эта часть старой бухты оказалась зажатой между коптскими кварталами, трущобами на западе и еврейскими районами на востоке. Остальная часть города принадлежала мусульманам. Основные потоки людей и автомобилей огибали бухту по центральным улицам далеко позади этого места. Кварталы города соединялись целой сетью улочек и переулков, настолько узких, что по ним не могли проехать машины; похоже, заложили их еще при Птолемее Первом. Однако Моайяд страшно гордился тем, что стоя у прилавка собственного бара, мог за еврейским кладбищем разглядеть ворота в Некрополь, известные сейчас под названием Порте де Розетте.

Александрия была прекрасна для тех, кто умел видеть. Для тех, кто умел различать запахи истории. За каждым запахом таилось крошечное зерно мудрости.

Вот и сейчас, в отсутствие клиентов, Моайяд мог помечтать и принюхаться. Он представлял себе, буквально чувствовал оживление в бухте, бурление в старых улочках Брухиума. Королевские дворцы, музей. Серапиум, греческие храмы, мавзолей Александра Македонского, цирк, театр, школу фехтования и, уж конечно, громадный ипподром. Не забыл он и Фаросский маяк, который должен был быть выше самой высокой пирамиды.

Все это давно сожгли, сломали, стерли в порошок. Но тощая почва по-прежнему хранила бесценные зерна.

Моайяд положил несколько свежих листиков чая в чайник, закипавший на примусе.

Трое нищих мальчишек, худых и страшных как смертный грех, мучили бездомную собаку. При каждом тычке заостренной бамбуковой палки она жалобно скулила и пыталась убежать; но вид страданий несчастного животного только подливал масла в огонь, и негодяи с громкими криками восторга старались выколоть собаке глаза. Но вот они заметили спящего на пляже мужчину. Собака сразу была забыта. Мальчишки уселись на песке в нескольких метрах от зонтика и стали присматриваться. В полной тишине они бесцельно тыкали своими палками в песок.

«Дети коптов, — подумал Моайяд. — Бедняки без морали. Без Бога». Среди многомиллионного населения Александрии этот народец пользовался дурной славой. Именно из коптских кварталов на свет божий выползали проститутки, пьяницы, воры, контрабандисты и убийцы. Они не знали Аллаха, который мог бы позаботиться об их заблудших душах, наставить их на путь истинный. Многие из них жили в развалинах старых конюшен, под одной крышей с крысами и одичавшими собаками. Даже те, у кого был приличный дом, не видели ничего зазорного в краже вещей ближнего своего и всегда были не прочь умыкнуть то, что плохо лежало.

«Insha'allah», — пробормотал Моайяд и глотнул чаю. На все воля Аллаха. По воле Аллаха человек получает все необходимое для жизни.

Мальчишки переместились поближе к спящему. Моайяд наблюдал за ними краем глаза.

Он не мог припомнить более душного и давящего на нервы вечера. Это был настоящий рекорд. Солнце зашло, и со всех сторон подползала темнота, лишь на горизонте растекался пурпурный закат, такой яркий, что резало глаза. Кровавые отблески каким-то образом умудрялись проникать даже в самые темные уголки пляжа. Странный мерцающий свет, не предвещавший ничего хорошего.

Запах стоячей воды смешивался со сладковатыми выхлопными газами машин. Моайяд прикрыл нижнюю часть лица концом головного покрывала и удобно пристроился под полками с бутылками. Отсюда он мог наблюдать за миганием маяков вдали, хотя сейчас их еще не зажигали. Крыша на Дворце Хедив все оседала и оседала, сейчас строение больше всего походило на конюшню. «Через несколько лет он наверняка завалится», — подумал старик. Дворец Хедив возводился как копия Сераля в Истанбуле, как рассказывал мудрый Ибрахим, знаток истории старой и новой Александрии. Ибрахим каждое утро выпивал в баре Моайяда по две чашки karkadhe, подмигивая спешащим на рынок женщинам.

Один из мальчишек наконец осмелился осторожно провести бамбуковой палкой по груди спящего, и тот резко приподнялся, что-то выкрикнул и перевернулся на живот. Мальчишки отпрянули все так же молча. Пурпурный цвет заката поблек.

Старый Моайяд покачал головой. Слишком многое в жизни было недоступно его пониманию, и не было нужных слов, чтобы задать нужные вопросы. Или он забыл их? На все воля Аллаха. — Вот, к примеру, этот европеец, пришел на его пляж два дня тому назад; усталое, заросшее щетиной лицо, потухший взор. Но даже это не могло скрыть его красоту, и старый Моайяд сразу же распознал в нем доброго человека, не способного на злые мысли и дела. Мужчина взял напрокат один из зонтиков. Он купил две бутылки вина «Омар Хайям» и четыре банки «Спорт-колы». Моайяд заметил, что он смешивал в пластиковом стаканчике красное вино пополам с колой и тут же пил. Опустошив все бутылки и банки, он проспал пять часов. Затем снова заказал те же напитки и так же их выпил. И опять отключился на несколько часов. Так он и прожил на пляже двое суток. Когда Моайяд предложил ему дыню и свежий esh, круглую египетскую лепешку, он только слабо улыбнулся и покачал головой. Но каждый раз, когда Моайяд приносил под зонтик вино и колу, иностранец давал ему большой bakshis — целый египетский фунт.

Старик не мог не заметить, что бумажник незнакомца, который он прятал на груди под рубашкой, был битком набит новыми десятифунтовыми банкнотами.

Закат совсем погас, и на небе осталась лишь тонкая серая полоска. Моайяд различил слабое поблескивание дальнего маяка. Он поднял руку в слабой надежде уловить хоть какое-нибудь дуновение ветерка. Напрасно. Тишина и спокойствие. Похоже, даже шум на центральных улицах поутих. «Странный вечер, — подумал старик, — как будто все погрузилось в дрему; даже дома потеряли четкие очертания и стали растворяться в дрожащем зное».

Но внезапно колдовство вечера прервалось самым безобразным образом. Резкий душераздирающий вопль прорезал тишину ночи. Он раздался так неожиданно, что на несколько секунд буквально парализовал старого Моайяда, который сначала даже не узнал знакомый, слышанный тысячу раз крик ишака. Привязанный к финиковой пальме осел прекратил пережевывать жвачку и, встав на ноги, вытянул шею и обнажил желтые зубы, выпятив верхнюю губу. Похоже, его терпение лопнуло и он решил поведать миру, как ужасно лежать привязанным под финиковой пальмой, когда хозяин погрузился в призрачные грезы, покуривая кальян на базаре.

Оторавшись, осел спокойно улегся на место и лишь прядал ушами, поскольку больше делать ничего не оставалось.

Моайяд взглянул на зонтик. Двое мальчишек испарились, но зато третий вплотную подобрался к спящему. Голова свесилась нахаленку на грудь, и со стороны можно было подумать, что он тоже заснул. Но старого Моайяда не так легко было провести — он прекрасно видел, как быстро двигаются руки маленького разбойника и пытаются что-то сделать, но что именно, старик понять не мог.

Извозчики на центральных улицах оживились и начали зазывать клиентов. Их экипажи выстроились длинной вереницей от Дворца Тахрира вверх до Саада Заглула и дальше вдоль популярных дорогих пляжей Маамура, Монтазах и Абукир. Они ждали туристов, которые начинали выползать на улицы с наступлением темноты. Извозчики соблазняли их поездкой к Помпеевой колонне, освещенной ночью сорока сильными прожекторами. Одному из наиболее древних и хорошо сохранившихся памятников римского периода, построенному, как рассказывал мудрый Ибрахим, египетским префектом Помпеем в честь императора Диоклетиана, который распорядился выдать александрийцам хлеб во время начавшегося в результате девятимесячной осады голода. Колонну высотой тридцать метров высекли из красного асуанского гранита.

Моайяд вытер лоб тряпицей и решил проверить свои запасы. Именно в такие вечерние часы можно ожидать появления какой-нибудь заблудившейся пары туристов или коптской семьи, решившей немного покутить. Постоянные клиенты приходили в бар по утрам. Хотя и сейчас не так уж поздно, тьма по-настоящему не успела сгуститься, и вечер по-прежнему оставался удручающе жарок.

На пляжные зонтики падал слабый свет лампочек, развешенных на финиковой пальме. У самого же бара Аллах надоумил людей поставить уличный фонарь, так что старый Моайяд мог выдавать сдачу даже поздней ночью.

Очертания фигуры нищего мальчишки почти слились с силуэтом спящего иностранца. Моайяд видел, как поблескивают глаза парня, и уже совсем было собрался прогнать попрошайку с пляжа, но в последний момент передумал. Может, мальчик просто наслаждается видом спокойно спящего гостя? Может, в этом мире он найдет свое место в жизни? Моайяд решил оставить мальчишку в покое. Вдруг его клиент сам скоро проснется и попросит принести вина и колы. И предложит мальчику свою дружбу? Чего только не случается в жизни! Моайяд все еще думал о вечерней молитве. Воистину безгранично милосердие Господне. Даже в грязи можно найти драгоценные камни. Если внимательно смотреть под ноги.

Наконец появился хозяин осла. Крестьянин с окраин города, продающий на рынке сахарный тростник. Он выпил с Моайядом чашку чая, вежливо попрощался «masa'il khayr» и вместе с ослом пропал в переплетении старых улочек.

В этот момент старый Моайяд заметил странный блеск под пляжным зонтиком. Блеск металла. Старик почувствовал, что сейчас произойдет нечто непоправимое, нечто, чего произойти не должно. Что-то ужасное. И это на его маленьком пляже под его мирным зонтиком!

Он закричал и побежал, спотыкаясь, к морю. В воздух взметнулась рука, послышался хриплый стон и какое-то странное бульканье. Мальчишка вскочил на ноги и мгновенно растворился в темноте.

Через несколько секунд Моайяд уже стоял на коленях перед иностранцем. Из перерезанного наискосок горла фонтаном била кровь, от которой уже насквозь промокла рубашка. Сам иностранец, широко раскрыв глаза, что-то пытался сказать старику на непонятном языке. Моайяд задрожал, на глаза навернулись слезы. Не долго думая, он скинул сандалии и изо всех сил припустил к улице 26 июля, крича и размахивая руками.

Вокруг Моайяда тут же собралась толпа любопытных. Он вопил и рвал на себе волосы, показывая на пляж. Кто-то бросился к морю, другие, поняв серьезность происшедшего, перегородили дорогу, останавливая машины. Скоро на улице царила полная неразбериха. Со всех сторон раздавались крики на арабском, английском, немецком: «Убили! Врача! Полицию!» Люди буквально изорвали на куски халабею Моайяда, когда тянули его на место преступления. Наконец, послышалось завывание сирен, возвещавшее о прибытии полиции и Красного Полумесяца.

Вокруг зонтика толпились ротозеи. В центре крута лежал убитый. Короткие равномерные вспышки маяка освещали его красивое бледное лицо, искривленное странной улыбкой. Из раны по-прежнему шла кровь, но уже не так сильно.

Моайяд в отчаянии упал на песок, не переставая поносить себя за глупость и непослушание молитве. Как он мог допустить такое! Горе ему! Горе! Когда толпа расступилась, пропуская карету «скорой помощи», Моайяд, пошатываясь, направился к бару и уселся там под полками, закрыв лицо покрывалом. Так он и просидел до прихода полиции.

Ночь была длинной и по-прежнему жаркой. Только с наступлением зеленоватого рассвета с моря, наконец, повеяло долгожданной прохладой. Северный бриз.

Моайяд не спал. Некоторое время на пляже еще оставались люди, пытавшиеся его утешить. Но вскоре все разошлись. Когда муэдзин стал с мечети Саид-паши созывать правоверных на утреннюю молитву, Моайяд уже давно стоял на коленях.

Затем он спустился на пляж. Поднял пустую бутылку из-под вина «Омар Хайям» и засыпал песком пятна запекшейся крови, уже успевшие привлечь внимание полчища зеленых мух. Он наклонился и собрал разбросанные под зонтиком бумажные прямоугольники.

Внимательно изучил бумажки. Старый Моайяд довольно хорошо умел читать латинские буквы. По всей вероятности, прямоугольнички выудили из карманов иностранца мерзавцы-мальчишки. Один из прямоугольничков оказался красивой визитной карточкой. Моайяд прочел:

Ну и ну, какая-то голубая комната. Окно прикрыто плотной пластиковой занавеской белого цвета, укрепленной на специальных зажимах. В комнату почти не проникает солнечный свет. На одной из узких стен, как раз над раковиной с текущим краном, висит бесшумно работающий кондиционер.

В комнате полно народа и все почему-то непрерывно суетятся. Кто-то постоянно входит и выходит. Мужчины в голубых блузах и белых брюках. Женщины со стерильными повязками на лице и в резиновых перчатках. Кто-то идет мыть руки, остальные тихо переговариваются. Раздается звон металлических инструментов, устанавливаются капельницы и заполняются цифрами и непонятными письменами листы обходов. Всеобщее внимание сосредоточено на стоящей у другой стены кровати.

Что это еще за странный и довольно громкий шум — словно за окном репетирует симфонический оркестр, состоящий из одних ударных и духовых инструментов, с неутолимым боем литавр? Как будто железное чудище бьется в ужасном приступе астмы, тяжело пыхтит и ворочается.

Часы над дверью показывают половину первого.

— Тридцать семь часов, — слышится из-под стерильной повязки.

Кто-то снимает у него кардиограмму.

— Все в норме.

— Наверное, кривую графика расшифровывают сразу же.

— Откуда доставлена плазма?

— Из лаборатории в Александрии. Доктор Бенга, который сам и перевез сюда пациента, на всякий случай захватил несколько бутылочек.

«Hello, where do you come from?»[33]

«Hello, do you speak English? Want to buy a scarab, it brings luck!»[34]

Фредрик продирался по базару. Тысячи рук пытались остановить его и утащить к прилавкам, где была разложена всякая туристическая всячина. Он вежливо, но холодно улыбался, вдыхал сладкий аромат базара и запах пряностей, прислушивался к окружавшему его гулу и чувствовал себя совершенно счастливым.

Хан Эль-халили. Знаменитый каирский базар. Тысячи людей, мешки корицы, кориандра, перца, кардамона, инжира и шафрана. Медоточивые продавцы, соблазняющие туристов фигурками Сета, Анубиса, Гора и Исиды из алебастра, оникса, гранита и гипса. «Только для вас, мистер. Только для вас так дешево». Флаконы с дорогими духами: «Chanel», «Anais Anais», «Cardin», «Тысяча и одна ночь», «Cleopatra», «Aramis», «Azzarro». Фрукты и всевозможные восточные сладости. Ковры. Старинные вещи. Золото и серебро. На Хан Эль-халили можно найти все, что душе угодно. Что и говорить — восточный базар.

Продавец чая лавировал в толпе, чудом удерживая в руках поднос со стаканами. В крошечных нишах в стене неторопливо и с достоинством работали ремесленники. Пульсирующая жизнь базара возбуждала. На ум Фредрику пришло сравнение с никогда не пустующей бутылкой пенящегося и бурлящего шампанского. Вот уж воистину, Хан Эль-халили — сердце Каира.

Он припал к воде, льющейся из медного крана в стене. Маленькая каменная ниша с красивой резьбой. Он вытер пот со лба и вновь припал к живительной влаге. Над краном — изящная вязь: «Allah akbar, sebil allah» — «Аллах самый великий, это путь Аллаха!» Вода — дорога к Богу. Почти на самом верху стены, посеревшей от времени, Фредрик разглядел небольшой выступ, эркер, украшенный затейливой резьбой. Может, это окно гарема? Почему бы и нет, но вот женщину в чадре разглядеть в нем не удалось.

Что там говорила премудрая Шахразада? «Кто не видел Каира, тот ничего не видел, потому что земля Каира — золото, его женщины — чародейки, а его Нил — чудо из чудес». Фредрик кивнул сам себе и отправился назад в неразбериху базара. Трагедия, боль и чума Каира — машины — сюда не допускались. И слава Аллаху!

Когда сегодня утром Фредрик наконец-то очутился на свободе, он первым делом отправился в банк, а потом снял номер в отеле, который порекомендовал ему доктор Эрвинг. Не забыл послать успокоительную телеграмму Тобу. Через несколько дней Дрюм с удовольствием ступит на землю своей родной Норвегии.

Но сначала — Каир. Пирамиды. Великая пирамида Хеопса. Каждый раз при мысли об этом грандиозном сооружении, Фредрик чувствовал нечто, что невозможно описать словами. Что-то внутри него вздрагивало и напрягалось. Нельзя сказать, чтобы это было неприятное чувство, скорее наоборот. Нечто похожее на спокойствие и уверенность, и одновременно эйфорию. В этом не было ничего удивительного или таинственного: он не первый и не последний, кто в раздумьях о прекрасной и загадочной пирамиде забывает обо всем на свете и отправляется в мир грез.

Убийства. В усыпальнице фараона произошло три зверских и загадочных убийства. Фредрика Дрюма это не касалось. Не имело к нему никакого отношения. Он совершенно не собирался об этом думать. Ни секунды.

Кислота.

«Parfyme, mister! Доктор Мохаммад готовит лучшие в мире духи! «Aramis», который пахнет в сто раз лучше настоящего «Aramis». Зайдите отведать стаканчик shai. Для хороших друзей у меня всегда найдутся хорошие духи. Только понюхайте — это вам не будет стоить ни одного пиастра». — Улыбающийся египтянин с седой бородой, толстыми губами и взглядом злодея дергал Фредрика за рубашку и указывал на дверь в стене.

Ему очень хотелось чаю. И его всегда привлекали приятные запахи. Вскоре он уже удобно устроился на подушке «доктора» Мохаммада. В каморке торговца было прохладно, а лучшего чая Фредрик в жизни не пробовал. Египтянин с легкостью и изяществом открывал перед ним двери, протиснуться в которые непосвященный не смог бы за многие дни и годы.

После обязательного обмена любезностями и довольно основательного опроса о семье и здоровье, Фредрику предложили широкий выбор флакончиков, похожих на мечети. Чудесные запахи. В результате долгих раздумий и колебаний он купил поллитровую склянку с экстрактом «Aramis». Содержимое флакона надо смешать со спиртом, и тогда этого лосьона ему хватит до конца жизни.

«Доктор» Мохаммад оказался на удивление приятным собеседником. У него было полно свободного времени, и он с удовольствием пустился в описания достопримечательностей Каира. Не только хороший продавец, но и чудесный гид.

С многочисленными примерами, усиленно жестикулируя, египтянин рассказал о заговоре военных. Мистер Фредрик должен держаться от них подальше, ни в коем случае не попадаться на их удочку. Они были возмущены резким понижением своих зарплат, так ведь правительство пошло на это только в целях экономии. Но с офицерами шутки плохи: они уже успели сжечь три отеля в Гизе и представляли серьезную угрозу для туризма. Кто же приедет в страну, где убивают? Они уже захватили в заложники двух американских археологов. Ну, теперь-то мистер Фредрик понимает, что с офицерами должен держать ухо востро? По всем канонам, в мире Аллаха нет места военным.

Фредрик кивнул. Он тоже терпеть не мог людей в какой бы то ни было форме.

«Наверное, мистер Фредрик слышал, что исполнилось проклятие фараона? Три человека отдали Богу душу в саркофаге. На них не было лица, как раз лица-то Бог их и лишил».

Фредрик резко поднялся.

— Shukran. — Он отставил чашку с чаем и схватил флакон с экстрактом духов.

Любезный египтянин на прощание потряс обе его руки и подарил маленького красивого скарабея.

— Не проходи мимо лавки доктора Мохаммада. Не забывай меня. Заходи. Не за покупками, нет-нет, просто поговорить и выпить чаю. ОК?[35] Друзья должны встречаться.

— ОК, — улыбнулся Фредрик. — Insha'allah.

— Ma'assalama. Good bye!

Фредрик бродил по базару до самого обеда. Придумывая незнакомым запахам названия, понятные только ему одному. Торговался. Покупал безделушки. Выискал бюст Нефертити, в лице которой, по его твердому убеждению, можно было увидеть все знакомые ему женские лица. Подавал милостыню нищим и юродивым, заслужившим ее уже одними своими сражениями с полчищами громадных мух. Познакомился с собакой, которая вытворяла невесть что, только бы заполучить хозяина. С интересом рассматривал городскую переполненную и прескверно пахнувшую клоаку.

Пока не почувствовал голод.

Он пересек улицу Эль Азара, посреди которой столкнулись две машины. Их владельцы в ожидании полиции лущили гранаты и мило улыбались друг другу. Направился вниз к Мидан Эль-атаба и уже через двадцать минут добрался до отеля «Рамзес» на острове Гезира. Пятнадцать этажей стали и бетона. А кругом Нил.

Его номер располагался на четырнадцатом этаже. К сожалению, смог над городом здорово портил вид из окна. Не медля ни секунды, Фредрик отправился в душ.

Уютный ресторан в отеле. Перед входом выстроились пять официантов в бело-синей форме, готовые обслужить его и одновременно с ним появившуюся в ресторане группу из восьмидесяти туристов. Фредрик устроился за угловым столиком у окна.

Он заказал запеченного в финиковом йогурте сома и бутылку белого бургудского вина «Бон Кло де Капусен» 1981 года. В тот момент не было на свете человека, счастливее Фредрика Дрюма.

В разгар пиршества он вдруг почему-то попытался вспомнить, что случилось под пляжным зонтиком в Александрии. Тогда он пил кислое египетское красное вино, разбавляя его сладкой колой.

Все удалось вспомнить необыкновенно легко и ясно.

Он не испытывал никакой боли.

Даже переломанные ребра перестали ныть.

О перерезанном горле и пролитой крови вообще не стоило думать — никогда еще он не был в лучшей форме.

Он стоял одной ногой в могиле — ну и что? Не впервой.

Жизнь прекрасна и удивительна, и призрачно-прозрачна, как эфир.

Красота, тара-ра-ра.

По Нилу пропыхтел старинный колесный пароход, битком набитый туристами. Фредрик попытался сконцентрировать на нем свое внимание и думать о чем-нибудь самом обычном, например, о будущих меню в «Кастрюльке». Но это не удалось.

Когда-то он служил дешифровщиком. Теперь стал известным эриграфиком. Отлично, вот и сосредоточься на старых письменах, вспомни узоры криптограмм и закрученные правила трифемо-шампольонского винта. Закрой глаза и вспомни букет доброго сент-эмильонского вина. Почувствуй вкус вина хорошего урожая «Шато Пальме».

Он все прекрасно помнил. Ничто не стерлось из памяти, скорее наоборот.

Потолок украшали фрески из жизни соколиноголового бога Гора.

Краем глаза он заметил, как в ресторан вошли двое новых гостей. В военной парадной форме. Египтяне. Офицеры в большом чине, с аксельбантами и звездами на погонах. Они уселись у противоположной стены. Прекрасный наблюдательный пункт.

Фредрик только сейчас обратил внимание на американцев. Они спокойно сидели за столом и мирно разговаривали. Что было совершенно не похоже на американских туристов. Супружеские пары средних лет. Мужчины в серых костюмах, дамы — в платьях приглушенных тонов. Похожи на ученых. Зато их гид привлекала всеобщее внимание. Она сидела к Фредрику лицом, и тот мог по достоинству оценить ее необыкновенную красоту. Ей было не больше двадцати пяти. Желтая форма сидела, как влитая, на ее прекрасной фигурке. Короткие каштановые волосы. Клеопатра. Занятая не более и не менее, как вязанием! У Фредрика от удовольствия по спине побежали мурашки.

Зато возле стола офицеров грозил разразиться скандал. Метрдотель и еще какой-то господин в черном костюме, по-видимому, из дирекции, со свитой из трех официантов окружили столик военных. Они о чем-то громко спорили, крики постепенно становились все громче и громче, один из офицеров уже выглядел, как перезрелый помидор. Внезапно они выскочили из-за стола, со стуком отбросили стулья, швырнули на пол тарелки, перевернули горшок с пальмой и строевым шагом, разъяренные, удалились из ресторана. Один из них на прощание одарил Фредрика полным ненависти взглядом, вряд ли предназначавшимся именно ему, но от этого не менее неприятным.

Официанты тут же принялись кружить вокруг Фредрика и американцев, пытаясь загладить скандал и непрестанно моля о прощении: они только следовали правилам отеля, ведь доступ в ресторан разрешен только туристам. Подобного никогда не случалось и вряд ли случится в будущем.

Фредрик выслушал и пожал плечами. Ночью в отель непременно пустят красного петуха: кажется, «доктор» Моххамад говорил, что военные специализируются как раз на таких вот отелях?

Девушка в желтом взглянула на Фредрика. Он тут же улыбнулся и подмигнул, и она поспешила отвести глаза. Тогда он напряг зрение и сумел разобрать вышитое на форме название бюро путешествий — Cheops Corona Travels.

Клеопатра.

Чудесное вино.

Закрыл глаза. Мечтал ни о чем. Голубая голубизна.

Внезапно он выхватил ручку. На столе лежала белоснежная салфетка. Медленно и уверенно нарисовал на ней Фредрик несколько иероглифов.

Первая надпись была cartouche, имя. Имя фараона Хеопса. Или более правильно Хуфу. Вообще-то это были всего лишь фонограммы, или согласные звуки kf. Другая же надпись гласила: «вечность», и написана она была фонограммами nnh.

Он сидел, не отрывая глаз от этих, самых обычных, иероглифов. При желании он мог бы исписать всю скатерть священными египетскими письменами. Он знал большую часть идеограмм и фонограмм; знание египетских иероглифов необходимо любому эпиграфику при толковании древних письмен.

Kheops/Khufu. Вечность. Почему вдруг именно эти иероглифы пришли ему на ум? Неужели он опять ввязался в какую-то историю?

Голубая бездна.

Что-то его беспокоило. Фредрик Дрюм, с его любопытством и непреодолимой тягой к загадкам, ничуть не изменился. Он раздраженно скомкал салфетку и бросил ее на тарелку с рыбными косточками. Он просто турист. Приехал полюбоваться красотами Египта. Почувствовать дыхание истории. Ну и покопаться в тайнах прошлого. Чуть-чуть.

Вино затуманило рассудок.

Американцы, кажется, собирались уходить. Фредрик внимательно следил за ними. Он видел, как девушка убрала спицы в сумку, как ее свита потянулась к выходу, а она задержалась, разговаривая с официантом. Когда она проходила мимо столика Фредрика, их взгляды снова встретились. Он улыбнулся своей самой чарующей улыбкой.

— Клеопатра, — произнес он с явным расчетом, что она услышит. Девушка скользнула дальше, не ответив на улыбку. Но кажется, она порозовела?

Прикончив бутылку, Фредрик разморился и едва не уснул прямо за столом. Он расплатился и поднялся на лифте на четырнадцатый этаж. Выпил три стакана воды, бросился на постель и мгновенно уснул.

Он не проспал и часа, когда в дверь постучали. Спросонья он заорал:

— Кто там? Что вам нужно?

— Посыльный. Письмо мистеру Дрюму.

Фредрик приоткрыл дверь и взял небольшой конверт. Его имя написано косым почерком. Он разорвал конверт и прочел написанное по-английски письмо:

«Уважаемый мистер Дрюм.

Будем рады видеть вас на интересном докладе с последующим обсуждением в четверг на этой неделе в музее, комната 418. Уверены, что материал доклада не оставит вас равнодушным и вы с удовольствием примете участие в дискуссии. К сожалению, не можем назвать тему доклада, сообщаем только, что речь идет о сенсационном открытии. Начало в 18.00.

С уважением Лео Эзенфриис».

Сон как рукой сняло. Фредрик отлично знал Лео Эзенфрииса, профессора классической филологии и археологии из Израиля. Эзенфриис вызвал гнев многих известных археологов, разоблачив их весьма сомнительные умозаключения и толкования в ряде научных престижных проектов. Он буквально разрывал на клочки большинство теорий века и бросал их на ветер.

Фредрик постоял у окна.

«Нет, — громко сказал он. — Нет, нет и нет. Это не для меня».

В четверг на этой неделе. Сегодня понедельник. Если он правильно вел счет времени.

Внизу простирался океан крыш, в волнах которого высились минареты мечетей. Он разглядел Цитадель, мечети Султана Хассана и Мухаммеда Али. А далеко на горизонте — Великий город мертвых, огромное кладбище Каира. Пристанище бедных и бездомных. Они ютились в крошечных домиках-надгробьях. Только там, как предполагалось, жило около двух миллионов человек. А ведь и они по праву могли считаться потомками фараонов.

«Никогда!» — еще раз решительно сказал Фредрик и почувствовал, как в носу защекотало. И тут же яростно, как бы в опровержение собственных слов, чихнул пять раз подряд.

Рассеянно полистал проспекты туристических агентств, изредка поглядывая на изящный бюстик Нефертити, купленный сегодня утром. Он решил не насиловать собственный мозг — как думается, так пусть и думается.

Человек. Для древних египтян человек состоял не только из двух элементов — души и тела, как это традиционно считается в современной культуре. Мудрые эзотерики на протяжении веков с переменным успехом доказывали дуализм человеческого существования в виде эзотерического дубликата и астрального тела, но при этом самому индивиду не уделяли никакого внимания.

Древние же египтяне рассматривали человека как единую сущность, состоящую из многих элементов, или принципов. Первый называется khat и означает физическое тело человека как единое целое. Второй, ab — источник жизни и сознания, делающий возможным земное существование. Третий принцип, Ка — двойник, «второй я», продолжающее жить и после физической смерти человека. Специально для Ка в гробницах ставили портретные статуи умерших, которые «второе я» могло покидать и отправляться в загробный мир. Четвертый элемент носит имя bа и является воплощением жизненной силы человека. Обитая в гробнице и оставаясь в полном единстве с умершим, Ьа может отделиться от тела и свободно передвигаться, совершать днем «выход в свет», подниматься на небо, сопутствовать человеку в загробном мире. Пятый элемент, khabit, тень, тесно связан с bа и может точно так же передвигаться. У него есть собственная воля. Шестой принцип, sekhem — жизненная сила, обитающая на небе, а не в теле человека. Седьмой принцип, sahu, описывается как загробное воплощение человека. Восьмой элемент — имя индивида, ren, находится на небе, и человек существует до тех пор, пока помнят это имя. Последний, девятый принцип — khu и есть собственно бессмертная душа человека, которая после его физической смерти отправляется на небеса. Khu вечна и может рождаться на свет несколько раз, воспроизводя дубликаты тела. По собственному желанию.

Khu. Иероглифы khu были и иероглифами Хеопса-Хуфу. Фараона, построившего великую пирамиду.

«Отлично-отлично, мистер Дрюм. Все это давно известно. Египтологам пришлось попотеть. И тем не менее они до сих пор сомневаются, что пирамида была выстроена более пяти тысяч лет назад голыми руками, даже без помощи вьючных животных. В честь фараона, решившего увековечить себя подобным сооружением». — Он сказал это вслух, а потом принялся пить воду.

Внезапно Фредрик расхохотался во весь голос.

Подумать только! Все эти вековые споры, все эти глупости совершались ради груды камней! Образовывались таинственные братства, предлагалось бесчисленное количество толкований символов, создавались самые невероятные теории. Вокруг пирамиды стаями кружили герменевтики, толкователи Черной книги, белые рыцари, астрологи и колдуны. И всяк выдавал свою собственную Правду о Великой пирамиде. Каждый камень, каждая плита пирамиды была обмерена десятки раз и описана рядами цифр длиной в вечность. Масса людей жила в домах, сделанных по образу и подобию пирамиды Хеопса. Лезвия бритв прятали в картонные копии великого сооружения, в твердой уверенности, что пирамида охранит металл от ржавчины. В мире было столько же сект толкователей тайн гробницы Хеопса, сколько в самой пирамиде камней, если не больше.

Кто-то устраивался медитировать в усыпальнице фараона, а кто-то предпочитал его саркофаг. И кто-то уже не возвращался к жизни.

Khu. Бессмертная душа. Которая по собственному желанию в любое время могла воспроизводить свое тело.

Khi'elim khu.

Он еще раз перечитал письмо Эзенфрииса. И решительно покачал головой.

* * *

Фредрик Дрюм наслаждался завтраком в ресторане отеля. Он был очень рад, увидев трех американцев вместе со своим прекрасным гидом. К сожалению, девушка сидела спиной к Фредрику, но она обратила на него внимание, когда он появился в зале ресторана. Судя по всему, «Cheops Corona Travels» серьезно обосновалось в этом отеле.

Но полностью насладиться завтраком ему не удалось.

Как джинн из кувшина перед столиком возник египтянин, которого Фредрик тут же узнал. Желтая рубашка, светло-серый костюм. Толстые губы и капли пота на лбу. Господин Саяд Мухеллин из полиции по делам иностранцев.

— Sabahil khayr. God morgen, mister Drum. — И без приглашения тут же уселся за стол.

Фредрик демонстративно принялся поглощать кусок арбуза, изредка бросая злобные взгляды на араба. Шакал. Он внезапно пожалел, что заказал номер в отеле по телефону из кабинета доктора Эрвинга. Скоро, наверное, уже пол-Каира будет знать, где он живет.

— Гм! По долгу службы вынужден задать вам несколько вопросов. — По лбу проехался носовой платок не первой свежести.

— Валяй, — не особенно любезно отозвался Фредрик.

— Собираетесь ли вы, гммм… дать ход делу? Преступник не найден и вряд ли будет найден. Но, может, вы хотите предъявить иск египетскому государству?

— А как же — десять миллионов фунтов, — твердо ответил Фредрик.

— Вы сказали…

— Шутка. Я просто пошутил. Забудьте. Я ничего не собираюсь требовать от вашего государства. Ведь я жив, что мне еще нужно? А вот если б умер, задал бы я вам жару.

Господин Мухеллин в растерянности принялся облизывать губы, но все-таки выдавил из себя улыбку.

— Прекрасно, мистер Дрюм. — Его глазки вдруг забегали. — Гм! Как вам, собственно, удалось пробраться в Египет? Мы видели ваш паспорт, но в нем нет штампа таможни… Как нет и визы. Это не совсем…

— Так. — Фредрик отложил десертную вилку и с раздражением отметил, что американцы вместе с Клеопатрой уже давно ушли. А он и не заметил. — Я приплыл на шхуне из Италии. Пассажиром. Корабль пришвартовался в старой гавани в Александрии. Не было там никакой таможни. Это уж не моя вина.

— Нет-нет. Мы очень рады видеть вас в Египте. Но, может, вы все-таки зайдете к нам сегодня, чтобы официально оформить ваше пребывание в стране? Это моя работа, и…

Фредрик вновь грубо оборвал его:

— Естественно. Я все время собирался это сделать.

Он принялся за новый кусок арбуза.

Некоторое время оба молчали, но араб не собирался уходить. Зато принялся барабанить грязными пальцами по столу.

— Может, вы все-таки дадите мне спокойно позавтракать? — Само собой, Фредрик перешел все границы, но что-то безумно бесило его в этом арабе. Обычно египтяне располагали к себе открытостью, гостеприимством и чувством юмора, но ни одного из этих качеств и в помине не было у господина Мухеллина.

— Да, ну-у-у-у… — он прочистил горло, — есть нечто, что я или, вернее, мы, официальные власти Египта, должны вам сообщить. Вы известный в своей области ученый. И часто вступаете в дискуссии. Постарайтесь, ради Аллаха, не ввязываться в распри наших ученых и любителей сенсаций, которые любой ценой хотят добиться скандальной известности. Я могу просить вас об этом?

— Нет, не можете. И я совершенно не понимаю, почему вы, собственно, об этом просите! — Эти слова прозвучали резче, чем хотелось Фредрику, и господин Мухеллин передернулся.

Полицейский приподнялся, казалось еще чуть-чуть — и он растает, как плавленый сырок.

— Мистер Дрюм, — пробормотал он, — вы меня неправильно поняли. Наше государство будет вынуждено заплатить миллионы, если вдруг придется переписывать историю Древнего Египта. Все придется переделывать — от школьных учебников до музеев. И… — тут он выпрямился, — хочу напомнить, что я могу выслать вас из страны в двадцать четыре часа, на основании незаконного въезда. — С этими словами араб испарился.

Фредрик онемел.

Это самое ужасное, что ему приходилось слышать в жизни!

История Древнего Египта, фараонов, пирамид написана раз и навсегда! Ее ни в коем случае нельзя изменять! Поскольку это будет слишком дорого для египетского государства!

Он захохотал. Подумать только — этот чиновник пришел к нему, чтобы просить не переворачивать историю древнего мира вверх тормашками! Какой же силой обладает профессор Фредрик Дрюм! Стоит ему только пальцем пошевелить, и все меняется словно по мановению волшебной палочки! Маг и волшебник Фредрик Дрюм.

Он собрался с мыслями. День только начался. По плану у него пирамиды в Гизе. Но сначала, чтобы не нарываться на лишние неприятности, он отправится в полицию и оформит визу.

* * *

Пройдя через семь кабинетов чиновников всего за четыре часа и оформив бумаги, Фредрик уселся в такси и отправился в Гизу. Жара, выхлопные газы и шум машин делали жизнь в Каире похожей на карнавал в аду. Он устал, хотел пить и обливался потом. Купленная еще в отеле бутылка минеральной воды давно была пуста. Шофер ни на секунду не закрывал рта и орал громче включенного на полную мощность радио, умудряясь прорываться сквозь поток машин, ловко маневрируя на всех восьми полосах сразу и непрерывно гудя. К тому же он ни на секунду не переставал жестикулировать, очень напоминая ветряную мельницу.

Они переехали через остров Рода на западный берег Нила. И вскоре уже катили по знаменитому Авеню Пирамид. По обе стороны дороги теснились отели, бары, дискотеки, ночные клубы и торговые центры. Фредрик где-то читал, что эти кварталы выстроены за последние десять лет. Каир расползался во все стороны. Трущобы на юге, востоке и севере, роскошь для туристов на западе.

На обочине валялся дохлый верблюд.

Когда-то давно, дома в Осло, за приготовлением тархунного соуса, Фредрик пытался разгадать тайны символов прошлого. Это оказалось легче, чем он думал, но не особенно приятно.

Водитель такси предложил подождать Фредрика, но он вежливо отказался. В гостях у фараона Хеопса на часы не смотрят.

Он вылез из машины и посмотрел вверх.

Такого он и предположить не мог. В жизни бы не поверил, если б сам не увидел!

Даже сейчас он не верил собственным глазам!

Фредрик Дрюм был околдован, и чувствовал, как все вокруг уменьшается и уменьшается. И не только он — все вокруг тоже вдруг съежилось и стало совсем крохотным. Он был песчинкой, космической пылью…

Пирамида Хеопса. Великая пирамида.

Это сооружение было миражом, чудом, упавшим на землю с небес, пришедшим из живущего по другим законам мира. На скалистом плоскогорье пустыни, отбрасывая на песок четкие тени, возвышалась безупречно правильная четырехугольная громадина. Удар кулака из космоса поразил Фредрика в солнечное сплетение и лишил его сознания, он провалился в голубой свет.

Придя в себя, Фредрик обнаружил, что рядом что-то шевелится. Верблюд и его хозяин. Верблюдовладелец жаждал увидеть Фредрика меж горбов корабля пустыни, совершенно бесплатно, это подарок друга другу. Отвезти почетного гостя ко входу в пирамиду для него большая честь.

Фредрик обошел верблюда стороной и на собственных ногах направился ко входу в гробницу фараона Хеопса, где и встал честь по чести в очередь за билетами.

— OK, OK, mister. I remember. — Билетер пропустил Фредрика без очереди. Отмахнулся от денег.

Странно. С чего это он не должен платить? Все платят. И что этот араб помнит? В полной растерянности Фредрик отправился дальше.

Вскоре он достиг подножия пирамиды и присел в тень. В голове жужжали мысли, совсем как увязшие в варенье осы. Всему виной, конечно, жара. Он не привык к такой жаре и чувствовал себя совершенно разбитым. Все-таки стоило быть поосторожнее и отлежаться пару дней в отеле. Потеря крови давала о себе знать. Перед глазами плясали черные мушки.

Нет.

Ни в коем случае не закрывать глаза. Там его ждет голубая бездна. Вода. Бутылка воды давно уже опустела. По песку прошуршала ящерица.

Он прислонился спиной к пирамиде и глубоко вздохнул. Пирамида тихо ворочалась, как огромный мегаорганизм, в камень был заключен убивающий все живое крик, который может взорвать мир, если вырвется на свободу, он не должен оказаться на свободе; Фредрик плотнее прижался к камню стен, изо всех сил пытаясь удержать этот вселенский вопль, стены тихо вибрировали, грели, пели, покачивались, тело его тоже стало вибрировать, и он все шире открывал глаза, чтобы не упасть в бездну пламенного света…

Ты выбит из колеи, Фредрик, ты болен, ты не в себе, у тебя температура, твой организм отравлен! Подумай о себе, тебе не стоило носиться по такой жаре, через несколько дней после того как тебе перерезали горло, у тебя мутится разум, возникают какие-то галлюцинации и кошмары, у тебя слишком бурная фантазия. Вставай же, Фредрик, давай, иди вон к тому отелю, к «Mena House», посиди там в тени, поостынь. Возвращайся в Каир и отдохни в своем номере.

— Холодная кока-кола. Не желаете, сэр? — перед ним стоял улыбающийся арапчонок в слишком большой халабее.

— Кола, да. — Он купил две бутылки.

С каждым глотком ледяного напитка к нему возвращались спокойствие и уверенность в себе, он даже смог взглянуть на вершину пирамиды. Ступени каменных блоков поднимались в поднебесье. К плоской площадке. Верхнего камня не хватало. Никому не довелось увидеть камень с верхушки пирамиды Хеопса.

Он открыл вторую бутылку и заметил табличку «Восхождение на пирамиду запрещено!»

Забавно! Он снова в отличной форме! И может рассматривать величественное сооружение как самый обычный турист. Он совершенно здоров, просто чуть не произошло обезвоживание организма. При такой жаре надо больше пить. Он отловил другого мальчишку и на всякий случай прикупил у него четыре бутылки кока-колы. А потом отправился вокруг пирамиды.

Он прекрасно помнил размеры пирамиды Хеопса. Высота — 148 метров, считая отсутствующий верхний камень. Почти в два раза выше Центрального почтамта в Осло. Длина основания каждой грани усыпальницы — 230,5 метра. Пирамида сложена из двух с половиной миллионов каменных блоков, весом от двух до семи тонн каждый. Общий вес пирамиды приближается к пятидесяти миллионам тонн. В древности пирамида была облицована белым известняком. Настоящий алмаз пустыни!

Вдоволь находившись вокруг гробницы и насмотревшись на нее со всех сторон, Фредрик решил перейти к самому интересному — изучению ее внутреннего содержания. Пройти по узкому коридору к гробнице фараона.

Он постоял у входа, наблюдая за потоком туристов, которых группами запускали внутрь. Как муравьев. Гиды махали флагами всех стран мира, созывая разбежавшихся фотографировать экскурсантов. Вон там вдалеке виднеется желтая форма. Американцы. И с ними — Клеопатра. Фредрик улыбнулся и почувствовал себя еще лучше.

Людям, боящимся высоты, и с больным сердцем советовали воздержаться от «прогулки» к фараону. Внутри пирамиды жарко, а к самой гробнице ведет очень узкий и крутой коридор.

Фредрик замер. При входе спрашивали билет. А его у Фредрика не было. «ОК, mister. I remember». — Чушь какая-то. Он пожал плечами и отправился назад к билетным кассам. На этот раз кассир, не моргнув, взял деньги.

Группа немцев, человек тридцать-сорок, вошла в Великую пирамиду. Он допил кока-колу, пригнулся и нырнул за ними.

Ему приходилось все время пригибаться, чтобы не стукнуться головой о низкий потолок. Наклонный коридор резко уходил вверх. На полу были укреплены деревянные ступени. Освещался коридор лампочками, расположенными через равные расстояния. «Без ступеней тут нетрудно и шею сломать», — подумал Фредрик. Интересно, как же сюда поднимались в Древнем Египте? Археологи не обнаружили ни следа копоти в этих коридорах. Неужели египтяне могли передвигаться в кромешной тьме?

Дышать совершенно нечем. Тяжелый запах пота. Постоянно кто-то спускается навстречу, и ему приходится прижиматься к стене. Коридор очень узок, в нем с трудом можно разминуться.

Немцы впереди кряхтели и пыхтели, как стадо бегемотов. Некоторые из них в панике раскорячились посреди коридора, вспомнив о массиве камня над головой. Да, это восхождение не для слабонервных. Миллионы тонн камня. Смерть клаустрофобикам!

Коридору не было конца-края. Вверх, вверх, вверх. Фредрик то полз на четвереньках, то выпрямлялся, с восхищением разглядывая плотно пригнанные друг к другу каменные блоки. Потрясающая точность, особенно по меркам того времени.

Наконец коридор окончился и они очутились в так называемой Большой галерее. За ней шел наклонный зал — но тут, слава Богу, было достаточно места, а высота потолка никак не меньше пяти метров. Какой смысл было устраивать этот широкий зал после узкой и крутой шахты никто разумно объяснить не мог. На этот счет у каждого египтолога имелась своя собственная теория.

Каменные блоки поражали воображение. Они так плотно и точно были пригнаны друг к другу, под такими невероятными углами, что любого современного инженера тут же бы хватил апоплексический удар, если б ему предложили сконструировать нечто подобное. Фредрик погладил гладкую поверхность камня, но решил не отставать от немцев. В зале ступени располагались вдоль одной из стен, и был виден гладкий пол, на котором смело можно было бы устраивать соревнования по спидвею.

Вверх, вверх, все время вверх. Помещение, в котором они сейчас находились, было настолько громадное, что любой звук тут же порождал эхо. Жара и запах пота становились почти непереносимыми. Фредрик чувствовал, как радостно забилось сердце. Чем выше они поднимались, тем лучше становилось у него на душе. Почему он раньше не приезжал в Египет?

Вниз спускалась большая группа туристов, и на некоторое время возникла неразбериха. У парочки немцев не выдержали нервы, и они отправились вниз. Другие же, хоть и неуверенно, но решили продолжать восхождение.

Внезапно Фредрика пронзила острая боль, будто кто-то ударил по голове. Он замер, но боль тут же прошла. Он вытер пот и продолжал карабкаться к гробнице.

Фредрик знал, что в конце этого продолговатого зала их ожидает последний коридор, очень узкий, но, к счастью, короткий. Он ведет в усыпальницу фараона. К саркофагу Хеопса.

Пустому. Без крышки.

Мумия фараона до сих пор не найдена, не известно также, что стало с украшениями и внутренним убранством гробницы. Когда арабы ворвались в герметично закрытую пирамиду в XIV веке, она уже была пуста.

Выше гробницы подниматься нет смысла, хотя над ней и сделаны друг над другом несколько комнат, чтобы предохранить потолок от чрезмерного давления вышележащих плит. Одна из них и получила название комнаты Дэйвисона по имени известного английского археолога.

Фредрик докарабкался уже почти до половины шахты, когда наверху раздались холодящие кровь крики ужаса. Какие-то выкрики, вопли… Тут на него обрушилась лавина немцев, завертела в водовороте и понесла вниз, увлекая за собой все новые и новые жертвы. Внезапно Фредрика отбросило на скользкий пол, и он в клубке человеческих тел покатил, как на санках, с бешеной скоростью вниз.

Когда они наконец съехали к подножию пирамиды, сидящая у него на шее женщина тихо застонала, и немудрено — прямо на голову ей плюхнулся какой-то немец.

У входа в пирамиду царил полнейший беспорядок. Билетеры пытались удержать напиравшую толпу любопытных и быстро перегородить вход. Со всех сторон раздавались возбужденные вопросы, а тем временем под шумок из пирамиды вынесли четырех потерявших сознание туристов, положили их в тень и принялись поливать водой.

Фредрик осмотрел ссадины и царапины на локтях и коленях. Переломанные ребра немного побаливали, но, кажется, на этот раз все обошлось. Спуск по длинной узкой шахте прошел благополучно. Совершенно невероятно, но во время паники никто серьезно не пострадал. Хотя многие получили легкие ранения, и им требовалась медицинская помощь. Фредрик помог освободиться из клубка человеческих тел одной даме, которая, похоже, вывихнула или сломала руку. Они оказались одними из первых выбравшихся на белый свет.

Крики и вопли на Большой галерее разобрать было почти невозможно, никто толком не понял, что там такое приключилось, но паника охватила всех. Все хотели наружу, как можно быстрее вниз и наружу. Во что бы то ни стало.

Но ему, кажется, удалось разобрать первые крики, и вызывшие весь этот переполох. Кричали по-испански:«Sin cara, sin cara!» Без лица. «Asseinato!» Убийство. И тут же все лавиной рухнули вниз.

Он медленно отошел от бурлящей толпы у входа в пирамиду. Похлопал забытого владельцем одинокого верблюда по шее. Ему ничего не хотелось узнавать. Его это не касается. Просто он расстроился, что не удалось посмотреть усыпальницу и саркофаг фараона Хеопса.

Фредрик еще раз обернулся на пирамиду. Серая безмолвная громадина.

На асфальтовой дорожке он вытряс из ботинок песок.

Фредрик почему-то повернул к «Mena Hause», старинному отелю высшего класса у начала плоскогорья. Добрел до ограды и направился в раздумье около рекламного щита. Так, египетский ресторан. Прекрасно. Как раз то, что нужно.

В дверях его встретил метрдотель в феске и красной халабее. Усадил за столик в глубине зала, и почти мгновенно официант принес меню.

— Мистер будет обедать? Что-нибудь выпьет?

Фредрик долго сидел в задумчивости, даже не открыв меню. Он устал и был выбит из колеи. Такое же мерзкое состояние как по приезде в Александрию. Когда же это было? Месяц тому назад? или год? Да нет же, всего неделю: тело как будто налилось свинцом, в голове теснились тяжелые мысли. Похоже, в английском госпитале он немного свихнулся и в своей гордыне вздумал узнать Каир с высоты птичьего полета. Глупец. Он стал замечать время, минуты, слагающиеся в часы, которые должны наполняться событиями и впечатлениями, или воспоминаниями? Нет-нет, все прошло, исчезло, растворилось, он, кажется, собирался убежать? От чего? Он и так всю жизнь балансирует на грани реального и потустороннего миров, рискуя в любой момент перейти невидимую черту.

А сейчас он сидит в Каире. На земле, между прочим, а не на небе. Хотя пирамида Хеопса указывает в непонятном пока людям небесном направлении.

«Sin cara!» «Asseinato!» В ушах до сих пор звучали те крики. Он прекрасно знал, что они означают.

Рядом кашлянул официант. Фредрик вернулся к действительности, улыбнулся и принялся изучать меню.

Молодой барашек, зажаренный в розовом масле с мускатом. Египетское национальное блюдо. Соблазнительно. И полбутылки «Крессманн Монополь». Год изготовления не указан, но зато из Бордо. И большой стакан воды со льдом.

Фредрик Дрюм наслаждался обедом.

Убийство.

Отнесись к этому проще. Успокойся. С пирамидой Хеопса связано множество таинственных и ужасных преступлений. Не в первый раз убийство происходит и в самой усыпальнице. В прошлом веке один за другим были убиты семь членов швейцарской археологической экспедиции. Двое — в самой пирамиде, трое — в ее окрестностях, а последние два — в офисе в Каирском музее. Убийства удалось раскрыть, и оказалось, что совершены они были торговцем-евреем и его двумя сыновьями. Акт мести правительству Швейцарии за сорванный выгодный контракт на поставку археологического оборудования экспедиции.

Несколько лет тому назад он прочитал в газете о двух обезглавленных трупах голых женщин, обнаруженных на верхней площадке пирамиды. Убийцей оказался спутник несчастных женщин, начитавшийся всяких ужасов о жертвоприношениях в Древнем Египте.

А сколько археологов и египтологов были убиты из-за интриг, мести, зависти коллег на протяжении столетий? Это были и откровенные убийства, и невероятные отравления, и якобы несчастные случаи.

Уже давно настоящим бедствием стали для пирамиды самоубийцы. Многие приезжают в Египет с единственной целью пробраться в гробницу, улечься в саркофаг фараона, закрыть глаза и спокойненько отправиться в загробный мир! Сторожа пирамиды с ног сбились, отлавливая таких ночных посетителей.

Но об этом не пишут в туристических буклетах.

Грандиозность пирамиды заставляет людей переоценивать собственные силы. Многие сами делают шаг в бездонную пропасть.

Внезапно Фредрик понял, что может сейчас же, не сходя с места, приблизиться к загадкам пирамиды на безопасном расстоянии и не увлечься ни одной из известных теорий. Он специалист, профессионал, хотя и не египтолог, но благодаря своим знаниям сможет отделить плевелы от зерен. Ради удовлетворения собственного любопытства он должен постараться разгадать тайны усыпальницы фараона. Ведь не может Фредрик Дрюм оставаться туристом?

Лео Эзенфриис. Он пригласил Фредрика на доклад в Каирский музей в четверг вечером. Вот и прекрасно.

Приняв решение пойти на доклад, Фредрик сразу же почувствовал себя намного лучше. Он не собирается пасовать перед лицом опасности, он встретит ее с поднятым забралом.

Так и только так.

Тени потихоньку обретали ясные очертания.

В госпитале к нему в палату приходили два араба. Они говорили о нем, о его знакомстве с Захарией Сичиной, о комнате Дэйвисона и полковнике Говарде Вайсе. Кто были эти люди? Чего они хотели? Кажется, Фредрик начинал понимать: они просто хотели убедиться, что он не в состоянии вмешаться в научные дискуссии на какие-то важные темы. Они старались избежать крушения старых теорий, выдвинутых королями и кронпринцами классической египтологии. К сожалению, в такие подлые игры играют и археологи. Когда на карту поставлены честь, гордость, известность и много чего еще, все средства хороши. Но никто не смеет диктовать Фредрику Дрюму, что он может и чего не может делать!

Полиция по делам иностранцев. Египетское государство. Миллионы и миллиарды, которые придется затратить на музеи и школьные учебники! Какая чушь!

Он расхохотался во весь голос, и к нему тут же бросились двое официантов. Фредрик заказал очередной стакан воды и продолжал похохатывать, но уже про себя.

Он нисколько не сомневался, что им с Лео Эзенфриисом есть о чем поговорить. И он твердо верил, что надписи в комнате Дейвисона будут прекрасным поводом для дискуссии.

Khufu. Khu.

По дороге в Каир в такси Фредрик Дрюм чувствовал себя превосходно.

Перед входом на базар на земле был расстелен большой ковер. Фредрик остановился и с интересом принялся наблюдать за двумя полуголыми арабами, которые выстраивали в ряд на ковре какие-то странные кувшины. Это были, как оказалось, не арабы, а намибийцы, и собирались они показать какой-то ритуал, само собой, не бесплатно, тем более что вокруг ковра уже столпилось много зевак. На одном из краев ковра стояла чаша с деньгами, и время от времени намибийцы делали весьма выразительные жесты в ее сторону.

Наконец оба уселись на ковер за кувшинами, спрятали лицо в руки и завели заунывную мелодию. Внезапно один из них вскочил, с трудом просунул руку в узкое горло кувшина и принялся раскачивать его кругообразными движениями. Затем, опять совершенно неожиданно для зрителей, резко вскинул руку с кувшином на уровень груди, лицо перекосила гримаса напряжения, и… кувшин разлетелся на тысячу мелких кусочков.

Толпа загомонила, захлопала. Наверное, это было необыкновенно забавно? Все смеялись. По очереди намибиец расколотил оставшиеся кувшины. Он ломал их, как скорлупу, посыпая осколками обезумевшую от счастья толпу.

Намибийцы склонились в глубоком поклоне, представление закончилось.

Фредрик покачал головой, но все-таки бросил несколько фунтов в чашу. Что и говорить, пожирателей кувшинов из Намибии увидишь не так уж и часто, хотя ничего забавного он в этом не видел. В отличии от египтян.

Хан Эль-халили. Атмосфера базара так понравилась Фредрику, что он не мог не прийти сюда еще раз. Вскоре он уже во всю торговался с продавцом очень красивой фигурки Анубиса из красного асуанского гранита.

Он уже довольно долго шатался по базару, когда услышал знакомый хрипловатый голос.

— Мистер Фредрик, мистер Фредрик, друг мой, masa'il khayr, добро пожаловать под крышу известнейшего в мире магазина духов доктора Мохаммада! Не надо сегодня вспоминать о деньгах, не надо ничего покупать, давай выпьем по чашечке чая и поговорим по душам! У доктора Мохаммада был ужасный день, и не с кем было переброситься словом, кроме жадных торгашей и нескольких глупых туристов, которые ничего не понимают в духах. Ха-ха! Но Аллах смилостивился над несчастным рабом своим и послал ему доброго друга.

Фредрик улыбнулся. Отказать этому арабу было выше его сил. Кроме того, «доктор» ему чем-то нравился. И вот он уже сидит на подушке в лавке Мохаммада за чашкой обжигающего чая.

Мохаммад рассказывал о Каире. Фредрик еще в прошлый раз понял, что египтянин разбирается не только в душистых жидкостях, но и в истории Древнего Египта, хорошо знает восточную поэзию. Сегодня «доктор» поведал ему легенду о победе полководца Джохара над ишидами. И все благодаря советам астрологов. По их же указаниям начало строительства города было выбрано с тем расчетом, чтобы в этот день планета Марс, которую по-арабски называют Эль-Каир, пересекла меридиан, на котором строился город. Сами арабы называют Каир «Маср эль-Каир» или просто «Маср» — «столица побед».

— С тех пор наш город видел не одну победу, — гордо закончил свой рассказ Мохаммад.

— Все это не так, но я никогда не мог понять одной странности, — задумчиво проговорил Фредрик, прихлебывая чай. — Как могло случиться, что египтяне никогда не проявляли особого интереса к памятникам старины? Ведь только благодаря иностранцам были произведены раскопки и все исследования, не говоря уже о реставрации памятников. Может, у Египта нет на это денег?

— Мой добрый друг, — улыбнулся Мохаммад. — Ты, похоже, ничего не слышал о kufré?

Фредрик покачал головой.

— Kufré и означает памятники старины, но одновременно это слово можно перевести и как «неверие, непризнание ислама или отход от него». Kufré пришло к нам из язычества и все арабы, а особенно мы, египтяне, стараемся держаться от него подальше. Из интереса к kufré никогда не бывает ничего хорошего. В жизни есть много тайн, которые людям лучше не пытаться раскрыть. Но и забывать о них нельзя. Вот так, друг мой.

— Но ведь государство получает громадные барыши, и все благодаря памятникам Древнего Египта? Взять хотя бы туризм.

Мохаммад нахмурился:

— Это тоже не так просто. Деньги, которые дает нам туризм, приносят не только добро. Туризм во многом влияет на страну.

Фредрик помолчал. Он чувствовал, что должен задать один вопрос, но не знал, как к этому лучше подступиться.

— Я уже говорил, — наконец произнес он, — что сам занимаюсь древними культурами и сделал ряд важных открытий. Опроверг многие старые теории. Сегодня утром ко мне заявилась полиция и изо всех сил пыталась меня запугать. Только бы я не влез в дискуссии египтологов. Государство, видите ли, не может позволить себе такую роскошь — потратить миллионы на изменения в учебниках. Какой-то абсурд. Поэтому я хочу тебя спросить: может ли это быть связано с kufré?

«Доктор» Мохаммад посерьезнел и положил руку на плечо Фредерика:

— Твоими устами глаголет истина, друг мой. Да-да. Дело тут не в деньгах, а в религии. Я, доктор Мохаммад, презренный раб Аллаха на земле. Я покупаю и продаю запахи. Я могу смеяться и рад этому. Я благодарю Аллаха за то, что он посылает мне людей изо всех уголков мира. Но не все благополучно в Египте, настали темные времена: к власти пришли фундаменталисты. Ничто не в силах их остановить, они пойдут до конца, только бы сохранить все, как есть. Глупцы, они недооценивают силу kufré. Считают это дьявольским искушением, и не более того. Они уверены, что полное забвение прошлого и языческих обычаев будет для Египта благом, а не проклятием. Но они хитры и понимают, что любая дискуссия, не говоря уже о новых открытиях, по истории Древнего Египта может обернуться для них катастрофой. Они утратят свои позиции, а это для них смерти подобно. Так что борьба будет не на живот, а на смерть. Понимаете, мистер Фредрик?

Фредрик понимал.

— Мой добрый друг, не отравляй себе этим жизнь. Я знаю, что тебя интересует древняя история, но держись от сил зла подальше. Это совет друга. Наслаждайся Каиром, как все: сложи губы для поцелуя! Вдохни поглубже ароматы Востока! Есть зерна, которым никогда не поздно прорасти. Да, ведь доктор Мохаммад в долгу перед своими предками. Они знали тайны настоящих запахов. Я использую старые рецепты, и нигде в Коране не сказано, что это противоречит воле Аллаха.

Он рывком поднялся на ноги.

— Друг мой, — прошептал египтянин и приложил палец к губам. — Я покажу тебе нечто, чего не видел ни один турист. Но ты и не турист, поэтому тебе выпала честь увидеть настоящее чудо. И по твоим глазам я вижу, что ты не предашь доктора Мохаммада.

Он опустил полог перед дверью и принялся рыться в сундуках у стены. На свет стали появляться какие-то чаши, старые инструменты, пачка пожелтевших писем и маленькие амфоры, судя по всему, старинные. Наконец в руках у Махоммада оказался тряпичный сверток, который он с большими предосторожностями начал медленно разворачивать.

Из бесформенного кома появился изящный кувшинчик, не более десяти сантиметров высотой, с золотым, серебряным и голубым орнаментом, украшенный драгоценными камнями и жемчужинками. Красивая крышка удлиненной формы с большой жемчужиной наверху.

Мохаммад бережно поставил кувшинчик на пол перед Фредриком.

— Этот сосуд, — прошептал он, — передается в нашей семье из поколения в поколение. Рассказывают, что мой прадед нашел его в саркофаге своего прадеда и что кувшинчик был изготовлен во времена халифа в Багдаде. Но, мой добрый друг, дорог не сам сосуд, а его содержимое.

На лице торговца духами возникло то же выражение, что бывает у норвежского гнома ниссе, когда он собирается дарить подарки на Рождество.

— Содержимое, — шепотом продолжал Мохаммад, — содержимое обязано своим существованием мне.

Египтянин торжественно открыл крышку и высыпал на ладонь щепотку какого-то голубого порошка.

— Понюхай, — приказал он.

Фредрик понюхал. Сильный насыщенный запах, приятный и чистый. Очень долго держится.

— Фиалковый порошок, — пояснил араб. — Но не совсем обычный. Ему четыре тысячи лет. Когда-то он был букетиком фиалок, который нашли в гробнице, в саркофаге одного вельможи времени фараона Себехнеферариса.

— Неплохо! — На Фредрика порошок произвел впечатление.

— Не спрашивай, как я достал этот букетик. У всех нас, кто работает с духами и экстрактами, есть свои возможности. Но теперь послушай. Думаю, ты не поверишь моему рассказу, но это чистая правда. — Мохаммад почти вплотную придвинулся к Фредрику.

— Букетик фиалок в саркофаге даже не завял за четыре тысячи лет. — Так мне во всяком случае сказали. — Когда цветы попали ко мне, они уже высохли, и я перемолол букетик на порошок. Когда я добавляю в кипящее масло всего лишь щепоточку этого порошка, получается экстракт, который по силе запаха затмевает все известные мне экстракты и духи. Однажды я бросил несколько крупинок на клумбу, где уже росли фиалки. Самые обычные фиалки. И там, где я посыпал порошком, мистер Фредрик, эти самые обычные фиалки превратились в прекраснейшие большие цветы, подобных которым никто не видел! И они не вяли многие месяцы. Наши предки были намного мудрее нас. Так считает Мохаммад.

Фредрик выслушал этот рассказ с большим интересом. Он, конечно, слышал не раз и не два всякие фантастические истории о пирамидах и их богатствах, но что-то подсказывало, что от рассказа «доктора» Мохаммада не стоит отмахиваться.

— Ты знаток запахов и, я думаю, настоящий король алхимиков, стоит только понюхать твои прекрасные духи. Так вот, как ты думаешь, какие тайны может помочь разгадать этот букетик фиалок? — Фредрик был совершенно серьезен.

— Мой добрый друг. Мохаммад не глуп. Ведь недаром его зовут доктором. Я знаю тайну фиалкового порошка. Но знание, к моему глубокому прискорбию, еще не равнозначно умению творить подобное. Букетик вельможи состоял из двенадцати-пятнадцати фиалок. Но в действительности в каждом цветке были миллионы или даже сотни миллионов фиалок! Жители Древнего Египта владели секретами, не известными нам. Они знали, как из многих конкретных особей цветов, растений или животных сотворить одну-единственную, но обладающую качествами их всех вместе взятых! Я не могу объяснить, как им это удавалось, но так оно и было. — И с этими словами доктор Мохаммад принялся заворачивать свой бесценный кувшинчик в тряпки.

Фредрик наморщил лоб. Тысячи, миллионы индивидов, спрессованные в один! Только человеку, имеющему дело с духами и экстрактами, могла прийти столь странная мысль! Ведь парфюмеры как раз и занимались тем, что изготовляли сильные экстракты, вытягивая запахи из большого количества сырья. Все абсолютно логично.

Чашки опустели. Мохаммад откинул полог перед дверью и позвал продавца чая. Было уже довольно поздно, и базар покидали последние покупатели. Фредрик встал с подушки и принялся массировать затекшие ноги.

Shukran, доктор Мохаммад.

Мохаммаду не хотелось отпускать гостя так рано, но Фредрик был непреклонен. Он должен торжественно пообещать прийти к «доктору», и не раз, и как можно скорее — у разговорчивого египтянина есть о чем порассказать. Настоящие чудеса. Некоторые из этих чудес Мохаммад хотел бы продать, но только настоящему другу, ценителю древностей. Мистер Фредрик не должен забывать путь на базар. Фредрик вышел на улицу, и поток покупателей понес его к выходу. Женщины были одеты в основном в темные платья и несли на голове узлы с покупками, рядом вышагивали мужчины, а вокруг носились стаи мальчишек, и лишь изредка в толпе мелькал одинокий турист. В нишах торговцы готовили себе ужин, и Фредрик уловил запах firakh mashwi, жареной на вертеле курицы и свежеиспеченных на углях лепешек. А в самых темных уголках базара расположились старейшины покурить кальян. С тысяч минаретов и мечетей доносился призыв имана, mu`eddins. Фредрик не чувствовал усталости. Он брел по улице Эль-Бустан к мосту Тахрир. Пересек площадь между Каирским музеем и отелем «Хилтон». Разглядывал по пути прохожих. На минутку остановился у витрины посмотреть на выставленные папирусы. В Каире почти нет уличных ресторанов, и Фредрик не знал, куда бы ему приткнуться. Может, вернуться к отелю? Кажется, там в садике у входа стоят несколько столиков. Кафе действительно существовало и даже оказалось открыто. Фредрик устроился под финиковой пальмой, в листьях которой мерцал красный фонарик. Кроме него, в кафе сидела еще семейная чета арабов, за соседним столиком, кажется, итальянцы, и немного поодаль — четверо немцев, которые, как всегда, уткнулись в пиво. В Ниле отражалась луна. Если бы не шум автомобилей и не отвратительный запах выхлопных газов, то Каир был бы раем на Земле. Очутись он здесь лет на пятьдесят пораньше, тут же, без сомнения, влюбился бы в город.

Он заказал стакан дынного сока. У входа в отель стояла полицейская машина. Фредрик Дрюм погрузился в размышления. Он был совершенно спокоен. Путешествие подходило к концу. Хотя эта поездка, как всегда, не была спокойной: земля неожиданно и довольно часто уходила у него из под ног. Зато теперь предстояло возвращение домой. Эпоха заканчивалась, и, насколько Фредрик мог судить, он совершенно не изменился. Ничего не утратил и не потерял. Его захлестывала радость при одном только воспоминании о жизни в Осло, о том, как он будет готовить изысканные блюда для гурманов вместе с Тобом в любимой «Кастрюльке», дегустировать хорошие вина, наслаждаться атмосферой ресторанчика, созданного их же руками, и философствовать о смысле жизни.

Совершенствовать свое профессиональное мастерство. И, конечно, не будет забывать о хобби.

Его хобби. Кажется, он все время пытается себя обмануть?

Глупо, по крайней мере. Он прекрасно понимает, что хобби уже давно перестало быть хобби и превратилось в требование; все время он сталкивался с задачами, которые требовали разрешения, требовали, чтобы он разгадывал загадки прошлого. Его помощь требовалась там, где другие были бессильны. Профессор Фредрик Дрюм. Вот как его стали величать в газетах!

Он не должен уподобляться страусу и прятать голову в песок.

Он не должен обманывать себя и думать, что ради собственного удовольствия берется за расследование очередной загадки.

Не стоит скромничать: он стал одним из лучших эпиграфиков в мире.

Хобби? В его поездке в Каир нет ничего случайного. Рано или поздно, но Фредрик Дрюм должен был приехать сюда. Египет хранит много загадок прошлого.

Из отеля вышел пожилой египтянин. В элегантном коричневом костюме и рубашке с галстуком. Быстрыми шагами он пересек садик, безразлично глянул на сидящих в кафе гостей и резко остановился, а после секундного колебания уселся за свободный столик, подозвал официанта и заказал ahwa, кофе.

Он никогда прежде не видел этого человека, но зато сам был явно знаком египтянину. При виде Фредрика с арабом произошла разительная перемена — он как будто сбросил десяток лет и из убитого горем человека превратился в самого счастливого на земле. С чего бы это?

Фредрик задумался.

Так значит, в его поездке в Каир нет ничего случайного?

Он давным-давно должен был вернуться в Норвегию. Неужели его все время влечет к тайнам прошлого какая-то неведомая сила?

Несомненно. Он Фредрик Дрюм. От рождения любопытен.

Пирамида Хеопса. Самый большой соблазн в жизни.

Чушь. Он бежал в Египет с горя, в глубокой депрессии, хотел избавиться от тяжких воспоминаний. И чего добился? Кто-то сразу по приезде в Александрию перерезал ему глотку. Так он и попал в Каир.

Но факт оставался фактом: он уже не тот скромный владелец ресторанчика в Норвегии, что раньше. Фредрик Дрюм стал ученым с мировым именем. И не принадлежал себе. Многие с большим интересом следили за передвижениями и приключениями Фредрика Дрюма. Вот так-то. Basta. Pronto.

Он не может просто взять да уехать.

Он превратился в своей области в ударную силу. Любитель-энтузиаст. Готовый к схваткам и новым открытиям. Еще один норвежец, который может доказать возможность невозможного.

Стоп. Почему бы не положить этому конец? Все в его воле. Захочет — и бросит все эти дешифровки, древние языки и эпиграфику. И все дела.

Но он никогда этого не сделает.

Полицейская машина отъехала от отеля.

Загадки — смысл его жизни. Дегустация вина — будни, как и новые рецепты и эксперименты на кухне. Раскрытие же тайн прошлого, которые могут помочь людям настоящего — его истинная, но тайная страсть.

Тут ничего не поделаешь. Надо смотреть правде в глаза.

Фредрику захотелось глотнуть хорошего вина. Чудесный теплый вечер, движение на автостраде заметно уменьшилось, а из ночного клуба поблизости раздавались звуки зажигательной мелодии.

Он сложил губы в поцелуй: Каир.

Ничего лучше «Омара Хайяма» не оказалось. Ну что ж надо довольствоваться малым.

Пожилой египтянин по-прежнему сидел в кафе, улыбался и, похоже, разговаривал сам с собой. Сомнений не оставалось: он на самом деле наблюдал за Фредриком.

Наслаждаясь вином, он вдруг поймал себя на мыслях о красавице — гиде в желтом. Может, оставить ей записку у портье с приглашением пообедать вместе? Должен же у нее быть свободный вечер? Нет, лучше найти повод заговорить с ней. Она живет в отеле, стенд для информации увешен объявлениями «Cheops Corona Travels».

На середине бутылки Фредрик заметил, что немцы уходят, а пожилой араб и с места не двинулся.

Хеопс. Хуфу. Этот фараон жил где-то за 3350 лет до Рождества Христова. Не сохранилось никаких документов времен его царствования, никаких надписей, никаких точных сведений о его правлении и жизни. Судя по всему, он принадлежал к IV династии фараонов Древнего царства.[36]

Пирамида, названная его именем, в соответствии с классической египтологией, является одной из древнейших в Египте. Старше нее только пирамида Джосера, совершенно не похожая на пирамиду Хеопса ни по форме, ни по качеству обработки камня, ни по размерам. Просто детская игрушка по сравнению с соседней пирамидой, хотя и старше ее всего на пятьдесят лет.

Совершенно нелогично: ни с того ни с сего посреди пустыни вырастает подобно птице Феникс одно из семи чудес света, переплюнуть которое не удавалось ни одному фараону! Фредрик знал, что это слабый пункт классической египтологии. Откуда у древних египтян вдруг взялись знания, позволившие выстроить такую громадину? И почему они выстроили всего лишь одного колосса? Это ставило под сомнение правильность датировки сооружения, да и всю историю Древнего царства. Уже в глубокой древности египтяне были известны как мастера, творящие чудеса. Это касается и глазированной керамики, и плавки металлов, и закаливания оружия, и окраски изделий, и обработки камня, и строительных работ, и ткачества, и косметики.

У древних египтян было иероглифическое письмо. Уже письменные сведения, дошедшие от первых династий фараонов, позволяют говорить о хорошо развитой системе иероглифов. И уже во время I династии существовало иеротическое письмо, использовавшееся при писании чернилами. Иеротическое письмо по существу является курсивом иероглифического.

Но в пирамиде Хеопса не найдено никаких надписей — ни внутри, ни снаружи. Пирамида Хеопса безмолвствует. Фараон, по повелению которого и воздвигли это сооружение, ни единым словом не захотел сообщить, что именно он является ее властелином. Не правда ли, странно?

Фредрик знал, что при желании может по камешку разнести принятую теорию о пирамиде Хеопса. Но что он предложит вместо нее? Есть ли какой-нибудь разумный ответ?

К отелю подкатила черная машина. «Вольво». Фредрик заметил номерные знаки. CD. Ясно — машина какого-то посольства.

Иеротическое письмо.

Он закрыл глаза и принялся вспоминать, что ему известно об этом письме. В 1963 году Каирский музей посетила группа туарегов, потомков коренного берберского населения северной Африки. Экскурсовод с удивлением заметил, что многие из группы с легкостью читают старые папирусы. Они знали иероглифы! Многие тысячелетия жили тауреги в горах Атласа, не имея собственной письменности. Этнологи до сих пор не знают, откуда вообще появились туареги, где их прародина.

Khufu. Khu.

Девятый принцип. Собственно бессмертная душа человека, которая после его физической смерти отправляется на небеса и которая может по собственному желанию воспроизводить свое тело.

Рассудок Фредрика понемногу затуманивался. Ничего страшного — теперь он на верном пути. Он потратит эти дни в Каире, чтобы как можно лучше изучить покрытые мраком страницы человеческой истории. Они принесут громадную пользу человечеству, если будут правильно прочитаны. Может быть. А может, и тайны никакой там нет.

В кафе остались только он и египтянин.

Фредрик выжидал. Араб был в растерянности и не знал, что делать. Он барабанил пальцами по столу, поправлял узел галстука и нервно поглядывал по сторонам.

Фредрик расплатился. Встал и медленно направился к выходу. До отеля надо было пройти всего пятьдесят метров, но в темноте.

Тут он почувствовал, как его легко похлопали по плечу. Старый египтянин. Умное уставшее лицо, перерезанный глубокими морщинами лоб и живые глаза.

— Мистер Дрюм. Все идет, как надо. Все прекрасно. Но ради Аллаха не приближайтесь к отелю. Уходите. Идите своим путем. Прочитайте эту газету, и вы все поймете. До свидания!

Не успел Фредрик и рта раскрыть, как араб растворился в темноте. Зато в руке Фредрик держал газету. Он покачал головой. Встал под уличным фонарем и развернул ее.

Вечерний выпуск «Cairo Chronicle».

На первой странице красовался Фредрик Дрюм собственной персоной. Большая фотография. Та же самая, что и несколько дней тому назад. Но на этот раз она была увеличена в несколько раз и напечатана во всю страницу. Сверху большими буквами шел заголовок:

Тамбурины заглохли.

Каирской ночи перерезали глотку.

Фредрик даже не заметил, что разрывает газету на мелкие кусочки, мгновенно подхватываемые теплым ветерком с Нила.

Фредрик бросился бежать. Ноги несли его прочь от отеля: куда глаза глядят. А они глядели через мост Гезиры вверх по Таалат Харб. Он проскользнул в тени домов по узким улочкам и вышел на площадь, посреди которой возвышалась громадина Рамзеса II.

Привокзальная площадь. Вокруг мелькали бестелесные тени, но ему не было дела ни до аппетитных запахов кебаба, ни до призывов таксистов, ни до криков продавцов сока сахарного тростника, ни до воплей малолетних газетчиков.

Фредрик уселся на ступени под левой ступней гранитного фараона и смотрел, не видя, на визжавших от восторга подростков, которые гоняли по газону перед входом на вокзал тряпичный мяч.

Вокзальные часы показывали четверть двенадцатого, а ночь еще даже не начиналась.

Вдруг Фредрика стала бить сильная дрожь, он схватился за горло и с яростью отодрал от пореза пластырь. Дотронулся до шва. Зарос и почти совсем рассосался.

«Фредрик», — сказал он. И сам же кивнул в ответ.

«Я здесь, я жив, меня зовут Фредрик», — убеждал он себя.

Это чудовищное недоразумение. Кто-то играл с ним в отвратительные игры, хотел свести с ума, сбить с пути и отправить в клоаку к каирским крысам.

Лицо старого египтянина. Его спокойный голос.

Фотография в газете. Заголовок.

Ноги несли его прочь от отеля. Куда? Почему бы ему было не войти в холл и не закричать «Я жив! Я здесь! Фредрик Дрюм — это я!» Тут бы все и разъяснилось. В честь чего он вдруг отправился бродить по городу, как какой-то зомби?

Старый египтянин был само воплощение мудрости. Фредрик инстинктивно послушался его совета. Ерунда? Может, и так, но он тем не менее ощущал кожей, что поступил правильно. Невероятно!

Газета. Хватит ли у него мужества прочитать эту дьявольскую статью?

Некоторое время Фредрик сидел неподвижно. Затем бросился к киоску на вокзале и купил «Cairo Chronicle». Вернулся к Рамзесу. Глотнул, зажмурился, решительно раскрыл глаза пошире и взглянул на первую страницу.

Жуть.

Его собственный портрет. Заголовок, кричащий о его смерти. Фредрик принялся читать, как погиб в пирамиде Хеопса. О теле в саркофаге фараона. Со сложенными на груди руками лежал Фредрик Дрюм в гробнице с изуродованным до неузнаваемости лицом. Труп обнаружила испанка, вопли которой и породили панику. Чудо, что при спуске по скользкой шахте никто еще не был задавлен.

Но ведь он на самом деле был там! Поднялся до середины Большой галереи! И помог какой-то немке выбраться наружу! А затем отправился в «Mena House» и съел баранью ногу, жареную в розовом масле с мускатом!

Он читал, не зная плакать ему или смеяться:

«Это четвертое убийство, совершенное в пирамиде. На этот раз жертвой стал известный эпиграфик Фредрик Дрюм из Норвегии, который подвергся зверскому нападению на прошлой неделе. Личность убитого была установлена по его документам. Кроме того, для верности полиция пригласила и доктора Эрвинга из английского госпиталя. Доктор лечил мистера Дрюма и опознал его тело на основании незаросшего шва на горле и переломанных ребер. Мотив жестоких убийств в пирамиде установить пока не удалось, между жертвами нет ничего общего. Все они разных национальностей и разных профессий. Убийца действует очень осторожно и не оставляет никаких следов. Полиция допросила всех находившихся в пирамиде людей и тщательно переписала их адреса».

В середине газеты было продолжение.

Новая фотография: Фредрик впился глазами в снимок: в ярком свете прожекторов вокруг памятника прекрасно были видны даже малейшие детали. На носилках из пирамиды выносят тело. Голова человека прикрыта, но зато видна одежда.

Это вполне могли быть его рубашка, брюки и ботинки.

Далее приводились сведения о нем самом, о его жизни, научных достижениях в дешифровке древних письмен. Полиция заявила, что работа Фредрика Дрюма, по всей вероятности, не имеет никакого отношения к убийствам, тем более что у трех других жертв не было ничего общего с археологией и эпиграфикой. Полиция оставила без комментариев заявление журналистов о связи этих убийств со взбунтовавшимися военными. Это мог быть очередной террористический акт. Позднее полиция заявила, что до настоящего времени в результате акций военных не пострадали люди, а двух заложников-американцев выпустили на свободу.

Фредрик разглядывал свои ботинки. Брюки, рубашку.

Затем сложил газету и засунул ее под мышку. Провел указательным пальцем по шву. Разрез от уха до ключицы. Взглянул наверх, в лицо Рамзесу II.

Ветерок с Нила утих, и установилась тихая, мягкая каирская ночь. На площади вкусно пахло kofta, мясными тефтелями с пряностями. Мальчишки продолжали с азартом гонять тряпичный мяч.

«Нет, — громко сказал Фредрик, приподнялся и постучал по мизинцу гранитного фараона. — Моим приключениям никогда не будет конца. Я родился под звездой, которая обладает громадной силой притяжения, извергает пламя, леденит душу и указывает путь к новым загадкам. Ужас. Астрономам было бы полезно ею заняться. Интересно, что еще мне уготовано?»

Он страшно разозлился. Фредрик Дрюм впадал в ярость не так уж и часто, но в ту секунду ему хотелось свалить Рамзеса II на асфальт и растоптать на мелкие кусочки. Однако пришлось довольствоваться пустой банкой из-под пепси-колы, которую он наподдал с такой силой, что она пулей отлетела на шоссе под колеса проезжавшего автомобиля. После чего Дрюм направился к фонтанчику с питьевой водой и припал к живительной влаге.

Была уже почти полночь.

Отель. Почему-то Фредрик чувствовал, что от старого гостиничного номера стоит держаться подальше. Можно представить, какой переполох поднимется, когда он заявится в отель. Вряд ли это упростит его ситуацию. Его ситуацию?

Он мертв!

В носу зачесалось, и Фредрик громко чихнул на витрину магазина видеотехники, на четыре экрана телевизоров, которые показывали его самого. Вот он, Фредрик Дрюм стоит на привокзальной площади и чихает: четыре Фредрика Дрюма с четырьмя чихами с четырех сторон: он видел их своими собственными глазами, экраны телевизоров врать не могли, и это на самом деле был Фредрик Дрюм собственной персоной.

«Раз, два, три, четыре», — пересчитал Фредрик и ткнул в свое изображение пальцем.

Сколько еще Фредриков Дрюмов шатается по улицам Каира и чихает? Неизвестно. Но один из них во всяком случае отчихался. Раз и навсегда. И лежит себе в одном прохладном местечке в полном одиночестве.

Господи! Он, кажется, сходит с ума! Ему срочно нужно найти кого-нибудь, кого он может обнять, кому может довериться и кто сможет вернуть его к действительности, утешить. Ведь должна же в конце концов быть какая-то более разумная действительность.

Девушка в желтом. Гид. Красавица. Как бы ему хотелось, чтобы она пришла к нему сейчас, улыбнулась и с удовольствием отправилась бы гулять вдоль Нила! Они уселись бы на скамейку, она бы вытащила свое вязание, а Фредрик тем временем рассказывал бы свою историю. Если бы да кабы…

Он добрел до какого-то большого парка. Пусто. В ветвях финиковых пальм тихо покачиваются фонарики. Громко стрекочут цикады, наслаждаясь собственной монотонной песней, а в темноте под кустами светятся зеленые глаза. Кошки. Каирские кошки вышли на охоту.

Фредрик пнул ногой темноту под кустом, где светилось по меньшей мере четыре пары зеленых глаз. Услышал шипение, и тут же на дорогу вылетели шесть тощих кошек. Поначалу они было выгнули спины, но как только Фредрик принялся размахивать руками, тут же бросились наутек.

Все шесть были в парадной военной форме. Портупея и резиновые дубинки. Медали и эполеты. Нашивки и вышивки. Армия. Военно-воздушные силы. Военно-морской флот. Кавалерия. Танковые войска.

Фредрик отдал честь, развернулся и вышел из парка. Он очутился на улице Эль-Насрива и пошел по ней вверх. Изредка останавливался, чтобы лишний раз рассмотреть свои ботинки, брюки и рубашку. Доставал новый бумажник, паспорт и внимательно проверял их. Ничего не пропало — все на месте. Завернув с улицы Салах Селем в узкие переулки, Фредрик притормозил, подумал-подумал и повернул на запад, а затем перешел по мосту Кабри, все еще полному машин, на другую сторону Нила. Он очутился в неизвестной ему части города. Был уже почти час ночи. Фредрик страшно устал и с трудом передвигал ногами.

Улицы и закоулки. Хотя машины сейчас редко проносились мимо, но вокруг было полно народа, многие лавки все еще работали, и продавцы пытались затащить к себе Фредрика.

У отеля стояла полицейская машина.

И «вольво» с дипломатическими номерами.

Теперь понятно, что они там делали: полиция оповестила норвежское посольство. Завтра же весь Осло будет знать о гибели Фредрика Дрюма. Бессмысленно убит и брошен в саркофаг в пирамиде Хеопса.

В его комнате они найдут немного: несколько сувениров, купленных на базаре, среди них — бюст прекрасной Нефертити, пряности, поллитровую склянку с экстрактом «Aramis», да еще открытки и карту города. И больше ничего. Он не обременял себя багажом в этой поездке.

Он двигался по кругу, как в дурном сне.

Стоп! Не может же он так кружить ночь напролет. Ему надо отдохнуть перед завтрашним днем. Иначе в голову не придет ни единой разумной мысли. Необходимо найти пристанище и хорошенько выспаться. Пристанище. И полная анонимность.

Он уселся на пустой ящик из-под дынь рядом с овощной лавкой и задумался. Через некоторое время поднял голову и огляделся. Судя по всему, туристы в этом районе не были частыми гостями. Вот и прекрасно. Оставалось только отыскать дешевый отель поблизости.

Фредрик закружил в узких переулках. Вышел на улицу, которая вела к широкому шоссе на Гизу, но тут же повернул назад. Вскоре он очутился на заставленной автобусами площади. Автовокзал. Рядом красовались три обшарпанных отеля. Вряд ли тут снимали номера западные туристы. Фредрик выбрал из трех отелей самый приличный. Надо же — две звездочки. Hotel Nebka.

Подолом рубашки он стер с лица пыль и пот, поднялся по ступеням и вошел в вестибюль.

Ночной портье оказался высоким худым парнишкой в очках. Их стекла могли по толщине сравниться разве что с донышком бутылки из-под пепси-колы, и Фредрику не удалось разглядеть, спит парень или бодрствует, задрав ноги на красивый резной табурет.

Фредрик покашлял и положил на стойку паспорт.

Парень зевнул, улыбнулся и на почти безукоризненном английском поприветствовал гостя.

Фредрик выбрал одноместный номер с душем. Заплатил за четверо суток вперед, чтобы завоевать доверие — ведь у него не было багажа. Парнишка представился Ахрамом и даже бровью не повел, когда списывал с паспорта имя Фредрика Дрюма в регистрационную книгу. Не все в многомиллионном Каире читали газеты и не все запоминали имена убитых иностранцев.

В номере пахло нафталином, старым кедровым деревом и сладким табаком. Широкая кровать, тумбочка, два стула, шкаф и большое зеркало. Душ в отдельном закутке с коричневыми подтеками на кафеле. Туалет в коридоре.

Совсем не плохо. Большего и не требуется.

Фредрик бросился на кровать в одежде. Тараканы на потолке не двинутся с места, пока горит лампа на тумбочке. Он спокойно дышал. Сможет ли он уснуть, закрыть глаза и провалиться в сон? Что его ждет завтра? Еще более невероятная и абсурдная действительность?

Спать. Он может спать.

Он полежал, прислушиваясь к слабому шуму с улицы.

Нет. Так он никогда не уснет. Надо раздеться и принять душ. Завтра он должен быть свежим и отдохнувшим. Он чувствовал, что завтрашний день сулит много неожиданностей.

Он разделся и принял душ. Так долго стоял под струями воды, что чуть не заснул.

Khi'elim kru. С этими бессмысленными словами он и заснул.

Он подскочил на кровати. Оторопело крутил головой. Ему почудился голос: «Мистер Дрюм, все идет, как надо. Все прекрасно».

В комнате никого не было. Просто ночной кошмар. Померещилось. Голос старого египтянина. Человека, принесшего Фредрику газету.

Все идет, как надо.

Утро. Ему больше не хотелось спать, он прекрасно помнил, что случилось вчера. Так-так.

Но почему этот египтянин пришел к нему? Кто он, и что ему надо?

Фредрик откинул простыню и спустил ноги на пол. Подошел к окну и осторожно из-за шторы выглянул на улицу. На автовокзале кипела жизнь. Его разбудили слова старого египтянина. И в ту же секунду он понял, что где-то уже слышал этот голос.

Было начало девятого, но есть совсем не хотелось. Хочется — не хочется, а надо. Ресторан отеля располагался рядом со стойкой портье. Крошечный зал, четыре стола, заляпанные скатерти, запах сладкого табака. Семья арабов с тремя малышами оккупировала два стола.

Он выпил чашку чая, через силу проглотил несколько олив, кусочек белого овечьего сыра и тост с мармеладом. Попросил официанта принести бутылку минеральной воды. Это он возьмет с собой. А теперь — быстрее на свежий воздух, а то, кажется, ему сейчас станет плохо.

Вокруг суетились люди. Фредрик протиснулся между недогруженной тачкой с овощами и стеной кричащих торговок сладостями с подносами на головах, пробился сквозь толпу томящихся пассажиров, почувствовал себя еще хуже от выхлопных газов десятков работающих на холостом ходу автобусов, выдрался на широкую улицу Эль-Нил и пошел вдоль реки. Немного погодя, ему попалась ниша в стене, в которой стояли две скамейки. Отсюда открывался прекрасный вид на Нил.

Что же делать?

Надо предпринять что-то дельное. Но что? Прежде всего, послать телеграммы в Осло Тобу и другим близким друзьям, родственникам, которые не особо ему близки, но которых наверняка предупредили из МИДа. Сколько же всяких приключений и неприятностей выпадает на его долю, в какие только заварушки он не попадает!

Кроме того, надо тем или иным образом узнать, кого убили и где находится его тело, чтобы собственными глазами убедиться, что это все-таки не Фредрик Дрюм. А потом можно отправиться и в полицию, заявить о своем воскрешении и потребовать разобраться в этом кошмаре.

У жертвы были его документы. Его туфли, его брюки, его рубашка. По спине пробежали мурашки. С фактами не поспоришь, а они утверждали, что против Фредрика Дрюма плелись интриги, достойные самого дьявола. Почему? Зачем?

У него не было ни одного разумного объяснения, он лишь потел и пил воду из бутылки. Сегодня будет жарко.

Сквозь шум автомобилей донеслись призывы муэдзинов. Постоянно приходилось отмахиваться от мальчишек, которые хотели почистить ботинки, продать кока-колу или просто-напросто получить милостыню.

Голос. Голос старого египтянина. Он попытался вспомнить, где именно его слышал, но напрасно. Во сне и даже сразу после пробуждения Фредрик был уверен, что слышал голос. Сейчас уверенности поубавилось. Лицо во всяком случае совершенно ему не знакомо. Тогда откуда он помнил голос? Ерунда, чепуха, глупости.

Фредрик чувствовал себя идиотом, готовым проглотить собственный язык и одновременно наложить в штаны.

Он никак не мог сосредоточиться, все время кто-то приставал к нему: «Where do you come from? Do you speak English?»[37] Как бы ему хотелось стать глупым финном, который мог говорить только на своем собственном никому не понятном языке! Каким простым стал бы тогда его мир!

Ладно, надо найти спокойное место и пораскинуть мозгами, как, не превращаясь в финна, упростить свой мир.

По дороге в центр он наткнулся на магазин, в котором продавались парики, грим и прочие театральные штуковины. Чудесно! Именно то, что надо! Переодевшись, он сможет свободно разгуливать по городу, не рискуя нарваться на неприятности. Задавать вопросы и получать ответы. Фредрик вошел в магазин.

Через полчаса на улицу вышел мужчина с каштановыми волосами до плеч, пижонскими усами и в солнечных очках. В другом магазине он купил новые брюки, элегантный пиджак и модную шляпу. В результате маскарада Фредрик превратился в преуспевающего художника. Впервые за несколько недель он улыбнулся. В этом костюме его не узнал бы даже Тоб. Самое время отправляться в логово льва.

У отеля «Рамзес» все было спокойно. Ни полицейских, ни посольских машин.

Не успев войти в холл, Фредрик тут же принялся высматривать девушку в желтом. Клеопатру. Он с радостью обнаружил ее в ресторане за завтраком с американцами. Что за чепуха, с какой стати он вдруг так ей заинтересовался? Фредрик покачал головой. Он не был знаком с девушкой, да и время для романа самое неподходящее.

Иди уж лучше в бар, где есть кондиционер и глубокие удобные кресла. Отличное место для разработки планов.

Он заказал karkadeh. Целый кувшин со льдом.

В этом костюме он в относительной безопасности. Можно приступать к выяснению обстановки, в которую попал Фредрик Дрюм. Почему бы не выдать себя за друга Фредрика Дрюма? Может, лучше за родственника? Например, кузена, которого тоже зовут Фредрик. Почему бы и нет? Но прежде всего необходимо послать телеграммы в Норвегию.

И пробраться к трупу. После чего сбросить свой карнавальный наряд и отправиться в полицию. Поставить их в известность об ужасном недоразумении.

Нет. Не надо спешить. Тише едешь — дальше будешь. Сначала необходимо выяснить, как к неизвестному попали документы и зачем кому-то вообще понадобилось выдавать себя за него. За время его пребывания в госпитале паспорт прошел через многие руки. И какая-то пара этих самых рук сняла с настоящего паспорта копию. Наверняка продажа фальшивых документов была выгодным делом. Такое объяснение очень устроило бы Фредрика. Убийства в пирамиде Хеопса и их мотивы он с удовольствием оставит расследовать полиции; мир переполнен психопатами, ну а пирамида Хеопса притягивала их, словно магнит. Старая история.

Мысли становились все яснее.

Доктор Эрвинг. В статье говорилось, что врач из английского госпиталя опознал тело и утверждал, что это Фредрик Дрюм. Был обнаружен шрам на шее и переломанные ребра.

Людям свойственно ошибаться.

В баре было прохладно, но тем не менее Фредрик вспотел. Доктор Эрвинг производил такое приятное впечатление.

Вскоре кувшин опустел, и Фредрик заказал холодный отвар шиповника.

Но рассиживаться не было времени, и вскоре он уже шагал к ближайшей почте, откуда и отправил телеграммы. Краткое сообщение о произошедшем недоразумении. Ошибка полиции, но он, Фредрик Дрюм, жив-здоров и собирается в ближайшем будущем прибыть домой.

Тут ему в голову пришла недурная мысль и, изучив телефонный справочник, он позвонил в английский госпиталь. Доктора Эрвинга. Через несколько секунд в трубке раздался голос врача.

Он представился, как родственник мистера Дрюма и сказал, что случайно оказался в Каире. Он прочитал в газете об убийстве и хотел бы узнать, как все произошло, в каком состоянии находится тело и когда его можно будет отправить в Норвегию. Само собой, он мог бы позвонить и в полицию, но решил все-таки сначала поговорить с доктором Эрвингом, имя которого вычитал в газете.

Доктор Эрвинг все понял и выразил искренние соболезнования. Да, он совершенно уверен, что тело погибшего находится в морге в Университетской клинике. Фредрик записал адрес и поблагодарил за помощь.

Положил трубку и выдохнул. Надо успокоиться. Того и гляди, сердце выскочит из груди.

Он остановил такси и показал шоферу адрес Университетской клиники. Через полчаса безумной гонки с препятствиями водитель выпустил Фредрика на волю перед монументальными вратами. Четверо вооруженных до зубов солдат охраняли каждый свою колонну. Они внимательно следили за всеми входившими и выходившими. Большинство составляли студенты с книгами под мышкой.

Фредрик было направился к воротам, но ему наперерез бросились два стража:

«Excuse me, sir, but you are a foreigner? What do you want here?»[38]

Один из охранников говорил по-английски почти без акцента.

Фредрик кратко изложил свое дело и попытался при этом выглядеть как можно более печальным. Ему нужно обойти территорию университета вдоль стены. Клиника располагается с другой стороны рядом вон с той мечетью. Зеленая дверь. Если там заперто, надо постучать посильнее, и тут же явится служитель.

Он пошел в обход.

Решить — еще не значит сделать. Фредрик шел все медленнее и медленнее, пока наконец совсем не остановился. Он мог найти тысячи оправданий собственной глупости и суеверию, повернуться и уйти, забыв о своих планах. Что ему собственно понадобилось в этом самом морге? Почему бы прямиком не отправиться домой в Норвегию и не забыть все, как страшный сон?

Он никогда не сможет забыть.

И никогда не успокоится.

Он пошел дальше. Осторожно, как бы сомневаясь. Голова под париком чесалась, по лицу струился пот, собираясь в лужицы под пижонскими усами. Если сейчас ему, не дай бог, встретится продавец восточных сладостей, его тут же вывернет наизнанку.

Он стоял перед зеленой дверью. Заперто. На маленькой табличке Фредрик прочел «MORTUARY». Морг.

Он с преувеличенным усердием заколотил в дверь. Через несколько секунд раздались шаги, и на пороге появился араб в серой халабее и белой чалме. Гладко выбритое лицо. Спокойные глаза. Человек без возраста. Он отвесил Фредрику глубокий поклон и без лишних слов провел в приемную.

Светлое помещение, белые отштукатуренные стены, большой портрет президента Мубарека, письменный стол с телефоном и папками, комнатные растения в больших горшках, в углу — диван и два кресла. Фредрику предложили сесть.

Он положил на стол шляпу.

— Чем могу служить, мистер? — Английский оставляет желать лучшего.

Фредрик прочистил горло и выдал достоверную — как ему казалось — версию своего появления здесь. Ему бы хотелось взглянуть на тело своего родственника и уладить необходимые формальности.

Он должен показать паспорт. Египтянин что-то пробормотал, достал какие-то бумаги и углубился в них. Затем пару раз кивнул. И наконец выдал Фредрику анкету с безумным количеством вопросов.

— Простите, но я хотел бы заполнить анкету после того как увижу тело моего кузена. Видите ли…

Египтянин остановил его мановением руки.

— Все в порядке. Я прекрасно понимаю ваше положение. Вы хотите убедиться в его смерти. Вы пойдете в морг один? Большинство предпочитают побыть в одиночестве.

Фредрик кивнул. Он тоже хочет побыть в одиночестве.

Служитель подошел к стальной двери и сделал Фредрику знак подойти.

— Там внизу лежат многие. Не один ваш кузен. Каждый день к нам поступают сотни. Для меня все они — просто номера. Я редко спускаюсь вниз. Я ничего не вижу. Вы тоже ничего не увидите. Все они там внизу погружены в сон. Волшебный сон, на все воля Аллаха. Спуститесь по трем лесенкам, затем направо, ваш кузен лежит во втором зале, его номер D 56. Запомните, или мне записать?

Фредрик решительно помотал головой.

Дверь за ним захлопнулась, и он сделал первый шаг вниз.

Леденящий холод. Резкий запах. Он глянул в дверь первого зала. Ряды каменных столов. Солидные каменные столешницы на бетонных цоколях. Приглушенный свет. Каждый стол покрыт темно-зеленой простыней, и под каждой простыней что-то лежит. Он сморгнул: простыни на столах были откинуты, из-под них торчали ноги. Синие, белые, красные, черные ступни. И на каждой прикручен номерок.

«Ты можешь повернуть назад, Фредрик, поверни, пока не поздно!»

Он старался не дышать, не чувствовать ужасного запаха хлорки, крови и гниения.

В зале раздались голоса. Люди в белых халатах со стерильными повязками на лице толкали каталку к двери в противоположном конце комнаты.

Он спустился еще по одной лестнице. Еще два зала. Господи, сколько же тут мертвецов? Неужели люди мрут в Каире, как мухи?

Ничего странного — в столице Египта живут от четырнадцати до шестнадцати миллионов человек. Большинство из них нищие. У многих нет семьи. Только в авариях гибнут каждый день сотни человек.

Третья лестница. Последний круг ада. Второй зал направо. Над входом выведена буква «D». Он глубоко вдохнул и ринулся в зал.

Ряды каменных столов. Он заставлял себя смотреть на номера. Большие ступни, маленькие ступни. Стертые, ухоженные, раздавленные, попорченные грибком. Ступни с запекшейся кровью. Торчащие раздробленные кости.

Фредрик содрогнулся и схватился за живот. Ему показалось, что одна из простыней зашевелилась. Он стиснул зубы и продолжил поиски.

42, 44, 48. Скоро.

Цель близка.

«Беги, Фредрик! Беги, пока не поздно!»

Тишина, лишь тихонько гудят морозильные установки. От холода его потная рубашка заледенела.

52, 54.

Он остановился. Здесь. Смотри же.

Синеватая ступня. С потолка капало, и одна из капель упала Фредрику на лоб. Он вздрогнул.

«Спокойно, Фредрик, спокойно. Не раскисай». Он собрался с силами и постарался отстраниться от всего происходящего. Он просто взглянет на тело и все. Какому-то бедняге не повезло, но какое он имеет отношение к Фредрику? Никакого. Скоро кошмар окончиться, он выйдет на улицу, на волю, под лучи жаркого солнца.

Ступня. Левая ступня. Он вплотную подошел к столу и принялся изучать ногу. Пальцы. Ногти красивой формы, как и у него… Это могла бы быть и его ступня, во всяком случае очень похожа…

Сердце бешено заколотилось.

Правая нога прикрыта простыней. Ноготь на мизинце правой ноги у Фредрика почти не был виден, зарос.

Он взялся за край зеленой простыни. Осторожно приподнял и посмотрел на правую ногу. Тут же отпрянул и поторопился прикрыть тело.

Его собственный мизинец.

Нет! Ему хотелось завыть. Его обманули, загипнотизировали, заколдовали, обвели вокруг пальца! Неправда!

В отчаянии он одним движением сдернул простыню на пол, отшатнулся и повалился на стол в соседнем ряду, оперся локтем обо что-то мягкое, восстановил равновесие и услышал шипение трупа, на который он только что облокотился.

Сдернул парик, чужие волосы мешали ему. Они так наэлектризовались, что у Фредрика из глаз сыпались синие искры.

Лицо, кошмарная желеобразная масса, пустые глазницы, ни губ, ни носа, одни кости, и зубы. Лицо. Он согнулся, сломался пополам, ужасный привкус во рту, он застонал, на глаза навернулись слезы.

Прошла целая вечность. Ни в коем случае не смотри в лицо этого трупа. Смотри на цементный пол.

«Sin cara, sin cara! Asseinato!» Он слышал истерические вопли испанки, тяжелый, затхлый воздух в Большой галерее.

Он комкал парик. Затем медленно выпрямился, взял себя в руки, и стараясь как-нибудь случайно не увидеть лица трупа, поднял простыню.

Руки тряслись. Сам он дрожал, как в лихорадке, но собрав остатки воли, осмотрел синеватое тело. Шрам над правым коленом, оставшийся после укуса собаки в детстве. След ожога на бедре. Три родимых пятнышка у пупка. Шрам от аппендицита. Волосы на груди. Родимое пятно рядом с левым соском.

Все на месте.

Плюс свежий разрез на груди. Аутопсия. Судебно-медицинская экспертиза.

Руки неожиданно перестали дрожать, и он спокойно расправил простыню. Аккуратно загнул ее край, чтобы был виден прикрученный к ступне номер. Как было до его прихода. Он разгладил все складки, поглаживая застывшее тело: зато его руки были теплыми! Он жив! Он провел пальцем по ступне, пощекотал ее, подержался за пальцы, когда-то они были такими мягкими и послушными, он не мог оторваться, не мог повернуться и уйти, он должен попытаться передать чуточку своего тепла холодной ступне, несчастная его нога, ледяная, застывшая. Может, она опять оживет? Он ничего не видел сквозь какую-то влагу, вдруг набежавшую на глаза, он сглотнул, но слезы все текли и текли по щекам, он никак не мог остановить их, и все крепче и крепче сжимал ступню, пока, наконец, не оторвался от холодного тела и не бросился вон из зала.

Он ничего не видел и с трудом пробирался между столами, между зелеными свертками, мимо ужасных чужих ступней, прочь из зала, в коридор и вверх по лестницам, наталкиваясь на стены. Парик где-то потерялся. Наконец Фредрик в очередной раз стукнулся лбом о стену, застонал, забился и осел на пол.

Кругом темнота и вода; он тонул. Все глубже и глубже. Прохладно. Хорошо. Он будет лежать и ничего не почувствует. Потом остынет. Навсегда. Закостенеет и заледенеет. Никогда больше не сможет двигаться. Прекрасно.

Тут он почувствовал, как его встряхнули, приподняли и прислонили к стене. Он сморгнул и постарался рассмотреть, что происходит. Какой-то мужчина. В белом халате и резиновых перчатках. В свободной руке держит парик Фредрика.

— Самое ужасное позади. Я знаю, вам нелегко. Но все идет, как надо. Постарайтесь высвободиться из пут безразличия и апатии. Все будет хорошо, мистер Дрюм. К сожалению, я больше ничем не могу помочь вам. Но тем не менее вы можете мне поверить. Все будет хорошо. Только не поклоняйтесь богине печали.

Человек в белом халате нахлобучил ему голову парик и тут же нырнул в соседний зал. Фредрик открыл рот и попытался кричать, но напрасно — он не мог издать ни звука.

Голос. Он узнал его. Голос старого египтянина, который принес ему газету, которого он встретил у отеля!

От холода у него зуб на зуб не попадал. Медленно он приходил в себя: слова старого египтянина успокаивали. Уверенный голос.

Все будет хорошо.

Угу.

Он слышал это. Если бы еще этот таинственный друг потрудился рассказать хоть что-нибудь, объяснить или намекнуть, почему Дрюм вдруг очутился на холодной лестнице в подвале морга, в полной растерянности после того, как увидел собственный труп. А этот старикашка просто говорит, что не может больше ничем помочь ему, и исчезает. Мило.

Кто он?

Пора отсюда выбираться, если только он не хочет получить воспаление легких. Высвободиться из пут безразличия и апатии. Неужели это говорилось о нем? О Фредрике Дрюме? Чтобы он поклонялся богине печали? Да ни за что!

Он, кажется, свихнулся.

Фредрик поправил парик, выпрямился и заорал во весь голос.

— Я жив, я самый живой из вас всех. И я всем и каждому торжественно клянусь, что не только сам не буду поклоняться проклятой богине печали, но и выгоню ее из этого чертова города. Я устрою веселую жизнь, я разгадаю все тайны этих старых дворцов, музеев, пирамид и храмов, даже если придется для этого стереть их в порошок! Никто из вас не умер напрасно, ни одна ступня! Клянусь!

Эхо торжественной клятвы все еще гуляло по пустынным залам, когда он решительно затопал вверх по лестнице. Заработать воспаление легких не хотелось.

Его шляпа по-прежнему лежала на столе. Фредрик плюхнулся в кресло и почувствовал, как потихоньку согревается. Зеленый нильский шмель с гудением кружил по комнате, а потом на несколько секунд завис у Фредрика под носом. Кажется, он приходит в себя и даже в состоянии выдавить нечто похожее на улыбку.

— Так вы убедились? — констатировал служитель морга, усаживаясь за письменный стол.

— Да, убедился. — Он внимательно посмотрел на руки. Все в порядке — не дрожат.

Зеленая анкета. Ручка.

По крайней мере добрая сотня вопросов.

— Shai?

Фредрик благодарно кивнул, и вскоре перед ним на столе появился стакан обжигающего чая.

Он заполнил анкету. Подписал согласие на кремацию. Скромные похороны, без всякой помпы. Простота абсурда: тело кремируют. Урну с прахом покойного и все необходимые документы пришлют в отель, оплата через банк.

— У вас то же имя, что и у вашего родственника? — осторожно улыбнулся служитель.

— Да.

Те же пальцы, те же шрамы, та же кожа. Не думать об этом. Фредрик схватил шляпу, встал и отдал анкеты египтянину. Он хотел на воздух, на улицу и найти Голос. Старого египтянина. В белом халате и резиновых перчатках. Может, он работает в этой клинике на приемке мертвецов?

Он вытрясет правду из старикашки.

Он даст понять арабу, что единственный путь избежать номерка на ноге — это сразу же рассказать всю правду.

Служитель проводил Фредрика до дверей.

Солнечный свет на мгновение ослепил его. Он постоял некоторое время, устремив взгляд на выцветшее небо, и даже заметил стаю цапель, летящих на север.

Найти голос. Надо, наверное, отправиться к главному входу.

Но не успел Фредрик сделать и пары шагов, как сзади раздался низкий мужской голос:

«Min faddlak, мистер Дрюм!»

Он повернулся и увидел, как с двух сторон к нему большими шагами приближаются офицеры в коричневой форме. Двое арабов. Они скрывались в тени у входа в морг. А свои пистолеты прятали под кителями.

Военные. Да еще с оружием.

Фредрик быстро просчитывал возможности бегства, но со стороны он выглядел просто растерянным туристом, поднявшим ногу для очередного шага, да так и забывшим опустить ее на землю.

— Nei! — закричал он по-норвежски и бросился плашмя на грязную мостовую. Гадость!

В поле зрения вошли два коричневых сапога. Они остановились в полуметре от его головы.

— Мистер Дрюм, вам придется пойти с нами. Мы не хотим причинить вам вреда. Поверьте. — Обладатель такого хриплого голоса вряд ли у кого вызовет доверие.

Фредрик глубоко вздохнул. Он приподнялся, бросился вперед, вцепился в ненавистные сапоги и со всей силой дернул их на себя. Корчневоформенный явно не ожидал такой прыти и грохнулся с проклятиями оземь.

Фредрик не стал медлить и вскочил на ноги. Он метнулся за угол морга, быстро огляделся и заметил ажурную калитку. К счастью, открыта. Бегом туда. Он очутился в маленьком садике. Но ему нужно на улицы! Где же выход из этого чертова садика? Ему надо успеть смешаться с толпой, пока они не опомнились и не бросились в погоню.

Но они уже опомнились и ворвались в садик, но почему-то не стреляли. Может, он просто не слышал выстрелов? Да нет, их вообще не было. Голова трещала. Где же спрятаться? Кругом деревья и цветы. Он ринулся в кусты, и тут же оцарапался об острые шипы и сухие сучья. Так как же отсюда вырваться?

Пути обратно не было. Как не было и пути вперед. Садик окружала глухая стена, без единого окна. Господи, неужели в целом мире нет человека, способного ему помочь?

— Остановитесь, мистер! Мы не причиним вам зла! — Один из офицеров вынырнул из зелени всего метрах в двадцати от него и доброжелательно помахивал над головой пистолетом.

Фредрик шагнул ему навстречу. Он запыхался. Голова трещала, и кажется, уже начала разваливаться на куски, он очутился в каком-то непонятном ему мире. Такое не могло произойти никогда. НИКОГДА! Может, ему просто закрыть глаза и проснуться под зонтиком в Александрии? Может, это дурной сон?

Он замер. И во все глаза смотрел на египтянина, медленно приближавшегося к нему. Краем глаза Фредрик заметил, что его окружают. Пистолеты направлены ему прямо в голову. В ветвях деревьев стая птиц устроила галдеж. Он оглянулся — жесткая трава и гниющие финики, нападавшие с пальм. Финики… отлично. Это придало ему уверенности. Финики у его ног… Это гораздо важнее, чем какие-то солдаты, которых вообще существовать не должно. Вместе с их пистолетами. Фредрик нагнулся и поднял свежий финик. Понюхал. Потер. Осторожно откусил маленький кусочек. Вкусно и сладко.

— ОК, мистер Дрюм. Может, теперь вы пойдете с нами. Вам не удастся уйти на этот раз.

Фредрик рассмеялся и выплюнул косточку финика, которая описала большую дугу над газоном, посмотрел в лицо человека, обратившегося к нему — смуглая кожа, морщины, неприятный оскал желтых лошадиных зубов. На погонах три полоски. Да и второй явно не красавец. Близко посаженные темные глазки. Такой вряд ли растрогается, слушая сказку про Белоснежку и семерых гномов. У него только одна полоска на погонах. И борода. Мундиры обоих украшены большими красивыми золотыми пуговицами.

Фредрик быстро шагнул к бородатому и, не успел тот и глазом моргнуть, как Дрюм отодрал от мундира пуговицу и сунул ее себе в карман.

Военные зажали его с двух сторон, в ребра впились дула пистолетов, грубо подталкивая вперед. Фредрик подумал было, не улечься ли ему еще раз плашмя, но решил повременить. Внутренний голос подсказывал, что на этот раз он рискует получить в грудь порцию свинца.

В грудь? Хо-хо. Его несчастное тело лежит холодное и застывшее где-то глубоко под землей в морозильнике. Под этой вот зеленой травкой.

Они вышли из калитки, похожие на трехголового дракона с Фредриком посередине, завернули за угол морга и, не доходя до главного входа, резко свернули направо в переулок, где стоял бело-голубой джип с армейской символикой.

Фредрик призадумался: неужели его похитили военные? В качестве заложника? Зачем вообще он им понадобился? Вряд ли мертвец может быть хорошим заложником?

Чушь. Тиволи. И он на карусели.

Голова трещит.

Его втолкнули в багажное отделение машины, отгороженное от сидений проволокой. Все происходило как при ускоренной киносъемке, и уже через секунду его руки заломили за спину, и на запястьях защелкнулись наручники. На голову натянули и туго завязали на шее кожаный мешок, весь провонявший кошачьей мочой и кислой капустой. Он едва мог дышать через дыры внизу мешка.

Темнота. Он ослеп.

Руки выкручены.

Фредрик сидел на полу, и чувствовал малейшее движение машины. Вот они повернули, и он больно ударился о стенку. Повалился на бок, да так и остался лежать, прислушиваясь к уличному шуму и трескотне в собственной голове. Перед глазами все кружилось.

Карусель вертелась, колесо счастья вращалось.

«Я делаю ставку! Десять крон на зеленое!» — крикнул Фредрик и услышал эхо своего голоса внутри кожаного мешка. Охранники тиволи хранили молчание.

Он закрыл глаза. Беспросветная тьма. Крепко зажмурился. Шум в голове немного утих. Голубизна. Приятная голубизна.

Это вроде его лицо, или нет, это не может быть его лицом. Оно приближается к нему по воде, может, это озеро? Ну конечно, он чувствует воду, он дома, здесь он родился и вырос, горы, утесы, лес; лицо как раз над водой, он не может его разглядеть, но волосы светлые и закручиваются в мелкие колечки на затылке; смотрите-ка! Вот лицо поворачивается и приближается к нему, все ближе и ближе, оно улыбается, да это сам Фредрик, Фредрик Дрюм в детстве, ему восемь лет, и на щеках у него ямочки, шалопай в коротких штанишках с ободранными коленками, он никого не слушает и ходит один ловить рыбу: четыре жирных форели лежали на берегу, вот удивятся родители, когда увидят! Нет, он уходит в небытие, возвращается в воду, озеро такое глубокое, а Фредрик такой маленький, ему всего восемь лет…

Он дернулся и забился головой об пол. Действительность. Он должен вернуться в действительность; он не должен погружаться в прошлое, в мир расплывчатых теней, в мир ирреальности…

Джип мчался с бешеной скоростью. Шофер сигналил, не переставая, но кажется, уличный шум стал тише? Неужели они едут за город?

Господи! Похищен военными? На что он им сдался? Фредрик заставил себя сосредоточиться и вспомнить, что именно произошло, когда он вышел из морга.

Они позвали его по имени. Они знали, что его зовут Фредрик Дрюм. За кого только они его приняли — за кузена или за тело, лежащее в морге? Неужели они знали, что он пошел в морг? Что, собственно, они вообще знали?

У Фредрика появилась слабая надежда. Может, тут есть какой-то тайный смысл. Может, ему наконец удастся понять, что происходит и раскрыть заговор, чуть не лишивший его рассудка.

Но он в наручниках, а на голове — мешок. Значит, они не хотят показать, куда его везут. Плохой знак. Следовательно, он вряд ли придет в восторг от причин этого заговора.

Фредрик начал задыхаться в кожаном мешке и чуть не потерял сознание.

— Остановитесь! — закричал он. «Arabiyiti itattalit! Fih hadsa!» В напрасных попытках привлечь внимание, он старался припомнить все известные арабские слова. Если они вскоре не остановятся, он просто сойдет с ума.

Фредрик услышал приглушенный голос бородатого:

— Take it easy, mister.[39] Скоро приедем. Мы не причиним тебе вреда. Просто выполняем свою работу.

Машину затрясло. Может, они направляются в пустыню? В какой-нибудь оазис? Скорее всего, а там его ждут верблюды, на которых они поедут в Ливию, где с распростертыми объятиями и розгами наготове его встретит Муаммар Каддафи. Приятная перспектива.

Джип резко затормозил, и Фредрик больно стукнулся головой. Перед глазами все закружилось, и когда он пришел в себя, то почувствовал, как открыли заднюю дверцу машины и вытащили его за ноги на улицу. Лаяли собаки.

Фредрик разъярился, согнул ноги в коленях и резко распрямил их. Получилось — он попал во что-то мягкое, раздался крик, и его с такой силой ударили, что он тут же повалился наземь. Кругом был песок, а жара стала просто невыносимой.

Вокруг кричали и лаяли на все лады. Кто-то смеялся.

— Ублюдки! Чтоб вам до скончания века корчиться в змеином саду Аллаха! И есть одну свинину! Я вижу вас — куколки, которым никогда не вылупиться на свет! — Фредрик выплюнул все известные ему арабские проклятия и угрозы.

Наступила тишина. Замолкли даже собаки. Он прислушался. Полная тишина. Гудков автомобилей не слышно. Значит, они далеко от города. Если бы только ему удалось избавиться от этого проклятого мешка из ослиной кожи!

Внезапно он услышал, как незнакомый голос отдает приказ. Что-то вроде «поставьте верблюда в стойло». Верблюда в стойло. Он знал, что когда человека называют «верблюдом», в этом нет ничего оскорбительного. Скорее, наоборот. Если верблюдом был именно он, а кажется, так и есть, то можно рассчитывать на уважение. По крайней мере.

К Фредрику кто-то подошел, помог встать на ноги и вежливо попросил пройти с ним. Он пошел. Куда, хотел бы он знать, делась его элегантная шляпа? Если бы только удалось найти тут тень и избавиться от этой проклятой жары!

Он споткнулся о порожек и тут же почувствовал запах непроветриваемого помещения. Комната или коридор? Его толкнули в спину, он пролетел вперед, споткнулся еще об один порожек, покачнулся и с трудом удержался на ногах. Прислонился к стене. Неужели? С головы стащили мешок, а с рук сняли наручники.

Он заморгал и едва успел заметить, как крыса в военной форме с двумя полосками на погонах скрылась за дверью. Дверь захлопнули и заперли на засов.

Грязная вонючая комната с каменными стенами. Из крошечного окошка в полуметре от пола пробивается солнечный луч. Никакой мебели. Глиняный пол. Запах мочи и гниения. Но — слава Богу! — холодно.

Камера.

Это, конечно, же, камера; он в тюрьме. Солидная дверь, окованная железом. Из этой камеры не убежал бы и Рембо. А окошко такое крошечное, что через него не пролезть и самому тощему дистрофику.

Он обошел комнату кругом, ведя по стенам пальцем.

Скоро явится Каддафи с вяленой рыбой и лепешками.

Он уселся на корточки под окошком и помассировал кисти рук. Делать нечего. Может, поорать и попроклинать их? Нет. Они, пожалуй, все равно ничего не услышат. Если поблизости вообще есть, кому слышать. Было бы у него лото!

Тиволи. В следующий раз надо ставить на красное.

В коридоре затопали, загремели засовом и дверь открылась. В камеру вошел офицер в парадной форме. Медали, полоски, звезды, аксельбанты и сверкающие полумесяцы.

Офицер вытянулся перед Фредриком и отдал честь.

— Просим простить нас, мистер Дрюм, но вам придется провести у нас несколько дней. — Безупречный английский, чуть ли не с оксфордским произношением. Худой загорелый араб, очень похож на Монтгомери.

— Меня зовут полковник Таваллан, командир четвертого пехотного полка, расквартированного в Гизе. Если вы следите за политическими событиями в Египте в последнее время, то вам должно быть знакомо мое имя.

Фредрик не спешил подниматься с корточек. Он изучал начищенные блестящие сапоги и раздумывал, каким образом к ним не прилипла не единая песчинка. Полковник Таваллан. Он совершенно не интересовался политической жизнью Египта. Заглянуть на обратную сторону Луны было бы куда интереснее.

— Просим также простить, но мы не можем предоставить вам более удобного помещения. По воле обстоятельств нам пришлось создать тайную базу в пустыне, временно, естественно, пока не будут выполнены наши требования. К прискорбию, правительство не разделяет наших взглядов на определенные вещи, но мы уверены, что скоро оно изменит свое мнение. Речь идет самое большее о нескольких днях, а может, даже и часах. — Полковник отступил на несколько шагов, чтобы взглянуть в глаза собеседника. Напрасно.

— Кто лежит в морге? — проговорил Фредрик, не отрывая глаз от пола.

— Простите?

— Труп в морге, черт возьми! — Фредрик вскочил на ноги, он был на несколько сантиметров выше полковника. — Фредрик Дрюм, труп в морге! Кто лежит в морге? Может, полковник Таввалан объяснит мне наконец? Фредрик Дрюм здесь, Фредрик Дрюм там! — Он чувствовал, что еще чуть-чуть, и его терпение лопнет. И тогда он вцепится в эту сверкающую рождественскую елку и хорошенько потрясет ее. Счастье, если на ней тогда останется хоть одна иголка!

Полковник отшатнулся и непонимающе нахмурился.

— Умер ваш родственник, так ведь? Нам известно, что вы тот самый знаменитый Фредрик Дрюм…

— Не-е-е-е-е-т! — Фредрик содрал парик, оторвал усы и бросил все на пол перед полковником, который в свою очередь метнулся к двери.

— Прошу прощения, что это все значит? — Таваллан был явно озадачен.

— Я Фредрик Дрюм, да? Кто же тогда тот человек в морге, у которого мои пальцы, мои шрамы, мои родимые пятна, но у которого нет лица? Отвечайте, змей проклятый!

Полковник сжал губы. Он колебался и, кажется, хотел что-то сказать, но передумал, повернулся на каблучках и захлопнул дверь в миллиметре от носа арестованного. Засов вернулся на место.

Фредрик дрожал от возбуждения. Он заколотил кулаками в дверь и принялся поносить тюремщиков последними, известными ему, словами. Он не хотел верить восточной невозмутимости и откровенному удивлению полковника.

Но сотрясение воздуха, как и двери, ни к чему не привели.

Никто не пришел.

Он заметался по камере, но вскоре успокоился. Наконец уселся на корточки под окном и спрятал лицо в ладонях.

Прошло довольно много времени, а Фредрик даже не пошевелился. В голову не приходило ни единой разумной мысли. Полоска света на полу становилась все бледнее и бледнее. Раздался стрекот цикад. И ни единого постороннего звука, как будто все вымерло.

Наконец в коридоре послышались шаги, засов отодвинули, и в камеру вошел полковник, на этот раз — в сопровождении двух вооруженных солдат, которые тут же замерли у двери.

— Мистер Дрюм? Не пройдете ли вы в мой кабинет? Существуют некоторые вещи, о которых вам необходимо узнать и из-за которых я совершенно не могу понять вашего поведения. Вы, конечно, наш пленник, но если вы будете вести себя благоразумно, мы будем обращаться с вами, как с джентльменом. Но сначала надо кое-что выяснить.

Фредрик поднялся и пожал плечами: пусть будет, что будет. Кроме того, он проголодался.

Его провели в подобие кабинета. По дороге им не встретилось ни одного человека: как будто в здании были только он сам, два солдата и пародия на Монтгомери.

Полковник сделал солдатам знак выйти и прикрыл дверь. Указал на стул, Фредрик сел. Посмотрел в окно. В темноте ему все же удалось разглядеть высокую изгородь из колючей проволоки. И кажется, за ней поблескивала вода. Канал? А дальше — пустыня. Золотой песок. Пирамид нигде не видно.

— Вы мистер Фредрик Дрюм? — холодно, но несколько неуверенно спросил полковник.

— Yes, sir, к вашим услугам.

Полковник расплылся в улыбке, нервно дергая одну из елочных звезд.

— Ваш родственник погиб в Каире несколько дней тому назад?

Фредрик вспомнил притчу о лисе и зайце. Почему заяц боится лису? Однажды заяц решил, что страх перед лисой можно побороть. Что есть у зайца, чего нет у лисы? Заяц может кружить по лесу, запутывая собственные следы и запутывая лису. Если заяц достигнет совершенства в этой тактике, то лисе никогда его не поймать. А заяц сможет избавиться от страха перед лисой.

Вот именно. Фредрик прищурился. Он предполагал, что этот полковник, а может, и все экстремисты вместе взятые, не блещут умом, им вполне может быть не известно о некоторых элементарных вещах. Почему они захватили его? Следуй тактике зайца и постарайся запутать следы.

— Совершенно верно, мой родственник лежит сейчас в морге, он попал в аварию несколько дней тому назад. Ужасно, но именно так и происходит, когда пьяный переходит улицу в Каире.

Полковник просто засветился от счастья.

— А все ваши истерические выкрики в камере объясняются шоком, так? Думаю, вас нечасто берут в заложники?

— Совершенно верно, — ответил Фредрик. — Вы все правильно поняли. Парик, фальшивые усы и солнечные очки я ношу просто потому, что устал, когда меня узнают на улицах. Думаю, вы меня понимаете.

— Конечно, конечно. Я все понимаю. Кстати, ваша шляпа у нас. — Полковник таял на глазах, радуясь тому, что удалось разговорить пленника.

Дурак. Оболдуй! Фредрик понял, что офицер ничего не знает и вряд ли имеет что-то общее с убийцами из пирамиды, что его интересуют исключительно проблемы военного движения. С другой стороны, Фредрик испытывал разочарование. Снова он не получит ответа на мучившие его вопросы. А ведь он сходит с ума от неизвестности! Ну что ж — делать нечего — придется играть с дураком, а там будет видно!

— Так это вы поджигаете отели и берете иностранцев в заложники? Если вы думаете, что это правильные методы борьбы в цивилизованном обществе, то вы ошибаетесь. — Фредрик сбил щелчком муху с кончика носа.

— Если позволите, я объясню. — Полковник сложил руки на столе и уставился в потолок. — Наше дело отвечает интересам Египта. Это мы знаем, и правительство рано или поздно тоже поймет это. Они хотели снизить зарплату военных на тридцать процентов! Это хуже самоубийства! Египет превратится в анархию без Бога и без армии. Не буду утруждать вас деталями, мистер Дрюм, но мы уверены, чтоstatement,[40] вмешательство иностранных авторитетов в дискуссии по истории Древнего Египта может заставить правительство изменить взгляды. Поддержка сильной армии будет гарантировать ученым возможность заниматься археологическими студиями без помех. Все очень просто. Вы меня слушаете?

Фредрик слушал. Он был поражен, насколько наивными и глупыми оказались военные. Примитивность тактики. Стратегия не выдерживает никакой критики.

— Слушаю, слушаю, — пробормотал Фредрик. Как бы ему побыстрее отсюда выбраться?

— Нам уже предоставили свои statement двое американских археологов. Но они неизвестны. Их слово мало что значит. Вы же, мистер Дрюм, имеете мировую славу. Наши люди выследили вас уже в госпитале, и мы все убеждены, что ваше заявление будет иметь решающее значение, да-да, именно так. Сейчас вам дадут проект вашего заявления, и вы изучите его. Завтра утром ваше выступление для телевидения будет снято на пленку и показано египетскому народу. У нас здесь превосходное оборудование, и мы сможем быстро выйти в эфир. Все очень просто. С вашей головы не упадет и волоска. Я обещаю.

Фредрик из последних сил старался не расхохотаться этому глупцу в лицо. Дубины!

— А если я откажусь?

— Тогда останетесь здесь, пока не передумаете. — Офицер принялся чистить ноготь большого пальца.

— Морг. За мной не следили. Как вы узнали, что я там? — Фредрику было необходимо получить ответы на некоторые вопросы.

— Нам сообщили. Нас поддерживают многие египтяне. — Теперь он принялся полировать ноготь.

— Убийства в пирамидах?

— Дело полиции. Нас это не касается. Надеюсь, вы не подозреваете военных в убийствах? — Он обиженно посмотрел на Фредрика.

— Так, значит, Фредрик Дрюм не был убит? — Заяц, заяц начинает путать следы.

— Что такое? — Лиса отправилась по кругу.

— Вам известно имя последней жертвы? Вы видели фотографию четвертой жертвы в пирамиде Хеопса? — В висках застучало.

— Нас это не касается. У нас есть более важные дела. Вы что, не поняли меня, мистер Дрюм? — Таваллан был раздражен и встал, давая понять, что аудиенция окончена.

— Я отказываюсь. — Фредрик продолжал сидеть.

— Отказываетесь? Прекрасно. — Полковник подошел вплотную к Фредрику. Лицо перекосило от злобы. — Отказываетесь? Что заслужили, то и получите. — Он помахал у Фредрика перед лицом пальцем. — Никогда, — сказал он, — никогда к нам в руки не попадала более важная птица, чем вы. Такого шанса мы не упустим. Вы расскажете египетскому народу, что наши требования должны быть приняты. В случае отказа будьте готовы к смерти. Терять нам нечего, ставки уже сделаны. — Он вызвал солдат, которые влетели в комнату и подняли Фредрика со стула.

«Как всегда, я оказался в руках идиотов из идиотов, глупых, надутых и безнадежных придурков», — подумал Фредрик, когда его выталкивали в коридор прикладами.

— Завтра утром мы должны записать ваше выступление. Вы станете кинозвездой. — С этими словами Таваллан захлопнул за ним дверь.

В камере произошли некоторые изменения. В углу лежал старый матрас, из которого во все стороны лезла гнилая солома, а рядом стоял поднос с хлебом, сыром и оливами. Картину завершал кувшин с водой.

На матрасе лежал лист бумаги. Он быстро проглядел текст. Statement. Так вот что они хотели заставить его прочитать. Ну что ж, посмотрим. Закончив чтение, Фредрик откинулся на спину и хохотал до изнеможения.

Он съел все до последней крошки и выпил половину кувшина. Очень кстати.

Фредрик Дрюм — заложник. Пленник группы свихнувшихся офицеров: надутых индюков, самонадеянных глупцов, которые не видят дальше собственного носа. Ну и ну!

Для всего мира он мертв. Мертв для всех, но не для этой банды. Для них он жив и крайне важен.

Statement. Он должен читать этот панегирик, чушь собачью, которую они сварганили. По телевидению. Для миллионного населения Египта. И дело будет в шляпе. Никогда еще мертвецу не отводилась такая важная роль. От смеха можно живот надорвать.

И утонуть в собственных слезах.

Он не произнесет ни слова.

Невероятно. Пребывание в этой камере было не самым плохим вариантом в его ситуации. Он признал, что чувствует себя, как никогда живым и бодрым. Что он действительно Фредрик Дрюм, в здравом уме и трезвой памяти. Что он все понимает и занят сейчас разрешением одной важной проблемы. Как бы побыстрее отсюда выбраться?

Холод и тишина помогали думать. Он мыслил логично. Он быстро подвел итоги:

1. На него напал, перерезал глотку и обокрал малолетний оборванец в Александрии.

2. Англоязычная газета в Каире сделал этот факт достоянием публики. Каждая собака Каира знала, что Фредрик Дрюм приехал в Египет.

3. В пирамиде Хеопса произошло четыре невероятных убийства. Три из них — до его появления в Каире.

4. В египтологии происходит борьба между группировками ученых, старым, признанным теориям грозит крах.

5. Известные группировки исламских фундаменталистов были недовольны возможностью опровержения старых теорий.

6. Его, Фредрика Дрюма, пребывание в Египте было с восторгом и надеждой принято некоторыми египтологами, а другими, в том числе полицией по делам иностранцев и фундаменталистами, рассматривалась как угроза своим интересам.

7. Последняя жертва убийцы в пирамиде Хеопса обладала документами Фредрика Дрюма и его внешностью. Этот некто был убит тем же способом, что и три первые жертвы.

8. Группа офицеров армии страны занималась террором, добиваясь удовлетворения экономических требований. Террористические акции были направлены против туризма и иностранных ученых. Военные поставили своей целью захватить его в заложники, как только узнали о его пребывании в стране, но каким-то чудом не узнали, что он убит.

9. Старый симпатичный египтянин с приятным голосом следил за происходящим и рассматривал убийство Фредрика Дрюма как нечто вполне естественное. Как и тот факт, что Фредрик Дрюм остался в живых. «Все идет, как надо». Уверенность в голосе.

Девять пунктов. Он знал, что, по всей вероятности, существуют связующие нити между этими пунктами, которые могут привести его к раскрытию заговора. Если только раньше он не сойдет с ума.

В госпитале ему в голову первым делом пришли какие-то странные слова. Khi'elim khu. Но и бред не всегда бессмыслен. Расшифруй эти слова, Фредрик, ты же эксперт! Властный уверенный голос. С потолка свисала лампочка. Режущий глаза свет. Во внутреннем кармане у него лежали записи и ручка, военные его не обыскивали. Он достал ручку, улегся на живот и принялся писать на обратной стороне смехотворного заявления.

Khi'elim khu.

Интуиция подсказывала, что для записи звуков нужно использовать иероглифы. Поэтому он написал:

ksf lm kh

Существовало несколько версий расшифровки этих иероглифов. Но Фредрик решил начать с тех, которые хорошо знал. Если принять версию, что последние буквы означают khu, то тогда это имя фараона Хеопса/Хуфу, что дает ключ к разгадке других иероглифов.

Долго лежал он, переписывая бесконечные комбинации иероглифов, зачеркивая и отбрасывая ненужные. Наконец он пришел к более или менее логичному толкованию. Знаки тростника и пчелы.

В этот момент дверь затряслась.

Фредрик раздраженно обернулся, чтобы посмотреть, кто ворвется на этот раз в камеру. Но дверь не открылась. Зато раздался голос полковника:

— Это полковник Таваллан, мистер Дрюм. Я надеюсь, вы ознакомились с текстом заявления? Вам все понятно?

— Да замолчите же вы! Не будет никакого заявления и не будет никакой программы по телевидению! Скоро за мной приедет мой друг Мубарак, и тогда посмотрим, кого ждет мучительная смерть, а кого чай с медовым печеньем! — Фредрику был необходим покой.

— Вы так думаете, мистер Дрюм? — Судя по громовым раскатам полковник был в бешенстве, но это могло объясняться и акустикой в коридоре.

— Да, это мое окончательное решение. Может, оставите меня в покое в этой вонючей крысиный норе, куда вы меня засунули? Я хочу спать.

— Вы не уснете, пока не дадите положительного ответа.

— Я же сказал «нет!» — заорал Фредрик.

Раздался саркастический смех, и полковник удалился.

Знаки пчелы и колоса или тростника. Но есть и другие синонимы. Это символы Верхнего и Нижнего царств. Фредрик знал, что эти иероглифы означают и «царства» жизни, духа и материи, что они логично объединяются знаком khu. Надпись обретала смысл, Фредрик нарисовал на листе различные варианты:

Некоторые комбинации читались как khi'elim khu. Смысл? Он задумался. Khu. Khufu. Хуфу вовсе не имя. Это Khu. Девятый принцип. Собственно бессмертная душа человека. Вместилище мировой мудрости. Основа жизни. Душа и дух, рожденные на Земле, но которые в любой момент могли отправиться в «высшее царство» и вернуться обратно в новое тело. Khu обладало способностью воспроизводить собственную физическую оболочку.

Не существовало никакого Хуфу/Хеопса.

Существовала бессмертная душа. Принцип.

Тогда надпись khi'elim khu можно расшифровать:

«Духовные и материальные царства (расположены в) строении (носящем) имя (всех нас?) бессмертных».

Если толкование правильно, то он растер в порошок краеугольный камень классической египетской мифологии.

Но откуда вообще этот бред в его сознании? Может ли это быть случайностью?

Фредрик не успел как следует подумать над этим, как в дверь постучали. Ее открыли и поставили на пол корзину. Дверь захлопнулась, и Фредрик как раз собирался встать, чтобы посмотреть на содержимое корзинки, как раздался голос полковника:

— Змеи в корзине очень агрессивны и разозлены. Они прыгают на все, что находится в движении. Их яд не смертелен, но хочу предупредить вас, мистер Дрюм, что даже от одного укуса возникают такие ужасные боли, что вы бы тысячу раз предпочли умереть. Когда решитесь стать телезвездой, крикните. И мы тут же заберем змей.

Фредрик уставился на корзинку.

Четыре ужасных пресмыкающихся выползали из корзины, переваливаясь через борта на пол.

Лампочка погасла.

Он не испугался и даже не растерялся. Какую-то долю секунды он лежал, не двигаясь, а в мозгу мелькнула мысль: «Змея — символ мудрости. Змея каким-то непостижимым образом всегда чувствует страх жертвы».

В следующее мгновение Фредрик вскочил и спокойно спрятался за матрас. Он забился в угол, а матрас поставил на ребро так, чтобы он плотно прилегал к стенам и полу. После чего принялся всматриваться в темноту.

Через некоторое время он смог разглядеть контуры комнаты. Из окошка падал свет — фонарь или, может, луна? Главное, что он не был в кромешной тьме. На полу перед матрасом Фредрик заметил темные движущиеся тени. Он насчитал четыре.

Четыре ангела в его райском саду.

Сейчас он в полной безопасности, но хватит ли сил простоять так до утра? Он опустился на корточки, по-прежнему придерживая матрас, нащупал рукой на полу металлическую тарелку и кувшин с водой. Может, как-нибудь удастся их использовать?

Он осторожно отпустил матрас, и тот продолжал стоять, но места в углу было маловато. Неудобства только усиливали раздражение Фредрика, который и так был недоволен тем, что его оторвали от размышлений. Он чувствовал необходимость вернуть status quo и как можно быстрее.

Ангелы без крыльев и перьев, готовые к атаке. Один укус — и он окажется в центрифуге боли, которая отправит его в мир непередаваемых страданий. Он не собирался позволить кому бы то ни было укусить себя.

Фредрик схватился за металлическую тарелку. Оружие? Он постарался согнуть ее пополам. Удалось. Тогда он принялся сгибать и разгибать ее, пока наконец не переломил на две части. Края разлома были острыми, как ножи.

В коридоре раздались крадущиеся шаги. Полковник прислушивался к происходящему в камере. Его тактика была грубой, жестокой и примитивной, и никоим образом не сочеталась с выбранным им оружием — изящными мудрыми тварями с молниеносной реакцией. Сейчас они изучали каждую пядь пространства, куда только могли пробраться. Мудрость полковника явно уступала мудрости змей, и тем не менее именно змеи должны были умереть.

Фредрик осторожно провел рукой по стене и чуть-чуть отодвинул матрас в сторону. Получилась узкая щель, в которую как раз могла пролезть змея. Затем вынул шнурок из ботинка. Устроился поудобнее. Самое главное — быстрота реакции. Он был спокоен и сосредоточен.

В левой руке Фредрик держал перед щелью шнурок, который извивался как червяк, а в правой зажал половинку металлической тарелки: он вплотную прижал ее к матрасу; получилась гильотина, готовая к отсечению головы первой жертвы.

Он изо всех сил всматривался в темноту у матраса, с трудом различая болтающуюся приманку — шнурок. Рано или поздно, но змеи обнаружат движение и приползут.

Прошла минута, две. Он почувствовал легкую вибрацию матраса и рассмотрел тень в щели. Змеиная головка. Он перестал покачивать шнурок. Головка выдвинулась еще больше вперед, он услышал шипение, и вдруг чуть ли не половина тела змеи оказалась внутри его ловушки. Он со всей силы ударил металлической тарелкой; она разрезала кожу и вошла в тело змеи. Фредрик тут же отпрянул как можно дальше в угол.

На руку брызнуло что-то липкое, и змея стала извиваться с бешеной скоростью на полу у его ног. Голова была отрублена и осталась за матрасом, а оставшаяся часть тела вылетела в камеру и забилась там в предсмертных судорогах.

Он осторожно отодвинул в сторону отрубленную голову. Голова ангела, с острых зубов капает яд. Тарелкой Фредрик отбросил ее подальше от щели.

Он почувствовал азарт, какой всегда испытывал на рыбалке, когда знал, что во тьме озера прячется громадная рыбина. Он чувствовал удовлетворение охотника, выследившего жертву. Все чувства обострились.

Оставалось еще три ангела. Он вытер липкую змеиную кровь о брюки. Занял прежнее положение и приготовился к казни очередного врага.

Со второй змеей все прошло так же удачно, как и с первой. Но с последними охота чуть не закончилась трагедией. Они явились одновременно: одна на десять сантиметров впереди другой.

Он порешил сначала последнюю, и прижался в угол. Но и первая змея оказалась гильотинирована; ее перерубило почти пополам. Фредрик чудом избежал ее острых зубов, опрокинул матрас и перескочил через него в комнату. Затем быстро бросил матрас на то место, где по его расчетам лежали отрубленные головы и изуродованная последняя змея. Прижал матрас к полу, уселся на него и почувствовал судорожные движения искалеченного гада. Он был наготове, когда змея показалась из-под матраса, разинув пасть с капающим в бессильной злобе ядом. К счастью, ему удалось отрубить ей голову с первой же попытки.

Дело сделано. В затоне не осталось рыбы. А в его раю — ангелов.

Фредрик почувствовал, что обливается потом и без сил рухнул на матрас. Нашел шнурок и зашнуровал ботинок. Вот так. Первый раунд между Фредриком Дрюмом и полковником Тавалланом, командиром четвертого пехотного полка, закончился со счетом 1:0 в пользу Фредрика.

Все происходило в тишине, без оружейных залпов и звука фанфар.

Он прислушался. Кажется, к двери кто-то подкрался.

С трудом он поднялся на ноги, нашарил кувшин и залпом выпил остатки воды. Собрал останки змей в углу и положил на место матраса. Что еще ему уготовил полковник? Пулю в затылок?

Фредрик расхохотался во весь голос. Ему пришла замечательная мысль: он поднял змеиные тела и после долгих трудов наконец сумел устроить их над дверью так, чтобы они упали на голову первому, кто войдет в камеру.

В отличном настроении улегся на матрас и закрыл глаза.

Голубой свет. Он должен обрести голубой свет и ясность мысли. Он жив, тут нет сомнений, никогда еще Фредрик Дрюм не жил такой полной жизнью, как сейчас.

Мелочи.

Все вокруг мелочи. Полковник, змеи, идиотская террористическая акция военных, все это мелочи. Мелочи, которые страшно раздражали. Он должен избавиться от них. Прикинуться готовым к сотрудничеству? Может, тогда они отпустят его? Его покажут по телевизору, но какое это имеет значение? Мир узнает, что он жив, и, естественно, это породит некоторую панику. Ну и что? Ведь он сам был в морге и опознал собственное тело. По спине пробежали мурашки.

Он должен обмануть эту стаю павианов. Обвести их вокруг пальца, чтобы все их медали, пуговицы и звезды упали на землю, как листва во время листопада. Кажется, у него появилась идея.

Возле двери кто-то завозился. Наверное, полковник терял терпение. До Фредрика донеслись приглушенные голоса. Затем Таваллан крикнул:

— Мистер Дрюм? Вы не изменили своего решения?

Тишина. Он не собирался разговаривать с ними. Пусть умрут от любопытства. Скоро уже, скоро обовьются змеи вокруг шеи своего хозяина.

— Мистер Дрюм?

Они отодвинули засов, но не спешили открывать дверь. Вероятно, они сами боялись змей, которых без зазрения совести бросили на его растерзание, и сейчас опасались, что ползучие твари перейдут на сторону пленника и кинутся на них из темноты.

Зажглась лампочка, и Фредрик зажмурился.

— Мистер Дрюм. Мы готовы убрать змей, как только вы дадите свое согласие. Только скажите, что вы на нашей стороне. Может быть, стоит убрать их прямо сейчас? Вы не укушены? — Голос полковника Таваллана звучал не очень уверенно.

Фредрик хмыкнул. Наконец дверь тихонько стала приоткрываться, тела змей упали вниз, раздался придушенный вскрик. Фредрик успел разглядеть коричневую форму, кто-то отпрыгнул вглубь коридора. После чего раздались выстрелы, чуть ли не пушечный залп, от которого со стен и потолка посыпалась штукатурка. До него донеслись ужасающие арабские ругательства.

Затем наступила тишина.

Дверь оставалась приоткрытой.

Фредрик рванулся к выходу и выглянул. Полковник стоял в самом конце коридора с двумя солдатами и в ужасе глазел на четыре искалеченных змеиных тела, валявшихся на полу у двери. Кругом было полно голубого порохового дыма.

— Прошу прощения, надеюсь, никто не пострадал? — спросил с иронией Фредрик.

Судя по лицу полковника, его только что искупали в натриевом растворе и подготовили к бальзамированию. Но он взял себя в руки, моргнул пару раз и шагнул к Фредрику.

— ОК, мистер Дрюм. Вы выдержали испытание. Но у нас есть более простые и надежные способы воздействия. Я спрашиваю вас в последний раз: вы готовы выступить завтра утром с заявлением?

— Yes-s, sir. Спросите мою шляпу, и она вам кивнет в ответ.

— Что такое?

— Шутка. Моя шляпа и есть я. Мелочи.

— Ну-ну. Хорошо. Значит, вы согласны. Полное взаимопонимание? — Полковник был готов расплыться в улыбке.

— С радостью и с париком принимаю ваше предложение, полковник Таваллан. Кажется, вы командир четвертого пехотного полка? — Немного лести не помешает. Все это мелочи, мелочи.

Полковник вытянулся по стойке «смирно». На мгновение Фредрику стала жалко беднягу, который ничего не видел в жизни и совсем поглупел от жара пустыни и душных казарм. Получеловек с ничтожной душонкой был результатом всех лишений, которым подверг себя по собственной же инициативе, только бы достичь сегодняшнего положения. Ему осталось недолго радоваться жизни, вскоре он упадет лапками кверху, как отравленный дихлофосом таракан. Например, если зарплата будет снижена на тридцать процентов. Деньги одно, а общественный статус совсем другое. Статус — это звезды и мишура, которые и делают офицера таким важным.

От этих альтруистических раздумий его оторвал голос полковника:

— Четвертый пехотный полк, мистер Дрюм. Самый лучший полк в египетской армии. Вы уже прочитали наше заявление? — Он смахнул с рукава невидимую соринку.

— Мои усы — моя гордость. Никаких проблем. Я прочту ваше заявление со всем блеском моего таланта. — Он изо всех сил старался не расхохотаться.

Полковник отступил назад и отдал ему честь. Затем сказал что-то солдатам, и те мгновенно испарились. Фредрик вернулся в камеру, собрал змеиные головы, сложил их в корзинку, спрятал остатки металлической тарелки под матрасом и поставил корзинку вместе с кувшином перед дверью. Полковник по-прежнему торчал, как столб, в коридоре.

— Свет, — сказал Фредрик, — мне будет удобнее, если вы выключите свет и дадите мне поспать. Утром я должен хорошо выглядеть, вы меня понимаете?

— Конечно, мистер Дрюм. Спокойной ночи! — Полковник Таваллан закрыл дверь и задвинул засов. Через несколько секунд свет погас.

Они могли держать его в плену вечно. Никто не станет его разыскивать. Фредрик Дрюм умер. Они могли выстрелить ему в затылок, и никто не обвинил бы их в убийстве. Таково реальное положение вещей.

Но игра продолжалась.

Четыре змеиных головы. Мудрость змей в вакууме смерти передалась ему. По комнате растекался голубой свет. Нематериальное пламя. На стенах плясали тени химер.

Сконцентрируйся.

Он перешагнул невидимую грань между реальностью и воображением, он был в мире, где не существовало мелочей, где все было важно. Фредрик лежал с открытыми глазами, но его мысли были где-то очень далеко.

Иероглифы, Khi'elim khu. Луч солнца прорвался сквозь облачную завесу, туман веков, серый бетон; картина пустыни подернулась дымкой, песчинки стали двигаться и уплывать вдаль. Трава. Финиковые пальмы, голубое озеро, белые цапли с золотыми носами, белый мрамор храма. Два царства. Нижнее и Верхнее. Верхнее и Нижнее.[41] Все сливается воедино.

Он вылетел в ворота и шлепнулся за барханом. Вокруг поднялось желтоватое облачко, но, к счастью, не из-за порции свинца. Фредрик лежал, не двигаясь, в раскаленном песке и смотрел в голубое небо.

«Allah akbar, — подумал он. — Бог велик».

Им его не найти. Пустыня со всех сторон. Они даже не знают, в какую сторону он мог побежать. Самое главное, не выходить на дорогу.

Направление. Куда идти? Фредрик встал на четвереньки, прополз вокруг бархана, убедился, что его не видно с насосной станции, поднялся в полный рост и пробежал несколько метров. Увидел дым пожара далеко позади. Он в безопасности.

Голова под париком чесалась, усы отклеивались. Фредрик сорвал парик с усами и швырнул в песок. Шляпу оставил: она защитит от солнца. Во рту пересохло, и в глотку как будто насыпали песок. Он не должен ни в коем случае думать о воде.

Фредрик побрел дальше — от одного бархана к другому. Идти по песку было очень тяжело, и он начал раздумывать, почему путешественники в пустыне никогда не использовали снегоступы. Он все время почему-то шел влево, был уверен, что рано или поздно обязательно выйдет к заброшенному каналу насосной станции. Этот канал мог идти только к Нилу.

Фредрик с трудом взобрался на высокий бархан, огненные склоны которого все время осыпались, и осмотрелся. Далеко позади виднелась вонючая крысиная дыра, из которой ему удалось выбраться, тайная военная база. Тюрьма, вонь и гниение; неудавшаяся попытка создать в пустыне оазис. Когда-то Насер пообещал превратить пустыню в цветущий сад, перегородил плотиной Нил, и все высохло на много миль вокруг.

Дыма пожара больше не было видно.

Фредрик осмотрел пустыню впереди себя, приложил руку козырьком к глазам и попытался рассмотреть, куда ведет канал. Зеленая лента воды уходила за горизонт. Куда-то в вечность. Но где-то в том направлении жили люди, тек Нил! Он попытался вспомнить поездку на базу из Каира. Сколько времени они ехали на «джипе»? Он был все время в сознании? Неужели это далеко от города?

Далеко-далеко.

Прошлое потеряло очертания, превратилось в кашу воспоминаний, ни одно из которых нельзя было ухватить. Но он-то продолжает существовать. Здесь и сейчас!

От жары кружилась голова. В мареве кружились и перемещались барханы. Стая желтых мух никак не хотела отставать от него. Откуда они вообще взялись? Где-то поблизости разлагается дохлый верблюд? Или осел? Нет, вон там впереди в песке валяется чернослив: он обошел месиво стороной, и желтые мухи оставили его наконец в покое.

Держи направление. Видишь солнце. Ула, видишь месяц, Пер, там за горами тебя ждет новый день. Он подбадривал себя всякой чепухой, ему совершенно не хочется пить; он может прекрасно обходиться без воды. Только вперед, держи направление.

Пустыня.

Фредрик должен был признать, что совсем по-другому представлял себе пустыню. Это было совсем не похоже на обычную европейскую жару. Сейчас его запекали в раскаленной духовке.

Вот именно. Отличное сравнение; только у этой духовки был резкий ослепляющий свет, от которого все куда-то плыло.

Направление. Пустыня.

Песчинки. Блики. Красное, зеленое. Вокруг потрескивало и поблескивало, но он ничего не видел и не слышал. Он закрыл глаза и попытался сконцентрироваться: пусть пустыня превратится в dirbikt. Чудесное новое слово: dirbikt — солнце, змеи, перья, солнце и грифы.

Довольный придуманным словом, Фредрик взобрался на очередной бархан и в очередной раз осмотрелся. К счастью, на этот раз смотреть далеко не пришлось — прямо под ногами у него лежала зеленая полоса, уходящая куда-то на запад — запад? или восток? Куда-то к еще более зеленому массиву. А вдалеке виднелись дома.

Фредрик бросился вниз к каналу. Вода давно высохла, осталось некое подобие трясины. Прямо посреди устроилась стайка прекрасных бабочек, красных и черных, они сидели и пили из тины. Если бы у него тоже был хоботок…

Идти вдоль канала было намного легче. Близость жилья подбадривала, ему больше не хотелось пить. Через равные промежутки времени он останавливался и высыпал из туфель песок.

Фредрик попытался продумать план действий. Он должен найти одного человека. Пожилого египтянина, который знал ответы на мучившие его вопросы. Который знал разгадку khi'elim khu. И всего, что касалось пирамиды Хеопса. И высохших мумий фараонов. Затем Фредрик отдался фантазиям о чудесном мире голубизны, где его всегда посещали умные мысли.

И четыре зверских убийства.

Он остановился и схватился за карман пиджака. Все было на месте: паспорт, его паспорт, бумажник, деньги. Прежде всего надо добраться до Каира. Затем до убогого отеля. Немного отдохнуть и прийти в себя. Собраться с силами, выработать план действий. Интермеццо с военными помогло запутать следы. У него есть время на раздумья.

Он приближался к деревушке.

Вскоре его уже окружили собаки и дети. Ребятишки кричали и протягивали худенькие грязные ручонки в надежде получить bakshis.

Несколько мужчин сидели в тени сараев. Фредрик подошел к ним и поздоровался:

— Sabahil khayr. Bititkallim inglizi?

Все дружно потрясли головами. По-английски никто не говорил.

Пришлось использовать все известные арабские слова и вскоре перед ним уже стоял кувшин с водой и поднос с фруктами. Когда же он достал новую двадцатифунтовую бумажку и громко назвал Каир, все почему-то с потрясающей быстротой бросились в сарай. Там арабы покричали, помахали руками, и к Фредрику выкатили старый, развалившийся «форд», модель «Англия», весь проржавевший и без стекол. Аборигены подтолкнули развалюху, на что-то нажали, и машина вдруг заурчала, засопела, и мотор заработал.

Фредрик прислонился к стене сарая, выплюнул косточки граната и три раза с удовольствием чихнул.

Через час он уже въезжал в суету Каира. Сехмет, Сота и Анвар с восторгом поочередно управляли старой «Англией» и высадили Фредрика у моста Кубри. Он быстро сориентировался и направился в сторону отеля.

Портье в очках с донышками бутылок из-под пепси-колы подозрительно посмотрел на него, когда Фредрик попросил ключ от комнаты.

— You are mister Drum? Cut your hair and moustache?[42]

— Новые времена — новая мода, — пожал плечами Фредрик.

— Телевидение, — парень ткнул пальцем в старый потрескивающий телевизор в углу. — Вас показывали по телевидению, мистер Дрюм. Вы защищали военных. Я видел вас. Два раза. (Не было похоже, чтобы это доставило ему радость).

Фредрик замер. Значит, полковник Таваллан добился своего. Значит, разразится еще больший скандал, чем он предполагал. Интересно, сколько звездочек останется на рождественном мундире полковника.

— Это не я. Мой племянник. Глупец! — Он схватил ключ от комнаты. Кажется, тучи сгущаются.

Было еще довольно рано. Не больше двенадцати. Фредрик долго стоял под душем, а потом лег в постель. Смотрел на пляшущие на потолке тени и рассуждал.

Найти старого египтянина.

Поговорить с доктором Эрвингом?

Пойти в полицию, в отдел расследования убийств?

Полистать газеты и найти материал о трех первых убийствах.

Пойти на доклад в Каирский музей. Сегодня вечером, в шесть. Послушать, что скажет Эзенфриис, посмотреть, кто вообще придет на доклад.

Переодеться.

Он повернулся на бок. Тени на потолке съежились и побледнели. Сколько раз ему придется менять свою внешность, маскироваться, переодеваться? Неужели его не могут оставить в покое? Кошмар; сейчас половина Каира, та половина, что не знала о последнем убийстве в пирамиде, судачила о всемирно известном ученом Фредрике Дрюме, который во всей своей красе, с длинными волосами, пижонскими усами, в шляпе и очках, решил вмешаться во внутренние дела Египта и поддержать военных! Идиотизм! Его вообще не интересовала политика! Что подумала вторая половина Каира, которой было известно об убийстве Фредрика Дрюма, он и представить себе не мог. В теориях по поводу его неожиданного воскрешения из мертвых недостатка не будет, но популярности это ему не прибавит. А полиция по делам иностранцев во главе с отвратительным мистером Мухелином тут же решит, что все это хорошо спланированный и тщательно подготовленный заговор против египетского государства, выполненный суперагентом, обладающим способностью перевоплощаться, умирать и воскресать по мере необходимости.

Был ли он сейчас в безопасности? В дешевом отеле, каких в столице тысячи. Каир — громадный город, и даже полиции по делам иностранцев нелегко найти в нем пропавшего человек. Портье видел его паспорт, но не побежит же он в полицию?

Фредрик предпочел не думать об этом. Но переодеться стоит. Новый костюм, ничего общего ни с первым, ни со вторым мистером Дрюмом. Это даст ему свободу передвижения.

Тени на потолке вновь задвигались. Он расслабился, шум с улицы успокаивал, а мягкая кровать убаюкивала.

Он стоял у магазина театральных эффектов. Было уже почти пять вечера, Фредрик вкусно пообедал, переоделся в светлый костюм, зеленую рубашку фирмы «Lacoste» и кожаные туфли того же цвета. Подобрал к костюму элегантную шляпу.

В магазине Фредрик купил коричневый тональный крем для лица, пару очков с простыми стеклами. Парик с седыми не очень длинными волосами, и подходящую бороду. Владелец магазина, доброжелательный весельчак с радостью помог Фредрику загримироваться и старательно наложил ровным слоем тональный крем. Последним штрихом стал ватный тампон, приподнявший верхнюю губу. В зеркале отразился элегантный господин среднего возраста с интеллигентным лицом.

В таком виде Фредрик отправился к площади Тахрира. У памятника Ахлазару он остановился понаблюдать за дервишем, мусульманским аскетом, невозмутимо совершавшим в центре суетящейся толпы священный ритуал. Это был старик в поношенной коричневой халабее. На голове — серая круглая шапочка из овчины, а из щеки торчит толстая игла. Он сидел на коврике и потряхивал украшенным шелковыми шнурками предметом, очень похожим на детскую погремушку, бормоча какие-то таинственные заклинания. Зрачков у него не было. Не было и глазных яблок. Казалось, его глаза не просто закатились, а куда-то укатились, и остались только молочно-белые белки.

К Фредрику подскочил сорванец с подносом пирожных, но он только покачал головой и пошел дальше. Никаких сладостей.

Он вышел на улицу Талаал Харб, остановился у витрины магазина и посмотрел на свое отражение. Незнакомец.

Рыбьи глаза. Глазами рыбы — Каир сер. И беззвучен. Зеленые купола мечетей — неровности на морском дне. Глаза мертвецов видят одну пустоту. Фасады рушатся, морги рассыпаются. Не существует даже трупов.

Без пяти шесть Фредрик поднимался по ступеням музея. Он выпил апельсинового сока в кафе у отеля «Хилтон» и обдумал свое поведение на докладе. Он ничего не скажет. Он останется таинственным незнакомцем. Анонимом. Он будет слушать, смотреть, наблюдать. Никто не сможет его узнать. На доклад приглашаются все желающие. Это было одно из многих открытых заседанийSCAT, Society of Comparative Archeoloqy and Theories,[43] прекрасная возможность для приезжих египтологов вынести на суд ученых новые теории, рассказать о своих находках и обсудить спорные вопросы.

Он спросил при входе в музей, как пройти в комнату 418. Ему указали на большое здание в глубине двора. Вход с противоположной стороны.

Он прошел через садик, мимо статуй и остатков доисторических колонн, обогнул фонтан и очутился перед большим зданием с полукруглой крышей. Здесь? Единственный вход — большая зеленая дверь.

В дверях он столкнулся с выходившим из здания широкоплечим египтянином. Это был не кто иной, как «доктор» Мохаммад с базара. Египтянин взглянул на Фредрика, но не узнал, а только плотнее прижал к груди какой-то сверток и поспешил дальше.

В коридоре Фредрик заметил привратника, который почему-то предпочел тут же спрятаться за колонну. В помещении было темно. Какой-то странный запах — нечто среднее между камфарой и чабрецом. Ступени, по которым поднимался Фредрик, скрипели. Он шел по стрелкам к комнате 418. Перед ним, судя по всему тоже на доклад, шествовали два молодых араба. Студенты с книжками под мышкой.

Комната 418 была не обычной комнатой, а скорее небольшим залом с подиумом, кафедрой, доской и всевозможными техническими приспособлениями. Восемь рядов кресел были уже заполнены слушателями, а на подиуме тихо разговаривали трое мужчин.

Один из них был на полголовы выше собеседников и возбужденно жестикулировал. Худой почти до безобразия, с длинными седыми белоснежными волосами до плеч. Выразительное лицо с орлиным носом и зелеными умными глазами под кустистыми бровями. Фредрик без труда узнал профессора Лео Эзенфрииса. Он много раз видел фотографии известного ученого.

Фредрик тщательно выбрал место. В крайнем ряду крайнее кресло справа. Прекрасный наблюдательный пункт: он мог спокойно разглядывать всех и сам оставаться незамеченным.

Старого египтянина, «голос», нигде не было видно. Фредрик почувствовал разочарование.

Первый ряд оккупировали студенты. Большая часть слушателей была именно студенты. Остальные десять — пятнадцать человек представляли собой довольно разношерстную публику.

Ровно в шесть служитель закрыл двери зала и зажег над кафедрой люстру. Профессор Эзенфриис откашлялся и положил перед собой стопку бумаг. В зале наступила мертвая тишина. Слышалось только тиканье часов над входом в аудиторию. Зеленые глаза внимательно рассматривали из-под белых бровей слушателей. В комнату впорхнули птицы. Невидимые существа с острыми, как иглы, носами.

Голос профессора был мягок и тих. Но он проникал в сознание слушателей.

— Семьдесят семь — вот точное число строений, называемых пирамидами, и расположенных в нижнем течении Нила. Само слово пирамида таит в себе тайну. Коротко говоря: по всей вероятности, это слово греческого происхождения, от греческого pyramis, и вряд ли имеет что-либо общее с арабским mr, которое произносится как mer и означает строение с четырехугольным основанием и сходящимися в вершине треугольными гранями. У арабского слово mr нет точного лексического гнезда. Вероятно, греческое pyramis родственно слову per-em-us, которое встречается в «Phind Mathematical Papyrus», где употребляется для обозначения вертикальной высоты пирамиды. Описательное значение слова — «то, что стоит вертикально». Если слово пирамида действительно происходит от греческого per-em-us, то греки, вероятно, исказили значение арабского слова и в результате языкового процесса, которое в лингвистике называется синекдоха, называли целое его отдельной частью. Почти все египтологи принимают данную этимологию слова пирамида. Однако некоторые утверждают, что это слово чисто греческого происхождения, от pyramis, что означает пшеничное печенье. Замечу только, что сравнение пирамиды с пшеничным печеньем возможно лишь при богатом воображении.

Таким образом, этимология слова пирамида довольно загадочна. Что же тогда говорить о самой сущности этих чудесных сооружений. Хочу обратить ваше внимание на то, что предназначение семидесяти шести из них не вызывает ни малейших сомнений. Что же касается последней, семьдесят седьмой, истинной пирамиды, то тут возникают не только сомнения. Это сооружение окружено плотным и почти непробиваемым слоем лжи, сознательных фальсификаций, псевдонаучных исследований и эзотерических тайн. Естественно, я говорю о пирамиде Хеопса.

Аудитория заволновалась. Кто-то кашлянул.

Фредрик внимательно слушал речь профессора. Одновременно он занимался собственной дешифровкой. Он внимательно рассматривал публику. Два человека во втором ряду были ему знакомы. Один — темноволосый крепыш с бородой, в очках в стальной оправе. Другой — высокий и худой, совершенно лысый. Обоим под пятьдесят. Эти двое стояли у его постели в госпитале, когда Фредрик притворялся спящим. Они говорили о комнате Дэйвисона, Говарде Вайсе и профессоре Захарии Сичине. Сейчас же они, замерев, слушали доклад профессора Эзенфрииса.

Фредрик закрыл глаза.

Госпиталь. Чудесное возвращение к жизни. Голоса. Сестра Аннабель. Как долго он пролежал без сознания? Кажется, двое или трое суток.

— Ни один египтолог не может возразить против следующего моего утверждения: пирамида Хеопса резко выделяется из всех известных нам пирамид, не только размерами, но и качеством, точностью постройки; каждый отдельный каменный блок имеет определенное значение и расположение. Пирамида Хеопса выстроена по строгим математическим расчетам и в соответствии с научными принципами, знание которых мы никак не могли ожидать у древних народов. Если не считать ступенчатую пирамиду в Саккаре, то пирамида Хеопса наиболее древнее сооружение. Все остальные пирамиды не что иное, как ее копии, и надо заметить, плохие копии. Некоторые из них я бы назвал просто грудой камней. Считается, что пирамида была построена по велению фараона Хуфу, или Хеопса, как его стали называть в дальнейшем. Фараон хотел построить себе гробницу. В классической египтологии встречается также личность — священник, мудрец или инженер — по имени Имхотеп, который возглавил строительство пирамиды. Хуфу и Имхотеп. Задумайтесь. Обе эти личности не что иное, как бестелесные тени, и их существование не подтверждено историческими источниками.

В третьем ряду вскочил какой-то пожилой египтянин, что-то выкрикнул, а затем спокойно уселся на место и сложил руки на животе.

Помимо студентов на докладе присутствовало одиннадцать человек. Четверо женщин. Две из них вели стенографические записи; наверное, секретари знаменитостей, которые не смогли присутствовать на докладе лично. Третья дама сидела в заднем ряду слева, она была в возрасте, седоволосая, одета в костюм из грубой ткани цвета хаки. «Ей под семьдесят, — подумал Фредрик, — и всю жизнь посвятила археологии». Четвертая женщина сидела рядом с мужчиной в белом элегантном костюме. Полная, увешенная золотом, как рождественская елка игрушками. Эта супружеская пара резко выделялась среди слушателей. Они походили больше не на ученых, а на безвкусных и бесцветных бизнесменов, завсегдатаев баров в роскошных отелях, у которых всегда наготове какой-нибудь контракт в «дипломате». Лица женщины Фредрик не видел.

Связующие нити, где же связующие нити? Он не мог найти ничего общего в происходящих с ним приключениях. Но что он, собственно, предполагал здесь обнаружить?

Невидимые птицы залетали быстрее, взмахи их крыльев накаляли атмосферу, а острые носы устремились вниз.

— Хуфу и Имхотеп. Почему не Осирис и Сет? Или Анубис и Собек? Все может быть. Поскольку у нас нет никаких исторических доказательств существования Хуфу и Имхотепа, как нет их и для всех богов Древнего Египта, такое сравнение вполне возможно.

— Хеопс был вторым фараоном в четвертой династии! Почитайте сэра Петри! — В четвертом ряду потрясал кулаками молодой египтянин. — И Геродота! Мы строим нашу историю на Геродоте!

— Уважаемая публика, предлагаю обсудить мой доклад после его завершения! — спокойно заметил профессор Эзенфриис.

— Четвертая династия. Ученые-египтологи прекрасно знают, что четвертая династия — один из наиболее интересных и таинственных периодов во всей египетской истории. Сэр Петри в свое время провел неоценимую работу по датировке династий и систематизации фараонов. Но многое в его книгах по меньшей мере спорно. Четвертая династия: Шаару, Хуфу, Хефрен, Менкаура, Радеф, Шепскааф и Имхотеп — фараоны, в соответствии с хронологией сэра Петри. Мы знаем, что Петри сделал ошибку в две тысячи лет. Что же тогда говорить о его теории относительно Имхотепа? Кто сегодня берется утверждать, что Имхотеп был фараоном и жил после Хуфу? Или был инженером, построившим пирамиду по велению Хеопса? Как мы видим, какую бы теорию мы не выбрали, в любой есть противоречия. Я утверждаю следующее: в истории никогда не существовало фараона по имени Хуфу или Хеопс.

В четвертом ряду опять вскочил на ноги молодой египтянин и завопил — «ложь!», чем заслужил аплодисменты двух арабов, которые навещали Фредрика в госпитале. Супружеская пара, мужчина в белом костюме и увешенная золотыми украшениями дама, повернулись к молодому египтянину и одобрительно кивнули. Они оба были возбуждены, мужчина крикнул по-английски с американским акцентом:

— Хеопс был величайшим фараоном Египта!

Фредрик застыл. Женщина. Ее лицо. На какое-то мгновение она повернулась к Фредрику, и он смог ее разглядеть. В ней было что-то знакомое, может, он видел ее раньше? Он зажмурился и постарался вспомнить. Американка. Богатая. Довольно бесцветная. Где он мог ее видеть? Нигде. Фотография? Может быть, но где? Он напряг память, нет, не помнит, но кажется, это было совсем недавно, это лицо, губы? Глаза? Волосы? Нет, не помнит.

Скандал утих, студенты зашикали на горлопанов, а некоторые слушатели удовлетворенно кивали головой. Они были на стороне Эзенфрииса. Линия фронта начала проявляться.

— У нас нет документальных доказательств существования фараона по имени Хуфу/Хеопс. Нет никаких настенных надписей. В музее хранится только одна статуя Хеопса. Нет оснований сомневаться в подлинности статуи, она были сделана во время четвертой династии и вполне вероятно, что это фараон, но никак не по имени Хуфу. Кроме того, иероглифы Khufu обозначают также khu, девятый принцип в древнеегипетской религии, собственно вечно живую душу, которая в состоянии воспроизводить материю. Именно поэтому иероглифы khu можно обнаружить в пирамиде любого фараона, мечтавшего о вечной жизни. Но я упомянул о доказательствах. — Профессор Эзенфриис выпрямился, отошел на несколько шагов назад и внимательно оглядел собрание. В зале была полная тишина.

— Доказательства. Ортодоксальная египтология строит свои теории о Хеопсе, основываясь на двух доказательствах. Прежде всего, на трудах древних историков Геродота и Диодора. Но мы все также знаем, что тексты этих историков, а также эвхемерские надписи, труды Дуриса Самосского, Аристогора, Дионисия, Артемидора, Александра Полихистора, Буторидия, Антифена, Деметрия, Демотела и Апиона полны противоречий. Например, Диодор постоянно использует имя Хеммис вместо Хеопса/Хуфу. А Плиний Старший, известный своей педантичностью, при перечислении сохранившихся сведений о пирамидах сухо замечает: «Настоящее имя строителя Великой пирамиды неизвестно». И поэтому я с полной ответственностью утверждаю, что ни один из исследователей пирамиды Хеопса не может предоставить неопровержимых доказательств существования фараона Хуфу.

Американцы о чем-то зашептались. Мужчина достал платок и вытер вспотевший лоб, хотя в зале было достаточно прохладно. («Откуда же мне известно лицо женщины?» — думал Фредрик). Похоже, доклад профессора причинял американцам явные страдания.

— Другое доказательство, на которое опираются современные исследователи, более современного происхождения, и я располагаю материалами, которые позволяют классифицировать это «доказательство» как явную подделку. Я знаю, что представленные мною материалы затронут за живое многих присутствующих в зале, но прошу уважаемых профессоров Эхерима и Вандералта не прерывать меня до окончания доклада. — Эзенфриис кивнул господам во втором ряду.

«Эхерим и Вандералт», — подумал Фредрик. Так вот как звали людей, явившихся к нему в госпиталь. Профессора. Египтологи. Как он и думал.

— В 1765 году британский дипломат Натаниэль Дэйвисон обнаружил отверстие в потолке Большой галереи. Так были обнаружены пустые комнаты над гробницей. Одна из них получила название комнаты Дэйвисона и, как все мы знаем, совершенно пуста. Спустя почти сто лет, в Египет приезжает полковник Говард Вайс, личность яркая и своеобразная. Обладая определенными амбициями, он при помощи своего друга инженера Джона С. Перринга занимается поисками новых пустых комнат, взрывает потолок комнаты Дэйвисона и… как и ожидалось — находит новые помещения. Все это вам прекрасно известно. Одновременно он находит и сенсационные надписи на одном из каменных блоков.

Профессор Эзенфриис подошел к доске, нажал на какие-то кнопки — в зале погас свет, а на доске высветилась большая фотография каменной плиты с красными знаками, очень похожими на иероглифы. Фредрик присмотрелся. Этой надписи ему видеть раньше не доводилось.

— Уважаемое собрание, — тихо продолжал Эзенфриис. — Перед вами так называемое «доказательство» существования фараона по имени Хеопс, найденное полковником Вайсом. Друзья-археологи приобрели благодаря ему мировую известность, а склонные к излишней восторженности египтологи захлопали в ладоши. Найдено доказательство! Никто даже не обратил внимания на заявление наиболее авторитетного египтолога того времени Самюеля Бирха, что истинность текста вызывает сомнение и что написан он так называемым семииеротическим или линейным иероглифическим письмом. А подобное письмо, уважаемые дамы и господа, не существовало во времена четвертой династии. Оно появилось намного позднее.

— Вы лжете! Имя Хеопса выбито на камне! — заорал молодой египтянин в четвертом ряду.

— Эзенфриис пытается опровергнуть то, что многие годы было неопровержимым! — заверещали Эхерим и Вандералт.

— Хеопс был величайшим фараоном Египта! Он живее нас всех! — американец в белом костюме тоже не выдержал.

Эзенфриис поднял руки и подождал, пока зал не успокоится. Фредрик не мог отвести глаз от надписи. Он видел, что это не что иное, как фальсификация, подделка, что сделана она не во времена Хеопса.

— Мне бы хотелось большего уважения. Эта кафедра предоставлена в мое полное распоряжение на сегодняшний вечер правлением SCAT, и я не сойду отсюда прежде, чем закончу свой доклад! Успокоились? Тогда я продолжаю: известный ученый Захарий Сичина раскрыл обман полковника Вайса и инженера Перринга. Его статьи напечатаны в научном журнале «Ancient Skies» за 1988 год. Но такое впечатление, что эти статьи совершенно не заинтересовали научный мир. К сожалению, сегодня здесь нет одного из величайших эпиграфиков нашего времени Фредрика Дрюма. Он без сомнения легко бы расшифровал эту надпись и подтвердил ее ложность. Убийством мистера Дрюма науке нанесен непоправимый ущерб. К великому прискорбию, он стал жертвой убийцы-маньяка из пирамиды Хеопса, который нагоняет еще больший страх на всех посетителей и исследователей этого великого сооружения.

Фредрик содрогнулся. Слушать похоронный панегирик самому себе из уст профессора Эзенфрииса было небольшим удовольствием. Ему захотелось вскочить, содрать парик и закричать на весь зал: «Я здесь! Я жив! И профессор Эзенфриис совершенно прав! Это гнусная подделка!» Вместо этого он сжался на стуле. Лучше стать невидимым, тихо сидеть, смотреть и слушать.

— Но я могу обойтись и без помощи Сичины или Фредрика Дрюма. У меня есть неопровержимые доказательства ложности открытия Вайса и Перринга. Вот оно. — Профессор показал слушателям коричневый конверт.

— Здесь находится копия письма, которое передали в Британский музей наследники Джона С. Перринга. Это признание, написанное Перрингом на смертном одре. Он рассказывает в деталях о том, как они с Вайсом подделали надпись и обманули ученых. Это письмо является настоящим доказательством. Оно было найдено четыре месяца назад в архивах адвокатской фирмы «Rumbach. Rumbach & Wick» в Лондоне. Итак, дамы и господа, пришло время переписать историю. Историю великой пирамиды. Безымянной пирамиды. Я закончил.

Разгорелся настоящий скандал. Все кричали, перебивая друг друга. На подиум взобрался молодой египтянин и схватил коричневый конверт. Профессора Эхерим и Вандералт, без кровинки в лице, встали и молча покинули зал, хлопнув на прощание дверью. Американец в белом костюме вскочил и кричал что-то нечленораздельное, поминутно вытирая лоб. Лицо его жены перекосило. Студенты жестикулировали и орали друг на друга, сгрудившись вокруг Эзенфрииса. Понять что-либо было невозможно.

Так вот как обстоит дело, подумал Фредрик и тихо рассмеялся. Теперь он знал, как проходят научные дискуссии в Каирском музее. Но он перестал смеяться, когда осознал, какую бомбу замедленного действия подложил классической египтологии профессор Эзенфриис. В дело оказались замешаны не только научные круги, но и политические. У птиц были острые носы, и они могли убивать.

Убивать.

Его же собственная роль в этом спектакле была просто абсурдной. Он должен найти разгадку, должен решить проблему, должен найти яйцо, из которого сделали такой омлет.

Один из студентов наконец взял слово и поблагодарил профессора за прекрасный доклад. Аудитория понемногу успокаивалась, крики смолкли, и можно было начинать дискуссию. Фредрик слушал выступления вполуха. Он пытался связать происходящее с собственными приключениями. Но в его схеме не было места для двух человек — американской супружеской пары. Ее лицо, где же он мог его видеть, когда?

Но время не стояло на месте.

Внезапно у входа раздался шум, все замолчали и повернулись к двери. Фредрик увидел служителя в форме, который изо всех сил старался не пускать в зал какую-то странную личность. Служителю удалось одержать довольно легкую победу, и дверь захлопнулась. Раздался звук бегущих шагов и громкий вскрик. Затем наступила тишина.

Фредрик выскользнул за дверь.

В конце коридора он увидел служителя, склонился над распростертым у статуи Аменхотепа III безжизненного тела. При приближении Фредрика служитель поднялся на ноги.

— Он — очень — пьян — пытался ворваться — почти не мог — держаться на ногах — это просто — бродяга. Он побежал — и споткнулся — ударился головой о постамент. Господи — может — может, он умер — это не моя вина — мистер — понимаете? Поймите — Аллах свидетель. — Служитель пытался что-то объяснить на ломанном английском.

Фредрик склонился над телом. Мужчина, приблизительно его возраста, европеец. Из раны на затылке хлестала кровь, глаза смотрели в пустоту. Губы дернулись, и Фредрик с трудом разобрал:

— Я — Фредриии… — Глаза закрылись, а нижняя челюсть отпала.

Фредрика передернуло. Этого человека он уже видел. Из его кармана выпал шприц. Фредрик поднял его, отдал служителю и сказал:

— Позвоните в полицию. Этот человек мертв.

Дождь над Каиром почти не заметен: крошечные капли едва чувствуются кожей, их прикосновения застенчиво мягки. Фредрик обратил внимание на теплый летний дождик, когда пересекал площадь, направляясь в кафе у «Хилтона».

Перед глазами стоял мертвый наркоман: совсем молодой парень, но жизнь для него закончилась. Он был пациентом в английском госпитале, где лежал Фредрик. Они однажды столкнулись в одной из общих гостиных. В ответ на свою доброжелательную реплику Фредрик получил лишь грустную улыбку потерянного человека. В глазах после многолетнего употребления наркотиков была пустота. «Зачем этот человек пришел на доклад в Каирский музей? Простая случайность? Может, он просто забрел сюда по ошибке, опьяненный очередной порцией дьявольского снадобья?

Перед смертью он прошептал:

«Я — Фредриии…»

В воздухе не осталось и намека на влагу — капельки мгновенно высохли. Фредрик уселся за столик под одним из зонтиков. Неужели наркоман пытался произнести его имя?

Он заказал целый чайник shai.

Фредрик снял шляпу и осторожно провел рукой по парику. Голова чесалась, в голове роились мысли. Нет. Это не было случайностью, невидимая логика связывала паутину событий вокруг него, а он запутался в этой проклятой паутине и не мог ничего понять. Доклад в музее и утверждения профессора Эзенфрииса ничем не могли ему помочь, он продолжал жить в кошмаре. Но профессор заварил кашу, разворошил осиное гнездо консерваторов-египтологов. Предстояла схватка не на жизнь, а на смерть. После обнародования письма Перринга разгорится страшный скандал. Разоблачена очередная фальсификация. Теперь-то уж египетскому правительству придется раскошелиться, а многие известные авторитеты пошатнутся.

Вокруг сновали туристы. Он осмотрелся и внезапно заметил две знакомые фигуры за дальним столиком. Господа Эхерим и Вандералт! Покинувшие аудиторию в знак протеста. Повинуясь внезапному желанию, Фредрик направился к их столику.

— Прошу простить, но я тоже присутствовал на докладе профессора Эзенфрииса в Каирском музее. Меня зовут Якоб Розен фон Штоккенстерн, я швед, любитель таинственного и загадочного. — Фредрик чувствовал, что эта роль ему под силу.

Псы удивились.

Эхерим, темноволосый крепыш с бородой, в очках, рычащий ризеншнауцер. Вандералт, худой, лысый, настороже, готов к атаке: отличный образчик борзой.

Но блюдо опустело.

— Доклад, — хмыкнул Эхерим. — Ерунда, а не доклад. Шарлатанство. Эзенфриис сошел с ума. Наверное, вы вообще не поняли, о чем идет речь, мистер Фонстокк…

— Розен фон Штоккенстерн. — Фредрик широко улыбнулся. — Если позволите, я присяду. Должен сказать, что тема доклада меня очень заинтересовала. У меня даже есть собственная теория.

— Неужели? — Эхерим указал на стул.

— Ну, мои теории несерьезны, ведь я всего лишь любитель, но я серьезно изучал историю пирамид, особенно пирамиды Хеопса. И в результате бесед с норвежцем Фредриком Дрюмом — как жаль, что все так трагично закончилось, — так вот, я беседовал с ним осенью, и у меня есть, что сказать.

На морды псов набежало темное облачко. Эхерим тяжело задышал, и его бакенбарды сразу обвисли, как две бараньих отбивных. Вандералт растерянно улыбнулся и забарабанил пальцами по столу. Имя Дрюма их не обрадовало.

— Любители, Господи! Как же эти проклятые любители нам надоели, — не выдержал Вандералт. — И что же у вас есть сказать нам?

— Khi'elim khu. Царства духа и материи подарили нам сооружение, имя которому вечность. Хуфу — название мечты всех фараонов о девятом принципе, о бессмертной душе, khu. Пирамида Хеопса выстроена представителями неизвестной нам древней культуры как памятник знанию, которым они обладали. В этом, господа, нет ничего таинственного, надо просто отнестись к этой теории непредвзято. И само собой, нам придется изменить датировку пирамиды — она была построена на несколько тысячелетий раньше, чем мы предполагаем. Как и Сфинкс.

Фредрик откинулся на спинку стула и посмотрел на египтологов.

Стальная оправа очков Эхерима воинственно поблескивала, как и его глаза. У Вандералта заходил кадык.

— Ерунда. Довольно, мы сыты по горло всей этой мистической чепухой. Постыдились бы нападать на давно умерших людей и их теории. Мы уверены, что, присутствуй мистер Дрюм на докладе Эзенфрииса, он смог бы разоблачить подделку. Что это еще за «письмо» со смертного одра Перринга? Фальшивка! Поверьте, очередная фальсификация! Для Эзенфрииса все методы борьбы хороши. А вам, мистер, как я погляжу, вообще нечего добавить, у вас нет ни единой собственной мысли! — прорычал Эхерим, не глядя на Фредрика.

— Мистер Фредрик Дрюм, да-да, — нарочито спокойно ответил Фредрик, — вы ведь, кажется, навещали его в английском госпитале? Интересно, что вам от него понадобилось? Хотели узнать, сколько ему осталось жить?

Псы замерли. И злобно ощерились.

— Простите, кто вы, собственно, такой? Что вам известно? — Вандералт посмотрел на Фредрика таким ледяным взглядом, что лимонад в стаканах чуть не замерз.

— Кто я, вас не касается. — Фредрик прищурился. — Вы египтяне. Вы представители побитого молью научного мира, который вот-вот обратится в прах. С другой стороны, вы представители египетского государства, следящие за тем, чтобы к памятникам старины, kufré, не привлекалось особого внимания. Смесь религии и экономики. Дрюм для вас представлял серьезную угрозу. И вы решили его убрать. Следующий в списке Эзенфриис? — Он почувствовал, что дрожит, и поднялся со стула.

— Мы никого не убивали… — Ризеншнауцер стащил очки и вцепился Фредрику в руку. — Провокатор! — В уголках рта появилась пена.

— Разве не вы поторопились сообщить о Дрюме мистеру Мухеллину и полиции по делам иностранцев? Выгнать норвежца из страны или заткнуть ему глотку! Разве я не прав? — У Фредрика заколотилось сердце; в ушах звенело, его собственные слова о самом себе отдавались в голове металлическим звоном, все перемешалось, он не понимал, что происходит и чего добивается этой глупой беседой, ему просто хотелось избавиться от этих ощерившихся псов, которых лишили очередной порции мяса.

— Замолчите! — Эхерим вцепился в него мертвой хваткой.

— Вы предатель! — Вандералт вплотную приблизил свое лицо к нему. — Вы загримированы!

Фредрик дернулся, вырвался и опрокинул стол. Раздался звон разбитых стаканов.

— Накладная борода! — взвыл в наступившей тишине Вандералт.

Фредрик выбежал на улицу, чуть не сбив с ног продавца папирусов. Спрятался в щели между автобусами, оглянулся, но погони не было. «Идиот, идиот, идиот!» — стучало в голове, когда он, не обращая внимания на гудки машин, переходил улицу Тахрира.

Он успокоился лишь возле офиса компании «PAN-AM». Остановился и долго рассматривал собственное отражение в зеркальной витрине. Его глаза походили на глубокие дырки в покоробленной лошадиной попоне. Маленькие потные ручки стерли с лица грим. Его разоблачили. С раздражением он сорвал бороду, очки и вытер лицо платком. Взял у продавца фруктов бумажный пакет и засунул туда бороду и очки, но парик и шляпу трогать не стал.

Он чуть не потерял самообладание. Ужасное напряжение последних дней дало себя знать. Он мог сорваться в любую секунду. Ощерившиеся псы и наркоман стали последними каплями. Он вел себя, как последний дурак. Он должен был хитрить, изворачиваться и задавать профессорам только невинные вопросы! Подлизаться к ним, умаслить. А не бесить их! Он ничего не выиграл, наоборот, проиграл.

По мосту Тахрира Фредрик перешел через Нил на улицу Эль-Нил. Было уже почти девять. Давно стемнело. Жаркий душный вечер. В липком воздухе дышалось с трудом. Он брел по набережной. Сколько еще предстоит ему шататься по этому чертовому городу, где опасность подстерегает на каждом шагу? Дни, недели, месяцы?

«Поцелуй Каир в верблюжью задницу!» — Эти совершенно недрюмовские слова вырвались сами собой. Он остановился и ошарашено взглянул на затянутое желтой дымкой выхлопных газов звездное небо.

Фредрик машинально направился к своему отелю. И вдруг резко остановился. Сжал кулаки. Неужели он струсил? Неужели мистерия, загадка, Великая тайна наконец поставили Фредрика Дрюма в тупик? Неужели его ждала полная капитуляция? Неужели он вернется к Тобу и судкам «Кастрюльки» в таком состоянии?

Никогда.

Он выпрямился. Посмотрел на Нил. На другой стороне реки переливалась сине-красная реклама. CAIRO CHRONICLE. Чудесно. День еще не закончился. Ему есть, чем заняться.

Он повернулся и направился обратно. Еще раз перешел по мосту. Попетлял по улицам, пока наконец не спросил дорогу в газетном киоске и не вышел к зданию редакции. Если он не ошибался, то даже ночью в газете должны работать.

Он постепенно успокаивался. К белому зданию редакции Фредрик приблизился уверенным шагом. Перед входом остановился у газетных щитов, где толпился народ.

Из простого любопытства он посмотрел поверх плеча маленького господина в роговых очках и от удивления широко раскрыл глаза. Большими буквами в половину первой страницы шел заголовок: «ПОЛНАЯ КАПИТУЛЯЦИЯ ВОЕННЫХ». «ЗАГОВОРЩИКИ ВЫНУЖДЕНЫ УСТУПИТЬ». Ниже поместили несколько фотографий, на одной из которых Фредрик узнал полковника Таваллана.

Фредрик пробился к щиту. Прочитав статью, он чуть не расхохотался во весь голос. Все случилось, как он и предполагал: военных высмеяли, разгорелся скандал, когда по телевидению в защиту заговорщиков выступил некий человек, выдававший себя за Фредрика Дрюма. Прежде всего, этот человек был совершенно не похож на известного ученого, а во-вторых, как было объявлено ранее, норвежский ученый стал четвертой жертвой убийцы из пирамиды Хеопса. Блеф офицеров высмеивался довольно едко и, в частности, говорилось, что руководители этого движения далеки от повседневной жизни Египта и просто фанатики и фантазеры, самовлюбленные карьеристы, представляющие лишь малую коррумпированную часть национальной армии. Руководители заговора предстанут перед трибуналом и получат по заслугам.

Ниже красовались две фотографии Дрюма: каким он был в жизни и каким предстал на пленке офицеров. Сходства не было и в помине.

Фредрик выбрался из толпы. Он парил над мраморным полом вестибюля редакции. Господи, подумать только, что мертвец смог помешать заговору военных и полностью расстроить их планы! Такая мысль льстила Фредрику. Он почувствовал себя очень важной персоной.

Стоит ему шевельнуть пальцем, и Нил тут же пересохнет.

Вот так. С погибшим невидимым Фредриком Дрюмом шутки плохи. Он представлял собой черную дыру и со страшной силой поглощал живую материю, которая находилась вокруг него.

Он выдохнул. Замер посреди вестибюля. Мимо, не обращая на него внимания, сновали люди. Хотелось пить. И есть. Хотелось хорошего вина. Он должен сделать то, что должен. Сейчас.

Он подошел к женщине за стойкой. Спросил, можно ли купить месячную подшивку «Cairo Chronicle». Дежурная мило улыбнулась. Можно. Она исчезла между стеллажами и отсутствовала довольно долго, но вернулась обратно с толстенной пачкой газет. Он заплатил три фунта, вежливо поблагодарил и уложил газеты в пакеты.

Без надлежащего грима он не рискнул появиться в дорогих ресторанах и отелях, где его могли узнать. Пришлось довольствоваться маленькими кафе на улице эль-Мансура рядом с американским университетом.

Он заказал baba gaoug, запеченное мясо с фруктами, лимоном, чесноком и луком пореем, бутылку красного вина «Омар Хайям» и кувшин воды со льдом.

Он ел и пролистывал газеты.

Убийства. Он должен прочесть от корки до корки все написанное об убийствах. Могут быть детали, сведения, слова, которые наведут на след.

Полбутылки вина было выпито и все газеты прочитаны. В голове гудело. Все убийства совершались по определенной схеме: все происходило днем, когда в пирамиде полно туристов, жертвы лежали в гробнице, мирно скрестив на груди руки. Но лицо без кости было разъедено кислотой. Жертвы умерли без единого звука. Смерть наступала мгновенно. Эксперты назвали причиной смерти остановку сердца без всякой видимой причины. Никто из убитых не принадлежал к какой-либо туристической группе или определенному бюро путешествий. Все жертвы были мужчинами в возрасте от 28 до 35 лет.

Никаких сведений. Никаких следов.

Он посмотрел на лист бумаги на столе с выписанными датами убийств, именами, возрастом и национальностью жертв:

На полу высилась гора газет. Он сделал официанту знак унести их. Прищурился и стал рассматривать капли на стенках стакана.

Общее для всех убийств: жертвы — молодые мужчины. Больше ничего общего нет. Фердинанд Бессмер, безработный. Дитер Дунсдорфф, студент психологического факультета. Бен Кирк, гомеопат. Дрюм? Дрюм это Дрюм.

Вермонт находился неподалеку от Мэна. Но зато Мэн был далеко от Вупперталя и Осло. Каир, пирамида Хеопса, роковое место для них всех.

Фредрик попивал вино и раздумывал. Ему в голову внезапно пришла совершенно идиотская идея, но почему бы и не попробовать? Он встал. Нет, слишком глупо. Он снова уселся. Да нет, попытка — не пытка: может, стоит позвонить этим людям? Вдруг их родственники смогут ему что-нибудь рассказать? Поскольку других идей у него не было, Фредрик решил воспользоваться тем, что было.

Было уже почти одиннадцать. Он не знал, сколько сейчас в Мэне, США. Фредрик пришел на центральный телеграф Каира и уже отдал телефонистке бумажку и с именами, и адресами трех первых жертв. Попросил отыскать их телефоны.

Через каких-нибудь полчаса ему отдали бланк телеграфа с тремя номерами телефонов. Сердце бешено заколотилось, он вошел в телефонную будку и набрал первый номер. На другом конце провода раздались гудки, затем трубку подняли, и Фредрик услышал мужской голос:

— Ferdinand Bessmer speaking.[44]

Фредрик чуть не бросил трубку, она жгла ему ухо.

— What?[45] — вскрикнул он, но вовремя спохватился. — Oh yes, я говорю с Фердинандом Бессмером? Прошу простить за столь поздний звонок, но я звоню из Каира. Вы меня не знаете, мое имя Фредрик Дрюм. Вы, кажется, были убиты в Каире?

На другом конце молчали, но Фредрик слышал прерывистое дыхание.

— Алло, мистер Бессмер?

Кликк. Разговор прервался. Фредрик тупо уставился на трубку. Пот скатывался по шее на грудь. Он весь взмок. Воздух в телефонной будке был тяжелый, пропитанный запахами табака и дешевых духов.

Что такого он сказал?

Он приоткрыл дверь и набрал второй номер. Долгие гудки. Наконец он услышал:

— Yes. Who is it?[46] — Хриплый голос.

— Я звоню издалека. Прошу простить, что в такое время. Могу я поговорить с мистером Беном Кирком?

— Это я.

Фредрик задохнулся.

— Прекрасно. Вы говорите с другом. Из Каира. Вы ведь были в Каире пару недель тому назад?

— Кто это? Наступил рассвет? — Хриплый голос шел откуда-то издалека.

— Рассвет? Нет, здесь вечер, прошу прощения, мистер Кирк, вы меня, наверное, не помните, в пирамиде мы собирались вместе ложиться в саркофаг…

— Forget it![47] — Кликк.

Фредрик застонал. Он разговаривает с людьми, которых каирские газеты давным-давно объявили мертвыми, но которые тем не менее находятся в добром здравии. Неблагодарные люди, они должны были бы радоваться тому, что остались в живых, кажется, он слышал в их голосе страх? Почему они не хотели с ним говорить? Что за этим скрывалось?

«Думай, Фредрик, думай!»

Он думал. Долго. И набрал номер в Вуппертале.

— Jа, bitte?[48] — Женский голос.

— Ist Dieter zu Hause?[49] — Фредрик старался изо всех сил.

— Moment.[50]

Девушка что-то крикнула, звуки концерта Моцарта стали тише, а в трубке раздался мужской голос:

— Dieter.[51]

— Добрый вечер. Наступил рассвет.

— Ach so.[52] Прекрасно. Что будем делать?

— Я звоню из Каира. Не могу сказать вам всего, но вы должны быть готовы. Кроме того, у нас есть вопрос: вы бывали в США? — Фредрик неотрывно смотрел на темные пятна на столе рядом с телефоном.

— Вы прекрасно это знаете! Я учился в университете в Бангоре два года. Именно там я и познакомился с доктором Эдвардсом. Почему вы спрашиваете?

— Безопасность.

— Ach so.

— Вы в хорошей форме? Как вы себя чувствуете, я имею в виду, у вас не возникло никаких проблем? — Теплее и теплее.

— Никаких побочных явлений. Как много раз я вообще могу умирать? Может, я могу жить вечно? — Немец пришел в экстаз.

— Именно. — Напрягись же, Фредрик! думай! скажи что-нибудь умное! — Именно, ну да, человек может жить вечно. Но не стоит испытывать судьбу, не переходите улицу на красный свет.

Смех.

— Рассвет. Что дальше? — Дитер перешел на шепот.

— А вы как думаете?

— Ну, может, мне стоит пойти в газеты здесь, в Германии. Простите, с кем я, собственно, говорю? Что вы хотите мне передать? — В голосе появилась подозрительность.

— Успокойтесь, Дитер. Всему свое время. Но если вы хотите о чем-то спросить, спрашивайте. Надо, чтобы все шло по плану.

Тишина. Вздох. Кликк.

Фредрик, пошатываясь, выбрался из будки. Механически заплатил по счету у стойки. Он был в состоянии, когда от человека можно ждать чего угодно — и смеха, и слез.

Но не было ни того, ни другого… Он просто вышел на улицу и поймал такси. Бросился на заднее сиденье и назвал адрес отеля. Не расслышал, что ответил шофер. В голове билась единственная мысль: «Никто не умер».

Но ведь убийства произошли. И были трупы.

Terminus.[53] Граница между светом и тьмой.

Такси подъехало к отелю и остановилось в неразберихе людей, автобусов и пустых ящиков из-под овощей. Он не мог дождаться, когда встанет под душ, а потом уляжется в чистую постель, будет смотреть в потолок и посылать мысли в тихий поток, где существует четкая граница между главным и второстепенным. Вечер был полон предстоящих развлечений. А потом он будет спать. Глубоким, спокойным сном. И голова сможет отдохнуть.

«Shukran. Masa'il khayr». — Он поблагодарил водителя и дал ему фунт чаевых.

Он стоял перед лестницей в отель. Что-то невидимое ударилось ему в грудь. Фредрик огляделся. Ничего подозрительного. Продавщицы сладостей пробирались в толпе, с трудом удерживая на голове подносы, двое полицейских плевали у фонтана с питьевой водой, последние продавцы фруктов закрывали свои лавчонки. Фредрик переложил пакет с бородой и очками из правой руки в левую и вошел в скудно освещенный вестибюль отеля. Он поморгал и почувствовал, что превращается в каменную статую.

Из угла к нему бросились трое мужчин. Портье только развел руками, как бы прося прощения.

Саяд Мухеллин с помощниками. Полиция по делам иностранцев. Один из них махнул пистолетом в направлении Фредрика. Мухеллин ухмылялся.

Фредрик попятился. И неожиданно натолкнулся на спинку стула. Дальше все произошло мгновенно: стул взлетел в воздух и ударил человека с пистолетом по голове; раздался выстрел, и с потолка отлетел приличный кусок штукатурки. Но Фредрик уже выскочил за двери.

Невероятным прыжком он преодолел площадь и оказался у автобусной станции. Сшиб несколько человек с подносами на голове и без них, пронесся, как потерявшая управление торпеда, между пустыми ящиками и гниющими овощами, услышал крики за спиной и увидел, как на улицу выскочили преследователи. Он перепрыгнул через невысокую каменную стену и оказался неожиданно по колено в воде. Куда это он запрыгнул? В фонтан или арык? Он прошлепал по воде и перелез через новую стенку, завидев сарай.

Ни единого выстрела, они боятся стрелять!

Он влетел в сарай, разбежался и со всей силой ударил ногой в заднюю стенку. Доски треснули, во все стороны брызнули щепки, и Фредрик вырвался на свободу. Мухеллин следовал за ним по пятам, ругался и что-то орал, но Фредрик даже не стал слушать.

Он несся, петляя, как заяц, между машинами и осликами с тележками. Он бежал обратно в центр. Вдруг Фредрик поскользнулся в лужице масла, вытекшего из автобуса, упал и через мгновение почувствовал, как его схватили за щиколотку, лягнулся, высвободился, вскочил на ноги и бросился наутек. За спиной раздавались пустые, ничего не значащие звуки, без смысла, без значения; откуда вообще эти крики? Пол-Каира превратилось в черную дыру, голова раскалывалась, перед глазами плясали мушки, пот застилал и щипал глаза. Неужели он течет с неба? Да нет же, со лба, почему он должен скрываться ото всех, как прокаженный, ведь он ничего не сделал плохого? Разве он, Фредрик Дрюм, не должен пользоваться уважением?

Новая улица. Он бросился туда, завернул за угол, врезался в продавца дешевых сигарет, пачки разлетелись во все стороны, галопом пронесся в темную подворотню и наткнулся на деревянный забор. Остановился и прислушался. Его мучители не отставали. Тогда Фредрик схватился одной рукой за забор, поднатужился и перелетел через него в мировом рекорде по прыжкам в высоту.

Он приземлился на что-то мягкое, но это что-то ужасно воняло. Он сидел на земле, вляпавшись рукой во что-то скользкое и липкое. Присмотревшись, в слабом свете фонаря он увидел, что это разлагающийся труп собаки, а его рука пробила дыру в груди того, что раньше было животным. Живот свело. Он вытащил руку, с трудом поднялся на колени и с не меньшим трудом сдержал рвоту.

Помойка.

Фредрик отошел к кустам, раздвинул ветки и обнаружил железнодорожные пути. Вокруг никого, ни единого человека. Он прислушался. Кажется, он сумел оторваться от погони. Эта мысль не доставила ему ни малейшего удовольствия, непонятно вообще, зачем он решил сбежать. Все произошло слишком неожиданно.

В свете прожекторов рельсы золотились.

Фредрик осмотрел одежду. Грязь, масло, нечистоты. Руку, вляпавшуюся в собаку, он отвел в сторону. Под кустами росли растения с большими зелеными листьями. Осторожно и медленно он присел на корточки и принялся кое-как чиститься. Затем достал платок и вытер сначала лицо, а потом руки.

Губы пересохли. Страшно хотелось пить.

Он спустился вниз и прошел вдоль путей, пока не заметил у кирпичной стены пустые ящики. Клочок зелени среди помойки. Он рухнул на ящики и уставился в пустоту.

Мимо прогрохотал поезд, но он даже не поднял головы.

«Фредрик, — прошептал он, — ты не можешь показаться в таком виде на людях. Бродяга из Европы тут же привлечет внимание полиции. Остается сидеть здесь, всю оставшуюся жизнь. У путей.

Ответь мне, Осирис, тихо начал он, подняв голову, ответь мне честно: ты мстишь потому, что Сет разрубил твое тело на четырнадцать кусков и раскидал их по всему Египту? Ты мстишь мне? Неужели ты вместе с другими египетскими богами захватил мой мозг, когда я лежал без сознания? К чему все это, неужели вы не понимаете, что я всего-навсего простой смертный и хочу покоя. Я действительно очень любопытен, а ты всегда возбуждал интерес, но я не хочу причинить вам вреда, неужели тебе не приятно, что я пытаюсь вернуть тебе пирамиду Хеопса?»

Откуда-то из желтого света прожекторов раздался чистый женский голос:

— Мы не желаем тебе зла, Фредрик. Ты наш факел. Посмотри, как ярко ты светишь! — Это, наверное, Исида.

— Никакого такого света я не вижу! А кожа моя черна от грязи.

— Мы видим, каков ты. Не бойся. — Более красивого голоса он не слышал.

— Я не боюсь.

— Тогда подумай. Скоро взойдет солнце.

Он еще долго беседовал с Исис. Ее голос звенел, как волшебные колокольчики, принося ему счастье и покой. Пообщался он и с Сетом, Анубисом, Нефтидой и Себеком. Получил ответы на все вопросы.

И удовлетворенный заснул, сидя.

— Allah, Allah, Allah! Allah akhbar! Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед его наместник на Земле! Allah, Allah, Allah!

В сознание Фредрика проник визгливый призыв муэдзина из ближайшей мечети.

Он встал, удивленно оглядываясь по сторонам. Спал он на земле рядом со старыми ящиками. Тело затекло, лицо все в грязи. Сквозь завесу дыма над Каиром пробивались первые лучи солнца.

Рассвет.

Он внезапно вспомнил это слово из своих бесед с жертвами убийцы. Уселся на ящики и внимательно еще раз все проиграл в уме.

Он чувствовал себя в прекрасной форме.

Профессора Эхерим и Вандералт. Они просто взбесились, когда он обвинил их в убийствах. Вряд ли они в это замешаны. Конечно, он может и ошибаться, но в том, что в действие приведены главные силы для спасения классической египтологии, сомневаться не приходилось. У фундаменталистов ислама были свои сторожевые псы в археологических кругах, с парой из них он познакомился. Вандералт с Эхеримом. И в полиции по делам иностранцев тоже были псы. Везде свои люди. Мухеллин выдал себя. Спасибо «доктору» Мохаммаду с базара, он предупредил Фредрика, назвав все своими именами. Вполне возможно, что именно фундаменталисты стояли за неудавшимся военным мятежом.

Полиция выследила его. Наверное, они решили, что в отеле живет родственник Дрюма, его кузен. Но идиотское интервью по телевизору заставило их задуматься. Дураками они не были. А сейчас им стало известно о существовании Фредрика Дрюма. Мухеллин наверняка его узнал.

Он был прав, что сбежал. Они бы выслали его из страны, не дожидаясь объяснений.

Объяснений?

Фредрик посмотрел на подернутое дымкой солнце. Вспомнил разговоры по телефону. Значит, что-то планируется? Рассвет. Пароль. Дунсдорфф упомянул доктора Эдвардса. К сожалению, самое обычное американское имя. Но самое главное: все три «жертвы» были связаны с определенным районом США. Вермонт — Мэн. Дунсдорфф учился в Бангоре, а это, кажется, штат Мэн? И Дунсдорфф спрашивал о бессмертии, о каких-то побочных явлениях. Побочных действиях? После чего? Могут ли быть побочные явления у человека, которого убили? Его и самого убили. Разве он сам не сплошное побочное явление?

Наркоман в Каирском музее.

И не менее важное: таинственный старик, которого он встретил в морге.

Губы пересохли и потрескались. Он хотел пить и есть. Он должен переодеться и перекусить, а потом уж только наносить визит доктору Эрвингу в английский госпиталь.

Он привел себя в порядок, насколько это вообще было возможно. Каким-то чудом он не потерял бумажный пакет с накладной бородой и очками. А в кармане грязного пиджака по-прежнему лежали паспорт и бумажник. Он прошел вдоль путей, пока не нашел дыру в заборе. Через мгновение он уже влился в поток пешеходов. На него оглядывались, и он постарался побыстрее найти магазин мужской одежды. Новая рубашка, новые брюки и пиджак, новые носки и туфли. После чего он зашел в приличный недорогой отель и помахав двадцатифунтовой бумажкой перед носом портье, попросил номер с душем и мыло.

Все было устроено с вежливой улыбкой и без лишних вопросов.

Вскоре Фредрик сидел чистый и довольный, без парика, накладной бороды и очков, в ресторане и с большим аппетитом поглощал завтрак.

В такси, на пути к английскому госпиталю, он случайно заметил полицейский участок и приказал остановиться. Двое младших офицеров за стойкой дежурного вопросительно посмотрели на него, но Фредрик попросил лист бумаги и ручку. Он написал имена и адреса трех убитых в пирамиде, и по-английски добавил, что все они пребывают в добром здравии, и что египетской полиции стоит поставить американских и немецких коллег в известность о происшедших в пирамиде убийствах. Он мило улыбнулся и протянул лист полицейским, а сам вернулся в ожидавшее его такси.

Было уже почти девять, когда Фредрик вылезал из машины у английского госпиталя. Он постоял у входа, обдумывая план действий. Кем ему представиться, и какие вопросы задать. Интуиция подсказывала, что он вышел на след.

Монахиня, сестра Клара, вежливо объяснила, что доктор Эрвинг еще не приезжал, но они его ждут с минуты на минуту. Фредрик может подождать в приемной, там есть журналы.

Фредрик поблагодарил и прошел в пустую комнату, огляделся и уселся у окна.

У подъезда остановилась новая «хонда аккорд» цвета «металлик». На переднем сидении было два человека. Один из них — доктор Эрвинг, другой — женщина. Она обняла доктора и поцеловала.

Фредрик почувствовал, как запылали щеки, он вспыхнул, как факел. В машине сидела прекрасная Клеопатра. Гид в желтом. Но сегодня она была в чем-то оранжево-белом.

В ту же секунду у него в голове вспыхнул свет. Вспыхнул и погас. Он похлопал глазами, потаращился на голые стены приемной, но так ничего и не понял. Зато почувствовал запах карболки из соседней комнаты и внезапно почувствовал, что с доктором Эрвингом ему лучше не встречаться. Он был уверен, что эта встреча может закончиться для него катастрофой, увести в сторону от разгадки тайны.

Он спокойно поднялся со стула и вышел из комнаты, открыл в коридоре первую попавшуюся дверь и очутился в новом коридоре. В противоположном конце по лестнице поднимались две монахини, но его они не видели. Фредрик устремился за ними, открывая по дороге все двери, пока наконец не нашел то, что искал — уборную. Кажется, никто его не заметил, но на всякий случай он еще раз огляделся, вошел в кабинку и запер дверь.

Сел на унитаз и прикрыл глаза.

Доктор Эрвинг и гид Cheops Corona Travels. На душе было тяжело, но из-за чего? Из-за ревности? Но ведь он даже не был знаком с девушкой, так откуда же взяться ревности? Ерунда какая-то, почему он сбежал от доктора Эрвинга? Видите ли, в голове вспыхнул свет; он что-то понял, но что? Свет вспыхнул и погас.

Фредрик задумался. Но свет больше не вспыхивал. То, что девушка и доктор Эрвинг оказались влюблены друг в друга, не так уж и странно, если хорошенько подумать. Ведь именно доктор порекомендовал Фредрику отель, в котором он ночевал первую ночь после выписки. Доктор знал этот отель как раз потому, что там жила его возлюбленная.

Все очень просто.

А он расселся в английском госпитале на унитазе, как какой-то злобный гном и не знает, что предпринять.

Предпринять? Конечно, надо что-то предпринять.

Фредрик постарался вспомнить расположение палат первого этажа госпиталя. Кажется, в этот коридор выходили двери комнат отдыха и гостиной для наркоманов. В главном корпусе располагались приемное отделение, кабинет доктора Эрвинга, четыре комнаты администрации, картотека, лаборатории, приемная «скорой помощи» и еще пара каких-то комнатушек. Он припоминал, что в приемной «скорой помощи» есть черный ход. В противоположном конце коридора, у лестницы, кажется, вход в операционное и рентгеновское отделения.

Но его интересовала только картотека. Если бы он смог туда пробраться и пошуровать там некоторое время, то необходимость во встрече с доктором Эрвингом отпала бы сама собой.

Он взглянул на часы. Когда врачебный обход? Кажется, между десятью и одиннадцатью. Сейчас уже почти десять.

Он встал и посмотрел в зеркало над раковиной: борода съехала на бок. Он вспотел. Парик тоже елозил по голове, а очки старались все время запотеть. Он выглядел, как растрепанный финский Дед Мороз, выбравшийся из сауны. Очень смешно.

Не задумываясь далее ни секунды, он сорвал парик, бороду и очки и швырнул их в урну. Затем тщательно умылся. Второй раз за последние два часа. Дрюм. Фредрик Дрюм. Каков он есть на самом деле, таким и останется. И не будет больше переодеваться. Хорошего понемножку.

В коридоре раздались шаги. Кто-то повернул ручку двери. Он замер. Услышал, как этот кто-то ругнулся по-английски. Затем шаги удалились.

Наркоман.

Не может же Фредрик оставаться в этой уборной вечно? И сидеть тут на унитазе.

Он осторожно приоткрыл дверь. Посмотрел в обе стороны. Никого. Решительно вышел в коридор и направился в ту же сторону, откуда пришел. Открыл дверь и очутился в приемной «скорой помощи». У стены в боевой готовности стояла каталка, но в комнате никого не было. Он убедился, что черный выход не заперт. Вдруг ему придется опять спасаться бегством? Прислушался. В комнатах администрации о чем-то спорили. Картотека располагалась между кабинетом доктора Эрвинга и лабораториями. По дороге туда ему придется пройти мимо стойки приемного отделения, за которой всегда сидела монахиня.

Он приоткрыл еще одну дверь и выглянул в щель: как он и ожидал, за стойкой восседала монахиня. Но стойка была довольно высокой, сестра сидела к Фредрику спиной, а дверь в картотеку была ей не видна.

Фредрик встал на четвереньки, прополз под стойкой и через мгновение очутился в картотеке. Монахиня ничего не заметила.

Он выдохнул и прислушался. Тишина. Ни криков, ни воплей. Все спокойно.

По стенам стояли архивные шкафы. Фредрик целенаправленно устремился к ящику с табличкой «Baaden-Bingshaw». Руки дрожали, но он быстро просмотрел картотеку. Вздрогнул, обнаружив тонкую больничную карту. «Фердинанд Бессмер». Засунул папку под рубашку. Следующий ящик: «Фредрик Дрюм» и «Дитер Дунсдорфф».

Он застыл на месте, когда до него донесся голос из коридора:

— Принесите мне карту мистера Слейтона, сестра Клара!

Голос доктора Эрвинга.

Фредрик в ужасе огляделся. За одним из архивных шкафов была дверь, совсем маленькая, но он понятия не имел, куда она ведет. Но делать было нечего — он рванул дверь на себя и очутился в какой-то клетушке. Едва Фредрик успел спрятаться, как в картотеку вошла монахиня.

Темно. Пахнет нафталином и свежевыстиранным бельем. Он пошарил вокруг и понял, что находится в бельевой. Стопки простынь, полотенец и пододеяльников. Но есть ли тут другой выход? Не успел он додумать эту мысль до конца, как в противоположном конце клетушки открылась дверь и в проеме появилась монахиня со стопкой постельного белья в руках. Она сразу заметила Фредрика, уронила белье на пол, отшатнулась и прижала руку к губам.

— Hs-s-sj! Please don't cry! I am an angel![54] — Он улыбнулся самой своей чарующей улыбкой, сложил руки на груди в жесте Спасителя и шагнул к монахине.

Монахиня не кричала. К его большому удивлению, она бросилась ему на шею, сорвав с головы монашеское покрывало. По плечам рассыпались каскады каштановых локонов. Она была молода, бледна и прекрасна. Фредрик, кажется, видел ее, когда лежал здесь. Он помнил эти громадные ищущие глаза.

Она стояла рядом с ним, он чувствовал тепло ее тела. Девушка улыбалась.

— Ты пришел. Вернулся к жизни. Я помню тебя, я молилась за тебя. Ты умер. Но я знала, что ты не можешь умереть, Фредди-и-и-и. — Она тянула его имя, наслаждаясь звуками.

— Фредрик, — поправил он ее, во рту пересохло. Он отступил, споткнулся и повалился на стопки чистого белья. — Меня зовут Фредрик, — повторил он, — я прошу — ты все знаешь — простить меня — я могу все объяснить…

Он остановился.

— Ты вернулся. Наконец-то. Возьми меня с собой, Фредри-и-и-к, на свет, возьми с собой, забери отсюда, далеко-далеко. — Она склонилась над ним.

Дверь в бельевую была приоткрыта. Но в комнатушку почти не проникал свет. Он слышал собственное дыхание, думал, что бы ему сказать, но так ничего и не придумал. Просто сидел и смотрел на красивую монахиню.

— Посмотри на меня, — прошептала девушка, — я женщина. Я из крови и плоти. Я живая. У меня тоже есть чувства, и я тоскую!

С этими словами она сдернула с себя монашеское платье. Под ним ничего не было. Белая, как мрамор, кожа, чудесные холмики, молодое грациозное тело. Таинственное видение, достойное внимания Бернини или Микеланджело.

— Я — должен…

Он немного отполз назад, моргнул, встряхнул головой, пытаясь избавиться от этого наваждения, но она опустилась на пол рядом с ним и нежно погладила его по щеке рукой.

— Я знаю. Ты Фредри-и-и-к, Дри-и-и-м. Тебе положено быть мертвым. Но я молилась, и моя молитва была услышана. Мы убежим отсюда. Вместе. Вдвоем. Я слишком много знаю, и я боюсь. Но сначала я должна доказать тебе, что я женщина, прямо здесь! Поверь мне, Фредрик! — На ее глазах выступили слезы и покатились по щекам.

— Милая моя девочка, не плачь! Я не могу… Я помогу тебе, слушай меня, я тебе верю! — Он не знал, чему верить, но все равно встал на колени, осторожно отодвинулся в сторону и протянул ей руку и нежно поднял на ноги.

Теперь они стояли друг против друга. Она закинула голову и смотрела на Фредрика полными страха и тоски глазами.

Он обнял ее. Девушка прижалась мокрой щекой к его груди. Она дрожала.

— Я не сошла с ума, — медленно и четко прошептала она, — но ты откровение, которого я ждала. Так уж получилось, и при виде тебя я должна была дать выход своим чувствам. Я должна была выбраться на свет из тьмы, в которой жила, понимаешь? Наверное, все это звучит довольно странно, но я знала, что ты вернешься ко мне, и я смогу тебе все рассказать. Я — меня звали — сестрой Андреа, но теперь я не хочу больше так называться, мое настоящее имя Мариэтта, Мариэтта Сент Арманд, я сирота, выросла в приюте для девочек в Эссексе, а в Каир приехала всего четыре месяца назад… — Она заторопилась, перебивая саму себя, но внезапно остановилась.

— Тш-ш-ш, — сказал Фредрик. — Ты все мне расскажешь, но позже. Оденься. Подумай, что будет, если сюда кто-нибудь войдет! Меня не должны видеть. Во всяком случае не здесь. У меня есть одно дело, и я должен уйти, но я вернусь.

Она оделась. Медленно, осторожно, с явным отвращением к монашескому платью.

За бельевой располагалась гладильная. Они стояли по разные стороны гладильной доски. Он не знал, что в такой ситуации следует сказать. Он не знал, что вообще происходит. Он не знал, находится ли на планете Земля или где-нибудь еще во Вселенной. Может, он просто рождается вновь и вновь, но каждый раз в ином мире?

Он выглянул в окно. Улица. Автобус у остановки. Люди в развевающихся одеждах. Два солдата. Ободранная собака, спящая на кучке капустных листьев. Худой мальчишка, толкающий перед собой тележку. Старик, вылезающий из черной машины.

Старик, вылезающий из черной машины.

Он широко раскрыл глаза.

— Hei![55] — громко крикнул он по-норвежски. Монахиня удивленно взглянула на него.

— Это он, этот старик… — Фредрик растерянно переводил взгляд со старика на девушку, как будто никак не мог решить, что же делать дальше, но потом сорвался с места, бросился в бельевую, на ходу крикнув:

— Андреа-Мариэтта, приходи в отель — отель «Рамзес», — нет, в отель «Кристалл» сегодня вечером — я буду тебя ждать, запомни: отель «Кристалл», не забудь, я буду тебя ждать!

Он выбежал в коридор, пролетел мимо стойки сестры Клары в приемной, быстрее, быстрее! Это был тот самый пожилой господин, «голос», он все знал, он сейчас на улице. Фредрик рванул тяжелую входную дверь, схватился за грудь, придерживая больничные карты под рубашкой и выскочил на улицу. Огляделся. Куда же он делся?

Он стоял перед Фредриком на ступеньках лестницы, собираясь войти в госпиталь. На нижней ступеньке. При виде Фредрика он застыл на месте.

Они уставились друг на друга.

Затем старик развернулся и с неожиданной прытью бросился к черному лимузину. За ним уже захлопнулась дверца машины, когда Фредрик закричал:

— Остановитесь! Подождите! Вы не можете…

Он бросился за машиной, которая медленно набирала скорость. Он размахивал руками, кричал, и уже почти ухватился за бампер, когда шофер дал газу и машина рванулась вперед.

— Такси! Такси! Черт побери! — Он заметил свободную машину и, сломя голову, бросился ей наперерез, не обращая внимания на уличное движение. Плюхнулся на заднее сиденье и толкнул шофера в спину:

— «Мерседес»! Черный «мерседес»! Вон там впереди, поезжайте за ним, min fadlak, fin hadsa, несчастье, гоните, поддайте газу, вот десять фунтов, если мы его догоним, еще столько же! — Он выдернул из кармана бумажник и бросил смятую банкноту на сиденье рядом с водителем.

Шофер посмотрел на него, как будто он был самим дьяволом во плоти, но кинулся в погоню за черным «мерседесом». Все происходило очень быстро: слалом между машинами, перепрыгивание с одной полосы шоссе на другую, непрерывное гудение и ругательства вслед. Вскоре они висели у «мерседеса» на хвосте, а Фредрик так скрипел зубами, что чуть не ободрал эмаль.

Тут «мерседес» мигнул и замедлил скорость, в окно высунулась рука и дала знак остановиться. Черная машина въехала на небольшую площадку у фонтана и замерла. Фредрик пулей вылетел из такси. Старик тоже вышел из лимузина и покачал головой. Он протянул Фредрику руку и улыбнулся:

— Меня зовут доктор Бенга. Все в порядке, мистер Дрюм. Я понимаю, что вы нетерпеливы, и прекрасно вас понимаю. Нам надо побеседовать.

— Ты — вы… — Фредрик почувствовал, что сейчас его вырвет, но сдержался.

Доктор взял его за руку и повел в сквер за фонтаном. На цветущем кусте бугенвилии щебетала стайка краснозобых дроздов. Доктор Бенга и Фредрик уселись от них подальше на скамейку под благоухающим жасмином.

Доктор Бенга! Он слышал это имя несколько раз в госпитале, именно доктор Бенга спас жизнь Фредрику в больнице в Александрии, сделав переливание крови, он был экспертом по кровяной плазме. Он поехал вслед за Фредриком в Каир, чтобы проконтролировать его состояние. Хотя непонятно, зачем он перевез его в Каир из Александрии?

— Все хорошо, мистер Дрюм, все идет по плану. Вам нечего бояться. Вы прекрасно выглядите, как я и предполагал. — Доктор посмотрел на него почти отеческим взглядом.

— Хватит болтать! — взъярился Фредрик. — Хватит водить меня за нос! На этот раз я не отстану от тебя, пока все не узнаю! Все! До последней детали! Кого убили в пирамиде, кого отправили в морг, и кто выдавал себя за меня, Фредрика Дрюма?

— Ну-ну, не надо так волноваться, успокойтесь! Вы все узнаете. Прежде всего: я не хотел встречаться с вами в английском госпитале, поскольку мы с доктором Эрвингом разошлись во мнениях… к сожалению. — Он достал носовой платок и вытер руки.

— Ты пытался убежать! Ты бежал, как побитый пес, при виде меня! Ничего не отрицай. Ответь лучше: кто лежит в морге? — Он подпрыгивал от нетерпения.

— Убили вас, мистер Дрюм. И именно вы лежите в морге. Вы — дубликат самого себя.

Истерический хохот Фредрика вспугнул дроздов, и они улетели. Он прищурился и посмотрел на доктора Бенгу. Кажется, с ним не все в порядке, в глазах какой-то бешеный блеск, неужели он сошел с ума? Какой еще дубликат самого себя?

Доктор отодвинулся от Фредрика, отряхнул брюки и принялся рассказывать:

— Вы умный человек, мистер Дрюм. Достаточно умный, чтобы понять все, что я вам сейчас расскажу. Начну с самого начала. Вы хорошо знаете историю Древнего Египта. Я исхожу из того, что вам известна большая часть фактов, и что вы знаете о загадках, которые до сих пор не разгаданы. На многие из этих тайн, как вы знаете по собственному опыту, пытались дать ответ при помощи вранья, уловок, подделок и фальсификаций. Дорожки египтологии залиты кровью, поскольку многих ученых гораздо больше волновал собственный престиж, чем серьезные научные исследования. Например, сейчас раскрыта очередная фальсификация, касающаяся постройки пирамиды Хеопса, вернее, обнаруженной в ней надписи.

Фредрик внимательно слушал, кивая. Он прекрасно все это знал, но какое отношение эти игры имели к нему? Он решил дать доктору выговориться и не стал перебивать его.

— Много загадок и много неправильных разгадок. Я египтянин и так же, как и вы, мистер Дрюм, всегда был любопытен. Я не мусульманин и не принадлежу к какой-либо определенной школе египтологов. Я предпочитаю не вмешиваться в профессиональные дискуссии историков и археологов, а предаюсь на свободе собственным фантазиям и делаю собственные выводы. По образованию я биохимик. Терапевт и ветеринар. Моя докторская диссертация посвящена молекулярной биологии. Особенно меня интересовал фагоцитоз, поведение кровяных телец при проникновении в кровь посторонних веществ. Кроме того, как уже было сказано, меня очень интересует история Древнего Египта, и я принимал участие в изучении бесчисленного количества мумий как людей, так и животных. В данный момент я занимаю должность директора большого научно-исследовательского центра крови в Александрии, но меня также часто приглашают на консультации в Каир и другие города в особо интересных случаях.

— А мой случай, значит, был особо интересным? — не удержался Фредрик. Он чувствовал, что доктор Бенга пытается увести его в сторону.

— Вы наверняка обращали внимание на огромное количество мумий в Древнем Египте, мистер Дрюм. Создается впечатление, что наши предки мумифицировали все, что попадалось им под руку — от птиц и крокодилов до людей. Одних только кувшинов с мумиями ибисов найдено несколько миллионов. А в Эдфу обнаружены тысячи саркофагов крокодилов. Сотни тысяч животных были аккуратно мумифицированы и уложены в урны, горшочки, ящички и саркофаги. Речь идет о настоящей индустрии, в которой на протяжении тысяч лет была занята большая часть населения нашего древнего государства. Для нас все это выглядит бессмысленно, но тем не менее целый народ, задумайтесь над этим, мистер Дрюм, целый народ, миллионы людей работали специально для того, чтобы сохранить как можно большее количество особей разных видов животных!

Фредрик задумался. Он начинал понимать доктора. Действительно, зачем египтянам было столько мумий? Например, зачем им миллион ибисов? Или сотни тысяч кошек?

— Невероятно. Да, действительно невероятно, — кивнул Фредрик.

— Сейчас обнаружили целую галерею саркофагов с мумиями павианов. Кажется, что чем больше мы раскапываем землю Египта, тем больше мумий она нам возвращает. Похоже, что древние египтяне были просто одержимы манией мумифицирования. Но зачем? И тут мне помогло мое любопытство: в то время как египтологи и археологи объясняли все это религиозными ритуалами, жертвоприношениями, церемониями и прочим, я никак не мог согласиться с этой теорией. За всем этим что-то скрывалось, что-то очень важное для древних египтян, что-то, что заставляло их отрывать людей от возделывания почв, строительства каналов и других жизненно важных дел. Зачем?

— Понятия не имею, — честно ответил Фредрик.

— Мистер Дрюм, я по-настоящему заинтересовался этой проблемой несколько лет назад, когда были обнаружены знаменитые саркофаги быков. Как вам, безусловно, известно, культ Аписа, священного быка, очень важен для древнеегипетской религии. Бык Апис был богом. Так во всяком случае утверждает официальная египтология. Но археологи всегда удивлялись тому, что они не находят большого количества мумий быков. Факт остается фактом, но им не удалось обнаружить ни единой мумии быка![56] Но зато в Саккаре нашли несколько огромных красивых саркофагов, стоящих в гробнице, стены которой исписаны надписями в честь Аписа. Эти саркофаги, мистер Дрюм, были сделаны с великолепным мастерством, и не было ни малейших сомнений в их истинности. Археологи были уверены, что наконец-то нашли мумии быков. Они с величайшей осторожностью вскрыли саркофаги и с разочарованием убедились, что они пусты. Все пусты! И не единого следа быков! Точнее говоря: они были почти пусты. На самом дне, в углу лежали какие-то странные пористые комочки, похожие на мягкий асфальт. В результате анализов было выяснено, что эти комочки, а найдены они были в каждом саркофаге, органического происхождения и состоят из вещества, получившее названиеbitumen.[57] И тут на помощь позвали меня. Требовалась биохимическая экспертиза. В мою лабораторию доставили материал, и через несколько месяцев напряженной работы я смог утверждать, что комочки состояли из волокон четырехтысячелетней древности животного происхождения, но волокон от разных животных — собак, кошек, рыб, птиц и даже слона! Археологи, получив мое заключение, успокоились, объяснив все многочисленными смешанными жертвоприношениями богу Апису. Но тайна пустых саркофагов, по размерам идеально подходящим быкам, осталась нераскрытой!

Доктор Бенга опять вытер руки платком. Он рассказывал, не отрывая взгляда от Фредрика. Фредрик тоже был заинтригован рассказом доктора, но никак не мог понять, какое это все имеет отношение к моргу в Каире.

— Я, мистер Дрюм, — неожиданно неуверенным голосом проговорил доктор Бенга, отводя глаза, — я работал последние годы с этими комочками. Хотя мое официальное задание давно было завершено. Я анализировал структуру вещества, его молекулярное и атомное строение. Я проводил эксперименты, делал спектрограммы, подвергал вещество различным температурным обработкам. Чего только я не делал! И наконец год назад я разгадал загадку этих комочков! — Он вздохнул и помолчал, по-прежнему неотрывно глядя в глаза Фредрику. — Тысячная доля грамма, мистер Дрюм, — прошептал Бенга, — одна лишь тысячная доля грамма этой органической массы содержала молекулы огромного числа отдельных особей животных. Я не преувеличиваю, утверждая, что каждый комочек в саркофаге содержит остатки нескольких миллионов индивидов, как животных, так и людей!

В голове Фредрика произошла вспышка, он приподнялся, приоткрыв рот. Мохаммад на базаре! Его фиалковый порошок! Смешной алхимик, псевдодоктор и парфюмер Мохаммад! Та же самая теория! Только сейчас он выслушал ее из уст ученого, эксперта!

— Вы понимаете, мистер Дрюм, — усадил Фредрика на скамейку Бенга, — какие последствия может иметь мое открытие? Я нашел объяснение мании мумифицирования, охватившей Древний Египет. Оказывается, им просто требовалось огромное количество особей для создания концентрата!

— Да? — помотал головой Фредрик. — Нет. Зачем?

Он ничего не понимал. Что общего это имеет с ним самим, убийствами в пирамиде, моргом, его существованием как дубликата самого себя? Он неожиданно замерз. Потянуло ледяным холодом. Шум улицы тоже куда-то исчез. Во всем мире существовал только голос доктора Бенги.

— Зачем? Действительно, зачем? Давайте исходить из того, что нам неизвестно, каким образом нашим предкам удавалось спрессовать так много индивидов в одну единственную особь. Но мы хотим знать, зачем им это понадобилось? Я начал с изучения культа Аписа. Систематически проштудировал все написанное о нем в частности, и о древнеегипетской религии вообще. Что касается самого Аписа, бога в обличии быка, то я пришел к выводу, что этот бык, Апис, был олицетворением некой чрезвычайно могущественной силы, которая могла приводиться в действие при наличии определенных условий. Речь идет не о реальном животном — быке, а о символе. Апис ни в коей мере не был быком из плоти и крови, но чистой и могущественной силой. Использование быка в качестве символа для обозначения этой силы вполне соответствует системе животной символики Древнего Египта.

— Совершенно с вами согласен, — кивнул Фредрик. — Это вполне возможно.

— Таким образом, мы можем объяснить и пустые саркофаги, и таинственный bitumen, который обладает определенной силой, если вспомнить о количестве особей, спрессованных в этот комочек. Но зачем? Как уже говорилось, я изучал религию Древнего Египта. И нашел кое-что интересное в «Книге Мертвых». В соответствии с древнеегипетской религией, которая очень сложна для нашего понимания, жизнь состоит из девяти принципов, или стадий. Последним и наиболее важным принципом является Khu, собственно бессмертная душа. Девятый принцип. А сейчас мы можем утверждать, что Khu был главной целью египтян.

Фредрик содрогнулся. Неожиданный холод обжег кожу. Он знал, что круг, ледяное кольцо, в котором он находился, замкнулось.

— Я начал понимать, мистер Дрюм, что между Аписом, силой, и Khu, бессмертной душой, была связь. Путь к пониманию Khu лежал через Аписа. А Апис был маленьким комочком вещества, сконцентрировавшим силу множества индивидов. Именно тогда я принялся ставить эксперименты. Я растворил крошечную часть комочка в жидкости и удостоверился, что раствор безвреден для живых существ. Я решился ввести несколько капель этой жидкости в кровь крысы. С крысой не произошло ничего! Ровным счетом ничего. Через некоторое время, во время другого эксперимента, я был вынужден умертвить эту крысу. Две минуты спустя, мистер Дрюм, две минуты спустя после того, как я выбросил труп крысы, она, целая и невредимая, прошествовала в свою нору!

Бенга приблизил свое лицо к Фредрику, и его глаза стали действительно бешеными. Фредрик потерял дар речи, он был опустошен.

— Я постараюсь побыстрее закончить свой рассказ, мистер Дрюм. Я провел много экспериментов с разными животными, но результат всегда был один и тот же: мертвое животное оживало, появлялся его точный дубликат. Особь становилась бессмертной, как только в ее кровь вводилась определенная доза bitumen. Я обнаружил Khu. Я разгадал загадку. Я знаю, зачем египтяне заготавливали свои мумии в таком количестве, я разгадал тайну Аписа, его истинной силы.

— Khi'elim khu, — едва слышно прошептал Фредрик.

Доктор Бенга улыбнулся:

— «Царства духа и материи сливаются в единое целое в бессмертии». Цитата из «Книги Мертвых». Не знаю, сколько раз я шептал вам эти слова, когда вы лежали без сознания, а в вашу кровь вливалась плазма с bitumen.

Голос доктора Бенги! Он слышал его в бреду! Они долго молчали. Белые лепестки жасмина падали на скамейку.

— И кто — кто же об этом знает, кроме нас с вами — что еще произойдет — я не понимаю — убийства? — Он с трудом выговаривал слова.

— Во всем мире только четверым известна полная правда. Вам, доктору Эрвингу, моему ассистенту и мне. Но скоро об этом узнает весь мир. Пришло время. Вы, мистер Дрюм, самое главное мое доказательство. Я полностью доверяю доктору Эрвингу, хотя у него есть собственные идеи по поводу того, как все должно произойти с обнародованием моего открытия. Я с ним лажу, хотя и с трудом. Но именно он поставлял мне материал для опытов.

— И тем не менее зачем весь этот кошмар, зверские убийства в пирамиде Хеопса, неужели вы не понимаете, что мне пришлось пережить за эти дни? И как быть с тремя другими жертвами? Какова их роль в этом спектакле? — Он говорил, только чтобы не задумываться над чувствами, которые его обуревали.

— Да-да, в планах доктора Эрвинга есть некоторые вещи, с которыми я не согласен. Но это все мелочи. — Доктор Бенга потер лоб. — Но поймите же наконец, что было просто необходимо, чтобы человек, получивший порцию bitumen, умер. И восстал из мертвых таким же, каким и был. С другой стороны, к факту смерти людей, в крови которых была таинственная плазма, было необходимо привлечь внимание общественности. Изощренные убийства прекрасно подходили для этой цели. Однако я долгое время считал, что найти добровольцев для этого холодящего кровь эксперимента невозможно, но доктор Эрвинг предоставил в мое распоряжение таких людей — двух американцев и немца, членов секты служителей фараона Хеопса, считающих гробницу великого Хуфу своей главной святыней. Глава секты утверждает, что в прошлой жизни он был фараоном Хеопсом. Меня не интересует подобная ерунда. Главное было получить троих добровольцев. Им ввели bitumen, а затем убили в пирамиде Хеопса. Они восстали в виде собственных дубликатов, и их тайком вывезли их страны домой, где они сидят и ждут нашего сигнала.

— Пароль: рассвет, — прошептал Фредрик.

— Так вы все-таки их вычислили, — доктор Бенга удивленно поднял брови. — Вы очень умны, мистер Дрюм, и всемирно известны. Именно такой человек мне и был нужен. Вы буквально упали мне с неба в Александрии. Я переправил вас доктору Эрвингу и стал ждать. Я был уверен, что вы выздоровеете, отправитесь в пирамиду Хеопса, уляжетесь в саркофаг и будете там убиты. Должен сказать, что я преклоняюсь перед доктором Эрвингом — он прекрасный режиссер, но детали меня совершенно не интересуют. Результат же наших общих усилий сидит рядом со мной, целый и невредимый.

Фредрик вздрогнул, но ничего не сказал.

— Собственно, вы даже превзошли все мои ожидания, — усмехнулся старый доктор. — Я предполагал, что когда вы узнаете об убийстве самого себя, то начнете расследование. Вы с вашим любопытством сначала постараетесь все узнать, и уж только потом побежите в полицию. Я ждал вас в морге, был уверен, что вы туда пойдете, и помог вам выйти из шока. Прошу простить за все треволнения, но пройти через это было необходимо. А затем я посоветовал заговорщикам взять в заложники всемирно известного ученого. Я убил сразу двух зайцев, мистер Дрюм! Я знал, что после пережитого в морге шока вам необходимо немного отдохнуть и поразмыслить. Кроме того, я был уверен, что вы с вашим умом найдете выход из создавшегося положения. И надо отдать вам должное — вы не только элегантно ускользнули от военных, но попутно еще и свели на нет все их усилия. Офицеров высмеяли и отдали под трибунал. Подумать только, мертвец выступает в защиту террористов по телевизору! Воскресший, но совершенно не похожий на себя мистер Дрюм. Поздравляю. Вы оказали Египту неоценимую услугу! Убили сразу двух зайцев!

Фредрик по-прежнему не двигался и ничего не говорил, просто смотрел в землю.

— Вы мне действительно нужны, мистер Дрюм! — Бенга положил руку на плечо Фредрика. — Я не доверяю троим добровольцам. Кроме того, они члены какой-то странной секты. Из заявлению могут не поверить. Но вам должны поверить! Наверняка! Еще раз прошу простить за причиненные страдания! Но ставка была слишком высока, вы живое подтверждение существования Khu, вы призрак, вы чудо, вы доказательство разгадки древними египтянами тайны бессмертия! Вы меня понимаете, мистер Дрюм?

Фредрик повернулся к доктору Бенга. Он действительно старик. А в гладах настоящее безумие, сейчас Фредрик в этом не сомневался. Он на лету поймал лепесток жасмина.

— Почему? — медленно произнес он. — Почему вы не ввели bitumen в кровь умирающих пациентов? Все было бы так просто. Когда бы они умерли, то тут же на свет произвелся бы их дубликат, живой и невредимый. Прекрасное подтверждение вашего открытия. Почему, доктор Бенга?

— Потому, — ответил доктор, отводя глаза, — потому, что для старых больных людей необходима большая доза плазмы. У меня не было возможности экспериментировать с дозировками. У меня не осталось больше bitumen. Ваша доза и доза трех первых жертв были остатками моей плазмы. Хочу надеяться, что пески Египта скрывают и другие саркофаги быков.

Он встал.

— Наступил рассвет, мистер Дрюм. Идите в полицию, в газеты, куда хотите. Мы еще встретимся, мистер Дрюм. В течение долгого времени ваши фотографии не будут сходить с первых страниц всех газет мира, а я получу, быть может, Нобелевскую премию. Но сейчас я должен вас покинуть, меня ждет работа в Александрии. Я очень рад, что наконец все вам рассказал. Надеюсь, вы счастливы точно так же, как и я.

«Рассвет». Фредрик помахал доктору Бенге на прощание.

«Рассвет», — подумал он.

На скамейку снегом осыпался жасмин.

Фредрик еще долго сидел в сквере.

Портье в белой форме вежливо поклонился Фредрику, протягивая ключ от комнаты. Никаких вопросов, ни малейшего намека на подозрительность или удивление во взгляде. В вестибюле отеля «Кристалл» было прохладно. Кругом сверкающая бронза и красные стены, зеленые растения в горшках. Сладковатый мягкий пряный запах остановил его на полпути в лифт. Фредрик замер. Зверобой и барбарис. Он нагнулся к горшку и принюхался. Склонив голову набок, на него удивленно взирал из клетки попугай.

— Орешки, соленые орешки, — внятно произнес он. На табличке внизу клетки было написано, что попугая зовут Тут-Анх-Амон.

Из окна комнаты на четвертом этаже открывался чудесный вид на мечеть Иб-эль-Аси в старом городе. «Кристалл» был старомодным уютным отелем недалеко от английского госпиталя.

Фредрик принял душ и лег на кровать. Он был спокоен. Слишком спокоен. Рассказ доктора Бенги подействовал на него, как снотворное. Его существование было призрачно, некая таинственная субстанция.

Он видел все вокруг как через плотную завесу тумана. Если доктор действительно рассказал правду — а зачем ему врать? — то большая часть того, чему его учили, чему он верил и чем занимался теряет какой-либо смысл. С этой точки зрения все необычное, что ему довелось пережить за последние дни, становилось совершенно логичным.

Он закрыл глаза и попытался понять. Но ничего не понял. Просто не хотел понимать.

Khi'elim khu. Воспроизведение тела. Последний принцип. Зловещая мудрость, веками скрытая песками пустынь.

Нет.

Он выбросил выкраденные из госпиталя больничные карты. В них не было ничего интересного или важного. Не сейчас. Просто там было записано, что Фердинанду Бессмеру и Дитеру Дунсдорффу перелили такое количество крови, которого было бы достаточно и для двадцати человек. Достаточно, чтобы умереть и воскреснуть.

Тем не менее Фредрик перевернулся на живот и прижал кулаки к глазам. Что-то не так. Что-то не сходится.

В сотый раз он пережил заново случившееся с ним в пирамиде Хеопса. Ему стало нехорошо. Он поднимался по душным узким шахтам наверх в усыпальницу. С группой немцев. Когда они уже докарабкались до Большой галереи, что-то случилось. Крики, паника. Он никогда не был в усыпальнице фараона, никогда не ложился в саркофаг и никому не позволял себя убивать. Но может, уже тогда в пирамиде у него существовал двойник, дубликат? Может, уже тогда было два Фредрика Дрюма? Миллион ибисов, сотни тысяч кошек, крокодилов и павианов.

Билетер сказал «I remember» и махнул ему рукой, разрешая пройти.

Внезапная боль в голове, какой-то укол, на середине подъема в пирамиде.

Неужели он действительно поднялся в усыпальницу и улегся в саркофаг, позволил себя прикончить, а затем вернулся к жизни со смещением во времени, за несколько минут до смерти, по дороге в усыпальницу? Громадное количество особей, сконцентрированных в маленьком комочке волокон.

Внезапно он подскочил на постели и спрыгнул на пол. Затем чихнул изо всей силы и выпил залпом четыре стакана воды.

Быть жертвой одно, а убийцей — совсем другое. Ведь кто-то же убивал? Кто-то стоял наверху и следил за тем, чтобы Бессмер, Кирк, Дунсдорфф и он сам улеглись в саркофаг и кто-то совершил само зверство? У этой трагедии был режиссер.

Мог ли вообще кто-нибудь заманить его, Фредрика Дрюма, в усыпальницу и заставить лечь в саркофаг? Не мог. Никто.

В байке доктора Бенги было слишком много слабых мест. Он был ослеплен, совершенно ослеплен сказкой о Древнем Египте и забыл, что есть еще и убийца, некто, осуществивший задуманное, выбравший нужный момент, когда в усыпальнице не было туристов! Господи Боже, почему он не спросил об этом у доктора Бенги?

Потому что старик не имел к убийствам никакого отношения. Потому что он оставил режиссуру спектакля другому. Человеку, которому доверял, но который делал все по собственному желанию. Бенга не утруждал себя деталями. Его больше интересовал конечный результат. Результат, который должен был подтвердить фантастическое открытие ученого.

Порошок тысячелетних мумий в крови Фредрика Дрюма.

В одном он был уверен: никто не мог заставить его по собственной воле улечься в саркофаг! Три первых жертвы может и согласились. Но он — никогда.

Ну и что? А то, что он был жив-живехонек, но в его кровь что-то добавили.

Он ходил взад и вперед по комнате. Попробовал вернуться к действительности, вырваться из тумана таинственности. Он пил воду и чихал. Чем больше он пил и чем больше он чихал, тем яснее становилось в голове. Зачем всем убитым плеснули в лицо кислотой? Почему режиссер был вынужден прибегнуть к этому кошмарному методу? Разве не было бы доказательство фантастического открытия доктора Бенги, «рассвета», убедительнее, если бы ни у кого не возникло никаких сомнений по поводу личностей убитых?

Но от лиц почему-то избавились.

Его собственное тело кремировано. Три первых жертвы наверняка прошли через ту же самую процедуру. Остался только пепел.

Но три первых жертвы были членами какой-то секты. Доктор Бенга не был уверен в признании их заявлений общественностью. Так к какой же секте они принадлежали?

Морг. Он изо всех сил старался забыть о проведенных под землей минутах, изгладить из памяти всякое воспоминание о них. Не думать о тех мгновениях, когда он изучал в морозильнике свое собственное тело. Неужели это действительно было его тело? Ногти на ногах, родимые пятна, шрамы. Свет, холод и общая атмосфера морга действовали на него не самым лучшим образом. Что и говорить. Страх, что невозможное окажется возможным, был сильнее разума. Он потерял самообладание. И тем не менее?

По спине пробежал холодок. Это могло быть его собственное тело.

Без лица.

Bitumen больше не осталось.

Паспорт, одежда. Мертвые вещи. Неужели при воспроизведении тела вещи человека тоже дублицировались вместе с ним автоматически? Ведь труп был в его одежде и с его бумагами.

Он открыл окно и посмотрел на Каир. Шум, хаос, пыль, гам. Все это настоящее. В мире много настоящего. «И станет еще больше», — решил Фредрик.

Мухеллин из полиции по делам иностранцев легко может его здесь найти. А посему лучше самому обратиться в полицию. Он подошел к телефону и через несколько минут уже разговаривал с полицейским. Мухеллин потерял дал речи, когда Фредрик назвал его.

— Мистер Дрюм? — Подозрительность в голосе.

Он в двух словах объяснил, что жив и здоров и что три первых жертвы убийств в пирамиде также живы и преспокойно сидят у себя дома, что он сам сейчас снял номер в отеле на Красном море и что полиции по делам иностранцев и египетскому правительству нечего беспокоиться, что он, Фредрик Дрюм, влезет в научные дискуссии по истории Египта и теории классической египтологии. И что он собирается вернуться домой в Норвегию в ближайшем будущем.

— Это — некоторые вещи мы не — понимаем, мистер…

— Я тоже, но так лучше всего. — Фредрик положил трубку.

Было уже семь часов вечера, но Фредрик все еще лежал на постели, уставившись в потолок, даже ни разу не пошевелившись за последние восемь часов. Он не спал. И ничего не ел. Никто не беспокоил его.

В коде, который он расшифровывал, не хватало всего нескольких ключевых знаков, а то бы он давно его разгадал.

Он соткал пять различных узоров. Перепробовал бесчисленное множество комбинаций. Четыре узора ему не нравились. Пятый, самый красивый, он решил пока придержать. Он был соткан из колючей проволоки, осота и искалеченных змеиных тел, окрашен черной жестокостью и алой кровью, источая запах смерти и гниения.

Наконец Фредрик поднялся с постели и по телефону заказал в номер порцию голубиной грудки с рисом в шафране, салат с йогуртом и бутылку лучшего вина из Бордо, какое только было в отеле.

Он ел, уставившись в пустоту. Наслаждался вином «Премьер Гран Крю Класс», а мысли его крутились возле чего-то, чему не было названия. Но что-то все-таки было. При звуке телефонного звонка он вздрогнул.

Звонил портье. К нему пришла женщина. Мариэтта Сент Арманд. Она ждет в вестибюле. Когда Фредрик спускался вниз, щеки его горели. Кровь бросилась в голову. Монахиня. Он знал, что ей кое-что известно, может быть, она даже владела ключом к разгадке символов, которые необходимы ему для окончательной дешифровки кода.

Она бросилась к нему, не успел он еще выйти из лифта. Фредрик не был готов к объятиям, и, когда почувствовал прикосновение мокрых ресниц на шее, откашлялся и осторожно отодвинул девушку от себя.

— Фредри-и-ик, — прошептала она. — Я никогда больше туда не вернусь. Помоги мне. Не отпускай меня, я так боюсь.

— Да, — пробормотал он, — можешь чувствовать себя в безопасности.

Он не знал, что говорить. Она была очень красивой. Слишком красивой. Настолько красивой, что он не знал, сможет ли говорит с ней, не запинаясь. Без монашеского одеяния, в светлом цветастом платье с белой шалью вокруг шеи, подобной шее Нефертити, с широко распахнутыми сияющими, как яркие звезды Вселенной, глазами она была откровением небес. Его уши в любую секунду могли запылать ярким пламенем. Он даже представить себе не мог, что в обычной одежде монахиня окажется такой красавицей.

— Я — у меня комната — наверху — мы можем…

— Да? — спросила она, подталкивая его к лифтам.

Когда двери лифта уже закрывались, Тут-Анх-Амон прокричал им вслед:

— Орешки, орешки, хочу орешков!

В номере девушка скинула туфли и прилегла на постель. Фредрик пометался по комнате, налил в стаканы вино и воду, а затем уселся от греха подальше на стул у окна.

— Может, ты — как ты думаешь — расскажешь, так ты сказала, я имею в виду, что ты чего-то боишься? — Он взял себя в руки и смог завершить предложение, сфокусировав взгляд на ее туфле.

— Постарайся рассказать все с самого начала. Чего ты боишься, почему ты решила поговорить именно со мной, что ты хочешь, чтобы я сделал, и откуда ты вообще знаешь обо мне?

— Мне кажется, я знала тебя всю жизнь, Фредрик. В госпитале, когда ты лежал и был на краю могилы, я сидела у твоей постели и молилась, ты был так красив, и я знала, что ты вернешься ко мне.

— Ага. Понятно. Ну, сейчас мы встретились. И ты совершенно спокойно относишься к тому, что я жив. Мне хотелось бы, чтобы ты рассказала, чего ты боишься и почему не хочешь возвращаться в госпиталь. — Его затягивал омут ее глаз.

Тут девушку прорвало, и она взахлеб принялась рассказывать о настроении в госпитале, о склоняющихся по комнатам, как зомби, наркоманах, об отчужденности доктора Эрвинга, его тщательных, почти бессердечных анализах состояниях больных, о старых монахинях, живущих в собственном безумном мире; она рассказала, что в госпитале было плохо с деньгами, но что доктор Эрвинг только смеялся над этими проблемами, окружая себя атмосферой цинизма, что она чувствовала, что происходит что-то страшное, но не знала, что именно, что она слышала часть разговора между господином Эдвардсом, его супругой и доктором Эрвингом, что-то о суеверии и старых фараонах, что доктор Эрвинг страшно разозлился, когда Том Харкин, один из самых опекаемых наркоманов, сбежал из госпиталя и разбил себе голову в Каирском музее, убегая от служителя; доктор пришел в бешенство, но совершенно не понятно, почему, ведь его никогда не интересовала судьба сбежавших пациентов; но больше всего Мариэтту испугала записка, оставленная господином Эдвардсом на столе Эрвинга.

— Подожди-ка, Мариэтта, остановись на минуточку, — сказал Фредрик.

Он хотел сосредоточиться и осознать рассказ девушки.

— Кто такие эти Эдвардсы? Это имя упоминал Дитер Дунсдорфф.

— Он сумасшедший. И очень противный. Американец. У него толстая жена, с ног до головы увешенная золотыми побрякушками. Они владельцы бюро путешествий «Cheops Corona Travels».

Фредрика осенило. Лицо! Она была на докладе в Каирском музее, сейчас он понял, откуда ему знакомо ее лицо: она очень похожа на красавицу-гида в желтом, возлюбленную доктора Эрвинга. Мать и дочь! Он прижал руку ко лбу, на место встал последний кусочек мозаики, безумие начало приобретать четкие очертания.

— Записка, Мариэтта, что там было написано? — У него пересохло во рту.

— Фредрик, иди ко мне, обними меня, и я скажу тебе на ухо, — она протянула к нему руки.

Он неуверенно подошел к постели и сел рядом с девушкой. Она прижалась к нему. Он постарался не думать ни о чем другом, кроме ее рассказа.

— Там было очень странно написано. Масса таинственных символов, вязь письмен, — губы Мариэтты шевелились у самого уха Фредрика. — Я помню слова: «Если вы хотите получить нашу дочь, то вам необходимо вступить в общество. Вы должны доказать всему миру реальность воскресения из мертвых. Куда делся Фредрик Дрюм? Мы станем миллионерами, когда обо всем узнают. Встреча общества состоится в шахте Хеопса в пятницу в десять вечера. На входе будет стоять Асхар. Ваше согласие даст вам счастье». Так там было написано. Фредрик, происходит что-то ужасное. Я ведь не схожу с ума, нет?

— Нет, с тобой все в порядке. Действительно происходит что-то ужасное. — Он встал.

— Ты уверена, что в записке было написано «The Pit of Cheops?»[58]

— Да, уверена. Что значит?

— Пятница? Десять вечера? Господи, прости. Сегодня пятница? И уже почти девять! Дождись моего возвращения, Мариэтта!

И не успела она что-либо возразить, как он уже выбежал из комнаты. Спустился по лестнице вниз. Схватил портье за руку и отволок его в сторону.

— Min fadlak, послушай, — сказал он, размахивая деньгами под носом у портье. — У вас в отеле есть современная аппаратура, да? Эта бумажка станет твоей, а потом получишь еще. Если поможешь мне. Используй родственников, друзей и знакомых! Подними всех на ноги! Если ты все сделаешь, как надо, то станешь национальным героем!

После этого Фредрик дал обескураженному парню инструкции, записал кое-что на бумаге и заставил портье несколько раз повторить задание.

— У тебя есть час, — сказал Фредрик. — Самое большое. Я буду ждать в комнате.

— Орешки! — Тут-Анх-Амон упорно гнул свою линию.

В лифте Фредрик попытался успокоиться. Мариэтта рассказала ему о недостающих кусочках мозаики. Прекрасная монашка. Монашка? Чудесная девушка. Он никогда не встречал подобной. При всей своей красоте она была естественна, неиспорченна и доверчива; но сейчас нужно сохранить холодную голову и не потерять путеводной нити.

— Что ты делал, Фредрик? — Она ждала его, стоя в дверях, решительно взяла за руку и повела к постели. Он осторожно присел на самый край.

— Мариэтта, — сказал он, пытаясь дышать нормально. — Я много пережил за последние дни. Много всяких ужасов, но этому пришел конец. Тебе придется подождать меня в комнате, пока я не закончу все дела. Может быть, это займет несколько часов. Все это пустяки, не беспокойся за меня. Не выходи из комнаты до моего возвращения. ОК?

— ОК!

Она тянула его на постель, прижимаясь к нему и что-то нашептывая на ухо, он чувствовал жар ее молодого гибкого тела. Дрюм еще раз расспросил ее о деталях и попросил повторить рассказ; она говорила мягким, спокойным голосом, все время поглаживая Фредрика по спине, а ее жаркие губы дотрагивались до его щеки. Фредрик чувствовал, что нет ничего важнее, чем лежать вот так и обнимать монахиню, которую он нашел в бельевой.

Время пролетело слишком быстро.

— Жди меня, Мариэтта, — прошептал он, закрывая за собой дверь.

Портье при виде Фредрика гордо выпрямился. Он передал Дрюму восемь телексов, карманный фонарик, полотно пилы по металлу, висячий замок и два пакета гороха. Все в маленькой фирменной сумке отеля. Фредрик расплатился, дав в два раза больше, чем обещал, и направился к стоянке такси.

— Гиза, «Mena house», shukran! — приказал он шоферу.

Автострада к пирамидам была забита машинами, а водитель такси не принадлежал к наиболее ловким представителям своей профессии. Часы на передней панели машины оказывали четверть одиннадцатого. Фредрик достал из сумки телексы и попытался прочитать их в скудном освещении салона. С радостью увидел, что получил все интересующие его ответы. И даже более того. Он удивленно раскрыл глаза, прочитав о фирме доктора Эдвардса — «клубе», «компании» или «клане», называй, как хочешь — зарегистрированной в штате Мэн:«Corona Brothers and Sons of Cheops».[59]

В душе он пожалел доктора Бенгу. Тот мог бы найти лучших защитников своему открытию. Но даже высшая мудрость часто оказывается слепа и боится встретиться с ярким светом жестокой реальности.

Безумие пирамиды! Сейчас он сам оказался втянут в него! То, к чему он не согласился бы притронуться и в асбестовых перчатках, сейчас был вынужден взять в голые руки. Фредрик сжал зубы с такой силой, что заломило виски.

Он попросил таксиста остановится перед «Mena House».

Пирамиду со всех сторон заливал желтый свет прожекторов. Его вторая встреча с пирамидой Хеопса. Не так он ее себе представлял. Но далеко не всегда ожидания Фредрика Дрюма совпадали с действительными событиями. Его звезда была так непредсказуема.

Сооружение подавляло, как и в первый раз, даже с большей силой. Темнота, пески и каменный колосс в желтом свете. Но теперь он не потерял сознания, наоборот. Он сам был Khu, девятый принцип, он был одним целым с пирамидой, он, Фредрик Дрюм, был ее откровением.

Вход в пирамиду прекращался после шести вечера.

Он тихо рассмеялся и направился к величественному сооружению. Вечер был ясен и тих, и Фредрик взглянул на звездное небо. Ему пришлось довольно долго идти к пирамиде. Он не знал, сколько человек ее охраняют и поэтому решил сделать крюк и подойти с противоположной стороны, с тыла.

«The Pit». Шахта. В пирамиде действительно была шахта, уходившая вниз, в подземелье. Она вела в довольно грубо вытесанную и незаконченную комнату. Египтологи до сих пор ссорились, споря о ее предназначении. Вот эта-то комната и носила название «The Pit of Cheops». Туристов туда не водили. Вход в шахту преграждала проволочная дверь.

Но у него с собой была ножовка.

Фредрик улыбался, подходя к пирамиде. Так вот, значит, где «Братья Короны» и «Сыновья Хеопса» отправляли свои ритуалы. Он получил исчерпывающую информацию о деятельности туристического агентства доктора Эдвардса. В телексе сообщалось, что «Cheops Corona Travels» специализировалась на поездках особого рода. И денежные дела мистера Эдвардса были очень плохи. Бюро почти разорилось. Только чудо могло спасти банкрота и наполнить саркофаг Хеопса долларами. Чудо по имени Фредрик Дрюм.

Он подошел к западной стене пирамиды. На плите, сидя, спал служитель в белом. Фредрик не выходил на свет, пытаясь обнаружить других хранителей покоя Хеопса. Но больше никого не было видно. Фредрик собрался с мыслями, вспомнил вход в пирамиду и шахту, ведущую вниз. Он тысячи раз видел фотографии, рисунки и слайды помещений пирамиды Хеопса. Если он действительно все помнил правильно, то все будет в порядке. Он завернул за северо-западный угол и разглядел вход.

Там тоже стоял охранник. Асхар? Подкупленный служитель, пропускающий паломников в святилище?

Он остановился и прислушался. Тихо, только издалека доносится шум улиц Каира. Темное небо над головой с яркими звездами. Чудесный вечер.

Фредрик убедился, что нигде поблизости больше нет охранников и вышел из темноты на свет.

Охранник увидел его, но даже и не собирался поднимать крика.

— Masa'il khayr, Ashar, — приветствовал его Фредрик. — Мир Аллаху. Все уже собрались? Я немного опоздал, но мистер Эдвардс меня ждет. — На всякий случай Фредрик протянул Асхару десять фунтов.

Служитель кивнул, взял деньги, быстро огляделся и указал Фредрику на вход. Он пригнулся и вошел в темноту пирамиды. Пока все шло по плану.

Внутри было жарко и душно. Фредрик сразу же вспотел. Он достал из сумки карманный фонарик. Посветил вокруг. Он должен пройти по этому коридору немного вперед и слева будет вход в «The Pit».

Во рту пересохло. Фредрик чертыхнулся — он забыл взять с собой бутылку минеральной воды. Со всех сторон на него невидимыми глазами взирали каменные плиты. Желто-коричневая тишина укоряла Фредрика за то, что он нарушил законы тысячелетней древности, о существовании которых даже не представлял.

Он вздохнул и направился в глубь пирамиды.

Вот, вот он вход в шахту.

Проволочная дверь открыта. Значит, ножовка по металлу не потребуется. Он внимательно осмотрел дверь. Солидная работа. Рядом на крючке покачивался старый проржавевший навесной замок. Фредрик достал из сумки свой замок и повесил его на место старого. Закрыл за собой дверь и запер ее. Ключ опустил в карман. Сумку он решил оставить у двери.

Вот так. Теперь он мог не опасаться внезапного нападения из-за спины.

Узкая шахта уходила вниз под углом градусов в тридцать. Спускаться лицом вперед было неприятно, и Фредрик, повернувшись к шахте спиной, встал на четвереньки и в такой позе заскользил вниз. Он продвигался с величайшей осторожностью и очень медленно. Пытался считать метры, но вскоре сбился со счета. И стал рассматривать плотно пригнанные друг к другу и идеально отполированные камни. Большие гладкие блоки. Колоссы. Ровный скользкий пол, и если бы шахта была более наклонной, он запросто мог бы сорваться и покатиться вниз. Зачем вообще понадобилось строить такую шахту, которая заканчивалась в пустой недоделанной комнате?

Загадки. «The Pit» был одной из многих загадок пирамиды Хеопса.

Вниз, вниз. Ему казалось, что спускается он уже целую вечность, дышать становилось все труднее и труднее, и Фредрик изо всех сил старался не расклеиться. Он ощущал почти физическое давление каменной массы пирамиды.

На мгновение он притормозил. Выключил фонарик и вытер пот со лба. Кажется, слышны голоса? Он посмотрел вниз и увидел слабый свет. Цель была близка.

Он прополз еще несколько метров вниз на четвереньках, затем развернулся и стал лицом ко дну колодца, после чего лег на живот. Кровь тут же прилила к голове, Фредрика затошнило. Под землей было отвратительно, он чуть не потерял сознание и, только собрав все силы, с трудом смог сесть. Затем с величайшей осторожностью проскользил еще несколько метров. Вот так. Теперь он может заглянуть в саму комнату.

Шахта расширялась книзу, и он почувствовал себя лучше. Внезапно перед ним, как по мановению волшебной палочки, возникла комната. Он вытер пот, заливавший глаза, и присмотрелся.

Другой мир, другое время.

Довольно большое помещение. Освещено множеством восковых свечей, стоящих на возвышении, грубо вытесанном каменном блоке посреди комнаты. Вокруг этого самодельного алтаря на полу сидели люди. Четырнадцать человек. Пятнадцатый стоял на камне в блестящем пурпурном одеянии и каком-то громадном головном уборе. Корона правителей Древнего Египта.

Человеком на камне был мистер Эдвардс.

Похоже, собравшиеся находились в трансе. Они сидели и что-то тихо бормотали, покачивались из стороны в сторону и прихлопывали в ладоши, поднимая руки над головой. А мистер Эдвардс медленно кружился на месте.

Все были наряжены в свободные длинные платья или подобия широких плащей. Фредрик сразу узнал некоторых из них — он видел их в группе американских туристов в отеле «Рамзес». Миссис Эдвардс, жирная и лоснившаяся от пота, восседала в середине круга и размахивала над головой чем-то вроде скипетра. Фредрик ущипнул себя за руку и убедился, что он не спит и что это действительно та дама, которую он встретил на докладе в Каирском музее.

Совершеннейшее безумие, мистика! Каким образом всем этим добропорядочным гражданам американского общества, многие из которых были довольно грузными, удалось спуститься вниз и не сломать при этом шеи? Фредрик почувствовал внезапное уважение: этих людей вела истинная вера.

Тут на алтарь вспрыгнула молодая девушка. У Фредрика перехватило дыхание — Клеопатра, гид в желтом. Сначала он решил, что она обнажена, но приглядевшись, заметил, что на ней было тонкое прозрачное одеяние; ее великолепная фигурка блестела от пота. Неужели это она сидела и вязала в ресторане отеля?

Все затихли. Отец склонился к ногам дочери.

— О фараон. Ты, мой отец, был в прошлой жизни правителем царств Верхнего и Нижнего Египта! Ты был самим Хеопсом! Ты чувствуешь себя в безопасности в этом храме! Ты можешь говорить с камнями! Ты можешь дать нам то: чего мы все жаждем. Ключ к бессмертию!

Отец, фараон, сидел и кивал.

Она разразилась тирадой, восхваляя богов и божеств. Фредрик очень быстро потерял нить ее рассуждений, но тем не менее все было именно так, как он и думал.

Перед ним сидели члены секты. Верившие в возрождение души. Мистер Эдвардс, без всякого сомнения, возомнил себя фараоном Хеопсом. Ничего удивительно, что их с женой чуть удар не хватил, когда Эзенфриис заявил о том, что фараона Хеопса вообще никогда не существовало. Остальные члены собрания тоже, наверное, играли довольно важные роли в обществе Древнего Египта. Они были современными рабами пирамиды. Слепы и глухи. С головой ушли в фанатическую веру. Но за смехотворными потугами мистера Эдвардса скрывался жестокий расчет. Страсть. Жадность и цинизм. Выгода и доллары.

— Мы ждем. Мы в нетерпении. — Папа вскочил на ноги и встал рядом с дочкой. — Мы знаем, что Фредрик Дрюм жив. Мы знаем, что трое других умерших в пирамиде, восстали из мертвых и готовы встать рядом с нами на защиту святынь. Они готовы доказать великую силу фараона. Хеопс бессмертен. Никто из нас не умрет! Скоро наступит рассвет!

— Фредрик Дрюм, Фредрик Дрюм, Фредрик Дрюм, покажись, явись нам, расскажи миру правду, Фредрик Дрюм, Фредрик Дрюм, Фредрик Дрюм! — Они бормотали хором.

Он вздрогнул, услышав это абсурдное воззвание. И ухмыльнулся. Неплохо — он, Фредрик Дрюм, плюс ко всему еще и стал святым! Чудотворцем! Само собой, он их удивит, но несколько иным способом, чем хочется семье Эдвардсов.

Есть убийца. Настоящий убийца.

Он видел и слышал достаточно. Но его постигло разочарование. Одного человека здесь он не встретил. Человека, играющего главную роль.

Карабкаться наверх было намного легче. Вскоре он уже отпирал проволочную дверь. Отдышался, достал из сумки горох и высыпал содержимое пакетов в шахту. Он знал, что это затруднит возвращение некоторых личностей из-под земли.

Фредрик закрыл дверь и запер ее на свой замок. Отлично: теперь последователи фараона ему не помеха.

Он был в растерянности. А что теперь?

Облизал пересохшие губы. Страшно хотелось пить. Инициатива. Инициатива должна быть его. До этой минуты все шло по плану. Почти. Не хватало джокера. Самого главного кусочка в мозаике. Телу недоставало головы.

Внезапно он подумал: но ведь могли остаться следы. По крайней мере он точно сможет узнать, как именно план был приведен в исполнение. Ему стоит пробраться в усыпальницу. К саркофагу.

Последний раз ему так и не довелось увидеть саму гробницу. Сейчас была ночь, и в пирамиде, в этой ее части, он был один. Разве не об этом всегда мечтал Фредрик Дрюм? Что, когда он приедет в пирамиду Хеопса, то сможет все исследовать в тишине и спокойствии, не торопясь и не отвлекаясь. Сможет от души насладиться прекрасным великим сооружением. В полном одиночестве.

Он начал подъем. Спокойно. У него вагон времени. Вскоре он уже был на Большой галерее. Луч фонарика заплясал по стенам. Монастырская тишина. Кажется, раздался какой-то звук? Нет, все тихо. Темнота и спокойствие. Пот тысяч туристов, варваров, капал с потолка.

Он слышал собственное дыхание.

Наконец Фредрик достиг конца галереи. Небольшой коридор, маленькая комната, и вот наконец царская гробница. Сердце пирамиды.

Он склонил голову и вошел в усыпальницу. От света фонарика по стенам заметались причудливые тени. Фредрику казалось, что за ним все время кто-то наблюдает, внимательно следя за каждым шагом. Он судорожно сглотнул.

Еще одна ступень, и вот… Огромный зал. В углу небольшое возвышение.

Он медленно приближался к саркофагу. На мгновение замер, поддавшись панике: а вдруг там что-то есть, вдруг там уже кто-то лежит, вдруг в луче фонарика на него со дна саркофага глянет лицо…

Его собственное.

Нет. Спокойно. Он не должен предаваться глупым фантазиям, ведь все под контролем. Никакой мистики, нечего думать о духах и видениях, мало ли что может померещиться.

Он застыл. Кажется, все-таки какой-то звук раздался? Ему совершенно отчетливо послышался какой-то стук. Он долго стоял, прислушиваясь. Но все было тихо. Тихо и спокойно. Он посветил в каждый уголок, каждый закоулочек комнаты, но нигде никого и ничего не было.

Саркофаг тоже был пуст. Фредрик внимательно осмотрел его стенки, дно и постамент. Ничего. А что он, собственно, думал найти? Узнать, как убийца готовил свои преступления? Гладкие стены, плотно подогнанные плиты потолка. И над головой — комнаты, предназначение которых — предохранить потолок от чрезмерного давления вышележащих камней пирамиды. Где же расположен вход в них? Здесь или в коридоре?

Он чувствовал, что рубашка прилипла к телу, а кожу стало покалывать. Быть в пирамиде одному, да еще ночью, в ее святая святых, доводилось далеко не каждому египтологу, не говоря уже о простых смертных. Ведь он, Фредрик Дрюм, не кто иной, как маленький любопытный норвежец, даже понятия не имеющий о тайном высшем смысле этого сооружения из громадных каменных плит.

Он вышел из усыпальницы в маленькую комнату. Посветил вокруг и обнаружил нишу в стене. В ее углу стояли друг на друге несколько камней. Он посветил на потолок. Дыра! Достаточно большая, чтобы в нее мог пролезть человек.

Так вот где вход в верхние комнаты. Если он встанет на камни, то сможет дотянуться до дыры руками. Сказано — сделано.

Он ощупал пол верхней комнаты. Какая-то планка на полу. Фредрик попытался поднять ее. Тяжело. Внезапно он понял, что это было: веревочная лестница. Фредрик подождал. Стоит ли? Но соблазн был велик — наверняка это его единственный шанс побывать в комнате Дэйвисона. Фальшивая надпись на камне! Яблоко раздора.

У него должны быть свободны руки. Поэтому Фредрик положил фонарик у противоположной стены, направив его луч наверх. Встал на камни. Ухватился за лестницу обеими руками.

В этот момент свет погас.

Фредрик стоял, не двигаясь. Он слышал дыхание. Не свое собственное, а чужое, кто-то сопел рядом с ним. Дрюм не смог удержаться на камне. Темнота ослепляла. Он зашатался и рухнул вниз, ударившись головой о край гранитного блока. Из глаз посыпались искры, а затем он провалился в пропасть.

Большие красные цветки китайской розы почти скрывали от глаз ограду маленького парка у Музея восточных культур на площади Мидан Ахмет Махера. Парк был сделан в виде патио с красивым мраморным портиком при входе. Изящные ажурные вытянутые окна со свинцовыми стеклами стоящих вокруг зданий придавали дворику особую атмосферу старины. Здесь ощущалось дыхание давно прошедших времен. В центре зеленого газона был фонтан со скульптурой последнего фараона Египта.

Фредрик направился прямым ходом к фонтану и напился.

В ветвях олеандра за скамейкой, на которую он уселся, чирикали желтоголовые воробьи. Фредрик совершенно случайно обнаружил этот сказочный оазис в суете шумного города. Жара становилась невыносимой, было уже почти три часа дня, и он страшно устал.

К счастью, все позади.

Он пришел сюда из центрального управления полиции. Рано утром вошел он в это здание, бережно неся урну с прахом человека, выдававшего себя за Фредрика Дрюма. Но не бывшего им. Прах принадлежал безымянному наркоману из английского госпиталя. Урну, вместе с удивительно искусной копией своего паспорта, Фредрик получил в отеле «Небка». Они были присланы туда в соответствии с договоренностью из морга. Портье в очках со стеклами из бутылочного донышка, воззрился на Фредрика Дрюма как на приведение. И имел на то все основания.

Он рассказывал свою историю великое множество раз в разных кабинетах и разным полицейским. Была написана и подписана целая куча документов. Много рубашек пропиталось потом, и много было неуверенных улыбок. Масса бесед по телефону. Сначала его рассказ вызывал удивление и недоверие. У Фредрика было ощущение, что он разговаривает с косяком сардин. Но вот перед ним появился стакан с дымящимся чаем. И когда происшедшее во всей своей полноте и «красе» дошло до полиции Каира, радостным улыбкам, пожатиям, глубоким поклонам и искренней благодарности не было конца. С трудом удалось Фредрику избавиться и от сбежавшейся прессы.

Убийства в пирамиде разъяснились.

Режиссер умер. Убийца арестована. Клаудия Эдвардс и Джонатан Эрвинг подготовили убийства в полной тайне. Только им двоим были известны детали. В некоторых практических вопросах им помогал Али, глухонемой служитель из госпиталя. Больше никто ничего не знал. Общество «Братьев Короны и Сыновей Хеопса» свято верило в воскрешение жертв. Ничего не знали об убийствах и родители Клаудии. Бессмер, Кирк и Дунсдорфф, глупые фанатики, завлеченные в сети мистицизма доктором Эдвардсом из штата Мэн, США, тоже были искренне убеждены в собственной смерти и последующем воскрешении. Они с нетерпением ждали наступления «рассвета», чтобы поведать миру свою фантастическую историю, которая должна была привлечь миллионы людей в секту и увлечь их в поездки в Египет к пирамиде Хеопса через «Cheops Corona Travels».

Бешеная прибыль. Доллары. Если бы затея доктора Эрвинга и Клаудии Эдвардс удалась.

Телексы с описанием экономического положения фирмы доктора Эдвардса и его деятельности были переданы полиции. Все было самым тщательным образом изучено. Только одного человека Фредрик Дрюм предпочел не упоминать — доктора Бенгу. Старому ученому и так пришлось несладко.

Больше не осталось bitumen.

Желтоголовые воробьи скакали по земле перед скамейкой. Вот пролетел нильский шмель. Вдалеке Фредрик разглядел золотые купола мечети Эль-Азхар. Все было в желтоватой дымке. Рубашка прилипла к телу, но он чувствовал себя прекрасно. Жизнь чудесна. Сегодня даже шум с улиц был мелодичным.

Khi'elim khu.

Именно так.

«Mohamma'dûn molâ — Mohamma'dû n molâ na — bigâ'himam tawalla-a'le bil'lahu falla» — «Мухаммед наш господин, Мухаммед наш господин, великий и могущественны, сам Аллах благословил его».

Над базаром Хан Эль-халили раздавался заунывный призыв муэдзина. Фредрик насвистывал что-то радостное и остановился на мгновение около намибийцев — пожирателей кувшинов, которые как раз раскатывали свой ковер для вечернего представления. Фредрик решительно схватил один из кувшинов, просунув в узкое горлышко руку, и поднял кувшин на уровень груди. Нубийцы во все глаза смотрели на наглого туриста, осмелившегося повторить их фокус.

Фредрик побагровел. Кувшин был тяжелым. И никоим образом не собирался раскалываться. Пристыжено поставил Фредрик кувшин на место и развел руками. Зрители засмеялись и захлопали в ладоши. Успокаивающе потрепали Фредрика по плечу. Он положил фунт в чашку для bakshis, поклонился и пошел дальше.

Таково уж настроение каирских базаров, полное веселья, шуток и радости торговли. Тут даже у нищих есть чувство собственного достоинства. Очень часто на стене рядом с ними висела табличка «Fakri fachri». «Моя бедность — моя гордость».

Уже начинало смеркаться, когда Фредрик пришел на базар. Ему надо было еще кое-что сделать.

Прежде всего он направился к рядам торговцев пряностями. Дурманящие запахи. Ароматы. Он купил массу пакетиков. После чего долго торговался о красивой красной шелковой кашмирской шали, пока наконец они с продавцом не пришли к согласию. Не забыл купить и фигурки всех размеров главных богов Египта. Исида, Сет и Анубис, Осирис, Себек и Гор.

По-прежнему насвистывая, расхаживал Дрюм по базару, разглядывая продавцов золотых украшений и пирожных, владельцев чайных и кафе, продавцов шербета, фокусников и заклинателей змей, акробатов и рассказчиков сказок, дервишей, исполнительниц танца живота и глотателей скорпионов.

Скорпион появился откуда ни возьмись, просто вдруг оказался на руке Эрвинга в усыпальнице фараона.

Он покачал головой и отбросил мысль в сторону. Думать было больше не о чем.

Внезапно он услышал хрипловатый голос и очутился в медвежьих объятиях.

— Мистер Фредрик! Ты здесь! Ты пришел к доктору Мохаммаду рассказать свою невероятную историю! Проходи же! Я все читал!

Не успел Фредрик и глазом моргнуть, как уже восседал на горе подушек в уютной и прохладной каморке египтянина со стаканом обжигающего чая в руках.

Пришлось рассказывать. Еще раз поведать о таинственном сплетении нитей, странном узоре, окрашенном противоречиями, подозрениями и случайностями, но связанном воедино нитью жестокости и цинизма.

Мохаммад шевели губами вслед за Фредриком, переживая его рассказ. Вытер слезы с глаз.

— Ты жив, мистер Фредрик! Это самое главное. И ты стал героем. Как же нам, недостойным слугам Аллаха, отблагодарить тебя? Много тяжелого пришлось тебе пережить в Каире. Но у меня есть для тебя подарок! — Он быстро принялся выбрасывать вещи из одного из своих сундуков, пока не достал изящную статуэтку почти полуметровой высоты.

— Друг, — торжественно произнес Мохаммад, подозрительно оглядываясь и поплотнее зашторивая дверь, — это настоящая статуэтка. Это kufré. Не спрашивай, как она у меня очутилась. Доктор Мохаммад мог бы получить за нее большие деньги. Но сейчас он отдает это тебе, мистер Дрюм, бесплатно. Сегодня в магазине доктора Мохаммада все принадлежит тебе. Я благодарю тебя от имени всех детей Аллаха, собранных на Хан Эль-халили.

Фредрик взял статуэтку в руки. Прекрасная работа. Зеленый гранит. Старинная. Бог-фараон восемнадцатой династии Эхнатон.

— Но… — Фредрик не находил слов. Это было настоящее произведение искусства. Запрещенное к вывозу из Египта. Он не мог принять такой подарок. — Она настоящая. Я не могу — это запрещено…

— Запрещено, запрещено, запрещено. — Мохаммад раздраженно всплеснул руками. — Что запрещено? Египет битком набит статуями, скульптурами и античными камнями всех фасонов и форм. Музеи в Каире переполнены ими. Их тысячи тысяч. Это подарок тебе от египетского государства. В этот момент я представляю весь народ.

Протестовать не было смысла. Фредрик разглядывал статуэтку. Эхнатон. Муж прекрасной Нефертити. Таинственная личность в истории Древнего Египта. Совершил религиозную и культурную революции. Его всегда изображали с широкими бедрами и выпуклым животом. Может, в действительности Эхнатон был женщиной?[60] Фредрик задумался.

Мохаммад все доставал и доставал подарки. Он был вне себя от радости. Фредрик получил несколько флаконов с духами и лосьоном после бриться. И под конец — несколько миллиграммов чудесного фиалкового порошка из пирамиды.

— Он обладает волшебной силой, — прошептал Мохаммад. — Это большая загадка. Может быть, когда-нибудь ты со своей светлой головой сможешь разгадать ее. — Он насыпал порошок в миниатюрную фарфоровую мечеть.

Все подарки были тщательно упакованы.

У Фредрика шумело в голове, когда он наконец выбрался на улицу. Множество раз должен был он пообещать «доктору» вернуться в Каир и привезти с собой семью.

В вечернем воздухе Каира слышались мелодии веков. Фредрик прислушался и уловил звуки тамбурина, которым было не меньше тысячи лет.

Он вышел с базара и направился вниз к Мидан эль-Атаба. В лицо подул мягкий ветерок с Нила. Как и советовал певец Каира, Фредрик сложил губы в поцелуй.

Под ним были облака. А под облаками — Средиземное море. Одиннадцать тысяч метров. Он летел на север.

Фредрик сидел неподвижно. Он не мог пошевелиться. Тело затекло, да и расстояние между креслами было маленьким. Но он ничего не мог поделать. Не мог пошевелить ни единым мускулом.

Только когда мимо прошла стюардесса, он махнул ей левой рукой.

— Полбутылки лучшего красного вина, какое только может предложить «British Airways», please, — тихо попросил он.

Стюардесса принесла бутылку и бокал, поставила поднос на столик. Но Фредрик побоялся дотянуться до бокала. Он не мог делать резких движений.

Но думать он мог.

Спокойные мысли. Скоро он вернется домой. Скоро будет готовить соусы и философствовать в «Кастрюльке» вместе с Тобом, своим другом и компаньоном. Телеграмма была послана, получена и прочитана.

Самым удивительным было то, что в любой момент он мог закрыть глаза и отправиться в плавание в голубой свет, в холодное спокойствие, где так хорошо думается. Не сам ли он создал этот мир? Фредрик не знал. И был раз тому, что не знал, рад, что есть еще тайны, загадки, на которые еще только предстояло найти ответы.

Миллионы мумий. Культ Аписа. Доктор Бенга несомненно что-то открыл. В его рассуждениях была железная логика. Но сделал ли он правильные выводы? По-настоящему правильные? Вполне возможно, что ответ погребен в песках. Новые саркофаги. Новый bitumen. Но тогда доктора Бенги может уже не быть на свете. А его знания забудут. Может, открытие истины Фредриком Дрюмом уже свело его в могилу?

Он смотрел на бутылку вина и стакан. Соблазн велик. Да и левая нога затекла. Но он не должен шевелиться. Он должен сидеть тихо.

В его кровь что-то ввели. В этом он не сомневался. Сейчас эта жидкость бежала по его сосудам. Может, это своего рода страховка от смерти? Фредрик не знал. И не хотел знать. Но думать об этом было приятно.

Мохаммад подарил ему фиалковый порошок. Он дома, в тайне от других, не преминет провести кое-какие эксперименты. Он представил клумбу с огромными чудесными никогда не вянущими фиалками…

— Фреди-и-и-к? — Она посмотрела на него снизу вверх из-под красной кашмирской шали. — Я спала? Ты мне не снишься? Это ведь не сон?

Фредрик улыбнулся и поцеловал ее в щеку. Теперь он мог пошевелиться. Она заснула у него на плече, тихим, спокойным сном. И он боялся разбудить ее.

— Никакой я не сон, Мариэтта, — ответил он и потянулся за стаканом.

Идея этого романа пришла мне в голову, когда я наткнулся на сообщение в старых газетах о событии, всколыхнувшем весь мир осенью 1953 года. Пятидесятитрехлетняя женщина, Пенелопа Сакстон Орли, погибла во время восхождения на пирамиду Хеопса. Ее тело было кремировано и отправлено в Англию. Но мисс Сакстон Орли была жива и здорова! И как раз собиралась ехать в Египет. Разгорелся страшный скандал, дама, конечно, никуда не поехала, а личность погибшей в Египте так и не была установлена.

Мне, к сожалению, ничего больше не удалось узнать о мисс Сакстон Орли. Но насколько я понял, правдивость всей истории подвергалась сомнению из-за причастности мисс к какой-то секте. Она была фанатичкой древнеегипетской религии.

Кроме того, в Египте действительно был заговор военных в начале восьмидесятых годов. Возглавили его офицеры, возражавшие против понижения зарплаты. Они сожгли несколько туристических отелей и взяли в плен заложников.

Все сведения, касающиеся египтологии, археологии и дискуссий ученых, истинны. Споры по поводу надписи, обнаруженной Говардом Вайсом, продолжаются и по сей день. Саркофаги быков были найдены в Саккаре и оказались пустыми. Но на дне лежало странное вещество. Его подвергли анализам и оказалось, что оно состоит из волокон разных животных.

В истории Древнего Египта по-прежнему много темных пятен и черных дыр. Вполне возможно, что сведения, которыми мы располагаем, будут через несколько лет опровергнуты.

Мне было особенно приятно прочитать в археологических журналах в декабре 1991 года, что датировку постройки Сфинкса в Гизе придется, по всей вероятности, изменить. По крайней мере на две тысячи лет назад. Другими словами, этот каменный колосс охраняет берега Нила вот уже десять тысяч лет! Создан он представителями культуры, о которой нам ничего не известно.

Может быть, не случайно римлянин Арриан, ученик стоика Эпиктета, выбил на постаменте Сфинкса следующую надпись:

Скарпхедин Ульсен печально уставился на изображение майяского бога Хецалькоатля — Пернатого Змея, — висящее на стене напротив него. Потом рассеянно постучал три раза указательным пальцем по единственному листу бумаги, лежащему на его конторке, и пробормотал:

«Это конец, Фредрик Дрюм. Все, конец».

После чего надолго воззрился в пустоту. В кабинете старшего следователя Скарпхедина Ульсена в Управлении криминальной полиции Осло не было ничего, заслуживающего созерцания, если не считать майяского бога. На книжной полке стояли двадцать четыре пустых скоросшивателя, которым надлежало лопаться от документов, отражающих непрерывный рост преступности в Норвегии. На конторке Скарпхедина Ульсена лежало одно-единственное дело — Фредрика Дрюма. Зато это было самое крупное дело, каким ему когда-либо доводилось заниматься. Дело, из-за которого грозила лопнуть его голова.

В деле была только одна бумага — письмо, лежащее посередине полированной столешницы. Ни одна пылинка не нарушала чувствительное, высокочастотное равновесие между краями белого листа, стерильной плоскостью стола, строгой логикой букв и высоким зарядом нейронов следователя. Ведя вдоль строчек, но не касаясь бумаги холодным, как ящерица, пальцем, он еще раз прочел письмо:

Подперев своим холодным указательным пальцем подбородок, Скарпхедин Ульсен уставился на одну из двух книг, которые стояли на полке, прислонясь к двадцать четвертому пустому скоросшивателю. Хотя даже стены его кабинета знали наизусть ее название, он громко произнес вслух:

— «Танцующие мастера By Ли», Гэри Зукав.

Затем его мысли вдруг приняли совсем иное направление. За матовым стеклом его двери проскользнула прямая стройная фигура старшего сержанта Лёвли, и он спросил себя — не набраться ли отваги и пригласить ее на ужин с восточными пряностями в ресторан «Пенджаби Свит Хауз»?

Почти в ту же секунду, как Скарпхедина Ульсена посетила эта идея, которую он тотчас отверг, произошло первое убийство.

Некоторое время Фредрик сидел, созерцая призрачное видение под деревьями, и поскольку его психика более не была настроена проводить различие между кажущейся реальностью и непосредственно воображаемым, видение не повлияло на его душевное равновесие. Медленно кивнув головой, он выбрался через люк наружу и опустился в заросли крапивы у стены.

Фигура продолжала совершать плавные, хотя и не слишком грациозные движения. Наконец, исполнив нечто вроде пируэта, упала и осталась лежать на земле.

Зеленоватое сияние служило Фредрику ориентиром, когда он медленно направился к фигуре. Фигура оказалась мужчиной.

Фредрик остановился метрах в двух от него. Мужчина лежал неподвижно лицом вверх. Одет он был в какое-то тряпье; разрезанные простыни и другие куски ткани, облекающие его тело, привязанный на поясе карманный фонарь освещал то красным, то зеленым светом.

— И где же остальные члены балетной труппы? — негромко справился Фредрик.

Мужчина быстро сел и уставился в темноте на Фредрика, зажав ладонью рот. Потом вдруг начал хихикать.

— Я — Боморил-Боморил-Боморил, чи-хи, спасибо за угощение, чи-хи, чи-хи, иные собирают обманиху и ручьиху, запивают жабьим соком, чи-хи. Спасибо, — произнес он тонким пронзительным голосом.

— Не за что, — Фредрик мало что извлек из услышанного сверх того, что мужчина явно считал себя королем эльфов Боморилом. — Представление окончено?

Светящаяся куча тряпья зашевелилась, как бы для того, чтобы продолжить танец, но Фредрик вовремя ухватился за конец рваной простыни.

— Постой, Боморил.

— Не трогай, не трогай, не прикасайся, я воздух, вода и огонь. Я горю, чи-хи, я прыгаю! — Мужчина вырвался и прыгнул по-лягушачьи.

Фредрик вспомнил, как Халлгрим однажды рассказывал ему про одного чудака, известного под прозвищем Луммедаленский канюк, который пугал людей по ночам, являясь им в диковинных одеяниях, и совершал самые странные поступки. Так, во время последнего нашествия пеструшек он в огромных количествах поедал эти символы норвежской природы, упорно называя себя канюком. Отсюда и такое прозвище. Этот безобидный сумасброд частенько навещал Халлгрима. В больнице, из которой его выпускали на прогулки, он слыл человеком странным, добрым и совершенно не способным причинить кому-либо вред.

Сейчас Луммадаленский канюк стоял перед Фредриком, улыбаясь мокрыми губами.

В небе на востоке появилась луна.

— Ты навещал Халлгрима сегодня? — спросил Фредрик.

Канюк хихикнул.

— Боморил танцует для Халлгрима ночью. Халлгрим видит, чи-хи. А ты кто такой… ты кто такой… ты кто такой? — пропел он.

— Я Фредрик, друг Халлгрима. Не знаешь, сегодня еще кто-нибудь навещал Халлгрима? Ты, великий король эльфов, все должен знать.

«Сумасшедшим известно больше того, что когда-либо узнает нормальный человек», — сказал себе Фредрик, не задумываясь о всем значении этой мысли.

— Три без трех камень на камень, чи-хи, чи-хи. — Король эльфов заплясал вокруг Фредрика.

— В самом деле, — пробормотал Фредрик. — А что еще, могущественный Боморил?

— Иные собирают обманиху, а я ем ягоды, чи-хи. — Он показал Фредрику язык.

— Конечно, конечно. Сейчас ведь осень.

Фредрик ухитрялся не отставать от чудака, продолжая задавать хитрые вопросы, надеясь хоть что-то узнать о том, что происходило на хуторе Халлгрима последние двенадцать часов. Тщетно. В туманных изречениях Луммедаленского канюка не просматривалось никакого смысла.

Проплясав вместе с ним почти до конца аллеи, Фредрик сдался и пошел обратно к дому. При яркой луне было отлично видно дорогу.

Шел первый час, когда он наконец сел за руль и поехал домой, в город.

Дома Фредерик откупорил бутылку марочного бордо «Шато Дюкрю Бокайу». Хорошенько насладившись запахом букета, чихнул три раза, потом сделал добрый глоток. Всю остальную часть ночи он просидел в бездумной дреме перед столом, на котором лежал окровавленный камень.