События, о которых рассказывается в научно-фантастической повести «Гриада», происходят в XXIII веке.

…2260 год. Неузнаваемо преобразилось лицо нашей планеты. Освобождённое от угнетения, забыв о страшном слове «война», человечество достигло огромных успехов в науке и технике. Вокруг Земли вращаются десятки обитаемых искусственных спутников, которые одновременно являются и научными лабораториями и межпланетными пересадочными станциями. Давно налажены регулярные межпланетные перелёты и привычной стала на Земле профессия астронавта. Наиболее отважные из них уже совершили полёты к ближайшим звёздам…

В первой главе, отрывок из которой здесь напечатан вы познакомились с двумя главными героями повести — академиком Петром Михайловичем Самойловым и астронавтом Виктором Андреевым, от лица которого ведётся рассказ. Почему так торжественно провожают их с Лунного космодрома? Почему прощаются с ними так, словно никогда больше не увидят их? Страницы, рассказывающие об этом подробно, мы пропускаем. Однако необходимо коротко пересказать главное, чтобы была понятна вся повесть.

Академик Самойлов — один из крупнейших физиков своего времени. Основываясь на великой теории относительности, которую разработал в наши дни Альберт Эйнштейн, Пётр Михайлович Самойлов создал новое учение о пространстве-времени и тяготении. Эйнштейн утверждает, что в космическом корабле при достижении им скорости, близкой к скорости света, резко замедляется течение времени и «сжимаются» расстояния. Однако невозможно достигнуть скорости света, потому что она является высшей скоростью в природе. С такой же скоростью распространяется лишь действие сил притяжения.

Проработав тридцать лет над своей теорией, академик Самойлов сделал великое открытие. Он впервые обнаружил и изучил гравитоны — невообразимо маленькие частицы тяготения, которые во столько раз меньше атомов, во сколько горошина меньше Солнца! Мало этого. Академик сумел расщепить гравитон и узнал, что при расщеплении его освобождается энергия, в миллионы раз большая, чем атомная. Оказалось, что скорость гравитонов превышает скорость свете в тысячу раз! «А ведь гравитон может двигать межзвёздный корабль, и ракета сможет не только достичь, но и превзойти световую скорость! — решил академик. — Но что тогда произойдёт? Не остановится ли время и не исчезнут ли расстояния? А как будет вести себя вещество, из которого построен корабль?»

Гравитонная ракета «Урания» построена, и вы, прочитав первую главу, уже знаете, как она покинула Главный лунной космодром. Вас, конечно, интересует, куда и зачем летят академик и Виктор? Дело в том, что, работая над своей теорией тяготения, академик Самойлов с помощью грандиозных телескопов 24-го искусственного спутника Земли многие годы изучал движение небесных тел в центре Галактики. Там он обнаружил планету, очень похожую на Землю, планету, которую освещает звезда, такая же, как наше Солнце. «Я уверен, что она населена разумными существами! — сказал академик. — А так как планеты в центре Галактики возникли гораздо раньше, чем Земля, то разумные существа этой планеты должны достичь неизмеримо более высокого развития науки и техники, чем люди, и многому могут нас научить».

Отправившись в опасное и трудное путешествие к центру Галактики ради великой цели и блага человечества, академик и Виктор идут на большие жертвы: они навсегда расстаются с Землёй. Ведь если они и вернутся через десятки тысяч лет, то, конечно, не застанут в живых никого из родных и знакомых. Виктор без надежды когда-либо увидеть оставляет на Земле и свою невесту Лиду.

А как же Самойлов и Виктор надеются прожить эти тысячи лет? Оказывается, они их проживут! Во-первых, согласно теории Эйнштейна, для них время замедляется в тысячи раз. Мало того, «Урания» оснащена чудесными анабиозными ваннами, в которых можно «спать» сотни лет, почти не старея при этом. Кто же будет управлять ракетой, когда спит экипаж? Электронные машины и роботы.

Итак, «Урания» в полёте. Отважные путешественники только что пережили опьяняющее чувство радости, когда им показалось, что они превысили скорость света. Дорого обошёлся им этот опыт! В считанные секунды «Уранию» забросило в межгалактическое пространство. Двенадцать лет возвращались астронавты к центру Галактики, с тоской думая о том, что на Земле с момента начала их путешествия прошёл уже миллион лет!…

Великий день настал… Лихорадочно посматриваю на хронометр, ввинченный в стену зала Лунного космопорта. Сейчас одиннадцать часов десять минут… Через пятьдесят минут мы покинем Луну…

Зал набит битком. Мы с академиком Самойловым, виновники торжества, восседаем за столом президиума. Под сводами торжественно звучит Гимн Освобождённого Мира. Последние рукопожатия, последние слова прощания. Затем большинство провожающих спускается в глубь подлунного города, чтобы там, па площадях, перед телевизионными экранами, наблюдать исторический старт. Это не излишняя предосторожность. Ведь ни одна живая душа не уцелеет на поверхности Луны, когда заработает наш гравитонный «прожектор»: сверхмощные излучения испепелят человека в мгновение ока…

Мы облачаемся в скафандры, чтобы преодолеть те пятьсот метров, которые отделяют здание космопорта от эстакады. Нас провожают Председатель Высшего Совета по освоению Космоса Олег Тихонов, который только что на специальной ракете прибыл с Земли, начальник Лунного космодрома Александр Попов, главный диспетчер и дежурный по старту. В последний раз всматриваюсь в лица своих братьев-землян, слышу в радиотелефонах их голоса, жму им руки. Олег Тихонов крепко обнимает меня:

— Счастливого путешествия, друзья!

Провожающие садятся в гусеничный атомоход и быстро мчатся к косм апорту. Мы у ракеты остаёмся одни… Лишь далёкие звёзды бесстрастно сияют на чёрном небосводе…

Захлопывается тяжёлый люк. Я сразу включаю астротелевизор и инверсионный проектор. На экране возникает лицо главного диспетчера:

— Старт!

Корпус астролёта содрогнулся. Заревели сверхмощные двигатели стартовых тележек. Говорящий автомат, соединённый с акцелерографом *, начал отсчитывать монотонным железным голосом:

— Двадцать метров в секунду за секунду… Тридцать метров… восемьдесят…

Рёв стартовых двигателей достиг наивысшего напряжения и резко оборвался. Мы отчетливо увидели, как разгонные тележки срывались с края выходной секции эстакады и, кувыркаясь, беспорядочно падали в глубокие ущелья и пропасти южного склона лунных Апеннин. Они сделали своё дело. Вихрем пронеслись под нами котловины лунных цирков, стремительно уменьшаясь с каждой секундой.

Снова возникло лицо диспетчера.

— Переключение! — прокричал он.

Это значит, что пора включать гравитонный «прожектор».

Самойлов, пристально следивший за стрелкой акцелерографа, взялся было за рубильник электронного привода гравитонного двигателя. Я вежливо, но твёрдо отвёл его руку.

— Минутку, — сказал я, стараясь не смотреть в колючие, недоумевающие глаза Самойлова. — Я, кажется, штурман… Астролёт поручено вести как будто мне… И кем же? Начальником экспедиции Самойловым… то есть вами. Пётр Михалыч!…

Он пробурчал что-то невнятное и смешно надулся. Я осторожно потянул рубильник на себя, и стрелка акцелерографа резко шатнулась вправо. Меня тотчас вдавило в кресло… Перехватило дыхание, мертвенный холодок разлился по лицу. Кровь отлила к затылку, губы мгновенно пересохли.

— Девяносто метров в секунду за секунду… сто двадцать метров… — бесстрастно отсчитывал автомат.

— Слишком резко набираешь ускорение! — крикнул Самойлов, страдальчески морщась: вероятно, ему приходилось тяжелее, чем мне. Всё-таки я привык к перегрузкам, а Самойлов, насколько мне было известно, участвовал всего лишь в двух-трёх экспедициях на заурановые планеты **.

— Видишь теперь, к чему приводит бахвальство? «Поручено мне, поручено мне!» — передразнил он. — Это тебе не фотонная ракета *… Ещё немного, и внезапный скачок ускорения раздавил бы тебя.

— Раздавил бы нас, — поправил я его.

— И только по твоей вине! — вскипел Самойлов.

— Увы!… — Я сокрушённо покачал головой. — Этого юридического обстоятельства никто бы не узнал.

Я ожидал нового взрыва нравоучений, но академик внезапно остыл и кротко сказал:

— Думаю, что для Лиды это было бы плохим утешением…

Я вздрогнул от неожиданности. Он не забыл о Лиде?… Почему он принимает такое участие в её судьбе?,

Но, точно предчувствуя мой вопрос, Пётр Михайлович только загадочно усмехнулся к стал настраивать инверсионный проектор, на продолговатом экране которого возник лунный шар, окутанный пыльным мерцающим облаком. Через некоторое время нас нащупал Памирский радиоцентр Земли. Молодой оператор радиоцентра восторженно передавал по мировой радиосети: «В Северном полушарии Луны происходят грандиозные явления: бушуют пыльные смерчи невиданной силы! Деформировался весь горный хребет Апеннин! Часть лунных цирков разрушена! Из подлунного города нам сообщают, что вся планета содрогается; ощущение такое, как будто вот-вот Луна расколется. Из Пулковской обсерватории только что передали: «Зарегистрировано заметное смещение Луны с орбиты. На Земле разразилась магнитная буря необычайной силы!… К счастью, жертв и разрушений не было».

— Мы не сумели точно рассчитать последствия взлёта «Урании», — тихо заметил Самойлов, прослушав передачу Па мирского радиоцентра. — Развязаны силы невероятного могущества… Старты следующих гравитонных кораблей необходимо производить подальше от системы Земля-Луна, во всяком случае, не ближе, чем со спутников Сатурна.

…Третий год мы блуждали в центральной зоне Галактики, разыскивая таинственную планетную систему. Самойлов почти не спал, осунулся и побледнел. Хмуря клочковатые жёсткие брови, он без конца вычислял всё новые и новые варианты маршрута, не давая «отдыха» электронной машине. Но все было безрезультатно: на экранах сияли, словно смеясь над нами, незнакомые звёзды, сплетаясь в дикие узоры никогда не виданных созвездий.

— Мы израсходовали восемьдесят процентов топлива, — упавшим голосом доложил я академику.

Пётр Михайлович ничего не ответил. Найдём ли мы планетную систему жёлтой звезды типа Солнца в юго-восточной части Змееносца? Или, быть может, ошибочны расчёты академика?!…

Три года мы окружены этим сверкающим калейдоскопом цветных солнц, которые густо усыпали небесную сферу. Как хочется снова увидеть ласковый земной небосвод! Именно небосвод, а не этот чёрный, точно сажа, полый шар, в центре которого мы как будто находимся.

Я откидываюсь в кресле, закрываю глаза. Даже не верится, что я на «Урании». Как свалилось на меня такое счастье? И счастье ли это?… Приходят воспоминания…

Я мчусь в вечемобиле ** по автостраде Космоцентр-Москва.

Прямая, как стрела, электромагнитная автострада, электронное управление автомобилем и полная бесшумность движения создавали идеальные условия для путешествия. Я то дремал, убаюканный своими мыслями, то разглядывал проплывающие ландшафты. Дорога пересекала гигантские индустриальные районы, раскинувшиеся на всём протяжении от Волги до Москвы. Мне почему-то вспомнились тогда описания этих мест в старинных школьных учебниках. Как далеко вперёд ушло за это время человечество! Даже не верится, что над этими промышленными районами когда-то висели дым и копоть, что люди жили среди шума и грохота. Ведь современные заводы и фабрики, построенные из пластмассы и стекла, работают совершенно бесшумно. Дым не поднимается даже над металлургическими заводами. Энергия, необходимая для плавки металлов, поступает с атомных и термоядерных электростанций.

Вечемобиль проносится мимо сверкающих корпусов Арзамасского титанового комбината, над которым высоко в небе пламенеют слова: «Труженики титановой металлургии Евразии! Выплавим в 2260 году восемьсот миллионов тонн металла!» Титан… На память пришли сухие строки из «Истории металлургии ХХI века»: «В начале XXI века титан окончательно вытеснил железо, так верно послужившее человечеству долгие тысячелетия. По сравнению с железом титан обладает исключительной стойкостью к действию кислорода и влаги воздуха, прекрасно противостоит кислотам, щелочам, солям, превосходя в этом отношении даже благородные металлы — золото, серебро, платину. Конструкции и машины из титана живут столетия, тогда как железные и стальные изделия — не более сорока лет. Титан — обычный материал промышленности, газовых турбин, космических ракет. С помощью нейтронного облучения титану придаются самые разнообразные ценные свойства».

Через шесть часов я подъезжал к столице Восточного полушария, сохранившей старое название «Москва» — название, с которым связано гак много воспоминаний у всех народов земного шара.

Слово «Москва» всегда пробуждает в моей душе щемящее чувство: мне хочется перенестись в прошлое, в героический XX век, когда решался вопрос: быть или не быть светлому будущему, прекрасному миру, в котором живу я и мои братья-современники. Как мы благодарны людям XX века, которые принесли неисчислимые жертвы, пролили реки крови, чтобы рассеять страшную чёрную тучу фашизма, нависшую над миром в те времена!

И, сколько бы раз я ни подъезжал к столице Восточного полушария, меня всегда охватывали чувства сына, встречающего ласковый взгляд любящей матери, её светлую улыбку и нежное прикосновение заботливых рук.

Могучий пульс огромного города ощущался уже за десятки километров от ею центра. Тихий гул этого биения жизни волнами вливался в моё сердце, переполненное ощущением радости бытия. Вероятно, слово «Москва» для угнетённых народов XX века звучало, как песня о золотом веке человечества, озаряющая мрачную ночь империализма и колониализма.

Центр города угадывался легко: там возвышалось гигантское здание Всемирного научно-технического совета. Верхняя часть здания на высоте двух километров заканчивалась двухсотметровыми статуями Маркса, Энгельса, Ленина и Труженика Освобождённого Мира. Ночью статуи освещались изнутри и были видны за сотни километров. Сколько раз, возвращаясь из межзвёздных экспедиций, я ещё издали приветствовал великих предвестников нового мира. Трасса орбитальной ракеты, на которой я долгое время летал, проходила севернее Москвы на высоте ста километров. И первое, что возникало на фоне погружённой в ночь Земли при приближении к космодрому, была источающая потоки света фигура Владимира Ильича Ленина, вдохновенно устремлённая в будущее. ЛЕНИН! Провозвестник и строитель нового мира, слившийся в нашем сознании с величественным образом революционного прибоя миллионных масс: так изобразил его гениальный художник в огромной картине на стене Пантеона Бессмертия. ЛЕНИН! Самый удивительный человек той переходной эпохи, отец всех тружеников Земли, каким он и был в сознании людей XX века, его современников, величайших счастливцев человеческой истории. И каждый раз сердце наполнялось гордостью: Ленин, деяния которого принадлежат всем будущим временам, — мой земляк!

…Движущиеся многоярусные тротуары бесшумно и быстро несли меня к ансамблю воздушных зданий, утопающих в море растительности — к Центральному парку отдыха. Прежде чем показаться на глаза великому учёному, перед которым в глубине души испытывал непонятную робость, я решил побродить по парку, чтобы собраться с мыслями.

…Удобно расположившись в лёгком кресле восьмого яруса движущихся тротуаров, я опять стал думать о предстоящей встрече с академиком. Дыхание жизни могучей столицы Труда и Свободы охватывало меня со всех сторон. Наш ярус начал плавно огибать фасад грандиозного здания Экономического Совета Земли. По его карнизу неоновым светом вспыхивали огромные буквы: «Юноши и девушки Земли! Ваши воля, разум и труд нужны там, где идёт великая битва народов с суровой природой! Все — на покорение льдов Арктики и Антарктиды! Превратим ледяные пустыни в цветущий сад!» Это был пламенный призыв эпохи. Как жаль, что я не мог принять участие в его осуществлении, поглощённый работой в Космосе!

Но вот, наконец, и Академия тяготения. Я перешёл с восьмого яруса на эскалатор, перевозивший пассажиров вниз, на улицы, и очутился у подножия здания. С некоторым смущением вошёл я в просторный вестибюль академии, где меня встретили золотые бюсты Ньютона и Эйнштейна, установленные по бокам широкой, как приморская терраса, мраморной лестницы главного входа. Справочный экран указал мне, где найти Самойлова. Дверь его комнаты была приоткрыта.

Передо мной был академик Самойлов. Если бы я мог тогда знать, сколько испытаний выпадет нам с ним в бесконечных скитаниях по Вселенной!…

***

Да, мы израсходовали восемьдесят процентов топлива и ещё очень далеки от цели. А большую скорость развить нельзя: не позволяют чудовищно сильные поля тяготения, окружающие нас со всех сторон. Вот и «сегодня» меня разбудил тревожный всё нарастающий вой прибора. Все экраны астротелевизора вспыхнули ослепительным иссиня-фиолетовым светом причудливых оттенков. Потом три экрана мгновенно потухли. Я со страхом, ничего не понимая, смотрел на призрачно-фиолетовое лохматое светило, неведомо откуда взявшееся.

Словно небесный великан взглянул на нас своим огромным зловещим оком. Видимый диск звезды был в десятки раз больше солнечного, наблюдаемого с Земли. В довершение всего светило увеличивалось, распухало на глазах. Во все стороны от него тянулись огромные газовые струи.

— Вспышка Сверхновой! — воскликнул Самойлов. Он был явно взволнован.

О сверхновых звёздах я знал лишь по учебникам астронавигации, где о них вскользь упоминалось, и не придал большого значения волнению академика. Временами часть поверхности звезды мутнела, заволакиваясь клубящимися газовыми вихрями, и казалось, что звезда подмигивает нам.

С трудом разбираясь в необычном узоре созвездий, я всё-таки определил, что астролёт на пути к созвездию Змееносца. Это было утешительно: мы не слишком уклонились от недавно намеченного Самойловым пути. Значит, всё в порядке?./ И я вопросительно повернулся к учёному.

— Проклятая звезда, — с досадой заговорил он. — Она закрывает нам путь к искомой жёлтой звезде. Мы должны обогнуть её, а это уменьшит нашу скорость до черепашьего шага, и мы потеряем массу времени и топлива.

— Почему надо так сильно изменить курс? — удивился я.

— Потому, что надо читать книги, — неожиданно рассердился академик. — Разве тебе неизвестно, что в результате вспышки сверхновых звёзд вокруг них образуются гигантские туманности, состоящие из раскалённой материи? И что они имеют размеры в пять-шесть световых лет?

Я смущённо молчал.

— Это ещё не всё и даже не самое главное, — продолжал он. — Раскалённые газовые массы несутся наперерез нам со скоростью шести тысяч километров в секунду.

— По сравнению с нашей — это ничтожная скорость, — осторожно вставил я.

— Неужели? — с иронией возразил академик. — А тебе известно, сколько времени они в пути?! И потом ты забываешь о поле тяготения (я невольно прислушался к зловещему гулу приборов). Если сила притяжения Сверхновой искривит прямолинейный путь нашего корабля, то гибель «Урании» неизбежна…

— Значит, нужно тормозить до нуля, чтобы свернуть в сторону?

— Нет, наоборот: надо развить самую большую скорость. А свернуть в сторону «Урания» не может: или ты опять забыл, что при скорости в 90 тысяч километров в секунду можно двигаться только по лучу света — только по линии светового луча? Как межзвёзднику это тебе должно быть хорошо известно. Нужно проскочить зону вспышки Сверхновой, прежде чем раскалённая материя перережет нам путь!…

С помощью электронного прибора я быстро высчитал: газовые вихри пройдут оставшееся до нас расстояние за два с половиной часа. Медлить было нельзя Я бросился к диску включения главного двигателя.

… Прошло полчаса. Экраны заволокло туманной дымкой, пронизанной ярко-синими и бело-голубыми газовыми вихрями. Я всё подбавлял и подбавлял мощности. Двигатель ревел, сотрясая корпус «Урании». Вытирая со лба холодный пот, я неотрывно следил за стрелкой акцелерографа. Автомат монотонно сообщал о нарастании скорости:

— Двести «жи»… пятьсот… девятьсот «жи» *.

— Представляешь, какие грандиозные процессы совершаются сейчас в недрах этой Сверхновой! — с хорошо знакомым мне воодушевлением начал вдруг Пётр Михайлович. Как видно, его ничто не смущало, даже наша возможная гибель, которую он только что предрекал. — Сверхновые звёзды — это особый тип неустойчивых, самовзрывающихся звёзд. В их недрах в результате ядерных реакций сгорает весь водород, развиваются температура, равная миллиардам градусов, и чудовищное давление в сотни миллиардов атмосфер!!! С огромной скоростью звезда сжимается, и сразу бурно освобождается энергия тяготения. Избыток световою излучения срывает со звезды её «одежды» — внешние слои, которые с огромной скоростью уносятся прочь, в мировое пространство. Остаток звезды спадает к её центру, как карточный домик. Диаметр звезды уменьшается до десяти… да-да, всего до десяти километров! Представляешь, насколько плотно утрамбовывается её материя, если напёрсток с веществом звезды весит сто миллионов тонн!…

— Не увлекайтесь, — предупредил я учёного. — Нам пора стиснуть зубы и распластаться в креслах, ибо ускорение корабля всё нарастает.

Мои слова тотчас «подтвердил» говорящий автомат.

Академик умолк, с трудом переводя дух. Вскоре нельзя было шевельнуть ни рукой, ни ногой… Десять тысяч метров в секунду за секунду — так нарастала наша скорость. Тысячекратная перегрузка веса! Это был предел защитной мощности антигравитационных костюмов. Выйди сейчас они из строя — и конец. Ведь при таком ускорении каждый из нас весил семьдесят-восемьдесят тонн! Нас мгновенно раздавила бы собственная тяжесть.

Истекал второй час. «Урания» развила за эти сто двадцать минут скорость с девяноста тысяч до ста шестидесяти тысяч километров в секунду. «Кажется, проскочили», — с облегчением сказал я себе, когда турбулентные вихри, сквозь которые призрачно проступало лохматое светило, стали медленно сползать с экрана.

Едва мы отдышались после этой бешеной гонки, как Самойлов снова заговорил о Сверхновой:

— Я изложил только одну из теорий процессов, вызывающих гигантскую космическую катастрофу — вспышку Сверхновой. Более обоснованной является теория…

— Пётр Михалыч! — взмолился я. — Пощадите… голова пухнет от этих теорий… — я же не астрофизик.

Учёный усмехнулся и снисходительно произнёс:

— Ну, хорошо… Закончим беседу о сверхновых звёздах в другой раз.

***

…Описывая сложную кривую, «Урания» с малой скоростью огибала океан бурлящей раскалённой материи, детище Сверхновой звезды. Меня мучило то обстоятельство, что, идя в обход Сверхновой, мы затратим годы и годы, так как нельзя развить скорость, большую пяти тысяч километров в секунду. Интересно, сколько же времени протекло на Земле? Универсальным часам после их странного поведения при суперсветовой скорости я не доверял.

Когда мы сели перекусить, академик сказал:

— А эта Сверхновая — очень старая знакомая учёных: первую её вспышку они наблюдали на Земле ещё в 1604 году…

— Скажите, — перебил я Самойлова, — сколько лет мы уже в пути по земному времени?…

— Не знаю, — был ответ. — И, признаться, это меня не беспокоит. Земля безусловно вертится, а человечество за истекший огромный срок наверняка достигло высочайшего уровня развития цивилизации… И мы по-прежнему молоды.

— И скитаемся по Вселенной, без родных, без близкого человека, одержимые лишь манией познания, — закончил я.

— Ах, вот ты о чём! — Пётр Михайлович загадочно посмотрел на меня. — Я очень жалею, что у меня нет на Земле близкого человека. Ведь открыт секрет анабиоза. Это очень удобно для таких межзвёздных бродяг, как ты. Отлучаясь в столь далёкую командировку, можно оставлять близкого человека в анабиозной ванне нестареющим в течение тысяч лет…

Образ Лиды вдруг ясно возник в моём сознании.

— …а вы, мой юный друг, забыли об этой великолепной возможности новой науки, — продолжал Самойлов. — Другим пришлось взять на себя трудную задачу устройства Лиды в Пантеон Бессмертия. Если ты вернёшься на Землю через миллион веков, всё равно её возраст не будет сильно отличаться от твоего… Да оставь свои медвежьи благодарности!

Но я не слушал академика и пустился, пританцовывая, по салону.

Самойлов с весёлым любопытством следил за мной.

— Дорогой мой Пётр Михайлович!… Вы вернули меня к новой жизни!…

Он поморщился:

— Избегайте говорить напыщенно. От этого предостерегал наших предков ещё Тургенев…

— Тургенев?… При чём тут Тургенев?! — закричал я. — Да вы понимаете: Лида жива!!! Жива и ждёт меня!… Это вы понимаете?!

И снова пустился в пляс.

— Странное существо — любящий человек… — задумчиво сказал академик, наблюдая за мной.

Я просидел потом несколько часов (на Земле я сказал бы: «Весь остаток дня») перед портретом Лиды. «Мы вернёмся, — думал я. — Конечно, вернёмся. И пусть на целой планете не останется больше ни одного знакомого лица, пусть нас окружает совершенно незнакомая эпоха…»

Астролёт шёл к созвездию Змееносца. Путь предстоял долгий, и мы решили погрузиться в анабиозные ванны. Прежде чем это сделать, пришлось выполнить бездну работ: в сотый раз мы кропотливо проверяли и уточняли программу для робота-пилота, с помощью электронной машины определяли новый маршрут полёта. Дважды за время нашего «сна» скорость должна была автоматически падать до сорока километров в секунду, чтобы астролёт мог безопасно описать ряд кривых па значительном удалении от Сверхновой и по прямой устремиться к ядру Галактики. Наконец мы были почти у цели: как показывали карты, от жёлтой звезды

Самойлова нас отделяли всего лишь сотни миллиардов километров.

Мне казалось, что это обычный сон. Встану сейчас, открою окно, и в комнату ворвётся прохладный утренний ветерок. Потом я вспомнил, что окна не открыть — его вовсе нет, понял, что меня разбудило реле времени, а значит, протекли годы и годы с момента погружения в анабиоз. Мне не хотелось вставать, и я потягивался, жмурился и тёр глаза, пока Самойлов не пришёл за мной. Он был весел и возбуждён.

— Мой юный друг, я пришёл к тебе с приветом, рассказать, что солнца встали!

— Какие ещё солнца? — сердито буркнул я.

— Резонный вопрос. Никогда люди, живущие на земле, не задали бы этого вопроса, так как им всегда светит только одно солнце. А нам светят — посмотри сколько!

Я быстро выскочил в рубку. Никакого солнца на экране, конечно, не было. Зато почтя рядом — рукой подать — ослепительно сиял центр Галактики. Словно частая светящаяся сеть была наброшена на небесную сферу: так густо усеивали её яркие крупные звёзды.

— Выбирайте, какую вам, — тоном официанта предложил академик.

— А где наша жёлтая?

— Прямо по курсу. И всего в полумесяце пути. Можно накрывать праздничный стол.

Наша жёлто-белая звёздочка светилась ярче остальных и уже показывала маленький диск. Очевидно, в мощный телескоп можно было разглядеть её поверхность.

…— А где-то теперь наше Солнце?…

— Даже не ищите. Где-то на заброшенной окраине Галактики. А мы уже в центре её, в столице, так сказать. Что нам за дело до каких-то окраинных обитателей…

— Просто не верится, что на вашей планете Икс нас ждут разумные существа, — вслух рассуждал я. — Интересно, намного ли они опередили нас в развитии? Легко ли даётся им познание окружающего мира? Общим ли для всех разумных существ является путь развития науки?

— Вряд ли, — сказал учёный. — Наш путь развития науки — не самый лучший. Для нас, землян, процесс познания — долгий и трудный. Такими уж создала нас природа. Но я уверен, что могут быть разумные существа, которые обладают такими тонкими чувствами и таким сильным разумом, что чудеса и законы природы постигаются ими невольно и почти сразу.

Я недоверчиво покачал головой:

— Что же, у них восемь глаз или шесть рук?

— Ну зачем… — Пётр Михайлович поморщился — А впрочем, я уверен, что у них не пять органов чувств, как у нас, а больше.

— Это уж сказки!… — запальчиво возразил я. — Ведь законы развития природы — общие для всей Вселенной.

— Их существование не противоречит законам природы, — возразил Самойлов. — Большее число органов чувств неизмеримо расширяет возможности познания мира. Кроме того, их наука может развиваться совершенно иными путями, в то же время правильно отражая единые для Вселенной законы. Вот, например, математика — основа человеческого знания. Из основных аксиом математики мы на Земле последовательно вывели все правила и теоремы арифметики, геометрии, алгебры, тригонометрии и высшего анализа. Однако это не значит, что наши методы счисления были единственно возможными и что путь, пройденный нами в науке, был единственным, открытым для разума. Может случиться, что их математика дошла до методов, которых мы себе и не представляем.

Я невольно заслушался. Пётр Михайлович увлёкся, его голос звучал почти торжественно, глаза блестели. Мы долго размышляли о затронутых вопросах. На экранах загадочно светились далёкие и близкие миры, на одном из которых, возможно, есть удивительные существа, воспринимающие недоступные нам пока свойства материи.

***

Грандиозный путь близился к концу, но только к какому? Этого мы не могли знать. Ракета приближалась к звезде-солнцу Самойлова. Чужое солнце, ослепительно яркое и горячее, светило на правом экране. Оно было удивительно похоже на наше Солнце. Казалось даже, что мы, напрасно пространствовав в Космосе бездну лет, описали замкнутую кривую и возвращаемся к родным пенатам. Слева закрыл четверть неба шар неведомой планеты, сияя холодным блеском.

— Это она! — воскликнул я. — Долгожданная планета Икс!…

Самойлов улыбался. Планета Икс оказалась там, где ей предназначалось быть по его расчётам. Это была его победа, триумф научного Предвидения великого физика!

— Мой дорогой Колумб, — вдруг толкнул меня в бок Самойлов. — Кажется, туземцы не подозревают, что их сейчас откроют. Надеюсь, не ударишь лицом в грязь… Советую в гостях быть очень осмотрительным…

Серебристый диск чужой планеты заполнил все экраны. Самойлов повернул масштабную ручку, и сквозь дымку атмосферы проступил лик планеты, её материки и океаны непривычной конфигурации. Синева океанов сгустилась, казалось, до фиолетового оттенка. Приборы показали неожиданный скачок температуры корпуса корабля: очевидно, мы коснулись атмосферы. Я плавно развернул астролёт на орбиту. Тормозные двигатели густо пели успокаивающую мелодию нормального режима замедления.

Самойлов включил автоматический газоанализатор.

— Атмосфера почти земного состава, — обрадованно сообщил он. — Только здесь больше кислорода — двадцать пять с половиной процентов. Довольно значительно содержание благородных газов. Аргона, например, около четырёх процентов, а водорода — полпроцента. В общем, жить можно…

Вскоре «Урания» превратилась в искусственный спутник планеты Икс, и мы начали её широтный облёт. Интересно, есть ли здесь «туземцы»? С такой высоты ещё ничего нельзя было рассмотреть. На экранах мелькали какие-то расплывчатые, смазанные полосы. Иногда мерещились группы зданий, которые вполне могли оказаться нагромождением мёртвых скал. Впрочем, планета под нами казалась такой приветливой и уютной, что хотелось верить в лучшее. Открытие необитаемого мира или планеты, населённой жучками и букашками, было бы сомнительной наградой за долгий и опасный путь. Здесь наверняка есть разумные существа, я был в этом уверен. Может быть, впервые за всё путешествие я почувствовал радостное волнение первооткрывателя.

Надо было проявить всё своё профессиональное мастерство, чтобы правильно выбрать место предстоящего «приземления», рассчитать посадку так, чтобы не причинить вреда здешним обитателям, если они, конечно, есть. Высаживаться на поверхность планеты мы собирались отнюдь не на «Урании»: ведь у нас была замечательная миниатюрная «АВ-2» — атомноводородная ракета весом в 200 тонн, покоившаяся пока в носовом ангаре «Урании». «АВ-2» специально предназначалась для посадки на небесные тела. Вообще говоря, мы могли бы посадить на планету и «Уранию», но поднять потом в Космос такую громадину — это не шутка! Для взлёта пришлось бы израсходовать ровно половину всего гравитонного топлива, а ещё неизвестно, удастся ли где-нибудь пополнить его запасы.

Во время нашего путешествия по планете управляемая роботами «Урания», как спутник, должна была вращаться вокруг неё.

Вдруг, почти пересекая наш путь, беззвучно пронеслось большое отсвечивающее в солнечных лучах эллипсоидальное тело. Метеорит?! Нет! Слишком правильная форма.

— Видел?! Нет, ты видел?! — возбуждённо сказал академик. — Спутник!… Искусственный спутник! Если сразу же встретился один, их должны быть здесь десятки!…

Последние сомнения исчезали. Здесь есть разумные существа! Необходимо удвоить осторожность: неизвестно ещё, как нас примут неведомые собратья по разуму, удастся ли вовремя втолковать им цель нашего путешествия…

Наконец в районе экватора я заметил обширную равнину, пригодную для посадки на планету.

— Ну, что ж… — хриплым от волнения голосом сказал я и вопросительно посмотрел на академика. — Будем собираться?…

Он кивнул головой, торопливо рассовывая по карманам микрофильмы, магнитофон, электроанализатор. Взял в руки даже портативную электронную вычислительную машину размером с саквояж.

— Пошли, — решительно сказал Самойлов и сделал несколько шагов к люку, ведущему в ангар «АВ-2».

И тут началось непонятное… Астролёт вдруг стал резко замедлять движение. Мы кубарем покатились на пульт. Зазвенело разбитое стекло прибора: я угодил в него головой. Благо, мы были в скафандрах! Вслед за тем страшный рывок сотряс весь корабль. «Урания» дважды перевернулась и неподвижно повисла в пространстве носом к планете. Меня больно защемило между стойками робота-рулевого.

— Что это?!! Что происходит с нами?!! — крикнул я, цепляясь за механические руки автомата и поручни пульта.

Петра Михайловича швырнуло в угол, к счастью, на мягкую обивку стены. Он шарил по стене руками, пытаясь встать.

Однако учёный не потерял своего неизменного спокойствия, и я услышал, как он пробормотал:

— Нас, кажется, не желают принимать. Даже в эту минуту его не оставило чувство юмора.

Всё плыло и дрожало перед глазами. Я лихорадочно всматривался в экраны обзора, надеясь открыть причину происходящего. Экраны то пылали всеми цветами радуги, то потухали, становясь чёрными зловещими овалами. Астролёт продолжал висеть в пространстве. Странно, почему он не падает на планету под действием её притяжения?

Мало того, к величайшему нашему изумлению, мы не только не падали на планету, а наоборот, стали удаляться от неё в мировое пространство. Что же делать?

Я бросился к сектору управления и включил главный двигатель. Из дюзы вырвался сверхмощный сноп энергии. Но тщетно! Двигатель пронзительно завизжал, а корабль ни на метр не продвинулся к планете. Я осторожно переводил двигатель на всё большую и большую мощность, а «Урания»… продолжала медленно ползти — «вверх». Мы походили на неумелых ныряльщиков, которых вода выталкивала обратно. Тогда двигатель был включён на полную мощность, и я чуть не потерял сознания от сильнейшей вибрации. Академик совсем ослабел: он сидел, уронив голову на грудь.

Экраны вдруг «прозрели»: слева стал вырастать колоссальный ребристый диск километров двадцати в диаметре — вероятно, искусственный спутник. Чудовищная сила неумолимо влекла нас к диску, словно смеясь над содрогавшимся от напряжения двигателем. Так продолжалось несколько часов…

Внезапно наступила тишина: умолк громоподобный гул реактора, работавшего на пределе. Я стоял, опустив руки, и с ужасам смотрел на стрелку прибора, измерявшего запасы топлива. Она показывала «ноль». Астролёт опять перевернуло, теперь уже дюзой от спутника-диска. Я не мог сообразить, диск ли наплывал на нас или мы притягивались к нему. Я вообще уже ничего не соображал… Мне показалось, что сейчас произойдёт неминуемое столкновение с диском. И вдруг астролёт отбросило назад: очевидно, реактивная тяга «Урании» долго сдерживала страшный напор извне.

Дальнейшее происходило без нашего участия. Астролёт описал замысловатую кривую вокруг диска, перевернулся ещё несколько раз, точно его перебрасывали гигантские руки, и, подчиняясь неведомой силе, снова притянулся к диску. Только сейчас я разглядел, что поверхность спутника не ребристая, а безукоризненно отшлифованная и прозрачная. Словно в гигантском аквариуме, внутри спутника вырисовывались длинные переходы, каюты, лаборатории, сложные установки, эскалаторы, движущиеся между этажами. Мне показалось даже, что я рассматриваю океанский корабль в разрезе.

— Не вздумай включать двигатель, — хрипло шепнул пришедший в себя Самойлов. — Мы находимся в сильном поле тяготения, которое создали здешние жители… Астролёт, кажется, хотят уложить в колыбель…

Я хотел сказать ему, что всё топливо «вылетело в трубу» в результате неравного поединка с чужой техникой, но Пётр Михайлович вдруг вытянул руку:

— Смотри, сейчас нас будут пеленать!…

Я увидел, как в днище диска раскрылись гигантские створки: в них свободно уместились бы два таких астролёта, как наш Словно игрушка, «Урания» была взята в створки, которые беззвучно сомкнулись над ней. Наступила непроницаемая темнота…

— Не кажется ли вам, Пётр Михайлович, что мы в плену?

— М-да, — сконфуженно согласился академик. — «Туземцы» оказались более расторопными, чем можно было ожидать. А ты заметил, какие у них технические возможности? Остановить «Уранию» в пространстве!… Ни за что не поверил бы этому раньше.

— Того ли ещё надо ожидать, — угрюмо предположил я. — Если когда-нибудь мы и выберемся на свет из этой космической ловушки, то лишь затем, чтобы попасть в здешний зоопарк. Представьте себе: клетка номер один — академик первобытной цивилизации Земли Пётр Михайлович Самойлов! Ваш покорнейший слуга удовольствуется соседней клеткой.

…— Ты слишком мрачно смотришь на вещи, — не сдавался Самойлов. — Никогда не соглашусь, чтобы столь высокая образованность — о ней свидетельствует уровень их техники — сочеталась с подобным варварством в обращении со своими собратьями.

— Можете не соглашаться. Это ничего не меняет в нашем положении, которое…

Вдруг стены астролёта стали прозрачными, и в него хлынул голубоватый свет. Я быстро выключил освещение салона. Наступил полумрак, но с каждой секундой он всё более рассеивался. Наконец стены точно растаяли, и мы увидели себя в центре огромного цирка, не менее двух километров в диаметре. До самого купола цирка амфитеатром поднимались ложи, заполненные существами, напоминавшими людей, одетых в свободные одежды нелепой для нашего глаза расцветки. Нас рассматривали с оскорбительной бесцеремонностью. Я внутренне возмутился, но тут же съёжился, встретив взгляд высокого старика с чёрно-бронзовым лицом. Его огромные фиолетово-белёсые глаза, беспощадно внимательные, спокойно разглядывали меня, словно б кашку. Громадный череп старика, совершенно лишённый волос, подавлял своими размерами. Лицо, испещрённое тончайшими морщинами, было бы вполне человеческим, если бы не клювообразный, почти птичий нос и необычные челюсти. Это было непривычно для земного человека и отталкивало. Но глаза! Они скрашивали черты его лица. Бездонные, как Космос, настоящие озёра разума, в которых светилась мудрость поколений, создавших эту высокую, даже по сравнению с нашей, цивилизацию. Я с удовлетворением отметил, что во всем остальном это были именно люди. Однако «собратья» сохраняли странное спокойствие, молчали и сидели неподвижно, точно изваяния.

— Попробуем представиться, — шепнул Пётр Михайлович.

Он с достоинством выпрямился и внятно произнёс:

— Мы — люди, жители Земли. Так мы называем свою планету, расположенную в конце третьего спирального рукава Галактики.

И он включил карту — проектор Галактики на задней стене рубки:

— Мы прилетели оттуда…

Палец учёного пустился в путь от окраины Галактики к её центру.

Существа, как говорится, и ухом не повели. Ни звука в ответ. Огромная аудитория продолжала молча разглядывать нас.

— В конце концов, — рассудил Самойлов, — никто нас не держит… Мы можем подойти к ним поближе и попробовать растолковать что-нибудь на пальцах.

Я тотчас решил сделать это и, выйдя из астролёта, направился к ближайшим ложам, но в двух-трёх шагах от астролёта пребольно стукнулся головой о невидимую степу. Чудо, да и только! Стена была абсолютно прозрачная. Теперь я понял, что все привычные предметы вокруг нас стали до нереальности прозрачными, а видимым оставался только центр рубки да салон со столом и креслами.

— Да… это тебе не клетка, — растерянно пробормотал академик. — Это нечто более интересное…

Внезапно на куполе амфитеатра возникли замысловатые значки и линии.

— Ага! — с удовлетворением заметил Пётр Михайлович. — С нами, кажется, пожелали объясниться. Нам предлагают какую-то математическую формулу или уравнение.

— Ну, не ударьте лицом в грязь, — взмолился я. — Предложите им что-нибудь посложнее, чтобы и они призадумались.

Самойлов быстро включил проектор, и, подчиняясь его команде, электронный луч написал сложнейшее уравнение.

В ответ замелькали целые вереницы новых знаков, таких же непонятных, как и предыдущие.

— Такие приёмы объяснений ни к чему не приведут, — в раздумье сказал Пётр Михайлович. — Ни мы их, ни они нас не поймут…

Стой-ка!… Напишем им лучше нашу азбуку.

И электронный луч принялся выписывать на экране алфавит геовосточного языка *. Академик отчётливым громким голосом (у него был звучный баритон) называл каждую букву.

На куполе тоже сменились значки. Они стали несколько упорядоченнее. Очевидно, это была их азбука. Ничего себе! Букв не менее сотни — в два раза больше, чем в нашей азбуке. Вот тебе и «туземцы»! Вероятно, их язык был несравненно богаче и сложнее геовосточного.

Значки «туземной» азбуки поочередно вспыхивали, выделяясь среди остальных, и громкий, звенящий голос, очевидно, механический, отчётливо произносил звуки. Похоже было, что мы сидим за школьными партами и учимся читать по складам.

Затем купол померк, стёрлись и лица сидевших в амфитеатре людей, зато явственно проступили очертания знакомой обстановки астролёта. Мы снова остались вдвоём в салоне, и родные стены сомкнулись вокруг нас.

Включили экраны. Однако нас встретила непроглядная тьма. Где же амфитеатр и существа?

Время тянулось нестерпимо долго. О нас точно забыли. Нельзя было даже определить, движется ли наша тюрьма или повисла неподвижно в пространстве.

Вдруг мы ощутили лёгкий толчок, будто «Урания» с чем-то столкнулась. Вслед за тем в экраны полился ласковый солнечный свет. Мы остолбенели: оказывается, «Урания» была уже на поверхности планеты, а спутник-диск, медленно смыкая створки «колыбели», в которой незадолго до этого покоился наш астролёт, по спирали уходил ввысь, на прежнюю орбиту движения вокруг планеты.

Астролёт находился на огромной пустынной равнине. Она была поразительно ровная и гладкая, точно зеркало. Отполированная поверхность тускло отражала лучи солнца. Ясно, что это было искусственное поле, вероятно, космодром. Но почему не видно служебных и стартовых сооружений, эстакад, мачт радиотелескопов и локаторов? И вообще, как это нас не побоялись оставить одних?

Чужое небо — нежно-фиолетовое, неправдоподобно глубокое и чистое — вызвало в моей душе целую бурю. Сами посудите: десятки лет мы ничего не видели, кроме мрачной чёрной сферы. И вдруг это ласковое, почти земное небо, удивительно напоминающее родину.

Мы открыли заслоны всех иллюминаторов и, прильнув к стёклам, жадно всматривались вдаль. Искусственная равнина уходила за горизонт, который здесь был чуть ближе, чем на Земле: вероятно, размеры планеты были несколько меньше земных. Далеко-далеко, там, где небо сходилось с «землей», неясно мерещились какие-то деревья, вернее, их причудливые кроны. Возможно., это был лес?…

— Надо начинать разведку, — скупал Петр Михайлович. — Хотя состав атмосферы благоприятен для жизни, но, кто его знает, может быть, в нём имеется какой-нибудь ядовитый для нас газ. Выпустим вначале зверюгу.

И академик отправился в анабиозное отделение, где в специальных сосудах «грезили» в анабиозе кролики, мыши и даже шимпанзе. Через полчаса он «оживил» наш зоопарк, подкормил пару мышей, соблюдая все меры биологической защиты, выпустил их на волю.

Мыши побегали-побегали, потом остановились. Их, очевидно, смущала полированная «почва». Одна из них подняла мордочку вверх и деловито понюхала воздух.

«Сейчас лапки кверху и конец…», — подумал я.

Но мышь, как ни в чём не бывало, побежала под корабль.

Потом мы выпустили кролика и, наконец, шимпанзе.

— Вот кому должны по праву принадлежать лавры первооткрывателей планеты Икс, — пошутил Петр Михайлович. — Они первыми вступили на её почву, а не мы.

Обезьяна, жадно нюхавшая воздух, вдруг опрометью бросилась к входному люку астролёта и, жалобно крича, стала царапаться, словно просила впустить обратно. В ее голосе звучал страх.

— Чего она испугалась?! — удивился академик.

Вдруг откуда-то сверху в поле нашего зрения появился летательный аппарат, представлявший собой яйцо, да, огромное яйцо с прозрачными стенками. Внутри него находилось «человек» пять существ весьма учёного вида. Они сидели в мягких, удобных креслах вокруг овального стола, на котором стояли различные приборы непонятного вида. Часть яйца была занята какой-то установкой — очевидно, это был двигатель. Аппарат неподвижно повис в полуметре от «земли». В нём открылась дверь, и существа не спеша вышли наружу.

— Вот и хозяева, — сказал Пётр Михайлович. — А мы боялись, что оставлены на произвол судьбы. Однако надо впустить бедную обезьяну, а то её вопли испугают их.

И он нажал кнопку автоматического открывания люка. Вконец перепуганная «зверюга» вихрем ворвалась в астролёт. Дрожа всем телом, она забилась в дальний угол.

Итак, всемирно-историческое событие назревало: впервые за всю историю человечества сейчас состоится встреча его посланцев с собратьями по разуму. Мы бесстрашно вышли из астролёта. Сила тяжести на поверхности этой планеты была, вероятно, слабее земной, так как передвигаться было удивительно легко. Собратья перестали рассматривать «Уранию» и повернулись к нам.

Некоторое время длилось общее молчание.

— Пётр Михайлович, а вот знакомый старикан: я запомнил его ещё на диске-спутнике.

Действительно, это был тот самый старик с фиолетово-белёсыми глазами. Он что-то сказал резким, отрывистым голосом. Эти звуки были похожими на те, которые возникают, когда перекатываются металлические шары. Тотчас один из его спутников вернулся в аппарат и вынес оттуда небольшой ящичек с экраном. Судя по всему, старик был у них за главного.

— Интересно, что они собираются делать? Как вы думаете?

— Да это же ясно, как день. Сейчас будут преподаны уроки разговорного языка.

Старик включил принесённую машинку. На зеленоватом экране возникли буквы нашего языка, которые мы сообщили им ещё на спутнике. Потом «собрат» показал жестами, универсальным языком Вселенной, что хочет услышать от нас, как складываются буквы в слова.

— Понимаю, — заметил Самойлов. — Достаточно нам назвать несколько предметов, как они по этим немногим словам составят представление о нашей грамматике. Тогда они смогут воспользоваться электронной машиной, чтобы сделать перевод с геовосточного на свой язык.

Самойлов показал на себя и произнёс: «Я человек». Это прозвучало несколько комично. Я тоже вытянул руку и сказал, указывая на астролёт: «Ракета». Затем показал на небосвод и назвал: «Небо».

Вскоре мы также вооружились электронной машиной и другими приборами. Попытки объясниться возобновились. Старик продиктовал и воспроизвёл на экране свою азбуку, которая состояла из ста двенадцати букв, напоминающих наши математические символы и геометрические обозначения. Да!… Их язык был неизмеримо сложнее нашего. Старик несколько раз назвал нам ряд предметов, но мы никак не могли уловить грамматические закономерности языка. С переводом же с геовосточного языка на свой «собратья» справились легко. Вероятно, их аппаратура, была гораздо совершеннее нашей.

— Как тебя зовут? — спросил я старика.

И тотчас на экране их прибора появились фразы местного языка. Старик понял мой вопрос и ответил:

— Элц.

Потом Элц в свою очередь задал мне какой-то вопрос. Наш прибор преподнёс такой перевод:

— Хар-тры-чис-бак…

— Дикая околёсица, — сказал Пётр Михайлович, пожав плечами. — Значит, составленная нами программа * никуда не годится? Нужно ещё долго вникать в их язык, чтобы правильно составить команду для электронной машины. Придётся объясняться односторонне.

Таким образом, мы оказались в положении спрашивающих, которые не понимают ответов на свои вопросы.

— Что ж, раз они превосходно понимают геовосточный язык, расскажем им о себе, — решил Самойлов.

И он вкратце рассказал «собратьям» о Земле, о человечестве, о цели нашего прибытия на их планету. Они внимательно слушали, но их лица ничего не выражали, они являли собой холодное, почти неживое бесстрастие мраморных статуй. Однако в глубине их глаз я уловил отблески интереса и удивления.

— Мы, земляне, ваши друзья и собратья по разуму и прилетели с единственной целью — познакомиться с вашей наукой и культурой, обменяться опытом познания природы, установить постоянную связь между нашими мирами, — сказал в заключение Пётр Михайлович. — Мы очень рады встретить здесь высокоразвитых людей.

Академик протянул Элцу руку, желая обменяться рукопожатием. Но, вместо того чтобы пожать протянутую руку, старик взял обеими руками кисть Самойлова и, поднеся ближе к своим глазам, стал внимательно рассматривать ладонь.

— У них, вероятно, не принято пожимать руку, — заметил я. — Возможно, жестом приветствия здесь служит потирание лба.

Элц прислушался к моему замечанию: ведь наш разговор был для него понятен, так как по экрану безостановочно бежали ряды слов. Поэтому после моей фразы Элц стал тереть свой лоб.

Академик рассмеялся.

— Он неправильно понял твоё замечание. Как называется ваша планета? — спросил Пётр Михайлович вслед за этим.

— Гриада… — услышали мы в ответ.

— Гриада? — переспросил я. — Красивое название. Значит, жители планеты — гриане… Что вы намерены делать с нами? Куда мы сейчас пойдём?

Элц подал знак, и двое гриан показали нам на аппарат-яйцо, видимо, приглашая куда-то лететь.

Я отрицательно покачал головой:

— Нет, не выйдет. Я никуда не пойду от астролёта. Мы уйдём, а они потом растащат «Уранию» по частям в свои музеи!…

Нам снова показали на аппарат.

— Не упрямься, Виктор, — тихо посоветовал Пётр Михайлович. — Не забывай, что они — хозяева и мы в их власти Делай, что говорят. Я думаю, что с «Уранией» ничего не случится. Закроем её шифрованной комбинацией, ведь строители предусмотрели и это.

Наспех забрав кое-какие необходимые вещи, мы в последний раз окинули взглядом порядком надоевший, но теперь такой родной салон, выключили все механизмы и приборы в рубке, сбросили скафандры и вышли наружу. Пётр Михайлович набрал шифрованную комбинацию на своём радиопередатчике и излучил её в виде радиоимпульсов Эти импульсы воздействовали на электронный автомат, закрывающий люк. Теперь он откроется только после вторичного излучения такой же комбинации, которую мы хорошо запомнили.

Едва мы вышли из астролёта, как почувствовали, что попали буквально в пекло. Нас поджаривало со всех сторон. Академик посмотрел на наручный термометр и сказал: «Ого!»

— Шестьдесят пять градусов жары! — воскликнул он. — Хуже, чем в нашей бывшей Сахаре!…

Дело в том, что первый раз мы выхолили из астролёта в скафандрах, внутри которых автоматически поддерживалась ровная, умеренная температура.

Несмотря на жару, воздух Гриады был необычайно живительным. В нём содержались большие, чем в земном воздухе, количества озона и кислорода. Грианский воздух вливался в лёгкие, словно целительный бальзам. Тем не менее, едва мы ступили несколько шагов, как стали дышать, точно рыбы, выброшенные на прибрежный песок. Нас просто оглушил этот льющийся потоками зной.

— Назад в астролёт! — прохрипел я, тяжело отдуваясь и смахивая катившийся градом пот. Академик чувствовал себя не лучше.

Гриане, заметив наше плачевное состояние, поспешили втащить нас в яйцевидный аппарат. Сразу стало легче: несмотря на открытый люк, здесь было прохладно, работала какая-то охлаждающая установка. Мы видели, что гриане чувствовали себя прекрасно и вне аппарата. Их организмы в результате длительной эволюции приспособились, вероятно, к необычно жаркому экваториальному климату Гриады.

Аппарат очень плавно приподнялся метров на десять и медленно поплыл на юго-восток. Под нами простиралась бескрайняя, словно полированная, равнина.

— Что за планета? — недоумевал Самойлов. — Неужели эта неправдоподобно гладкая равнина — естественного происхождения?

В ответ на его вопрос Элц изобразил на лице нечто вроде улыбки.

— Троза, — сказал он. Потом снова произнёс знакомое уже нам слово: — Гриада.

— Ничего не понимаю, — сказал я, посмотрев вниз, где по-прежнему тускло отблескивала полированная «земля».

— Что-то виднеется вдали, — заметил академик.

На горизонте стали вырисовываться какие-то тёмные пятна, и вдруг полированная равнина кончилась. И вот уже вместо неё мы видим слева от себя уходящую в обе стороны к горизонту выпуклую серебристо-жёлтую стену.

— Смотрите, Пётр Михайлович! Сквозь эту стену я различаю какие-то постройки, растения!

— Не может быть! — Самойлов стал пристально всматриваться, но стена быстро удалялась от нас.

— Это какое-то грандиозное сооружение километровой высоты, но что — не могу понять.

Он повернулся к Элцу и спросил, указывая на стену: «Что это такое?» Элц снова отрывисто ответил: «Троза».

— Сооружение называется Троза, — сказал мне Самойлов, пожимая плечами. — Но это ни о чём не говорит…

Между тем внизу проплывали красочные пейзажи Гриады, и мы, как зачарованные, любовались природой этой удивительной страны. Пылающее белое солнце, чуть больше земного, нестерпимо ярко горело в фиолетово-лазурной бездне небосвода, разбиваясь мириадами искр на поверхности многочисленных фиолетовых водоёмов и многоводных рек, на цоколях и шпилях причудливых строений. Грианское солнце светило не так, как земное. Оно было более радостным. Казалось, что вся природа, зажмурив гллза, блаженно улыбается, широко раскрыв объятия живительному потоку лучистой энергии. На горизонте струилась пелена нежнейшей фиолетовой дымки, пронизанной оранжевыми блёстками. И, куда ни бросишь взгляд, везде многоцветное море растительности. Но самым необычным зрелищем было, конечно, звёздное сгущение центра Галактики. Оно представлялось в виде ослепительно белого облака, немного уступавшего по яркости солнечному свету. Теперь нам стала понятна чудовищная жара, царившая здесь: центр Галактики посылал на планету дополнительный мощный поток тепла.

На обширных пространствах красновато-зелёных лугов паслись стада весьма диковинных животных, отдалённо напоминавших наших овец или коз. Их заметно удлинённые туловища, лишённые шерсти, двигались в высокой, густой траве, на очень коротеньких, толстых ножках. На сравнительно маленькой голове сидели два огромных глаза и пара невысоких тупых шишек вместо рогов.

Окружённые пышной растительностью, под солнцем искрились ребристые крыши и стены красивых зданий, разбросанных на значительном расстоянии друг от друга. Однако мы нигде не заметили обитателей Гриады, хотя аппарат снизился до 100-200 метров. На северо-западе возвышалась та самая светло-золотистая овальная стена, над которой находилась покинутая нами полированная равнина.

Часа через два после начала полёта, примерно на расстоянии восьмисот километров от равнины, кончилась растительность. Аппарат летел теперь на высоте пяти километров. На западе стала шириться и расти фиолетовая полоса, над которой стояли громады кучевых облаков.

— Море! — воскликнул я и привстал, чтобы лучше рассмотреть его.

За всё время нашего воздушного путешествия гриане не проронили ни одного слова, даже не шевельнулись. Однако за этим бесстрастием мы постоянно ощущали изучающих, пытливых наблюдателей, не спускавших с нас глаз…

Наконец Элц, видимо, решил, что достаточно ознакомил нас с Триадой, и дал знак повернуть обратно. Аппарат круто пошёл вверх В течение трёх минут мы поднялись на десятикилометровую высоту и с огромной скоростью полетели на северо-запад. Солнце клонилось к закату, но не, было того ощущения приближающегося вечера, которое испытываешь на Земле: центр Галактики, игравший здесь роль никогда не заходящего светила, лишал Гриаду прелестей наших сумерек.

— Сомневаюсь, бывает ли здесь ночь… — проворчал Пётр Михайлович и вопросительно посмотрел на Элца, словно ожидая ответа.

Вскоре под нами открылось удивительное, никогда не виданное сооружение. Я с трудом узнал равнину, на которой мы «приземлились» несколько часов назад.

— Это вовсе не равнина, а крыша какого-то невообразимого по размерам цирка! — воскликнул я.

— Крыша, которая могла бы накрыть целую область, — уточнил Самойлов.

Глазам предстало грандиознейшее сооружение, очертания которого терялись за горизонтом. Представьте себе цирк диаметром в сотню километров, «крышей» которому служила «полированная равнина». Высочайшая жёлто-белая стена, поразившая нас, оказалась лишь частью круговой стены, высотой в полтора километра.

— Это их город, — уверенно сказал Самойлов. — Даже, может быть, столица. Однако уж слишком велик…

— Видите, на крыше лежит что-то вроде огромной рыбы? — перебил я Петра Михайловича. — Это наша «Урания».

Вдруг аппарат камнем стал падать прямо на равнину. Она приближалась с невероятной быстротой. Мы невольно взялись за руки, решив, что аппарат испортился и мы все сейчас разобьёмся. В последнюю минуту на крыше неожиданно открылся широкий конусообразный туннель, в который мы и влетели. Взглянув вверх, я заметил, как горло туннеля снова закрылось. И ещё одно открытие: крыша над городом была абсолютно прозрачной. Над головой по-прежнему сиял центр Галактики, червонным золотом горели косые лу чи грианского солнца, клонившегося к закату.

— Пётр Михайлович, мы даже не подозревали, что «Урания» была посажена на крышу этого цирка-города. Но почему же мы не заметили города под нами? Крыша-то прозрачная?…

— Вероятно, тогда она не была прозрачной… для нас.

Аппарат «приземлился» (вернее, пригриадился) на четырёхугольную платформу, сделанную из какого-то блестящего материала, напоминающего пластмассу. Платформа оказалась крышей восьмигранного здания этажей в восемьдесят. Открылся люк, и мы вышли из аппарата. Мне трудно выразить словами то, что я увидел и ощутил. Во-первых, воздух: благоуханный, освежающий, напоённый неведомыми ароматами! Такой бывает только на горных вершинах. Ни следа зноя, висевшего над Гриадой.

С высоты нашей платформы мы видели всё вокруг на расстоянии двадцати-тридцати километров. Перед нами лежал гигантский город необычной архитектуры Колоссальные уступчатые громады зданий дугами охватывали центральную часть титанического цирка, своего рода «арену», шириной, должно быть, в пятьдесят километров. Повсюду на уступах зданий сверкали великолепные статуи, задумчиво смотрящие вдаль. «Арену» занимали обширные парки с водоёмами и бассейнами, каскадами искусственных водопадов, стадионами и бесчисленной сетью своеобразных эскалаторов, перевозивших десятки тысяч гриан из зданий на арену и обратно. Парки, сады, бассейны и фонтаны находились также на крышах многих уступчатых громад, возвышавшихся вокруг, ниже и выше нас.

Во всех направлениях на различных высотах по воздуху мчались тысячи и тысячи гриан, и я удивился, как это они так легко и свободно парят в пространстве, словно птицы. Некоторые штопором ввинчивались в высоту и, подлетев к прозрачной крыше города, подолгу рассматривали снизу «Уранию». По всему «горизонту», образованному уступчатыми громадами зданий, шла стена «цирка». Она также была совершенно прозрачна, и казалось, что нет никакого «цирка», никаких стен, а просто стоит на планете город, накрытый сверху фиолетовым небосводом, окружённый со всех сторон парками, лесами и реками. Прозрачными были и стены большинства зданий. И везде множество «людей» в одеяниях нелепой для наших глаз расцветки. Пётр Михайлович толкнул меня в бок:

— Нас зовут. Смотри, сколько их собралось.

Вероятно, весть о нашем прибытии на Гриаду мгновенно облетела Трозу, так как над платформой висели тучи гриан, без всякого усилия держась в воздухе на одном месте. Равномерный гул, точно далёкий шум моря, раздавался со всех сторон: гриане обменивались замечаниями. Целые толпы усеяли близлежащие крыши и уступы. То и дело к нам подлетали гриане и бесцеремонно разглядывали, выпучив огромные глаза.

Установленная грианами новая электронная аппаратура, предназначенная для предстоящих переговоров с нами, была гораздо сложнее, чем та, которой они пользовались раньше около астролёта. Снова были предприняты попытки объясниться. Битый час мы с академиком называли различные предметы и движения гриан, а группа операторов усиленно подбирала программу перевода с грианского на геовосточный язык. Наконец, не веря своим глазам, я увидел, как на экране, перед которым говорил грианин, стали появляться фразы прямо на нашем языке. Гриане в течение часа настолько уловили сущность нашего языка, что и мы стали понимать их, не полностью, правда, но в объёме, достаточном для общения.

Элц обратился к нам с речью:

— Люди Земли! Ваш карантин окончен. Вас облучали особыми лучами. Они уничтожили бактерии и вирусы, которые представляют страшную опасность для нашего мира. Теперь мы готовы познакомить вас с великой культурой Гриады. Она развивается уже свыше миллиона лет!

Самойлов, внимательно следивший за световыми фразами на экране, в этот момент улыбнулся и сказал мне:

— Чудеса, Виктор. Их цивилизация насчитывает миллион лет, но в тот момент, когда мы улетали с Земли, предки этих существ ходили ещё нагишом. Пока мы добирались сюда, в нашем корабле истекло в общей сложности полтора десятилетия, на Гриаде же, как и на Земле, — в тысячи раз больше.

Мы проспали в анабиозе и нашу, и их цивилизацию и безнадёжно отстали как от своих, так и от чужих. Это очень грустно…

Убедившись, что мы понимаем их язык, гриане, окружавшие Элца, буквально засыпали нас вопросами. Но из этого ничего не вышло, ибо на экране «переводчика» появилось так много фраз, что получилась настоящая тарабарщина. Пётр Михайлович стал жестикулировать, давая понять, что мы ничего не понимаем Элц знаком приказал всем умолкнуть. Я заметил, что гриане беспрекословно слушаются его.

Сопровождаемые толпами зевак, мы стали спускаться по бесконечным эскалаторам внутрь восьмигранного здания, оказавшегося, как я узнал впоследствии, грианской академией наук, или высшим органом власти. По-гриански этот дом назывался несколько странно: «Круги Многообразия».

Через два часа мы уже спали в отведённой нам комнате, утомлённые необычными впечатлениями.

…На другой «день» спозаранку нас атаковали учёные. Я беру слово «день» в кавычки, поскольку здесь это было чисто условное понятие. День на Гриаде царил всегда. Если грианское солнце регулярно восходило и заходило, то второе светило — центр Галактики — вечно сияло на одном и том же месте небосвода. Темноту, же в своих жилищах и городе гриане, вероятно, создавали искусственно: когда мы вчера ложились спать, один из них нажал диск около двери, и прозрачные стены нашей комнаты сразу стали чёрными, как сажа. Наступила глубокая темнота, располагавшая ко сну.

Едва мы позавтракали, как десятки гриан бесцеремонно вошли в нашу комнату и с помощью «переводчика» предложили идти на «занятия».

— Какие занятия? — спросил я. Это слово сразу нагнало на меня скуку.

— По грамматике и лексике языка, — ответил сухопарый высоченный грианин с густой огненно-рыжей шевелюрой и громадными миндалинами иссиня-чёрных глаз. Через всё лицо у него проходил странный раздвоённый шрам.,

— Эти занятия нам крайне необходимы, — сказал Пётр Михайлович, заметив гримасу недовольства на моём лице. — Чем скорее мы научимся хорошо объясняться с помощью электронных машин, тем быстрее узнаем о вещах, которые нам, возможно, и не снились.

Пришлось несколько недель париться над составлением простейших программ перевода с грианского на геовосточпый язык. Если Самойлову это давалось сравнительно легко, то для меня было мучительно. Обучал нас сморщенный старый грианин (я убеждён, что ему было минимум двести или триста лет).

Однажды нас привели в центральный зал Кругов Многообразия, где сидело не менее тысячи гриан в странных треугольных ермолках из голубой пластмассы. Мы снова разместились перед экранами больших разговорных машин ещё более сложного устройства. Потянулись долгие часы расспросов о Земле, о её общественном строе, о развитии науки и техники. Больше отвечал Пётр Михайлович. Он сразу нашёл общий язык с учёными и, сев на любимого конька, пустился в рассуждения о свойствах пространства-времени, так любезного сердцу физика-теоретика. Академик увлёкся, стал вскакивать со стула, возбуждённо жестикулируя и поминутно поправляя очки. Я предпочитал молчать, с интересом разглядывая обитателей этого мира, их строгие, бесстрастные физиономии, спокойные позы, прислушиваясь к коротким отрывистым фразам, отдававшим металлическим звоном…

— Как вам удалось остановить наш астролёт в пространстве и отбуксировать его на спутник? — спросил академик у Элца, который в продолжение всей беседы молча сверлил нас глазами.

Услышав вопрос, этот неприветливый старик долго размышлял, взвешивая что-то в уме. Потом заговорил отрывистыми фразами, падающими, как удар молота:

— Огромная концентрация тяжёлой энергии… перестройка структуры пространства в локализованном объёме… возникновение силового облака… Изменяя частоту и мощность распада мезовещества *, мы передвинули ваш корабль на спутник.

Я почти ничего не понял и стал теребить за рукав отмахивающегося академика, требуя разъяснений.

— После… — с досадой ответил Самойлов, напряжённо читая световые строчки, непрерывно бежавшие на экране.

— Мы можем посещать свой астролёт? — вмешался в разговор я, так как с тревогой обнаружил, что «Урании» на крыше Трозы не видно.

Элц мельком посмотрел на меня:

— Аппарат находится в музее Кругов Многообразия.

— В музее?! — разом воскликнули мы.

— Вы не имеете права распоряжаться чужим кораблём! — в бешенстве закричал я.

Элц далее не пошевельнулся, только его глаза вдруг засветились холодно-холодно. Я бесстрашно глянул в глубину его белёсых зрачков, и мне стало не по себе.

Стремясь сгладить впечатление от моего резкого тона, Пётр Михайлович перевёл разговор па другую тему:

— Можно каким-либо образом сообщить о нашем пребывании на Гриаде человечеству Земли?

— Передать сообщение?. — повторил Элц, всё ещё разглядывая меня. — Конечно, можно… Но только… Какой в этом смысл?

Я почувствовал, что Пётр Михайлович внутренне напрягся:

— Вы не хотите передать сообщение?…

— Не в том дело, — безжизненно улыбнулся грианин. — Всепланетный Излучатель Электромагнитной энергии отправит сигнал в любое время, но до Земли так далеко, что сообщение получат только через тридцать тысяч ваших лет. Есть ли смысл посылать?…

— Вот как… — Пётр Михайлович разочарованно потёр переносицу. — А я предполагал, что вашей науке удалось преодолеть «световой предел» и овладеть скоростями передачи сообщений большими, чем скорость света.

— Что ты называешь скоростью света?

Самойлов долго и сложно объяснял грианину наше понятие о скорости света.

Элц снова усмехнулся:

— Неправильно выражаешь смысл этого свойства материи.

— То есть как это неправильно? — сказал академик тоном оскорблённого самолюбия.

— Ваша скорость света — лишь среднее значение другой величины, которая называется скоростью передачи взаимодействия во всеобщем мезополе. Эта последняя скорость колеблется в некоторых пределах; одним из таких Пределов является скорость распространения тяжёлой энергии.

Я опять ничего не понял, а Пётр Михайлович радостно воскликнул, обращаясь ко мне:

— Нет, ты слышишь! Их представление почти совпадает с теорией тяготения, разработанной нами в академии!…

— Так вы не умеете передавать сообщения со скоростью, большей скорости света? — ещё раз переспросил Самойлов.

— Нет, ещё не умеем Хотя… есть возможность научиться такой передаче с помощью…

Элц внезапно умолк, словно спохватился, что сказал лишнее. В воздухе повисла тайна, которую on не хотел открыть нам… Правда, в тот момент я не обратил особого внимания на это обстоятельство, но оно чётко всплыло в памяти впоследствии, когда мы встретились с метагалактианами. Но о них я расскажу после.

Пролетев над восточной окраиной Трозы, аппарат опустился на площадку перед величественным уступчатым зданием, которое окружали километровые мачты параболоидных антенн. Пошёл третий месяц (по привычке считаю на земной лад) с тех пор, как мы в Трозе. Всё это время пришлось провести в обществе назойливых грианских учёных, упражняться в программировании, отвечать на многочисленные вопросы. Страшно надоело. Но Самойлову хоть бы что: он готов целыми сутками пережёвывать с грианскими онфосами (так здесь называют физиков) свою теорию пространства-времени-тяготения. Эта теория преследует меня даже во сне.

Ни о чём не спрашивая, послушно следуем за своими «опекунами» и вскоре попадаем в сферический зал, где во всю стену высятся телевизионные аппараты. В полумраке замечаю приближающегося Югда. Это один из помощников Элца, двухметровый детина. Он мне не нравится. Его неприятные глаза и чёрно-бронзовая физиономия производят отталкивающее впечатление. Убеждён, что ему незнакомы чувства, хотя бы отдалённо похожие на человеческие. Этот грианин — олицетворение голого разума. Странно видеть холодное, безжизненное лицо Югда, пытающееся изобразить приветливость. Оно скорее напоминает маску, а улыбка — гримасу. Я давно понял, что грианам незнакомы улыбки и смех. Просто они пытаются подражать нам.

— Здесь Главный телецентр планеты, — поясняет Югд. — Сейчас вас будет изучать население Гриады.

Слово «изучать» неприятно режет слух. Перехватываю насмешливый взгляд академика и зло шучу:

— Подопытный кролик номер два — бывший землянин Виктор Андреев. Специально проделал путь в тридцать тысяч световых лет, чтобы позировать здесь на задних лапках…

— Повернитесь! — командует в этот момент Югд, делая оператору знак переключить аппарат.

Я упрямо стою на месте, не желая быть для них заводной куклой. Академик выпячивает нижнюю губу, собираясь, вероятно, уговаривать меня. Но Югд так «ласково» смотрит, что по коже пробегают мурашки Послушно поворачиваюсь, сажусь, встаю, поднимаю и опускаю руки, подтрунивая над собой и академиком.

— Представляю наши глупо улыбающиеся физиономии на экранах бесчисленных телевизоров планеты, — говорю я Самойлову.

— На Земле мы точно так же изучали бы обитателей другого мира. И ты первый стремился бы рассмотреть их получше.

Пётр Михайлович прав, и я молчу.

После «изучения» нам любезно предлагают один из телевизоров для обзора планеты. Шаг за шагом знакомимся с необычайным миром Гриады. Особенно запомнилось мне северное побережье Фиолетового океана. На экране нескончаемой чередой плывут огромные города под такими же, как над Трозой, прозрачными крышами, научные центры, роскошные виллы, стадионы и парки. Желтовато-белые здания всё той же странной уступчатой архитектуры утопают в буйной тропической растительности. По-видимому, побережье служит местом отдыха. Гриане прогуливаются по роскошным аллеям, загорают на открытых террасах, спускающихся прямо к морю. Они, очевидно, хотят, чтобы их и без того чёрно-бронзовая кожа стала под палящими лучами солнца и центра Галактики ещё темнее. Время от времени гриане уходят под навесы. Иногда мы слышим звуки какой-то странной, но довольно ритмичной музыки. Она непривычна для нашего слуха нагромождением высоких нот и вызывает утомление.

Передвигаю диски настройки аппарата, и побережье исчезает. Теперь кругом расстилается безбрежная водная гладь Продолжаю вращать диски. На экране внезапно вырисовывается неведомый материк или огромный остров. Югд, тихо переговаривавшийся в это время с оператором, с быстротой молнии бросается к пульту и рывком выключает аппарат. Я успеваю заметить лишь высокие пальмовидные деревья, цепь красноватых гор за ними и какую-то необычную серебристо-голубую гору огромной высоты в форме шара.

Резко оборачиваюсь, чтобы узнать, почему он выключил аппарат. Всегда уравновешенный Югд взволнован и смотрит на меня враждебным взглядом.

— Нельзя… — произносит он. Металл так и звенит в его голосе.

— Почему?! — изумлённо спрашиваю я.

Грианин молчит, он явно не хочет отвечать. Очевидно, мы краем глаза заглянули в какую-то тайну. Медленно протягиваю руку снова к диску включения и жду, что будет делать Югд. Самойлов предостерегающе берёт меня за локоть.

— Оставь, — мягко говорит он, косясь на Югда. — Вероятно, у него есть причины так поступать.

— Нет, вы видели, Пётр Михайлович! Колоссальная гора правильной геометрической формы! А какой чистый серебристо-голубой цвет!. Что бы это могло быть?…

— Я думаю, мы это вскоре узнаем, — отвечает академик, понизив голос. Югд подозрительно вслушивается в наш разговор, но, ничего не поняв (мы говорим на русском диалекте геовосточного языка), выходит в соседний зал, бросив оператору какое-то приказание. Оператор отключает телеаппарат.

Присматриваемся к оператору. На первый взгляд он ничем не отличается от тех гриан, которых мы встречали до этого, но при более внимательном наблюдении я замечаю, что, в отличие от Элца и Югда, которые держат себя высокомерно и уверенно, в поведении оператора чувствуется какая-то подавленность, а в глазах не горит тот огонь знания, который так красит уродливые лица гриан. Внимательно смотрю оператору прямо в глаза. Он быстро опускает их. Глаза у него, как у ребёнка: чистые и ясные. Впечатление такое, что по развитию он недалеко ушёл от новорождённого младенца. Оператор отворачивается к пульту и продолжает работать с поразительной быстротой, словно автомат, безошибочно ориентируясь в путанице приборов и деталей сложной радиосхемы. Его движения кажутся заученными, неосмысленными. Вероятно, это результат многолетней, однообразно повторяющейся практики.

— Друг, — говорю я, — нельзя ли снова включить телеприёмник?

Оператор пугливо осматривается по сторонам и отрицательно качает головой. Мы уже довольно свободно объясняемся с грианами с помощью маленьких аппаратов, сразу преобразующих слова геовосточного языка в грианские фразы. Я продолжаю допытываться:

— Почему нельзя?

Оператор смотрит на дверь зала, куда только что вышел Югд, и тихо роняет непонятные слова:

— Я не знаю почему… Мы, как в темноте. Нельзя нарушать великий распорядок жизни… иначе — ледяные пустыни Желсы…

— Что за великий распорядок жизни? — удивлённо спрашивает академик. — Какие ледяные пустыни?

Оператор молчит.

— А какой у вас общественный строй? — продолжает допытываться Пётр Михайлович.

— Я не знаю, что такое общественный строй, — бесстрастно отвечает оператор.

— Кто у вас управляет? — поясняю я вопрос академика. — Кому принадлежит власть?…

В это время в зал быстро входят Элц, Югд и несколько гриан. Они, вероятно, слышали последнюю фразу. Элц подозрительно смотрит то на меня, то на оператора. Последний дрожит от страха: я вижу, как побелело его лицо

— О чём он тебя спрашивал?

Югд берёт оператора за руку и пристально всматривается в его младенчески-невинные глаза.

Оператор ещё сильнее бледнеет и бессмысленно бормочет, тряся головой.

— О чём же?!

— Я не понял… не знаю… Какой-то общественный строй…

— Да-да, — вмешался я. — Я хотел спросить, какой общественный строй на Гриаде.

Элц подаёт знак, и Югд оставляет в покое несчастного оператора.

Гриане холодно рассматривают меня с ног до головы, словно видят в первый раз. Элц что-то говорит своим спутникам. Они забирают оператора и быстро уходят Остаёмся вчетвером: мы с Самойловым, Элц и Югд.

— Общественный строй? — медленно переспрашивает старик, думая о своём. — Кто у власти?…

Он кивает Югду, и тот включает экран, на котором возникает огромный сводчатый зал с роскошными ложами. В зале не менее трёх сотен таких же облезлых стариков, как Элц.

— Вот кто! — Элц выбрасывает указательный палец в сторону экрана.

— Избранники народа? — пытается уточнить Самойлов.

— Это Познаватели, потомки Хранителей Знаний, — отвечает Элц, и в глубине ею зрачков вдруг загорается злорадство.

— Объясните, пожалуйста, кого вы имеете в виду, — деликатно просит Пётр Михайлович. — Насколько мне известно, люди науки, как правило, далеки от административного честолюбия. У нас на Земле управление поручено специальным людям — избранникам трудового человечества. У вас же, по-видимому, техническая автократия?

Теперь недоумевает Элц.

— Гриада выполняет распоряжения Познавателей, — говорит он через некоторое время — Понятие «общественный строй» сохранилось лишь в нижних слоях информария *.

Я что-то ничего не понимаю.

— Это же просто… — академик напряжённо размышляет над словами Элца. — В ответе грианина заложен большой смысл… Скажите, нельзя ли побывать в вашем информарии? — обращается он к Элцу.

Грианин колеблется, но потом соглашается допустить нас в информарии.

— Только после того, как вас проверят в Секторе Биопсихологии, — добавляет он, обмениваясь с Югдом многозначительными взглядами.

Чувствую какой-то подвох, но Пётр Михайлович ничего не подозревает. Он уже загорелся желанием побывать в информарии.

— А эти гриане тоже потомки Хранителей Знаний? — спрашиваю я, указывая на молчаливых операторов, работающих в верхних ярусах Телецентра.

— А эти — поддерживает мой вопрос Самойлов, кивая головой на прозрачный просвет стены, где на дальнем конце «арены» видны фигурки гриан, монтирующих какое-то причудливое сооружение, напоминающее гигантского паука.

Элц враждебно меряет нас взглядом и ничего не отвечает.

…Ясно ощущаю, как незримо рассеивается мираж золотого века на Гриаде, который мы создали сами.

***

Опьянённый свежим воздухом, ароматом диковинных цветов и деревьев, я спал так крепко, что никак не мог пробудиться, хотя сквозь сон слышал, как Самойлов тормошит меня.

Невероятным усилием воли открываю слипающиеся веки к слышу негодующий голос академика:

— Проснись, наконец!

Я окончательно просыпаюсь. Три часа назад мы прибыли сюда, в этот громадный сад, окружающий Энергетический Центр Гриады. Ехали мы подземным туннелем, по которому стремительно мчатся длинные рыбообразные аппараты. Они не имеют колёс, а скользят по своеобразным желобам. Энергетический Центр — это целый комплекс сооружений. Размеры Центра поистине грандиозные: его диаметр превышает десяток километров, высота — более пятисот метров. Из середины овального здания, пронзая прозрачную крышу, взмывает в небо цилиндрическая колонна-волновод около километра в поперечнике.

Пётр Михайлович с трудом добился у Элца разрешения в ближайшее время передать сообщение землянам о результатах нашего полёта и прибытии на Гриаду.

Нас неотступно сопровождает Югд. Внешне мы пользуемся полной свободой. Однако после памятного разговора с Элцом в Телецентре Югд, кажется, выполняет при нас обязанности не то гида, не то соглядатая. Смертельно надоела его отталкивающая физиономия. Вот и сейчас долговязый грианин сидит поодаль, делая вид, что изучает листву деревьев.

— Где-то сейчас наша «Урания»? — говорю я. — Разобрали, вероятно, на составные части… Хотя всё равно в ней кончился запас гравитонов. Не нравится мне что-то здесь… Была бы возможность — сейчас же вернулся бы на матушку-Землю. Всё-таки, как вы ни говорите, а Земля — лучший из миров.

Пётр Михайлович не слушает меня, а о чем-то напряжённо думает. Взгляд академика устремлён на волновод.

— Двадцать километров, если не больше, — прикидывает он высоту волновода. — Какой же гигантский луч энергии может выбросить в Космос этот канал! Вероятно, его мощность выражается астрономической цифрой…

— Триста семьдесят два биллиона киловатт, — раздаётся вдруг голос Югда.

Мы оба вздрагиваем от неожиданности. Оказывается, у грианина феноменальный слух и он всё слышал.

Лениво созерцаю лёгкие, пушистые облака, послушно огибающие волновод: их отталкивает силовое поле огромной напряжённости.

Вдруг над кронами деревьев появляется грианин. Сначала он круто поднимается в высоту, а затем спускается вниз по наклонной и повисает в пространстве почти над нашими головами.

— Здорово придумано! — говорю я в восхищении. — До сих пор не пойму, где же летательный аппарат?… Хотя на груди виднеется что-то похожее на тарелку или диск. Интересно, как работает их аппарат?

— Ничего сверхъестественного, — отвечает Пётр Михайлович. — Или ты забыл о земном электрогравиплане?

Югд подает «птице» какой-то непонятный знак, и она летит прочь. Однако я успеваю отметить огромные лиловые глаза существа и сравнительно приятное лицо. Вероятно, это грианская женщина. Покружившись ещё немного над садом, она опускается недалеко от нас в густую чащу пальм.

— Пора идти, — напоминает Югд, взглянув на волновод, вокруг которого вспыхнуло оранжево-зелёное сияние. — Скоро начнётся передача сообщений.

Неожиданно из-за поворота аллеи выходит высокая изящная девушка. Она быстро идёт к нам упругим, свободным шагом. Жёсткое лицо Югда светлеет. Вероятно, их связывают какие-то родственные узы.

— Виара, — бесстрастно произносит грианка, подойдя вплотную.

Её голос чист и звонок. Неповторимое своеобразие лица грианки оставляет странное, раздвоенное впечатление. Оранжевые с ярко-золотым отливом волосы неплохо гармонируют с лиловыми глазами. Широкие дуги черно-синих бровей подчёркивают необычайную чистоту высокого лба и румянец щёк, проступающий сквозь светлую бронзу кожи. Клювообразный нос, так резко выраженный у Югда и других гриан, у неё почти красив. Тихо переговариваясь с Югдом, она пошла впереди нас. Необычайно лёгкая, почти воздушная ткань одежды нелепой сине-зелёной расцветки при малейшем движении чётко обрисовывала красивые сильные линии тела.

У главной арки Центра мы увидели загадочную скульптуру. Величественное существо трехметрового роста, совершенно непохожее на грианина. Вытянутая рука держит странный предмет — какую-то причудливую модель вроде седла. Вдохновенное лицо статуи с незабываемыми, почти человеческими чертами, вычеканенное резцом неведомого гениального мастера, озарено доброй, мудрой улыбкой.

— Странное существо… Тип лица абсолютно чужд грианскому, — заметил Самойлов.

Вот и вестибюль. Наши шаги гулко отдаются под высокими сводами. Стены вестибюля покрыты изумительной по выразительности живописью, рассказывающей о завоевании грианами Космоса. Мы видим устремлённые к звёздам причудливые корабли, астронавтов, высаживающихся на планеты. Среди уродливых деревьев выглядывают чудовищные морды невиданных зверей. Вероятно, гриане знали какие-то новые методы изображения на плоскости: предметы на картинах имели глубину, а люди и животные казались настолько живыми, что я невольно протянул руку, пытаясь проверить своё впечатление, и… наткнулся на холодный камень стен.

Проходим длинными залами, наполненными тихой музыкой: это звучат мелодии тысяч приборов и аппаратов, абсолютно мне непонятных. Даже Пётр Михайлович, по-видимому, затрудняется хотя бы приблизительно угадать их назначение.

— Трудно понять мысль, ушедшую от нас вперёд на сотни тысяч лет, — задумчиво говорит он, словно извиняясь. — Мы сейчас, как неандертальцы, попавшие в двадцать третий век Земли.

Наконец мы в полукруглом зале с небольшим пультом посередине. Здесь нас ожидают учёные-гриане во главе с Элцом.

— Сейчас включают Космос. Попытайтесь передать своё сообщение… — отрывисто бросает он фразу куда-то поверх наших голов.

Поверхность свода озаряется бледным оранжево-зелёным сиянием. Ярко вспыхивает кольцо в центре пульта. Где-то над нами (то ли под нами?) разливается низкое рокочущее гудение.

— Говорите вот сюда, в это кольцо пульта.

Пётр Михайлович осторожно приближается к большому кольцу из матового металла, по которому струятся те же, что и на своде, оранжевые блики.

— Земля! Земля!. — От волнения голос академика дрожит. — Ты слышишь пас? В две тысячи сто пятьдесят девятом году мы — пилот Андреев и физик Самойлов — стартовали с Главного Лунного Космодрома к центру Галактики. Если верить приборам, нам удалось превысить скорость света и достичь такой скорости, которая равняется верхнему пределу скоростей электромагнитного Поля в пустоте. Вследствие необъяснимых пока возмущений была потеряна ориентировка. Корабль вышел из-под контроля автоматов. «Урания» прошла шаровые скопления и поднялась на миллион световых лет выше плоскости звёздного колеса Галактики… Мы очутились в межгалактическом пространстве.

Элц внимательно вслушивался в слова передачи, сверяясь с экраном разговорного аппарата.

— …Когда удалось снизить скорость до трети скорости света, мы снова вычислили маршрут полёта к центру Галактики. После этого «Урания» повернула обратно, развила скорость, меньшую световой всего на одну сотую километра в секунду, и через шесть лет полёта (в собственной системе отсчёта) достигла центрального сгущения нашей звёздной системы. Планета Икс найдена!…

Голос академика при этих словах торжествует:

— Мы открыли здесь общество разумных существ, создавших своеобразную цивилизацию, более высокую по технике, чем земная, в двадцать третьем веке. Стараемся познать важнейшие достижения гриан. Сообщаю галактические координаты планеты: плюс ноль целых две десятых градуса северной галактической широты, минус четыре…

Тут Элц мгновенно выбрасывает руку к пульту и рывком выключает подачу энергии. Оранжево-зелёные волны гаснут.

Самойлов вопросительно смотрит на Элца, и его глаза сталкиваются с холодно-враждебным взглядом. Воцаряется напряжённое молчание.

— Я прошу дать мне возможность закончить передачу, — требует Пётр Михайлович.

— Передача окончена! — звенит металлический голос переводной машины.

Я невольно делаю шаг к Элцу, но останавливаюсь, заметив молящий и вместе с тем предостерегающий жест Виары.

Элц, не сказав ни слова, идёт к выходу. У самой двери он отдаёт короткое приказание. Югд, Виара и все остальные вздрагивают и быстро выходят вслед за ним. Мы остаёмся одни.

Операторы невозмутимо работают у пульта и индикаторных щитов, словно происходящее их не касается.

Проходит несколько томительных минут.

— Почему они не дали мне закончить передачу сообщения? Не вижу никаких оснований… — Самойлов в недоумении пожимает плечами.

— Да всё ясно, как день, — говорю я. — Что же тут непонятного?… Элц прервал передачу в тот самый момент, когда вы передавали координаты Гриады. Они не хотят, чтобы земляне когда-либо вновь нашли их мир. Недаром Элц так подробно расспрашивал вас об общественном строе землян и о принципах жизни в самоуправляющейся ассоциации свободных трудящихся.

— Но у них, кажется, тоже не эксплуататорское общество, — возражает Пётр Михайлович.

— Это только так кажется. Мы ещё многого не знаем.

Резко щёлкает входная дверь. Это возвратились Югд и двое гриан. Мне показалось, что в глазах Югда промелькнуло нескрываемое злорадство.

— Подождите в саду, — говорит он, — пока будет объявлено решение Кругов Многообразия.

— Итак, только через тридцать тысяч лет наше сообщение придёт на Землю, — грустно произнёс академик, когда мы снова вышли в сад. — А есть ли какая-нибудь надежда дождаться ответа? Абсолютно никакой. Разве только лечь в анабиоз на шестьдесят тысяч лет? У гриан, видимо, есть анабиозные устройства, подобные нашим, а скорее всего, более совершенные.

— Так они и положат пас в анабиоз! — с раздражением сказал я. — Чем ждать ответа, лучше попробовать вырваться в Космос и вернуться на Землю.

— На чём? — иронически усмехается Самойлов.

— Надо захватить грианский астролёт, — упрямо настаиваю я.

— А умеешь ли гы управлять кораблём, построенным, может быть, на совершенно иных принципах?…

Торопливые шаги, раздавшиеся позади, привлекли наше внимание. Нас догоняла слегка запыхавшаяся Виара. Она встревожена. Оказывается, у их женщин эмоции проявляются более живо, чем у мужчин.

Вопросительно смотрю на грианку. В руках она держит небольшие блестящие диски. Я тут же вспомнил: точно такой же диск был у неё на груди во время полёта над садом.

— Земляне должны знать… — торопливо заговорил её переводной аппарат. — Вначале опыты по обучению… Потом операция в Секторе Биопсихологии — это очень страшно! Я принесла вам диски…

Она быстро прикрепляет антигравитационные аппараты на грудь каждого из нас и показывает, как их включать.

Я нажимаю кнопку — и… взлетаю метров на тридцать вверх. Затем переворачиваюсь и повисаю в нелепой позе, широко раскинув руки.

Пётр Михайлович неудержимо хохочет. Виара испуганно переводит взгляд с него на меня.

— Поздравляю с удачным дебютом! — кричит он снизу. — Ты забыл включить регулятор равновесия! Передвинь чёрный рычажок!

После нескольких самых нелепых движений в воздухе неловко «приземляюсь», вконец сконфуженный. Страх в глазах Виары сменился насмешливыми огоньками, но внешне она абсолютно спокойна и серьёзна. Грианку, как я успел заметить, почему-то особенно интересует моя личность. Иногда я ловлю на себе её внимательный, изучающий взгляд.

Мы почти забыли о её тревожных, но непонятных словах. Признаться, я даже не обратил на них особого внимания. Какой-то сектор психобиологии… Вероятно, Самойлов будет с радостью изучать психобиологию или любую другую «логию». А я постараюсь посмотреть жизнь Гриады, разобраться в её непонятном общественном строе, поближе познакомиться с населением этой планеты.

Тревожный голос Виары прерывает мои мысли:

— Вы должны уходить отсюда… Бойтесь биопсихологов…

— Куда? И зачем? — удивляется Самойлов. — Я не вижу никаких причин волноваться. Да и как уйдёшь: на поверхности — адский зной, а мы к нему не приспособлены.

— Скоро начнётся Цикл Туманов и Бурь, зноя не будет. Летите на Большой Юго-Западный Остров Фиолетового океана.

— А что там? — спрашиваю я. — Другое государство?…

Грианка не отвечает, но её взгляд устремлён на фронтон Энергоцентра. Там на фоне густо-фиолетового неба резко выделяется скульптура загадочного существа. Она будит в душе неясное стремление, зовёт куда-то вдаль… Загадка скульптуры волнует меня всё больше.

— Кто здесь изображён? Это ваш предок? Или он оттуда, с Большого Юго-Западного Острова? — забрасываю я грианку вопросами.

Она колеблется, озирается вокруг:

— Нет, это не предок гриан… это…

Из-за поворота аллеи неожиданно появляется Югд с тремя здоровенными грианами. Они молча подходят к нам и знаками велят идти вперёд Я незаметно прячу в карман диск, полученный от грианки.

— В Трозу, — снова слышим мы знакомое слово.

Много позже, когда все треволнения остались позади, Пётр Михайлович дал мне прочитать свои записки (вернее, прослушать их с магнитофона), которые он сделал в Информарии Познавателей. Я не мог удержаться, чтобы не перенести их в свой дневник. Академик начинал свои воспоминания описанием рокового для нас заседания Кругов Многообразия:

«Я полагал, что Круги Многообразия будут обсуждать вопрос о различии и сходстве грианской и земной цивилизаций, а также способы обмена достижениями науки, техники и культуры. Однако предметом обсуждения оказались мы с Виктором. Председательствовал Элц, которого я считаю сменным диктатором, избираемым, вероятно, какой-то могущественной группой людей, владеющих техническими знаниями. Он кого-то ожидал, так как то и дело бросал взгляды на входную арку. И действительно, через несколько минут в зале появились гриане в странных оранжево-синих одеяниях. Впереди — грианин со шрамом, учивший нас программированию. Вошедшие полукругом расселись перед нами. Я все время чувствовал испытующий взгляд человека со шрамом (я всё-таки называю их людьми ввиду близости по разуму к землянам). Виктор насторожённо осматривался по сторонам.

— Итак, земляне перед вами, — нарушил общее молчание Элц, обращаясь к оранжево-синим. — Что вы предлагаете с ними делать?

Человек со шрамом встал и, указывая на меня, сказал:

— Этот землянин подходит для исследований в Высшей Ступени Познания. Из микрофильмов мы узнали, что он учёный.

— Что дадут Познавателям ваши исследования над этим дикарём?

Буквально так переводилось на геовосточный язык соответствующее грианское слово, как это ни неприятно было сознавать.

— Мы подвергнем его биопросвечиванию, чтобы выяснить, как работает мозг. Специально разработанная программа изучения позволит биопсихологам разрешить давно интересующий гриан вопрос: сможет ли существо из другого мира, с иным развитием мозга, познать законы Великого Многообразия (так, как я узнал впоследствии, гриане называют природу). Эти опыты помогут Познавателям углубить методы Отражения Многообразия.

— Хорошо, — сказал Элц. — Этот землянин будет отдан в Высшую Ступень Познания. Ну, а другой?… — Он показал на Виктора.

Человек со шрамом мельком осмотрел моего штурмана:

— Этот землянин не подходит для Высшей Ступени Познания. У него примитивное мышление, которое не представляет для биопсихологов интереса…

Оскорблённый Виктор покраснел от возмущения и отвернулся. Я понял, что грианские учёные каким-то шестым чувством мгновенно определяли степень умственного развития человека. В зтэт момент встал грианин в жёлто-красном одеянии и сказал:

— Высоким землянином интересуется Сектор Усовершенствования Организма. Он обладает давно утраченными на Гриаде качествами: активной жизненной силой, высоким энергетическим уровнем. В древнейших слоях Информария сохранились записи о том, что подобными качествами обладали наши далёкие предки. Восстановить эти качества — цель нашего Сектора. Увлечение техникой и отрицание физического труда, которое появилось у наших предков сорок пять тысячелетий назад, приводит к ослаблению жизнедеятельности Познавателей.

— Ясно, — согласился Элц. — Высокий землянин передаётся в Сектор Усовершенствования.

Биопсихологи одобрительно загудели… Собственно говоря, пока не вижу в этом решении ничего угрожающего. Напротив! В их так называемой Высшей Ступени Познания я надеюсь собрать сведения об успехах грианского разума за истекшие тысячелетия. Не понимаю возмущения Виктора: нужно радоваться такой возможности, а он недоволен. Штурман порывисто встал и подошёл к трибуне, где сидит Элц. Старик, кажется, испугался и подал знак двум рослым служителям приблизиться к трибуне.

— Протестую против экспериментов над представителями разумного мира, равного вам по развитию! — гневно сказал астронавт. — Требую свободы передвижения по Гриаде! Свободы общения с любыми лицами! Или вы боитесь?… Конечно, боитесь! Вы не хотите, чтобы гриане узнали о жизни на Земле, узнали о принципах коммунистического человечества и стали им следовать?… Молчите?… Тогда верните нам «Уранию» и дайте гравитонного топлива! Мы возвратимся на родину!…

Элц слушал его речь с безжизненной усмешкой. А биопсихологи, окружив Виктора, наставляли на него различные аппараты и приборы, фиксировали телодвижения и жесты, выражение лица. Сразу видно, что это люди дела: не теряя времени, они уже приступили к изучению нового явления Великого Многообразия.

Выведенный из себя полным равнодушием Элца, Виктор резко повернулся и побежал к выходу. Но в этот момент его взяли под руки служители и потащили в боковую дверь. Виктор яростно упирался.

Вдруг у самого входа Виктор вырвался из рук служителей и выбежал на площадку, где стояли летательные аппараты гриан. Остолбеневших от изумления служителей подстегнул резкий возглас Югда, и они бросились догонять беглеца. Но было уже поздно: Виктор взлетел в воздух. Интересно, когда он научился управлять грианским «яйцом»? Вероятно, запомнил манипуляции гриан на пульте того аппарата, на котором нас привезли в Трозу в день прибытия на планету.

Но увы! Произошло примерно то же самое, что и с нашей «Уранией». Виктор не успел отлететь и километра от Кругов Многообразия, как его аппарат резко затормозит в воз пухе, словно его схватила рука невидимого волшебника. Некоторое время аппарат висел над уступчатой башней, замыкающей группу зданий на краю «арены», а затем очень плавно возвратился к входной арке.

Служители Кругов Многообразия втолкнули сопротивляющегося Виктора в кабину своеобразного лифта. Он махнул мне рукой и крикнул что-то. Из его слов я успел только расслышать: «Ждите… найду…»

Но я почему-то спокоен за его судьбу и уверен, что он не пропадёт при любых обстоятельствах.

Оранжево-синие, оставшиеся со мной, по-видимому, опасались, что я тоже попытаюсь бежать, и устроили настоящий живой коридор, по которому и сопровождали меня на площадку. А там погрузили в прозрачную кабину лифта, который мчал нас по бесконечным туннелям и переходам Сверху, снизу, с боков вихрем проносились этажи, залы, какие-то сооружения. В глазах рябило от чередования прозрачных и затемнённых стен. Наконец «лифт» остановился в круглой выемке стены. Я осмотрелся и увидел внизу огромный зал, где около причудливых аппаратов сосредоточенно работали гриане в оранжево-синих одеяниях Это были биопсихологи.

***

…Итак, третий день я нахожусь у биопсихологов. Как я и предполагал, ничего сверхъестественного или варварского: оранжево-синие оказались довольно корректными субъектами. Они предоставили мне возможность беспрепятственно работать в гигантском Информарии, где сконцентрированы миллиарды микрофильмов и «запоминающих» кристаллов. Ещё раз убеждаюсь, что пути развития науки разных обществ в главнейших чертах сходны. Это положение подтверждает и способ хранения грианами знаний, накопленных за тысячелетия. Информарии — память человечества — появились на Земле ещё за сто лет до нашего отлёта к центру Галактики. Тогда же была изобретена так называемая целлюлорная память. Что она собой представляла? Своеобразные кристаллы, группы единичных электромагнитных клеточек — целлюл. В них электромагнитными колебаниями записывались важнейшие достижения человеческих знаний, культуры, искусства. Электронные быстродействующие считывающие устройства развёртывали и воспроизводили на экранах эту запись в виде текста и цветных изображений, а динамики передавали звук. Таким образом можно было воспроизвести театральное представление, книгу, картину, музыкальное произведение.

Так и на Гриаде, в колоссальном Информарии, точно в гигантских сотах, покоились миллиарды запоминающих кристаллов, каждый из которых вмещал в себе содержание нескольких тысяч толстых томов. Здесь были собраны неисчислимые сокровища знаний, накопленных грианами за миллион лет существования их цивилизации.

Глубокая тишина окружает меня. Но я знаю, что в этой тишине непрестанно идёт интенсивная работа Потоки электромагнитных сигналов беззвучно циркулируют по многочисленным каналам Информария, непрерывно, слой за слоем, укладываясь в «запоминающие» кристаллы. И передо мири развёртывается картина чужого мира, неповторимая в своей истории, во многом чуждая земным представлениям, но неожиданно знакомая вследствие общности естественно-исторического и социального развития разумных обществ во Вселенной.

Условия развития разумной жизни на Гриаде значительно усложнялись своеобразным астрономическим положением планеты и наличием вечного теплового излучения центра Галактики. Ось вращения Гриады почти параллельна плоскости орбиты, т.е. она вертится «лёжа на боку», так же, как планета Уран нашей солнечной системы. Теперь я могу объяснить причину неимоверного, зноя, который царит сейчас за стенами этого чудо-города. Раз ось вращения Гриады лежит в плоскости орбиты, то это вызывает причудливую смену времён года и суток. Оказывается, общая продолжительность года на Гриаде равна девяноста двум земным годам. Из них двадцать три года подряд «день» и «ночь» аккуратно сменяют Друг друга, но «день» постепенно удлиняется Потом в северном полушарии наступает сплошной «день» и сплошное «лето», которое длится Двадцать три года. Затем солнце начинает спиралями опускаться к горизонту, и снова на Двадцать три года возвращается нормальная смена «дня» и «ночи», но «ночи» постепенно Удлиняются. После этого воцаряется сплошная «ночь» и долгая «зима», которая длится тоже двадцать той года.

Мы попали в северное полушарие Гриады совершенно случайно. Нам просто повезло. Попади мы в южное полушарие, грианская цивилизация, пожалуй не была бы нами открыта. Центр Галактики не согревал своим излучением южное полушарие. Там сейчас свирепствует двадцатитрёхлетняя зима и непроглядная ночь. Я просмотрел десятки микрофильмов-ландшафтов южного полушария: невольный страх охватил меня, когда я увидел дикие нагромождения ледяных массивов и услышал невероятный по силе гул ураганов. Растительность причудливых форм судорожно жмётся здесь к «земле». Минус семьдесят градусов — такова средняя температура зимы в нужном полушарии.

Ни одно живое существо не оставалось в южном полушарии во время почти четвертьвековой зимы. Только наблюдательные автоматические станции метеопрогнозов, «подземные» заводы и фабрики по переработке богатств недр, полностью автоматизированные и управляющиеся Электронным Мозгом из северного полушария Гриады, продолжают свою неустанную работу.

Я ещё раз повторяю: если бы мы случайно приземлились в южном полушарии, когда там господствовала зима, или в северном во время Цикла Туманов и Бурь, грианское общество вероятно, осталось бы не открытым землянами. Кстати, о Цикле Туманов и Бурь. Это климатическое явление наступает в северном полушарии периодически через каждые двадцать три года. Огромные холодные массы, надвигаясь яз южного полушария, скованного зимой, вызывают резкое нарушение атмосферных процессов. Ни соединённое тепловое излучение ядра Галактики и солнца в северном полушарии, ни искусственные солнца, подвешиваемые над Южной Триадой, — ничто не может смягчить холод ледяных пустынь! Тогда над Северной Триадой разражаются невиданные ливни; бушуют многомесячные бури и смерчи, всё заволакивается густым туманом. Гриане в этот период укрываются в своих городах-цирках под прозрачными крышами, в «подземных» городах и на дне Фиолетового океана. Цикл Туманов и Бурь продолжается двадцать лет, после чего наступает переходное состояние, когда в Северной Гриаде становится влажно и душно, как в парной бане. Наконец тепло светил подсушивает почву, и мало-помалу возвращается палящий зной.

Климатические особенности чрезвычайно затруднили и усложнили развитие грианского общества… Экраны показывают мне, как на заре своего существования гриане стадами бродили по равнинам и джунглям северного полушария, в суровой борьбе добывая пищу. Их первобытное общество поразительно напоминает первобытно-общинный строй землян. В период Туманов и Бурь они забивались в норы. Вы, конечно, представляете себе, что значит прожить десять-двадцать лет в таких условиях? К концу цикла две трети первобытных гриан вымирали от болезней и недостатка пищи. Затем наступало благоприятное время года, и они снова размножались. Так в течение десятков тысячелетий продолжалась невероятно тяжёлая борьба гриан со страшными силами природы.

В южном полушарии гриане вообще не жили даже в летний период. Туда забредали лишь в более поздние эпохи отдельные группы мореплавателей-охотников, стремясь добыть диковинных животных — порождение южно-грианских природных условий.

Так же, как и на Земле, на определённой стадии развития началось своеобразное классовое расслоение первобытного общества гриан. Суша Гриады состояла из трёх огромных материков, из которых два находились в южном полушарии, между восьмидесятым и пятнадцатым градусами южной широты. Третий континент — Северный Центральный Материк — лежал в северном полушарии Вся остальная поверхность была занята Фиолетовым океаном, на необозримом пространстве которого разместились десятки архипелагов и тысячи отдельных островов. Расположение материков оказало известное влияние на развитие грианского общества. На Центральном Материке образовалось единое рабовладельческое государство. Рабство также являлось неизбежным этапом в развитии гриан. Только с помощью грубого физического принуждения можно было заставить первобытного грианина приобщиться к систематическому труду и за счёт труда раба дать возможность другим людям — рабовладельцам — заниматься науками, культурой, искусством. Но и здесь я увидел своеобразие. На многочисленных архипелагах и островах Фиолетового океана первобытнообщинный строй существовал вплоть до эпохи Хранителей Знаний, то есть до эпохи машинной техники, начавшейся восемьсот тысячелетий тому назад. Островные гриане были неисчерпаемым резервуаром для пополнения армии рабов, на костях которых постепенно вырастало здание цивилизации. Для того чтобы создать огромные крытые города — очаги устойчивого существования в период Туманов и Бурь, — погибли миллионы и миллионы островных рабов. Вся история Гриады на протяжении долгих тысячелетий — это непрекращающаяся классовая борьба, цепь грандиозных восстаний рабов. Восстания подавлялись со страшной жестокостью Хранителями Знаний — древнейшим господствующим классом, овладевшим знаниями благодаря труду рабов. В период Туманов и Бурь борьба утихала, и полуодичавшие толпы восставших разбредались по Центральному Материку, отчаявшись проникнуть в крытые города — к свету, теплу, жизни.

Дальше я обнаружил в Информарии странный «провал» в истории Гриады. В каких формах развивался на ней феодализм? Как произошёл переход к капитализму или его разновидности, каким образом развёртывалась борьба пролетариата за своё освобождение, за построение нового мира? Увы! На все эти вопросы Информарий ответить не мог. С гигантских стеллажей на меня смотрели лишь пустые обоймы, в которых некогда хранились, может быть, микрофильмы. Целая эпоха в истории грианского общества осталась неописанной. Не было ли тут злого умысла со стороны каких-то господствующих классов?…

Последующие слои микрофильмов и «запоминающих» кристаллов рассказали мне уже о том времени, когда грианское общество находилось на высочайшем уровне развития, когда был совершён переход от электричества к энергии мезовещества, к электронной технике и полной автоматизации производства. Потомки древних рабов непонятным образом попали в новейшее рабство. Они обслуживали заводы и фабрики, энергостанции и транспорт, обеспечивали всю многообразную жизнь Гриады. Но они не знали радостей духовной и культурной жизни, потому что культура, наука и искусство принадлежали Хранителям Знаний. Потомки рабов получали лишь немного технических навыков, необходимых для управления машинами. Эти навыки передавались из поколения в поколение.

Потомки Хранителей Знаний учли богатейшую историю непрерывной борьбы прошлых веков. Новейшие рабы были обеспечены необходимыми благами жизни. Они имели всё… кроме радостей творчества и познания, кроме радостей настоящей жизни разумных существ. Они были несчастнее всех тех, кто в прошлые века эксплуатировался у нас на Земле: они не знали путей к лучшей жизни. Я и сейчас поражаюсь, как искусно добились Познаватели расцвета науки и техники, закрыв широким массам дорогу в науку, к познанию путей своего освобождения.

На той ступени развития Гриады, которую застали мы в век освобождения энергии мезовещества, в век электроники и телевидения, я вообще не представлял себе, как могли бы эти несчастные придатки к электронным автоматам подняться на вершины современного, невероятно разветвившегося знания. В каком-то пункте своей истории потомки древних рабов, так героически сражавшихся в прошлом, допустили крупную ошибку. Несомненно, в их истории был момент, когда можно было разбить Познавателей и сделать знания достоянием всех. Они упустили этот момент и теперь расплачиваются за свою ошибку…

Ещё несколько дней оранжево-синие позволили мне заниматься в Информарии, окружив целым лесом каких-то регистрирующих приборов.

Уголком глаза я вижу, как на экранах аппаратов бегут кривые линии и всплёскиваются пики. Странно сознавать, что эти кривые — отображение мыслительных процессов, протекающих в моём мозгу.

…Микрофильмы и целлюлы рассказали мне о высоком уровне промышленного производства на Гриаде. По бескрайним красно-оранжевым равнинам юго-восточной части Центрального Материка раскинулись колоссальные комбинаты, производящие пищевые продукты из… воздуха. Каждый такой комбинат — это целый город, состоящий из пластмассовых зданий всевозможных форм. Атмосферный воздух с ураганной скоростью засасывается в радиационные камеры. Здесь невидимые, но верные работники — радиоактивные излучения — производят ускоренный фотосинтез: волшебное действие, когда из кислорода воздуха и углекислого газа получаются сотни углеводородов. Ну, а затем обычная химическая обработка, дающая десятки тысяч различных продуктов и материалов. И нигде я не заметил ни одной живой души. Всё производство автоматизировано.

…Человек со шрамом (ранение он получил, как я узнал позже, во время опасного опыта с новыми излучениями) показал мне ещё много диковинок. Не могу умолчать о планетоскопе. Это гигантский аппарат, установленный в семидесятиэтажном здании восьмого сектора Кругов Многообразия. Когда сверхмощный поток излучений насквозь «просветил» шар планеты, я не мои сдержать восторг: внутреннее строение Гриады было как на ладони, вплоть до мельчайших деталей. Как и следовало ожидать, ядро планеты диаметром в три тысячи километров состояло из тяжёлых элементов, находящихся в особом пластическом состоянии под давлением в миллиарды атмосфер, при температуре в семь тысяч градусов. Шаг за шагом я, как на выставке, рассматривал глубинные слои планетной коры, залежи ископаемых, движение подземных вод и расплавленной магмы, вековые перемещения материков. Этот получасовой «сеанс» дал мне больше, чем десятилетия напряжённого изучения внутреннего строения Земли, которое я в своё время предпринял в связи с разработкой новой теории тяготения.

…Однако вскоре мне пришлось прервать увлекательный процесс познания чужой цивилизации Обстоятельства снова ввергли нас водоворот повседневной жизни».

Если бы моим друзьям, оставшимся на Земле, сказали, что Виктора Андреева какие-то гриане признали слабоумным, они немало потешились бы надо мной. Но это было действительно так. Своё окончательное решение жёлто-синие приняли на десятый день.

Собравшись в кружок, они бесстрастно кивали головами в такт словам своего вожака — красноглазого Люга, который гак долго мучил меня: по четырнадцати-шестнадцати часов в сутки вбивал мне в голову знания, которые мной почти не воспринимались. Я с отвращением вспоминаю улиткообразные электронные аппараты, которые «обучали» меня. Надо признаться, что жёлто-синие очень искусно вызывали резонанс биотоков в моём мозгу от колебаний биотоков своего мозга.

Если бы у меня было большое желание, я мог бы многое понять из преподносимой «науки». Но я, с непонятной даже мне самому настойчивостью, противился их воле.

После совещания красноглазый Люг холодно сказал мне:

— Вот что, полудикий… Твой мозг недоразвит. Мы передаём тебя биопсихологам Высшей Ступени Познания. Там — твой собрат. Может быть, он поможет тебе понять нашу науку.

— Вот это — правильное решение! Конечно, надо в Высшую Ступень! — радостно восклицаю я и бросаюсь к Люгу, чтобы пожать его холодную руку.

Тот бесстрастно отворачивается, не поняв порыва благодарности, и отдаёт приказание. Меня усаживают в «лифт», и через две-три минуты чёрно-белого мелькания стен я уже обнимаю академика Самойлова. Он смешно отмахивается от меня, уткнувшись носом в груды микрофильмов, лежащих перед ним. Он страстно увлечён своим делом.

Даже немного обидно…

Академик слегка изменился. Во взгляде нет прежней теплоты. Вернее, он какой-то отсутствующий. Грианские «науки» полностью поглотили его. Вот и сейчас, спустя пять минут после встречи, он уже забыл обо мне, так как автомат-библиограф подал ему очередную партию «запоминающих» кристаллов.

…Снова изматывающее душу «обучение» по рациональной системе. Только ещё худшее, чем у красноглазого Люга. В довершение к резонансу биотоков, от которого буквально раскалывается голова, грианин со шрамом на птичьем лице воздействует на мои нервные центры особым аппаратом. Ощущение, правда, довольно приятное: в тебя как бы вливают бодрость и работоспособность. Но я всё равно почти ничего не усваиваю. Вот грианские астролёты и их астронавигацию я стал бы изучать с удовольствием.

А Петр Михайлович, наоборот, жадно впитывает грианскую науку, как губка воду. Он не знает усталости. У него дьявольская работоспособность!…

Начинаю серьёзно подумывать о том, как бы вырваться из этой новой «школы». Сегодня случайно подслушал разговор двух биопсихологов о каких-то подводных грианах. Вероятно, это потомки древних рабов, о которых мне вскользь сообщил академик. Но где они? Как их найти? Или это те же гриане, что и операторы в Телецентре? Я осторожно завожу разговор с академиком.

— Пётр Михайлович, вам не надоело в этой школе? Неплохо было бы совершить поездку по Гриаде…

Академик отрывается от микрофильмов и удивлённо смотрит на меня.

— Какие там ещё поездки? — сердито спрашивает он, — Надо спешить… Тут не хватит и двух жизней, чтобы познать хотя бы десятую часть…

— Считаю, что это не наша задача, — возражаю я. — - И вообще-то пора бы собираться в обратный путь…

— На чём?

— На грианском астролёте!… Надо разыскать подводных гриан и просить у них помощи…

Пётр Михайлович укоризненно качает головой:

— Думаешь, я не хочу вернуться на Землю? Для чего тогда терпеть их «эксперименты»? Ради прогресса земной науки я готов работать круглые сутки.

Он постепенно мрачнеет:

— А к подводным грианам не так-то легко добраться. Ведь их существование наши «хозяева» держат в строжайшем секрете. Подводные гриане не имеют доступа в города-цирки. И лишены главного — знаний. Они придатки к механизмам. У них нет ни желаний, ни стремлений. Они даже не могут осознать, в каком ужасном положении находятся. Трудно сказать, как их сделали такими. Возможно, вместо соответствующих мозговых центров, у них вмонтированы микрорадиоприёмники и передатчики. Подводные гриане беспомощны, как младенцы, на их помощь бесполезно надеяться. Когда-то они позволили лишить себя доступа к знаниям. И теперь пожинают плоды…

Я молчу, подавленный услышанным. По-новому смотрю я теперь на всех этих оранжево-жёлто-синих. Вспоминаются ледяные глаза Элца и Югда. В душе поднимается волна ярости и возмущения. Как можно так бесчеловечно лишить целый народ радости творческой жизни?!

***

Сегодня вечером Самойлов сумел убедить человека со шрамом, что для полного успеха экспериментов нас необходимо ознакомить с некоторыми сторонами жизни современных гриан.

— Завтра нам покажут «рациональную» систему обучения в грианских школах, — сказал он мне. — Может быть, это тебя заинтересует больше, чем наука красноглазого Люга.

…И вот мы в учебном зале, где царит абсолютная тишина. За низкими столиками сидят тысячи малышей. Им не более пяти-шести лет. На возвышении перед огромным чёрным экраном стоит преподаватель. В такт его монотонному голосу на экране вспыхивают слова и символы. Пётр Михайлович долго всматривается в эти символы и вдруг издаёт возглас удивления:

— Так ведь он излагает малышам анализ бесконечно малых величин, который у нас начинают научать только в высшей школе! А что же тогда преподают в грианских институтах?.

— Во втором цикле познания начинается математика пространства-времени… Далее идёт наука о восприятии четырёхмерности и кривизны Великого Многообразия, — говорит человек со шрамом, который неотступно следует за нами. Он продолжает «изучать» пас с помощью переносного прибора. — Вторая ступень обучения готовит гриан для работы в Обществе Познавателей.

— Восприятие четырёхмерности мира и кривизны пространства-времени?! Это вам доступно?! О, это надо записать. — И Пётр Михайлович включает портативный магнитофон.

Мелодично прозвучал гонг, возвестивший о перерыве. Я ожидал, что сейчас раздастся разноголосый детский гомон и маленькие гриане взапуски побегут играть. Но вместо этого дети, как по команде, бесшумно встали и без единого возгласа перешли в соседнее помещение. Заглядываю туда. Это спортивный зал. С бесстрастными лицами школьники выполняют различные упражнения: они размеренно и методично перебрасывают какие-то белые цилиндры (очевидно, мячи).

На меня повеяло мертвящей скукой. Живые спортивные упражнения проделывались удивительно бесстрастно, без всякого огня и задора. Словно это не живые существа, а бездушные автоматы.

Потом мы посетили грианскую высшую школу, которую они называют второй ступенью познания Человек со шрамом привёл нас на кафедру физики и математики (я перевожу грианские термины на геовосточный язык). В тот момент, когда мы вошли, сухой высокий старик с серебристо-оранжевыми кудрями сурово экзаменовал грианского юношу лет семнадцати. На учебном экране бешено вращались какие-то причудливые узоры, спирали и картины. Юноша судорожно напрягался, внимательно следя за фантасмагорией красок, линий и символов.

— Это первые шаги в искусстве слитного восприятия пространства-времени, — коротко пояснил нам грианин со шрамом.

На миг экран потухал, и юноша рассказывал о воспринятом. Время от времени педагог включал особый прибор, который взбадривал мозг студента. Пётр Михайлович забыл обо всём на свете, лихорадочно нашёптывая что-то в магнитофон. Ещё бы! Ведь речь шла о его любимом предмете!

Закончив экзаменовать юношу, педагог нажал какую-то кнопку, и на экране появились изображения многоэтажных формул и уравнений. Самойлов ещё больше оживился. Несмотря на различные способы математического выражения законов природы на Земле и у гриан, академик подсознательно постигал смысл грианских уравнении. Он поспешил к педагогу и принялся горячо спорить с ним. Вначале грианин только бесстрастно кивал головой, но потом, вероятно, и его задело за живое: на экране снова замелькали символы, нагоняющие тоску. В спор у экрана вступил и человек со шрамом.

Довольно! Это не для меня… Я решил действовать по-своему, отбросив все страхи и сомнения. Пользуясь тем, что обо мне забыли, я тихонько выскользнул из аудитории и очутился в широком коридоре, залитом призрачным светом невидимых ламп. Вдалеке сквозь толщу прозрачных стен смутно рисовалось огромное здание Кругов Многообразия. «Будь что будет», — сказал я себе и, быстро пройдя по коридору, решительно свернул в первый боковой проход. И сразу упёрся в тупик, вернее, в нишу, сделанную в стене. Здесь было почти темно. Присмотревшись, я чуть не вскрикнул от удивления: в нише находился голубоватый прозрачный шар. Внутри него стояли кресло и небольшой пульт с двумя рядами разноцветных кнопок. На стороне шара, обращенной к нише, виднелся чёрный диск. Я осторожно повернул его. Открылся незаметный до того люк. Я вошёл внутрь, сел в кресло и стал осматриваться. Еле слышно пел прибор над рядами кнопок, загадочно мигая красноватым глазом. «Несомненно, это летательный аппарат, — размышлял я, — но как на нём вылететь из здания?»

Вдруг сверху полился яркий свет Я поднял голову и увидел гигантскую конусообразную воронку, уходящую вверх. Клочок тёмно-фиолетового неба над горлом воронки заставил учащённо забиться сердце. Это была свобода!… Я понял, что случайно открыл ход во внешний мир, за пределы Трозы. Время от времени высоко вверху проносились неясные силуэты, пересекая поле зрения. Очевидно, я случайно попал в туннель в тот момент, когда его открыли для сообщения с другими городами Гриады.

Я колебался всего одну секунду. Потом осторожно нажал одну из кнопок нижнего ряда — коричневую с жёлтой полосой. Сильно тряхнуло. Я зажмурился и несколько мгновений сидел с закрытыми глазами, а когда открыл, обнаружил, что ничего особенного не произошло, если не считать того, что аппарат сильно вздрагивал, словно живой. Мой взгляд остановился на кнопке с фиолетовой полосой. «Небо…», — подумал я и нажал кнопку. Аппарат рвануло вверх. В следующее мгновение я был почти ослеплён морем света С изумлением я заметил, что стремительно лечу вверх от знакомой полированной равнины.

«Вот так штука, — подумал я. — Но как же управлять этим аппаратом?» Я нажал кнопку с серой полосой — шар резко затормозил, и я больно ударился головой о переднюю стенку. Зелёная кнопка заставила аппарат понестись вперёд, словно застоявшуюся скаковую лошадь.

Тогда я стал действовать осторожнее. Поразмыслив, я догадался, что все кнопки нижнего ряда, лежащие правее белой, постепенно снижают скорость полёта, левее — увеличивают её. Теперь остался верхний ряд. Левая крайняя кнопка повела шар вправо, следующая за ней — вверх, крайняя справа — вниз. Итак, управление аппаратом оказалось весьма несложным. Я вздохнул свободнее и осмотрелся. То, что я увидел, испугало, меня Троза исчезала за горизонтом, а вокруг меня бесшумно мчалось множество таких же шаров. Сплошным потоком они двигались в одном направлении, к югу, «Куда они летят?… Что это за таинственное массовое переселение? — спрашивал я себя. — Попробую увязаться за ними».

…Солнце почти закатилось, и центр Галактики засиял ещё ярче. На горизонте встала густая оранжево-фиолетовая дымка; она приближалась, становясь всё более прозрачной.

И вот я снова увидел бескрайнее фиолетовое море, побережье, усеянное павильонами уступчатой архитектуры, услышал гул прибоя.

Шары гриан, достигнув берега, круто снижались, продолжая лететь в сторону открытого моря. Я чувствовал себя одиноким в этом потоке. На меня никто не обращал внимания: принимали, вероятно, за своего. Один аппарат пролетел так близко, что я отчётливо рассмотрел грианина с холодно поблёскивающими глазами. Совершенно случайно он бросил взгляд в мою сторону и раскрыл от удивления свой птичий рот. Такое существо, как я, вероятно, не снилось ему и во сие. Он хотел рассмотреть получше, как вдруг его заслонил другой шар, вклинившийся между нами. Сквозь стенку этого нового шара на меня смотрели знакомые глаза. «Виара!…»

Я так обрадовался ей, что стал возбуждённо жестикулировать и выкрикивать слова приветствий. Виара прикрепила лингвистический аппарат, и я, наконец, смог с ней объясниться.

— Куда движутся эти гриане? — спросил я.

Вместо ответа она повела свой шар вверх. Я последовал за ней. Мы поднялись метров на триста.

— Видишь? — услышал я чистый голос грианки. — Это Острова Отдыха…

Впереди прямо из моря вставали острова, поросшие пышной растительностью.

Несколько минут полёта, и мы «приземлились» на лужайке, покрытой невиданными тропическими цветами. Под лёгким ветерком лениво гнулись красновато-зелёные кроны гигантских деревьев, напоминавших зонтичные пальмы. В просветах между стволами виднелся океан, сверкающий в лучах галактического света.

Как горох, сверху сыпались шары с грианами. Оставив аппараты где придётся, они спешили в глубь острова.

— Почему ты здесь, а не в Трозе? — спросила Виара.

— Меня отпустил человек со шрамом, — солгал я.

Виара испытующе посмотрела мне в глаза, и я понял, что она поняла, что это неправда.

— Землянин нарушил Великий Распорядок жизни, — тихо сказала грианка. — Элц и Югд пошлют тебя в ледяные пустыни Желсы… Тебе надо лететь на Большой Юго-Западный Остров…

Опять этот Большой Юго-Западный Остров! В конце концов я узнаю тайну этого острова… Настойчиво расспрашиваю грианку. Но в ответ она произносит загадочные слова:

— Они пришли из Великого Многообразия…

— Кто они?…

— Голубой шар…

Я ничего не понимаю.

Виара идёт впереди, раздвигая цветущие кусты. Неожиданно выходим на окраину огромного парка. Перед нами открывается широкая аллея, обсаженная кустами благоухающих цветов, похожих на голубые розы. Всюду мелькают силуэты гриан и грианок, доносятся тихие голоса. И над всем господствуют странные музыкальные звуки, наплывающие откуда-то сверху. Там и сям возвышаются причудливые лёгкие сооружения — вероятно, увеселительные или спортивные постройки.

Пройдя немного, натыкаемся на молчаливую группу гриан. Они тесно обступили небольшую площадку, напоминающую спортивную арену. Несколько десятков обнажённых тёмно-бронзовых существ как будто соревнуются в прыжках. Под тягучую мелодию невидимого инструмента они делают четыре-пять стремительных шагов и один за другим птицей взлетают над перекладиной. Прыжки в высоту поистине фантастические.

Немного поодаль другая группа так же молчаливо и методично прыгает в длину. Нагоняя уныние, протяжно вздыхает невидимый орган, его мелодия как бы подбадривает «спортсменов», заставляя совершать шестнадцатиметровые прыжки в длину.

Я никогда не видел таких соревнований. Ни спортивного азарта, ни бодрых, весёлых лиц, ни улыбки. И зрители и спортсмены одинаково бесстрастны и молчаливы. Невольно вспоминаю бурлящие жизнью земные стадионы, особенно Большой Олимпийский Стадион в дни открытия Всемирной Спартакиады: море огня, молодого задора, песен и смеха.

Я не заметил, куда исчезла Виара, и раздумывал, как бы её найти. Осторожно обхожу группы гриан, занятых подобием гимнастики. Стараясь не попадаться на глаза грианам, подхожу к зданию с прозрачным куполом. Заглядываю в окно. Зал набит до отказа. Гриане рядами окружают серебристый пьедестал, находящийся в центре зала. Слышится тягучая, усыпляющая мелодия. Полузакрыв глаза, гриане смешно раскачиваются в такт звукам. На пьедестал поднимается высокий грианин с вдохновенным тонким лицом и выбрасывает вперёд руки Усыпляющая музыка сменяется резкими, чистыми звуками. Я тщетно вслушиваюсь, но не могу уловить мелодию. Это не музыка в нашем, земном понимании, а просто набор определённых звуковых колебаний. Со страхом ощущаю, как в такт колебаниям начинают резонировать нервные центры моего мозга. Меня охватывает страх, и я поспешно убегаю.

«Так вот оно каково, искусство этой сверхвысокой, как утверждает Самойлов, цивилизации! Оказывается, Познаватели выхолостили живую душу не только рабов, они лишили радостей полнокровной, настоящей жизни и самих себя. Ведь то, что видел я, — нет, это не была жизнь! Вместо прекрасной музыки, источника духовного наслаждения, — набор звуковых колебаний, воздействующих на нервные центры мозга; вместо спорта и физической культуры тела — автоматизированный комплекс упражнений!

***

…Задумавшись, я не заметил, как вышел на пустынный берег Фиолетового океана и сел на землю. Призрачно белел пустынный пляж. Мелкий серебристый песок ласковыми, тёплыми струйками сочился между пальцами. Вдали прибрежные воды были густо усеяны судами всевозможных форм и размеров: вероятно, это увеселительные суда, так как с них доносилась знакомая усыпляющая музыка.

Свежий ветер поднял сильное волнение. Грианский океан сердился.

Позади я услышал возглас и, обернувшись, увидел Виару: она стояла в тени дерева. В её фигуре было что-то напряжённое и беспокойное. Я быстро подошёл к ней. Грианка, вероятно, бежала, разыскивая меня, так как тяжело дышала.

— Землянина ищут, — прерывисто проговорила она. — Там (Виара махнула рукой в глубину острова) прибыли служители Кругов Многообразия… Их послал Элц… Они сказали мне: землянина отправят в ледяные пустыни Желсы, в южное полушарие Гриады…

— Зачем?

— Там все, кто нарушает Великий Распорядок Жизни. Они работают у электронных машин… и сами, как машины.

— Как это так? — не понимаю я.

— Перед ссылкой в Желсу биопсихологи монтируют им в мозг крохотные электронные приборы. Ссыльные ни о чём уже не могут думать, только работают…

— Что же делать?

Грианка показывает в сторону моря:

— Сейчас прибудет Джирг…

Она включает портативный радиотелеприбор. На миниатюрном экране возникает лицо грианина средних лет, преданно смотрящего на неё. Виара что-то быстро говорит ему. Существо послушно наклоняет голову.

Выключив прибор, она напряжённо вглядывается в океанский простор. Потом хватает меня за руку и стремительно тащит к виднеющемуся вдали причалу. Проходит несколько минут томительного ожидания. Наконец из черноты моря появляется длинный блестящий корпус рыбообразного судна. Стены его просвечивают насквозь: видны внутренние помещения, каюты и отсеки. Но двигателя я не вижу. Возможно, его и нет совсем. На палубе — никаких надстроек, кроме пулеобразной рубки. На юте одиноко торчит мачта с зонтичной антенной. Вокруг антенны пульсирует голубоватое свечение.

Судно плавно подходит к причалу, и у наших ног бесшумно падает автоматический трап. Из носовой рубки появляется грианин, с которым Виара только что разговаривала по телеаппарату.

— Если землянин останется на острове, его быстро найдут электрическим искателем. Скорей, скорей на Сумеречные Равнины!

— Куда? — удивлённо спрашиваю я.

— К братьям на Сумеречных Равнинах, — отвечает Виара.

— Ты тоже с нами?

Грианка отрицательно качает головой и подталкивает меня к трапу: «Скорее…»

Я задерживаю её руку в своей и внимательно заглядываю в лиловые глаза:

— Почему ты так заботишься о судьбе землянина? Ведь ты же из класса Познавателей?…

Грианка молчит, видимо, вникая в смысл моего вопроса. Потом так сжимает мои пальцы, что на миг перехватывает дыхание. Её глаза странно светятся.

— Человек Земли… У тебя несовершенный разум, по ты., как те, которые пришли из Великого Многообразия… — переводит аппарат.

Грианка поднимает руку в знак прощания, что-то говорит Джиргу и быстро удаляется.

С палубы судна я смотрю ей вслед. Мысли мои незаметно переносятся в грандиозную даль, к родной Земле. Как давно я не был там… Даже не верится, что она всё ещё существует. Родная Земля! Плывёшь ли ты ещё в беспредельном Космосе по великой галактической дороге?… Вспоминаю Лиду… Как-то ей там, в анабиозной ванне? Дождётся ли она меня? Взглянуть бы на неё сейчас хоть краем глаза… По сердцу проходит тёплая волна.

Джирг осторожно трогает меня за плечо и знаком приглашает в рубку. В рубке тихо и уютно. Мерцает огоньками квадратный пульт. Гул океана почти не слышен: его гасит звуконепроницаемая переборка. Джирг садится за пульт и передвигает жёлтый сектор вверх. Наша рубка бесшумно съезжает вниз, почти вровень с палубой. Ещё поворот сектора — и зонтичная антенна с лёгким шумом уходит внутрь судна. На палубе остаётся лишь грибовидный электромагнитный приёмник волн. Догадываюсь, что судно движется за счёт электромагнитной энергии. Овальная стена рубки прозрачна, как кристалл. Сквозь неё прекрасно видно, как вдали исчезают берега Островов Отдыха. Медленно уходят за горизонт огоньки увеселительных судов.

Успокаивающе гудит приёмник энергии. Около получаса мы с огромной скоростью движемся на северо-запад. Но странное дело: хотя по океану ходят огромные валы, качка почти не ощущается — водяные горы, не доходя ста-двухсот метров до судна, вдруг становятся вялыми, почти неподвижными, и медленно опадают

— Почему нет качки? — удивлённо спрашиваю я Джирга.

— Тяжёлая энергия, — односложно отвечает грианин и показывает на чёрные раструбы, установленные вдоль бортов.

Вероятно, это сверхмощные гравитонные излучатели, усиливающие плане гное притяжение в большом радиусе вокруг корабля.

Взглянув на кривые линии, трепещущие в овале курсового экрана, Джирг оборачивается ко мне:

— Сумеречные Равнины — под нами. Иду на погружение.

Его пальцы быстро бегают по клавишам управления. Корабль на глазах преображается. Наша рубка ещё ниже уходит в корпус, а борта вдруг лезут вверх и плотно смыкаются над головой. Судно становится совсем похожим на рыбу. Грибовидный приёмник энергии на корме придаёт кораблю сходство с китом.

…Фиолетовая стихия окружает нас со всех сторон. Чем глубже мы опускаемся, тем голубее становится вода. Глубина — тысяча пятьсот метров (я перевожу грианские меры на земные). Опускаемся ещё на четыре километра. Сумерки сгущаются, приобретая зеленоватые тона. Мимо судна проносятся стаи причудливых морских тварей.

Наконец мягко садимся на дно океана. Вокруг расстилается равнина, поросшая невиданными водорослями, которые кажутся волшебными в странном голубовато-зелёном свете. Теперь начинаю понимать, почему эти места названы грианами Сумеречными Равнинами. Здесь царство нежных голубовато-зелёных сумерек. Во всех направлениях бешено мчатся странные рыбы. Пытаться описывать их — значит дать искажённое, бледное представление об океанской фауне Гриады. Некоторые рыбы отдалённо напоминают земных тунцов, макрелей или каменных окуней. На дне лежат плоские рыбы величиной с хорошего кита, лениво шевеля плавниками. Большинство же морских тварей, снующих вокруг судна, совершенно непохожи на земных. Вот из чащи фиолетово-зелёных водорослей выползает гигантское кальмароподобное чудовище величиной со слона и в упор смотрит на нас холодными треугольными глазами. Потом его суставчатые огромные клешни поджимаются, и вдруг чудовище яростно кидается на судно. Раздаётся глухой удар, я невольно вскрикиваю от страха и отвращения и отскакиваю от прозрачной стены. Словно младенца, чудовище зажимает судно в своих клешнях, трясёт его. Содрогаясь, я рассматриваю его расплюснутую морду.

Усмехаясь и искоса посматривая на меня, Джирг поясняет:

— Это глубинный хищник акугор…

Джирг щёлкает какими-то переключателями, и вдруг судно окутывает ослепительное голубое сияние, от которого у меня ломит в глазах. Чудовище, пронзённое голубыми молниями, судорожно извивается, выпускает судно из своих объятий и рывками удирает в подводные джунгли.

Потом у нашего судна вырастают крылья-плавники, и мы мчимся по подводной тайге, бесшумно разбрасывая в стороны причудливые заросли растений. Огромные тупорылые рыбы бестолково тычутся в прозрачные стекы рубки и тут же отскакивают в стороны.

Вскоре освещение гаснет: оно больше не нужно. Голубовато-зелёные сумерки сменяются мягким оранжево-золотистым светом, который всё усиливается. «Откуда этот свет?» — гадаю я.

Внезапно джунгли расступаются. На сколько хватает глаз, перед нами расстилаются возделанные «нивы». Правильные ряды красновато-синих растений уходят к морю огней, возникшему в туманной подводной дали. Пересекая наш путь, по «нивам» шагает громадное сооружение величиной с трёхэтажный дом. Оно отдалённо напоминает земной картофелеуборочный комбайн. Вероятно, это телеуправляемый автомат, К комбайну тянется бесконечная лента транспортёра, на которую непрерывно подаются водоросли, срезаемые ножеобразным приспособлением.

Поток водорослей исчезает в чреве машины. Готовый продукт переработки, очевидно, попадает в резервуары, которые буксируются за комбайном. Вдали виднеется ещё несколько таких же машин.

Слева от нас по «нивам» ходят (вернее, плывут около самого дна) силуэты подводных гриан. Они внимательно осматривают растения и водоросли. Вероятно, это агрономы. Море огней разливается всё шире. Перед нами встаёт незабываемое видение: огромный подводный город, накрытый грандиозным изолирующим куполом. Сквозь кристально чистое вещество защитных стен отчётливо проступают такие же, как и в Трозе, уступчатые громады зданий. До жути страшно видеть среди подводной стихии эти ярко освещенные улицы, проспекты, на фоне которых то и дело проносятся рыбы и различные придонные твари.

Защитный купол простирается на многие километры вдаль, а самая верхняя его точка находится примерно на высоте двух километров. Как же держится этот купол?… Ага, вот они — десятки, а может быть, и сотни тончайших колонн. Я вопросительно смотрю на Джирга, указывая на эти хрупкие, ненадёжные опоры.

— Колонны из мезовещества, — коротко отвечает он.

У самых стен города Джирг притормаживает судно. Всё чаще попадаются гидроиды (так я буду называть этих подводных гриан). С огромным интересом рассматриваю подводных обитателей. Они отличаются от гриан более удлинённым туловищем, сильно развитой грудью и плечами. Это, конечно, результат приспособления к специфическим условиям подводного существования. На гидроидах прозрачные скафандры, а на спинах — что-то вроде ранца с небольшим реактивным соплом, выбрасывающим струи воды. Передвигаются в воде гидроиды с большой скоростью, обгоняя даже рыб. Те же, что и, у гриан, клювообразные лица, огромные глаза. Но в общем гидроиды гораздо привлекательнее Познавателей.

Джирг подводит гидромобиль к выступающей из стены арке и включает телевизор. На экране выступает лицо гидроида-диспетчера. Они коротко перебрасываются фразами. Потом беззвучно открывается огромный люк туннеля-камеры. Мы попадаем в камеру, и створка люка закрывается. Она так герметично входит в свои пазы, что невозможно определить, где стена камеры, а где — пазы люка. Оглушительно шипит сжатый воздух, выталкивающий воду из камеры. Через несколько минут мы оказываемся в совершенно сухом помещении.

— Приехали, — говорит Джирг.

С некоторой опаской выхожу в подводный город. Воздух чист и свеж, он отдаёт каким-то специфическим запахом, напоминающим запах озона. Нас встречают два рослых гидроида. Здесь тепло, и они почти обнажены, если не считать за одеяние треугольный передник из какой-то поблёскивающей материи. У них развитая, мощная мускулатура, по в то же время бледно-зелёный, нездоровый цвет лица. Да… жизнь в искусственной атмосфере всё же не может быть равноценной жизни в лучах живительного солнечного света.

Встречающие нас гидроиды очень молоды. Их движения быстры и энергичны. Они приветственно поднимают руки и улыбаются Джиргу, Оказывается, это не сухари, как их «наземные» собратья. В глазах гидроидов я не нахожу младенческого выражения, какое было у операторов в Трозе. Живые огоньки разума мелькают в глубине их зрачков.

Дети океана рассматривают меня с напряжённым вниманием. Джирг коротко рассказывает обо мне и о причине моего прибытия. Гидроиды дружелюбно улыбаются, сопровождая улыбку гортанными певучими возгласами.

Джирг мягко касается моего плеча.

— Я ухожу вверх, — говорит он.

— Куда вверх? — не понимаю я.

— В контрольный сектор Фиолетового океана. Ведь я поставлен Познавателями следить, чтобы гидроиды не покидали своего города. Краски природы Гриады не для них…

И он угрюмо смотрит себе под ноги.

— Но почему не для них?

— Так было всегда, сколько я себя помню. Таков Великий Распорядок Жизни. Его установили Познаватели на заре времен. Гидроиды должны работать, а не мечтать о солнечной Гриаде, видение которой вселяет в них лишь сожаление о недоступном.

— Гнусный, бесчеловечный Распорядок Жизни! — восклицаю я.

Джирг долго размышляет над этим замечанием, потом тихо говорит:

— Моя мать была из гидроидов, но жила на материке. Поэтому, может быть, и я стал мореплавателем. С детства меня тянуло к Фиолетовому океану. Потом отец — он был Познавателем — отправил мою мать обратно к гидроидам… Я её больше не видел… По образованию я — Познаватель, а по духу — гидроид. Я тоже ненавижу то, что называется Великим Распорядком Жизни. Выродившаяся, гнусная система!… Как хотел бы я её разрушить! И Виара — моя сестра — мечтает о том дне, когда рухнет бессмысленное здание этого Распорядка…

— Так в чём же дело? Надо объединиться и начать борьбу за переустройство жизни на Гриаде.

Джирг отрицательно качает головой:

— Сейчас это невозможно…

— Почему? Неужели гидроиды, создавшие изумительные подводные города, не смогут отобрать власть у Познавателей?

— Если гидроиды восстанут, Познаватели выключат энергию, и подводные города погибнут. Эти города и индустриальные центры построены не гидроидами, а автоматами и самодвижущимися механизмами, которыми управляют электронные машины. Было это ещё полмиллиона лет назад. Гидроиды же пришли сюда позже.

— Откуда же они пришли?

— Они потомки древних островных рабов, которых постепенно загнали на дно океана, вытеснив с островов и архипелагов. Что они могли сделать? Разбросанные на громадных водных пространствах, едва научившись строить простые машины, они не могли противостоять Познавателям, вооружённым электронной техникой… и энергией мезовещества… Но пройдут тысячелетия, и гидроиды по развитию догонят Познавателей. Мои братья упорно учатся, чтобы избавиться от вечной угрозы погибнуть на дне океана без воздуха, тепла и света. Мы с Виарой им помогаем. Власть над энергией — вот в чём сила Познавателей!.,

— А таких, как ты и Виара, много среди Познавателей?

— Нас ещё мало. А главное, секрет составления программ для электронных машин, которые управляют энергией всей планеты, известен лишь узкому кругу Познавателей. Этот секрет передаётся по наследству… Но когда-то этому придёт конец!

Мы долго молчим. Потом я протягиваю Джиргу руки:

— Спасибо за всё, друг… Надеюсь, мы ещё встретимся.

— Конечно, встретимся! — откликается Джирг.

Вскоре судно плавно трогается с места и растворяется в океанских просторах.

…Время как будто остановилось. Сколько дней я уже здесь нахожусь? Меня окружает странная и непонятная жизнь. Гидроиды всегда в движении. Они непрерывно работают. Не понимаю, когда они отдыхают Сколько часов в сутки они спят?… Вероятно, не больше двух-трёх. Вспоминаю, что в этом нет ничего необычного: на Земле ещё в период нашего там пребывания начали применять электросон.

Подводный город гидроидов (они называют его Леза) представляет собой гигантский индустриально-электронный центр. Всё здесь делается без помощи человеческих рук, все процессы автоматизированы до предела. Значительную часть города занимает комбинат извлечения металлов из морской воды. Гигантские насосы гонят миллионы кубометров воды к целому «лесу» грибовидных фильтров. Потом вода поступает в другие фильтры, похожие на башни, где бактерии последовательно улавливают из неё все металлы, растворённые в океане.

Эти «металлические» бактерии плавятся в специальных печах, которые питаются энергией солнца, подаваемой с поверхности Гриады. Всё производство осуществляется автоматически: им управляют два оператора из Электронного Мозга Лезы.

Гидроиды совершенно не обращают на меня внимания, предоставив самому себе… Чудеса встречают меня на каждом шагу. Как-то, я зашёл в телецентр и вижу: перед огромным экраном сидиг гидроид и напряжённо следит за фигурами в голубоватых костюмах. Фигуры копошатся среди бешеного мелькания розоватых струй. Густые зелёно-голубые сумерки не позволяют мне рассмотреть заросли каких-то зловещих чёрно-жёлтых водорослей. На пульте рассерженно гудит большой счётчик радиоактивных частиц. Он показывает чудовищный уровень радиоактивности!

— Далеко ли отсюда этот очаг излучений? — с беспокойством спрашиваю я.

Возможно, гидроиды невосприимчивы к радиоактивным лучам? А я в этот момент получаю, может быть, смертельную дозу радиации?…

Гидроид включает огромную светящуюся карту океанского дна. В тысяче километров от Лезы на карте загорается зелёный огонёк. Около него — обозначение глубины. Ого!… Пятнадцать километров! Вот так впадина!

Я спросил гидроида, почему излучения не действуют на работающих.

— Их сделали Познаватели… Они не боятся радиации. Они ничего не ощущают…

Я озадачен ответом и снова спрашиваю гидроида. Переводной аппарат, которым снабдил меня Джирг, металлическим голосом сообщает поразительные вещи: оказывается, голубоватые фигуры — это фробсы, искусственные существа, созданные Познавателями в секторе биопсихологии. Повинуясь радиокомандам электронного мозга, которым управляет гидроид у пульта, фробсы добывают в глубочайшей океанской впадине какие-то редчайшие химические элементы. Гидроид не знает свойств этих элементов, но, вероятно, добываются очень ценные вещества, так как фробсы переносят прозрачные цилиндры с добытым ослепительно жёлтым элементом прямо на поверхность океана, где их принимают Познаватели и транспортируют в Трозу. Впоследствии я узнал от Самойлова, что жёлтое вещество — это не встречающийся на Земле элемент экароиий, колоссальный природный аккумулятор энергии. Помещённый в космическое пространство, он жадно впитывает в себя все виды энергии в радиусе до миллиона километров. Подогретый затем до температуры в сто градусов, экароний с любой скоростью отдаёт накопленную энергию. Гриане применяют его для космических шародисков и для перестройки пространства-времени.

…Постепенно начинаю понимать жизнь гидроидов. Они приветливы, отзывчивы и очень дружелюбно относятся ко мне, хотя никак не могут понять, откуда я появился на Гриаде. Ведь для них не существует Вселенной и других миров! Они ничего не знают, кроме заученных операций управления автоматами и обслуживания механизмов и машин. Однако они умеют выращивать чудесные водоросли из которых приготовляется их обычная пища, замечательно вкусная и калорийная.

Гидроиды живут в больших залах, освещенных ярким светом. Питаются они в огромных общественных столовых, полностью автоматизированных. В приготовлении пищи, как и во всех других отраслях производства, гидроиды принимают лишь пассивное участие, выполняя заученные манипуляции на пультах управления. Программы для электронных машин-поваров составлены Познавателями много тысячелетий назад на основе научно разработанных рационов.

Вскоре у меня появился друг Гер, высокий красивый гидроид с широко раскрытыми глазами, словно он всё время жадно рассматривает окружающий его мир, не переставая удивляться. Впервые я встретил Гера у Электронного Мозга, когда он управлял действиями фробсов на разработках экарония. Мы быстро нашли приемлемую форму взаимных объяснений и вскоре свободно разговаривали. Гер со всей силой своей детской души привязался ко мне и не отходил ни на шаг в те часы, когда не дежурил у пульта. Я был только рад этому: более внимательного гида нельзя было ц желать.

Однажды Гер привёл меня к группе гидроидов. Они были заняты странным делом: нараспев произносили буквы и фразы грианского языка, которые чертил один из них на жёлтой стене.

В ответ на мой вопрос Гер пояснил:

— Здесь мои братья организовали Цикл Начал Познания. В этом зале — низшая ступень познания. Видишь, они изучают грианскую азбуку. Через десять лет они закончат обучение и будут переведены в Высшую Ступень Цикла, которая находится в соседнем зале.

В Высшей Ступени я увидел картину, наполнившую мою душу радостью и надеждой. Гидроиды, занимавшиеся здесь, уже свободно разбирались в математике на уровне примерно наших средних школ, производили простейшие расчёты и могли конструировать несложные механизмы. Наконец небольшая пока группа гидроидов достигла поразительных успехов — они начали опыты по освобождению энергии вещества. Это были ростки грядущего невиданного расцвета новой культуры, которая сокрушит монополию Познавателей на знания.

— Давно ли начали гидроиды это великое дело? — спросил я.

— Двести четырнадцать кругов тому назад. Инициатором движения за овладение знаниями гриан были Джирг и Виара. Они имели доступ к Информариям и смогли тайно передать нам микрофильмы школьных курсов обучения. Потом они смонтировали электронное считывающее устройство и обучали первых гидроидов, которые теперь преподают своим собратьям.

— И Познаватели до сих пор не догадываются об этом?

— Им это не приходит в голову. За последнее столетие все функции управления и контроля гриане переложили на автоматы и пол у гидроидов, а сами стали пленниками Островов Отдыха. Лёгкая, бездумная жизнь — заразительная штука. Она засасывает безвозвратно. Круги Многообразия во главе с Элцом вот уже пятьдесят лет тщетно борются с вырождением. Если бы не полугидроиды, сидящие в Главных Энергетических Централях, можно было бы давно сломить Познавателей… Чтобы иметь право попасть на Острова Отдыха в число избранных, полугидроиды готовы погубить миллионы тружеников, лишив энергии тех, кто нарушит Великий Распорядок Жизни. Но рано или поздно мы овладеем Энергией!… Изживший себя Великий Распорядок Жизни будет уничтожен! Гриада ещё увидит светлую зарю Свободы! Мы построим такое общество, где Творческий Труд и"Радость Жизни станут уделом всех!…

И Гер поднял над головой сжатый кулак. Его лицо горело вдохновением и решимостью. На минуту я забыл, что передо мною представитель невообразимо далёкого от Земли мира. Мне казалось, что это один из тех безымянных борцов за новый мир, которыми так богата история моей родной планеты и которые из века в век строили Царств в Освобождённого Труда, величественное здание которого зримо поднялось ещё в дни моего детства. Впервые я отчётливо осознал великую общность социально-исторического развития собратьев по разуму во всей безграничной Вселенной. Я понял, что ни временные отступления, ни даже подобный грианскому застой культуры и науки не могут остановить восходящее развитие общества. Разумные существа неизбежно приходят к высшей ступени социального устройства, к той или иной форме самоуправляющейся ассоциации трудящихся — единственно целесообразному строю жизни.

Я протянул Геру руку:

— Моё сердце с вами.

— Спасибо, друг, — просто ответил гидроид. — Нам рассказывал о тебе Джирг.

Внезапно мне пришла в голову полезная мысль:

— Я могу передать твоим братьям свои знания в области астронавигации. Не всегда же вам сидеть на дне океана, придёт час выйти и на просторы Космоса…

Вместо ответа Гер ласково погладил мои плечи: этот жест означал у гидроидов высшую степень проявления благодарности.

…Целых две недели я без устали, «день за днём» диктовал в раструб электронного автомата-переводчика всё то, что знал об астронавтике. Я рассказал им о великом землянине Циолковском, разум которого открыл человечеству реактивный двигатель — единственную машину, способную. вырваться в Космос; о стране Ленина, величайшего из землян, которая первой на Земле начала штурм неба на пороге Эры Всемирного Освобождения; о завоевании человечеством околосолнечного пространства; о великой победе человеческого разума, овладевшего превращением вещества в свет; о первых межзвёздных полётах, открывших Эру Познания Вселенной. Я рассказал им о своём друге Самойлове, открывшем способ превращения вещества в гравитоны, энергия распада которых позволила нам пронестись через пространство и время и разыскать в необозримых глубинах Галактики их планету.

Я надеюсь, что мои скромные знания и опыт принесут гидроидам хоть некоторую пользу в их великой борьбе за новый мир.

Всё кончено. Электронным искателем биопсихологов я всё-таки обнаружен в дебрях Сумеречных Равнин. Прошло с полчаса, как меня привели в Центральной Совет Старших Братьев. Они угрюмо молчат. Гер не скрывает своей печали. Огромный экран Телеаппарата Внешней Связи загорается зеленоватым светом, и я непроизвольно вздрагиваю: на меня в упор смотрят ледяные глаза Элца и Югда, а позади них виднеются бесстрастные лица ко всему безучастных биопсихологов, для которых в мире нет ничего, кроме объектов исследований. Один из таких объектов — я — ускользнул. Его надо найти и вернуть, чтобы закончить намеченный опыт.

— Немедленно доставить землянина в Сектор Биопсихологов, — раздаётся скрипучий голос Элца. — Кто помог ему укрыться в Лезе?…

Старшие Братья молчат. Вдруг Гер делает шаг вперёд и бесстрашно кричит прямо в холодное лицо Элца:

— Мы не отдадим землянина! Он согласен навсегда остаться с нами!…

Эли, презрительно усмехнувшись, делает знак Югду.

— О чём ты говоришь?! — насмешливо восклицает Югд. — Или ты забыл, что ваша жизнь целиком зависит от нас? Смотри!…

Югд резко поворачивается к пульту, находящемуся позади, и выключает один из рубильников.

Все подавленно молчат. Гер в бессильной ярости скрипит зубами, пот крупными каплями катится по его лицу. Издали доносится стон задыхающихся гидроидов: Познаватели прекратили подачу воздуха.

— Довольно! — бросаюсь я к экрану. — Что вы делаете? Я приду к вам!. Я… — От недостатка свежего воздуха я на мгновение теряю сознание, а когда открываю глаза, вокруг меня стоят Старшие Братья. Я лежу на поду, экран погашен, а вокруг сияют яркие огни освещения. Грустные глаза Гера смотрят на меня. В них слёзы. Гидроиды подавлены сознанием своего бессилия.

Через полчаса на фронтоне центральной шлюзовой камеры замигали зелёные огоньки. Кто-то прибыл в Лезу с поверхности океана. Вероятно, это за мной. Крепко жму руки Старшим Братьям и Геру,

— Прощайте, друзья! — говорю я. — Обо мне не беспокойтесь… Учитесь… Только так вы добьётесь освобождения…

Гидроиды толпой провожают меня до шлюзовой камеры. Мерно вздыхают насосы, откачивающие воду.

Наконец я вижу знакомое судно, из которого выходит опечаленный Джирг.

— Я прибыл за тобой, — говорит он вместо приветствия и приглашает меня па судно.

И вот я опять в пулевидной рубке перед квадратным экраном обзора. Люк судна закрывается, шлюзовой зал быстро наполняется водой… В то время как судно мчится по неповторимым Сумеречным Равнинам, я с грустью смотрю назад — волшебное видение Лезы постепенно растворяется в океанских просторах. Подъём на поверхность океана мы совершаем в полном молчании. Спустя полчаса наше судно уже мягко покачивается на фиолетовой глади океана. В открытые иллюминаторы врывается горячий воздух. Солнце, стоящее в зените, почти тонет в сиянии центра Галактики. Палящий зной начинает проникать в рубку. Джирг подаёт мне охлаждающий скафандр, в который я немедленно облачаюсь.

Неожиданно корабль останавливается Мы выходим на палубу Перед нами вырисовываются очертания уступчатых громад.

— Порт Драза, — поясняет Джирг. — Сюда я должен доставить тебя… Там поджидает Люг.

Люг!… Я уже забыл о его существовании. Сразу вспомнились холодные красные глаза Люга и его «рациональная» система обучения. По коже пробегает озноб.

— Но я не хочу, чтобы землянин снова попал в руки биопсихологов, — продолжает Джирг. — Если я отпущу тебя просто так, меня отправят в Желсу. Но мы перехитрим гриан: в судно заложен заряд взрывчатого вещества. Стоит нажать вот эту кнопку — и через десять минут судно взорвётся и потонет. Я «спасусь» на антигравитационном диске, прилечу в Дразу и скажу Л югу, что ты взорвал судно, а сам спрыгнул в воду и, доплыв до берега, скрылся в прибрежных зарослях. Я не мог тебя остановить, так как едва спасся сам. — И он протянул мне запасной антигравитационный диск.

— Джирг! — Я не мог больше ничего сказать, а только повторял: — Джирг… Джирг…

— Постарайся скрыться подальше и держи со мной связь. Вот телеаппарат, который передала тебе Виара. С его помощью можно поддерживать связь па расстоянии десяти тысяч километров. Эти аппараты — привилегия немногих гриан. Я буду откликаться только на такой шифр.

Он несколько раз набрал на кнопочном циферблате аппарата шифр вызова и заставил меня заучить его:

— Советую лететь на Большой Юго-Западный Остров. Там находятся пришельцы из Великого Многообразия. Они появились на Гриаде, когда меня ещё не было на свете. Познаватели избегают этого района океана по причине, мне неизвестной. Но Виара уверяет, что землянам там бояться нечего.

— Спасибо, Джирг, — взволнованно отвечаю я. — А как же ты?

— Всё будет в порядке, — успокаивает он. — Мне дадут новое судно, и я снова уйду в контрольный сектор Фиолетового океана.

С каждой минутой всё ближе и ближе сооружения Дразы. Берег всего в полукилометре от нас.

— Пора! — командует Джирг и, ласково погладив мои плечи, плавно взлетает в воздух, направляясь к Дразе. — Не медли! — кричит он сверху.

Нажав кнопку взрывающего устройства, я штопором ввинчиваюсь в небо. В тот момент, когда я достигаю берега, на покинутом судне гремит взрыв. Куда же теперь направиться?… И вдруг память услужливо подсказывает: «Шародиски!…» Ещё в Информарии я часто слышал о них от Самойлова. Академик высоко оценивал достижения гриан в преодолении космических расстояний. «Шародиск, — говорил он, — это совершенная машина пространства-времени». Но где их, искать? Я напряг память, мучительно вспоминая карту Гриады. И тут же пожалел, что не интересовался гриадографией: кроме общего контура, в памяти не всплывали никакие подробности карты.

В сердцах я выругал себя и снова стал рыться в кладовых памяти. Наконец я вспомнил: академик указывает на зелёное пятно в южной части Центрального материка и говорит мне, насмешливо улыбаясь: «Здесь космодром шародисков, о которых ты мечтаешь».

Поспешно разглядываю миниатюрную карту, подаренную мне Джиргом. Ага! Вот Троза, она на западной оконечности материка Значит, космодром находится на юго-востоке.

…Не буду вспоминать о том, как я двое суток блуждал над южной частью Центрального материка и едва не умер с голоду. Меня спасали плоды, вкусом напоминающие дыни, которые я рвал в культурных лесах Гриады. На третьи сутки я ещё издали увидел, как через равные интервалы времени в южной стороне горизонта поднимались ракетные корабли, оставляя в небе фосфоресцирующий след.

Вот и космодром. Его бескрайнее поле застроено гигантскими сооружениями, причальными колоннами, эстакадами, решётчатыми башнями. По всему полю стоят причудливые эллипсоиды. К востоку от меня всё с той же завидной точностью и равномерностью взлетают космические ракеты рыбообразной формы. Я никак не мог сообразить, откуда они начинают движение: ракеты внезапно показались из-за длиннейшего сводчатого сооружения, сразу круто поднимаясь вверх. Присмотревшись повнимательнее, я подумал, что длинное сооружение очень похоже на земные электромагнитные пушки, запускающие в Космос грузовые ракеты без людей. Я тщетно искал глазами знаменитые шародиски, почему-то представляя их себе в виде шаров, накрытых «тарелкой», или «диском». Однако в поле зрения не попадалось ничего похожего. Может быть, эти сплюснутые эллипсоиды и есть шародиски? Я тихо приземлился возле одного из них.

Пятидесятиметровая громада, отливавшая зеленоватым металлом покрытия, возвышалась передо мной. По поверхности эллипсоида проходил гребень, напоминающий приёмник равновесия земных звездолётов, Я понял, что это и есть шародиск.

В нижней части шародиска я обнаружил полуоткрытый люк, из которого струился слабый свет. Я быстро осмотрелся. Вокруг ни души. Вероятно, все операции по отправке и приёму на космодром кораблей выполнялись электронными автоматами. Только один раз мимо меня пролетел грианин, чуть не задев ногами. Он ловко «приземлился» у люка и исчез внутри шародиска. Меня охватило непреодолимое искушение. А что, если проникнуть в шародиск?… Да, но куда он собирается лететь? Будь что будет! Я осторожно подкрался и заглянул в люк: никого не видно. Внутри я заметил ещё три полуоткрытых люка и за последним — ступени трапа, уводящие вверх. Бесшумно войдя в корабль, я миновал два герметичных отсека, поднялся вверх по ступеням и попал в длинный коридор. Слушая гулкие удары своего сердца, я крался по коридору и думал: «Вот сейчас столкнусь с астронавтом, и меня с позором выпроводят. Это в лучшем случае… или доставят в сектор биопсихологии…»

Вдруг позади, у люка, кто-то громыхнул железом. Раздумывать было некогда, и я метнулся в первую попавшуюся дверь, задел ногой за выступ и ничком упал на груду мягких одежд. Это были скафандры. Вошедший в корабль грианин, к счастью, не заметил меня, он спокойно прошёл мимо двери. Я прислушался: по кораблю несся певучий тонкий звук — вероятно, сигнал готовности или старта. В течение следующей минуты стояла томительная тишина. Вслед за тем шародиск наполнился потрясающим гулом. Что бы это могло быть? Включилась ли двигательная система корабля, или же «пели» силовые поля?… Во всяком случае, я отчётливо ощутил, что шародиск движется, так как перегрузка вдавила меня в мягкую груду скафандров.

Ещё в прежних межзвёздных полётах я научился по опыту определять величину ускорения корабля. Это пригодилось мне и сейчас. Оказалось, что в момент старта ускорение равнялось четырём «жи», а потом стало угрожающе нарастать с каждой секундой. «Пропал, — подумал я, — сейчас меня раздавит чрезмерная перегрузка… И дёрнул же чёрт забраться сюда… Не сообразил, что гриане давно обезопасили себя от действия ускорений…» Я почти терял сознание, когда на стене моего убежища совершенно неожиданно Засветился экран внутренней связи корабля. Вероятно, командир шародиска производил традиционный осмотр помещений. Я успел заметить неподдельное изумление на бесстрастном лице грианина. Ускорение чудовищно нарастало, и я инстинктивно опрокинулся на спину, принимая наиболее выгодное положение — ногами к носу корабля. Потом мне стало легче: вероятно, грианин выключил двигатель. Ускорение резко упало. А через несколько минут по коридору затопали чьи-то ноги, и в каюту ворвались два грианина. Они молча подхватили меня под руки и бегом понесли по коридору.

И вот я, облачённый в какой-то костюм, в Централи управления. Вероятно, это противоперегрузочный костюм, так как чувствую себя прекрасно, хотя шародиск снова резко набирает скорость. Пожилой грианин с поразительно яркой огненно-рыжей шевелюрой в упор разглядывает непрошеного гостя. По всем признакам это командир шародиска.

— Ты землянин? — спрашивает он.

Не дожидаясь ответа, грианин включает астротелевизор, на экране которого появляется отталкивающее лицо Югда, монотонно передающего в эфир:

— Всем Познавателям Западного полушария! Слушайте, слушайте! Нарушитель Великого Распорядка Гриады, пришелец с Земли, ускользнул от служителей Кругов Многообразия. Каждый, кто обнаружит землянина, должен схватить его и доставить в Трозу… Слушайте, слушайте приказ Кругов Многообразия!… Каждый, кто обнаружит землянина, должен схватить его и доставить в Трозу… Слушайте, слушайте приказ Кругов Многообразия!…

Командир шародиска выключает астротелевизор и холодно произносит:

— Придётся прервать полёт, чтобы выполнить приказ Кругов.

Шародиск «приземлился» на той же самой полированной равнине, на которую некогда высадились и мы. Едва открылся люк, как меня подхватили поджидавшие здесь служители Кругов Многообразия. И снова меня усаживают в яйцевидный аппарат, как в первый день нашего прибытия на Гриаду. Но тогда я был почётным гостем, а теперь… узник или подсудимый?

Спустя полчаса аппарат пикирует в «воронку».

Меня запирают в треугольной комнате без окон, смутно брезжит поляризованный свет сквозь вещество одной из стен. Где-то Пётр Михайлович? Почему меня не привели к нему? А может быть, его уже нет в живых? От этих учёных варваров можно ожидать всего. Вероятно, больше не придётся увидеть зелёных равнин Заволжья…

Резкий стук прерывает мои мысли. В комнату врывается сноп яркого света. На пороге появляются три служителя.

— Пойдём, — безразличным голосом произносит один из них.

Молча едем по туннелям. «Неужели в Желсу?…» Лифт останавливается перед круглой дверью. «Очевидно, операционная, — в смятении думаю я. — Что делать? Внезапным ударом оглушить служителей и попытаться скрыться? Но как вырваться из Трозы? Как открыть «воронку убегания» (так я назвал туннель, по которому прошлый раз улетел на Острова Отдыха)?…»

Служитель открыл дверь, и мои страхи рассеялись: я узнал знакомый зал сектора биопсихологии. Меня, вероятно, ожидали, так как головы сидевших в центре зала биопсихологов в оранжево-синих одеяниях быстро повернулись ко мне. На возвышении сидели Югд, Люг и ещё трое незнакомых гриан. А среди оранжево-синих я увидел… академика Самойлова. Оттолкнув служителей, я подбежал к нему:

— Пётр Михайлович!… Как я рад!… Что они собираются делать с нами?…

Самойлов казался озабоченным. Он нахмурился и, сделав незаметный знак, тихо сказал:

— Говори на русском диалекте: гриане его не программировали и не смогут понять нас. Нависла серьёзная опасность… Элц поручил Югду совместно с биопсихологами решить нашу участь. В отношении тебя вопрос ясен: за нарушение так называемого «распорядка жизни» (здесь Пётр Михайлович саркастически усмехнулся) Круги приказали отправить тебя в южное полушарие Гриады, в рудники Жел-сы. Слышал о них?

— А что ожидает вас?

Сообщение академика я почему-то воспринял с полным спокойствием, так как давно приготовился к худшему.

Самойлов снова усмехнулся:

— За примерное поведение меня, возможно, не пошлют в Желсу, а используют для дальнейшего изучения мозговых процессов…

Биопсихологи внимательно прислушивались к нашему разговору.

— Но с меня тоже довольно, — вдруг сказал Пётр Михайлович. — Грианскую теорию пространства-времени я в основном познал. Весь необходимый материал собран в микрофильмах (он с удовлетворением погладил свои туго набитые карманы). Детальное изучение этих микрофильмов займёт теперь весь остаток моей жизни. Терпеть их эксперименты больше нет смысла. Будем думать о возвращении на Землю.

— Пожалуй, поздно, Пётр Михайлович. Теперь отсюда не выберешься…

— Выберемся, — уверенно говорит Самойлов.

Югд властно ударил по коленке тонким стержнем. Раздался мелодичный звон, воцарилась тишина.

— Круги Многообразия требуют обсудить вопрос о пришельцах с Земли. Беспокойный дикарь по имени Вектор (так в его произношении прозвучало моё имя), как бесполезный объект для исследований мозговой функции и нарушитель Великого Распорядка Гриады, немедленно будет отправлен в Желсу… Тебе. Люг (он повернулся к красноглазому биопсихологу), я поручаю сделать землянину операцию мозга… Через две недели, как только будут закончены решающие опыты.

Красноглазый, довольно осклабившись, кивнул головой. Две недели… У нас есть время обдумать план бегства. Да он уже фактически созрел в моей голове.

— Да, но на чём лететь? — возразил академик, когда я заговорил с ним о побеге.

— А это зачем? — показал я ему антигравитационный диск, который тщательно прятал от Познавателей, так же, как и радиотелеаппарат, переданный мне Джиргом. — Только я не знаю, поднимет ли он двоих…,

Самойлов, вероятно, окончательно уверовал в мою «гениальность» и крепко обнял меня.

— Это очень кстати, — взволнованно произнёс он. — Я знаю технические данные этого диска. Его грузоподъёмность — сто шестьдесят килограммов. Я вешу восемьдесят пять килограммов, а ты?

— Девяносто! — с отчаянием ответил я. — Если бы знать раньше, я бы срочно похудел…

— Ничего, — успокоил Самойлов, что-то напряжённо подсчитывая в уме. — Обычно в любых аппаратах бывает какой-то запас, значит, и в диске есть запас грузоподъёмности.

Я быстро настроил диск и, обхватив Самойлова, включил аппарат. Довольно медленно мы поднялись к потолку.

— Ну вот, видишь, — заметил Самойлов. — С трудом, но вытянет. А куда же мы полетим?

— Это предоставьте мне.

С видом заговорщика я извлёк радиотелеаппарат. Включил его и набрал условный шифр вызова. На миниатюрном экране заструились зеленоватые полосы. Прошла минута… другая… третья… Зеленоватые полосы побледнели, и сквозь дымку обрисовалось лицо Джирга. Он стоял на палубе незнакомого судна и озабоченно вглядывался в экран такого же, как у меня, радиотелеприёмника.

— Я слушаю тебя, брат… — услышал я ослабленный расстоянием взволнованный голос Джирга. — Что с тобой? Почему такой измученный вид? Где ты? Что я могу сделать для тебя?

В нескольких словах я рассказал, что произошло с нами, и попросил его укрыть нас у себя на судне. Джирг не удивился, а только сказал:

— Когда и где?

— Ожидай нас в том же районе, где мы с тобой расстались северо-западнее Дразы. Помнишь колонну радиомаяка?… О точном времени прибытия сообщу дополнительно.

— Хорошо, брат, — сказал Джирг. — Я буду ждать вас.

…Выслушав мой план, академик с сомнением покачал головой, но в конце концов признал, что лучшего в данном положении не придумаешь.

— Стоит попробовать, — заключил он. — Но ты забыл одну важнейшую деталь: удастся ли нам проскочить в выходной туннель Трозы?

— Я думаю, что гриане открывают его строго периодически, может быть, каждый час. Нужно найти один из тех каналов, которые входят в систему этой «воронки убегаиия» и по которому я тогда вылетел из Трозы, и там поджидать открытия туннеля.

— Нет, это не годится, — сказал Самойлов. — Выходной туннель открывается шесть раз в сутки, и то лишь по специальному коду, который хранится в Электронном Центре Трозы, Я случайно узнал этот код: Познаватели довольно наивно предполагают, что мы недалеко ушли по уровню развития от гидроидов. Поэтому я пользовался в Информ арии полной свободой и доступом ко всем его сокровищам Этот код хранится в пятьсот четвёртом слое среднего яруса Информария. Он здесь… — Самойлов похлопал себя по лбу.

— Как же использовать этот код? — спросил я.

— Очень просто: у тебя есть передатчик. Заложим шифр в генератор и излучим на промежуточный автомат, который расположен на крыше Кругов Многообразия. Тогда туннель откроется, но ненадолго… всего на пять минут, так как в Электронном Центре это обнаружат и тотчас закроют туннель. Мы должны вырваться из Трозы в эти пять минут.

— Понял, — сказал я, ещё раз мысленно поблагодарив судьбу за то, что она опять свела меня с Петром Михайловичем.

…Резкий толчок прервал мой беспокойный сон.

— Вставай, за нами пришли, — услышал я шёпот академика.

Я приподнял голову; в комнату входили Люг и два незнакомых служителя Кругов Многообразия.

— Следуйте за нами в Сектор Усовершенствования, — без всяких предисловий предложил биопсихолог.

…Нас поместили в двух смежных лабораторных комнатах и велели ожидать. Я понял, что пришло время действовать. Случай благоприятствовал нам: в потолке лаборатории оказался овальный люк, вероятно, вентиляционный. «Сколько времени в нашем распоряжении?» — лихорадочно думал я, прикрепляя к груди диск.

— Пётр Михайлович, скорее идите сюда. Пора!

Академик что-то мешкал.

— Ну, что вы там? — недовольно закричал я. — Скорей!…

Запыхавшийся Самойлов показался в дверях. Он торопливо засовывал в оттопырившийся карман какой-то прибор, вероятно, взятый в лаборатории. Я лишь развёл руками. В такой момент! Нет, он положительно неисправим!…

— Давай передатчик, — виновато сказал Самойлов.

Пока он настраивал передатчик, я тщательно запер обе наружные двери лаборатории.

— Теперь держитесь крепче за меня, — прошептал я Самойлову. Волнение сжало горло. Мы крепко обхватили друг друга, и я включил диск. Аппарат плавно и сравнительно легко поднял нас к отверстию люка. Мы очутились в широкой тёмной трубе. Куда она выведет нас? Мы поднимались всё выше и выше, изредка касаясь её гладких стенок. Вдруг я довольно чувствительно ударился головой обо что-то твёрдое.

Оказалось, что тут канал изгибался под прямым углом. Сразу стало светлее: где-то далеко впереди забрезжил свет.

Мы ползком стали пробираться по каналу.

— Скорее, скорее! — подгонял я академика.

Мы старательно двигали руками и ногами, пытаясь ползти так, как ползали в старицу наши предки на полях сражений.

Некоторое время в «трубе» слышны были лишь отчаянное пыхтение да проклятия, посылаемые кому-то академиком, не привыкшим передвигаться таким способом. «Скоро ли вернутся биопсихологи? — вертелась в голове тревожная мысль. — Через час или через пять минут? Скорей бы кончилась эта проклятая «труба».

Светлый круг впереди казался всё ещё бесконечно далёким. Я собрал последние силы и пополз ещё быстрее. Академик отставал.

— Не сдавайтесь, Пётр Михайлович! — подбадривал я его. — После отдохнём.

Он молчал и пыхтел.

— Фу!… Наконец-то… — выдохнул я с величайшим облегчением и осторожно высунул голову в отверстие. Сердце радостно забилось: люк выходил как раз к уступу здания Кругов Многообразия.

— Скорей! Ну, Пётр Михайлович! — громко шептал я.

Академик ещё полз где-то в темноте. От напряжения он тяжело дышал.

— Где автомат включения воронки? — тормошил я его.

— Там… подожди, я сейчас, — и он опустился на уступ.

Я видел, как Самойлов побледнел, и понял, что ему будет трудно держаться за меня во время полёта. Тогда я снял диск со своей груди и прикрепил его Самойлову. Потом для надёжности привязался к учёному ремнём и крепко обхватил его за плечи. Диск снова понёс нас по воздуху.

Через минуту мы поднялись на площадку самого высокого уступа здания. Взглянув вверх, я не увидел сквозь прозрачную крышу Трозы фиолетового неба и центра Галактики. По небосводу быстро мчались тяжёлые, хмурые тучи.

— Начинается Цикл Туманов и Бурь, — сказал отдышавшийся академик.

«Плохо это или хорошо?» — подумал я.

— Вот промежуточный автомат туннеля, — показал Самойлов на четырёхугольную пластмассовую коробку у карниза. — Смотри вверх…

Он излучил ритмичные сигналы, нажимая кнопки передатчика. Внутри автомата что-то защёлкало, загудело.

— Есть воронка! — радостно закричал я.

Поляроидная крыша медленно раздвигалась как раз над зданием Кругов, постепенно выпучиваясь вверх в виде широкого конуса.

Я перевёл рычажок диска на полную мощность. Словно жалуясь на непосильную нагрузку, аппарат тонко зажужжал, и мы по спирали поднялись к горлу воронки. Я с беспокойством смотрел на часы. С момента бегства прошло сорок пять минут. «Хватились нас или нет? Скорей бы…» Однако мы поднимались всё-таки медленно.

— Четыре минуты!… — прохрипел Самойлов — Через минуту туннель закроется! Скорей!… Или всё рухнет…

— Сдвигается! — испуганно воскликнул я, видя, как конус стал медленно сокращаться. Уже близко… Ещё миг! Мы еле успели пройти горло туннеля, как оно стало меньше слухового окна и с мягким шорохом сомкнулось. Внезапно я инстинктивно обернулся, как будто что-то толкнуло меня в спину. Сердце сжалось от страха: воронка туннеля открылась, и над ней показалась чёрная точка. Вскоре она превратилась в маленькую фигурку: кто-то гнался за нами.

— Пётр Михайлович, за нами погоня! — сказал я академику.

Тот встрепенулся и, ни слова не говоря, перевёл рычажок горизонтальной скорости в крайнее положение, от чего мы заметно ускорили полёт. Несколько минут фигурка не увеличивалась, но затем стала медленно догонять нас. Мы неслись в сгустившихся сумерках над помрачневшими лесами Гриады, едва не задевая за кроны деревьев. Аппарат сдавал: вероятно, сказывалась перегрузка Вскоре преследователь приблизился к нам настолько, что я смог рассмотреть его лицо. Это был красноглазый Люг! Почему он один? Очевидно, он первым догадался, каким путём мы ушли, и, пока снаряжалась погоня, бросился вдогонку за нами на свой страх и риск. Что ж… тем лучше для нас.

Люг что-то кричал и отчаянно жестикулировал, приказывая остановиться. Теперь нас разделяло расстояние в двадцать метров.

— Вижу радиомаяк! — воскликнул Пётр Михайлович. — Тот самый, о котором ты говорил Джиргу!

Я сверился с картой и радиокомпасом.

Люг, перестав жестикулировать, извлёк из кармана нечто вроде длинного стержня и направил в нашу сторону. Ослепительно блеснул короткий бледно-синий, почти прозрачный факел. К счастью, Люг промахнулся. Дикая ярость охватила меня. Я резко затормозил аппарат, так что Люг, поспешно перезаряжавший «раструб», чуть не налетел на нас. В тот момент, когда Познаватель поравнялся со мной, я схватил его за горло правой рукой. Лязгнули челюсти, и я услышал, как Люг захрипел. Я сжимал горло врага всё сильнее и сильнее…

Через минуту всё было кончено. Тогда я отцепил с груди мёртвого Люга антигравитационный диск, едва не вырвавшийся из рук, и тело грианина камнем пошло вниз.

С трудом прикрепив аппарат Люга, я освободил ремень, связывавший меня с академиком, уравнял скорости обоих дисков и взял Петра Михайловича за руку. Мы прибавили «ходу».

Под нами уже ревел океан. Башня радиомаяка осталась справа. В сумерках ничего нельзя было рассмотреть. Вдруг в полукилометре к югу вспыхнуло три оранжевых огонька. «Это Джирг», — подумал я.

Вот, наконец, и судно. Мы опустились на палубу.

Корабль остановился посредине необычайно красивой бухты. Со всех сторон к воде подступали непроходимые тропические заросли, пусто перевитые лианами. Огромные цветы задумчиво смотрелись в зеркало бухты, время от времени роняя капельки росы. Кругом стояла тишина. Прямо перед нами открывалась широкая долина, вдали виднелся громадный загадочным шар. Сколько я ни всматривался, нигде не было видно ни души. И вдруг на берег бухты вышел гигантский человек в ярко-голубом прозрачном скафандре. Я невольно протёр глаза: уж не галлюцинация ли?… Нет, это было вполне реальное видение. Человек был ростом не менее трёх метров, с богатырскими плечами и великолепно развитой мускулатурой. До берега было около пятидесяти метров, и я отчётливо рассмотрел черты его лица. Готов поклясться, что это было то же самое лицо, которое показалось на экране обзора во время урагана!

Я оглянулся: возле меня стоял Джирг. На его лице было написано благоговейное изумление:

— Это пришелец из Великого Многообразия… Пятьсот лет назад они помогли предкам нынешних Познавателей выстроить Энергоцентр. В память этого оставлен знак (он имел в виду статую над входом). Но последние триста лет они не подавали признаков жизни. Экспедиции Познавателей к Юго-Западному острову, предпринимавшиеся в течение последних пятидесяти лет, ничего не смогли узнать. Последний раз туда плавал Югд, и с ним была Виара. Она рассказывала, что они уже видели Голубой Шар на горизонте, но ближе чем на двадцать километров не могли подойти к острову. Какой-то силовой барьер отбрасывал их корабли назад… «Значит, это не гриане? Тогда кто же? Что за разумные существа? Откуда они прилетели?…» — Я терялся в догадках.

Гигант в скафандре пристально смотрел на нас и улыбался. Внезапно он поднял здоровенную ручищу и позвал нас к себе.

— Как же сойти на берег? — растерянно спросил я у Джирга.

Гиганту, вероятно, надоело ждать. В тот момент, когда я собирался прыгнуть в воду, чтобы добраться до берега вплавь, гигант отделился от «земли» и, поднявшись в воздух, «полетел» к судну, находясь в обычном вертикальном положении. Не успели мы опомниться, как он оказался на палубе.

Некоторое время я собирался с мыслями: «Что бы это ему сказать? И на каком языке?»

— Мы не можем сойти на берег, — сказал я, наконец, извиняющимся тоном. — Все наши аппараты разбиты.

Гигант молчал: вероятно, он не понял моих слов (вернее, слов моей электронной машины). Но он знаками показал, что надо лететь к горам, из-за которых выглядывал серебристо-голубой шар.

— На чём лететь? — жестами спросил я его.

Тогда гигант протянул руку и взял меня за пояс, показывая, что во время полёта легко удержит нас на весу.

Лицо загадочного собрата было незабываемым: оно всё было огонь, движение! Тончайшие оттенки чувств и мыслей, словно быстротекущий поток, мгновенно отражались на нём.

Гигант снова нетерпеливо показал, что надо лететь. Я обернулся к Джиргу:

— Ну, что ж… летим. Чувствую, что нас ожидают чудеса.

Но, к нашему удивлению, Джирг отказался покинуть судно.

— Я должен возвратиться в Дразу, — с сожалением сказал он, — Мне очень хотелось бы увидеть необычайное, но меня ждут братья-гидроиды. Впереди ещё столько борьбы. И там меня ждёт Виара. Прощайте… Держите с нами связь на прежнем шифре.

Мы обняли мужественного сына Гриады.

— Джирг… я всегда с тобой, — сказал я. — Жду твоих сообщений. Желаю успеха в борьбе!

Гигант с доброй улыбкой наблюдал за нами. Нащупав в кармане радиоприёмник и удостоверившись в его исправности, я подошёл к гиганту и сказал, доверчиво глядя ему в лицо:

— Мы готовы.

Гигант ещё шире улыбнулся и вдруг, подхватив меня, перенёс на берег. Затем таким же образом он перенёс на берег и Петра Михайловича.

Я едва успел крикнуть:

— До свидания, Джирг!… Привет Геру и всем вашим!…

Судно сделало крутой поворот и медленно двинулось к выходу из бухты. Джирг махал нам рукой.

…Вместе с гигантом мы летели к Голубому Шару. Поднявшись на высоту шести-семи километров, мы медленно перевалили через горный хребет.

Сразу за хребтом открылась огромная равнина, уходившая за горизонт. Шар возвышался почти в центре этой равнины. Через пять минут полёта мы плавно опустились у основания шара, и я увидел полуоткрытую массивную крышку люка. Исчезли последние сомнения: это был исполинский космический корабль. Сферическая стена круто уходила вверх. Шесть-восемь километров высоты! И это был безукоризненный, идеальный, геометрически правильный шар.

Молчаливый гигант поднял руку, и из люка скользнул автоматический трап, а вслед за тем выглянул богатырь в таком же, как и у моего спутника, скафандре. Нам знаком предложили подняться в люк, и я молча полез вверх. Гигант, помогая академику, поднимался за мной.

Долгое время пришлось идти по туннелю — коридору, спирально вьющемуся в нижней части шара. Стены коридора излучали мягкий рассеянный свет. Наконец коридор кончился, и мы очутились в огромном сферическом зале.

…Невольно я заметил, что гиганты часто обращали лица друг к другу, как это делают земляне во время оживлённого разговора. Потом гигант с золотым треугольником стал пристально всматриваться в меня. Я ощутил лёгкую головную боль, вернее, какое-то непонятное давление на свой мозг. Точно маленькие тупые иголочки настойчиво покалывали в черепную, коробку, как будто стремясь проникнуть внутрь, к мозговым центрам. Мне стало не по себе:

— Пётр Михайлович! Вы что-нибудь чувствуете?… Какое-то давящее ощущение… словно гипноз.

— Я, кажется, догадываюсь, в чём дело, — медленно произнёс Самойлов.

У него был странный вид: подняв руки к лицу, он хотел удержать что-то ускользающее.

— Довольно сильные биоколебания возбуждают и мои мозговые клетки… — сказал Пётр Михайлович. — Они читают мысли друг друга, читают наши мысли и не нуждаются в несовершенном способе общения посредством звуков.

— Как же тогда объясняться с ними?

Пётр Михайлович стал отчаянно жестикулировать, обращаясь к гиганту, показал на свой язык, потом на голову, давая понять, что мы объясняемся с помощью языка.

Гигант усмехнулся, взял нас за руки, как маленьких детей, и, пройдя в сферический зал, подвёл к вогнутому экрану. Сев в кресла, находящиеся перед экраном, мы совсем утонули в них.

Сферический зал представлял собой, вероятно Централь Управления кораблём. Поражали её размеры: противоположная стена находилась от нас на расстоянии в триста метров, если не больше, а своды терялись где-то в вышине. Стены Централи отсвечивали слегка фосфоресцирующим сиянием. Как мы узнали впоследствии, это были экраны обзора и фиксации событий. Позади нас возвышалось причудливое сооружение, напоминающее живое существо, с множеством различных указателей, приборов, блестящих дисков, клавишей и кнопок. Вероятно, это был Электронный Мозг корабля. По окружности стен шли ряды электронно-вычислительных машин сложнейшей конструкции. Большинство же установок и сооружений в Централи было абсолютно незнакомо мне. С нами остался лишь один гигант — наш знакомый. Остальные, «мысленно» посовещавшись, поднялись вверх, к куполу, и скрылись там в люках, ведущих, очевидно, к двигательной системе корабля. Вскоре оттуда раздались ритмичные звуки, гудение моторов, скрежет и гул.

Гигант настроил странный вогнутый экран и вопросительно посмотрел на нас, словно прося о чём-то. Предположив, что он настраивал переводную машину, я внятно и раздельно спросил о том, что мне казалось волшебным чудом:

— Как вы общаетесь друг с другом без языка? С помощью радиоустройств?

Гигант отрицательно покачал головой, укрепил на голове блестящий сетчатый шлем, от которого к панели экрана тянулась густая сеть проводов, и знаками попроси нас надеть такие же шлемы. Затем он сосредоточенно уставился на экран, светившийся пепельно-серебристым блеском. И вдруг на экране появились картины событий, пережитых нами в последнее время: побег из Трозы, плавание с Джиргом на электромагнитном корабле, ураган, встреча с гигантом на берегу и полёт от побережья к шару.

— Это невероятно! — воскликнул Самойлов. — На экране отражаются мысли и воспоминания гиганта. В этом экране скрыта чудесная машина — приёмник и преобразователь биоволн, идущих от его мозга. Это то, о чём на Земле в наше время толь смутно мечтали!…

Гигант снова вопросительно посмотрел на нас.

— Давайте мысленно рассказывать ему о себе, — предложил я академику — Смотрите, я сейчас вспоминаю отлёт «Урании».

И действительно, на экране появился Главный Лунный Космодром, огромный силуэт нашей «Урании», толпы землян в громоздких космических скафандрах. Затем люди исчезли, и вот уже «Урания» взлетает в Космос. Едва я ослаблял напряжение воспоминаний, картины начинали бледнеть и размываться. Я понял, что надо мыслить чётко и последовательно, не отвлекаясь. Самойлов тронул меня за плечо:

— Довольно, Виктор. Сейчас буду рассказывать я.

Он стал напряжённо смотреть на экран. И тотчас на нём обрисовался шар Земли, потом план солнечной системы, положение Солнца в Галактике, — короче говоря, целая лекция на астрономические темы.! Затем по экрану помчались ряды тензорных уравнений, знаменитая формула Эйнштейна — Е = mс² — и ряд громадных вопросительных знаков над ней. Закончив так свою мысленную речь, академик почти с мольбой смотрел уже не на экран, а на гиганта.

— Почему так? — страстно воскликнул Самойлов. — Почему скорость света есть постоянная величина во Вселенной? Эта мысль не даёт мне спокойно спать!… Узнаю ли я когда-нибудь причину постоянства и предельности скорости света?! И как представить конкретно кривизну пространства-времени?…

Глубоко задумавшись, гигант следил за бегом мыслей Самойлова на «экране памяти». Его лицо жило и дышало в такт этим мыслям. Чувствовалось, что великие вопросы естествознания, мучившие академика, для гиганта- открытая книга. Но как их разъяснить нам?… Вот, вероятно, над чем он задумался.

Ещё с полчаса Самойлов «рассказывал» о Земле, о её общественной жизни, о науке и технике двадцать третьего века. На экране оживали красочные куски земной истории, картины жизни и быта людей.

По лицу гиганта проходили сотни разнообразных чувств. Как тончайшая машина, он отражал всё, что занимало или интересовало его при просмотре картин земной жизни. Особенный восторг вызывали у гиганта картины земной истории, полные буйной энергии: борьба человека с природой на заре цивилизации; великие общественные и революционные движения; яростный накал крестьянских восстаний и пролетарских революции; экспедиции мореплавателей и землепроходцев; победа над силами природы и прорыв на просторы Космоса. Можно было предположить, что внутренний, ух и ритм жизни землян, так резко отличавшийся от неживой, скучно размеренной цивилизации гриан, был наиболее созвучен природе гигантов неведомого мира.

Когда академик окончи свой «рассказ», гигант порывисто встал и удалился.

Я завёл с академиком разговор об этом загадочном племени разумных существ.

— Неужели в Информарии Познавателей нет никаких упоминаний о гигантах? — спросил я Петра Михайловича.

— Представь себе, никаких! Я даже не смог узнать о происхождении скульптуры в Энергоцентре. Служители и операторы вообще ничего не знают… А Познаватели молчат. Мне с самого начала стало ясно, что они почему-то упорно избегают разговоров о гигантах… Давно ли они здесь?… И какое отношение имеют к грианам? Наличие скульптуры и самого Энергоцентра, а также отрывочные сведения Виары привели меня к мысли, что некогда гиганты сотрудничали с Познавателями, а потом вдруг замкнулись на Большом Юго-Западном острове… Здесь что-то неладно…

— Как же всё-таки нам объясняться с гигантами? Странно, что они не понимают ни нашего, ни грианского языка. В чём дело, Пётр Михайлович?…

— Они все должны понимать, и я уверен, что они нас знают уже давно… Ведь не случайно же мы спаслись во время урагана?…

— Тогда почему они не отвечают на вопросы?

— Мне кажется, причина одна: их язык настолько сложен и непохож на наш и даже на грианский, что они затрудняются формулировать свои мысли на языке, который им кажется языком дикарей или младенцев.

После довольно продолжительного отсутствия гигант снова пришёл к нам и уселся напротив, дружелюбно улыбаясь.

— Скажите же, кто вы такие? Из какой части Галактики прилетели на Гриаду? — спросил Пётр Михайлович.

Гигант стремительно подошёл к Главному Пульту и с непостижимой быстротой стал переключать приборы; потом вихрем заметался у рядов электронных машин. Внезапно погас свет, лившийся со всех сторон, зато ярко вспыхнули стены-экраны Централи. Одновременно зазвучала тихая музыка приборов и аппаратов. Поплыли странные, незнакомые картины. Гигант стал объяснять нам, где его родина. Оказывается, всё, что происходило на корабле и вне его в прошлом, чудесно запечатлелось в веществе экранов, которые представляли собой развёрнутые схемы запоминающих электронных устройств.

Вначале на стенах корабля появилась неведомая Галактика, раза в три больше нашей. И вдруг у меня захватило дыхание: открылась панорама необычайно прекрасного мира. Под слепящими лучами бело-синего солнца плескались волны ярко-оранжевого моря; по золотистым равнинам струились величественно-медлительные реки; искрились брызгами водопады, ниспадавшие с ярко-жёлтых каменных уступов. Расцвеченная изумительно радостными красками чужого мира, шумела могучая пурпурно-оранжевая растительность; на фоне прозрачного золота небосвода чётка рисовались воздушные сооружения, арки, мосты и башни из ослепительно голубого металла. Повсюду сверкали, искрились и рассыпались мириадами солнечных блёсток огромные фонтаны.

Я никогда не смогу забыть эту волшебную картину: ярко-оранжевый океан, сливающийся с густо-золотым небом, ажурные города и тёмно-палевая дымка на горизонте!…

— Где этот мир?! — воскликнул поражённый Пётр Михайлович.

Гигант снисходительно улыбнулся и стал показывать местонахождение своей родины. Смелым взлётом мысли он нарисовал на биоэкране изумительно точную схему нашей Метагалактики, приблизительные контуры которой земляне с таким трудом выявили лишь за сотни лет астрономических наблюдений. Стрелкой он указал нам её поперечник — сорок восемь миллиардов световых лет. Затем он уменьшил нашу Метагалактику до размеров чайного блюдца, мысленно нарисовал в другой части биоэкрана звёздный остров причудливой конической формы и протянул между обеими системами прямую линию с надписью, указывающей расстояние: двести семьдесят миллиардов световых лет!

— Двести семьдесят миллиардов световых лет! — воскликнул академик. На его лице был написан благоговейный ужас — Так вы из другой Вселенной?! Из другой Метагалактики?! Как же вы преодолели это расстояние?… Непостижимо…

Прошло около месяца (по нашему счёту), и мы постепенно узнали многое о метагалактианах. Большинство сведений мы почерпнули с помощью биоэкрана, а часть — во время бесед с Уо — так звали нашего знакомого гиганта, который оказался командиром корабля метагалактиан. Как и предполагал академик, хозяева обладали даром речи. Язык их был очень сложен, и мы с трудом научились объясняться посредством сложнейших переводных электронных машин. В трудных случаях нам всегда на помощь приходил биоэкран.

…Как я уже сказал, родина метагалактиан находилась от Гриады на невообразимом расстоянии в двести семьдесят миллиардов световых лет. Это была древнейшая планетная система с бело-синим центральным светилом. Вокруг него обращались шесть планет. В течение многих миллионов лет цивилизации (по нашим подсчётам, метагалактианское общество уже существовало семьдесят шесть миллионов лет) все эти планеты были приспособлены для жизни или промышленного производства. На двух внутренних планетах располагались мощнейшие энергетические станции. Они преобразовывали энергию центрального светила и передавали её на другие планеты, которые были превращены в цветущие сады.

Просматривая сменяющиеся на экранах картины, мы с академиком, словно в трансформаторе времени, проследили тысячевековый путь развития этого далёкого общества. Многое нам было непонятно — слишком далеко ушли от нас метагалактиане в своём развитии. Однако общее направление развития, эволюция общественных строев подтверждали высказывания величайших мыслителей Земли о том, что история разумных существ и их обществ во Вселенной должна подчиняться всеобщим, единым законам развития.

Общественный строй метагалактиан являлся вершиной социального устройства: это была наивысшая ступень коммунистического общества. Все силы природы метагалактиане поставили на службу человеку. Планеты далёкого мира были превращены ими в настоящие лаборатории познания. Основная цель жизни каждого метагалактианина — это проникновение в тайны Вселенной.

Напрасно я вначале опасался, что это такой же холодно-рассудочный мир бездушных Познавателей, какой существует на Гриаде. Когда я увидел залитые светом естественного и искусственных солнц гигантские парки и стадионы, заполненные миллионами радостных существ, бурлящих энергией и жизнью, их огневые танцы и игры, услышал выступления артистов на массовых концертах, я ощутил, как на меня дохнуло чем-то близким, родным… Одна странность скоро привлекла наше внимание: когда Уо показывал нам волшебные картины из жизни своей далёкой родины, мы заметили резкое несоответствие в росте его соотечественников и самих гигантов-астронавтов.

— Почему вы в полтора раза выше своих земляков? — спросил его Пётр Михайлович. — Или вы — особая раса?

Уо медленно заговорил:

— Да, вы почти угадали… Мы — особая раса, начало которой положили наши предки — обычные жители Авр. Они посвятили себя изучению Космоса. В течение многих тысячелетий они не бывали на родине. Мы являемся их потомками.

Заметив удивление на наших лицах, он поспешил разъяснить:

— Много тысячелетий назад наши предки построили искусственную планету и отправились на ней путешествовать по Вселенной. На этой планете было всё, что нужно для жизни многомиллионного общества: совершенный круговорот веществ, искусственная атмосфера, города, парки, фермы и заводы. Однако для удобства жизни искусственное поле притяжения на планете было ослаблено в несколько раз по сравнению с притяжением Авр. Поколения за поколениями жили в этом слабом поле. И вот результат — раса астронавтов-гигантов, которые уже не могут жить в более сильном поле притяжения. В конце концов искусственная планета стала нашей второй родиной. Мы и наши отцы уже никогда не были на планете Авр, общаясь с родиной лишь с помощью радиотелевизионных аппаратов.

— А где же теперь ваш «корабль Космоса»? — спросил академик.

— Далеко там, — указал Уо в сторону плывущих на экране картин. — Планета-корабль находится сейчас в окраинных областях нашей Вселенной… Мы же — юноши, проходящие экзамен.

— Какой экзамен?! — одновременно воскликнули мы с Самойловым.

Вместо ответа, Уо передвинул диски настройки. Поплыли картины, многое нам объяснившие Крупным планом появилось удивительно чёткое, живое и красочное изображение искусственной планеты, о которой рассказывал Уо. Она вся сияла огнями и была выполнена в форме эллиптического параболоида (как бы «рюмки без ножки»), а не шара или полусферы, как мы ожидали. Невообразимых размеров реактивные двигатели, смонтированные в вершине параболоида, позволяли планете двигаться с чудовищной скоростью, почти равной скорости света.

…Временами от планеты отделялись гигантские шаровидные корабли, подобные тому, в котором мы находились. Пробыв несколько секунд в поле зрения, корабли растворялись в пространстве.

— Почему корабли словно, тают в Космосе? — допытывался я у Петра Михайловича, но тот лишь досадливо отмахивался, с горящими глазами слушая короткие комментарии Уо к отдельным картинам.

Перед нами возникло видение огромного города. Это была столица искусственной планеты. В центре величественной площади, заполненной прекрасными гигантами, на высочайшей колонне покоился голубой шар-корабль. Мы видим, как группа гигантов во главе с Уо поднимается в корабль. Миллионы людей провожают их прощальными возгласами и жестами.

— Это мы уходим в Космос, — поясняет Уо, — чтобы держать экзамен на исследователя… Когда наши юноши достигают зрелости, отцы отправляют их в Космос познавать Вселенную.

— Почему в Информариях гриан нет никаких упоминаний о вас? — спросил однажды Пётр Михайлович. — Ведь такое событие не может не стать достоянием истории. Тем более, что вы здесь находитесь уже свыше пятисот лет по времени Гриады. Странно всё это…

— Странное и непонятное началось ещё тогда, когда мы приближались к Гриаде шестьсот лет тому назад, — ответил Уо. — Когда приборы искусственных спутников Гриады донесли в Трозу весть о появлении космического корабля из глубин пространства, Познаватели пришли в неописуемое волнение. Впервые за всю историю их общества в небе Гриады появился чужой астролёт.

Познаватели испугались: ведь бесконтрольное вторжение на планету чужой, неведомой жизни вызовет среди них страшные эпидемии, как это не раз бывало в истории Вселенной при неосторожном соприкосновении разных форм жизни. Они не могли, конечно, знать, что мы давно изгнали из своего бытия всё, что может вызывать болезни.

Круги Многообразия, как они называют свой высший орган управления, приняли все меры к тому, чтобы не допустить нашей высадки на Гриаде. Однако ни мощные электромагнитные барьеры, созданные энергостанциями искусственных спутников, ни грандиозные излучения, посылаемые навстречу кораблю, не могли заставить нас изменить курс. Гриане, вероятно, со страхом наблюдали, как наш гигантский шаровидный корабль легко прошёл все барьеры, вторгся в верхние слои атмосферы и засветился ослепительным оранжево-зелёным светом…

— Первая встреча с грианами была довольно дружественной, хотя мы и не решились пустить кого-либо из гостей в наш корабль. После посадки и осмотра корабля мы обнаружили, что он нуждается в серьёзном ремонте. Запасы «топлива» были полностью исчерпаны на движение по туннелю пространства-времени. Мы не смогли бы исправить повреждения без помощи Познавателей. В свою очередь, они стремились заимствовать хотя бы часть наших технических достижений. На этой основе было налажено сотрудничество. Гриане дали нам материалы и машины для ремонта корабля, помогли смонтировать энергетические станции, преобразующие энергию солнца и центра Галактики. С помощью этих станций мы накопляем запасы «топлива». Мы же научили Познавателей перестраивать структуру пространства-времени вокруг планеты, научили их строить шародиски, движущиеся за счёт энергии, черпаемой из окружающего пространства. Познаватели сумели усвоить часть наших научно-технических знаний.

Сотрудничество продолжалось около двухсот лет. Мы искренне считали, что Познаватели — это прогрессивное население планеты, достигшее довольно высокого уровня развития. Но однажды случайно обнаружили следы жестокой и позорной системы: эксплуатации подводных тружеников, бесчеловечные операции над мозгом непокорных. Мы думали, что знания и открытия, передаваемые Познавателям, идут на благо всех без исключения жителей Гриады. Нам даже в голову не приходило, что могло быть иначе.

Когда мы расспрашивали Познавателей о жизни на Гриаде, они лицемерили и лгали. Но вскоре мы восстановили электронные и телевизионные аппараты, которые позволили нам видеть и слышать любую точку планеты, и легко изобличили их в обмане…

Изучение общественного строя Гриады показало нам, что здесь создана такая продуманная система господства, что невозможно затронуть ни одно её звено. Дело в том, что снабжение всей планеты энергией находится в руках двух-трёх десятков Познавателей.

— Как могло случиться, что на Гриаде история развития общества дала такое уродливое отклонение? Почему массы тружеников в век электроники и энергии мезовещества оказались во власти горстки людей? — спросил я метагалактианина.

Уо глубоко задумался.

— Да, — сказал он. — Это удивительное отклонение мы встречаем впервые. Наши братья знают десятки планет, населённых разумными существами, и везде, где наука и техника достигли высот, подобных грианским, неизбежно расцветает Общество Свободы и Труда, Царство Разума и Красоты. Почему иначе получилось на Гриаде?… Мы долго думали над этим. Познаватели, наученные опытом многовековой классовой борьбы, много тысячелетий назад сумели постепенно и топко обработать сознание масс с помощью гигантской идеологической машины — кино, телевидения, радио и печати, а главное, сузили круг людей, владеющих высшими знаниями. Этот процесс длился, вероятно, тысячи лет Наконец с помощью высочайших достижений кибернетики и электронной автоматики они захватили власть над Всепланетной энергией…

— Жители подводных городов должны вырвать энергию из рук Познавателей, подняться из Сумеречных Городов на поверхность Гриады, — перебил я метагалактианина.

— Но как долго им ещё идти до Вершин Познания, — грустно сказал Пётр Михайлович. — Сколько им надо учиться!

— Предки нынешних Познавателей, — продолжал Уо, — составили математические программы-команды для Главного Электронного Мозга, управляющего энергосетью, а наиболее важные входные данные программ запомнили. Эти данные передаются из поколения в поколение внутри узкого круга Познавателей. Процесс управления энергией построен так, что он должен периодически программироваться. В День Спадания Активности энергостанции один из посвященных закладывает в Главный Электронный Мозг очередное звено программы Если уничтожить всех главарей Познавателей, через некоторое время остановятся энергостанции, потому что некому будет вложить в Электронный Мозг очередную программу. Тогда жизнь на Гриаде замрёт, и первыми погибнут миллионы подводных тружеников и узники Желсы!

— А если внезапно напасть на Круги Многообразия, арестовать главарей, а затем заставить их выдать тайну программ, — предложил я.

— Это исключено, — вмешался академик. — Из отрывочных бесед с Виарой я узнал, что каждый из высших Познавателей имеет аппарат, позволяющий на расстоянии остановить работу Главного Электронного Мозга. Каким образом? В Главной Централи сидят служители, слепо выполняющие любые указания Познавателей. Главари не остановятся ни перед чем. Едва они почувствуют, что их тысячелетнему господству приходит конец, как отдадут служителям радиоприказ выключить Электронный Мозг.

— Но ведь тогда погибнут и сами Познаватели, — возразил я.

— Ничего подобного. На полированной равнине, в её южной части, всегда стоят наготове гигантские шародиски с огромными запасами энергии. Выключив энергосеть, Познаватели уйдут в Космос, подождут, пока не вымрут все восставшие, а потом вернутся на Гриаду и начнут всё сначала. Новое трудящееся население они создадут из тех же операторов и служителей, которых захватят с собой.

— Так что же делать?! — в отчаянии воскликнул я, обращаясь к Уо. — Неужели вы, вооружённые высочайшей техникой, не в силах помочь делу освобождения порабощенных?!

— Надо, узнать шифр входных программ, — задумчиво ответил Уо. — Тогда мы сумели бы разрушить чудовищную систему угнетения…

Я рассказал Уо о движении гидроидов за овладение знаниями гриан; об отдельных Познавателях, которые понимают необходимость ломки системы новейшего угнетения, тормозящей дальнейшее развитие общества. Обрисовал роль Джирга, Виары и их друзей в благородном начинании и спросил, не могли бы мы, объединившись с ними, что-нибудь предпринять.

Эта мысль заинтересовала Петра Михайловича и метагалактианина.

— Кажется, я вижу реальный путь, — нерешительно начал академик. — Если бы проникнуть в Главный Электронный Мозг в тот момент, когда очередной главарь Познавателей закладывает входные данные программы… Ведь иногда можно по одному звену восстановить всю цепь процессов управления… при условии, конечно, углублённого изучения работы энергостанций,

— А можно ли проникнуть в Главную Централь гриан? — с сомнением спросил я. — Там у них непроходимая система совершенной сигнализации. Как бы ни был осторожен смельчак, его неизбежно обнаружат.

— Я знаю, как можно проникнуть незамеченным в Централь! — внезапно оживился Уо. — С помощью генератора поля Сии, создающего небольшую зону перестроенного пространства, из которой не вырвется ни один луч света! Находясь в этой зоне, землянин будет невидим. Вместе с зоной мы перенесём его в Электронный Мозг, где он беспрепятственно изучит входную программу, наблюдая за действиями Познавателя.

— Ну и отлично, — сказал Пётр Михайлович. — Тогда осталось лишь выяснить, где находится Главный Электронный Мозг.

— Это предоставьте мне, — вставил я. — Я свяжусь с Джиргом и Виарой. Они должны знать, где расположена Централь.

Весь вечер я вызывал Джирга условленным шифром. Наконец экран моего радиотелеаппарата слабо засветился Изображение лица Джирга было так неясно, что я едва узнал его. Вероятно, мешали какие-то излучения.

— Я нахожусь в Лезе, — передавал Джирг. — Познаватели узнали о моём самовольном плавании к Юго-Западному острову… и лишили права подниматься на поверхность океана… Виара в Трозе… она вне подозрений…

***

Вскоре я получил второе известие от Джирга. Оно было полно тревоги. Туманные черты моего друга выражали озабоченность.

— Круги Многообразия спешно строят на верфях Дразы какие-то грандиозные механизмы, — сообщал он. — В то же время большая часть Познавателей покинула Острова Отдыха, вернее, Круги Многообразия заставили их оторваться от полусонной неги. В Восточный сектор океана стянуты все лайнеры и плавучие энергостанции… Элц что-то замышляет. Над Лезой патрулируют сторожевые катера. Подняться на поверхность океана нет никакой возможности. Свяжись с Виарой, сообщаю её позывные…

Я поделился услышанным с академиком и Уо. По лицу метагалактианина пробежала молния. Он тотчас же включил систему причудливых аппаратов, скрытых в глубокой нише.

— Сейчас узнаем… — сказал он. — Я, кажется, догадываюсь… Это назревало в течение всех последних веков.

На мерцающем экране проектора возник огромный зал Кругов Многообразия, заполненный до отказа. По-видимому, происходило какое-то важное собрание. Председательствовал Элц. Он что-то быстро говорил, но звуков его речи мы ещё не слышали, пока Уо не повернул сектор на пульте перед двумя улиткообразными аппаратами. До нас явственно донеслись слова Элца, находившегося за тысячи километров.

— Гиганты закончили ремонт Загадочного Шара, — размеренно говорил он. — Их дальнейшие намерения неизвестны Кругам Многообразия… Возможно, они покинут Гриаду и мы избавимся от угрозы Великому Распорядку Жизни. Хотя гиганты за всё время пребывания ни разу не предприняли враждебных действий и даже передали нам часть своих знаний, всё-таки мы постоянно ощущаем их неведомую огромную мощь…

Мы будем спокойны лишь тогда, когда на Гриаде не останется более могучих сил, чем сила Познавателей. Однако… с уходом гигантов в Космос исчезнет невиданный источник чудесных знаний, до которых мы не дойдём ещё за миллионы кругов. Познаватели должны захватить Загадочный Шар и его обитателей…

— Не дадим улететь гигантам в Космос! — громовым эхом пронёсся по залу бесстрастный, но в то же время хватающий за душу призыв тысяч Познавателей.

— У гигантов скрываются и земляне, — продолжал Элц, жестом успокаивая аудиторию. — Эти беспокойные существа ускользнули из Трозы в тот момент, когда биопсихологи должны были приступить к решающим экспериментам в изучении их мышления… Нам необходимы эти земляне для продолжения опытов, которые могут оказаться очень важными для развития Познавателей…

Щёлкнул выключатель, и экран погас.

— Вот в чём дело, — удовлетворённо заметил Уо. — Они давно собираются завладеть нашим кораблём. До сих пор это им не удавалось… Но сейчас они на что-то надеются. Тем хуже для них.

***

Наша дружба с метагалактианами крепла. Это были в высшей степени обаятельные, мягкие и приветливые люди. Нам трудно было постичь их внутренний мир, но всё же мы чувствовали, что их сердца безгранично открыты для всего доброго и справедливого.

Мы помогали им заканчивать настройку приборов и наладку механизмов волшебного «корабля пространства-времени». Каждый день Уо старался передать мне новую крупицу высших знаний, и я чувствовал, как неизмеримо расширяется мой кругозор, открывается удивительный мир новых вещей и понятий. С гордостью думал я о том времени, когда вернусь на родину и земляне-астронавты будут благодарны мне за то, что я принёс им эстафету высочайших знаний метагалактиан, новые приёмы преодоления Космоса.

Петр Михайлович круглыми сутками пропадал в библиотеке. В свободное время и я забирался в Информарии корабля, пытаясь понять теорию «туннеля» пространства-времени и законы перехода к электронно-мезонной форме движения. Однажды мне попалась в руки катушка магнитной записи, которую, вероятно, случайно забыл академик. Эта запись была сделана недавно. Я не удержался и заложил её в анализатор. И вот зазвучала вдохновенная исповедь беспокойного учёного, как он её продиктовал в магнитофон:

«Вчера состоялась очень важная для земной науки беседа с вождём метагалактиан Уо. Уо сел напротив меня и после продолжительного молчания заговорил:

— Я прочитал микрофильмы, записанные тобой, и понял, что ты был на Земле ученым, стремящимся проникнуть в сущность того, что вы называете пространством-временем. Однако в твоих выводах много ошибок и заблуждений.

— Как, много?! — воскликнул я, чувствуя, что моё авторское самолюбие уязвлено.

— Да, — подтвердил Уо, — И это естественно: нужны миллиону лет познания, чтобы широко распахнуть дверь в необозримые глубины материи Нам это почти удалось… Ты тоже стремишься к вершинам познания. Мы понимаем это и зовём тебя вперёд. Только там, в нашей Метагалактике, ты познаешь новое пространство-время и, может быть, вместе с нами проникнешь в другие, ещё более удивительные пространства-времена. Ты хочешь этого?

Меня охватило глубокое волнение. Жажда познания (которую я не смогу, вероятно, утолить до последнего часа жизни) потушила слабые огоньки воспоминаний о Земле, о братьях-землянах, во имя счастья которых я, собственно, и предпринимал утомительные изыскания и путешествия.

— Хочу ли я углубляться в вечную и бесконечную природу? — ответил я. — Конечно, хочу!

Метагалактианин удовлетворённо улыбнулся:

— А как твой друг? Он тоже стремится к познанию?…

— Виктор? — неуверенно переспросил я. — Видите ли, он… астронавт. Его страсть — астронавигация и космические корабли. Ради этого он полетит на край Вселенной, хоть до самого конца бесконечности».

…Потом разговор перешёл на сугубо научные темы.

«Когда я стал излагать свою теорию пространства-времени-тяготения, — продолжал академик, — то заметил, что Уо иронически усмехнулся, услышав о полёте «Урании» со скоростью, большей скорости света

— Явное заблуждение! — резко прервал он меня.

Одухотворённое лице метагалактианина отразило мгновенный бег мыслей. Лучезарные глаза, устремлённые в пространство, выдавали гигантскую работу мысли. На включённом биоэкране я видел, как мысли Уо спиралями поднимались к недосягаемым вершинам обобщений и абстракций И тогда я переставал что-либо понимать. С пугающей тоской я понял, что никогда не успею познать то, что видел сейчас метагалактианин перед своим умственным взором,

— Явное заблуждение. — повторил Уо. — И ошибка заключается в том, что закон взаимосвязи массы и энергии гораздо более сложен, чем думаете вы. Формулы вашего учёного Эйнштейна не совсем точны. И вы ошибаетесь, думая, что преодолели скорость света…

После этой беседы я испытал глубокое разочарование, обиду, горечь. Всю жизнь я посвятил изучению свойств пространства-времени-тяготения, а оказалось, что ничего не знаю и далеко не полно, не точно представлял себе картину мира».

Я вздрогнул оттого, что кто-то тронул меня за плечо. Позади стоял неслышно подошедший Самойлов.

— Ты что тут делаешь? — спросил он.

— Пётр Михайлович… — смущённо пробормотал я. — Так вы собрались лететь вместе с Уо?

— А ты разве не хочешь?

Полёт на машине пространства-времени, по фантастическому «туннелю»… В другую Метагалактику!… Разве я не был пилотом межзвёздных кораблей? Космос — моя страсть. Какие могут быть сомнения!

— Конечно, летим! — воскликнул я. — Овладеть искусством вождения астролётов метагалактиан, вместе с ними мчаться через пространство-время — высшее счастье для меня!…

— Только прежде я хотел бы возвратиться на родину, чтобы сообщить землянам о себе, о наших открытиях…

— И забрать Лиду, — продолжил за меня академик.

Я смущённо опустил голову:

— Ведь она одна там… в Пантеоне Бессмертия… Если мы не вернёмся, реле времени «разбудит» её через миллион с четвертью лет… Она окажется в невероятно далёкой от нас эпохе, среди землян, пусть прекрасных, но без родных и знакомых… Ей будет тяжело… Очень тяжело…

Впервые Пётр Михайлович не стал подшучивать надо мной.

— Ты прав, — серьёзно сказал он. — Мы обязаны возвратиться на родину, донести весть о Гриаде, о метагалактианах. Тем более, что полёт к Земле для гигантов не сложнее лёгкой загородной прогулки.

Я крепко обнял моего дорогого наставника и друга.

…Поздно ночью мне удалось связаться с Виарой. Её голос был едва слышен, изображение почти пропадало.

— Над Трозой установлен ионизированный барьер, который не пропускает радиоволны, — говорила Виара. — Круги Многообразия подозревают, что между подводными городами и некоторыми жителями Трозы существует радиотелесвязь. Я не могу вылетать из Трозы, так как выходной туннель открывается только по личному разрешению Элца. Я узнала от Джирга, что вы на Юго-Западном острове. Помогите предотвратить разрушение Лезы…

— Лезу хотят разрушить?!… — в смятении спросил я.

— Какой-то предатель сообщил Элцу о тайном движении гидроидов за овладение знаниями, — продолжала Виара. — Лезу решено уничтожить как опасный очаг.

Я живо представил себе миллионы ничего не подозревающих гидроидов, которые трудятся на дне океана, упорно осваивая знания, и содрогнулся от ужаса. Они все погибнут! И славный Джирг и Гер! Надо было немедленно что-то предпринимать.

— Как можно скорей узнай, где расположен Главный Электронный Мозг Энергостанций, — попросил я Виару.

— Это трудно, — в раздумье ответила она. — Но я постараюсь. Жди вызова…

…Благодаря Виаре мы узнали, что Главный Электронный Мозг находится в недоступной горной стране на северо-западе Центрального Материка. Он окружён перестроенным пространством и мощнейшими силовыми полями. «Возможно ли туда проникнуть?» — с сомнением спрашивал я себя. Но Уо заверил нас, что метагалактиане обладают энергией, в десять раз большей, чем гриане.

Было решено, что в Энергетический Мозг гриан попытается проникнуть академик. Через несколько часов метагалактианин вынес из корабля кресло, стол, целый ящик с провизией и установил все это на площадке из голубого металла, которая была смонтирована, вероятно, ещё вчера.

— Вот площадка… Вокруг неё образуется сильнейшая энергетическая зона, — коротко пояснил Уо. — Садитесь в кресло… Сейчас включаем аппараты.

Я крепко пожал руку Самойлову. И вот я воочию увидел сказочную власть метагалактиан над природой. Мы поднялись с Уо в корабль. У Главного Пульта манипулировали два гиганта, напряжённо следя за багровым глазом генератора поля. На экране обзора я отчётливо, словно в двух шагах, видел академика, сидящего в кресле и с любопытством смотревшего на шар. Внезапно багровый глаз прибора засиял ослепительно-голубым огнём, а рокочущий гул генератора перешёл в еле слышное пение. И вдруг Пётр Михайлович стал до странности уродливым: это вокруг него перестраивалось пространство, и поэтому искажался ход световых лучей. На какой-то миг академик вырос до размеров слона, потом уменьшился, стал расплываться и совсем пропал из глаз. «Как же мы будем теперь наблюдать за ним?» — подумал я. Словно угадывая мои мысли, Уо улыбнулся и включил тёмный экран, вмонтированный в переборку генератора. Тонкими синеватыми линиями на нём обрисовался Пётр Михайлович и предметы, его окружавшие. На столе перед ним я заметил небольшой круглый экран, на котором такими же прозрачными линиями были изображены часть пульта и мы с Уо.

Уо подал знак, и один из гигантов включил другой аппарат. Площадка, на которой находился академик, плавно поднялась вверх и, набирая скорость, помчалась в северо-западном направлении. Самойлов помахал пам рукой.

Итак, мы первыми начали наступление.

…Я не отходил от экрана. Уменьшенное синеватое изображение академика, площадки и окружавшей его зоны пространства вплотную приблизилось к цели. Одновременно работал обычный экран обзора. На нём Самойлов не был виден, зато во всём великолепии красок развёртывался пейзаж горной страны, скрывавшей Главный Электронный Мозг — сердце всей Гриады, нёсшее свет и воздух подводным городам, энергию машинам, утончённые блага Познавателям. Кругом громоздились высочайшие горные хребты, поросшие густым лесом. Они сменялись многокилометровыми провалами, окутанными туманом.

И вдруг за острой вершиной горы, взлетевшей на десятикилометровую высоту, открылась глубочайшая впадина, окружённая стеною гор. На дне её сверкал огнями гигантский прозрачный купол. Это был Электронный Мозг! Над впадиной струилось марево.

— Это — пространственное облако, — вглядевшись, сказал Уо. — Пройти через него не может ни один аппарат, ни одно существо. Там высшее напряжение энергии, возможное на Гриаде. Миллиард киловатт на кубический метр пространства!

— А как же академик? — Я с беспокойством вглядываюсь в колыхающуюся пелену над куполом.

Уо дал понять мне, что Самойлову бояться нечего. Теперь всё наше внимание сосредоточилось на «экране видимости». Зона Самойлова неподвижно повисла над волнами перестроенного пространства. На «экране видимости» это пространство представляло собой волнующееся море зеленовато-фиолетового цвета. Время от времени по нему прокатывался красно-багровый вал — вероятно, вспышка максимума энергии.

— Создаю «туннель входа», — сказал Уо, переключая на пульте рубильники.

«Зона Самойлова» вдруг окуталась ослепительно-голубым облаком, которое тотчас же приняло форму, напоминающую вытянутую грушу, погружённую наполовину в зелёно-фиолетовое море. Ещё через мгновение «зона Самойлова» медленно вошла в облако и… скрылась из виду. На экране началась бешеная пляска призрачных вихрей. Потом всё успокоилось. На обычном экране по-прежнему струилось лёгкое марево.

— Готово! — облегчённо вздохнул Уо. — Барьер пройден.

Он снова переключил на пульте управления какие-то цепи. На экране показался силуэт Петра Михайловича, теперь уже не синий, а коричневато-зелёный. Уо подал мне плоские наушники, в которых я услышал слабый голос Самойлова:

— Я на куполе Мозга. Вводите площадку дальше.

Уо снова сделал серию переключений, и «зона», как нож в масло, вошла в вещество купола. На обычном экране во всю стену возник внутренний зал Централи с рядами гигантских электронных машин, полукругом обступивших огромный пульт, напоминающий опрокинутую раковину летней эстрады. Вокруг пульта сновали служители. Вдруг они беспокойно забегали по Централи, жестикулируя и возбуждённо переговариваясь. На пульте, на входных блоках здания, под крышей замигали сотни разноцветных индикаторов. В тот момент, когда «зона Самойлова» преодолевала пространственный барьер и проникала внутрь Централи, все сигнальные приборы, вероятно, отметили неожиданные изменения энергетического равновесия.

Но служители вскоре успокоились, так как не нашли никаких нарушений в работе Мозга и барьера.

А в это время «зона» плавно опустилась почти на самый пульт и неподвижно повисла в пространстве над клавишами управления. Это было похоже на сказку: словно у себя дома, академик встал с кресла, потянулся, разминая затёкшие члены, прошёлся по своей невидимой «клетке» и снова сел за стол, приготовив магнитофон для записи наблюдений. Некоторое время он напряжённо прислушивался к разговорам ничего не подозревавших служителей. Потом настроил аппарат связи.

— Они говорят, — передавал Самойлов, — что День Спадания Активности наступит через сорок шесть циклов (то есть через восемьдесят пять наших часов). В этот день на Централь приедет Югд закладывать очередное звено программы. Когда активность достигнет максимума, силовой луч, направленный на Лезу, разрушит её до основания.

— Что вы намерены делать в ожидании Дня Спадания Активности? — спросил я академика.

— Буду тщательно изучать законы функционирования Электронного Мозга и чередования циклов управления.

…Почти четверо суток Самойлов, не разгибаясь, работал за столом, лишь иногда ненадолго засыпая. Он напряжённо следил за работой Электронного Мозга, то и дело сверяясь с микрофильмами, таблицами, запоминающими кристаллами, которые он в своё время унёс из грианского Информария. Как они пригодились ему сейчас, когда нужно было разгадать процессы, происходящие в Главном Электронном Мозгу!

…Наступил День Спадания Активности. Приближался решительный момент. Удастся ли Петру Михайловичу овладеть программированием грианской энергии? Если удастся, то судьба Познавателей будет решена. Великий Распорядок Жизни рухнет вместе со своими выродившимися творцами.

В этот день с восходом грианского солнца на Централи загорелись тысячи фиолетовых и зелёных огней, возвестивших о прибытии Югда. Когда Познаватель вошёл в Централь, служители подобострастно бросились к его ногам. Они знали, что Югд должен назвать счастливцев, за верную службу Познавателям назначенных в полугодичный отпуск на Острова Отдыха.

Югд сделал рукой знак, и служители покинули зал. Затем он стал наносить на белые пластинки код очередной программы. «Зона Самойлова» висела почти на его плечах. Подними Югд руку — он неминуемо наткнулся бы на площадку, где стоял стол академика.

Пётр Михайлович весь превратился в слух, напряжённо следя за манипуляциями Познавателя. Его электроанализатор непрерывно трещал, расшифровывая закладываемую программу.

Наконец Югд выпрямился: программа была заложена. И сразу огромные светящиеся индикаторы на пульте Мозга стали разгораться ослепительно белым огнём: активность энергостанций резко повысилась. Они снова вырабатывали море энергии.

— Программа разгадана! — вдруг раздался взволнованный голос Петра Михайловича. — Энергия в наших руках! Теперь можно действовать. Постойте… постойте… О чудовище! Он хочет заложить программу-команду южной группе энергостанций, питающих Лезу. Медлить нельзя!… Леза будет лишена света, воздуха, энергии!… Ага! Вот ещё команда: «Над Лезой взорвать гравитационную бомбу!» Полное разрушение!…

Югд уже протянул руку к входному каналу, собираясь вложить в Мозг преступную команду, как вдруг академик схватил со стола массивный ящик анализатора и ударил им Познавателя по голому блестящему черепу. На обычном экране странно было видеть, как над головой Югда из пустоты вдруг выросли голова и руки Петра Михайловича и тяжёлый металлический предмет упал на голов Югда.

Югд издал глухой крик и свалился на пульт головой вперёд.

Служители, подобострастно наблюдавшие за Познавателем через прозрачные стены, вначале не могли понять, в чём дело. Они толкались у дверей, отчаянно жестикулируя, и вдруг гурьбой ринулись к упавшему. Один из них вскочил на пулы, чтобы поддержать за плечи Югда, упавшего на панель, и вдруг по чистой случайности вошёл головой в «зону Самойлова», всё ещё не пришедшего в себя. Глаза служителя округлились от изумления и страха. Он отшатнулся — перед ним снова была пустота. Он опять вошёл в «зону» и увидел Самойлова. Тогда с гортанным криком он бросился на Петра Михайловича. Через секунду они бешено боролись, катаясь по площадке. Академик пытался схватить служителя за горло. С грохотом упало на пол тяжёлое кресло. Остальные служители, бросив Югда, в панике метались вокруг пульта, не понимая, куда исчез их товарищ и откуда свалилось кресло.

Каждую минуту «борцы» могли скатиться с площадки, и тогда академику конец. Гиганты мгновенно выкатили из глубины корабля два цилиндрических аппарата и повернули их жерлами на северо-запад — по направлению к Централи гриан.

Затрещали электронные автоматы, установленные на цилиндрах.

— Что это? — с надеждой и страхом спросил я.

Мне не ответили. Уо закричал академику:

— Любым способом выбрось служителя из «зоны»! Скорей! Сейчас включаем аппарат, выбрасывающий электронные лучи. Они парализуют всё живое на расстоянии десяти тысяч километров! Скорей же!…

Продолжая бороться со служителем, Пётр Михайлович вдруг нечеловеческим напряжением сил оторвал его от себя и ударил ногой в живот. Взмахнув руками, служитель свалился с площадки. В тот же миг «зона Самойлова» ясно обрисовалась в пространстве ослепительным контуром над мечущимися служителями.

— Защитный экран для Самойлова от электронных лучей, — пояснил мне Уо значение ослепительного контура и включил цилиндры.

Они коротко взревели, исторгнув синеватое излучение, и служители, находившиеся от нас на расстоянии восьми тысяч километров, пали, словно поражённые молнией.

Пётр Михайлович, тяжело дыша, медленно поднимался с пола площадки, озираясь по сторонам и, видимо, ожидая появления служителя.

— Всё кончено! — крикнул ему Уо. — Выходите из «зоны»! Служители парализованы!…

Сияние энергетического облака, защищавшего «зону» от действия электронных лучей, погасло, и Пётр Михайлович, всё ещё не веря в своё спасение, осторожно высунул голову из «зоны». Увидев недвижимых служителей, он успокоился, спрыгнул с площадки и как ни в чём не бывало начал оттаскивать парализованных гриан от пульта.

Грианская энергия была в наших руках!

Не помня себя от радости, я бросился к Уо, подпрыгнул и повис у него на шее, бормоча слова благодарности. Гигант ласково похлопал меня по спине

…В тот же день я сообщил подводным городам гидроидов радостную весть.

«Дорогой Джирг! Братья гидроиды! — передавал я, и сердце билось радостно и сильно. — Наступил решительный момент в тысячелетней истории Гриады. Энергетическая мощь вырвана из рук Познавателей! Теперь ваше будущее в ваших руках! Поднимайтесь на поверхность Фиолетового океана! Вперёд, на Трозу! Захватывайте Познавателей, где бы они пи были! Свободу узникам Желсы!»

На Главном Экране Шара мы наблюдали миллионные толпы гидроидов, собравшихся на площадях Лезы и других подводных городов. Они жадно слушали наше сообщение, прерывая его бурей возгласов и рукоплесканий. Непрерывно выступали Старшие Братья, призывая, вероятно, к наступлению на Трозу — цитадель и оплот Познавателей. Громовые крики оглашали площади и улицы прежде безмолвных подводных городов.

Я понял, что главное сейчас — быстрый захват Трозы Парализовать основное гнездо Познавателей, захватить и уничтожить Круги Многообразия! Тогда остальные Познаватели, рассеянные по различным пунктам Гриады и Космоса, уже не будут представлять опасности. Лишённые энергии, они сами придут просить пощады.

— Пётр Михайлович! Вы меня хорошо слышите? (Академик на экране энергично закивал головой). Постарайтесь немедленно создать пространственное облако над Трозой и главным космодромом Гриады, чтобы ни один шародиск Кругов не мог прорваться в Космос! Я вылетаю в район Лезы, к Джиргу, и поведу гидроидов на Трозу! Держите связь с Уо! Он создаёт непроницаемый барьер вокруг Главного Электронного Мозга, чтобы ни один Познаватель не смог туда проникнуть.

…Конечно, если бы не гиганты и их техника, нам никогда не удалось бы всё то, что произошло в последние два дня. Уо предоставил в моё распоряжение огромный летательный аппарат. Это был разведывательный гравиплан-шар, вмещавший в себя до пятисот человек. У метагалактиан он служил для полётов в атмосферу исследуемых дай планет и хранился в ангаре, внутри Голубого Шара. Покрыв за час пять тысяч километров, наш гравиплан неподвижно повис над океаном в районе Лезы. Вся поверхность океана была усеяна чёрными точками: это были гидроиды. Вот я заметил отчаянно жестикулирующего гидроида. Да это же Джирг! Мы садимся на воду, я подхватываю Джирга за руки и втаскиваю в открытый люк.

— Скорей! — торопит Джирг, отряхивая крупные капли фиолетовой воды. — Огромный флот электромагнитных лайнеров проследовал в юго-западном направлении, к Острову Загадочного Шара. Там, по-моему, собрались едва ли не все Познаватели Гриады, за исключением Кругов Многообразия и избранной части, которые остались в Трозе. Виара только что передала мне, что в Трозе, оказывается, заработал сверхмощный преобразователь центрально-галактической энергии, независимый от Главного Электронного Мозга Он питает флот, плывущий к Острову!… Познаватели поняли, что решается их судьба, и поэтому они попытаются во что бы то ни стало захватить Голубой Шар гигантов. На полированной равнине готовятся к старту шародиски с отборными служителями. Их цель — прорваться к Главному Электронному Мозгу, который вы так смело захватили. Скорей на Трозу! Нужно уничтожить преобразователь энергии! Сейчас подходят лайнеры, захваченные нашими братьями в Дразе…

***

…Я не буду описывать все перипетии этой двухдневной борьбы, развернувшейся на огромном пространстве от Трозы до Юго-Западного острова, а расскажу лишь о гигантском единоборстве у берегов Юго-Западного острова, запёчатлённом на экране Голубого Шара.

В то время как мы сосредоточивались на полированной равнине для штурма Трозы, метагалактиане заканчивали последние приготовления к предстоящему отлёту в Космос. Пётр Михайлович сидел в Главном Электронном Мозгу Гриады. Ему прислали в помощь четырёх сообразительных гидроидов, прошедших обучение в тайных школах Лезы. Благодаря Самойлову ни одному шародиску Познавателей не удалось прорваться через силовой барьер в Космос. Все шародиски были впоследствии захвачены восставшими.

…Тревожно замигал сигнальный экран Шара, Уо насторожился. Экран продолжал мигать, зазвучала грозная мелодия — сигнал опасности, Уо тотчас включил экран обзора и увидел, что воды Фиолетового океана у берегов Юго-Западного острова, усеяны тысячами судов. Они двигались сплошной стеной со всех сторон горизонта. Среди общей массы однотипных электронных лайнеров выделялись странные сооружения грандиозных размеров — нечто вроде башен или куполов. Только впоследствии, когда всё было кончено, мы узнали об источнике гигантской энергетической мощи Познавателей, которую они исторгли на Шар Уо в этой последней битве. Они пустили в ход все запасы экарония, накопленные за тысячи лет. На каждом лайнере, приплывшем к берегам Юго-Западного острова, был двигатель-преобразователь, полностью извлекавший из экарония заключённую в нём энергию. Академик подсчитал, что только в грандиозных сооружениях, похожих на купола (они оказались силовыми генераторами), было сосредоточено столько же энергии, сколько её вырабатывала вся энергосеть Гриады за сто лет.

Вот почему Познаватели смогли совершить этот последний акт отчаяния — штурм Загадочного Шара, несмотря на то, что энергосеть Гриады находилась в руках Петра Михайловича. Они правильно рассчитали, что, сокрушив метагалактиан, легко потом справятся с восставшими гидроидами

…Оценив грозящую опасность, Уо отдал команду, по которой экипаж Голубого Шара стремительно занял свои места. В Централи Управления с ним остались двое помощников. Гулко затрещали входные реле на главном пульте управления: кто-то настойчиво просил включить экран связи. Уо, думая, что это мы, включил экран и увидел горящие глаза Элца и нескольких гриан, членов Кругов Многообразия. Они напряжённо следили за своим экраном. Вот Элц увидел Уо и глухо зарычал:

— Пришельцы из Великого Многообразия! Берегитесь! Гидроиды уже утоплены в прибрежных водах Дразы! Мы обладаем огромной, неведомой вам энергией. Предлагаю сдать Шар Кругам Многообразия! Только в этом случае вам гарантируется жизнь. Вы останетесь на Гриаде, станете членами Кругов Многообразия и будете передавать свои знания молодому поколению Познавателей. Земляне же, находящиеся в Шаре, должны возвратиться в сектор биопсихологии! В противном случае мы разрушим ваш корабль!

— Как же это вам удастся? — иронически спросил Уо.

— Круги ждут ответа, — сказал Элц, не отвечая на вопрос метагалактианина.

Раздался громкий смех Уо. Вслед за тем он включил систему автоматов, вводящих генераторы в режим. Вспышки сотен приборов слились в сплошной разноцветный поток. Через весь корабль понеслась громовая песнь настройки полей.

— Уходите в северные воды, — посоветовал грианам Уо. — Через полчаса я введу в действие главное поле и от вас ничего не останется… Или вы хотите превратиться в мезонное облако?…

Очевидно, Познаватели надеялись на свои чудовищные аппараты. Прекратив дальнейшие переговоры, Элц сверился с прибором — измерителем времени — и резким голосом отдал распоряжение.

Огромное скопище судов тотчас же пришло в движение Лайнеры отодвинулись километров на пять в сторону, а вперёд выдвинулись куполообразные плавучие сооружения. Гиганты с беспокойством следили за стрелками приборов, показывающих нарастание напряжения поля Син. Только через двадцать минут оно достигнет максимума. Познаватели опередили метагалактиан, начав первыми нападение.

Над океаном возник мощный громоподобный гул и широкой волной покатился к Шару: это заработали грианские купола. На высоте десяти километров над Островом с потрясающим рёвом вспыхнули четыре искусственных солнца. Лавина лучистой энергии обрушилась на Голубой Шар Сверхмощная стена перестроенного пространства стала сжиматься вокруг корабля. Приборы бесстрастно отражали единоборство двух силовых полей — грианского и метагалактианского. Четверть часа продолжалась бешеная пляска стрелок. Надо отдать им справедливость: Познаватели создали генераторы, исторгавшие невиданную до сих пор на Гриаде мощность. Были моменты, когда потенциалы полей выравнивались, а защитное поле Шара почти иссякало. Если бы ввод главного генератора Син в режим полной мощности задержался ещё на полчаса, то защитное поле корабля было бы нейтрализовано куполами гриан. Сокрушающая волна перестроенного пространства стремительно сжалась бы вокруг Голубого Шара, и метагалактиане неминуемо погибли бы,

Искусственные солнца гриан мгновенно выжгли пышную растительность Острова. Впоследствии было страшно смотреть на обугленную пустыню, в центре которой возвышался слегка потемневший корабль гигантов. Необычайное вещество его оболочки прекрасно выдержало температуру в миллионы градусов. Это вещество обладало такой ничтожной теплопроводностью, что_? несмотря на звёздные температуры снаружи пар внутри корабля не превышал в момент битвы пятидесяти градусов.

Воды океана кипели, нагретые косыми лучами низко горящих солнц, подвешенных в глубине Острова. Сами Познаватели спасались от жара в охлаждаемых помещениях лайнеров.

Наконец Уо, обливавшийся потом у пульта, торжествующе выпрямился: цветной глаз генератора Син показал максимум И вовремя: защитное доле, питаемое запасными генераторами, уже сжималось, отступая к кораблю под натиском грианской энергии. И вдруг Голубой Шар потрясла грозная мелодия включённого генератора Син. Она всё нарастала, усиливалась, покрывая и шипение искусственных солнц, и гул куполов Познавателей.

Грандиозные сооружения куполов, чётко рисующихся на фоне неба, вдруг стали деформироваться, расплываться, таять. Я со страхом наблюдал, как таяли и купола, и электромагнитные лайнеры. По океану несся нечеловеческий, потрясающий рёв — это кричали Познаватели, превращаясь в облако, в пыль, в ничто Через три минуты всё было кончено. Словно это был лишь скверный сон, как будто и не было у берегов Острова гигантской армады, застилавшей горизонт! Погасли искусственные солнца уничтоженных Познавателей; Уо нейтрализовал их последовательным сосредоточением энергии чудесного генератора Син.

Сегодня радостный и в то же время печальный день: мы расстаёмся с Гриадой. У основания Голубого Шара волнуется человеческое море. Вместе с Уо и гигантами я стою па выдвижной площадке Голубого Шара и полной грудью вдыхаю ветер, несущий ароматы далёких островов Фиолетового океана. Рядом со мной стоит грустный Джирг. С нами нет Виары… Она погибла в последнем сражении с Познавателями в Трозе. В критический момент битвы, когда Познаватели хотели взорвать город с помощью городского Электронного Мозга, она проникла в отсек главных преобразователей энергии и замкнула энергетические цепи, сама превратившись в облако. Пётр Михайлович заботливо перебирает в руках последние микрофильмы, предназначенные для передачи гидроидам.

Полгода прошло с тех пор, как мы штурмовали Трозу. Давно сдались последние Познаватели, разбежавшиеся по всей Гриаде. Прекратилась адская работа в ледяных пустынях Желсы: автоматы и электронные механизмы будут теперь выполнять работу прежних узников и рабов, освобождённых для творческой радостной жизни.

Полгода мы передавали освобождённым труженикам свои знания и опыт. Особенно много потрудился Пётр Михайлович. Три месяца он провёл в Главном Электронном Мозгу Гриады, открыв там настоящий университет для гидроидов. Он научил их управлять энергией. Оказалось, что программы, которые закладывались Познавателями в Электронный Мозг, были до смешного простыми: тысячелетняя власть Познавателей держалась исключительно на неведении тружеников.

И вот теперь мы улетаем. Десятки тысяч гриан съехались сюда со всех концов освобождённой планеты. До самого горизонта колышется море голов, и кажется, что Голубой Шар покоится у них на плечах. Уо поднял руку, и бурлящее море затихло. Целая система переводных электронных машин преобразует его слова в понятный гидроидам язык.

— Братья по разуму! — говорит Уо. Его лицо излучает бесконечную доброту. — Мы уходим во Вселенную, уверенные, что на Гриаде никогда не возродится «распорядок жизни», созданный Познавателями — этим уродливым наростом на теле вашей культуры. Нелёгкий, но радостный путь восхождения на вершины познания лежит перед вами. Но вы его пройдёте. В труде, братстве и дружбе — ваш успех. А теперь я прошу вас покинуть Остров и удалиться в океан, так как энергетические вихри при старте опасны на расстоянии тысячи километров. Прощайте, друзья!…

И он приложил руки к своей титанической груди, как бы обнимая всех гидроидов. Ответом ему был гром приветствий и восторженных криков.

— Прощайте, братья! — крикнул и я, когда стих гром приветствий. — Наши сердца всегда останутся с вами. Овладев знаниями, вы должны установить связь с Землёй, координаты которой записаны академиком Самойловым на пульте Энергоцентра. Расширяйте связи с собратьями по разуму в других мирах.

Даже в этот торжественный день Петр Михайлович остался верен себе. Он собрал толпу гидроидов и с жаром объяснял им принципы простого программирования электронных машин. Я едва оттащил его к люку, готовому захлопнуться.

Мы крепко обнялись с Джиргом и долго смотрели друг Другу в глаза; светлая тень его сестры незримо стояла рядом с нами.

— Прощай, брат, — тихо прошептал Джирг, — помни о нашей Гриаде.,

…Последние суда и последние гидроиды на дисках давно уже скрылись за горизонтом.

— Пора, — говорит Уо и идёт к пульту.

Торжественно поют приборы. Всё выше, всё тоньше звук стартовых двигателей. Включены все экраны. Я вижу, как рябит далёкий океан: это проносятся вихри энергетической отдачи. Совершенно бесшумно и плавно Голубой Шар, величиной с крупный астероид, отрывается от Гриады, где он стоял шестьсот лет. Ускорение абсолютно не ощущается, не то что дьявольская перегрузка на фотонных ракетах, которую невозможно перенести без специальных защитных приспособлений.

И вот мы уже в верхних слоях атмосферы. Открывается такая привычная, миллионы лет знакомая мне картина Космоса! На левом экране висит холодный белый шар: это Гриада. Я устало прикладываю руку ко лбу. Было ли всё это? А может быть, это чудесный и вместе с тем страшный сон?… Петр Михайлович смотрит на меня и понимающе улыбается.

Уо сосредоточенно работает у пульта, вводя корабль в крейсерский режим. Курс — на третий спиральный рукав Галактики, к родной солнечной системе, к Земле, на которой мы не были уже сотни веков.

— Приготовиться к движению по «туннелю»! — командует Уо.

Неужели это не сказка?… Мы являемся первыми из людей, которые будут преодолевать пространство-время совершенно новым способом, как истинные властелины Космоса?…

Пётр Михайлович лихорадочно настраивает магнитофон, анализаторы, ворошит целые груды микрофильмов: видимо, он собирается запечатлеть всё, что будет происходить с нами.

— Не надо, — машет ему Уо. — Ты все равно ничего не сможешь увидеть и запечатлеть. Разве электроны и мезоны чувствуют?…

— Как это понять? — недоумевает Самойлов.

— Положись на наши приборы…

В дальней стене распахиваются двери кабин, сверкающих блеском неведомых металлов и приборов. Уо знаком приглашает занять нас две средние кабины. Он делает последние манипуляции на пульте: очевидно, переводит Голубой Шар на режим самоорганизующегося и самоуправляющегося процесса. Мощно поёт главный двигатель, ему вторит согласованная мелодия приборов. Нарастает симфония генератора энергетических полей.

Я вхожу в кабину и утопаю в огромном покатом кресле, рассчитанном на гигантов-метагалактиан. Уо заботливо надевает на кресло какой-то купол из туманно-прозрачного золотистого вещества. Возникает мягкий голубой свет, передо мной на стене загораются включённые приборы. Уо ещё раз выверяет настройку приборов и успокаивающе кивает мне головой. Захлопывается тяжёлая дверь. Проходит несколько томительных минут. Тихая песнь генераторов, доносящаяся через толщу стен, переходит в мощную симфонию: как будто неведомый бог разума торжествует свою победу над извечными силами враждебного людям Космоса. Симфония всё нарастает, крепнет, ширится. И вот она уже сотрясает весь корабль. В ней начинают преобладать всё более высокие ноты. Всё тоньше, тоньше. Я чувствую, как моё тело охватывает непонятная истома, невыразимая лёгкость, по вместе с тем и тяжесть. Постепенно гаснет сознание, и я растворяюсь в небытии. Мелькает последняя мысль: «Сейчас я превращусь в электронно-мезонное состояние материи?…»

…Откуда-то из невообразимых глубин Космоса льётся тихая песнь нарождающейся жизни. Сознание работает чрезвычайно странно: ленивыми толчками. Пройдут одна-две мысли, а потом провал, остановка… И опять всё сначала. Наконец моё сознание проясняется. С трудом открываю глаза, с большим усилием вспоминаю, что я в кабине Голубого Шара. Так же успокоительно поют приборы. Пытаюсь приподняться, но не могу: чувствую себя очень слабым. С полчаса отдыхаю. Силы прибывают ежеминутно. Распахивается дверь, и я вижу улыбающееся лицо Уо. Он сдвигает прозрачный купол и выводит меня в зал Централи. Ноги подкашиваются. Осматриваю Уо, но он выглядит великолепно. Появляется Пётр Михайлович, смешно щуря свои близорукие глаза.

Итак, мы вышли из «туннеля Син» на окраине солнечной системы.

— Наше небо! — восклицаю я, едва взглянув на экраны.

Пётр Михайлович с усилием всматривается в экраны, потом подходит вплотную к ним и тоже радостно улыбается. Холодно, но по-родному блещут звёзды Большой Медведицы, Орла, Южного Креста. Я смотрю на универсальные часы: прошло ровно два часа с тех пор, как я лёг в кабину. Тридцать тысяч световых лет за два часа! Вот оно — истинное господство над Космосом!

В правом углу экрана светит зеленоватый диск. «Да это же Плутон», — думаю я, но через секунду меня одолевают сомнения. Уо углубляет фокус изображения, и я вижу цветущие равнины под прозрачными крышами, леса, возделанные поля, фабрики и заводы, города и дороги. Академик вытаскивает из недр своего костюма карту солнечной системы, чудом сохранённую им на Гриаде. Мы сверяемся с картой. — да, сомнений быть не может, — это Плутон.

— Но ведь Плутон — ледяная пустыня, абсолютно безжизненный мир? — недоумеваю я. — Здесь располагался космодром фотонных ракет. Что же тут теперь? Новая Земля?…

— То было миллион лет назад, когда мы пролетали здесь на «Урании», — напоминает мне Пётр Михайлович. — А в настоящую эпоху разум человека, вероятно, покорил самые отдалённые уголки системы, сделав их пригодными для жизни.

Голубой Шар снижает скорость до пятидесяти тысяч километров в секунду. Ему не страшны метеоры, поэтому он может позволить себе такую скорость и внутри солнечной системы. В течение нескольких часов на экранах Централи проплывают планеты-гиганты: Уран, Нептун, Сатурн, Юпитер… На Марсе мы видим картину такого же, как и на Плутоне, прекрасного цветущего сада.

— Смотри! — показывает Пётр Михайлович на верхний экран обзора.

Переливаясь туманно-серебристыми волнами, на экране с каждой минутой растёт зеленоватый шар. Наши сердца забились от радости.

— Земля!… Колыбель человечества!… Родина!… — шепчу я словно во сне.

Через безмерную даль пространства, через гигантские промежутки времени пронеслись мы, чтобы коснуться её материнской груди и, подобно Антею, набраться новых сил для грандиозного путешествия в другую Метагалактику.

— Неужели мы прожили по миллиону лет?…

И Лида счастливо смеётся. В её глазах стоят слёзы. Она отбрасывает непослушные золотые волосы, падающие на лоб.

— Когда ты вывел меня из Пантеона Бессмертия и я увидела миллионы рукоплещущих людей, прекрасных, сильных, радостных, и необыкновенный Голубой Шар, висящий над крышей Пантеона, трёхметровых гигантов-метагалактиан, я подумала, что всё это только чудесный сон. И потом этот памятник с вашими портретами, и надпись, говорящая о том, что на Земле идёт второй миллион лет цивилизации!… Как долго тебя не было!…

В который уж раз я снова рассказываю ей о нашем путешествии к центру Галактики о далёкой Гриаде, о гигантах. Мы сидим, обнявшись, и долго молчим. Чудесный свежий ветерок искусственной атмосферы Голубого Шара обвевает наши разгорячённые лица.

Чуть смущаясь и делая вид, что он нас не замечает, поодаль стоит милый старикан Самойлов. Он бросает пищу рыбам, плавающим в бассейне; мы находимся в огромном зале-парке Голубого Шара, где есть всё: искусственный водоём, цветы и деревья, необычайные птицы, голосисто распевающие свои вечные песни.

Петр Михайлович, вероятно, доволен. Когда земляне расшифровали его микрофильмы и записи, сделанные на Гриаде и в библиотеке метагалактиан, академику было устроено грандиозное чествование в Городе Знания, на которое собрались все учёные Земли. Новая физическая теория Самойлова, основанная на высочайших достижениях метагалактиан, словно прожектор, осветила наиболее запутанные вопросы земной физики, гигантски двинула её на новую ступень развития. Были разрешены многие сложнейшие вопросы познания, остававшиеся загадкой даже для тысячевековой земной науки. Неоценимую помощь оказали земным учёным и сами метагалактиане. Так встреча собратьев по разуму, состоявшаяся благодаря изумительному стечению обстоятельств, заложила фундамент грядущего сотрудничества двух неизмеримо удалённых миров.

По решению Научного Совета Земли мы снова отправились с Самойловым в Космос. С нами полетела целая экспедиция учёных из Города Знания. Цель этого путешествия ещё величественнее: вместе с Уо мы должны достичь другой Метагалактики, познать новые удивительные свойства материи, качественно новые пространства-времена, научиться двигаться по «туннелю Син», который даёт возможность преодолевать сотни миллиардов световых лет за ничтожные промежутки времени в том же ритме времени, что и на Земле. А потом мы вернёмся на Родину, чтобы передать накопленные знания новым поколениям земных учёных, ускорить на десятки миллионов лет окончательную победу над бесконечной Вселенной. И мы эту задачу выполним — во имя счастья и прогресса трудового человечества!…

Петр Михайлович, упорно «не замечая» нас, перестаёт кормить рыбёшек, подходит к пульту, вделанному в стену беседки из серебристого вещества, и включает экран обзора. Приветливо горят близкие и далёкие звёзды, серебрятся облака Млечного Пути, в которых где-то ближе к Змееносцу плывёт в пространстве Гриада, планета освобождённых братьев по разуму.

…Голубой Шар, набирая скорость, покидает пределы солнечной системы. Перед нами лежит дорога в Бесконечность…

* Значительно сокращённый и упрощённый вариант. В сокращённом виде будет печататься в 1-м и 2-м номерах (1960 г.) журнала «Дон» (орган Ростовского отделения Союза писателей СССР). Отдельной книгой готовится к печати в издательстве «Молодая гвардия».

* Акцелерограф — прибор, измеряющий величину ускорения, т.е. темп нарастания скорости ракеты.

** Заурановые планеты — планеты Нептун и Плутон расположенные за планетой Уран, которая ближе них к Солнцу.

* Фотонная ракета — космический межзвёздный корабль, движущийся за счет реактивной тяги. Энергия для полота этой ракеты получается в результате полного преобразования вещества в свет. Идея фотонной ракеты впервые была сформулирована немецким учёным XX века Эугеном Зенгером.

** Вечемобиль, т.е. ВЧ-мобиль (высокочастотный автомобиль), который движется за счёт взаимодействия его корпуса с токами высокой частоты, бегущими в кабелях, проложенных под полотном шоссе.

* «Жи» — ускорение, с которым любое тело падает к поверхности Земли. Равно 9,8 м/сек2.

* Геовосточный язык — единый язык народов Восточного полушария Земли, выработавшийся к XXII веку в результате длительного политического, экономического, научного и культурного сотрудничества наций.

* Шифрованное задание, которое помещают в электронную машину, осуществляющую перевод с одного языка на другой.

* Мезовещество — особое состояние вещества, когда оно в 9 миллионов раз плотнее обычного. Напёрсток мезовещества весит 9 тонн.

* Информарий — своеобразная библиотека, в которой вместо книг собраны магнитные ленты, запоминающие кристаллы и микрофильмы. На них запечатлена вся история общества.