Противостояние России и США дошло до того, что заговорили о Второй холодной войне. В борьбу за Сирию оказались втянуты Турция, Иран, монархии Персидского залива, ряд европейских стран. Важным фактором стала деятельность радикальных исламистов, имеющих слабое отношение к реальному мусульманству и лишь камуфлирующих терроризм цитатами, произвольно вырванными из Корана.

В различных комментариях экспертов нет недостатка, но зачастую они используют банальные штампы и озвучивают общие места. Это неудивительно, ведь без глубокого знания Востока трудно ориентироваться в происходящем. Разумеется, для того чтобы изучить этот уникальный регион, требуются годы упорного труда. К счастью, у нас есть и другой путь, который позволяет выявить истинную подоплеку современных событий. Дело в том, что происходящее сейчас уже имело место в прошлом.

Практически все действия, которые принято связывать с нынешней политикой США на Востоке, ранее уже осуществлялись Британией. А участники противостояния опять те же, что и сейчас. Турция в лице Османской империи, Персия, то есть Иран, диссиденты, ведущие информационную войну против России. Не остались в стороне и европейские страны, пытавшиеся воспользоваться моментом и, в частности, подчинить себе Украину. Именно об этом мечтали польские деятели XIX века.

В наши дни аналитики предупреждают об угрозе российскому Кавказу со стороны исламистов и о мировых силах, которые за ними стоят. Но и этот феномен в полной мере проявлялся в прошлом. Тогда западные страны и Турция поддерживали отдельных кавказских лидеров в борьбе с Россией, снабжая их оружием и деньгами.

Нетрудно заметить, что законы геополитики непреложны, и приемы подрыва государственности, апробированные в прошлом, используются и поныне. Изучив антироссийские действия Англии XIX века, мы поймем и ход мысли современных руководителей США, принявших эстафету у бывшей метрополии. В описании давних событий достаточно заменить «Лондон» на «Вашингтон», и мы получим точную характеристику текущего исторического момента. Иными словами, в наших руках весьма эффективный аналитический инструмент, с помощью которого легко вскрыть истинную суть глобальных процессов современности.

На суд читателей выносится путеводитель по геополитике. Книга написана в жанре исторического исследования-расследования, посвященного на самом деле актуальным событиям XXI века, ведь их корни находятся в веке XIX. На фоне эпического соперничества великих империй в книге описаны и ключевые фигуры тех времен: генерал Ермолов и его система покорения Кавказа, британский ас тайных операций Уркварт, талантливый полководец Муравьев, лидер горцев Шамиль и многие другие личности. Малоизвестные факты, их неожиданная интерпретация, рассказ о забытых подвигах русских солдат и офицеров — все это вы найдете на страницах историко-геополитической работы, выполненной на основе широкого круга редких архивных документов.

Великие державы любят хватать то, что плохо лежит. Стоит какой-либо стране ослабеть, так тут же заявляются нежданные гости на военных кораблях или в виде сухопутной армии вторжения. А бывают и более тонкие методы закабаления. Подкупают чиновников, нашпиговывают властвующую элиту своими агентами влияния и так далее. Участь такого государства печальна. Его грабят, заставляют воевать за чужие интересы, процессы упадка ускоряются, и в результате отсталость от мировых лидеров только увеличивается.

Пример тому — Иран (Персия) начала XIX века, ставший объектом пристального внимания Англии и Франции. В частности, Париж и Лондон стремились использовать Персию в их планах по сдерживанию России. В 1795 году в Тегеран отправились французские дипломаты. Им поставили задачу убедить шаха начать войну против России. Англия не отставала, и в Иран прибыло посольство капитана Малкольма. Британец тут же начал раздавать деньги налево и направо, привлекая на свою сторону чиновников шахского двора.

В конце концов, ему удалось заключить экономическое и политическое соглашения. Иран обязался не пропустить через свою территорию войска любой европейской страны в Индию, а кроме того, Англия получила право беспошлинной торговли на некоторые свои товары. Взамен шаху предложили финансовую поддержку, оружие и военных специалистов.

В этой связи уместно процитировать Малкольма:

«Если бы Россия не пересекла кавказский хребет, то отношения между Англией и Ираном носили бы сугубо торговый характер, это амбиции России заставляют нас сохранять то, что явно необходимо для нашей собственной защиты»[1].

Однако под влиянием побед Наполеона шах решил переориентироваться на Францию. Он расторг договор с Лондоном и согласился пропустить французскую армию, в случае если она соберется в индийский поход. В свою очередь, Париж обязался заставить Россию уйти из Грузии и Закавказья. Осуществлению этих планов помешало поражение Наполеона, и в Иране вновь утвердилось английское влияние. Вместе с ним потекла нескончаемая река взяток шахским вельможам. Если у кого и были сомнения, против кого решили дружить Англия и Персия, то текст очередного англо-иранского договора расставил все точки над i. Англичане в числе прочего обязались поддержать шаха в намерении создать военно-морской флот на Каспии.

Пока англичане и французы плели свои интриги, Россия решала вопросы силой оружия. Шла русско-персидская война. Она началась в 1804 году, когда по наущению англичан шах объявил ультиматум России с требованием вывода русских войск из Закавказья. Петербург на давление не поддался, и тогда Иран развязал боевые действия.

Основные силы нашей страны были задействованы на западных театрах, ведь в то же самое время шли войны с Наполеоном. Это давало персам значительное преимущество, но, несмотря на это, война складывалась для Ирана неудачно. Россия выиграла практически все сражения. Первые же боестолкновения показали подавляющее превосходство русской армии. Генерал Тучков победил иранцев под Гумры, генерал Цицианов летом 1804 года разгромил под Канагиром крупную армию наследного принца Аббас-Мирзы.

Кампания 1805 года ознаменовалась великим подвигом русского отряда полковника Карягина. Под его началом было четыреста человек, и еще пятьсот насчитывалось в частях майора Лисаневича. Предполагалось, что им удастся соединиться, и тогда у русских будет девятьсот человек. Но им противостояло от пятнадцати до двадцати тысяч персов Аббас-Мирзы. Когда у берегов Аскорани Карягин встретился с основными силами противника, казалось, что шансов у русских нет. Слишком уж был велик численный перевес иранцев, тем более что Карягин действовал один, с Лисаневичем объединиться не удалось. По счастью, в тех местах находился высокий курган, где отряд Карягина быстро окопался.

Персы бросились на штурм, и весь день шла ожесточенная битва. К ночи потери русских достигли 190 человек, то есть почти половины отряда. Курган все еще был в руках русских, но защитников оставалось совсем немного.

Аббас-Мирза дождался утра и поменял тактику. Он отказался от бесконечных штурмов и решил вести артиллерийский обстрел наших позиций. Большинство наших офицеров погибло или выбыло по ранению. Солдат осталось 150 человек, сам командир Карягин был трижды контужен, а спустя некоторое время еще и ранен пулей в бок. К тому же персы отрезали наш отряд от воды, и русские мучились жаждой. Раздобыть воду вызвался поручик Ладинский. Перед смертельно опасной атакой Ладинский обратился к солдатам со словами:

«Пойдем, ребята, с Богом! Вспомним русскую пословицу, что двум смертям не бывать, а одной не миновать, а умереть же, сами знаете, лучше в бою, чем в госпитале»[2].

Возглавив атаку на персидский лагерь, он захватил четыре батареи и вернулся к своим с водой и пятнадцатью вражескими фальконетами[3]. И все же отряд Карягина постепенно уменьшался, Ладинский получил тяжелое ранение, а на пятый день обороны закончилось все продовольствие. Вылазка за едой провалилась, и впоследствии выяснилось, что возглавлял ее французский шпион, каким-то образом затесавшийся в русскую армию под фамилией Лисенков. Это был серьезный провал, и без того крохотный отряд Карягина лишился тридцати пяти человек.

Когда патронов оставалось совсем в обрез, Карягин решился на отчаянный шаг. Он задумал пробиться к Шах-Булахскому замку, взять его штурмом и держаться до последнего. Глубокой ночью русские, положив на носилки раненых, снялись с места. Лошадей не хватало, и орудия пришлось тащить на себе. Наутро Карягин и его люди вышли к замку. Его небольшой гарнизон спал, в принципе не представляя себе, что кто-то способен его атаковать. Пользуясь растерянностью противника, русские в считанные минуты разбили артиллерийским огнем ворота и пробились внутрь. Едва наши заняли новые позиции, как под стенами оказалась вся огромная армия Аббас-Мирзы и приступила к осаде. Крупных запасов продовольствия в крепости не оказалось, и после четырех дней осады русские съели всех коней.

Карягин и в эту тяжелую минуту не утратил мужества и приготовился стоять до тех пор, пока все не умрут с голода. О сдаче замка он не помышлял, а ночью отправил армянина Юзбаша с заданием тайно пробраться сквозь персидские порядки и передать просьбу о помощи генералу Цицианову. Юзбаш блестяще выполнил поручение и не только добрался до Цицианова, но еще и вернулся в замок с провизией. К сожалению, у Цицианова людей было совсем немного и выделить помощь он не смог.

Еду разделили поровну, не делая различий между солдатами и офицерами, но ее хватило лишь на сутки. И тогда храбрый Юзбаш вызвался добывать продовольствие. Ему дали в подчинение несколько человек, и он провел несколько успешных вылазок. Это позволило отряду Карягина продержаться еще неделю. Незадачливый Аббас-Мирза вновь сменил тактику. На этот раз он решил подкупить Карягина, обещая всевозможные награды и почести, да еще и призывая его перейти на службу шаху. Карягин пошел на хитрость и взял четыре дня на размышление, причем потребовал от Аббас-Мирзы продовольствия. Так русский отряд, наконец-то, смог нормально поесть и подкрепить силы.

Когда время вышло, Карягин и его отряд скрытно покинули крепость и захватили другой укрепленный пункт — Мухрат, более удобный для обороны, чем Шах-Булах. Подвиг Карягина и его людей сорвал планы персов ударить по Грузии и дал время Цицианову стянуть в единый кулак силы, разбросанные на большой территории. А что касается героического отряда Карягина, то он в конце концов пробился к своим. Узнав об этом, царь наградил Карягина золотой шпагой с надписью: «За храбрость», а Юзбаша — медалью и пожизненной пенсией. Тяжко страдавший от множества ранений Карягин отказался уходить на покой, несколько дней спустя отправился на бой с армией Аббас-Мирзы и вновь совершил подвиг. Его батальон атаковал лагерь персов. Имя русского командира стало внушать противнику ужас, и когда они узнали, что появился Карягин, то они бросились бежать, оставляя орудия и знамена.

К сожалению, Карягин не дожил до победы в войне. Сказались ранения, полученные в битвах, и когда в 1807 году он заболел лихорадкой, организм не справился. Героя не стало, но незадолго до смерти Карягин успел получить свою последнюю награду— орден Святого Владимира 3-й степени. В русской армии имя Карягина передавали из поколения в поколение. Он стал легендой и примером для солдат и офицеров последующих эпох.

А русско-персидская война продолжалась. В 1806 году принц Аббас-Мирза оказался разбит дважды. Русские заняли Дербент, Баку, Эчмиадзин, Нахичевань и Кубу. В 1808 году иранцы попытались наступать в Грузии, но были побеждены в бою у Гумры. На следующий год неугомонный Аббас-Мирза двинулся на Елизаветполь (Гянджа), но поспешил ретироваться, едва встретившись с русским авангардом под командованием генерала Паулуччи.

Бесконечные поражения никак не могли охладить воинственный пыл иранцев, и летом 1808 года они опять атаковали Карабах. Там вновь оказались разбиты, на этот раз полковником Котляревским при Мегри. В сентябре русские снова взяли верх над противником, теперь уже при Ахалкалаки.

Английские инструкторы, видя, что без их вмешательства иранцы так и будут проигрывать все подряд, взялись реорганизовать армию Персии. Им явно удалось навести относительный порядок в боевых частях иранцев, и в 1812 году Аббас-Мирза взял Ленкорань. А тут еще поступило сообщение, что Наполеон вошел в Москву. Чаша весов заколебалась, и в России начали подумывать о срочном заключении мирного договора с Ираном, причем Петербург был готов на серьезные уступки. Но тут настоящее чудо совершил небольшой отряд Котляревского, победивший при Асландузе огромную иранскую армию. В 1813 году Ленкорань перешла в наши руки. Это тяжелое и позорное поражение заставило Иран заключить мирный договор на русских условиях. Персия признала присоединение к России Дагестана и Северного Азербайджана.

Параллельно русско-персидской войне 1804–1813 гг. в кавказском регионе шла еще и Русско-турецкая война, которая началась в 1806 году и затянулась до 1812-го. Французская дипломатия хорошо поработала в Константинополе, убеждая султана взять реванш у русских за прошлые поражения. Причем дело обставили так, что Россия оказалась как бы виновной за развязывание войны. Турки организовали тонкую провокацию. Они вопреки существовавшим договорам закрыли Босфор и Дарданеллы для наших военных и торговых судов и сменили пророссийских правителей княжеств Молдавии и Валахии. Кроме того, на Балканах находились французские войска, и возникла угроза, что дунайские княжества будут захвачены Францией. Если бы такое случилось, то французы получали бы южный плацдарм для вторжения в Россию.

Этого нельзя было допускать, и русская армия генерала Михельсона заняла Молдавию и Валахию. Воспользовавшись этим поводом, Турция объявила войну России. Кампания началась с наших побед. Генерал Мейендорф взял верх над турками под Измаилом, Милорадович нанес поражение противнику под Турбате. На море эскадра Сенявина разгромила турецкий флот в Афонском сражении.

В Закавказье русскому оружию также сопутствовал успех. В 1807 году было заключено перемирие, которое продержалось до 1809 года. После чего генерал Багратион успешно провел наступление в европейских владениях Османской империи. Одна за другой пали крепости противника: Мачин, Измаил и Браилов. Затем наша армия заняла Пасарджик, Силистрию, Разград. Осенью 1810 года пали турецкие Журжа и Рущук. Учитывая угрозу вторжения Наполеона, значительная часть нашей Дунайской армии покинула театр военных действий и была переброшена к западной границе России. Узнав об этом, воодушевленные турки попытались перейти в контрнаступление, но были разбиты Кутузовым под Рущуком. Тем не менее Турция продолжала войну, и многочисленная армия под командованием Ахмет-паши переправилась через Дунай. Смелая операция турок закончилась для них более чем плачевно. Они попали в окружение и потерпели полное поражение. Чуть позже крупные силы противника (корпус Исмаил-бея) были разгромлены при Видине. На восточном фронте войны турки потеряли Анапу, Поти, Сухум и Ахалкалаки.

Итог войны подвел Бухарестский мирный договор. Россия получала Бессарабию, но возвращала Османской империи захваченные кавказские города.

Осенью 1816 года в центр управления Северного Кавказа— город Георгиевск— прибыл Алексей Петрович Ермолов. Александр I назначил его командиром и управляющим по гражданской части Кавказа и Астраханской губернии.

Это человек, с именем которого связана целая эпоха в истории данного региона. Резкий, порой крайне неприятный в общении, он тем не менее был любимцем простых солдат русской армии. Подвиги Ермолова периода Наполеоновских войн создали ему заслуженный образ былинного витязя. А вот со многими генералами отношения не ладились. Не в силах придержать острый язык, он позволял себе дерзить даже Кутузову и влиятельному графу Аракчееву, не говоря уже о других офицерах. Кроме того, Ермолов пользовался дурной славой вольнодумца и либерала, его даже подозревали в связях с декабристами. Время от времени Ермолов попадал в опалу, его порой обносили наградами, но всякий раз, когда дело принимало тяжелый оборот, о строптивце вспоминали и направляли в самую гущу боевых действий. И вот тут военный талант Ермолова раскрывался в полной мере, и уже ничто— ни козни завистников, ни собственный тяжелый характер не могли помешать продвижению по службе. Тот же Аракчеев признавал, что Ермолов достоин быть военным министром, но при этом сделал характерную оговорку: «он начнет с того, что перегрызется со всеми»[4].

И вот такой сложный человек был направлен Александром I на Кавказ главнокомандующим, причем с дипломатическими полномочиями. Царь предоставил Ермолову невиданные доселе права. Ни один наместник прошлых эпох не мог похвастать практически неограниченной властью, которой царь наделил Ермолова. Генерал становился практически самодержавным правителем обширного края. Прибыв на место, Ермолов убедился, что дела на Кавказе идут скверно. Русская армия одержала множество побед, но целые районы подчиняются Петербургу только на бумаге. Русские укрепленные посты постоянно страдают от набегов горцев, соседние независимые ханства, как флюгер, колеблются между Россией, Персией и Турцией, принимая ту сторону, которая им выгодна.

Великая Россия была словно данником горцев, выплачивая местным авторитетам жалованье. Кавказские кланы шантажировали Россию набегами и требовали денег. А чем больше им платили, тем более алчными они становились. Конечно, кавказские лидеры понимали, что Петербург откупается не из слабости, не потому, что считает их сильнее огромной империи. Однако своим подданным местные князьки внушали мысль, что Россия боится кавказцев. Понятное дело, что такая пропаганда лишь подталкивала местных бандитов участвовать в «доходном промысле», который заключался в грабеже русских поселений и работорговле русскими пленниками.

Вот как Ермолов описывал свои первые впечатления от Кавказа в письме графу Воронцову:

«Беспорядок во всем чрезвычайный. В народе врожденная к нему наклонность, слабостию многих из предместников моих ободренная. Мне надобно употребить чрезвычайную строгость, которая здесь не понравится и, конечно, не вселит ко мне привязанности. Вот первое сильное средство, которого я должен непременно лишиться. Наши собственные чиновники, отдохнув от страха, который вселяла в них строгость славного князя Цицианова, пустились в грабительство и меня возненавидят, ибо и я жесткой разбойников гонитель»[5].

Сложившееся положение вещей коренилось в непоследовательности мероприятий Петербурга, проводимых на Кавказе, и когда Ермолов писал о слабости предшественников, то был отчасти прав. В столице никак не могли решить, делать ли ставку на крутые меры или пытаться привлечь местных лидеров путем всевозможных льгот. Колебания Петербурга проявлялись и в том, кого назначали командующими на Кавказ. Возьмем для примера князя Цицианова, ставшего в 1802 году инспектором Кавказской укрепленной линии. Подходы Цицианова к решению проблем на Кавказе как нельзя лучше видны из следующих его слов: «Если же татары края сего влекомы больше собственными побуждениями к нам, нежели к персидским владельцам, то ни от чего иного, как от того… что силу российских войск видели, а сие последнее есть та единственная пружина, которую можно как держать их в должных границах благопристойности и благоустройства, так и быть уверену, что здешний житель ищет и искать будет сильного себе в покровители»[6].

А вот как смотрел на Кавказ другой представитель России, Гудович: «успокоить и привести в повиновение» горские племена легче всего было мерами «кротости и гуманности, нежели оружием, которым, хотя они поражены и будут, но, имея верное убежище, уйдут в горы, будут всегда питать непримиримое мщение, им сродное, за поражение, а особливо за нанесенный вред их имению»[7].

Идеи Гудовича воплощались на практике. Так, например, чеченцам предоставили право беспошлинной торговли в российских крепостях, для их старшин выделялись крупные суммы денег, и, кроме того, предоставлялась определенная независимость пенитенциарной системе Чечни. На практике это означало, что непосредственно наказывали чеченцев за проступки не российские власти, а чеченские старшины. Деньги горцам раздавал и Ртищев.

Да и сам Александр I время от времени давал установку кавказским наместникам вести дела с горцами мягко:

«Неоднократные опыты соделали неоспоримым, что не убийством жителей и разорением их жилищ возможно водворить спокойствие на Линии Кавказской, но ласковым и дружелюбным обхождением с горскими народами, чуждыми столько же всякого просвещения, как и религии. Черкесы, сопредельные черноморцам, и киргизы, окружающие сибирскую линию, служат и теперь примером, сколь много имеет влияния на народы сии доброе соседство русских и расположение пограничного начальства к мирной жизни»[8].

Решительный Цицианов и осторожные, склонные к переговорам Гудович с Ртищевым — полюса кавказской политики России, между которыми находились другие крупные военачальники, служившие на Кавказе: например, Тормасов и Глазенап.

Ермолова можно назвать продолжателем дела Цицианова. Он презирал и Гудовича, называя того «глупейшей скотиной», и его методы. Ермолов действовал круто и начал с Чечни. Он вытеснил горцев за Сунжу, в 1818 году построил крепость «Грозная» и поставил цепь укреплений от нее до Владикавказа. Эта линия обезопасила район среднего Терека. Нижний Терек Ермолов прикрыл еще одной крепостью «Внезапная». Проблему лесных массивов, так называемую «зеленку», известную нам по войнам на Кавказе 1990-х годов, Ермолов взялся решать в свойственном ему радикальном духе: деревья систематически вырубались. От аула к аулу шли просеки, и теперь русские войска могли в случае надобности заходить в самое сердце Чечни.

Видя такое дело, дагестанцы смекнули, что Ермолов доберется и до них. Поэтому, не дожидаясь появления в своих краях войск грозного генерала, в 1818 году Дагестан поднялся против России. Ермолов ответил решительным наступлением на Мехтулинское ханство и быстро уничтожил его самостоятельность. На следующий год соратник Ермолова генерал Мадатов покорил Табасарань и Кара-кайдаг. Затем было побеждено Казикумыкское ханство, и Дагестан умиротворился на некоторое время. Аналогичную систему мер Ермолов применил и в Кабарде, оставался нерешенным вопрос с черкесскими (адыгейскими) набегами, но здесь Ермолов не мог ничего поделать, потому что номинально Черкесия находилась в юрисдикции Османской империи, а по сути являлась территорией, управляемой своими законами.

Надо сказать, что Ермолов, делая основную ставку на силу оружия, при случае использовал и различные политико-дипломатические хитрости, учитывая специфику Востока. Особенно ярко это проявилось, когда его отправили в Иран во главе русского посольства, чтобы добиться прочного мира. С тяжелым сердцем отправлялся генерал в Персию, что прекрасно видно из текста письма Ермолова Воронцову: «шах, роскошный и распутный человек, желает дожить конца в сластолюбии, но на него действуют внушения. Корыстолюбивым вельможам война дает в руки большие сокровища. Увидим, что будет»[9].

Ермолов знал, какую важную роль на Востоке имеет внешняя роскошь, поэтому обставил свой приезд в Иран максимальной пышностью. Прибыв на место, Ермолов отказался следовать принятому церемониалу, унизительному для иностранных послов. Попытка известного нам Аббаса-Мирзы поставить русского на место демонстративным невниманием наткнулась на точно такое же поведение Ермолова. Но это лишь повысило авторитет генерала в глазах персидской знати. Разбирался Ермолов и в тонкостях восточной лести и сам пускался в витиеватые расхваливания собеседников, если те не пытались его унизить. На встрече с шахом Фет-Али Ермолов преподнес властителю Ирана богатые подарки, в числе которых были и зеркала огромного размера, что поразило шаха более всего. Впервые в жизни увидел он свое отражение в зеркале в полный рост. Не остался без даров и визирь, занимавший пост, аналогичный европейскому премьер-министру.

Когда начались переговоры, Ермолов умело сочетал лесть с жесткими угрозами, его добродушный тон сменялся непримиримым, и наоборот. Кроме того, наш генерал пошел и на прямой обман, объявив себя потомком Чингисхана. В качестве «доказательства» Ермолов представил своего двоюродного брата, находящегося в русском посольстве. Его разрез глаз и форма скул несколько напоминали монгольские. Данный факт оказал на персов ошеломляющее воздействие, и они всерьез забеспокоились, что в случае новой войны русскими войсками будет командовать «чингизид».

Между прочим, следует отметить, что, когда Ермолов въехал в персидский Тавриз (Тебриз), его посольство сопровождали английские офицеры: капитан Гарт и поручик Виллок, один формировал иранскую пехоту, а другой — кавалерию[10]. А во время переговоров иранцы постоянно консультировались с английским послом[11]. Но, несмотря на все осложнения, в конечном итоге дипломатическая миссия Ермолова увенчалась успехом, претензии Ирана на пограничные российские территории были отклонены, и шах согласился более их не требовать. Амир с Персией продержался до 1826 года.

И все же я далек от того, чтобы петь Ермолову осанну. Итоги его управления очень неоднозначны. Спору нет, генерал добился многого, его имя наводило ужас на местных ухарей, долгие годы промышлявших грабежами и работорговлей. Значительная часть Кавказа действительно покорилась русскому оружию, но называть сложившееся положение умиротворением никак нельзя.

Горцы готовились к реваншу, а крутые меры Ермолова подтолкнули их к объединению. Перед лицом общего, опасного врага кавказские кланы отложили в сторону свои междоусобицы и на время позабыли обиды, нанесенные друг другу. Первым грозным предзнаменованием будущей великой Кавказской войны стало восстание 1822 года. Кадий (духовный лидер, шариатский судья) Абдул Кадыр и влиятельный чеченский старшина Бей-Булат Таймиев заключили союз для подготовки к вооруженному выступлению против России. Абдул-Кадыр своими проповедями воздействовал на чеченское население, а военными делами занимался Таймиев. В 1822 году они подняли чеченцев, ингушей и карабулаков.

На усмирение был отправлен генерал Греков, близкий соратник Ермолова, полностью разделявший его взгляды. Греков во главе крупного отряда с артиллерией встретил основные силы противника в Шалинском лесу. После тяжелого боя русские части заняли Шали и Малые Атаги. Для устрашения и наказания мятежников оба села были разорены дотла. Таймиев тогда смог ускользнуть, и остатки его «армии» перешли к партизанской тактике, регулярно атакуя казачьи станицы и укрепленные пункты. Но к 1823 году отряды Таймиева теряют былую силу, а сам лидер отправляется в Дагестан. Там он знакомится с проповедником Магомедом Ярагским, отцом кавказского мюридизма, призывавшем к войне против «неверных». Здесь мы должны отвлечься от перипетий военного и дипломатического фронтов и кратко рассмотреть феномен мюридизма — идеологии, которая спаяла разрозненных горцев, дав им идеологию борьбы с Россией.

Что такое мюридизм? Если говорить кратко, то это особая система взглядов, в основе которой лежит несколько важных постулатов. В соответствии с этой идеологией люди в политическом смысле делятся на четыре категории.

Первая — муслимы (мусульмане) — приверженцы ислама, пользующиеся всеми политическими и гражданскими правами. Вторая — зиммии — не исповедующие ислам, но проживающие в мусульманском государстве, ограниченные в правах (в частности, лишенные права носить оружие).

Третья — мустомины — чужестранцы, находящиеся в мусульманском государстве на основе «амана» (обещания безопасности). Четвертая — харбии (неверные — «кяфиры»), — проживающие в других странах, не исповедующие ислам; против них следует вести «джихад» («священную войну») ради торжества ислама. Причем в случае нападения врагов на страну ислама «джихад» был обязателен для каждого мусульманина[12].

Мюридизм требовал подчинения нормам шариата, впоследствии дополненным отдельными законами, и постепенно вытеснял старую систему правосудия (адат), основанную на традициях и обычаях предков. Религиозный лидер, имам, ставился выше феодальной знати, то есть ханов и беков. Причем мюрид (человек, принявший мюридизм) получал возможность продвигаться по иерархической лестнице в обществе вне зависимости от происхождения или личного богатства.

С 1824 года чеченское духовенство развернуло агитацию за новое восстание, и уже на следующий год состоялись выборы имама (им стал Магома Майртупский), военного лидера (Таймиев) и глав селений. Кроме того, был объявлен рекрутский набор: с каждого двора по одному вооруженному всаднику.

Кавказ снова запылал. За Таймиевым пошли не только чеченцы, но и кумыки и лезгины. Выступления против России прошли в Кабарде и даже в доселе лояльном шамхальстве Тарковском[13]. Но русская армия не дрогнула, и отряды Таймиева вновь начали слабеть, в руководстве восстанием начали возникать разногласия, многие горцы колебались, уклонялись от участия в боевых действиях. А Ермолов, как всегда, проявлял решительность и непоколебимость. Но, одержав победу, наш генерал понял, что его привычная силовая линия поведения не приводит к стратегическому успеху. Горцы не превращаются в лояльных подданных и лишь на время затихают. Ермолов вдруг осознал, что одной жесткости недостаточно, и его взгляды начинают эволюционировать, становиться гибче. Он уже наметил контуры новой кавказской политики, но осуществить ее не успел. Началась вторая русско-персидская война.

Прежде чем переходить непосредственно к теме, вынесенной в заголовок, скажу еще немного о Ермолове. В 1825 году случилось знаменитое выступление декабристов. Сточки зрения Николая I, Ермолов в те дни проявил себя неподобающе. Генерал повременил с присягой новому императору, и начались пересуды, что Ермолов сам чуть ли не декабрист или, по меньшей мере, им сочувствует. Все это так бы и осталось придворной сплетней, если бы в биографии Ермолова не было одного темного пятна. По молодости он связался с кружком «вольнодумцев», тайной организацией офицеров, планировавших свержение Павла I. Когда заговор раскрыли, Ермолова арестовали, подержали в Петропавловской крепости, а потом отправили в костромскую ссылку.

Опала закончилась только после убийства Павла I, но, когда Ермолов затянул с присягой Николаю, ему припомнили всё. К этому добавим, что Ермолов к 1825 году нажил себе множество врагов, в том числе среди высшего офицерства империи, и на него посыпался шквал обвинений. Николай I, сомневавшийся в благонадежности Ермолова, был готов этому верить, но все же на первых порах не делал оргвыводов и решил подождать, как проявит себя генерал в персидской войне. И вот тут-то военная удача изменила храброму генералу. Он допустил ряд просчетов и был вынужден уйти в отставку. В чем он ошибался, я скажу чуть ниже, а здесь отмечу, что на ратную службу Ермолова призвали лишь много лет спустя. Уже глубоким стариком он возглавил московское ополчение в Крымской войне. Об этой войне мы еще поговорим, а сейчас возвратимся на персидский фронт.

После поражения 1813 года английские инструкторы засучили рукава и крепко взялись за реорганизацию иранской армии. Ермолов получил сведения от поверенного в делах при дворе шаха Мазуревича, что теперь персы уже не те, что раньше. Строевая подготовка под руководством англичан вышла на новый уровень, появилась современная артиллерия, в Тавризе с помощью английских специалистов построили литейный завод, что позволило Ирану выпускать передовое оружие. Ермолов не исключал даже того, что британские офицеры лично поведут персов в наступление, как это уже бывало и раньше.

Кроме того, персы направляли своих посланцев на Кавказ с подарками и деньгами, чтобы подтолкнуть горцев на восстание. Иранцы умело играли на недовольстве местного населения, возмущенного жестокостью Ермолова, а также им удалось привлечь на свою сторону и некоторых ханов, поскольку те видели, что их власти приходит конец. Ермолов приставлял к ним своих людей, лишал ханов жалованья, которое они привыкли получать из российского бюджета, перетасовывал по своему желанию границы ханских владений и так далее. Разыгрывал Иран и религиозную карту, что находило отклик у кавказского духовенства. Постройка же Ермоловым укрепленных пунктов на землях чеченцев и кумыков породила у них твердое убеждение, что Россия намерена покончить с их независимостью.

В итоге на Кавказе сложилась целая антироссийская коалиция, в которой важную роль играли Султан-Ахмед-хан Аварский, Гасан-хан Мехтулинский, Сурхай-хан Казикумухский, уцмий Каракайтака и Ших-Али-хан Дербентский[14].

Вот на этом, благоприятном для Персии фоне Аббас-Мирза, жаждавший смыть позор прошлых поражений, вторгся с огромными силами в Карабаг и начал осаду Шуши. Численность русских частей на Кавказе была сравнительно небольшой, персам удалось на первых порах уничтожить несколько мелких русских отрядов и даже захватить пленных, что раньше практически не случалось. Возможно, у читателя вызывает недоумение то, что Россия вновь испытала недостаток солдат на столь опасном южном направлении. Ответ на этот вопрос известен: Англия в те годы усиленно сколачивала антироссийский союз Австрии и Франции. Поэтому нашей стране вновь пришлось держать основные силы на западе.

В своих донесениях Николаю I Ермолов описывал ситуацию как очень серьезную. Генерал впервые в жизни отказался от решительных действий, предпочитая оборонительную тактику, но дальнейшие события показали, что генерал преувеличил опасность. Всего профессионализма англичан так и не хватило, чтобы превратить отсталую армию персов в грозную силу, и осторожность Ермолова тут же перетолковали как слабость и некомпетентность. Николай I решил заменить Ермолова Котляревским, но его здоровье было подорвано прошлыми ранениями, и тогда выбор пал на Ивана Федоровича Паскевича, старого врага Ермолова, постоянно против него интриговавшего и писавшего доносы.

Пока в верхах решался вопрос о новом командующем, Ермолов успел тряхнуть стариной и, не дожидаясь подкреплений, перешел в контрнаступление. По его приказу Мадатов двинулся на Шамхор, где разнес в пух и прах десятитысячный отряд противника. Потом удалось отбить Елизаветполь и снять осаду Шуши, но как раз в этот момент царь остановился на кандидатуре Паскевича, и последние громкие победы уже ничего не могли изменить в судьбе Ермолова. Наступало время Паскевича, который в первом же сражении добился грандиозного успеха, разбив основные силы персов.

Новый командующий по характеру заметно отличался от Ермолова. Безусловно заслуженный, боевой офицер, герой Отечественной войны, Паскевич тем не менее уделял большое внимание парадам, выправке и умению слаженно маршировать. Ермолову всегда было наплевать на эти внешние стороны армейского блеска, и под его началом войска ничего подобного не делали и делать не умели. Это обстоятельство неприятно поразило Паскевича, который увидел здесь «распущенность и беспорядок», о чем он тут же донес, куда следует. Но в его оправдание надо признать, что таковы были нравы эпохи, ведь и сам Ермолов был не чужд придворной интриги. Даже находясь далеко от Петербурга, он в свое время манипулировал общественным мнением путем ловкой переписки с «нужными людьми».

Паскевич в своем рапорте раскритиковал не только частности, но и весь стратегический подход Цицианова — Ермолова к решению кавказских вопросов. Паскевич напомнил Николаю I, что хотя Цицианов и приобрел для России несколько провинций, но это было достигнуто десятилетием боевых действий, а поведение Ермолова, по его мнению, спровоцировало новую войну. От Паскевича досталось и Мадатову, то есть он прошелся сразу по нескольким русским военачальникам, известным своей твердостью и бескомпромиссностью.

Трудно сказать, верил ли сам Паскевич тому, что писал царю, возможно, он действовал как циничный царедворец, но в любом случае, авторитет Ермолова упал в глазах Николая I. Впрочем, царь понимал, что многое в словах Паскевича, как минимум, неточно, и ошибки, допущенные Ермоловым, многократно преувеличены в рапорте-доносе. Чтобы разобраться в распрях между двумя прославленными командирами, император направляет на Кавказ генерала Дибича. Пикантность этого назначения была в том, что именно Дибич сыграл одну из ключевых ролей в разгроме декабристов.

Что же смог накопать «ревизор» императора? Дибич полностью опроверг характеристики, данные Ермолову Паскевичем, но нашел свои собственные доводы в пользу смещения генерала. Он раскритиковал Ермолова за «нерешительность» в самом начале войны. Однако нелестных отзывов удостоился и Паскевич. Короче говоря, донесения «ревизора» не прояснили картину, а только добавили головной боли Николаю. Император понимал, что уже нет времени на выяснения, кто же прав в этом споре, и надо срочно принимать кадровое решение. И действительно, невозможно вести войну успешно в условиях, когда нет твердого единоначалия, а полководцы интригуют друг против друга. Дибич тем временем разрабатывает свой план вторжения в Персию, намекая на то, что и сам хотел бы занять место Ермолова.

Дибича отправили на Кавказ, чтобы решить конфликт между двумя, а в результате в «уравнении» появилось третье «неизвестное». Выйти из трудного положения царю помог не кто иной, как Ермолов. Ему надоела атмосфера интриг и недоверия, и он подал в отставку. После этого Николай с легким сердцем окончательно утвердил Паскевича командующим. Надо отдать должное царю, он строго-настрого запретил Паскевичу торжествовать над поверженным Ермоловым, генерал должен был уйти с достоинством и без улюлюканья в спину.

Ермолов покидал Кавказ в скромной кибитке. Имея возможность стать на Кавказе миллионером, он пресекал всевозможные попытки подношений подарков. А на первых порах к нему ломились посланцы местных ханов с щедрыми взятками, но, получив жесткий отказ, они поняли, что русский полководец неподкупен. Во время дипломатического посольства Ермолова в Персию тогдашний царь Александр I был, в принципе, готов на некоторые уступки. Но Ермолов по собственной инициативе проявил полную несговорчивость с шахом, хотя за уступки ему предлагали баснословные деньги. Ничто, кроме чести и патриотизма, не мешало Ермолову принять «подарки-взятки» от иранцев, и потом никто бы его не смог осудить, ведь он действовал в рамках, предписанных царем. Но не таков был наш легендарный полководец.

Ермолов экономил каждую копейку, отпущенную из бюджета, для того чтобы строить удобные казармы и госпитали солдатам. До его появления на Кавказе даже сырая землянка была далеко не у всех. В письмах представителям высшей власти Ермолов требовал денег для обустройства жилья своим подчиненным, а о себе забывал. В вечных трудах прошла его молодость, и потом он сокрушался, что упустил время, чтобы жениться. Ермолов так и не завел семью. Но женщин любил, и от местных красавиц у него были дети, получившие впоследствии права законнорожденных.

А что касается Паскевича, то на поле битвы он не подвел, под его командованием армия одержала много побед. В мае 1827 года русские войска двинулись на Эриванское ханство. Генерал Красовский блокировал Эривань (Ереван), а Паскевич занял Нахичевань и обложил крепость Аббас-абад. Сорокатысячная армия персов попыталась деблокировать Аббас-абад, но была побеждена у Джеван-булака, и вскоре крепость пала. Эривань взяли 1 октября, и в дальнейшем боевые действия удалось перенести на территорию Ирана. 14 октября русские вошли в Тавриз, зимой персы оставили Урмию и Ардебиль.

Все эти успехи обеспечили войска, подготовленные Ермоловым. Новый начальник еще ничего не успел в них изменить. Якобы «расхлябанные» и «не приученные к порядку», порой одетые на кавказский манер ермоловцы показали высокий уровень боевой подготовки, хотя от них и невозможно было добиться слаженных действий на парадных смотрах.

Но, пожалуй, лучшей характеристикой Ермолову является тот факт, что принц Персии Аббас-Мирза привлек наемного убийцу для ликвидации Ермолова, обещав за его голову пятьсот тысяч туманов (двадцать пять тысяч рублей серебром). В первой половине XIX века корова стоила порядка 4 рублей. С учетом этого нетрудно оценить, насколько огромной была сумма, предложенная за убийство Ермолова.

Потеряв Ардебиль, шах понял, что сопротивление бесполезно, и запросил мира. С персидской стороны на переговоры приехал Аббас-мирза. Большего унижения для него трудно было придумать. Грезивший о реванше за проигранную войну, он потерпел тяжелое поражение и во второй раз. Теперь ему предстояло выпить до дна чашу позора. В деревне Туркменчай состоялось подписание договора, и надо отметить, что во время переговоров высокий дипломатический класс показал Александр Сергеевич Грибоедов. Именно он добился от Ирана территориальных уступок (Эриванское и Нахичеванское ханства) и выплаты контрибуции. Мечты англичан создать военный флот на Каспии рухнули. А в самой Британии началась антирусская истерика.

В 1828 году вышла в свет книга полковника Ласи Эванса «Замыслы России». В ней он призывал создать европейскую антироссийскую коалицию, которая должна блокировать балтийские и черноморские порты России, разрушить Кронштадт и Севастополь, совершить вторжение в Закавказье и провести десантные операции в Финляндии, Крыму и на Западном Кавказе[15]. Этот план до мельчайших подробностей реализовался во время Крымской войны.

Государь щедро наградил Паскевича, выдав ему миллион рублей ассигнациями и осыпав орденами. Не в обиде остались и другие офицеры, получившие крупные денежные премии, не забыл царь и нижние чины. Звучит комично, но даже Аббас-Мирза получил подарок от Николая I — восемнадцать пушек с полными боекомплектами. Судя по всему, русский царь любил едкую шутку.

Русские одержали полную победу над Ираном, но в конце войны пришла новая напасть. 20 октября 1827 года турецкий султан призвал народ к священной войне против России. Таким образом, нашей стране пришлось одновременно бороться с Персией и Турцией. Главные силы османов находились на европейском театре, но и на Кавказе противник смог собрать довольно большую, пятидесятитысячную армию. Кроме того, приграничными территориями управлял выдающийся организатор Галиб-паша, а в помощь ему султан направил Киос Магомет-пашу— одного из самых опытных полководцев Османской империи. В его биографии были война с Наполеоном и несколько европейских кампаний против русских, греков и сербов.

На этот тандем Турция возлагала большие надежды. И действительно, в хозяйственном отношении Галиб-паша прекрасно подготовил свой регион к войне с Россией. Он создал обширные запасы оружия и пороха, модернизировал старые крепости, усилил гарнизоны. А вот русские военные склады были в значительной мере опустошены противостоянием с Персией. Это существенно ограничивало возможности Паскевича к ведению наступательных действий. Ударный кулак для похода на турецкий Карс удалось сформировать и обеспечить всем необходимым только в мае 1828 года. В июне наши войска пересекли границу и быстро подошли к главному оплоту Турции на Кавказе. Русские подтянули артиллерию, а на главной батарее находился сам Паскевич. Штурм начался. Все ожидали долгой и кровопролитной осады, но передовые укрепления турок неожиданно пали в первый же день.

Мужеству русских не было предела. Турки отвечали шквальным огнем из пушек и ружей, но это не останавливало наших солдат, которые, даже погибая, думали не о себе, а о том, как победить врага. История сохранила слова первого русского, поднявшегося на стену Карса и смертельно раненного пулей: «Прощайте, братцы! Да только город возьмите!»[16] И братцы исполнили последнюю волю погибшего. Колонны русских войск врывались в крепость со всех сторон, а турки бежали, кто куда, неприятельская конница покинула город. Правда, турецкий комендант все же сохранял контроль над большей частью гарнизона и держался в цитадели. А на помощь Карсу спешил Киос-паша с двадцатитысячным отрядом. Необходимо было срочно раздавить последний очаг сопротивления.

Цитадель обложили артиллерией, и когда турки это увидели, то запросили мира. Представители паши отправились к Паскевичу и вернулись назад, передав слова нашего командующего: «Пощада повинным. Смерть непокорным. Час— на размышление»[17]. Речь могла идти только о безоговорочной капитуляции, которую турки приняли, лишь немного не дотянув до подкрепления. А Киос Магомет-паша, узнав о падении крепости, отступил.

Паскевич готовился развить успех, но в нашем лагере вспыхнула чума. Этот враг оказался опаснее османов, на целый месяц, связав нашу армию по рукам и ногам. Как только эпидемия прошла, Паскевич решил взять Ахалкалаки. Здесь ему противостоял наиболее отчаянный противник, решивший сражаться до последнего человека. Готовясь к смерти, турки надели белые одежды и всей крепостью провели молитвенное пение. Соперники были достойны друг друга в готовности погибнуть, и вот это презрение к смерти со стороны русских стало залогом победы. Но, конечно, важную роль сыграло и подавляющее превосходство нашей армии в артиллерии.

Турки несли тяжелейшие потери от нашего огня и поняли, что их отчаянное мужество оказалось бесполезным. Командир осажденного гарнизона всячески поддерживал дух своих солдат и в момент, когда турки заколебались, напомнил им о клятве умереть. На какое-то время ему удалось вселить уверенность в растерявшиеся войска, но спасти положение Ахалкалаки уже было невозможно. Защитников оставалось немного, одни погибли, другие покинули укрепления и, дав последний бой, неподалеку от Ахалкалаки были уничтожены. Киос-паша пытался спасти крепость, но вновь опоздал с помощью.

Паскевич и его солдаты одержали много и других побед. В моей книге нет смысла подробно на них останавливаться. Желающие найдут необходимые сведения в специализированных работах. Скажу лишь то, что и на главном, европейском театре русскому оружию также сопутствовал успех, поэтому уже в августе 1829 года султан Махмуд II согласился начать переговоры с Россией на условиях Петербурга.

Цепкость и упорство британской элиты в отстаивании своих интересов— вещь известная. Она начинает активные действия, когда противник, или те, кого англичане таковым считают, даже и не думает угрожать Британии. Примеров на этот счет немало, но мы остановимся на вопросе, который имеет непосредственное отношение к нашей стране и, пожалуй, не утратил своей актуальности по сей день, хотя речь идет о событиях первой половины XIX века.

В 1829 году Россия и Турция заключили Адрианопольский мирный договор, завершивший войну 1828–1829 гг. В числе прочего мы добились от противника уступки восточного побережья Черного моря, включая крепости Анапа и Поти. Помимо геополитического значения, победа России позволяла прекратить работорговлю, которой занимались вооруженные группы адыгов. Они совершали набеги на русские поселения с целью захвата пленных и продажи их в Турцию.

Как ни странно, но в Лондоне это расценили как угрозу своим колониальным владениям в… Индии! Казалось бы, это абсурд, где Анапа, а где Индия, однако англичане мыслят стратегически, на много лет вперед. И они рассудили, что усиление России на Кавказе неминуемо приведет и к попыткам Петербурга прочно утвердиться в Персии. В свою очередь, закрепившись там, русские не остановятся и двинутся в Афганистан, а это и есть ворота в Индию.

Англичане и раньше работали по Кавказу, но после Адрианопольского мира их деятельность резко активизировалась. Лондон решил сделать ставку на создание черкесского независимого государства. Понятно, что черкесам никто реальной независимости и не собирался предоставлять. По планам Лондона на Кавказе должен был появиться турецкий вассал, а сама Турция уже находилась под политическим влиянием Британии. Оставаясь как бы в стороне, Англия получила бы возможность манипулировать новым «государством», используя его в антироссийских целях. Запалив Кавказ, Британия тем самым поджигала южные рубежи России, сковывая там нашу армию и добавляя Петербургу головной боли.

Помимо стратегической защиты Индии, у Лондона была и тактическая цель. В начале XIX века английские коммерсанты уже освоили торговый путь через Трапезунд. По нему шли товары в Турцию и Персию. Когда Россия присоединила Поти, британцы забеспокоились, что «их» новая коммерческая артерия может быть перерезана русскими. Как водится, под шумок пропаганды о свободном рынке, британское государство на самом деле стояло на страже интересов своих коммерсантов, оказывая им отнюдь не рыночную, а сугубо протекционистскую поддержку. Так что и по этой причине Англия решила дать бой России на Кавказе.

Как говорится, не успели высохнуть чернила на бумаге Адрианопольского договора, а британские корабли, груженные оружием и порохом, потянулись к восточному побережью Черного моря. Одновременно английское посольство в Турции превращается в центр, координирующий подрывные действия против России на Кавказе.

Наша дипломатия тоже не сидела сложа руки и в 1833 году добилась крупной победы. Удалось заключить, ни много ни мало, настоящий оборонный союз с Турцией. Это соглашение без преувеличения можно назвать уникальным. Старые враги, неоднократно воевавшие между собой, обязались помогать друг другу, в случае если третья страна начнет войну против России или Турции. В Константинополе поняли, что Запад представляет для Османской империи куда более страшную угрозу, чем Россия. И действительно, Франция в 1830 году забрала у Турции огромный Алжир, а когда независимость объявил еще и египетский паша Мухаммед Али, империя оказалась в шаге от распада.

Помощь пришла, откуда ее и не ждали, — царь Николай I мгновенно сориентировался в обстановке, понял, что «независимый» Египет станет игрушкой в руках Англии и Франции. Мало того, в Париже лелеяли план превращения Сирии в свою колонию. Поэтому Николай и выслал в помощь султану русский флот. Десант под командованием генерала Муравьева высадился на Босфоре. Турция была спасена, а Россия получила от Константинополя целый ряд крупных уступок. Отныне проливы Босфор и Дарданеллы по требованию Петербурга закрывались для всех военных кораблей, кроме русских. Понятно, что турки обратились к русским от полной безнадеги. В Константинополе говорили тогда, что тонущий человек ухватится и за змею. Но как ни крути, а дело было сделано.

Когда в Лондоне узнали об этом, британская элита пришла в бешенство и официально объявила, что не признает права России на восточное побережье Черного моря. Интересно, что в этот момент англичане решили разыграть против России и польскую карту. Министр иностранных дел Пальмерстон лично контролировал представительство польских эмигрантов («Жонд народовы») в Европе. Через эту организацию велась пропаганда, адресованная польским офицерам русской армии на Кавказе. Польская миссия существовала и в Константинополе. Оттуда ее эмиссары направлялись в Южную Россию и Кавказ.

Лидер польской эмиграции Чарторийский разработал план масштабной войны. Предполагалось сколотить широкую коалицию, в которую бы вошли южные славяне, казаки и горцы. Кавказцы должны были идти вдоль Волги к Москве, туда же предполагалось продвижение казаков по Дону, через Воронеж, Тулу, а польский корпус должен был ударить по Малороссии. Конечной целью являлось восстановление независимого польского государства в границах 1772 г., в зависимости от которого находились бы донские и черноморские казаки. А на Кавказе должно было появиться три государства: Грузия, Армения и Федерации мусульманских народов под протекторатом Порты[18].

Это можно было бы рассматривать как фантазии оторванных от жизни эмигрантов, однако план одобрили Париж и Лондон. Значит, угроза была реальна, и последующие события Крымской войны это подтвердили в полной мере. К тому же польское восстание 1830–1831 гг. показало, что намерения поляков более чем серьезны.

А что же Россия? Николай I, рассмотрев ряд предложений, согласился построить укрепления на черкесском побережье, а кроме того, Черноморский флот наладил крейсерство вдоль побережья. Вообще, надо сказать, что в российской политике тех времен боролись два течения, условно говоря, «ястребов» и «голубей». Первые делали ставку на крутые меры, вплоть до продовольственной блокады. Вторые считали, что следует привлечь кавказцев коммерческими и культурными выгодами. В числе прочего предлагалось «размягчить» горцев, прививая в их среде роскошь.

Они указывали на то, что многолетняя практика жестких ударов по Чечне не увенчалась успехом, и тонкая дипломатия — более верное средство. Царь использовал оба подхода, и на Кавказ отправили полковника Хан-Гирея. Он должен был провести переговоры с черкесскими лидерами. Увы, миссия Хан-Гирея не увенчалась успехом, и добиться примирения с адыгами не удалось. И здесь русской дипломатии пришлось столкнуться с яростным сопротивлением британских эмиссаров.

В 1834 году черкесская знать направила в Константинополь своих представителей, чтобы выяснить позицию Турции по отношению к горцам. Там же оказался и Дэвид Уркварт, молодой, но уже матерый спецагент, приписанный к английскому посольству. Он встретился с кавказскими делегатами и пообещал им поддержку Лондона в борьбе с Россией. Вооружившись письмами от пользовавшегося авторитетом среди адыгов князя Сефер-бея, Уркварт лично отправился в Черкесию.

Он быстро втерся в доверие горцев и произвел столь ошеломляющее впечатление своими речами, что они даже предложили Уркварту возглавить вооруженное выступление против России. Однако вместо ратных подвигов британец решил развернуть идеологическую войну. Вернувшись в Англию, Уркварт принял участие в составлении «Декларации независимости Черкесии», а кроме того, наводнил прессу репортажами и статьями русофобского содержания, убеждая общественное мнение в том, что Россия представляет смертельную опасность для Британии.

Уркварт рисовал мрачную картину русского вторжения не только в Турцию и Персию, но и в Индию. Он прогнозировал, что Россия сделает Персию своим протекторатом и натравит персов на Индию, обещая им огромные трофеи. Психологически расчет был верен, коммерческие выгоды от эксплуатации индийских богатств интересовали английскую элиту более всего остального.

В 1835 году адыгейские старшины провели народное собрание, чтобы определиться в своем отношении к России. Туда же прибыл британский агент, капитан Лайонс, который привез послания от Сефер-бея. В них содержался призыв к восстанию, которое поддержат Англия и Турция. По итогам совещания было принято решение «не мириться с русскими», всех шапсугов и натухайцев привести к присяге в соблюдение этого постановления. В случае нарушения этого обязательства на виновных налагать штраф и подвергать их разграблению. Кроме того, планировалось пригласить абадзехов к совместным действиям против русских, а в случае отказа принудить их к этому силой оружия. Весной 1836 г. шапсуги и натухайцы начали нападать на русские кордонные линии[19].

Тем временем страх перед русским походом в Индию принял в Британии патологический характер. Надо сказать, что слова Уркварта упали на почву, подготовленную еще Киннейром — британским советником персидского шаха времен русско-персидской войны 1804–1813 гг.

Киннейр был одним из первых, если не первым, военных экспертов, который провел тщательное аналитическое исследование на предмет уязвимости Индии для внешнего вторжения. Прекрасно знавший географию Турции и Персии, он пришел к выводу, что для русских поход в Индию будет весьма трудной задачей. Тем не менее, в принципе, Россия на это способна, ведь ее армия сильна и дисциплинирована. Конечно, желающие захватить Индию встретят на своем пути горы и полноводные реки. Особое внимание Киннейр обращал на суровый климат и ледяной мороз, нередкий в тех краях, но русским ли бояться зимы? Да и реки можно перейти вброд. По мысли Киннейра, армии России должны будут пересечь Афганистан, начав свой путь с кавказских баз или из Оренбурга. Причем в первом случае противник воспользуется Каспийским морем, и ему не потребуется маршировать по всей Персии. Как бы то ни было, когда Уркварт начал стращать англичан «русской угрозой», они припомнили и рассуждения Киннейра.

А тут еще и Россия стала наращивать свой флот, что только усилило подозрения Лондона. И вот Уркварт по согласованию с английским правительством приготовил провокацию. С его подачи в 1836 году английское судно «Виксен», нагруженное оружием, порохом и солью, направилось к черкесскому побережью. Пресса получила задание широко оповестить об этом население Британии. Когда судно было арестовано нашим бригом «Аякс», это вызвало бурю возмущения английской общественности. Петербург, в свою очередь, обвинил Лондон в том, что он направляет агентов к черкесам с целью поднять их на восстание.

Отношения между двумя столицами накалились до предела, англичане угрожали войной. Однако Россия не отступала, а другие великие державы не решились занять про-английскую позицию. В результате Лондон решил разрядить обстановку, найдя козла отпущения в лице Уркварта. В свою очередь, Россия отказалась возвращать конфискованное судно, но сделала вид, что за этим инцидентом стоит лишь не по уму ретивый англичанин, а вовсе не официальное руководство Британии. В конце концов Уркварта уволили с поста секретаря при английском посольстве в Константинополе, и он переключился на другие дела. Но это вовсе не означало, что Британия решила оставить Кавказ в покое. Основная борьба была впереди, и шла она не только на полях сражений, но и на идеологическом фронте.

Английский агент Эдмонд Спенсер тайно побывал в Черкесии и в 1837 году издал книгу о том, что видел и узнал на Кавказе, а кроме того, сделал и геополитический обзор стратегического значения. Спенсер провозглашает «право» Британии на мировое господство и действия других стран оценивает именно с этой позиции. Включение Кавказа в состав России Спенсер оценивает как угрозу английским интересам не только на Ближнем Востоке, но и в Индии.

По мнению автора, Северо-Западный Кавказ является наиболее уязвимой точкой России, и если восстанут адыги, то это поможет достичь внешнеполитических целей Лондона. Спенсер рассматривал и прямую войну Англии с Россией. Он полагал, что такая война спровоцирует революционный взрыв в нашей стране и волнения могут начаться не только в Польше, но и на Дону и Кубани. Россия развалится, а сам процесс распада «должен» пройти по английскому сценарию[20].

Беспокойство англичан усилилось, когда в 1837 году британский разведчик Генри Роулинсон, изучавший отдаленные регионы Персии, неожиданно встретился с русским отрядом. Роулинсон попытался завязать разговор с командиром, но казачий офицер не знал ни английского, ни французского. Тогда Роулинсон обратился к нему на тюркском наречии, и казак рассказал англичанину, что направляется к шахскому двору, выполняя поручение Николая Первого. Ролинсон поинтересовался, в чем конкретно заключается приказ царя. Казак охотно ответил, что везет персидскому правителю подарки. Получив эти сведения, Роулинсон поспешил к шаху и опередил русских. Англичанин узнал, что казачий отряд действительно получил разрешение на проход через территорию Ирана, однако подарки предназначены афганскому эмиру Дост Мухаммеду.

В Лондоне забили тревогу: с их точки зрения, император Николай явно нацелился на Индию. К тому же выяснилось, что «казачий офицер, не говоривший на европейских языках», — на самом деле польский аристократ на русской службе Ян Викторович Виткевич. Причем Ян Викторович прекрасно знал не только французский и английский, но и немецкий, фарси, турецкий, узбекский, киргизский и чагатайский. Виткевич не просто вез дары восточному правителю, а выполнял секретную дипломатическую миссию, целью который было установление тесных отношений между Петербургом и Кабулом. Англичане срочно отправили в Кабул капитана Александра Бернса, чтобы тот всячески противодействовал Виткевичу.

Когда Ян Викторович прибыл к афганскому эмиру, то сначала попал под домашний арест. Судя по всему, англичане уже успели обработать Дост Мухаммеда и настроить его против России. Однако несколько месяцев спустя правитель Афганистана сменил гнев на милость и устроил Виткевичу роскошный прием в своем дворце. А вот Бернсу, напротив, пришлось покинуть Кабул. О соперничестве Англии и России в Центральной Азии мы подробно поговорим во второй части книги, а сейчас пора возвращаться на Кавказ.

Как уже отмечалось, в Чечне и Дагестане начала зарождаться теократия. Магома Майртупский стал имамом, но все же он не был военачальником, а занимался духовно-идеологическими вопросами. А вот первым имамом-теократом, одновременно и государственным, и военным, и духовным лидером был Ших-Гази-хан (он же Кази-мулла), выходец из дагестанского аула Гимры. Как и Таймиев, он встретился с Магомедом Ярагским, который дал ему несколько уроков по исламу и благословил на войну с «неверными». Вернувшись домой в Гимры, Кази-мулла взялся за создание ополчения для войны с Россией. Через некоторое время у него появились вооруженные последователи. Дар убеждения, талант военачальника и организаторские способности позволили Кази-мулле сосредоточить в своих руках огромную власть. А его ближайшим соратником был старый товарищ — Шамуил, более известный как Шамиль. Для своего первого военного похода им удалось собрать до 6 тысяч горцев, а целями операции были утверждение в Дагестане законов шариата и объявление газавата[21].

Характерно, что, помимо Кази-муллы, на Кавказе был и другой мусульманский учитель — Джемал-Эдин, выступавший с мирной проповедью. Между двумя лидерами возникли острые разногласия, и судьей в этом споре выбрали Магомеда Ярагского как наиболее почитаемого знатока ислама. Последний поддержал Кази-муллу, и вопрос объявления газавата решился однозначно. Однако далеко не весь Дагестан добровольно последовал призыву.

Поначалу отряд Кази-муллы был небольшим, но бесконечно преданным командиру и одержимым религиозным фанатизмом. Это позволило Кази-мулле, опираясь на силу, буквально заставлять население дагестанских сел вступать в свое войско. Он захватывал заложников у местных общин в качестве гарантии, что общины выставят воинов для борьбы с Россией. Кази-мулла угрожал сжечь те села, которые откажутся участвовать в газавате. Не пощадил он даже своего учителя, напал на его дом и сжег все его духовные сочинения. Сам бывший наставник Кази-муллы, Сеид-эфенди едва успел сбежать и тем самым избежать расправы.

На руку Кази-мулле сыграло и то, что некоторые представители дагестанской власти увидели в законах шариата инструмент контроля над населением. Но, разумеется, главным фактором, обеспечившим Кази-мулле популярность, было стремление горцев сохранить свою самостоятельность.

Пока Кази-мулла утверждал в Дагестане теократию, не дремал и Паскевич. Как раз в это время завершилась Русско-турецкая война, и у Николая I появилась возможность сосредоточить все внимание на кавказском вопросе. Царь приказал Паскевичу навести порядок в неспокойном регионе, и русский командующий начал разрабатывать операцию по окончательному умиротворению Кавказа. Одержав победы над армиями крупных азиатских держав — Турции и Персии, Паскевич решил, что с Чечней и Дагестаном он тем более справится одним решительным ударом. Но сначала, по его мнению, требовалось умиротворить джарских лезгин, утвердиться в Осетии и Абхазии, а потом уже приступить к активным действиям в Чечне. А то, что в Дагестане могут возникнуть серьезные проблемы, он об этом и не думал, считая, что местные ханы лояльны к России.

Поначалу все шло как по маслу. В 1830 году экспедиция Паскевича быстро побеждает джаро-белоканских лезгин, генералы Абхазов и Ренненкампф подавляют мятежи в Северной и Южной Осетии, а генерал-майор Гессе занимает в Абхазии отдельные приморские пункты. В Гимры, где находился Кази-мулла, отправили отряд генерала, барона Григория Владимировича Розена, но когда он прибыл на место, то увидел, что местные горцы настроены благожелательно к России, и, довольный, вернулся назад. Кази-мулла просто обвел его вокруг пальца, напустил на себя внешнюю покорность, а сам выиграл время для подготовки своей армии.

Первые успехи как будто подтверждали эффективность плана Паскевича, и командующий поехал в Петербург, где и провел несколько месяцев. А как мы уже знаем, в это время в Дагестане стремительно набирал популярность мюридизм, со всеми вытекающими последствиями. Как ни странно, Паскевич даже по смутным слухам понял, что цель мюридов — объединение конгломерата горских народов в единое государство, но недооценил всю серьезность ситуации. Впрочем, у него и не было достаточно времени, чтобы разобраться в этом вопросе, поскольку в это время случилось польское восстание, и Паскевича перебросили туда подавлять бунт. Ошибка Паскевича очень дорого обошлась нашей стране. Разгоревшийся пожар мюридизма потом пришлось тушить еще тридцать лет, но эту задачу предстояло выполнить уже другим русским командующим. А Паскевич за победу в Польше получил титул князь Варшавский и остался управлять краем, в котором он только что блестяще разгромил мятежников.

С Паскевичем мы еще встретимся, когда будем говорить о Венгерской кампании 1849 года и Крымской войне 1853–1856 гг. К этому времени он разменяет восьмой десяток лет, но сохранит ясность ума, полководческий талант и личную храбрость. Стратегия Паскевича в Крымской войне увенчается успехом, и наши враги, поставившие цель расчленить Россию, уйдут ни с чем, добившись от Петербурга лишь упразднения Черноморского военного флота. Да и то несколько паровых кораблей Россия все же сохранит, а контрибуцию и вовсе не заплатит. У нас принято считать Крымскую войну тяжелым поражением, но этот тезис — всего лишь банальная русофобская пропаганда.

Так называемые «победители» Англия и Франция пришли в бешенство, когда после долгого противоборства с Россией поняли, что ни одна из их главных целей не может быть достигнута. В результате свою армию европейские специалисты подвергли жесточайшей критике за постоянные неудачи, огромные потери, колоссальный расход средств и неспособность за все время войны даже захватить весь Севастополь. Планы, разработанные французскими и английскими генералами, оказались опровергнуты нашими солдатами и офицерами, следовавшими стратегии Паскевича. Вот так наш старый фельдмаршал, герой еще Наполеоновских войн, сослужил последнюю службу в эпоху паровозов и ушел, овеянный славой.

Мы немного забежали вперед, Крымской войне отведена отдельная глава ниже, а сейчас возвращаемся на Кавказ.

После отъезда Паскевича командиром отдельного Кавказского корпуса назначили генерал-адъютанта, барона Розена. Он еще толком не успел устроиться в Тифлисе (Тбилиси), как уже получил тревожные сведения о готовящемся набеге горцев на Кахетию. На первых порах он решил придерживаться мирной тактики и пытался завоевать доверие кавказцев, демонстрируя гуманизм. По его мнению, организация взаимовыгодной торговли с местными народами — это более верное средство, чем оружие. Как и следовало ожидать, фанатичные мюриды восприняли такое поведение как слабость.

Кази-мулла в это время вел пропаганду мюридизма в Чечне, причем не ограничивался проповедями, а буквально сжигал те аулы, которые отказывались к нему примкнуть. Ясно, что методы Розена были неадекватны ситуации, но, к счастью, на Кавказе служил решительный генерал Алексей Александрович Вельяминов, который открыл глаза командиру на реальное положение вещей. Вельяминов был словно реинкарнацией Ермолова. Он регулярно предпринимал рейды в Дагестан и Чечню, жестоко расправляясь с мятежниками. Например, когда забунтовало селение Казах-Кичу, примерно в сорока километрах от Грозной, Вельяминов отправил на усмирение сильный отряд с артиллерией и уничтожил там крупные запасы хлеба.

Затем он сжег деревню Алборю, а когда против России выступили селения вниз по левому берегу Сунжи до Малых Самашек, то точно такая же судьба постигла и их. Потери русских от огня противника были незначительны: один убитый и шесть ранено. Гораздо больше проблем доставлял холод. Обмороженных оказалось более 200 человек[22].

В 1831 году на сторону Кази-Муллы перешли галгаевцы (чеченское общество) и взялись совершать набеги на военно-грузинскую дорогу. Кроме того, они убили русского пристава и двух священников. Чтобы пресечь эту «деятельность» и наказать виновных в убийстве, Розен собрал значительные силы, в числе которых, между прочим, был и крупный отряд осетин. Летом 1832 года, взяв шестидневный запас продовольствия, русский отряд отправился в поход.

Галгаевцы, узнав о движении русских, ушли в горы и поджидали наш отряд на скалах. Сначала пришлось преодолеть Джераховские высоты. На первых порах местные жители встречали солдат хлебом-солью, но потом все чаще стали попадаться аулы, население которых бежало.

Первое крупное столкновение с галгаевцами произошло в июле. Неприятель атаковал осетин, однако Эриванский батальон пришел им на выручку, и противник поспешно скрылся. Наутро следующего дня русские приблизились к скале, где укрепились главные силы кавказцев. Наши развернули горные орудия и начали артиллерийскую подготовку.

Огонь привел галгаевцев в замешательство, и русские солдаты начали подниматься на скалы, однако начался туман, пошел дождь, и движение резко осложнилось. К тому же противник не только отстреливался из ружей, но и кидал сверху камни. Тем не менее русские преодолели препятствие, и галгаевцы бросили свои позиции. Теперь предстоял трудный спуск к урочищу Гай. На пути к урочищу у противника была укрепленная башня, не уязвимая для пушек. Когда русские приблизились, из башни послышались оружейные выстрелы, один солдат погиб, еще двух ранило. Тогда русские обошли башню с тыла и начали кирками делать подкоп, чтобы заложить взрывчатку.

Защитники башни предпочли сдаться, и неожиданно выяснилось, что их было всего двое, но они сумели задержать наш отряд на несколько дней. Отдадим должное противнику: он был смел и опытен в боевом искусстве. В итоге пленным сохранили жизнь, а башню взорвали. На этом экспедиция в горы закончилась, на Военно-Грузинской дороге воцарилось спокойствие, а осетины и грузины, участвовавшие в деле, захватили множество баранов.

В августе 1832 года Розен и Вельяминов предприняли атаку на Чечню. Поход отличался большим размахом, а идея была в том, чтобы уничтожить селения и запасы чеченцев. Розен и Вельяминов собрали наличные силы у деревни Яхчи-Борза, а генерала, князя Бека-Черкасского отправили на Ачхой. Жители Ачхоя бежали, князь уничтожил и само поселение, и урожай на полях чеченцев. Корпус барона Розена тем временем разорил аулы вдоль Аргуна, пересек Сунжу и достиг Шали. Горцы заняли позиции в Герменчуке, обустроив окопы и ров так, чтобы прикрыть наиболее удобные подходы. Горцы притаились и в близлежащих садах, поджидая русских. Именно там и произошел наиболее жаркий бой.

Русские победили, уничтожив главу чеченского ополчения Абдурахмана, который с мюридами, присланными Кази-муллой, заперся в одном из домов. Он отстреливался до тех пор, пока дом не подожгли. А тем временем имам приготовил засаду, намереваясь ударить в тыл русским. Его планы были сорваны быстрым падением Герменчука, и он предпочел уйти. Через несколько дней пал Шали и еще два близлежащих аула. Затем настала очередь селения Автури, где чеченцы вновь оказали сопротивление, но были побеждены. Следом русские части взяли Саид-юрт.

Всего за семь недель похода Розен и Вельяминов покорили восемьдесят селений, а еще шестьдесят одно было разорено дотла[23]. То было жестокое время, и действия русских отрядов ничем не отличались от поведения Кази-муллы. Прямо во время русской операции имам сжигал аулы, не приславшие ему подкреплений.

Потерпев поражение у Герменчука, Кази-мулла ушел в Гимры, собрал там три тысячи своих сторонников и приготовился к долгой обороне. Его позиция была столь удобной, что на Кавказе сложилась поговорка: «Русские могут сойти в Гимры только дождем». Чрезвычайно сложную операцию по овладению Гимрами Розен поручил Вельяминову и подполковнику Францу Карловичу Клюки-фон-Клюгенау. Каждый из них возглавил отдельный отряд, усиленный артиллерией. Основное укрепление горцев располагалось в ущелье, которое Кази-мулла перегородил стенами и завалами. Первая атака русских под командованием майора Лазаревича оказалась неудачной. Причем группа мюридов во главе с Гамзат-беком поднялась на соседние высоты, для того чтобы перерезать сообщение между только что отступившим подразделением и основными нашими силами. Но Гамзат-бек ничего не добился, потому что русский отряд князя Дадианова пришел своим на выручку и заставил горцев отойти.

Вскоре прибыло подкрепление, которое привел Клюгенау. Оставалось дождаться полковника Пирятинского, батальон которого двигался по горным кручам в обход неприятеля. Когда все оказались в сборе, Вельяминов смог начать основной этап операции. Русские дружно атаковали стены и завалы, устроенные мюридами, и одержали победу.

Горцы рассеялись, но это еще был не конец. Несколько десятков мюридов заперлись в двух саклях и оттуда вели огонь. Вельяминов приказал обстрелять их из пушек. Мюриды попытались прорваться, но почти все были убиты штыковой атакой наших солдат. Когда сопротивление было подавлено, среди мертвых нашли труп Кази-муллы. Лишь два кавказца смогли ускользнуть, этому не придали особого значения. Радость общей победы и уничтожения лидера горцев затмила все. Да и кто тогда мог подумать, что один из спасшихся, Шамиль, в скором времени превратится в грозного соперника русской армии. В том бою будущий имам Шамиль получил тяжелое штыковое ранение и все же смог добрался до Унцукуля, где почти месяц лежал при смерти. Его жизнь спас знаменитый на Кавказе лекарь Абдул-Азиз, который умел готовить особую мазь, заживлявшую раны. Как считают современные специалисты, это была антисептическая смесь.

Тем временем русские без боя вошли в Гимры, взяли заложников, для того чтобы гарантировать лояльность селения, и наложили умеренный штраф «с каждого дыма».

Отличившихся русских воинов наградили повышением по службе и орденами, медиков поощрили деньгами, полковой врач получил бриллиантовый перстень. Царь Николай I в специальном обращении поблагодарил солдат и офицеров за победу, но бой под Гимрами стал хотя и важным, но все же частным эпизодом в долгом противостоянии. Война с кавказцами продолжалась, а имамом после гибели Кази-муллы стал Гамзат-бек.

Гамзат-бек принадлежал к знатному роду, а его отец Алексендер-бек «прославился» своими набегами в Кахетию. Ратные подвиги сделали его приближенным аварского хана. Ум Алексендера столь высоко ценился, что Султан-ахмет-хан нередко обращался к нему за советом. По удали сын пошел в отца, причем в молодости даже позволял себе хулиганские выходки, оскорбительные для мусульман. Гамзат любил стрелять в луну на мечети[24], за что его регулярно секли жесточайшим образом. Впрочем, он был не чужд и образованности, знал арабский язык и хорошо разбирался в Коране. Повзрослев, он встретился с Кази-муллой, воспринял учение мюридов и решил вести газават. Возможно, его привлекали не столько религиозные догматы, сколько возможность награбить богатую добычу, стяжать боевую славу и добиться власти. Но как бы то ни было, а у горцев появился авторитетный лидер, способный продолжить дело Кази-муллы. Гамзат-бек окружил себя мюридами и, как ни странно, русскими беглыми солдатами, которые составили его личную охрану. Более того, военным советником нового имама был некий русский офицер[25].

Поначалу «вооруженные силы» Гамзата были немногочисленны. Это и неудивительно, если учесть тяжелое поражение, которое потерпел Кази-мулла. Однако постепенно новый имам утвердил свою власть в ряде кавказских селений. Располагал Гамзат и крупной казной в 16 тысяч рублей серебром. Происхождение этой суммы не вполне ясно, хотя в те годы считалось, что деньги он получил от матери Кази-муллы. Постепенно к авторитетному, удалому и богатому лидеру начали стекаться горцы с разных концов Кавказа. Кроме того, Гамзата поддерживал аварский ханский двор. Об этом узнал Розен и обратился с просьбой в Петербург прекратить денежные выплаты хану, которые он получал из государственного бюджета. Это возымело действие, и ханский двор начал склоняться к союзу с Россией. Гамзат попытался восстановить дружеские отношения с ханами, но в итоге окончательно с ними перессорился.

К тому времени имам уже представлял собой грозную силу. Под его рукой были новое ополчение, довольно обширные земли и популярность среди народа. Отметим, что оправившийся от ран Шамиль поставил свои таланты на службу Гамзат-беку, вошел в его ближайшее окружение.

Честолюбивый имам решил подчинить себе аварское ханство и летом 1834 года осадил его столицу— Хунзах. Прежде чем захватить селение, Гамзат приказал уничтожить ханские посевы, после чего отправил к местной ханше Паху-Бике мюридов. В процессе переговоров имам окончательно убедился в неспособности аварцев отбить штурм, однако Гамзат продолжил дипломатические маневры и потребовал от ханши ее младшего сына Булач-хана в качестве гаранта соблюдения договоренностей. Паху-Бике уступила, и Гамзат тут же выдвинул новое условие: прислать к нему еще двух ее сыновей для переговоров. Ханша согласилась отправить только одного — Ума-хана, которого имам принял с почестями.

Время шло, Гамзат продолжал разорять окрестности Ханзаха, а ханские дети оставались у него. Обеспокоенная судьбой двух своих сыновей, ханша отправила последнего сына Нацал-хана к Гамзату, чтобы тот защитил братьев. Нацал-хан прекрасно понимал, что имам хитрит и его ждет смерть, поэтому отказывался ехать. Паху-Бике, с горя утратившая здравомыслие, стала упрекать сына в трусости, и тогда Нацал-хан, глубоко уязвленный такими подозрениями, взял с собой пару десятков нукеров и прибыл к имаму. Как и следовало ожидать, Гамзат расправился и с ним, и с Ума-ханом, сохранив жизнь лишь малолетнему Булач-хану. После чего он взял Хунзах, казнил Паху-Бике и объявил себя ханом.

Но недолго торжествовал Гамзат. Столь вероломная расправа над ханшей и ее детьми вызвала чувство мести у горцев — Османа и Хаджи-Мурата. Они не были кровными родственниками аварских правителей, однако их отец был воспитателем Ума-хана, что по горским традициям делало Уму-хана братом Османа и Хаджи-Мурата. В 1834 году Осман и Хаджи-Мурат выстрелили в Гамзата в мечети, завязалась перестрелка, в которой погибли и Осман, и Гамзат. Узнав о смерти имама, его ближайший сподвижник Шамиль приказал убить Булач-хана, и ребенка удавили.

В короткий срок мюриды потеряли двух имамов — Кази-муллу и Гамзат-бека, но вновь нашелся человек, который возглавил горцев. В 1834 году им стал Шамиль. По своим качествам он сочетал в себе лучшие черты своих предшественников: умение вести политическую игру, как это делал Кази-мулла, и мужество воина, коим, несомненно, обладал Гамзат-бек. А как военный стратег и государственный деятель Шамиль превосходил их обоих.

Однако первое же крупное столкновение отрядов имама с русскими закончилось для него поражением. В 1834 году Клюгенау разбил Шамиля при селении Гоцатль, и в течение трех лет имам не представлял серьезной угрозы для России. В 1837 году наши войска заняли Хунзах и вновь победили Шамиля, на этот раз при Ашилте. Имам снова взял паузу, как бы уйдя в тень, но лишь для того, чтобы собраться с новыми силами. Избегая открытого столкновения с русской армией, Шамиль планомерно строил крепости в горах и утверждал свою власть среди кавказских народов. Однако до русского командования доходили сведения о приготовлениях имама, и, в конце концов, было решено с ним покончить.

В 1837 году Розена сменил новый командующий — герой Бородинского сражения — Евгений Александрович Головин. В 1839 году после долгой осады и ценой больших потерь крепость Шамиля на горе Ахульго пала. Армия имама была разгромлена, укрепления разрушены, самые отважные мюриды погибли. Шамиль вновь ускользнул, но русский командир, взявший Ахульго, Павел Христофорович Граббе, торжествовал. Он считал, что лидер горцев уже не поднимется никогда. А вот Николай I, находясь в далеком Петербурге, оказался гораздо прозорливее тех, кто воевал с Шамилем лицом к лицу. Он сожалел, что имаму удалось скрыться, очевидно, понимая, что Шамиль все еще способен представлять угрозу России.

Царь не ошибся, имам не только восстановил былую власть, но и смог нанести русским частям ряд поражений. Уже в начале 1840 года Шамиль собрал новую армию горцев. Имам извлек уроки из прошлых неудач и на первых порах прибег к партизанской тактике, стараясь избегать прямого столкновения с регулярной русской армией. Его популярность росла, из Чечни и Дагестана к нему стекались сторонники, число которых достигло нескольких тысяч человек. Летом 1840 года Шамиль решил, что теперь у него достаточно сил для того, чтобы в открытом сражении победить русских. У селения Ишкарты он встретился со старым врагом — Клюгенау, но, несмотря на численный перевес, русский командир пробился сквозь отряды кавказцев. Осенью того же года Клюгенау захватил Гимры — родное село Шамиля. Следующий 1841 год выдался для нашей армии неудачным: поход в Дагестан, едва начавшись, окончился безрезультатно. Граббе взял с собой неповоротливый обоз, который сковывал движение, не справился с управлением большим отрядом и дал приказ возвращаться.

Тем временем Шамиль не дремал. Для пропаганды идей мюридизма он направил к черкесам своего представителя Хаджи-Магомета. Ему удалось подбить местных горцев на восстание против России, однако чуть позже адыги разочаровались в посланце Шамиля. Они не горели желанием отказываться от местных обычаев в пользу шариата, а к тому же их набеги были отражены русскими с тяжелыми потерями для нападавших. В итоге Хаджи-Магомета сами черкесы и отравили[26]. Шамиля не обескуражила первая неудача, он продолжал засылать своих эмиссаров к адыгам, а его власть в Дагестане и Чечне лишь усиливалась. Недовольный ходом дел, Николай I назначил очередного командующего на Кавказе. Им стал генерал Александр Иванович Нейдгардт, отличившийся в битве у Березины 1812 года.

Однако кампания 1844 года не принесла русскому оружию существенных успехов, и тогда царь отправил на Кавказ Михаила Семеновича Воронцова. В 1812 году при Бородине Воронцов был ранен на Багратионовских флешах, участвовал в заграничном походе русской армии, одержал победу под Парижем, позже воевал с Турцией. На такого полководца, конечно же, возлагались особые надежды, и в целом он их оправдал, хотя начало его правления ознаменовалось провальным походом против Шамиля.

Летом 1845 года Воронцов предпринял знаменитую Даргинскую операцию. Новый командующий располагал крупными силами, можно сказать, что ему подчинялась самая настоящая армия. Исходя из этого, кампания обещала быть удачной, солдаты и офицеры рвались в бой, надеясь раз и навсегда покончить с Шамилем, но тот до поры до времени уклонялся от решающего сражения. Отступая, имам использовал тактику выжженной земли, не останавливаясь перед уничтожением аулов. Наша армия продвигалась, но в ее руки попадали пепелища и развалины.

В начале июля русские подошли к селению Дарго, столице Шамиля. Имам вновь ушел, успев запалить и этот аул. Оставаться в Дарго не было смысла, тем более что цель операции состояла в уничтожении противника, а он никак не давался в руки. Тем временем в русских отрядах стал ощущаться недостаток продовольствия. Воронцов отправил часть войск за едой, но на обратном пути продовольственный конвой встретил сопротивление, и ему на выручку двинулась колонна под командованием Клюгенау. Однако горцы не собирались позволить соединиться двум русским отрядам и приготовили множество засад.

Наши солдаты пробивались через завалы под шквальным огнем противника, а когда русские вышли на узкий хребет, то там произошел тяжелейший бой, который длился целый день. Понеся заметные потери, Клюгенау все же сломил сопротивление врага, но теперь предстояло вернуться обратно к Воронцову, то есть опять пройти опаснейшей дорогой, полной ловушек. Шамиль вновь преградил путь русским, и вновь произошло жаркое сражение. Клюгенау лично вел солдат в атаку, и наша колонна, груженная продовольствием и не бросавшая раненых, хотя и медленно, но все же двигалась вперед. Воронцов прислал Клюгенау подкрепление, и чаша весов склонилась в нашу пользу, но это был частный успех, ведь львиная доля продовольствия оказалась утеряна.

Общее положение русских было критическим: еды почти нет, потери убитыми немалые, а раненых еще больше. Воронцов понял, что выбраться живым отряд не сможет, если только ему не придут на выручку свежие части. Вся надежда была на то, что удастся передать просьбу о помощи генералу Роберту Карловичу Фрейтагу, который находился в крепости Грозная. К счастью, все курьеры с письмами от Воронцова добрались до Фрейтага. Генерал быстро собрал свой отряд и бросился на выручку. В свою очередь, Воронцов также начал движение, но Шамиль сделал все, чтобы этот путь стал для русских последним.

Колонна Воронцова натыкалась на завалы, попадала в засады, шла под обстрелом и таяла на глазах. За четыре дня удалось продвинуться на 26 верст[27] (1 верста = 1,07 км), боеприпасы заканчивались, армия стала голодать. В этот момент подоспел Фрейтаг с подкреплением, и Шамилю пришлось отходить. Армия Воронцова спаслась, потеряв за время Даргинской операции убитыми и ранеными 3 генералов, 195 офицеров и 3483 рядовых[28]. Потери горцев также были значительны, однако уничтожить Шамиля не удалось, да и русская армия хотя и героически, но все же отступила. В результате авторитет имама в глазах кавказцев значительно вырос, и это главный итог неудачного похода на Дарго.

Когда в Петербурге и Москве узнали детали Даргинской операции, Воронцова и Клюгенау упрекали во всех грехах. Ермолов, давно покинувший Кавказ, также внимательно следил за происходящими там событиями. Он вел обширную переписку с командующим и другими полководцами, давал им советы, высказывал свои суждения. В письме к Воронцову Ермолов указывал, что особых выгод захват Дарго не принес, но при этом воздержался от острой критики. Напротив, он высоко оценил мужество Клюгенау и удивлялся, что ему не дали никаких наград за бои у Дарго.

Трудно сказать, под влиянием писем Ермолова или самостоятельно, но теперь Воронцов окончательно решил, что покорение Кавказа следует проводить по старой схеме. Это означало, что действовать надо планомерно, вырубать просеки в лесах, строить систему крепостей и, опираясь на них, постепенно расширять зону русского влияния. Иными словами, Воронцов воспроизвел основные элементы стратегии Ермолова.

Но не только Дагестан и Чечня были предметами забот русских генералов. Во второй половине 40-х годов XIX века усилилось брожение и в Черкесии. В 1847–1848 гг. там прошли народные собрания, которые постановили, что их решения обязательны для всех черкесских обществ. Более того, создавалось ополчение, появлялась упорядоченная система управления черкесскими народами независимо от России. Иными словами, шел процесс консолидации разрозненных адыгских субэтносов. В 1847 году ветвь черкесского народа — абадзехи — через своих делегатов обратилась к Шамилю с просьбой прислать им своего наиба (заместителя). Эту миссию имам возложил на своего мюрида, знавшего наизусть Коран, Мухаммед-Амина (Эмина), также известного под именем Магомет Асиялав[29].

Прибыв в Черкесию, наиб пообещал освободить крестьян от власти местных князей. Этот лозунг пришелся по душе бедным слоям населения, и Мухаммед-Амин попытался объединить всех черкесов. Однако на первых порах лишь абадзехи признали в нем своего вождя, а остальные субэтносы выступили против, причем шапсуги дали вооруженный отпор. И все же на «своей» территории наиб Шамиля добился заметных успехов в государственном строительстве и, как сказали бы сейчас, милитаризировал местные общины.

Каждый двор обязался содержать по одному вооруженному всаднику, вокруг аулов были построены укрепления, размещены пушки. Так, постепенно в Кавказской войне формировался еще один «фронт». А у России, как и в предыдущие годы, основные силы были сконцентрированы на западном направлении. Великие державы не прекращали острого соперничества на мировой арене, и в 40-х годах внешнеполитическая обстановка резко осложнилась. Без учета этого фактора мы ничего не поймем и о ходе Кавказской войны, поэтому нам придется на некоторое время отвлечься от «горского вопроса» и проанализировать ситуацию в Европе.

Мы уже видели, что «польский вопрос» имел едва ли не прямое отношение к делам России на Кавказе. В раскладах мировых держав гипотетическое восстание в Польше увязывалось и с одновременным мятежом на юге нашей страны. Ранее мы говорили о планах создания европейской коалиции, которая бы начала большую войну против России, причем среди ударных частей должны были быть поляки, а конечной целью — расчленение нашей империи с отделением Кавказа и созданием там Черкесии. Все это не было пустыми прожектами кабинетных стратегов, и такая попытка была предпринята во время Крымской войны. Поэтому давайте хотя бы кратко проанализируем и ситуацию в Польше.

Существует расхожее мнение, что после победы над Наполеоном все польские земли отошли России, Австрии и Пруссии, и тем самым польская независимость полностью прекратила свое существование. Разумеется, это ошибка. По итогам решений Венского конгресса 1815 года в руках поляков оставалось небольшое государство— Краковская республика, провозглашенное независимым под покровительством соседних держав. Конечно, де-факто это состояние соответствовало скорее статусу протектора, однако влияние на нее «покровителей»— России, Австрии и Пруссии — было ограниченным. Так, например, после восстания в Польше 1831 года многие его участники бежали в Краков и там нашли убежище. Причем польские националисты отнюдь не собирались тихо сидеть в Кракове, а сразу же занялись составлением планов нового восстания и возрождения Польши. В их головах отнюдь не умерли грезы о великой стране с границами вплоть до Киева. А за ними стояли Франция и Британия, которые намеревались использовать первый же удобный случай, для того чтобы ударить по России и Австрии, разыграв в том числе и «польскую карту».

И вот в 1846 году краковские заговорщики начали восстание на территории «австрийской Польши». Они надеялись поднять и все остальные территории, населенные поляками, включая царство Польское в составе России. Австрийцы быстро и жесточайшим образом подавили это выступление. Провалом закончились и попытки поджечь «русскую Польшу». Армии трех держав-покровителей заняли Краков, и по инициативе Николая I в Берлине состоялся конгресс, призванный решить судьбу Краковской республики. Петербург предлагал присоединить ее к Австрии, что и было сделано. Осиное польское гнездо прекратило существование. Лондон и Париж пытались возмущаться и протестовать, но их демарши были проигнорированы. Во многом можно упрекать Николая I, однако нельзя не признать, что он обладал несгибаемой волей. Злые языки называли это упрямством, но «упрямство» на благо России — это положительное качество.

Между тем в Лондоне вовсе не собирались мириться с усилением России и Австрии, расширившейся за счет земель Краковской республики. Англия, как обычно, действовала чужими руками и поощряла антиавстрийское движение в Италии. 12 января 1848 года при поддержке Лондона восстала Сицилия, а за ней стали подниматься и другие итальянские государства. Их растерявшиеся правители пошли на уступки мятежников и ввели либеральные конституции. Забеспокоился и Париж, французский король Луи-Филипп совершенно справедливо полагал, что либеральная революция перекинется и на его страну. И действительно, 22 февраля 1848 года на парижских улицах появились баррикады, а через два дня Луи-Филипп отрекся от престола. В конечном итоге президентом уже республиканской Франции стал племянник Наполеона — Луи-Наполеон Бонапарт. 13 марта восстала Вена.

Австрийский император Фердинанд I, у которого была репутация слабого и вялого монарха, неожиданно вышел из политической «спячки», отправил в отставку консервативно настроенного канцлера Клеменса Меттерниха и согласился на конституцию. Это успокоило волнения в Австрии, но тут восстала Венгрия. Фердинанд I удовлетворил требования и венгров, и казалось, что спокойствие установилось в Австрийской империи. Но тут итальянцы изгнали австрийские войска из Венеции, которая объявила себя республикой. Примеру Венеции последовал Милан, Неаполитанский король прислал Венеции свой флот.

15 марта начались беспорядки в Берлине, что заставило прусского монарха Фридриха-Вильгельма IV пойти на все уступки, которых требовали от него революционеры[30]. В Дании — то же самое, здесь во главе революции в Гольштейне встал герцог Аугустенбургский.

15 мая 1848 года затихшая было революция в Австрии вспыхнула с новой силой. Забунтовали Молдавия и Валахия, находившиеся в статусе полупротектората России, при формальном главенстве Стамбула. В континентальной Европе бушевал революционный пожар, за ширмой которого стояла, конечно же, Англия.

Николай I прекрасно видел, что следующий «пункт программы» — Россия. Наш монарх, считавший, что не великие потрясения, а промышленное развитие нужны империи, решил вмешаться в европейские события. Он спасал не Европу, а Россию, которую мечтали запалить «доброжелатели». Нам, наблюдавшим «арабскую весну», «Майдан» и прочие оранжевые художества, нетрудно понять логику царя. Параллели видны даже в названии событий 1848 года, которых называли «весной народов».

Сначала Николай I отправил русскую армию в Молдавию и Валахию, так сказать, на всякий случай. Затем по просьбе Вены наши войска двинулись подавлять Венгерское восстание. Нередко можно услышать, что этот шаг противоречил интересам нашей страны, а царю было наплевать на то, что прольется кровь простых русских солдат. Все это ерунда. Распад Австрийской империи приводил к дестабилизации обстановки по границам с Россией. Осколки империи вполне могла прихватить Пруссия и тем самым стать сверхдержавой. Появление нового мощного соседа, традиционно отличающегося агрессивным поведением и милитаризированным образом существования, совершенно невыгодно России. Спасти единство Австрии означало бы сохранить противовес Пруссии.

Ну и наконец, возможный успех Венгрии провоцировал бы на мятеж и поляков. Весной 1849 года русская армия вступила в австрийскую часть Галиции, так чтобы предотвратить проникновение туда революционных отрядов. Затем, пройдя карпатские перевалы, наши вторглись непосредственно в Венгрию. Главными силами командовал сам Паскевич. Противник выставил довольно значительную армию, которая насчитывала около 135 тысяч человек и 400 орудий. Но в русской армии вторжения было 190 тысяч человек, а с австрийцами — 260 тысяч при 1200 орудиях[31]. В результате Паскевичу понадобилось лишь 8 недель, чтобы подавить венгерское восстание.

Отметим, что в русской армии хорошо себя показали стрелковые части, вооруженные нарезными ружьями (штуцерами). Особенно эффективно дальнобойные штуцеры применялись для уничтожения артиллеристов противника. На высоте оказалась и выучка солдат, офицеры продемонстрировали умение маневрировать большими массами людей, да и боевые потери оказались сравнительно небольшими: 708 убито и 2447 ранено. Гораздо опаснее оказались холера и другие болезни, унесшие жизни 10 885 русских[32].

Паскевич, к тому времени уже фельдмаршал, вновь подтвердил свой статус крупного полководца и получил новое задание — к весне 1850 года привести армию в полную боевую готовность. Дело в том, что ухудшились отношения Пруссии и Австрии, конкурировавших за доминирование над множеством полунезависимых германских государств. Николай логично рассудил, что поддерживать надо слабейшую сторону, то есть Австрию, препятствуя созданию единого немецкого государства, ядром которого стала бы Пруссия. К тому же в Берлине, в правящей элите стали распространяться идеи восстановления независимой Польши как барьера против России.

В 1850 году большой европейской войны удалось избежать. Подъем Франции заставил Берлин и Вену заключить соглашение, направленное против Парижа. Враждовавшие и, казалось, неспособные забыть вековые обиды Англия и Франция также начали искать пути сближения друг с другом. Европа стремительно раскалывалась на военно-политические блоки, причем их конфигурации порой принимали самые непредсказуемые формы.

В 1852 году начали складываться первые, еще пока смутные контуры антироссийской коалиции. Дело в том, что 1 марта 1852 года Черногория провозгласила независимость во главе с князем Данило I. Петербург признал его статус, что вызвало недовольство Вены. Там опасались, что примеру Черногории последуют славяне, населяющие Австрийскую империю. Этот факт заставил австрийцев «забыть», что именно Россия спасла их страну от распада, но Николай I считал, что Вена не решится пойти на полный разрыв с Петербургом[33]. Такая фантастическая подлость в его рыцарской голове не укладывалась.

В декабре 1852 года племянник Наполеона Луи-Наполеон, совершивший государственный переворот, провозгласил себя императором Наполеоном III. Помимо нарушения законов Франции, новоиспеченный монарх еще и наплевал на международный договор, запрещавший представителям семьи Наполеона восходить на французский престол. В Европе такие вольности вызвали ропот недовольства. Однако Австрия повозмущалась лишь на словах, в отличие от Николая I, который отказался признавать Наполеона III императором. Новый монарх Франции чувствовал, что его власть не воспринимается как достаточно легитимная, и жаждал военных подвигов.

Ему хотелось показать «величие императорской Франции», продемонстрировать вес на международной арене, а заодно и отвлечь внимание общественности от обсуждения государственного переворота. А тут как раз представился удобный случай. Дело в том, что христиане издавна совершали паломничество к Святым местам, находившимся на территории Османской империи. Петербург покровительствовал православным, а Париж— соответственно, католикам. Нередко возникали споры между конфессиями относительно привилегий и прав верующих, и разрешались они на переговорах с Высокой Портой, то есть с правительством в Стамбуле.

И вот Наполеон III в середине XIX века (!) вспомнил о существовании договора 1740 года, по которому католики на Святых местах получали преимущества, по сравнению с православными. Соглашение давно не действовало, и Франция десятками лет не обращала на это внимания. Французская революция 1789 года и вовсе носила антирелигиозный характер, питаясь идеями Вальтера, Руссо и других «просветителей». Однако Наполеон III неожиданно решил изобразить из себя ревностного католика. Его цель была очевидной — пойти на конфронтацию с Россией, поиграть мускулами в отношении Османской империи и под религиозным предлогом получить возможность усилить влияние Франции на Ближнем Востоке.

Николай I не уступил, тем более что огромное православное население Османской империи тяготело к России. Несчастный султан Абдул-Меджид I оказался между молотом и наковальней. Париж грозился прислать французский флот к берегам Сирии, а Петербург столько раз уже доказывал превосходство русского оружия над турецким, что и угрожать не было нужды. Султан собрал совет из высших чиновников, чтобы определиться, кого они боятся больше— самозванного Наполеона III или Николая!. После долгих споров решили, что вторжение французов в Сирию или Тунис слишком опасно для Османской империи. К тому же профранцузская партия в турецкой элите подчеркивала, что, заручившись поддержкой Франции, можно будет избавиться и от русского влияния на православное население Балкан.

Видя такое дело, Николай I отправил к султану посольство во главе с Александром Сергеевичем Меншиковым (правнуком знаменитого сподвижника Петра I — Александра Даниловича Меншикова). В русской элите Александр Меншиков заслуженно считался колоритной личностью. Как храбрый офицер он прекрасно зарекомендовал себя еще в войнах против Наполеона. При Александре I служил в Генеральном штабе, при этом вел себя как вольнодумец, однако легко принял консервативное правление Николая I. В Турецкой войне 1828 года взял Анапу, командовал осадой Варны, где был тяжело ранен. Год спустя стал во главе морскими силами империи, а в войне 1853–1856 гг. руководил русской армией в Крыму.

Как известно, Крымская война не принесла победы России, и общественность повесила всех собак на Меншикова. А уж советская историография и вовсе выставляла его бездарем. Конечно, он таковым не был, напротив, Меншиков показал глубокий стратегический талант, но и об этом мы еще поговорим в отдельной главе. После 1855 года звезда Меншикова, казалось бы, закатилась. И все же на склоне лет Меншиков вновь вспомнил свою либеральную молодость и участвовал в подготовке законов, отменявших крепостное право. Как личность Александр Сергеевич славился высочайшим уровнем образования и ядовитыми остротами по адресу первых лиц государства.

И вот такой человек направился в Стамбул с дипломатической миссией. А практически параллельно шли тайные переговоры Петербурга и Лондона относительно раздела Турции. Николай I предложил англичанам Египет и Крит, но они в конце концов отвергли инициативы русского царя. Это означало, что в случае обострения конфликта с Турцией и Францией лояльности Англии никто не гарантирует. Более того, английский посол Стретфорд де Редклиф прибыл в Стамбул, чтобы противодействовать Меншикову. В Петербурге не знали, что англичанин тайно сговорился с французским послом Эдмондом де Лакуром, и они ведут общую антироссийскую игру.

Когда султан сделал несколько уступок, Николай I решил, что пришло время дожать османов. Меншиков предъявил фактический ультиматум: либо признать за Православной церковью не только религиозные, но и светские привилегии, либо переговоры прекращаются. Если бы Абдул-Меджид I принял ультиматум, то Россия становилась бы официальным покровителем многомиллионного православного населения. До политического развала Османской империи оставался бы один шаг, и Николай I не преминул бы нанести последний удар.

Французский и английский послы тут же активизировались, заверив султана, что Лондон и Париж поддержат Стамбул. Ободренный Абдул-Меджид ответил Меншикову, что согласится на требования России равнозначно утрате независимости, и отклонил ультиматум. Русская делегация покинула Стамбул, причем Меншиков обещал вернуться, но уже в военном мундире. Об этом демарше пишет французский историк Дебидур, что заставляет усомниться в данном факте. Однако, зная характер Меншикова, вполне можно допустить, что он в сердцах действительно наговорил лишнего.

Петербург составил новый ультиматум, по сути повторяющий предыдущий текст. Султану дали восемь дней на размышление. А чтобы ему скорее думалось, 21 июня 1853 года русская армия перешла границу Турции и заняла Дунайские княжества (Валахию и Молдавию). Ответ Лондона и Парижа не заставил себя долго ждать. На помощь султану отправились французская и английская эскадры. Абдул-Меджид, видя, что у него действительно есть могущественные союзники, вновь отверг требования Николая I.

Русский царь обладал несгибаемой волей, и 4 июля 1853 года наша армия вступила в пределы Дунайских княжеств. Петербург объявил, что вовсе не считает себя в состоянии войны с Турцией и войска покинут Молдавию и Валахию, как только Стамбул примет условия России. В свою очередь, султан не решался объявить войну. Таким образом, возникла странная ситуация: ни мира, ни войны, а русская армия стоит на Дунае. В этот момент Австрия предложила свои посреднические услуги, и царь согласился на содействие Вены. Он продолжал считать, что Австрия нас поддержит.

Вновь начались переговоры, на которых выработали примирительный документ, вошедший в историю как «Венская нота». Она была составлена в таких размытых выражениях, что каждая сторона могла считать соглашение выгодным для себя. У России оставалась возможность давить на Турцию, пользуясь расплывчатостью формулировок, и Николай I с текстом согласился. Султан вместе с послами Англии и Франции подготовил поправки, в которых утверждалось, что Россия не имеет права вмешиваться во внутренние дела Османской империи. Николай I отозвал свое согласие и провел встречу с австрийским монархом. Тот отказался прямо поддержать Россию, предложив взамен витиеватую дипломатическую комбинацию.

Идея Австрии заключалась в следующем: конфликтующие стороны принимают Венскую ноту, при этом Вена гарантирует Стамбулу, что русский царь не намерен в дальнейшем увеличивать свои притязания. Турция, с помощью Англии и Франции лихорадочно готовившаяся к войне, не согласилась с этой инициативой, и 4 октября 1853 года султан объявил войну России.

Советская историография любила выставлять Николая I не только болваном, но и самодуром, который ни с кем не консультировался, решения принимал единолично, а поскольку «царь — дурак», то и результаты соответствующие. На самом деле государь постоянно собирал совет из первых лиц, и основные направления политики России определялись по итогам серьезных дискуссий. На совещаниях царя и критиковали, и перечили ему даже после того, как он объявлял о своем окончательном решении.

Когда война стала неминуемой, император вызвал в Петербург фельдмаршала Паскевича, где вместе с министром обороны Василием Андреевичем Долгоруковым они обсуждали дальнейшие действия. Взвесив все обстоятельства, постановили, что генерал Михаил Дмитриевич Горчаков форсирует Дунай, но не пойдет вглубь Балкан. Ряд укреплений с Кавказской линии эвакуировался, поскольку их невозможно удержать в случае скоординированной атаки союзников по антироссийской коалиции и черкесов[34]. Значительную часть русской армии оставили в царстве Польском, чтобы отбить возможный удар с западного направления. Общее военное руководство должен осуществлять Паскевич.

Большие надежды возлагались на создание славянского ополчения. В Петербурге рассчитывали, что угнетаемые Турцией народы окажут серьезную поддержку русской армии. Однако неожиданно выяснилось, что балканцы отказываются бороться против общего врага. Удалось собрать лишь небольшое число добровольцев, которые некоторое время спустя начали дезертировать. Помимо этого, приходилось учитывать, что не только Австрия, но и Пруссия отказалась подписать с Россией договор о нейтралитете. А успешно воевать на Балканах, имея в тылу австрийскую армию, было невозможно.

Паскевич быстро понял, что нашей стране придется воевать сразу на нескольких фронтах против ряда мощнейших стран мира. Поэтому командующий делал ставку на долгую, изматывающую войну, которую можно свести вничью. Но победить всю Европу Россия в одиночку не в состоянии, о чем Паскевич прямо доложил Николаю I.

Рассредоточение русской армии становилось неизбежным, и предугадать главное направление удара противника было практически невозможным. Ситуация получилась даже хуже, чем в 1812 году. Да, Наполеон тогда пошел на Россию, собрав под свои знамена почти всю Европу, но Лондон был союзником Петербурга. Франция не располагала столь сильным флотом, чтобы высаживать десанты на Балтике и Черном море. К тому же стратегические намерения Наполеона были известны нашим генералам. А в 1854 году неясная позиция Пруссии и Австрии путала все расчеты.

Старый, но не утративший остроты ума и энергии, Паскевич составил двадцать один сценарий вероятного развития войны. Целый ряд русских военачальников считали, что противник вряд ли выберет Крым основным театром военных действий, ограничившись сравнительно небольшим десантом. Лишь один Меншиков смог разгадать намерения Англии и Франции. Сам Паскевич полагал, что ждать удара надо под Аккерманом (ныне Белгород-Днестровский Одесской области). Впрочем, это недалеко от Крыма, а значит, Паскевич более-менее правильно оценивал стратегическое планирование врага. Кроме того, в Одессе находился годовой запас продовольствия на двухсоттысячную армию, и Паскевич считал, что противник постарается уничтожить наши склады.

На первом этапе против России воевала только Османская империя. В ночь на 28 октября 1853 года османский отряд числом до пяти тысяч человек атаковал русскую заставу в Грузии — пост Святого Николая, где находились две роты неполного комплекта, всего 255 человек, плюс еще несколько человек милиции и казаков с двумя орудиями. Ясное дело, что удержать заставу при таком соотношении сил невозможно. Вообще, Турция собрала на Кавказском фронте очень крупную армию. Россия смогла выделить здесь лишь довольно немногочисленные войска. Правда, это были закаленные в бесконечных битвах с Шамилем солдаты. Ими командовали наши старые знакомые — Воронцов, Фрейтага и другие смелые военачальники, некоторые из которых всю жизнь провели на Кавказе, начав службу еще при Ермолове. Как ни старались османы отбросить русскую армию, а ничего не получалось, и вся борьба шла в Кавказском регионе.

Осенью 1853 года генерал-лейтенант Али-паша с отрядом в восемнадцать тысяч человек подступил к Ахалцыху, городу в Грузии. Крепость защищали восемь пушек, пять батальонов, четыре казачьи сотни, несколько сот человек милиции и три линейные роты. Руководил обороной ермоловец, генерал Петр Петрович Ковалевский.

13 ноября турки установили артиллерию на горе рядом с Ахалцыхом и обстреливали русских. Тем не менее, несмотря на столь выгодную позицию и численный перевес, на штурм Али-паша не решался. Османы только теряли время, а русские подтягивали подкрепления. Так, например, из крепости Ацхур пришел полк Белостокского батальона. Князь Иван Малхазович Андронников, старый «ермоловец», привел из Боржома полтора батальона Брестского полка. Когда у нас стало семь тысяч человек, командование решило, что пришло время атаковать восемнадцатитысячную армию Али-паши.

26 ноября русские вышли из крепости двумя колоннами. Первой командовал Ковалевский, второй — генерал Андрей Осипович Бруннер. Их целью был аул Суплис, крайний пункт позиции неприятеля за рекой Посхов-чай. Отряд Ковалевского завязал бой, а Бруннер повел солдат в обход.

Во время наступления генерал Фрейтаг лично вел солдат в атаку, идя впереди всех. На него обрушились картечь и пули, генерала контузило и ранило в руку. Врачи оказали первую помощь (ампутировали палец), и Фрейтаг снова вернулся в бой. Турки отступали, но бешено отстреливались и даже пытались контратаковать. Наиболее яростно враг сопротивлялся в самом ауле, но, когда подоспели колонна Бруннера и другие подкрепления, войска Али-паши побежали. Наша победа была полной, и отличившиеся в боях получили награды от Николая I.

В эти дни пришло радостное известие: вице-адмирал Павел Степановича Нахимов разгромил турецкую эскадру при Синопе. Еще в мае 1853 года Меншиков приказал Нахимову выйти в море для крейсерства. Наш флот ходил к Босфору и Анатолии, занимался высадкой подкреплений Воронцову на Кавказском берегу, но нигде не встречал крупных сил неприятеля. Поздней осенью Меншиков предложил Владимиру Алексеевичу Корнилову провести рекогносцировку у Балкан, куда адмирал и направился с эскадрой из трех пароходов.

Расхожее представление о том, что у России якобы отсутствовали военные пароходы, столь же нелепо, сколь широко растиражировано. На самом деле еще в 1825 году Черноморский флот получил пароход «Метеор». Его машины были сделаны на русском заводе, а сам корабль спроектировал Илья Степанович Разумов. В дальнейшем число пароходов в нашем флоте лишь увеличивалось, а паровые военные корабли производились на верфях сразу нескольких портовых городов России.

Так вот, дойдя до Босфора, Корнилов заметил противника. К тому времени он уже отослал два корабля в Одессу и Севастополь, а ему противостояла турецкая эскадра из 5 фрегатов, 1 корвета и 1 парохода[35]. Наш адмирал вернулся в Севастополь, поднял флаг на корабле «Великий Князь Константин» и вышел в море для уничтожения турецкой эскадры. Корнилов взял с собой эскадру контр-адмирала Новосильского, усиленную бригом «Эней» и двумя пароходами («Владимир», «Одесса»). Несколько дней Корнилов искал противника, но его нигде не было видно, и вот, наконец, на горизонте показался дым от парохода.

Корнилов на пароходе «Владимир» нагнал корабль османов «Перваз-Бахри», и после трех часов боя турки сдались. Захваченный пароход отбуксировали в Севастополь. Нахимов, узнав от пленных, что у Синопа находится вражеская эскадра, сам отправился к берегам Турции. По пути случился шторм, и два русских корабля получили повреждения. Нахимов приказал им идти в Севастополь на ремонт. У Синопа действительно стояла вражеская эскадра, и наш адмирал заблокировал ей выход и ждал, когда вернутся наши корабли, отправленные в Севастополь ремонтироваться. Вскоре к Нахимову прибыла целая эскадра вице-адмирала Новосильского. Это Меншиков решил прислать значительное подкрепление, на которое Нахимов даже и не рассчитывал. Теперь у русских появилась возможность атаковать неприятеля, и 30 ноября 1853 года на флагмане «Императрица Мария» поднялся сигнал: «Приготовиться к бою». Турки яростно стреляли, но наши хладнокровно приближались, выстраиваясь на позициях, которые Нахимов ранее указал капитанам.

Точный огонь русской артиллерии производил всесокрушающее действие, а тут еще подоспел Корнилов на пароходе-фрегате «Одесса», за ним шли еще пароходы — «Крым» и «Херсонес». Навалившись общими силами, русские довершили разгром турецкой эскадры и благополучно вернулись в Севастополь. За столь славную победу Нахимов получил орден Святого Георгия 2-го класса.

Война складывалась для России благополучно. Победы на суше при Ахалцыхе и на море у Синопа ясно показали, что без помощи Англии и Франции Турция обречена на быстрое поражение. Как и следовало ожидать, англо-французский флот поспешил в Черное море.

А на Кавказе, узнав о победе при Ахалцыхе, другие наши части решили доказать, что ничуть не хуже своих товарищей, и рвались в бой. Зимой 1853 года Александропольский отряд добился ошеломляющего успеха при Баш-Кадыкляре. Николай I потребовал от Воронцова продолжить наступление, однако сложные погодные условия и нехватка людей не позволили реализовать смелый план царя. Воронцов указывал на объективную невозможность наступления, Паскевич его поддержал, и кампанию решили открыть весной 1854 года.

То же самое относилось и к балканскому фронту. Активные боевые действия там начались в марте 1854 года, когда наши успешно переправились через Дунай сразу в трех пунктах. Турки пытались сопротивляться, но ничего не могли поделать с русскими. Пали города Гирсов и Баба-даг, открывался пусть на Силистрию — важную крепость в Болгарии. Пока что все шло для нас как по маслу, и Николай I очень щедро наградил всех отличившихся и в первую очередь командующего, то есть Горчакова.

Весной 1854 года в Финский залив вошли английские корабли, ожидая прибытия французского флота. Царь требовал решительных шагов от наших военачальников, но тут и в Черном море появились английские и французские эскадры. 20 апреля 1854 года девятнадцать линейных кораблей и девять пароходофрегатов приблизились к Одессе.

Обстрелом и последующим десантом противник намеревался принудить защитников города к сдаче. 22 апреля восемь фрегатов, в совокупности вооруженных 350 пушками, начали обстреливать нашу батарею № 6. У русского командира — прапорщика Щеголева было четыре орудия и двадцать восемь человек. Шесть часов шел непрерывный бой, две русские пушки вышли из строя, но Щеголев не сдавался. Наши солдаты раскалили на огне ядро и выстрелили им по вражескому кораблю «Вобан». «Вобан» загорелся и вышел из боя. Англичане попытались высадить пехоту, но тут заговорила резервная батарея № 14, и неприятель, понеся потери, поспешил убраться.

С русской стороны в сражении участвовали не только военные, но и сугубо штатские лицеисты. Учащиеся Скоробогатов и Деминистр под обстрелом доставляли командующему одесским гарнизоном сообщения от Щеголева. Настоящим героем показал себя студент Пуль. Увидев, что крестьянин, везший боеприпасы, испугался и сбежал, Пуль прыгнул в повозку и под шквальным огнем доставил заряды на батарею.

Небольшой отряд Щеголева сопротивлялся до тех пор, пока рядом не вспыхнул пожар, грозивший взорвать зарядные ящики. Щеголев приказал уходить, и едва наши солдаты отошли, как раздался взрыв. Никто из русских не пострадал. Батарея № 6 замолчала, и все же это не принесло англичанам и французам победы. Все остальные одесские батареи сохранили боеспособность, а у врага уже четыре фрегата были сильно повреждены. Понимая полную бесперспективность дальнейшей канонады, союзный флот ретировался в Варну.

Николай I по итогам сражения произвел Щеголева в штабс-капитаны. Кроме того, отважный командир получил орден Святого Георгия 4-й степени. Студенты Скоробогатов, Пуль и Деминистр были приняты на службу подпрапорщиками и награждены знаками отличия Военного ордена[36].

А что же наша Дунайская армия? Предсказания Паскевича относительно войны на нескольких фронтах начали сбываться, и он, как в свое время Кутузов, стремился измотать противника. Фельдмаршал действовал «медленно», и его, опять же, как и Кутузова, критиковали за «нерешительность». Паскевич никогда не забывал, что чем дальше Россия оторвется от своих баз снабжения, тем проще будет Австрии перерезать коммуникации. Дунайская армия окажется зажатой между турецкими и австрийскими войсками, оставшись без подвоза продовольствия и боеприпасов. И все же, получив сведения о том, что Австрии требуется целых 5–6 недель на мобилизацию, Паскевич начал движение в сторону Силистрии.

В мае наша артиллерия начала обстрел Силистрийской крепости. Отметим, что в осаде принимали участие и так называемые «штуцерные», то есть стрелки с нарезными ружьями. Меткий огонь русских штуцерных наносил серьезный урон туркам.

Между прочим, один из центральных антироссийских мифов Крымской войны связан с «отсутствием» у России нарезного оружия. Из чего вытекало и второе обвинение: мол, «косный» царь не понимал значения новых технологий, а страна была отсталой. К разбору и опровержению этой пропагандистской выдумки мы еще вернемся, а сейчас возвратимся к событиям вокруг Силистрии.

Турки сосредоточили в крепости значительный гарнизон и артиллерию. Укрепления также были внушительны, причем инженерными работами руководил итальянский специалист Гавоне. Русские встретили ожесточенное сопротивление, и штурм, предпринятый в конце мая 1854 года, несмотря на первоначальные успехи, окончился неудачей. Беда не приходит одна: когда Паскевич отправился лично осмотреть турецкие укрепления, его контузило ядром. Старый фельдмаршал слег.

«Любезный Отец-командир! — писал Паскевичу царь. — Сдав армию Горчакову, молю тебя не оставаться в Яссах, а поезжай в наши границы лечиться, где тебе удобнее, в Киеве или в Гомеле»[37].

Паскевич покинул армию. Командовать под Силистрией остался Горчаков, который сразу же столкнулся с необходимостью отражать опасные вылазки турок. Осада затягивалась. Тем временем австрийцы сосредоточили свои войска не только в Трансильвании к северу от нашей Дунайской армии, но и в Галиции и Буковине, то есть на границах с Россией.

К счастью, Паскевич оправился от контузии и включился в работу. Его заметно тревожили недвусмысленные приготовления австрийцев. Лучшую часть нашей армии — гвардию — пришлось отправлять в царство Польское. На Балтике к англичанам присоединились французские корабли, вместе они подошли к Кронштадту. На южном театре неподалеку от Стамбула наращивалась англо-французская сухопутная группировка. Уже в мае 1854 года она достигла 36 тысяч человек, и подкрепления всё прибывали.

А тут еще и Пруссия заключила с Австрией военное соглашение, в котором оговаривалась возможность совместной войны против России. Оценив общее стратегическое положение, Паскевич убедил Николая I в необходимости оставить Молдавию и Валахию.

Отход производился организованно, никакого бегства или паники. Спокойно эвакуировали раненых, забрали всю артиллерию, и только в конце августа турки смогли войти в покинутый русскими Бухарест. Почти сразу же в османские пределы вошла австрийская армия, которая и заняла Дунайские княжества. Вена, формально не объявлявшая войны Петербургу, действовала как явный враг. Ради сдерживания Австрии пришлось оставить значительные силы, которые очень бы пригодились нам в Севастополе. У русского командования уже не было сомнений, что в Крым последует десант трех держав (Турция, Англия и Франция). И действительно, в сентябре 1854 года противник высадился в Крыму.

Ранее мы говорили о предположениях русских военачальников относительно планов противника. Но это были только догадки, основанные на разведданных и универсальных принципах ведения войны. А как представляли себе войну с Россией западные стратеги? На какие козыри рассчитывали, что собирались делать?

Этот вопрос хорошо исследован в европейской историографии, вот и давайте воспользуемся классической работой Эмиля Даниэльса, который завершил многотомный труд своего учителя Ганса Дельбрюка «История военного искусства».

Лондон и Париж тщательно готовили против России так называемый поход «цивилизованных стран против московитов». По мысли англичан и французов, в коалицию следовало вовлечь не только Австрию, но и Пруссию, а также Швецию и германские княжества. Активные дипломатические консультации шли по всей Европе. Так, например, шведский король Оскар I согласился выставить шестидесятитысячную армию, потребовав себе Финляндию, всю Прибалтику и Петербург. Эта комбинация встретила понимание у французов, но Швеция сделала оговорку: вступить в войну она согласна лишь при условии, что и Австрия нападет на Россию.

Вена демонстративно бряцала оружием у наших границ, но переходить их не решалась. «Ястребы» в австрийской элите давили на своего императора, но он колебался. Неуверенность Вены заставила и шведов повременить с выступлением и подождать, как будут развиваться дальнейшие события. Подобным образом рассуждали и в Пруссии, которой Париж тоже предлагал территории за счет нашей страны. Угроза всеобщей войны против России сохранялась, и все зависело от того, добьются ли англичане и французы крупных побед.

Чтобы подтолкнуть Швецию и Пруссию, англо-французский флот вошел в Балтийское море, угрожая Кронштадту. Однако русские уже были готовы к их появлению. Помимо действующего флота, финские шхеры защищали тридцать пять русских кораблей на паровом ходу и сто семьдесят девять канонерских гребных лодок[38], не считая вспомогательных мелких судов. Еще в декабре 1853 года Меншиков по приказу Николая I составил аналитическую записку о стратегии нашего флота на Балтике. Он считал, что нет смысла давать сражение в открытом море далеко от наших укрепленных берегов. Сухопутные батареи — наше преимущество, вот пусть неприятель сам идет на пушки, понесет урон, и только затем русские корабли выйдут преследовать врага. Как водится, данный план потом критиковали за «нерешительность», но он блестяще оправдался и посрамил великие флоты Англии и Франции.

Судите сами. Весной 1854 года сорок девять английских кораблей, вооруженных 2344 орудиями и общей численностью экипажей в 22 тысячи человек, вознамерились разрушить все укрепленные пункты России на Балтике. Командовал эскадрой вице-адмирал Непир. Франция направила ему в помощь эскадру вице-адмирала Пасеваль-Душена: 31 корабль, несших 1308 пушек. Вся эта мощь занялась обстрелом береговых поселений, но без особого успеха, а лишь озлобляя местных жителей. Выманить русский флот не получалось, а сунуться к нашим главным крепостям противник побаивался.

Время шло, вся Европа следила за англо-французским походом. От Непира ждали крупных побед. Наконец, 26 июня 1854 года неприятельский флот показался у Кронштадта. Русские капитаны хладнокровно ждали, когда противник подойдет поближе, и тогда заговорили бы не только корабельные пушки, но и береговая артиллерия. Непир заявил, что фарватер слишком мелководный, и не рискнул атаковать. Персеваль поступил точно так же. Осмотрел Кронштадтские укрепления и удалился восвояси. Царь Николай I следил за этими маневрами лично, как впоследствии писал Меншикову, ждал атаки каждую минуту. Но ничего не происходило.

Бессмысленно болтаясь по Балтике, Непир в конце концов решил захватить Аландские острова, в то время принадлежавшие нашей стране. Как уже говорилось, Наполеону III было крайне важно подтолкнуть Швецию и Пруссию к выступлению против России, и он, одобряя идею Непира, отправил в Балтику еще подкрепления: 6 тысяч человек и 10 орудий[39]. Собрав все силы, англо-французы высадили десант 7 августа 1854 года. Остров защищала небольшая крепость— Бомарсунд. Она состояла из одной гранитной казармы и трех башен. Командующий гарнизоном, генерал-майор Яков Андреевич Бодиско смог собрать лишь 1600 человек. В главном форту у него было 68 пушек, в двух башнях по 18 орудий, а в одной и того меньше — 16. Для сравнения: в одном только вспомогательном десанте насчитывалось 3000 англичан и французов[40]. Однако Бомарсунд оказался крепким орешком. 9 августа английский паровой фрегат «Пенелопа» налетел на скалу близ нашей крепости. Русские артиллеристы обрушили на корабль град раскаленных ядер, и тогда на помощь фрегату англичане направили еще два корабля.

Экипаж «Пенелопы» выбросил в воду всю свою артиллерию, потерял несколько человек убитыми и ранеными, и только после этого «Пенелопе» удалось уйти. Тем временем на суше противник начал осадные работы. Обустроил батареи, вооруженные орудиями большого калибра, и приступил к разрушению одной из башен. После долгой артподготовки англичане потребовали безусловной капитуляции. Комендант башни инженер-капитан Теше отказался, и французы бросились на штурм разрушенного русского укрепления.

Теше лично повел свой скромный «гарнизон» в 32 человека в контратаку, был дважды ранен штыком и захвачен в плен. Но тут заговорили пушки главного форта (казармы), и противник отступил с потерями. И все же одна башня оказалась разрушена полностью, и англо-французы занялись второй башней и казармой, задействовав 500 морских пушек, не считая сухопутных батарей. К вечеру 15 августа вторая башня была уничтожена, а казарма еще держалась. Утром 16 августа к ней подошли три вражеских корабля и присоединились к обстрелу. Наши артиллеристы отвечали настолько успешно, что кораблям пришлось удалиться. Но силы уже были слишком неравны, ключевые пункты русской обороны превратились в развалины.

Днем 16 августа старый служивый, участник еще Наполеоновских войн, генерал Бодиско скрепя сердце поднял белый флаг. Он сделал все, что мог, дальнейшее сопротивление было невозможно. Это понимал и противник. Французы сохранили нашим пленным офицерам шпаги, тем самым признав мужество русских.

Но результаты грандиозного похода англо-французского флота оказались ничтожны. Оценивая результаты похода Непира, английская пресса умирала со смеху. Едкие журналисты писали, что самый великий флот всех времен и народов ничего не добился. «Пришел, увидел и не победил. Русские смеются, и мы смешны в самом деле»[41], — такими словами британские газеты охарактеризовали «достижения» своего адмирала, добавив, что он хотел поймать кита, а поймал салакушку (мелкую селедку).

Наполеон III предложил Аландские острова шведам, но Оскар I прекрасно знал, что в 1809 году во время Русско-шведской войны русские солдаты по замерзшему льду дошли до Аландских островов и захватили их. Англо-французский флот не мог там находиться, ведь Балтийское море замерзало, да и в стратегическом смысле толку от контроля над Бомарсундскими развалинами не было никакого. Шведы, видя ничтожность «победы» Англии и Франции, не решились к ним присоединиться.

Между прочим, англичане не гнушались и чисто пиратских набегов. Летом 1854 года они предприняли атаку на Соловецкую обитель, почему-то решив, что там хранятся огромные сокровища. Настоятель монастыря архимандрит Александр вместе с богомольцами и прапорщик Никонович твердо решили защищаться. Сам батюшка сел на лошадь и отправился по острову следить за англичанами.

Противник потребовал капитуляции, а когда ему отказали, устроил девятичасовой обстрел монастыря. Русские отвечали ему из восьми пушек, заблаговременно присланных из Архангельска, и еще двух монастырских орудий. Не солоно хлебавши, английские пароходы удалились. В бешенстве враг последовал на Заячий остров, разорил там церквушку и украл три колокола. А Николай I за мужество наградил архимандрита и трех иеромонахов крестами на георгиевской ленте.

Побывали неприятели и у берега Онежского залива Белого моря. Устроили пальбу из пушек по селению, в котором вообще не было войск, но и тут понесли потери. Два десятка крестьян во главе с мелким чиновником Волковым дали бой, уничтожив пять англичан и ранив еще несколько. В отместку враг сжег селение, отобрал у крестьян часть их нехитрого имущества и удалился. Узнав об этом, царь наградил защитников поселения деньгами и знаками отличия, а Волкову дали орден Святой Анны 3-й степени с бантом.

Ситуация повторилась, когда английский пароход подошел к небольшому городку Коле близ Баренцева моря. Вновь потребовал сдачи, и снова ему ответили отказом, хотя и там не было гарнизона. Из людей, знакомых с военным делом, в Коле жили 50 отставников и лейтенант Бруннер. Все штатские жители согласились помогать отряду кто чем может, в обороне принимали участие даже ссыльные. Это была самая настоящая отечественная война, и надо обладать русофобским сознанием, чтобы отрицать этот очевидный факт. Целый день Колу подвергали обстрелу, выгорела половина городка, но противник не смог добиться капитуляции и снова ушел.

Боевые действия шли даже на Камчатке. Летом 1854 года шесть кораблей английского и французского вице-адмиралов Прайса и де Пуанта отправились к Петропавловскому порту.

Генерал-майор Завойко поставил фрегат «Аврора» и транспорт «Двина» у входа в Авачинскую губу— бухту на юго-востоке полуострова. 30 августа корабли противника приблизились к русским берегам, обстреляли нашу батарею, но безуспешно. Наши ответили огнем, а дальше произошло весьма странное событие. Англичане упорно утверждают, что в ночь на 31 августа командующий объединенной эскадрой вице-адмирал Прайс застрелился. Считается, что он был подавлен невозможностью выполнить боевую задачу, но в это трудно поверить. Он даже толком и не попробовал, а уже оказался подавлен, к тому же ранее неудачи терпели и многие его коллеги, однако никто из них не пускал себе пулю в лоб. Очень может быть, что его убило огнем русских батарей, но признаться в этом англичане не готовы до сих пор.

Как бы то ни было, а возглавил операцию де Пуант. Он направил три фрегата, в совокупности вооружённых 80 пушками, против двух русских батарей (8 орудий). Через два часа одна из батарей оказалась разрушена, и оставшиеся в живых солдаты отступили, а на другом участке боя противник высадил десант. «Аврора» и «Двина» открыли по высадившимся огонь. Интересно, что разгрому десанта помог английский пароход, ошибочно обстрелявший французов.

Тем временем еще три вражеских корабля обстреливали батарею под командованием князя Дмитрия Максутова. Шесть часов шла канонада, но батарея продолжала отстреливаться. Враг пытался вновь десантироваться, и снова неудачно. Его корабли потерпели серьезный урон и ушли ремонтироваться.

5 сентября сражение возобновилось, и постепенно стало сказываться подавляющее превосходство неприятеля в числе орудий. Родной брат Дмитрия Максутова, Александр, лично наводивший орудия батареи № 3, погиб. Кстати, третий брат Павел Максутов также участвовал в Крымской войне, сражаясь на Черном море.

Дольше держалась батарея № 7, но и она в конце-концов замолчала. Теперь уже ничто не мешало французам высадиться на берег. Бой перешел в сухопутную фазу, и здесь свою роль сыграла еще одна наша батарея, которая картечью встретила неприятеля, а тут еще подоспел отряд русских стрелков, который отрыл огонь по отступавшему противнику.

Однако французы продолжали сходить на берег, и русским приходилось постоянно перебрасывать свои малочисленные отряды то на один, то на другой участок сражения. Основные события развернулись у Никольской сопки, где 200 русских отражали атаку 700 солдат, высаженных англо-французской эскадрой. Здесь произошел легендарный штыковой бой, когда противник панически бежал, срываясь с утесов. В тот день его потери убитыми и ранеными достигли 400 человек против 96 у нас, причем английский фрегат «Президент» едва держался на воде и с большим трудом сумел спастись[42]. Как и во всех предыдущих случаях, Николай I отметил наградами и повышением по службе героев Петропавловска.

Итак, на Белом море и Тихом океане русские добились победы. Противник не смог удержать даже те более чем скромные приобретения, которых добился (Аландские острова). На Кавказе русская армия теснила турок. Антироссийская коалиция надеялась взять реванш на главном театре военных действий. Успех в Крыму, по мысли англичан и французов, должен был подстегнуть Австрию, Пруссию и Швецию ударить по России с трех направлений: Запада, Севера и Юго-Запада. А чтобы сковать максимальное число русских батальонов, британская агентура вновь активизировалась на Северном Кавказе.

Лондон начал подготовку к диверсии на Кавказе еще до формального дипломатического разрыва отношений с Россией. На Западе принято возлагать на Петербург вину за Крымскую войну, однако о том, что она случится, Шамиль знал заранее, еще в начале 1853 года. Надеюсь, читатель не забыл, что среди адыгов у Шамиля был свой представитель (наиб) — Мухаммед-Амин. Так вот к нему прибыли итальянец Пачиникини и поляк Млодецкий, работавшие на Британию, и передали секретные поручения[43]⁴³. Затем трое турок привезли наибу подарки от султана и секретное письмо, после чего Мухамед-Амин заявил горцам, что против русских готовится война, призванная «освободить» мусульман Кавказа. Различные директивы из Стамбула Мухамед-Амин получал и ранее, в 1852 году, все это пересылалось потом Шамилю. Да и сам Шамиль находился в переписке с Высокой Портой через турецкого консула в Тифлисе, которого удалось разоблачить в августе 1853 года[44].

К лету 1853 года мюридизм находился на подъеме, что позволило Мухаммед-Амину собрать настоящую армию из десяти тысяч горцев. Наиб планировал захватить Карачай и Кабарду, а в перспективе соединиться с турецкими войсками и отрядами Шамиля. Всем своим последователям Мухаммед-Амин обещал не только блаженство в раю, но и богатую добычу в земной жизни. Шапсуги и натухайцы, долгое время прохладно относившиеся к проповедям мюридов, теперь выставили восемь тысяч человек под предводительством Супако-оглы-Асламбея.

В июле 1853 года отряды горцев нанесли удар сразу по нескольким направлениям. Численный перевес был на их стороне, но русские победили во всех пунктах, и амбициозный план Мухаммед-Амина оказался сорван. Тем временем Шамиль готовил свое наступление, выжидая удобного случая. В распоряжении имама было 15 тысяч человек, и важно отметить, что инициатива находилась в его руках. Шамиль выбирал направление атаки, и, где появятся мюриды, русские не знали. Поэтому приходилось распределять войска по большой территории. Это давало имаму преимущество, но ему противостоял опытный и талантливый полководец Воронцов.

Когда в августе 1853 года мюриды вторглись в Джаро-Белоканский округ, русские нанесли Шамилю поражение. Несмотря на провал, имам не унывал, со дня на день Стамбул вот-вот должен был начать боевые действия, и, как мы помним, осенью турки нанесли удар по русской заставе — посту Святого Николая. Поддерживая Шамиля, османы не забывали и о Мухаммед-Амине: в октябре 1853 года Турция прислала ему порох и свинец. Согласно планам Стамбула, на черноморский берег Кавказа должен был высадиться турецкий десант, а Шамиль с Мухаммед-Амином одновременно начнут наступление. К счастью, победа Нахимова при Синопе не позволила Турции осуществить задуманное. И все же горцы отвлекали значительные силы России, а кроме того, в Иране стала поднимать голову антирусская партия, зорко следившая за развитием событий. Нашему командованию приходилось учитывать и возможное выступление Персии на стороне антироссийской коалиции.

В 1854 году в штабе французского маршала Леруа де Сент-Арно состоялось совещание, в котором приняла участие черкесская делегация во главе с Мухаммед-Амином. Решался вопрос, какой театр военных действий выбрать в качестве основного. Маршал предлагал десант на Кавказ, учитывая обещание Мухаммед-Амина поднять черкесов на борьбу с Россией[45]. После долгих споров противник выбрал все-таки Крым, однако целесообразность десанта на Кавказе не отрицалась, и при удобном случае высадка французов и англичан могла быть осуществлена.

По согласованию с антироссийской коалицией Шамиль готовил наступление на Тифлис, а Мухаммед-Амин и Сефер-бей планировали действовать на русских коммуникациях между Кутаисом (Кутаиси) и Гори. Всего лидеры мюридов собрали 35–37 тысяч воинов[46]. Осуществление главного удара возлагалось на Турцию, которая, потерпев поражение в предыдущую кампанию, жаждала реванша. Части анатолийской армии под Карсом достигли шестидесяти тысяч человек, отдельные турецкие корпуса находились также в Батуме и Баязете. Весной 1854 года паша Гасан-бей повел свой отряд к селению Нигоети, где было десять русских некомплектных рот и десять сотен гурийской милиции, которыми командовал подполковник, князь Эрнстова. В июне 1854 года, пользуясь подавляющим перевесом в численности, Гасан-бей окружил русских, однако, прорываясь, отряд Эристова обратил врага в паническое бегство. Гасан-бей погиб, всего турки потеряли две тысячи человек, а наши — только шестьсот[47].

Успех сопутствовал и князю Андронникову, в июне 1854 года предпринявшему наступление в северо-западной Грузии. Турки, не приняв боя, отошли за реку Чолок, но это их не спасло. Наши перешли Чолок и разгромили крупные силы неприятеля. В июле перешел в наступление Эриванский отряд барона Карла Карловича фон Врангеля. На Чингильских высотах (кряж к западу горы Арарат) произошел бой, в котором весь Баязетский корпус неприятеля оказался разгромлен, а сам город Баязет перешел в наши руки.

Грандиозное османское наступление, разработанное европейскими генералами при турецком штабе, обернулось оглушительным провалом. Соединиться с мюридами не удалось, причем горцы, попытавшись действовать без поддержки, тоже потерпели поражение.

Успехи русского оружия несколько охладили пыл кавказцев, среди которых началось брожение. Обещанные Мухаммед-Амином блага в земной жизни никак не давались в руки, а все атаки на русских вели к тяжелым потерями среди мюридов. И все же в июле 1854 года Шамиль решился потревожить нашу армию на Лезгинской линии (систему укреплений по рекам Иори и Алазани).

Однако у селения Шильды он столкнулся с отрядом князя Чавчавадзе и, потеряв несколько сот человек, отступил. Затем Шамиль вновь собрался с силами и стал ждать известий о ситуации под Кюрюк-Даром, где разворачивалось крупное сражение. Когда до имама дошли известия об очередной победе русской армии над турками, ему пришлось примириться с тем, что грандиозные планы соединения всех антироссийских сил на Кавказе потерпели крах. Но это вовсе не значило, что Шамиль отныне затаится в горах. Отнюдь. Мюриды вели свою войну, и она продолжалась.

К войне с горцами мы еще вернемся, а сейчас настало время кратко рассказать о битвах в Крыму.

Как уже говорилось выше, в 1854 году армии трех государств — Франции, Англии и Турции — высадились на полуострове. Формально командующих было тоже трое, но западные державы ни во что не ставили Турцию, и решения принимали французские и английские генералы. Верховного главнокомандующего всеми силами неприятеля де-факто не было, и между союзниками постоянно возникали разногласия и непримиримые споры. Французский маршал Сент-Арно видел войну совсем не так, как его английский коллега — Фитцрой Джеймс Генри Сомерсет, более известный как лорд Раглан, одиннадцатый ребенок в семье герцога Бьюфорта. Сент-Арно придерживался наполеоновских традиций и считал, что следует навязать русским одно генеральное сражение, разбить их, после чего весь Крым окажется в его руках. Сент-Арно полагал, что для захвата всего полуострова ему понадобятся считанные недели. Француз знал, что ключевым пунктом для нашей армии является не Севастополь, а Симферополь, где находились почти все продовольственные и военные запасы.

Кроме того, там располагались и госпитали. Если ударить по Симферополю, то русские будут его защищать всеми силами, а значит, после победы над ними, в которой Сент-Арно не сомневался, русской армии придется покинуть Крым. Отсюда вытекало и предложение француза высадиться на восточном берегу Феодосии, поскольку путь до Симферополя в этом случае лежал бы по удобной местности и занимал всего шесть переходов.

План был прост, как и все гениальное: действительно, воевать без надежного обеспечения невозможно. Почему Сент-Арно считал, что победа под Симферополем у него в кармане? А потому, что он знал, где Россия держит львиную долю своей армии. Она стояла вдоль границ по «дуге» Австрия — Пруссия — Швеция. Снять оттуда значительные силы и отправить их в Крым Паскевич не мог при всем желании. И без того для обороны Волыни не хватало войск, и наш командующий мучительно искал способ парировать ожидавшееся выступление Австрии на этом направлении.

Кроме того, русская часть Польши представляла собой гигантский выступ, идеальный для того, чтобы поймать русскую армию в клещи. Если с юга ударит Австрия, а на севере Пруссия, то все наши части в Польше попадали бы в окружение. Больше всего Паскевич опасался именно такого сценария, поэтому и держал лучшие войска на западе, а не в Крыму.

Для высадки в Крыму противник собрал порядка шестидесяти тысяч человек (абсолютное большинство — французы и англичане), 134 полевых и 73 осадных орудия, не считая корабельной артиллерии[48]. Уверенность Сент-Арно в победе основывалась не только на подавляющем численном перевесе, но и на преимуществе в артиллерии. И действительно, Меншиков смог выставить только тридцать пять тысяч и 84 орудия (по другим данным, 34 тысячи русских против 70 тысяч союзников). В пушках наши были сильнее каждого противника по отдельности, но их же трое! Впрочем, мы забежали немного вперед, сейчас важно показать, почему план Сент-Арно не осуществился.

На совете командующих французский маршал представил веские доказательства в пользу своей идеи, но Раглан с ним не согласился. К невероятному удивлению Сент-Арно, оказалось, что английская армия не способна преодолеть даже шесть переходов от Феодосии к Симферополю. Раглан честно признался, что в его армии отсутствует обоз. Снабжение придется осуществлять лишь по морю, а дальше двинуться англичане не смогут. У Раглана нет ни повозок, ни ездовых, ни лошадей, и в целом отсутствует интендантство.

Нельзя сказать, что Раглан проявил легкомыслие. Участник сражения при Ватерлоо, потерявший там руку, он обладал не только здравым умом, крепкими нервами, но и опытом. Раглан заказал в Болгарии несколько тысяч вьючных лошадей, однако добиться от Лондона отправки в Крым обслуживающего персонала оказалось выше сил Раглана. В результате англичане отправились в поход практически налегке.

Сент-Арно негодовал, но ничего поделать не мог. Вот такой союзник ему достался, а воевать против русских в одиночку французы не хотели, да и перспективы кампании в этом случае уже теряли свой радужный оттенок. Итак, Феодосия как место десанта отпала, и пришлось подыскивать другую гавань. Выбор остановился на Евпатории, а главной целью теперь стал Севастополь, а не Симферополь.

Мы уже отмечали, что в Европе и России мало кто из военачальников рассматривал Крым как будущий основной театр боевых действий. Сам Паскевич опасался за одесский регион, и лишь Меншиков твердо стоял на том, что ждать врага надо в Крыму. Поэтому, не дожидаясь приказа сверху, он начал готовиться к десанту противника еще летом 1853 года. По его приказу была вооружена Павловская батарея в Севастополе, сформированы специальные пехотные команды, которых обучили стрелять из пушек, строились печи для накаливания ядер. Для защиты бухты города оборудовали три новые батареи, а два транспорта превратили в брандеры — суда для поджога или преграждения доступа вражеским кораблям. В 1854 году Меншиков приказал возвести еще две батареи.

Эти и прочие приготовления для отражения противника неопровержимо свидетельствуют о стратегическом таланте Меншикова. Более того, наш командующий в Крыму разгадал и первоначальный план Сент-Арно. Он доложил Николаю I, что высадка, скорее всего, произойдет у Феодосии. Очевидно, не только Сент-Арно, но и Меншиков был поражен, узнав, что англичане не взяли с собой обоза и по этой причине пункт десанта был изменен.

Не исключал Меншиков и удара по Евпатории и Севастополю. Командующий видел дальше других, и крайне несправедливо, что потом ему создали образ нерешительного и ограниченного человека. Он требовал подкреплений, обратился непосредственно к царю, и в конце концов ему все же направили одну пехотную дивизию. Увы, лишь одну, все остальные части либо боролись на Кавказе с мюридами и Турцией, либо держали границы на юго-западном, западном и северном направлениях.

14 сентября 1854 года коалиционная армия неприятеля начала высаживаться на крымский берег. В числе безумных обвинений по адресу Меншикова особое место занимает упрек в том, что он не решился сбросить вражеский десант в море. Военным специалистам прекрасно известно, что высадку прикрывала мощная эскадра. Попытка русских приблизиться к берегу была бы встречена убийственным огнем корабельных пушек.

Нельзя забывать, что почти все солдаты крымской армии еще никогда в жизни не принимали участия в войне. Гвардия находилась в Польше, опытные кавказские полки сражались на другом театре военных действий, а французы отправили в Крым элиту своей армии.

Меншиков поступил правильно, не отправив войска на заведомый провал. Он занял позиции у Альмы, чтобы иметь хоть какие-то козыри, по сравнению с куда более крупной армией трех держав. Рядом с рекой находились скалистые высоты, что осложняло противнику наступление. Это не компенсировало объективную необходимость защищать растянутую позицию и без того немногочисленными частями, но все же облегчало задачу оборонявшимся.

Чтобы лучше представлять ход боя, читателю следует обзавестись картой Крыма, а для тех, кому лень сверяться с картой, я постараюсь на словах обрисовать расположение русских войск, используя описание крупного историка М.И. Богдановича.

Итак, Альминская позиция находилась на плато одноименной реки. Участок от устья до селения Алматамак — это наш левый фланг, представлял собой обрывистые скаты плато. В центре позиции находилась балка (долина), по которой шла Евпаторийская дорога. К востоку от дороги начиналась возвышенность, которую Меншиков избрал для правого фланга нашей армии. Отметим, что река Альма легко проходима вброд. Чтобы затруднить противнику высадку в бухте Улукул и двинуться после этого на левый фланг, Меншиков отправил к деревне Аклез батальон Минского полка. Восточнее стояли два батальона Белостокского и Брестского полков, за ними во второй линии — Тарутинский полк. Московский полк с батареей Меншиков держал в резерве.

По центру командующий расположил две батареи, а за ними Бородинский полк наследника цесаревича. Восточнее Евпаторийской дороги на возвышенности Меншиков поставил укрепленную батарею, а за ней — четыре батальона Казанского полка великого князя Михаила Николаевича. Справа от него — Суздальский полк и две батареи.

Во второй линии располагались Владимирский и Углицкий полки, за владимирцами было еще две батареи, а в садах деревень Бурлюк и Альматамак укрылись три батальона.

Основной резерв составляли Волынский полк и три батальона Минского полка с батареей, гусарская бригада с батареей и еще два казачьих полка — на правом берегу Альмы.

Правым крылом и центром командовал князь Петр Дмитриевич Горчаков, левым крылом — генерал Василий Яковлевич Кирьяков. Общее руководство сражением осуществлял Меншиков.

20 сентября 1854 года союзники при поддержке корабельных пушек пошли на русские порядки. Сент-Арно намеревался окружить наших двойным охватом и полностью разгромить. Раглан ответил, что не станет идти в обход, поскольку опасается за свой левый фланг, и предпримет фронтальную атаку. Сент-Арно взбесился, однако приказывать англичанам не имел права, и наступление пошло не по его плану.

Первый удар нанесли французы на левом фланге русской позиции, зайдя в тыл батальона Минского полка. Под угрозой окружения командир (Ракович) приказал отступить. Тем временем «нерешительный» Меншиков под чудовищным обстрелом верхом на коне прибыл на левый фланг и, оценив обстановку, вовремя прислал Раковичу подкрепление. Это спасло батальон, который смог отойти в полном порядке. Но и противник бросил туда же еще несколько батальонов и одну бригаду.

Меншиков приказал Минскому полку отразить наступление, однако вражеский флот обрушил на русских град ядер. Французы взбирались на высоты, и остановить их никак не получалось. Численное превосходство неприятеля сказывалось, и даже отряд наших стрелков с нарезными ружьями 3-го батальона Московского полка не смог удержать свою позицию. Англичане предприняли атаку селения Бурлюк и вытеснили русских. А вот правое крыло неприятеля попало в непростое положение. Здесь стояли два батальона Московского полка и батарея из 17-й артиллерийской бригады. Они открыли такой плотный огонь, что Сент-Арно пришлось бросить резервную дивизию на помощь своему правому флангу. Разгорелся ожесточенный бой, командиры полков генерал Куртьянов и полковник Приходкин получили ранения, большинство батальонных и ротных командиров было либо убито, либо ранено. Отдельные части русского левого фланга начали отступление, однако правый фланг отбил первое наступление англичан. Отлично показали себя и русские штуцерные, которые метко выбивали артиллеристов неприятеля.

Раглан снова приказал атаковать правый фланг русской армии. Англичанам предстояло перейти Альму, и во время переправы они попали под огонь русских пушек. Вражеские батальоны несли серьезные потери, но, в конце концов, сумели преодолеть водную преграду. Генерал, князь Петр Дмитриевич Горчаков, брат командующего Южной армией Михаила Горчакова, предпринял контрудар, но неудачно. Солдаты загородили свою же батарею, которая по этой причине перестала обстреливать англичан. Враг сначала отбил атаку, а потом заставил отступить и артиллеристов.

Там, где стояла русская батарея, поднялся флаг неприятеля. К счастью, подоспели два батальона Владимирского полка во главе с генералом Квицинским, и англичане бросились назад к реке. Чаша весов заколебалась, и на этот участок сражения Раглан направил многочисленное подкрепление, состоявшее из элитных подразделений.

Князь Горчаков повел в бой один из батальонов Владимирского полка, однако англичане отошли в зону, недосягаемую для огня гладкоствольных ружей, и оттуда отстреливались дальнобойными штуцерами. У Горчакова лишь немногие были вооружены равноценным оружием. Тогда князь и генерал Квицинский, лично возглавив штыковую атаку, увлекли за собой владимирские батальоны, и англичане побежали. Надо признать, что и лорд Раглан был не робкого десятка. Он тоже находился неподалеку от гущи боя и успел поставить две пушки во фланг владимирцам. Их убийственный и неожиданный огонь остановил русское наступление. Англичане пришли в себя и пустили в ход тысячи нарезных ружей.

Почти все русские офицеры, участвовавшие в контрударе, погибли. Под Горчаковым пала лошадь, но князь хладнокровно продолжал командовать, ободряя солдат. Англичане ввели в дело гвардию, а тут еще заговорила и французская батарея. Под перекрестным обстрелом держаться было невозможно, и наши батальоны отступили. Квицинского ранило в ногу, и его на ружьях вынесли с поля боя, но по пути генерал получил еще одно ранение — в руку. На других участках правого фланга тоже шла настоящая рубка, там Углицкий и Суздальский полки начали отход, потому что возникла угроза окружения. Поле битвы при Альме занял враг.

Отступление русской армии производилось организованно и спокойно. Только Углицкий полк пошел беглым шагом, но его догнал Меншиков, навел порядок, и дальше солдаты маршировали с музыкой. Ни французы, ни англичане не решились преследовать. Те, кто всемерно стараются принизить царскую Россию, навыдумывали всевозможной ахинеи, дабы оправдать бездействие противника. Антирусские пропагандисты готовы сказать что угодно, лишь бы скрыть очевидное: наша армия показала себя очень достойно.

Сражение дорого обошлось неприятелю, поэтому Раглану и Сент-Арно требовалось время, чтобы привести свои войска в порядок.

«По одним показаниям, союзники потеряли в день Альмы 4300, по другим — 4500 человек. По позднейшим подсчетам, наши войска потеряли в битве на Альме 145 офицеров и 5600 нижних чинов» — такие данные приводит советский академик Тарле в своем фундаментальном труде «Крымская война». Серьезный урон — вот истинная причина, по которой союзной армии пришлось остановиться.

Кстати, постоянно подчеркивается, что едва ли не решающим фактором поражения явилась нехватка у нас нарезного оружия. Отсюда, как обычно, делается «железный» вывод о негодности «царизма». Однако обратите внимание, что потери сторон вполне сопоставимы. Да, наши оказались больше, при том что численность армии была в 1,6 раза меньше вражеской. И это еще самые скромные оценки, по данным, опубликованным в «Военном сборнике» 1858 года, у противника насчитывалось 70 тысяч против 34 тысячи у Меншикова. К тому же у нас и пушек меньше, и флот неприятеля обстреливал русских, вдобавок и оружие у России «отсталое». Казалось бы, при таких обстоятельствах разгром русских должен был быть неизбежен. А каков реальный результат сражения?

Слова командира британской Первой дивизии герцога Кембриджского как нельзя лучше характеризуют состояние «победителей»: «Еще одна такая победа, и у Англии не будет армии»[49].

Дав бой у Альмы, Меншиков выиграл время для гарнизона Севастополя, возводившего дополнительные укрепления. Кроме того, наш командующий ждал со дня на день подкрепления из Керчи и успел его получить, пока противник приходил в себя после одержанной «победы».

Справедливости ради следует признать, что после Альминского сражения произошел не вполне понятный эпизод. Отступление шло организованно и стройно, и противник не смог осуществить ни окружение, ни даже преследование русских. Но затем в какой-то момент в наших частях начался беспорядок и непонятная путаница. Поразительная вещь: когда враг был близко, армия действовала слаженно и четко во время отхода, но, оторвавшись, почему-то расстроила свои порядки. Описанию отхода посвящены работы самых лучших отечественных историков, как дореволюционных, так и советских, однако полной ясности картины нет. Командующий выбрал местом следующего привала реку Качу, но некоторые полки вместо ночевки прошли дальше и прибыли в Севастополь. Кое-кто, достигнув Севастополя, развернулся и пошел к Каче. И все же основные силы, как и задумал Меншиков, собрались в указанном им пункте и там восстановили свой порядок.

Меншиков отступил всего-то на 10 км, где его армия и остановилась на привал. Правда, уступка поля битвы обычно расценивается как проигрыш. Именно так и называют исход сражения при Альме, хотя в некоторых других случаях применяют иной критерий оценки результата боя. Например, Кутузов отступил после Бородина и даже отдал Москву, но проиграл ли он битву? По мнению многих специалистов, Кутузов одержал стратегическую победу.

Вспомним, что писал участник войны 1812 года генерал Карл Клаузевиц: «Русские редко опережали французов, хотя и имели для этого много удобных случаев; когда же им и удавалось опередить противника, они всякий раз его выпускали; во всех боях французы оставались победителями; русские дали им возможность осуществить невозможное; но если мы в конце концов подведем итог, то окажется, что французская армия перестала существовать…»[50]

В самом деле, закономерен вопрос: по каким признакам определяется победитель? Если вдуматься, то четкого и общепризнанного критерия не существует. Разумеется, это оставляет широчайшие возможности для пропагандистских спекуляций. Не секрет, что одно и то же событие совершенно по-разному трактуется разными сторонами. Одни «сокращают линию фронта», другие в это же самое время объявляют о «позорном бегстве врага». Нередко в качестве критерия просто смотрят, кто удержал поле боя или, как вариант, кто наступает, а кто отступает в результате военных столкновений. В общем случае этот критерий, очевидно, неверен.

Полагаю, он тянется из первобытных времен и возник по биологическим причинам. Встретились два самца, потягались силами, один убежал, за другим остались охотничьи угодья. Здесь понятно, кто победитель. Но когда войны затягиваются на долгое время, ведутся сложные маневры, в них участвуют массовые армии, напрягается экономика всей страны и т. д., то древний подход совершенно неприменим. Да, впрочем, это было давно понятно, что и отразилось в термине «пиррова победа». То есть давно уже люди знают, что есть такие победы, которых лучше бы и не было. Иными словами, победитель в сражении — это тот, кто по его итогам улучшил соотношение между своими и чужими ресурсами. То есть возможна ситуация, когда даже отступление окажется на самом деле победой, потому что соотношение ресурсов улучшилось в пользу отступившего.

Давайте с этой точки зрения посмотрим на битву при Альме. Западный историк Даниэльс приводит цифры, расходящиеся с тем, что писали в СССР. По его подсчетам, русские потеряли 3700 человек, французы и англичане вместе— 4300 человек[51]. Заметьте, что в это число не вошли потери Турции, хотя в сражении принимала участие и дивизия Ахмет-паши. Да, турки стояли в резерве, и теоретически возможно, что они не потеряли ни одного человека, но и без того убыль в коалиционных войсках превышает таковую у наших. Если это и победа союзников, то далеко не безусловная, куда более похожая на ничью.

Наконец, сражение при Альме посеяло неуверенность в стане противника. Враг, почувствовав на себе силу русской армии, стал перестраховываться. Отныне его действия приобрели крайнюю медлительность, что было исключительно выгодно России.

А что касается пресловутой нехватки нарезного оружия, то большинство французов несли гладкоствольные ружья. Так вот, именно французы, а вовсе не англичане явились главной ударной силой союзников.

Отдавая дань мужеству солдат, советская историография нередко называла высших офицеров не просто бездарями, а еще и «паркетными генералами», которые якобы получали свои посты благодаря лести и придворной интриге. Русофобы-пропагандисты предпочли не «заметить», что представители аристократии, князья находились в гуще боя и ходили в штыковую атаку наравне со своими солдатами. Это не исключение, а норма для времен Николая I.

После Альмы Меншикову предстояло решить очень сложную задачу. Что делать дальше, куда направить армию? Севастополь защищает слабый гарнизон, и хотя там кипит работа по возведению укреплений, они еще не готовы. Если оставить город без прикрытия, а противник двинется на Севастополь, то остановить его не удастся.

Значит, надо возвращаться в город? Не все так просто. А что, если враг избрал своей целью не Севастополь, а Симферополь? Внимательный читатель, конечно же, помнит, что именно такой план предложил маршал Сент-Арно. Если французы займут Симферополь, то отрежут русских от снабжения. В этом случае Севастополь также неминуемо падет, а кроме него, погибнет и вся русская армия в Крыму. Разделить силы на две равнозначные группы, одну оставить в Севастополе, а другой оборонять дорогу на Симферополь? Это заведомо проигрышный ход. У противника и без того перевес в численности, а раздробление только лишь увеличит преимущество врага.

Третий, самый рискованный вариант: оголить границы с Австрией и прислать Меншикову значительные подкрепления, — невыполним, поскольку на это требуется время. Царь Николай I, внимательно следивший за ходом войны, не питал никаких иллюзий: «С потерей Севастополя, флота и уничтожения корпуса Меншикова Крым для нас потерян будет ранее, чем наши резервы прибудут»[52], — писал император.

Ситуация была практически безвыходной. Защитить два города одновременно Меншиков не мог, и в этом кроется объяснение так называемой «нерешительности» командующего. В конце концов, после тяжелых раздумий Меншиков все же решил сначала отойти к Севастополю.

Тем временем Севастополь готовился к обороне. Корнилов собрал военный совет адмиралов и капитанов. Предстояло определить, как поступить с флотом. Корнилов высказался в пользу атаки противника, предложил пойти на абордаж и взорвать свои корабли вместе с вражескими. Если удастся уничтожить англо-французский флот, то сухопутные войска противника окажутся парализованными. Погибнем, но со славой, — вот слова, которые наиболее точно и кратко характеризуют его план.

Совет адмиралов не согласился с Корниловым. Морские офицеры указывали, что Севастопольский рейд для такой атаки не пригоден. Он слишком узок, и корабли придется выводить группами, каждая из которых намного слабее общих сил союзного флота. Их просто разобьют по частям, не доводя ситуации до абордажного боя. Большинство русских капитанов сошлось во мнении, что лучше затопить несколько самых старых кораблей, преградить ими вход на рейд, а высвободившуюся артиллерию и экипажи использовать в сухопутных сражениях.

На совете произошел жесткий разговор между Корниловым и остальными офицерами, результатом которого стало решение отказаться выйти в море. Корнилов не подчинился мнению своих товарищей и приказал готовиться к самоубийственной атаке, а сам пошел доложить обстановку Меншикову. Командующий потребовал от Корнилова выполнять то, что предписывал совет капитанов и адмиралов. Корнилов опять воспротивился, на что Меншиков резко сказал: «Ну, так поезжайте в Николаев к своему месту службы»[53]. Только после этого Корнилов подчинился.

Кто же прав в том споре? Впоследствии на этот счет было немало дискуссий. Видный историк, генерал-лейтенант Дубровин так оценил случившееся: «Идею затопления флота можно назвать гениальной, а приведение ее в исполнение — одним из крупных подвигов в жизни Севастополя. Жертвуя несколькими старыми судами, мы преграждали неприятелю всякую возможность ворваться на рейд и вместе с тем усиливали Севастополь более чем 10 000 человек матросов испытанной храбрости»[54].

Но, пожалуй, лучше всего охарактеризует заграждение Севастопольского рейда поведение неприятельских флотоводцев. Английский адмирал Лайонс признавался, что рвал на себе волосы от бессильной досады.

Итак, пока враг, потрясенный при Альме, черепашьим ходом полз к городу, положение успело измениться. Севастопольский гарнизон существенно усилился, и Меншиков получил возможность двинуть армию на Бахчисарай, чтобы заслонить дорогу к Симферополю. Меншикову предстояло совершить крайне опасный, но жизненно необходимый маневр. Был момент, когда русская армия едва не столкнулась с наступавшим неприятелем. Сражение на марше, с противником, превосходящим в численности, привело бы к поражению и дезорганизации нашего войска. И враг все же зацепил русский арьергард, однако остальная русская армия успешно справилась с задачей.

Маневр Меншикова поставил союзников в непростое положение. Если они атакуют Севастополь с северной стороны, то их армии окажутся в тисках между гарнизоном и основными силами Меншикова, угрожавшими с тыла. Оставалось обойти город с юга, но южные укрепления были наиболее прочными, ведь там русские разместили 172 орудия. Как известно, неприятель из двух зол выбрал меньшее (ему так казалось) и начал осаду с южной стороны.

Последующие события доказали, что, двинув армию к Бахчисараю, Меншиков стратегически переиграл английских и французских полководцев. Весь их план пошел наперекосяк, а потом и вовсе оказался сорван. Они хотели отрезать всю армию от континентальной России, но не смогли блокировать даже один город. Перед противником замаячила мрачная перспектива долгой, тяжелой осады. В это время от холеры умер маршал Сент-Арно. Перед смертью он заявил, что Севастополь не продержится более десяти дней, и даже надеялся дожить до падения города. Мы знаем, что Севастополь продержался одиннадцать месяцев, а после смерти Сант-Арно французскую армию возглавил Франсуа Канробер.

В октябре 1854 года союзники выгрузили осадные орудия, оборудовали батареи, и утром 17 октября начался первый штурм Севастополя. Оборона города настолько хорошо и подробно описана, что я не буду останавливаться на всем известных вещах, но некоторые детали все же заслуживают упоминания.

Если говорить кратко, то дело началось с артиллерийской дуэли сухопутных батарей. В первый же день на 9 тысяч орудийных выстрелов врага наши выпустили 20 000 снарядов[55]. Выяснилось, что «отсталая и крепостная» Россия даже на периферийном театре военных действий располагает внушительной артиллерией и солидными запасами боеприпасов.

Правда, у англичан и французов был мощный козырь — флот и его корабельные орудия. Если учесть, сколько снарядов обрушили на Севастополь с моря, то, конечно, перевес окажется у англо-французов. Когда замолчали французские сухопутные батареи, бомбардировать Севастополь начал флот. Русские отвечали энергично, использовали каленые ядра и сильно повредили множество кораблей врага. Один из пароходов потерял колесо паровой машины, на другом вспыхнул пожар, на третьем наша бомба пробила все деки и взорвалась в машине.

В отражении штурма принял участие весь город. В гуще боя находился и священник, имя которого не сохранила история. С крестом в руке размеренной походкой он под градом снарядов обходил русские позиции, благословляя матросов. Патриотами своей страны показали себя и преступники, носившие кандалы. Они просили Корнилова разрешить сражаться, и адмирал дал им возможность кровью искупить грехи прошлого, отправив «уголовную команду» защищать Малахов курган. Арестанты оправдали доверие и показали себя самоотверженными бойцами. Впоследствии те из них, что остались живы, получили прощение и награды.

К 25 октября активные боевые действия завершились. Русские отстояли город, и это была самая настоящая победа, к сожалению, омраченная гибелью Корнилова, успевшего перед смертью сказать: «Благослови Господи Россию и государя, спаси Севастополь и флот»[56].

А что делал в это время Меншиков? Угроза нападения Австрии несколько снизилась, и царь рискнул отправить в Крым кое-какие подкрепления. В частности, из Бессарабии взяли дивизию генерала Павла Петровича Липранди, а из Николаева к Меншикову прибыла Сводная бригада генерала Ивана Ивановича Рыжова. Кстати, царь Николай I отправил на войну своих сыновей — Михаила и Николая.

В русской армии постепенно увеличивалось число нарезных ружей. Причем выяснилось, что наши штуцерные превосходят в меткости стрелков неприятеля. Конечно, Англия и Франция тоже перебросили дополнительные части в Крым, и союзная армия существенно возросла, достигнув, по разным источникам, от 70 до 85 тысяч человек.

Армия Меншикова все еще уступала противнику в численности, и все же «нерешительный» командующий приготовил врагам неприятный сюрприз. Он внимательно изучил расположение англо-французов и правильно определил уязвимое место их обороны. Населенный пункт Балаклава — база снабжения британцев, охранялась отрядом в 4350 человек (1000 турок и 3350 англичан). Вроде бы и немного, однако исключительно выгодная позиция на возвышении, двойной ряд укреплений, редуты и батареи превратили поселение в крепкий орешек.

Несмотря на дефицит в людях, Меншиков передал шестнадцать тысяч человек генералу Липранди и приказал ударить по Балаклаве. 25 октября 1854 года русские пошли на редуты. Одна из атакующих колонн генерала Гриббе заставила аванпосты противника отступить, и на их место поставили наши пушки, так чтобы они могли обстреливать редут № 1. Вторая русская колонна генерала Левуцкого обрушилась на редуты № 2 и № 3. Третья колонна генерала Семякина, при поддержке штуцерных и артиллерии, атаковала высоту, на которой располагался редут № 1, и взяла его. Турки, увидев падение одного редута, поспешно оставили редуты № 2 и № 4. Французы, узнав о русском наступлении, бросились спасать своих союзников и направили подкрепление из двух бригад.

Тем временем лорд Раглан решил отбить у русских орудия, потерянные в редутах. Он приказал лорду Лукану, командовавшему кавалерией, выдвигаться вперед и при случае захватить высоты, которые заняли наши войска. В приказе Раглана была туманная фраза о том, что кавалерию поддержит пехота. Лукан подумал, что пехота пойдет возвращать пушки, а его кавалеристы должны содействовать контрудару, и стал дожидаться пехотинцев. Время шло, ничего не происходило, и тогда Раглан прислал уточняющие инструкции, где Лукану предписывалось атаковать немедленно. Впоследствии выяснилось, что Раглан имел в виду наступление на потерянные редуты, а он пошел прямо на русские позиции артиллеристов, которых к тому же с флангов поддерживали вооруженные нарезными ружьями пехотинцы.

Лукан перед выдвижением посоветовался с командиром Драгунской бригады, и оба пришли к выводу, что приказ Раглана — самоубийство, но подчинились. Английские кавалеристы бросились вперед и тут же попали под огонь дальнобойных ружей, а гусары Рыжова получили указание изобразить отступление, чтобы заманить врага прямо под огонь артиллерии. Англичане попались в ловушку по полной программе. Их косили пушки и пули штуцерных, бригада уменьшалась на глазах, и Липранди, дождавшись, когда она ослабеет, ввел в бой русских улан. Англичане бежали, за двадцать минут потеряв убитыми и ранеными 300 человек из 700[57]. Им пришлось бы еще хуже, если бы на помощь не подоспели французы. Они нарвались на меткий огонь русских стрелков и тоже отступили, но все же выиграли время для англичан, которые в конце концов добрались до своих.

Русские удержали все захваченные редуты, взяли трофеями 11 пушек, а главное — заняли Воронцовское шоссе — важнейшую коммуникационную артерию, по которой шло снабжение главных сил английской армии. Теперь для подвоза необходимых грузов у англичан оставалась одна, причем немощеная, дорога, в дождливую погоду превращавшаяся в месиво. Для удержания шоссе Меншиков направил туда подкрепление. И не случайно: после Балаклавы интенсивность обстрелов Севастополя на некоторое время снизилась.

Наступая на сильно укрепленную позицию врага, мы потеряли убитыми и ранеными 550 человек. Официально противник признал потерю 598 солдат и офицеров, однако эта цифра обоснованно считается существенно преуменьшенной[58].

Поразительное дело, даже западная историография оценивает исход боя как безоговорочную победу России, но в нашем родном отечестве антирусские пропагандисты называют исход «ничейным» или «неопределенным». Свою «точку зрения» они мотивируют тем, что Липранди не взял Балаклаву, а ограничился захватом редутов. О стратегическом значении Воронцовского шоссе и вовсе предпочитают помалкивать.

Не секрет ни для кого, что школьники и даже студенты черпают знания из «Википедии», и там есть статья «Балаклавское сражение». Как вы думаете, что там было написано? Правильно, русские победы «не одержали». Я лично исправил эту статью, дополнив ее мнением уже цитировавшегося западного историка Даниэльса. Посмотрим, долго ли продержится правка и найдется ли «доброжелатель», который сотрет мой текст.

Победа у Балаклавы наглядно продемонстрировала, что русская армия умеет не только блестяще защищаться, но и успешно наступать. Англо-французы осознали, что балаклавская позиция уязвима, и, чтобы обезопасить себя от повторного наступления на этом направлении, значительно укрепились. Атаковать у Балаклавы стало бессмысленно, но это вовсе не значило, что Меншиков оставил мысль о новом наступлении. В конце октября 1854 года впервые русская армия численно превысила неприятельскую.

Благодаря переброске подразделений с юго-восточной границы численность армии Меншикова удалось довести до 100 тысяч человек (не считая флотских экипажей). У коалиции в то время было около 71 тысячи солдат и офицеров. Правда, за счет корабельной артиллерии неприятель имел значительный перевес в пушках, а кроме того, враг окопался на местности, очень удобной для обороны. Меншиков знал, что скоро к противнику прибудут несколько дивизий из Европы. Разбить врага до их подхода стало целью русского командующего. Меншиков понимал, что удар по вражеским укреплениям— серьезный риск, однако концентрация превосходящих сил в нужных точках давала шанс на успех. Идею наступления поддерживали и все остальные русские генералы.

Меншиков составил следующий план. Ударный отряд генерала Соймонова атакует врага, выдвинувшись из Севастополя. Одновременно вторая группа движется с Инкерманской горы на соединение с отрядом Соймонова. И наконец, Горчакову предписывалось отвлечь противника, а если представится случай, то захватить подъем на Сапун-гору.

Прямо накануне сражения в армию прибыли сыновья царя — Николай и Михаил. Они объезжали войска со словами: «Государь император кланяться приказал вам, ребята!» Великие князья приехали лично участвовать в битве. Солдаты, увидев, что Николай I не отделяет себя от трагедии народа и рискует жизнью своих детей, приветствовали царских сыновей громким «ура».

Ранним утром 5 ноября 1854 года отряд Соймонова вышел из Севастополя. Англичане безмятежно спали и не сразу сообразили, что происходит. Панический крик «русские идут» разнесся по английскому лагерю, только когда наши стали стрелять. Одновременно заговорили пушки Севастополя, а Горчаков начал отвлекающий маневр у Балаклавы.

Вооруженные нарезными ружьями русские солдаты при поддержке артиллерийского огня теснили англичан, приближаясь к вражеским укреплениям № 1 и № 2. Противник бросил на перехват бригаду Пенефетера, но Томский и Колыванский полки отбросили ее, взяли укрепление № 2 и заклепали его пушки. Два батальона Екатеринбургского полка ворвались в неприятельский лагерь, а другие два батальона «екатеринбуржцев» заставили отступать бригаду Кондрингтона. Но больше всего Раглана напугало не это. Отвлекающую демонстрацию Горчакова он принял за главное направление атаки и приказал пароходам готовиться к эвакуации англичан из Балаклавы.

Надо отдать должное британцу. Лорд Раглан был опытным командиром и вскоре понял, что Горчаков просто морочит ему голову. Хладнокровие не изменило Раглану, и мало-помалу суматоха в рядах англичан улеглась, а Соймонов допустил первую ошибку. Как писал Дубровин, наш генерал в пылу боя забыл послать резерв на помощь Екатерининским батальонам, и противник парировал их успешное наступление. За свою ошибку Соймонов заплатил самую высокую цену. Он держался на передовой, ободряя солдат до последнего, пока не получил смертельное ранение.

В тяжелое положение попали Томский и Колывановский полки. Там погибли почти все офицеры не только высшего звена, но даже ротные командиры. Русское наступление остановилось, и враг уже праздновал победу, но тут наш второй отряд переправился через Черную речку и пришел на выручку. А тем временем русские штуцерные взбирались на Сапун-гору. Тарутинский и Бородинский полки ударили по бригаде Адамса и заставили противника отступить.

Рядом находилась укрепленная английская батарея, ее огонь наносил серьезный урон русским, и англичане защищали батарею до последнего. Один из неприятельских офицеров нагайкой стегал своих солдат, заставляя стоять насмерть. Несколько раз батарея переходила из рук в руки, дело дошло до рукопашной. Русский штык превзошел английскую нагайку, и батарея пала. Однако на помощь Адамсу пришла бригада Бентика, и вновь русским пришлось отойти.

Враг подтянул многочисленную артиллерию, и его огонь стал достигать места, где находились Меншиков и сыновья Николая I. И все же у наших оставался нетронутым резерв под командованием генерала Жабокринского. Он обрушился на бригаду Кондрингтона и остановил ее атаку. А в это время генерал Тимофеев решил предпринять вылазку из Севастополя, чтобы отвлечь на себя французов. Атака Тимофеева превратилась в кровопролитную схватку, где обе стороны пошли в штыки. Наша техника штыкового боя отличалась от французской. Противник делал выпады, словно шпагой, а русских учили «потрошить» неприятеля. Вонзив штык, солдаты делали движение к животу жертвы, а потом резко вверх. Такие удары почти всегда приводили к смертельным ранениям.

Читатель, наверное, уже догадался, что штыковой бой «тимофеевцы» выиграли. Чтобы отбить вылазку, врагу пришлось задействовать целый осадной корпус. А Тимофеев не просто отвлек значительные силы неприятеля, но еще и заманил его в ловушку. Увлекшись сражением, французский генерал Лурмель нарвался на Шемякинскую батарею, сам погиб и свои полки подставил под град ядер.

На этом основные события Инкерманского сражения завершились. Русским не удалось захватить позицию англо-французов. Причем долгое время считалось, что наши потери ранеными и убитыми (12 тысяч человек) в два раза превысили урон неприятеля. Противник скрыл в официальном отчете настоящие цифры, но сейчас известно, что одна только английская армия потеряла 8 тысяч человек. Об этом можно прочитать в известной книге британского историка Кристофера Хибберта «Трагедия лорда Раглана».

И все же «Инкерман» — это поражение, до того расстроившее Меншикова, что он не исключил и скорого падения Севастополя. Командующий просто не знал, каких тяжелых жертв стоил неприятелю натиск русских. Крупные потери заставили Раглана и Канробера отложить штурм города, который они готовили накануне. Именно битва под Инкерманом, хотя и проигранная, спасла Севастополь от затяжного артиллерийского обстрела сотен вражеских оружий. А время играло на руку России, ведь подходили холода, и враг к ним не подготовился.

Вообще, тема зимы в военной истории очень интересна. Европейские специалисты всемерно подчеркивают, что именно плохой климат не позволял западным армиям победить Россию. Именно на снег и мороз иностранцы списывают поражение Карла XVII, Наполеона и Гитлера. Цель понятна: так европейцы пытаются принизить роль русских офицеров, солдат и российской государственной системы в целом.

Великие полководцы Запада неоднократно вступали в наши пределы, ведя огромные армии, оснащенные по последнему слову техники, и регулярно терпели унизительный крах. Признать величие России для них было смерти подобно, вот поэтому уже несколько сот лет не смолкает хор иностранцев, поющих про генералов «Январикова» и «Декабрикова». Да, климат помогал нам, спору нет. Но что мешало вражеским полководцам, отправляясь на войну против едва ли не самой холодной страны мира, обеспечить своих солдат хотя бы теплой одеждой?

После поражения Наполеона в западной мемуаристике и работах европейских историков появились многочисленные и подробнейшие описания русской зимы. Только и было разговоров, что от обморожения французы потеряли больше, чем от пуль и ядер. Хорошо, пусть так. Только это значит, что перед Крымской войной вся Европа уже прекрасно знала о трудностях зимней войны. Знала, что без шубы и теплой еды воевать в России смерти подобно. Казалось бы, к 1854 году могли бы сделать правильные выводы. Но нет, вновь неприятель грезил о блицкриге, о победе в течение осенней кампании. После Альмы, когда русскую армию не удалось разбить, надо было позаботиться о теплой одежде, печах и соответствующем питании.

Затем провалился октябрьский штурм Севастополя, Инкерманское сражение в ноябре заставило англо-французов обороняться и перенести следующий штурм Севастополя на весну. Значит, Раглан понимал, что придется зимовать. Но его армия продолжала жить в палатках, а солдаты — ходить в легком обмундировании. При первом же морозце русские надели полушубки, а то, как британцы выкручивались из создавшегося положения, напоминает злую комедию.

Перво-наперво устроили аукцион, на котором продавали вещи убитых офицеров. Все-таки рыночный менталитет не удалось вышибить даже холодом. Свободная торговля сразу показала, что гусарский мундир, несмотря на щегольский блеск, стоит как две пары теплых перчаток. Достать русскую форму, сняв ее с трупа, считалось большой удачей. Англичане разрывали могилы и хватали матросскую обувь покойников. Когда в Крым из Англии все же привезли ботинки, то они не подошли по размеру большинству солдат, к тому же подошва отваливалась через неделю носки.

Дефицит топлива приводил к тому, что порой не получалось даже сварить ужин, и оставалось грызть только сухари. Кормить турок было обязанностью англичан и французов. И если «французские» турки питались более-менее сносно, то их «английские» собратья бродили по британскому лагерю, подбирая объедки со скудного стола англичан.

В ноябре под Севастополем поднялась буря, сорвавшая палатки неприятеля. Ледяной дождь стоял стеной, заливая раненых, жестокий ветер продувал легко одетых и вымокших до нитки солдат коалиции. Множество вражеских кораблей пошло ко дну, ряд других оказался сильно поврежден. Потом выпал снег, начались обморожения и смерти от переохлаждения.

Вражеские солдаты тайком разламывали свои же укрепления и разводили костры из деревянных частей оборонительных конструкций. Многие пытались делать обмотки из подручного материала, но это слабая замена теплой обуви, которая отсутствовала. В снабжении английских войск царили невообразимый беспорядок и бюрократическая волокита. Раглан пытался увеличить продовольственный паек солдат, но его приказы не выполнялись. Мясо доставляли раз в десять дней, и оно прибывало негодным. Транспорты из Крыма в Европу не справлялись с огромным наплывом раненых и больных. Расцвели повальное пьянство и воровство.

Местное крымское население с удовольствием продавало англичанам горячительные напитки за баснословную цену. После обильных возлияний «джентльмены» валялись на земле не в силах пошевелиться. Английские медики фиксировали случаи психического помешательства, а попросту «белой горячки», случались и самоубийства. Потом начали сходить с ума даже врачи.

К дезертирству турок все уже привыкли, но в январе 1855 года к русским перебежало двадцать англичан, накануне выпоротых за воровство. Перед Рагланом встала во весь рост угроза развала армии. Английское командование заказало огромную партию овощей, но груз сгнил в пути, и всё выбросили за борт. В феврале не заставила ждать себя и вечная спутница голодного войска — цинга. Хотя в Крым прибыл транспорт с лимонным соком, но груз где-то потеряли. Сок разыскивали полтора месяца. Когда нашли, то выяснилось, что довезти его до позиции практически невозможно, поскольку сказался массовый падеж лошадей. А тем временем цинготные солдаты не могли есть даже солонину, потому что соль разъедала кровоточащие десны.

Что касается французов, то, очевидно, урок 1812 года не остался без внимания. Конечно, их положение тоже оставляло желать лучшего, но лагерь союзников казался англичанам чуть ли не раем. Как отмечал Хибберт, французы построили настоящий поселок. Раненых и больных содержали отдельно от здоровых, солдатам выдали одеяла из овечьих шкур. Питание тоже поддерживали на высоте: военных обеспечили хлебом хорошего качества, бобовыми и рисом, различными овощами, рацион также включал кофе и сахар.

Антирусская пропаганда постоянно акцентирует внимание на воровстве интендантов, тяжелой судьбе солдат и плохом снабжении, но обеспечение нашей армии было намного лучше, чем у противника. За укреплениями Севастополя шла практически мирная жизнь. По улицам размеренно гуляли горожане, играла музыка, дети устраивали военные игры: «русские против союзников». Торговки сновали по редутам, предлагая квас, булки и пироги, всевозможные закуски. Солдаты получали жалованье и с удовольствием дополняли свой военный паек разнообразными вкусными вещами, запивая их сбитнем. Солдаты ежедневно получали 400 граммов мяса, а для борьбы с цингой командование запаслось хреном. По оценке Даниэльса, в целом русские войска не терпели нужды, а их питание было здоровое и в достаточном количестве. Вот так заботился о солдате Николай I, с подачи врагов России прозванный Николаем Палкиным.

Антироссийская коалиция безнадежно увязла под Севастополем. Стратегия мгновенного разгрома России, о которой грезил Сент-Арно, потерпела полный крах. Неудивительно, что во Франции и особенно Британии быстро росло недовольство ходом кампании. Пресса подвергала уничтожающей критике правительства в Лондоне и Париже. Крепко доставалось и генералам, карьера Раглана висела на волоске. Наполеон III нервничал, отчетливо замечая разочарование общества в «новом Наполеоне».

Свой единственный шанс на разгром и расчленение России император Франции видел в организации общеевропейского похода по центральным губерниям нашей страны. Для этого требовалось согласие Пруссии и германских княжеств пропустить французов по своей территории. И если бы еще удалось заставить Австрию напасть на Россию с юго-запада, а Швецию с севера, то у антироссийской коалиции появились бы реальные перспективы добиться своих целей.

Лучшие дипломаты Англии и Франции изо всех сил нажимали на европейские страны, требуя от них вступить в антироссийскую коалицию. Но ставка Паскевича на укрепление западных границ приносила свои плоды. Австрия, Пруссия и Швеция боялись объявлять нам войну, прекрасно понимая, что им противостоит наиболее боеспособная группировка русской армии. Они отлично знали, что Россия защищает Крым сравнительно немногочисленными войсками. Основные запасы нарезного оружия Петербург также держал на западной границе, но, даже несмотря на это, русские сковали неприятеля у Севастополя и одержали ряд громких побед на Кавказе.

Два старых профессионала: Паскевич на западе и Меншиков на юге — спасали Россию от катастрофы. На внешнеполитическом фронте тонкую дипломатическую игру продемонстрировал Николай I. Да, в начале войны его переиграл Лондон, но в дальнейшем наш царь одерживал верх. Благодаря его политике германские княжества симпатизировали России и не позволяли французам провести свою армию через немецкую территорию.

Перспектива убраться из России, не солоно хлебавши, реально замаячила перед коалицией в конце 1854 года, когда холод, цинга и пьянство разложили английские подразделения едва ли не до основания. Паскевич предполагал, что, полностью мобилизовавшись, Россия сумеет свести войну к ничейному результату, но ничья для англо-французов была равносильна тяжелому поражению. Слишком громко они бряцали оружием летом 1854 года, чтобы теперь покинуть Крым, не добившись ни громких побед, ни территориальных приобретений, ни контрибуции.

Наполеон III и сам уже был не рад, что ввязался в столь тяжелую кампанию. Однако на кону стояла его власть, и он вместе с английским кабинетом в конце концов придумал, как втянуть Вену в войну.

В прошлых главах мы говорили о «весне народов» 1848 года. Тогда итальянские государства были в шаге от того, чтобы сбросить австрийское иго и создать единую страну. С большим трудом Вена сумела отбить первый натиск, но промышленно развитое Сардинское королевство оставалось несломленным центром антиавстрийского сопротивления.

Это позволило Наполеону III разыграть хитрую многоходовую комбинацию. Вместе с англичанами он пообещал сардинцам, что «после победы над Россией» итальянский вопрос будет рассмотрен великими державами. Соответственно, если Сардиния поможет Франции и Англии, то те не забудут оказанной услуги.

Суть предложения заключалась в том, что если Австрия не примкнет к антироссийской коалиции, то часть ее территории получит Сардинское королевство. А Петербург не забудет предательски двусмысленного поведения Вены и больше не поможет Австрии.

Угроза сработала безотказно, и в декабре 1854 года Вена поспешила заверить Париж и Лондон, что не станет договариваться с Россией и даже рассматривает возможность войны против нее.

В свою очередь, Сардинское королевство отправило в Крым прекрасно оснащенный корпус. Заодно англо-французы прикрикнули на Стамбул, и тот перебросил в Крым новые подкрепления, а также обязался весной 1855 года атаковать русских на Кавказе. Тем не менее положение России оставалось прочным. При Альме под командованием Меншикова состояли полки, ни разу в жизни не нюхавшие пороха. Однако неопытные солдаты быстро превратились в грозных воинов.

В Севастополе инженерный гений Эдуарда Ивановича Тотлебена творил настоящие чудеса, и русские под его руководством возвели мощнейшие укрепления. Якобы «отсталая» экономика справлялась с финансовым бременем войны. А воля Николая I, как и раньше, оставалась непоколебимой.

Царь не позволял генералам терять веру в победу. В трудные минуты он ободрял офицеров и чиновников, а когда надо, проявлял разумную твердость, и подчиненные чувствовали на себе, что такое жесткий характер Николая.

Ближайший военный советник царя Паскевич работал не покладая рук.

На дипломатическом фронте высокий профессионализм нашего посла в Австрии Александра Горчакова тоже дал положительные результаты. Бесконечными переговорами он выигрывал для России время, делая все возможное для того, чтобы удержать Вену от войны.

Шансы нашей империи отбить натиск врагов постепенно росли, но тут случилось непредвиденное. Обладавший стальным здоровьем Николай неожиданно заболел и 2 марта 1855 года умер. Смерть произошла при столь необычных обстоятельствах, что пошли слухи: «царь покончил жизнь самоубийством» и «царя отравили». Вряд ли сейчас возможно установить истину, но если читатель заинтересуется подробностями, то сразу же заметит, что дело, мягко говоря, нечисто.

Версия о самоубийстве императора по причине неудачного исхода русской атаки на Евпаторию просто смехотворна. Ничего катастрофического тогда не произошло. А вот мотив «убрать» русского царя был. В конце 1854-го западные дипломаты уже зондировали почву на предмет заключения мира. Царь согласился договариваться. Однако выяснилось, что договор, предложенный противником, содержит неравные условия, и Николай категорически отказался идти на уступки. И вот после этого он прожил совсем недолго. Поневоле вспомнишь судьбу Павла I, известного антианглийской политикой.

Перед смертью царю пришлось отправить в отставку пожилого Меншикова, здоровье которого подорвали военные тяготы. Так в короткий срок Россия лишилась двух великих государственников. На престол взошел Александр II, а Меншикова сменил знакомый нам по Дунайской кампании Михаил Дмитриевич Горчаков.

Тем временем англичане отправили в Турцию команду своих офицеров, которые фактически возглавили крупную группировку османов под Карсом. И что немаловажно, британская агентура вновь зашевелилась в Черкесии. Весной 1855 года накануне турецкого наступления абадзехи провели народный сход, где приняли решение повиноваться верховному начальнику, назначенному Стамбулом. Им стал Мустафа-паша, к которому присоединился и отряд абхазов числом в 400 человек[59].

Чтобы реализовать «проект независимой Черкесии», в апреле 1855 года на Кавказ прибыл британец Лонгворт. Горцы за ним не пошли, однако англичане не отказались от своих планов и прислали к черкесам еще одного агента — Осборна. Затем организовали поставки кавказцам оружия и денег[60].

Эти приготовления не остались в секрете, и русские приняли решение оставить Анапу, для защиты которой не хватало войск. Взятием развалин крепости успехи антироссийской коалиции и ограничились. Чтобы сподвигнуть Шамиля на новые походы, Турция присвоила ему звание генералиссимуса черкесской и грузинской армии и даже пообещала титул короля, если имам захватит Тифлис[61]. Не забыл Стамбул и про адыгов. В марте 1855 года турки высадили десант в Сухуме и установили связь с Сефер-беем. Ему с войском черкесов предписывалось поддержать готовившееся вторжение Турции в Мингрелию и Гурию[62].

К тому времени Воронцов уже покинул Кавказ, и на его место назначили генерала Николая Николаевича Муравьева 1-го. Новый командующий имел блестящий послужной список. Он участвовал в войнах 1812–1814 годов, его подвиги времен закавказского похода 1829 года отмечены орденом Святого Георгия 3-й степени и золотой шпагой с бриллиантами. В 1831 году отряд Муравьева успешно воевал в Польше.

Помимо личной храбрости и полководческого таланта, Муравьев отличался прекрасным образованием, говорил на нескольких европейских и восточных языках. Любил играть на музыкальных инструментах и рисовать карикатуры. По характеру командующий был замкнут, суров, до крайности самолюбив и педантичен. В какой-то степени его личность была даже противоречивой. Муравьев вникал во все, даже самые мельчайшие детали, нередко подавляя самостоятельность подчиненных, и одновременно не боялся окружать себя неординарными соратниками.

К числу его несомненных достоинств относилась и энергичность в лучшем смысле этого слова. Муравьев прибыл на Кавказ, разменяв седьмой десяток лет, и по меркам того времени считался пожилым человеком. Но в его поведении не было и следа старческой слабости. В короткий срок изучив состояние войск, Муравьев стал готовиться к наступлению. Его целью был турецкий оплот на Кавказе — Карс, обороной которого де-факто руководили английский генерал Вильямс и его советники — группа офицеров, присланных ему в помощь из Британии.

Вильямс, или Виллиамс-паша, как его называли турки, был достойным соперником. Он немало потрудился над тем, чтобы превратить двадцатитысячный гарнизон крепости в хорошо организованное войско. Кроме того, в ведении англичан был не только Карс, но и Эрзурум, куда Вильямс приезжал, чтобы проследить, как идут работы по укреплению этого города. Весной 1855 года Вильямс отбыл в Эрзурум, и в его отсутствие турецкий командир Васиф-паша решил отступить из Карса. Об этом успел узнать Вильямс. Он потребовал оборонять крепость, что есть сил, и Васиф-паша отменил приказ.

Пока обе противоборствующие стороны готовились к сражениям на Кавказе, из Крыма пришла отличная новость: русские отбили второй штурм Севастополя. Это был своего рода реванш за потерю Керчи 13 мая 1855 года. Десять дней противник бомбардировал город, бросал на приступ лучшие части, но тщетно: севастопольцы держались как стена. В начале июня 1855 года враг в Крыму снова попытался наступать, и вновь русские одержали победу.

Война пожирала лучших людей противоборствующих государств. От болезни умер английский командующий фельдмаршал Раглан. В летних боях погиб адмирал Нахимов, а генерал Тотлебен получил тяжелое ранение.

Тем временем Муравьев начал постепенное обложение Карса. Русские отряды захватили ряд важных пунктов неподалеку от вражеской крепости, и к 13 августа 1855 года турки оказались в тесной блокаде. Александр II решил, что пришло время переломить ход войны и перейти от стратегии изматывания к решительному наступлению. Он потребовал у Горчакова дать крупное сражение и заставить врага уйти из-под Севастополя.

Сам Горчаков считал задачу нереальной. Для того чтобы выполнить поручение царя, предстояло атаковать позиции противника, которые он возводил многие месяцы. Свои требования Александр II сформулировал не категорично, но все же в настойчивой форме, и у Горчакова не хватило духу противиться. Паскевич не боялся высказывать Николаю I все, что он думает о планах государя. Меншиков действовал иначе, но с тем же результатом. Если он не разделял мнения императора, то просто тихо саботировал вышестоящие указания. А вот Горчаков не обладал достаточной твердостью, чтобы перечить царю. Это сыграло роковую роль, и заведомо безнадежное наступление у Черной речки провалилось.

Русские понесли потери, многократно превосходившие таковые у антироссийской коалиции: 8 тысяч против 1,8 тысячи. Конечно, 8 тысяч составляли незначительную часть от общего числа русских в Крыму, но враг, морально измотанный отсутствием существенных успехов, воодушевился. В августе-сентябре 1855 года он дважды подверг Севастополь масштабной бомбардировке и взял ключевой пункт— Малахов курган.

Горчаков предвидел такой исход, поэтому загодя сделал необходимые приготовления для отступления на северную сторону города, где у нас было четыре форта. Наши перебазировались в полном порядке. 11 сентября враг вошел в Севастополь, но ему достались лишь руины. Причем, устроившись на новом месте, русская артиллерия контролировала стратегически важную бухту. Едва отступив, наши пушки тут же открыли огонь по неприятелю.

А на Кавказе Муравьев захватил Карс, тем самым с лихвой отыграв потерю южной части Севастополя. Русские солдаты и офицеры были полны решимости продолжать войну. В обращении Горчакова к армии говорилось:

«Севастополь приковывал нас к своим стенам. С падением его приобретаем подвижность и начинается новая война— война полевая, свойственная духу русского солдата… Где бы неприятель не показался, мы встретим его грудью и будем отстаивать родную землю, как мы защищали ее в 1812 году»[63].

Взяв Севастополь лишь частично и понеся при этом колоссальные потери, коалиция оказалась в положении, во многом аналогичном ситуации осени 1854 года. Год беспрерывных боевых действий привел к тому, что русских удалось отодвинуть всего-то на несколько километров. Гора родила мышь. В ближайшие месяцы ожидались холодные дожди, а потом и ледяные морозы со снегом. Перспектива второй зимовки в Крыму ужасала коалицию, а русская армия тем временем получила подкрепление. Всего на полуострове находилось 134 тысячи наших солдат и офицеров против 170 тысяч вражеской коалиции[64].

Наполеон III попытался реанимировать исходный план Сент-Арно и двинуться в конце концов на Симферополь. Однако англо-французские полководцы рассудили иначе. Они задумали захватить Николаев, где у России находились верфи Черноморского флота. Для этой цели противник снарядил солидную эскадру в 90 вымпелов, которая и должна была пройти Днепровско-Бугский лиман, а затем, поднявшись по Бугу на север, взять Николаев. На входе в лиман стояли две крошечные крепости — Кинбурн и Очаков. 15 октября 1855 года неприятельский флот начал обстрел Кинбурна, а кроме того, на сушу высадился десант. Однако непогода осложнила бомбардировку, и обстрел приостановился. 17 октября море улеглось, и вся мощь англо-французской эскадры обрушилась на русских.

Пять часов длилась канонада, в конце концов наша артиллерия замолчала. Враг вошел в Кинбурн. Очаков мы эвакуировали сами и приготовились дать бой севернее, где находились основные русские укрепления. Противник попытался было сунуться, но, получив решительный отпор, понял, что Николаева ему не видать. Поболтавшись некоторое время в лимане, эскадра убралась восвояси. Надо сказать, что еще в сентябре Александр II лично приезжал в Николаев и вызвал туда героя Севастополя Тотлебена, чтобы генерал-инженер составил план обороны. Таким образом, намерения противника удалось предугадать, и его поход окончился закономерным провалом.

В сентябре 1855 года Александр II определил приоритетность дальнейших военных задач. Первой задачей провозглашалась оборона Крыма. Второй — восстановление боеспособности Южной армии и надежная защита Черноморского побережья и Новороссии[65].

26 октября 1855 года Александр II прибыл в Крым, лично осмотрел, как организована оборона полуострова, а 10 ноября приехал в северную часть Севастополя. Он изучил русские укрепления и, подойдя к солдатам, сказал им следующее:

«Благодарю, ребята, за службу! Благодарю, именем покойного государя, именем отца моего и вашего — благодарю вас. Я счастлив, что имею возможность лично благодарить вас за вашу геройскую службу; давно это было моим желанием»[66].

Напомню, что английские и французские пушки стояли неподалеку, на юге Севастополя. Солдаты оценили, что император готов рисковать своей жизнью ради того, чтобы ободрить их. Громкое «ура» стало лучшим ответом на речь царя. А противник приуныл. Стало окончательно ясно, что военного поражения России не случилось. Боевой дух русской армии высок, сам Александр II ездит по театру военных действий, а значит, сдаваться не собирается.

15 ноября у французов взорвался крупный склад, где они держали 30 тысяч килограммов пороха, множество бомб и патронов. Пожар распространился и на английские постройки, где взлетели на воздух снаряды. В результате коалиция потеряла убитыми и ранеными 300 человек. Четыре дня спустя вышла из берегов Черная речка и снесла палатки вражеской дивизии. 8 декабря 1855 года колонна майора Бирюкова выбила французов из села Бага.

Декабрь вступил в свои права, а союзники вновь изволили прогуляться по старым граблям. Опять их солдатам пришлось зимовать в легких палатках, плохих бараках и ямах. Но если в прошлую зиму чудеса бестолковости проявляли англичане, то теперь дезорганизованы оказались французы. Снабжение французской армии было до смешного нелепым. Так, например, интенданты заготовили немало припасов в Стамбуле, но командование об этом и не ведало. Медикаменты и другое имущество так и пролежало нетронутым до конца войны, в то время как болезни буквально выкашивали французов.

За один только месяц из 145 512 тысяч человек в госпиталях лечилось 13 418, а умерло 1763 человека. Свыше 6 тысяч больных пришлось отправить в Стамбул. В феврале госпитали приняли не менее 14 тысяч пациентов, а тиф унес жизни 1453 французов. Еще 9180 человек вывезли в Турцию, но из них более тысячи умерли в пути. В Стамбуле скопилось более 20 тысяч больных французов, которые продолжали умирать и на новом месте. В марте тиф убил у них еще 1830 человек. Страдания не обошли стороной и англичан. В марте 1856 года в их госпиталях лежало 4267 человек из 70-тысячной армии[67].

Что касается русской армии, то Горчаков подготовился к зиме заранее. По его приказу паек больного содержал 1 фунт говядины, полфунта круп, два фунта хлеба, а также сбитень с имбирем. К тому же солдаты покупали у местных жителей булки. Всех, кого только могли, разместили в крымских селениях, были построены и землянки, оплетенные хворостом[68]. Конечно, и мы сталкивались со множеством проблем, и у нас госпитали не всегда справлялись с наплывом раненых, однако в целом положение русской армии оценивается историками как сносное. Главным фактором, повышавшим смертность в русской армии, была необходимость переброски войск по суше. Долгие марши изнуряли солдат, в то время как противник осуществлял транспортировку на кораблях. То же самое относилось и к эвакуации раненых.

Однако в любом случае на фронтах Россия действовала успешно. Врагам не удалось нанести нам именно военного поражения. Судьба кампании решилась в тиши дипломатических кабинетов, где обе стороны боролись за Пруссию, Австрию и Швецию. По настоянию Паскевича, западную армию снова усилили. Как и в прошлые годы, следовало удержать колеблющихся европейцев от вступления в антироссийскую коалицию. Наступление Швеции на Петербург было реальной угрозой, а Вена еще более явно демонстрировала лояльность противникам России.

Как уже отмечалось в предыдущих главах, Англия и Франция использовали «польский вопрос» для давления на Россию. В качестве крайнего средства Наполеон III мог обратиться с воззванием к полякам, обещая им независимость в обмен на восстание против русских. Для Австрии такой поворот также грозил мятежом «австрийских поляков». Дабы предупредить невыгодное развитие событий, Вена в конце концов ультимативно потребовала от Петербурга сесть за стол переговоров. Не желая портить отношения с ключевыми государствами Западной Европы, примеру Австрии последовала и Пруссия.

Таким образом, России противостояли четыре империи — Британская, Французская, Австрийская, Османская и два королевства— Пруссия и Сардиния-Пьемонт. В любой момент к ним могла присоединиться еще и Швеция, которая вела с Наполеоном III секретные переговоры, заключила с Францией союз и обязалась при случае напасть на Россию армией числом в 60 тысяч человек. Не исключалось, что боевые действия в Закавказье начнет Иран.

Русская армия ощетинилась штыками вдоль гигантской границы. Наши войска стояли в царстве Польском, Прибалтике, Финляндии, Крыму, Новороссии, на Кавказе и в Закавказье. Всего 784 генерала, 20 тысяч офицеров 974 556 нижних чинов, а в резерве 113 генералов, 7763 офицера и 572 158 нижних чинов. В ополчении находилось 240 тысяч человек и казаков — 120 755 человек[69].

Много это или мало? Приведу оценку генерала Богдановича: «К весне 1856 года мы могли встретить неприятеля на всяком из пунктов наших границ значительными силами»[70].

Но нужна ли была России война с коалицией сильнейших стран мира? Чтобы обсудить этот вопрос, Александр II собрал совет из первых лиц государства.

На первом заседании (1 января 1856 г.) присутствовали канцлер К.В. Нессельроде, генерал-адъютант М.С. Воронцов, министр государственных имуществ П.Д. Киселев, шеф жандармов и главный начальник III Отделения собственной императорской канцелярии граф А.Ф. Орлов и президент Академии наук Д.Н. Блудов.

На второе совещание (15 января 1856 г.) были дополнительно приглашены управляющий Морским министерством Великий князь Константин Николаевич, дипломат П.К. Мейендорф и военный министр князь В.А. Долгоруков[71].

Александр II в общих чертах знал, каких уступок от него потребует европейская коалиция. Вопрос о разделе России уже не стоял, и царь согласился на переговоры.

25 февраля 1856 года в Париже собрался конгресс представителей великих держав. Сам ход дискуссий показывает, что Россия вела себя не как разбитая страна.

Так, например, австрийцы потребовали у нас Бессарабию, на что последовал угрожающе жесткий ответ русского делегата, графа Орлова:

«Господин австрийский уполномоченный не знает, какого моря слез и крови такое исправление границ будет стоить его стране»[72].

Затем граф Орлов в издевательской форме осадил министра иностранных дел Англии, графа Кларендона. Дело было так. Россия соглашалась «нейтрализовать Черное море», то есть не держать на его берегах военно-морских арсеналов и не восстанавливать Черноморского флота. Так вот, помимо Севастополя, у России была еще одна черноморская база — город Николаев, в котором к тому же находились верфи и военный арсенал. Англичане считали, что Николаев должен разоружиться, а его верфи будут разрушены в соответствии с мирным договором. Однако Орлов заявил, что Николаев находится не на берегу Черного моря, а на реке Буг, и условия договора на него не распространяются!

Все прекрасно знали, что Николаев стоит на Бугском лимане, являющемся частью Черного моря. Знали и то, что лиман судоходен даже для крупных кораблей, а значит, Орлов демонстративно насмехается, но ничего поделать не могли. Более того, Россия отстояла право все-таки держать в Черном море несколько кораблей, и Орлов для пущего издевательства заверил «западных партнеров», что если Россия посчитает необходимым, то построит эти корабли именно в Николаеве.

Во время переговоров вспыхнул спор относительно русских фортов на восточном побережье Черного моря. Некоторые из них были взорваны во время войны, и Кларендон заявил, что форты — это, по сути, те же арсеналы, только называются по-другому. Следовательно, Россия не имеет права их восстанавливать. Орлов с ним не согласился: по его мнению, форт и арсенал — разные вещи и Россия исполнять требования Британии не собирается.

Пробовали англичане поднять и экономический вопрос, требуя от нас сделать Севастополь зоной беспошлинной торговли, но и здесь ничего не добились. Само собой, контрибуцию наша страна также не заплатила.

Кларендон из кожи вон лез, добиваясь от России признания независимости Черкесии. Он использовал всевозможные способы нажима на русскую делегацию, однако Орлов и тут проявил твердость. Англичанин вновь проиграл[73].

Антироссийская коалиция вернула нам все территории, которые ей удалось занять в ходе войны в обмен на Карс с окрестностями, захваченными Россией у Турции. Единственной потерей для нас стал небольшой участок Бессарабии в устье Дуная, который отошел Молдавии. Формально Молдавское княжество входило в состав Османской империи, однако на Парижском конгрессе была подтверждена широчайшая автономия Молдавии (а также Валахии и Сербии). Соответственно, земля досталась даже не османам, а Молдавскому княжеству.

Вот, собственно, и все, чего добилась от России огромная европейская коалиция, заплатив за ничтожные уступки огромную цену.

Более того, Орлов заставил Стамбул согласиться не держать арсеналов на своем черноморском побережье и дать гарантии прав и привилегий христианскому населению Османской империи.

Так что для России договор, завершивший войну, получился отнюдь не позорным. Об этом знает весь мир. Парадоксально, однако в западной историографии исход Крымской войны для нашей страны оценивается гораздо объективней, чем в самой России:

«Итоги кампании мало повлияли на расстановку международных сил. Дунай было решено сделать международной водной артерией, а Черное море — объявить нейтральным. Но Севастополь пришлось вернуть русским. Россия, ранее занимавшая в Центральной Европе доминирующие позиции, на ближайшие несколько лет лишилась своего былого влияния. Но ненадолго. Турецкая империя была спасена, и тоже только на время.

Союз Англии и Франции не достиг своих целей. Проблема Святых земель, которую он должен был решить, даже не была упомянута в мирном договоре. А сам договор русский царь аннулировал через четырнадцать лет»[74],— вот так охарактеризовал итоги Парижского конгресса Кристофер Хибберт. Это британский историк.

Да что и говорить. Когда в Лондоне узнали, сколь ничтожны уступки, сделанные Россией, разразился грандиозный скандал. В палате лордов негодовали и беспощадно критиковали не только своих дипломатов, но и премьера — Генри Пальмерстона. Степень возмущения почтенных джентльменов хорошо видна по гневной речи лорда Маннерса:

«Говорят, что имеется карта, на которой благородным лордом многие из этих мест обозначены как независимые… имели ли мы шансы в данный момент сделать их независимыми? Если мы должны сделать их независимыми, то я не могу найти слов, чтобы охарактеризовать низость политики Англии в этом случае. Вы снабжаете черкесов оружием, вы ведёте кампанию в союзе с ними, вы не жалеете ни оружия, ни боеприпасов, чтобы они могли энергично сражаться против общего врага, — и после того, как они спасли для вас крепость Карс, которую бы вам не спасти своими силами, вы отказываетесь от них и позволяете России осуществить её планы завоевания в Азии»[75].

Ратификация Парижского договора оказалась под вопросом, и все же правящие круги Англии смирились с неизбежным. Соглашение с Россией вступило в силу.

Возникает вопрос: как же экономика России справилась с колоссальным военным напряжением? Противнику было легче, ведь расходы несло сразу несколько государств, а мы вытянули войну в одиночку.

Выражаясь современным языком, нашу страну спасли импортозамещение и протекционизм. Поразительно, до чего же история имеет свойство повторяться. Сейчас наша страна живет в условиях санкций, введенных за так называемую «аннексию Крыма», то есть Запад отказывает русскому народу в праве на воссоединение. Россия ввела ответные торговые ограничения, игнорируя запреты Всемирной торговой организации, так же как и Запад наплевал на правила ВТО, вводя антироссийские санкции.

Интересно, что накануне Крымской войны в Европе действовали договоры, аналогичные современным требованиям ВТО, а Россия их не подписала. Зато участники антироссийской коалиции, включая Турцию, жили в условиях своего рода ВТО XIX века.

Сейчас перед нами остро стоит вопрос импортозамещения, но Николай I столкнулся с той же самой проблемой. Он считал, что нашей стране необходима индустриализация, и сделал ставку на протекционистские методы поощрения производства. Царь поручил реализацию своей стратегической цели министру финансов Егору Францевичу Канкрину. Уже во время войны 1812–1815 годов Канкрин зарекомендовал себя отличным управленцем. Именно он отвечал за снабжение русской армии продовольствием и фуражом. Мало того, Кутузов оценил и военный талант Канкрина, привлекая его к разработке планов движения войск. Когда боевые действия перенеслись за пределы России, Канкрину пришлось улаживать многие спорные финансовые вопросы.

Правительства союзных с нами государств выставляли значительный счет за содержание русских армий, а Канкрину удалось показать несостоятельность большинства претензий[76]. После войны Егор Францевич занимал целый ряд важных административных постов, где проявил себя борцом за интересы казны. Помимо навыков практического управления, Канкрин внес вклад и в экономическую науку. Он не считал Адама Смита непререкаемым гуру и прямо говорил, что хотя покровительственную систему и есть за что критиковать, но многим государствам нельзя от нее отказываться.

Сторонники идей свободной торговли твердили тогда о том, что дешевле импортировать готовую продукцию из-за рубежа, а раз дешевле, то и выгоднее. Канкрин на это возражал, что отсутствие промышленности означает утрату независимости. Даже если себестоимость отечественных товаров окажется выше иностранных, нельзя России оставаться земледельческой и торговать лишь сырьем и необработанными продуктами с полей. С тех пор прошло много лет, но аргументы противников протекционизма остались неизменными, хотя они многократно опровергались еще во времена Канкрина.

Предостерегал он и от другой крайности. Пренебрежение сельским хозяйством, чрезмерный индустриальный крен приведет к потере продовольственной безопасности. Государство, считал Канкрин, должно вмешиваться в управление экономикой, дабы не допустить несбалансированного развития. Очевидно, что этот подход не потерял своей актуальности до сих пор.

Многие годы министр финансов отбивался от критиков, и, возможно, тогдашние «свободные рыночники» быстро бы его свалили, но сам Николай I поддерживал точку зрения Канкрина. Как-то посещая московскую выставку, царь обратился к отечественным бизнесменам со словами: «заводите и размножайте ваши заведения, на все иностранное возвышу пошлины, если станете достигать усовершенствований»[77].

В чем же заключался протекционизм по Канкрину? В тарифах прошлых лет регулярно присутствовал запрет на импорт довольно широкого круга товаров. Канкрин считал, что лучше закупки разрешать, но облагать их очень высокой пошлиной. Тем самым государство повысит таможенный доход, а отечественный предприниматель все равно получит привилегию. Руководство нашей страны резонно полагало, что Россия не должна превращаться в заповедник для архаичной промышленности, полностью огражденной от иностранных конкурентов.

Соперничество с передовыми странами может оказать благотворное воздействие на экономику, если тарифная система будет хорошо продуманной. Свободная торговля убивает наше производство, но опасна и другая крайность. Если долго поддерживать слишком высокие протекционистские барьеры, то промышленник, избалованный гарантированным сбытом, потеряет стимулы для внедрения новых технологий, повышения качества и снижения цены своей продукции.

В целом же меры Канкрина находились в русле хорошо отработанной протекционистской модели. Он с успехом повторил то, что уже многократно доказало свою эффективность в европейских странах. Импорт сырья облагался сравнительно небольшой пошлиной, по сравнению с привозом индустриальной продукции. Конечно, российский экспорт продолжал оставаться сырьевым, в основном сельскохозяйственным. Европа, уже давно создавшая мощную промышленность, не нуждалась в российских фабрикатах. Однако Россия, развивая свое производство, быстро двигалась по пути импортозамещения и все больше обеспечивала потребности своего внушительного внутреннего рынка.

Динамика «объявленных» русским купечеством своих капиталов выросла на 58 % с 1838 года по 1858 год[78]; внешнеторговый оборот в 1829 году составлял 123 млн рублей, а в 1849 году достиг 192 млн рублей. Число рабочих в обрабатывающей промышленности тоже увеличивалось. В 1825 году их было 210 568 человек, а в 1845-м — уже 507 577, и это без учета Польши и Финляндии[79]. Общий же объем промышленного производства с 1825 по 1845 год удвоился[80].

Николаю I и его министру Канкрину наша страна обязана многим, и неудивительно, что именно эти два человека до сих пор подвергаются совершенно неадекватной критике. Как же! Они же посмели замахнуться на «святое» — на учение Адама Смита. Канкрину постоянно ставят в упрек его отрицательное отношение к железным дорогам. Мол, в Европе уже вовсю ходят поезда, а в России министр финансов препятствует прогрессу. Однако в те годы были очень сильные сомнения, что в наших тяжелых климатических условиях паровозное движение окажется эффективным.

В экспериментальных целях сначала построили короткую Царскосельскую дорогу. Затем начались работы по созданию железнодорожного сообщения между Варшавой и Веной, а в 1841 году уже было готово финансовое обоснование знаменитой дороги из Петербурга в Москву. Все это произошло при Егоре Канкрине. Конечно, нетрудно сказать, что железнодорожное строительство началось не благодаря, а вопреки министру, но согласитесь, это универсальный «аргумент», который нетрудно применить к кому угодно.

Канкрин оставался на посту министра практически до самой смерти. Лишь после того, как он серьезно заболел, царь разрешил ему уйти в отставку в 1844 году. Новым министром финансов стал Федор Павлович Вронченко, которому тут же пришлось отбивать натиск лоббистов свободной торговли.

Некий крупный бизнесмен Попов написал аналитическую записку, в которой указывал, что Россия проигрывает конкуренцию Канаде, Австралии и США на европейском рынке сырья. Он прогнозировал, что если не изменить тарифную политику, отменив вывозные пошлины, то внешняя торговля нашей страны придет в упадок. Более того, Попов писал, что на пути импорта тоже не следует ставить серьезных преград. Как водится, в записке говорилось и о том, что протекционизм порождает контрабанду.

Эта записка дошла до Председателя Государственного совета графа Орлова и произвела на него солидное впечатление. Он доложил Николаю I о вопросах, которые поднял Попов, и царь потребовал у нового министра подробного ответа. Вронченко твердо отстаивал покровительственный тариф. Кстати, в это время появилась фундаментальная работа Фридриха Листа «Национальная система политической экономии», в которой известный немецкий специалист буквально разгромил многие рассуждения Адама Смита. Кроме критики, Лист дал и всеобъемлющее теоретическое обоснование протекционистской системы.

Вооружившись выписками из Листа и указывая на последствия либерального тарифа 1819 года, Вронченко доказывал, что свободная торговля разрушит промышленность нашей страны. Однако англичане уже развернули сильнейшую пропагандистскую кампанию за свободную торговлю, и граф Орлов поверил не Вроченко, не выдающемуся ученому Фридриху Листу, а газетной статье британской Morning Chronicle.

После долгих споров сошлись на том, что умеренное снижение протекционизма может быть полезным для российской экономики. Но фактически Вронченко пошел лишь на символические уступки. Например, он согласился отменить пошлину на чай, который шел транзитом через Россию и в нашей стране не производился. Кое-какие товары из ранее запрещенных к ввозу он разрешил, но обложил их высокой пошлиной. И все же давление на министра финансов продолжилось, а тут еще и вмешались англичане.

Британское правительство соглашалось допустить на свой рынок некоторые сырьевые товары из России в обмен на поставки нам своего фаянса. Как видим, англичане придерживались своего старого принципа: стимулируй экспорт готовой продукции и облегчай ввоз сырья. Руководство нашей страны в этом вопросе согласилось с предложениями Англии. Нашему бюджету, страдавшему от значительных военных расходов, нужны были деньги, а экспорт продолжал оставаться сырьевым.

Вместе с тем в России уже появился влиятельный слой отечественных бизнесменов, которые работали на внутреннем рынке. Они поддерживали Вронченко и противостояли эскортному лобби, которое добивалось свободы торговли. После долгих согласований интересов всех противоборствующих групп влияния было решено отменить пошлину на вывоз сала и пеньки, одновременно снизив пошлины на некоторые импортные изделия легкой промышленности. Кроме того, после тщательного исследования положений старого тарифа обнаружилось, что затруднялся ввоз отдельных материалов, необходимых нашим предприятиям. Это упущение Канкрина было исправлено.

Очередное понижение пошлин произошло в 1850 году, но и в этом случае упрощался ввоз сырья, в котором были заинтересованы предприятия реального сектора. То есть и новый министр зорко следил за тем, чтобы налоговое обложение, а пошлина — это де-факто налог, способствовало развитию заводов и фабрик в России.

У читателя наверняка возникло недоумение: изложенные автором факты показывают, что Крымская война — отнюдь не позор. Экономику никак нельзя назвать слабой. Царь Николай I и его генералы — профессионалы высокого уровня. Почему же тогда о той войне написаны горы книг и статей, в которых постоянно говорится о «бездарных командующих», «плохом вооружении» и самодурствующем императоре? Прежде чем ответить на этот вопрос, сначала приведу известную цитату:

«Крымская война показала гнилость и бессилие крепостной России»[81], — вот такие слова нашел для нашей страны друг русского народа Владимир Ульянов, более известный как Ленин. С этим пошлым клеймом война и вошла в советскую историографию. Давно уже нет ни Ленина, ни государства, созданного им, но в общественном сознании события 1853–1856 годов до сих пор оцениваются именно так, как сказал вождь мирового пролетариата.

В целом восприятие Крымской войны можно уподобить айсбергу. Все помнят со школьных времен «верхушку»: оборону Севастополя, гибель Нахимова, затопление русского флота. Как правило, о тех событиях судят на уровне штампов, заложенных в головы многолетней антироссийской пропагандой. Тут и «техническая отсталость» царской России, и «позорное поражение царизма», и «унизительный мирный договор». Но истинный масштаб и значение войны остаются малоизвестными. Многим кажется, что это было какое-то периферийное, чуть ли не колониальное противостояние, далекое от основных центров России.

Упрощенная схема выглядит незамысловато: противник высадил десант в Крыму, нанес там поражение русской армии и, добившись своих целей, торжественно эвакуировался. Так ли это? Давайте разберемся.

Во-первых, кто и как доказал, что поражение России было именно позорным? Сам факт проигрыша еще ничего не говорит о позоре. В конце концов, Германия во Второй мировой потеряла столицу, была полностью оккупирована и подписала безоговорочную капитуляцию. Но вы хоть раз слышали, чтобы кто-нибудь называл это позорным поражением?

Давайте с этой точки зрения посмотрим на события Крымской войны. Как уже говорилось, против России выступили три империи (Британская, Французская и Османская) и одно королевство (Сардиния-Пьемонт). Что такое Британия тех времен? Это гигантская страна, промышленный лидер, лучший в мире военный флот. Что такое Франция? Это третья экономика мира, второй флот, многочисленная и хорошо обученная сухопутная армия. Нетрудно заметить, что союз этих двух государств уже давал такой резонансный эффект, что объединенные силы коалиции располагали совершенно невероятной мощью. А ведь была еще и Османская империя.

Да, к середине XIX века ее золотой период остался в прошлом, и ее даже стали называть больным человеком Европы. Но не стоит забывать, что это говорилось в сравнении с самыми развитыми странами мира. Турецкий флот располагал пароходами, армия была многочисленна и частично вооружена нарезным оружием, офицеров направляли учиться в западные страны, а кроме того, иностранные инструкторы работали и на территории самой Османской империи.

Между прочим, во время Первой мировой войны, уже лишившейся почти всех своих европейских владений, «больной Европы» победил Британию и Францию в галлиполийской кампании. И если такой была Османская империя на излете своего существования, то надо полагать, что в Крымской войне она была еще более опасным противником.

Роль Сардинского королевства обычно вообще не учитывают, а ведь эта небольшая страна выставила против нас двадцатитысячную, хорошо вооруженную армию. Таким образом, России противостояла мощнейшая коалиция. Запомним этот момент.

Теперь вспомним, какие цели преследовал противник. Согласно его планам, от России должны были быть отторгнуты Аландские острова, Финляндия, Прибалтийский край, Крым и Кавказ. Был момент, когда шведам предложили даже Петербург. Кроме того, восстанавливалось Польское королевство, а на Кавказе создавалось независимое государство «Черкесия», вассальное по отношению к Турции. Это еще не все. Дунайские княжества (Молдавия и Валахия) находились под протекторатом России, но теперь предполагалось передать их Австрии. Иными словами, австрийские войска выходили бы на юго-западные границы нашей страны.

Трофеи хотели поделить так: Прибалтику— Пруссии, Аландские острова и Финляндия — Швеции, Крым и Кавказ — Турции[82]. Черкесию получает предводитель горцев Шамиль[83], и, кстати, во время Крымской войны его отряды тоже воевали против России.

Обычно считается, что этот план лоббировал влиятельный член британского кабинета Пальмерстон, а французский император придерживался другой точки зрения. Однако дадим слово самому Наполеону III. Вот что он сказал одному из русских дипломатов:

«Я намерен… приложить все усилия, чтобы воспрепятствовать распространению вашего влияния и заставить вас вернуться в Азию, откуда вы и пришли. Россия — не европейская страна, она не должна быть и не будет таковой, если Франция не забудет о той роли, которую ей надлежит играть в европейской истории… Стоит ослабить ваши связи с Европой, и вы сами по себе начнете движение на Восток, чтобы вновь превратиться в азиатскую страну. Лишить вас Финляндии, балтийских земель, Польши и Крыма не составит труда»[84].

Вот такую судьбу готовили России Англия и Франция. Знакомые мотивы, не правда ли? Нашему поколению «посчастливилось» дожить до реализации этого плана, а теперь представьте, что идеи Пальмерстона и Наполеона II воплотились бы в жизнь не в 1991 году, а в середине XIX века. Представьте себе, что Россия вступает в Первую мировую в ситуации, когда Прибалтика уже в руках Германии, когда Австро-Венгрия располагает плацдармом в Молдавии и Валахии, а турецкие гарнизоны стоят в Крыму. А уж Великая Отечественная война 1941–1945 годов при таком геополитическом раскладе и вовсе превращается в заведомую катастрофу.

Но «отсталая, бессильная и прогнившая» Россия не оставила от этих проектов камня на камне. Ничего из этого не было реализовано. Черту под Крымской войной подвел Парижский конгресс 1856 года, итоги которого мы обсудили в прошлой главе. Очевидно, что ни позора, ни унизительного поражения и близко не было.

Теперь перейдем ко второму важному вопросу— к «технической отсталости крепостной России». Когда речь заходит об этом, то всегда вспоминают нарезное оружие и паровой флот. Мол, у Британии и Франции армия была вооружена нарезными ружьями, а русские солдаты — устаревшими гладкоствольными. Мы уже неоднократно убеждались, что это не так. Русские использовали штуцеры и во время Крымской войны, и до нее — на Кавказе и во время похода в Венгрию. «Да, нельзя говорить, что нарезное оружие совершенно отсутствовало», — с зубовным скрежетом признает русофоб, но тут же добавит: «и всё же штуцеров в армии было очень мало».

Давайте разберемся. В 1858 году на страницах «Военного сборника» разгорелась дискуссия между военными экспертами, включая участников Крымской войны. И вот что там написано: «если мы возьмем в соображение общее число нарезного оружия, бывшего тогда во всей нашей армии, то увидим, что число его едва ли многим уступало тому количеству, которое имела армия французская. Разница была только в том, что французы, ведя войну наступательную, будучи у себя дома безопасными, могли и лучшие войска свои, и лучшее оружие собрать в том пункте, где происходили военные действия; тогда как мы и то, и другое вынуждены были раздробить».

Вот, собственно, и все. Миф о какой-то «отсталости» в этой сфере не выдерживает никакой критики. Где в это время находилась остальная армия? В предыдущих главах мы, по сути, уже ответили на последний вопрос, но для иллюстрации приведем еще ряд цифр:

«В конце 1854 г. вся пограничная полоса России была разделена на участки, подчиненные каждый особому начальнику на правах главнокомандующего армией либо отдельным корпусом:

а) Прибрежье Балтийского моря (Финляндия, С.-Петербургская и Остзейские губернии), военные силы в котором состояли из 179 батальонов, 144 эскадронов и сотен, при 384 орудиях;

б) царство Польское и западные губернии — 146 батальонов, 100 эскадронов и сотен, при 308 орудиях;

в) пространство по Дунаю и Черному морю до реки Буг — 182 батальона, 285 эскадронов и сотен, при 612 орудиях;

г) Крым и прибрежье Черного моря от Буга до Перекопа — 27 батальонов, 19 эскадронов и сотен, 48 орудий;

д) берега Азовского моря и Черноморье — 31 1/2 батальона, 140 сотен и эскадронов, 54 орудия;

е) Кавказский и Закавказский края — 152 батальона, 281 сотня и эскадрон, 289 орудий (этих войск находилась на турецкой границе, остальные— внутри края, против враждебных нам горцев)»[85].

Нетрудно заметить, что львиная доля армии находилась вовсе не в Крыму. Чем объясняется такое, на первый взгляд, странное расположение русских? На этот вопрос мы дали ответ выше, но почему бы и не повториться? Когда Пруссия, Австрия и Швеция начали склоняться к антироссийской позиции, нам пришлось держать главные силы далеко от Крыма вдоль пограничной «дуги»: север, запад, юго-запад.

Идем дальше по русофобским тезисам: «В то время как передовая Англия вместе с передовой Францией давно перешли на пароходы, русские корабли ходили под парусом».

Мы видели, что это далеко не так, и уже в Синопском сражении участвовали пароходы русского флота. Да, их было мало, да, флоты Британии и Франции значительно опережали российский по числу пароходов. Но позвольте, это же две ведущие морские державы. Это страны, которые на море превосходили весь мир сотнями лет, но почему-то никто на этом основании не называет весь остальной мир «прогнившим».

Впрочем, давайте проанализируем степень военной «отсталости» России в целом. Для этого нет смысла перебирать все виды вооружений, сравнивая каждую техническую характеристику тех или иных образцов. Достаточно просто посмотреть соотношение потерь в живой силе. Если по вооружениям Россия действительно серьезно отставала от противника, то очевидно, что и потери на войне у нас должны были быть принципиально выше.

Цифры общих потерь сильно различаются в разных источниках, а вот число убитых примерно одинаково, поэтому обратимся к этому параметру. Итак, за всю войну в армии Франции убито 10 240 человек, Англии — 2755, Турции— 10 000, России— 24 577. К потерям России еще добавляют около 5 тысяч человек. Эта цифра показывает число погибших среди пропавших без вести. Таким образом, общее число убитых считают равным 30 000[86]. Как видите, никакого катастрофического соотношения потерь нет, особенно если учесть, что Россия воевала на пол года дольше Англии и Франции.

Разумеется, в ответ скажут, что основные потери в войне пришлись на оборону Севастополя, здесь противник штурмовал укрепления и это приводило к сравнительно повышенным потерям. То есть «техническую отсталость» России частично удалось компенсировать выгодной позицией обороны.

Хорошо, давайте тогда вспомним первое же сражение вне Севастополя — битву при Альме. И людей, и пушек у Меншикова было меньше, чем у коалиции, что и неудивительно, ведь против России выступили сразу три страны. Кроме того, противника поддерживал с моря еще и корабельный огонь. А потери оказались примерно равными. При технической отсталости это невозможно.

Что касается вооружений, то отметим, что в русской армии были ракеты. Причем боевые ракеты системы Константинова значительно превосходили западные аналоги. Кроме того, Балтийское море надежно прикрывали отечественные мины Бориса Якоби. Это оружие также относилось к числу лучших в мире образцов. Значит, «отсталая Россия» кое в чем обгоняла самые развитые страны мира.

То есть мы видим, что все основные тезисы антирусской пропаганды не стоят и ломаного гроша. Государственная система доказала свою эффективность, благодаря ей наша страна набрала такую силу, что выстояла в борьбе с коалицией сверхдержав феноменальной мощи.

Армия продемонстрировала высокую боеспособность. В войсках царила железная дисциплина, а Россия поднималась на Вторую Отечественную войну со всеми вытекающими для противника последствиями.

Но почему же столь живучей оказалась клевета на николаевскую Россию?

Начнем с того, что уже во время войны представители так называемой прогрессивной общественности развернули антироссийскую пропаганду и распространяли листовки — прокламации.

«Написанные бойким языком, с полным старанием сделать их доступными пониманию простого народа и преимущественно солдата, прокламации эти делились на две части: одни были подписаны Герценом, Головиным, Сазоновым и прочими лицами, покинувшими свое отечество; другие — поляками Зенковичем, Забицким и Ворцелем»[87].

Когда умер Николай I, ему на смену пришел царь-либерал Александр II. Либералам вообще свойственно критиковать консервативные порядки, да к тому же после долгого правления жесткого императора его сын решил, что пора смягчить контроль над прессой. Как водится, пресса тут же расплясалась, перемежая справедливые аргументы с откровенной русофобией и чернухой.

На ниве критиканства, к сожалению, подвизались и многие офицеры. Дело в том, что Николай I, собрав команду единомышленников, потом крайне неохотно шел на то, чтобы привлекать к государственному управлению следующее поколение. Амбициозная молодежь, успевшая к середине XIX века превратиться в зрелых людей, жаждала крупных постов и славы. У них был серьезный мотив ругать стариков на чем свет стоит, пытаясь доказать, что новые кадры справились бы куда лучше поколения николаевцев.

В свою очередь, участники Крымской войны стремились оправдаться за собственные ошибки. Промахов и недочетов не способен избежать никто, даже самый великий полководец. Когда война оканчивается победой, об этом все забывают, и генералы получают награды и всеобщее уважение. А вот Крымская война завершилась все-таки не совсем равным мирным договором. Привыкшая к постоянным победам общественность пришла в ярость, и полководцы-старики начали оправдываться, нередко сваливая вину друг на друга, интендантов и, разумеется, на «плохое оружие».

И наконец, когда советские историки взялись описывать события Крымской войны, то они находились под строгим идеологическим контролем и давлением. Ничего иного они и не могли сказать, кроме глупостей о «бездарных генералах», «самодурствующем царе» и вселенской отсталости «крепостной России». Для большевистской власти Николай I — это «душитель свободы» и «убийца лучших людей России — декабристов», все, кто с этим не согласен, — пожалуйте в тюрьму. Сидеть не хочет никто, в том числе и советские историки.

Инерция старых догматических установок не изжита и по сию пору. Молодые историки 70-х сейчас стали мэтрами. Отказаться от своих же работ, написанных в СССР, означает признаться, что их диссертации были пропагандистскими. У седовласых профессоров советского призыва сейчас немало учеников, так что подрастает новая поросль тех, кто продолжает повторять байки антирусской пропаганды.

И все же ситуация потихоньку меняется. Я надеюсь, эта книга приблизит тот момент, когда и в школьных учебниках о Крымской войне напишут правду.

Крымская война осталась позади, но ни Шамиль, ни лидеры черкесов оружия не сложили. Не угомонилась и Британия, которая пошла на хитрость. Лондон посоветовал мюридам объявить кавказским народам, что по условиям Парижского трактата Черкесия якобы признана независимой. Параллельно Англия и Турция резко увеличили поставки оружия мюридам. Министр иностранных дел Александр Горчаков заявил Лондону, что английские суда с боеприпасами для кавказцев будут обстреляны с наших берегов. Британии пришлось официально отмежеваться от антироссийских акций, но это были только слова. На деле Лондон продолжил тайно поддерживать мятеж Шамиля.

Александр II унаследовал проблему, решение которой затянулось на десятки лет. В 1856 году царь отправил своего товарища Александра Ивановича Барятинского раз и навсегда покончить с мюридизмом. Генерал Барятинский прошел долгий путь военного служения России. Он участвовал в Кавказской войне много лет, хорошо знал обычаи местных народов, отличался храбростью, стратегическим талантом и решительным характером. В жесткости он не уступал Ермолову, а в сфере дипломатического искусства, пожалуй, превосходил. Метод кнута и пряника — вот что Барятинский и его начальник штаба Дмитрий Алексеевич Милютин положили в основу плана покорения Кавказа.

Новый наместник собрал целый ряд выдающихся офицеров, но одним из ближайших соратников Барятинского стал крестьянский сын Николай Иванович Евдокимов. Характерно, что князь Барятинский не держал себя высокомерно с человеком столь простого происхождения и относился к нему так же, как и к потомственному аристократу Милютину. За верную службу России Евдокимов получил генеральские погоны и титул графа.

Барятинский многое перенял из тактики Ермолова. Так, например, по приказу наместника проводилась вырубка просек к аулам горцев. Использовал он и типично ермоловские репрессивные меры по отношению к кавказским обществам (общинам). Не чурался и подкупа. Кроме того, русские строили укрепленные пункты, своего рода узловые точки натиска на войска Шамиля. Барятинский вел войну методично и неуклонно сжимал кольцо вокруг имама. Шамиль пытался контратаковать, однако его удары были отбиты. В 1857 году он полностью оставил Салатавию[88] — ныне Казбековский район, северная часть Гумбетовского и западная часть Буйнакского района Дагестана.

В январе 1858 года Евдокимов пустил слух, будто бы он намерен взять аул Автуры. Шамиль поверил дезинформации и поспешил туда, однако отрядов Евдокимова не обнаружил. Настоящей целью русского командира было Аргунское ущелье, которое он и занял с минимальными потерями. Затем Евдокимов полностью перекрыл Шамилю доступ в Малую Чечню и Северо-Западный Кавказ. Имам предпринял наступление на Владикавказ, однако там потерпел тяжелое поражение от генерала Мищенко[89].

В начале 1859 года Евдокимов взял аул Таузен, находившийся совсем недалеко от Ведено— резиденции Шамиля. Имам успел хорошо подготовиться к обороне, построил брустверы и редуты, а всего под его началом состояло свыше 7 тысяч горцев[90]. В свою очередь, Евдокимов перед штурмом предпринял многочасовую артиллерийскую подготовку. Затем 1 апреля 1859 года русские пошли в атаку, и после жаркого боя кавказцы покинули свои позиции. Контроль над Чечней перешел к Барятинскому, однако взять в плен Шамиля не удалось. Он снова ускользнул, и на этот раз его пристанищем стал нагорный Дагестан.

Следующую операцию Барятинский запланировал на лето 1859 года. К этому времени авторитет имама заметно пошатнулся. Одна за другой в русское подданство переходили горские общины. От Шамиля отвернулись даже некоторые известные наибы: Даниель-султан, Нур-Магома и Кибит-Магома. И вот настал момент, когда в руках имама оставался лишь аул Гуниб и самые верные соратники. В августе 1859 года Гуниб был полностью блокирован нашей армией. Барятинский потребовал от имама сдаться, обещая сохранить жизнь всем пленным. Более того, Шамилю предложили уехать в Мекку и даже обеспечить его деньгами. Он отказался, видимо, считая горный Гуниб неприступным. Однако русские солдаты поднялись на гору, выбили мюридов из их позиций и окружили аул плотным кольцом. Здесь Барятинский вновь предложил имаму капитулировать. 26 августа 1859 года Шамиль сдался. Теперь ему предстоял долгий путь в Петербург.

Имам долгое время предполагал, что его повезут в Сибирь. Был момент, когда бывший лидер горцев заболел, и мюриды посчитали, что русские отравили Шамиля. Конечно, никто не покушался на жизнь имама, и даже наоборот— ему оказали медицинскую помощь. В сентябре пленника доставили в Чугуев, неподалеку от Харькова. Там состоялась встреча Шамиля и Александра II.

«Я очень рад, — сказал император, — что ты наконец в России; жалею, что это случилось не ранее! Ты раскаиваться не будешь. Я тебя устрою, и мы будем жить друзьями!»[91]

Эти слова русского царя окончательно развеяли все беспокойства Шамиля. Он понял, что в России никто не собирается ему мстить.

«Да, я жалею, что не знал России и что ранее не искал ее дружбы!»[92] — впоследствии признался Шамиль. И вот еще один интересный штрих. В исламе существует традиция почитания Иисуса. Когда в России Шамиль увидел иконописное изображение Христа, он отнесся к иконе с благоговением[93], хотя мусульманство и запрещает изображать людей на картинах.

И все же Кавказская война продолжалась. В Черкесии сохранялись очаги сопротивления, хотя местные лидеры — Мухаммед-Амин и Сефер-бей — недолго продержались после пленения Шамиля. Мухаммед-Амин присягнул на верность России в ноябре, а Сефер-бей умер в декабре 1859-го. Весной 1861 года к черкесам из Стамбула прибыла делегация: англичанин и два турка. Они назвались представителями Англии, Франции и Турции, после чего заявили, что великие державы возьмут под свое покровительство горцев, если те выступят против России[94]. В 1862 году делегация с Кавказа посетила Лондон и передала петицию королеве Виктории. В документе говорилось о желании «вступить в семью конституционных наций». За этим действием стоял не кто иной, как наш старый знакомый, — спецагент Уркварт[95].

В 1863 году восстали поляки. Лондон тут же демонстративно выразил свою поддержку польскому народу. Как ни странно, но и Вена тоже практически открыто симпатизировала мятежу. Франция на словах осуждала поляков, однако объективно была заинтересована в появлении независимой Польши. Перед Россией замаячил призрак «второй Крымской войны».

Англичане и французы сделали все, чтобы России пришлось бороться на двух фронтах. С их помощью польские эмигранты в Стамбуле перебросили на Кавказ военную миссию полковника Пшеволоцкого. Его появление должно было убедить горцев, что к ним прибудет огромная армия западных держав.

Пшеволоцкий носился по Черкесии, поднимая людей против русских, и поначалу добился определенных успехов. К счастью, наша армия разбила мятежников в Польше. Пруссия, фактически руководимая Бисмарком, заняла про-российскую позицию, и второй Крымской войны не случилось. Во время кризиса многое зависело от мастерства дипломатов. И вот здесь высокий класс продемонстрировал Горчаков. Описывать хитросплетения сложных переговоров здесь ни к чему, главное, очередная антироссийская коалиция так и не состоялась. Что касается Пшеволоцкого, то он покинул Кавказ, а уставшие от бесперспективной войны адыги сложили оружие в 1864 году.

Кавказская война, наконец, завершилась, однако противостояние с Англией на Востоке никуда не делось. Напротив, борьба Петербурга и Лондона приняла колоссальный масштаб и охватила гигантские территории.

В годы Крымской войны ряд крупных государственных чиновников предложил асимметричный ответ на агрессию англичан в Крыму: отправить крупную группировку русской армии в Индию через Иран и Афганистан. Эти проекты основывались на предположении, что индийцы тяготятся владычеством Британии и, получив поддержку нашей армии, поднимут восстание. Реализация идеи натолкнулась на то, что в те годы география Центральной Азии была известна лишь в общих чертах. Местоположение оазисов, глубина рек, состояние дорог, ведущих в Индию, — все это еще предстояло узнать.

Разумеется, посылать армию без точных карт равносильно самоубийству, поэтому индийские походы не осуществились. Однако сама идея вырвать из рук англичан «жемчужину Британской короны» отнюдь не была забыта.

В 1857 году наш военный агент в Англии— Игнатьев разработал еще один план удара по английской колонии[96]. Его проект также не был лишен крупных изъянов географического характера, но важно другое. В военно-политических кругах постепенно созревало намерение утвердить русскую власть в Средней Азии. Напомню, что в те годы львиная доля земель нынешнего Казахстана контролировалась Россией скорее номинально, чем реально. Еще в 40-х годах XIX века Россия начала строить укрепленные пункты к югу от Оренбурга. В 1847 году появился форт Раим близ устья Сырдарьи. Затем русские возвели небольшую крепость Карабутак и Кос-Арал на Аральском море.

В 1853 году наши взяли Ак-Мечеть (ныне Кызылорда), а в 1854 году основали укрепление Верный (Алма-Ата). И все-таки казахские ханы, не говоря уже о правителях Хивинского и Кокандского государств, лишь формально признавали протекторат Петербурга.

Благодаря победам в ходе Кавказской войны русская армия прочно укрепилась на западном побережье Каспийского моря, но уже юго-восток Каспия входил в Хивинское ханство. Дальше на Востоке находились земли, подчиненные Бухаре и Коканду. Чтобы оценить размер этих государств, достаточно сказать, что сейчас эти территории распределены между Туркменией, Узбекистаном, Таджикистаном, Киргизией и Казахстаном.

Тем временем в Лондоне готовили свои планы привлечь азиатские народы на свою сторону и, более того, включить их в состав своей империи. Англичане направляли туда своих агентов, вели дипломатические сношения с местными правителями и даже обещали им военную помощь на случай войны с Россией. К тому же в 1857 году англичане покончили с независимостью Кашмира, а Пенджаб стал британским еще раньше.

Таким образом, в подбрюшье России завязывался новый узел противостояния Лондона и Петербурга. Не стоит сбрасывать со счетов и происки Стамбула, который также стремился использовать Коканд против России. В Петербурге не забыли, как вели себя Кокандские ханы во время Крымской войны. В декабре 1853 года тринадцатитысячная армия Суфи-бека[97] атаковала русский отряд капитана Шкупя (550 человек), защищавшего подходы к Ак-Мечети. Суфи-бек потерпел разгромное поражение. В 1860 году кокандцы напали на русское укрепление Костек, неподалеку от Иссык-Куля, и вновь бежали с поля боя. Но все же с вооруженными силами Коканда приходилось считаться, особенно учитывая малочисленность наших частей в этом регионе.

Пока наша армия занимала незначительные поселения и строила крошечные «крепости», другие государства-соперники вели себя тихо. Ситуация изменилась после того, как русские в 1864 году взяли Чимкент, а спустя год — известный по всей Средней Азии огромный Ташкент.

Небольшой отряд Михаила Григорьевича Черняева насчитывал 2 тысячи человек и 12 орудий. Ташкент защищали крепостная стена длиной 24 км, 63 орудия и тридцатитысячный гарнизон[98]. Казалось, что взять такие укрепления небольшими силами совершенно невозможно. Однако Черняеву понадобилось только два дня, чтобы сломить сопротивление кокандцев. Интересно, что в числе первых русских, бросившихся на штурм, был православный батюшка Андрей Евграфович Малов, ставший впоследствии настоятелем Спасо-Преображенского собора в Ташкенте.

Взяв крепость, Черняев сразу же освободил население от налогов на целый год, нашел общий язык с исламским духовенством, гарантировал неприкосновенность местной власти и уважение к религиозным традициям.

Русские явно не собирались покидать город, хотя это и противоречило международным обязательствам Петербурга. Бухара возмутилась и потребовала оставить оба города. Бухарцы заявили, что готовы вести переговоры относительно Чимкента и Ташкента только с Александром II, да еще и пригрозили священной войной. В ответ Черняев арестовал всех бухарских купцов. И вот тут произошел случай, заставляющий вспомнить средневековых мастеров интриги. Бухарцы попросили Черняева прислать к ним на переговоры своих представителей и как бы между прочим добавили, что к ним прибыли некие иностранцы из Афганистана.

Нет сомнений, что это были агенты Британии, в любом другом случае не было ни малейшего смысла сообщать о них русским. В Бухаре знали, что присутствие англичан привлечет внимание Черняева, и не ошиблись. Он направил своих представителей в Бухару, но никаких переговоров хан вести не планировал. Он захватил наших офицеров в заложники. После чего обнаглел и направил своего посла в Петербург.

Бесновался и Лондон. Он указывал на то, что Россия преступила линию южной границы, относительно которой действительно существовала договоренность с Горчаковым. На Александра II вся эта английская шумиха не произвела никакого впечатления, и он учредил Туркестанское генерал-губернаторство со штабом в Ташкенте. Новый край Российской империи возглавил Константин Петрович Кауфман, бывший соратник Муравьева. Во время Крымской войны именно Кауфман принял капитуляцию Карса от английского генерала Вильямса.

Вот так на первый взгляд совершенно разрозненные исторические события, происходившие в разное время и за тысячи километров друг от друга, складывались в единую картину непримиримой борьбы двух империй.

Как отмечают многие исследователи, скорость завоевания Средней Азии опережала самые смелые надежды. Русские военачальники пользовались едва ли не абсолютной полнотой власти на местах и нередко проводили различные походы по собственной инициативе. Присоединив ту или иную территорию, они просто ставили чиновников в Петербурге перед свершившимся фактом. Правда, не исключено, что такая тактика была санкционирована или, по меньшей мере, с одобрением воспринималась царем. В случае крупных внешнеполитических осложнений всегда можно было заявить, что генералы просто превысили полномочия, а Петербург и не думал нарушать международных соглашений. Наша дипломатия указывала на то, что кочевники грабят караваны, устраивают набеги по русским землям и уводят в рабство пленных. Необходимость водворения порядка в неспокойных регионах просто не оставляет нам выбора, и приходится отправлять войска в Азию.

Все эти аргументы не слишком убеждали Лондон. Страх потерять Индию затмевал любые доводы. Конечно, в английской элите были и те, кто признавал обоснованность российской позиции, но их голос тонул в криках «ястребов».

Антирусская партия в руководстве Британией восприняла как вызов договор Петербурга с Бухарой, заключенный в 1868 году. В тексте говорилось о равноправии сторон, однако ханство явно становилось вассалом. Англичане бросились подстрекать народы Средней Азии к созданию антироссийской коалиции. В этом они не преуспели, и в конце концов обе великие державы сели за стол переговоров. Две империи расширялись, причем их армии шли навстречу друг другу. Еще немного, и у нас с британцами должна была появиться общая граница. Новой войны не хотели ни в Лондоне, ни в Петербурге, и у Горчакова возникла идея сделать Афганистан буферной зоной. Английские дипломаты с этим соглашались, однако понятие «Афганистан» трактовали весьма своеобразно. Они предложили включить в буферную зону еще Хивинское, Кокандское и Бухарское ханства[99].

Россию такой оборот совершенно не устраивал, переговоры забуксовали, а в 1869 году и вовсе прекратились. Единственным результатом дипломатических дискуссий стало обоюдное согласие все же зафиксировать точные границы, но когда это будет сделано, не конкретизировалось.

Снять напряженность в отношениях с Британией не удалось. Новая война с Англией могла стать реальностью, а как мы помним, по итогам Крымской войны Россия обязалась не держать полноценного черноморского флота. И вот в 1870 году Александр II решил, что пришло время аннулировать Парижский трактат. Горчаков открыто провозгласил, что Россия более не собирается ограничивать численность военных кораблей на Черном море.

Примерно в это же время царь задумал ударить по Хивинскому ханству. Поскольку предстояли полномасштабные боевые действия, военные приготовления не ускользнули от зорких глаз английской агентуры. Из Лондона в Петербург полетели запросы относительно намерений России. В свою очередь, наши дипломаты стремились усыпить бдительность британских коллег, всячески отнекивались и отделывались расплывчатыми ответами. Вопрос с уточнением афганской границы также оставался на повестке дня. Обе стороны отчаянно торговались и только в 1873 году смогли достичь компромисса. Англичане дали понять, что не окажут военной помощи Хивинскому ханству, а русские согласились признать суверенитет Афганистана над спорной территорией Бадахшана и Вахана.

История независимости Хивы подходила к концу, а ее правитель, хан Мухамед-Рахим, и в ус не дул. Россию он не боялся, поскольку считал пустыню непроходимой для русской армии. Генерал-губернатор Туркестана Кауфман направил Мухамед-Рахиму письмо, в котором сообщал, что намерен покончить с разбойными нападениями на русские караваны. Для этого наши готовили поход за реку Сырдарья, где и гнездились ухари.

Хан высокомерно отказался вступать в переписку с генерал-губернатором и поручил подготовить ответ своим подчиненным. В своем письме хивинцы заявили, что Россия нарушает договор о границах. Мол, территории, где укрываются разбойники, подвластны хану. Кауфман навел справки и выяснил, что никаких соглашений на этот счет не существовало.

Казалось бы, успехи русских против Бухары и Коканда должны были отрезвить Мухамед-Рахима, однако он исходил из собственного оригинального взгляда на геополитику: извечные противники Хивы — Бухара и Коканд ослабли, а Россия — далеко.

Хивинская элита считала, что русская армия пойдет на них с востока, через непроходимые пески и, не солоно хлебавши, отступит. В 1839 году именно так и произошло: русский отряд, вышедший из Оренбурга, не достиг своей цели и после тяжелого похода возвратился. Однако в Петербурге учли печальный опыт и уже знали, сколь опасен такой маршрут. Поэтому в 1869 году русские высадили десант на восточном побережье Каспия и построили там укрепление Красноводск (ныне — Туркменбаши). Благодаря этому порту Россия получила возможность быстро перебрасывать войска с Кавказа на противоположный берег Каспийского моря.

Когда сведения о русском десанте на Каспии достигли Хивы, хан начал действовать. Хивинцы заваливали и отравляли колодцы на пути возможного движения нашего отряда. Возводились укрепления, местному населению предоставляли налоговые льготы, чтобы перетянуть их на свою сторону, и сверх того — обмелили проток Аму-Дарьи Талдык[100], чтобы осложнить судоходство.

Переполошилась не только Хива, но и Лондон, и даже Калькутта — столица британской Индии. Англичане, как опытные шахматисты, тут же представили себе многоходовую комбинацию: русские построили Красноводск, значит, возьмут Хиву, а там рукой подать и до афганского Герата, то есть ключа к Индии.

Обязательство России уважать суверенитет Афганистана на время успокоило Лондон, и британские стратеги Хивой пожертвовали, как пешкой. А вот хан, перепугавшийся было в 1869 году, вновь ободрился: русские, оказывается, высадили небольшой отряд в Красноводске, а вовсе не огромную армию; время идет, Россия на Хиву не нападает; значит, ханство неуязвимо. Так думали в Хиве и сильно ошибались.

Кауфман написал хану очередное письмо, где предлагал мир на следующих условиях: Хива освобождает захваченных русских подданных, предоставляет нашим купцам те же права, какими пользуют хивинцы в России, и прекращает покровительствовать антироссийским мятежникам. Через некоторое время пришел высокомерный ответ: «Наш государь желает, чтобы Белый Царь, по примеру предков, не увлекался обширностью своей империи».[101]

Вот так хан упустил последний шанс избежать войны с Российской империей. Петербургу надоели бесконечные препирательства, и Кауфман получил приказ взяться за оружие. Генерал-губернатор основательно подошел к походу. Проводили рекогносцировку местности, составлялись четкие инструкции для командиров отрядов, закупались верблюды и все необходимое для снабжения. Интересно, что наступление на Хивинское ханство производилось сразу с нескольких сторон, и колонна Николая Александровича Веревкина опередила остальных. Кстати, Веревкин был одним из тех, кто в сражении при Черной речке времен Крымской войны вел себя столь храбро, что получил тогда в награду Золотую саблю.

28 мая 1873 года части Веревкина вышли к Хиве. Гарнизон встретил русских канонадой из орудий. Наш командир получил тяжелое ранение в лицо, и руководство атакой перешло к начальнику штаба полковнику Саранчеву. Первый натиск русских хивинцы отбили, но затем согласились на переговоры. Впоследствии историки гадали, что это было: штурм или рекогносцировка боем?

Тем временем к месту сбора всех русских колонн подходил отряд самого Кауфмана. Когда он стоял в 20 км от Хивы, туда прибыл двоюродный брат хана Инак-Иртазали, который привез сообщение о капитуляции Хивы. Оказывается, хана уже свергли, в городе новая власть, а у стен стоит Михаил Дмитриевич Скобелев, который явно готовится взять Хиву. Кауфман срочно отправил ему записку: «Стоять на месте и не лезть вперед»[102]. В свою очередь, Скобелев запросил у командования ракеты, так сказать, на всякий случай. Когда взвод ракетных станков прибыл, Скобелев вошел в город, игнорируя приказ. А тут еще и сам Веревкин открыл боевые действия, что совсем уж поразило Кауфмана! Разыгрывалась настоящая комедия: штурм Хивы, которую никто не защищает. В дореволюционной историографии случившееся назвали «опереткой».

29 мая 1873 года все было кончено, Хива официально сдалась, а Кауфман провел расследование странного поведения своих подчиненных. Кто был инициатором «оперетки», выяснить не удалось, но подозревали Скобелева, известного своей жаждой наград и славных побед.

Итогом хивинского похода 1873 года стал договор, по которому ханство превращалось в русский протекторат. В администрацию города вошли представители России. Рабство, царившее в Хиве, отменялось, свергнутого хана восстановили на престоле, но ограничили его власть.

В 1875 году в Коканде случился заговор против хана Худояра. Наследник престола Сеид-Наср-Эддин (Нассыр-Эдин) свергал своего отца. Его поддерживали антироссийски настроенные представители мусульманского духовенства и ряд крупных чиновников. В подчинении Сеида находился гарнизон Андижана (5 тысяч человек), и, кроме того, к нему примкнули подразделения высокопоставленного сановника Абдурахмана, то есть еще 4 тысячи человек. Города Ош, Наманган и Асаке тоже присоединились к мятежу[103]. Вскоре хана предал его родной брат (правитель Маргелана) и еще один ханский сын: Мухамед-Алим-Бек — командир отряда пехоты. Худояр попытался дать бой, но армия окончательно его покинула, и с ним осталась лишь несколько сот приближенных.

Худояр бежал и спасся чудом: по пути он встретил группу казаков Скобелева и Вейнера, занимавшихся рекогносцировкой. Ханский конвой и русские пошли вместе, а Вейнер отправил гонца к подполковнику Нольде, уездному начальнику в Ходженте (Российская империя, ныне Таджикистан). Каким-то образом мятежники узнали, что русским на помощь спешит подкрепление, и тут же прекратили преследование.

Итак, Худояра изгнали, но кокандцы на этом не успокоились и повадились нападать на русские форты. К сожалению, сейчас плохо знают о героях той эпохи, и я считаю долгом рассказать об одном бое местного значения. Он не сыграл исторической роли, но дал пример такого мужества, который нельзя предавать забвению.

На станции Мурза-Рабат старостой служил Степан Яковлев, стрелок запаса. Станция представляла собой крошечный форт, «гарнизон» которого состоял из единственного человека. Яковлев знал о приближении кокандцев, и у него было достаточно времени, чтобы покинуть свой пост. Но Степан решил дать отпор врагу. Он завалил вход в «крепость» повозками и дровами, сам поднялся на башню, взяв с собой все оружие — два ружья и одну винтовку. Когда ватага кокандцев приблизилась к воротам, Яковлев сделал три выстрела.

Противник ретировался, но, немного подождав, бросился на форт с разных сторон. Пока Яковлев перезаряжал ружья, кокандцы проломили ворота. Степан быстро спустился с башни, пошел в штыковую атаку и вновь отбросил врага. Ночь прошла в постоянных обстрелах входа, чтобы Яковлев не смог завалить пролом. Утром нападавшие сменили тактику: они сделали из сухого клевера снопы, подожгли и стали перекидывать их через стены. Степан укрылся в станционном доме, и тогда враги, разломав крышу, бросили в комнаты горящий клевер. Тогда староста ринулся на прорыв окружения, в надежде добраться до соседней постройки. Степан уложил несколько человек и лишь немного не дотянул до цели[104].

Степан Яковлев, великий солдат великой империи, погиб, его голову кокандцы увезли с собой, но в царской России память о нем сохранилась. На месте гибели героя появилась плита со словами:

«Безсрочно отпускной 3-го Туркестанского стрелкового батальона стрелок Степан Яковлев Яковлев. Убит шайкою кокандцев, защищая Мурза-Рабатскую почтовую станцию 6 августа 1875 года. Доблестному туркестанскому воину на память пожертвованиями проезжающих. 1877».

Недолго продержалась плита, ее разрушили неизвестные враги России. И все же в двадцатую годовщину подвига Яковлеву поставили гранитный памятник от офицеров и стрелков 3-го Туркестанского стрелкового батальона.

В день гибели Степана кокандцы совершили набег на Ходжент, захватили 18 пленных (большинство штатские), убили несколько ямщиков и старост. Кауфман отреагировал в свойственной ему бескомпромиссной манере: приказал войскам готовиться к выступлению. Михаила Дмитриевича Скобелева назначили командовать кавалерией. Скобелев, явно поклонник ракетного оружия, взял с собой ракетные станки, и они пригодились в первом же столкновении с конницей неприятеля. Под Махрамом кокандцы пытались охватить наш правый фланг, однако ракетный огонь обратил их в беспорядочное бегство. После этого Скобелев повел кавалерию вперед с целью зайти в тыл неприятеля и отсечь ему пути к отходу. Из этого ничего не вышло, потому что кокандцы отступали так быстро, что обогнать их не удалось.

Видя, что первоначальный план не удался, Михаил Дмитриевич лично бросился на врага и рубился в гуще боя наравне с простыми казаками. Несмотря на свой подавляющий численный перевес, враги растерялись, потеряли две пушки и побежали, не думая уже об организованном отступлении. Каждый спасался кто, как мог и во что горазд. Правда, к беглецам пришло подкрепление, а у Скобелева было только три сотни, включая ракетчиков. Кокандцы пришли в себя и сообразили, что со страху преувеличили опасность. Перед ними стоял небольшой русский отряд, и они решились на контрудар. Этот бой мог оказаться последним для Скобелева, но вновь положение спасли ракетчики. Командир ракетной батареи сблизился с противником на расстояние выстрела и выпустил 15 ракет. Этого оказалось достаточно, чтобы сорвать контратаку.

Победа русских была полной, Махрам пал, шестидесятитысячная армия Коканда развалилась, а ее предводитель Абдурахман бежал в числе первых. Теперь путь Кауфмана лежал прямо на Коканд. Хан всячески старался загладить свою вину, отправил генерал-губернатору подарки и послов с извинениями. Русский генерал подношений не принял и сказал, что будет говорить не с послами, а лично с ханом. Местные жители встречали нашу армию фруктами, из Коканда пришли и купцы с угощением для солдат, а хан спешно освободил ранее захваченных русских подданных.

В плену солдаты Кауфмана нашли малолетнюю дочь доктора Петрова. Ребенок видел, как отцу отрубили голову, и она сама все время боялась расправы. Узнав об этом, царь Александр II приказал всех детей Петрова (их было трое) взять на содержание из бюджета. Справедливости ради надо отдать должное хану. Освобожденные пленные показали, что в неволе к ним относились хорошо. Женщин и детей содержали в ханском дворце на женской половине, а мужчин — в отдельном помещении.

Наша армия без особых помех продвигалась к Коканду, и в начале сентября 1875 года Скобелев с казаками, артиллерией и ракетчиками вошел в город. Чуть позже столицу занял Кауфман, однако война продолжалась: предстояло еще взять Маргелан, где с остатками войск скрывался Абдурахман. Когда наши вышли к Маргелану, Абдурахман вновь сбежал, на этот раз в сторону гор, к урочищу Мин-тюбе. Ловить неуловимого противника пришлось Скобелеву.

Русский командир вихрем прошелся по территориям, все еще остававшимся в руках мятежников. Войска, верные Абурахману, оказались деморализованы и массами покидали своего предводителя. В конце концов, у него осталась лишь горстка приспешников. Абдурахмана поймать не удалось, но его армия прекратила существование. Казалось, что враг больше не поднимется, и Скобелев прекратил преследование.

Итогом похода Кауфмана стал мирный договор с Кокандом, по которому к России отходило Наманганское бекство, но тут Абдурахман объявился в Андижане и собрал 70 тысяч сторонников[105]. Война вспыхнула с новой силой. Как не вспомнить поговорку про недорубленный лес, который всегда вырастает вновь?

На этот раз Кауфман поручил Скобелеву заняться рекогносцировкой укреплений Андижана, а командование штурмом возложил на генерала Троцкого. Троцкий прекрасно знал о невероятном мужестве Михаила Дмитриевича, поэтому после рекогносцировки приказал ему возглавить русскую колонну. По всему городу мятежники устроили завалы и баррикады, наш отряд обстреливали из-за каждого камня и угла, и все же Скобелев пробился к центру Андижана.

Тем не менее противник не собирался сдаваться, и после небольшой передышки наши вернулись назад. Стало ясно, что Абдурахман вовсе и не думал давать генеральное сражение, а уповал на изматывающие уличные бои. Тогда Троцкий приказал поджечь город и подвергнуть его артиллерийскому обстрелу. После этого он посчитал свою задачу выполненной, а мятежников — сполна наказанными.

Андижанский поход завершился, а в Коканде опять начались волнения. Теперь уже свергали хана Нассыр-Эдина. И опять мятеж грозил распространиться на территорию Российской империи. Кауфману все это до смерти надоело. Он отправился в Петербург, чтобы разъяснить руководству страны положение дел и разобраться с Кокандом раз и навсегда.

В декабре 1875 года Скобелев пошел вновь на Андижан, в январе русские стояли у города, и Михаил Дмитриевич предложил мятежникам сдаться. Те отказались, и тогда Андижан подвергся столь опустошающему обстрелу, что, по донесению самого Скобелева, там погибло 20 тысяч жителей[106]. 9 января 1876 года Андижан пал, Абдурахман отступил к Ассаке и надеялся дать отпор русским на новой позиции. Из этого ничего не вышло, кокандцы проиграли вновь, и 24 января 1876 года Абдурахман сдался. В первых числах февраля Скобелев вошел в Коканд, и ханство присоединили к России. Теперь предстояло навести порядок в приобретенном регионе.

По территории бывшего ханства бродили всевозможные шайки, время от времени вспыхивали восстания, иногда принимавшие значительный размах. Довольно долго сопротивлялось местное население Алайской долины (Киргизия), где правила Курманжан Датка, но летом 1876 года ее захватили в плен. В обмен на сотрудничество с русскими властями Курманжан произвели в полковники, и в сентябре 1876 года Алай стал российским.

А в это время в Лондоне вышла книга капитана королевской гвардии Фредерика Барнаби «Поездка в Хиву». Пропитанная русофобией, она произвела эффект разорвавшейся бомбы, дав богатую «аргументацию» английским ястребам. Характерно, что британец знал русский язык, что нетипично для простого искателя приключений. В 1875 году он приехал в Россию и получил от военного министра Милютина разрешение проследовать в Хиву. Русская агентура также посещала Британскую империю, и, чтобы нашим разведчикам не перекрыли туда доступ, Милютин дал добро на путешествие Барнаби.

Наняв лошадей и слугу, англичанин отправился в далекую Хиву. По пути он заснул в ледяной холод, и от обморожения его спасли казаки. Если бы не их экстренные меры (керосин и массаж рук), то Барнаби остался бы навечно калекой[107]. Иностранный агент встречал радушный прием и в дальнейшем. По его собственному признанию, русские офицеры относились к нему по-товарищески и без враждебности рассказывали, что ожидают сражения с Англией за контроль над Индией. Барнаби даже предложили охрану на случай нападения туркменов. Понятно, что это был хитрый ход, так наши власти хотели обеспечить присмотр за вражеским агентом.

Барнаби отказался, но все же к нему приставили проводника, как выяснилось впоследствии, достаточно простодушного, чтобы англичанин обвел его вокруг пальца. Под предлогом закупки лошадей и верблюдов Барнаби изменил маршрут и пошел туда, куда было нужно ему. Так или иначе, а британец достиг Хивы, и там его ждал пышный прием в ханском дворце.

Барнаби не стал тратить попусту время и сразу же взялся за проанглийскую пропаганду. Именно от него хан узнал о невероятном могуществе Лондона, впервые в жизни увидел карту России, Англии и Индии и, к неудовольствию Барнаби, поразился, сколь велика Российская империя. Англичанин поспешил заметить, что Британия уже победила недавно Россию, очевидно умолчав о том, что в Крымской войне русская армия противостояла огромной коалиции. Кроме того, Барнаби добавил, что на карте обозначена далеко не вся Британская империя и в одной только Индии население по численности в три раза превосходит российское.

На следующий день русские все же обнаружили хитрого британца, и надежды Барнаби проникнуть далее, в Бухару и Мерв, рухнули. Английский агент повернул назад, и в Петроалександровске (ныне Туркуль, Узбекистан) командующий гарнизона, полковник Иванов язвительно сказал Барнаби:

— Не слишком хорошо, когда вас посылают на задание, а потом мешают его выполнить.

— Превратности войны, — парировал британец. — Так или иначе, я повидал Хиву.

— Хива — это ничто, — резюмировал Иванов[108].

Конечно, полковник был не вполне прав. Барнаби все же удалось многое вынюхать, и, пожалуй, главное, что он узнал, — это настроения, царившие среди русских офицеров. Наши отрыто обсуждали перспективы войны в Азии и в том числе говорили о будущей схватке с Англией.

Барнаби поспешил оповестить британское общество и в первую очередь элиту о планах России. В Лондоне к его информации отнеслись более чем серьезно и даже удостоили аудиенции у королевы Виктории.

Следующей целью Барнаби стала Османская империя. Здесь ему предстояло собрать сведения о готовности турок к войне с Россией. Неугомонный англичанин достиг Эрзурума, но там его ожидали русские. Российский консул заранее получил приказ приглядывать за Барнаби. Оказывается, еще в Стамбуле англичанина заметил граф Игнатьев, и, хотя Барнаби сумел тайно ускользнуть на пароходе, с этого момента русская агентура искала его повсюду. Британцу пришлось смириться с тем, что его тайная миссия раскрыта, и он возвратился на родину.

В этот момент отношения России и Турции стремительно ухудшались. Обе страны находились на пороге очередной войны, а за Стамбулом снова маячила тень Лондона. Книга Барнаби пришлась как нельзя кстати, благодаря ей можно было оправдать в глазах общественности вмешательство Лондона в конфликт между Стамбулом и Петербургом. Как это часто бывает, информационная война предшествовала настоящей войне.

Острое соперничество России и Англии шло не только в Азии, но и на Балканах и Средиземноморье. Умело играя на противоречиях между Лондоном и Парижем, Петербург продвигал объединение Молдавии и Валахии. Англичане старались этому препятствовать, но победила линия, проводимая главой российского МИДа Александра Михайловича Горчакова. Наша традиционная поддержка сербов также встречала противодействие англичан. Попытки Сербии вырваться из-под гнета Стамбула наталкивались на позицию Британии, стремившейся сохранить Османскую империю. В 1866 году против турок восстали критские греки. Лондон вновь встал на сторону Стамбула.

В 1874 году кресло премьер-министра Британии занял Бенджамин Дизраэли. По меркам тех времен он уже считался стариком (69 лет). Горчаков, к тому времени получивший высший чин Российской империи (канцлер), был еще старше — 76 лет. Соперники оказались достойны друг друга. Оба тонкие дипломаты, накопившие за долгие годы огромный политический опыт, предпочли провести остаток жизни не в кресле-качалке, а на поле дипломатических сражений. Каждый верно служил своей стране, и, как ни странно, каждый может считать себя победителем в многолетней борьбе. Благодаря Валентину Пикулю широко известна битва двух железных канцлеров — Горчакова и Бисмарка, и как-то в тени осталось не менее важное соперничество между Горчаковым и Дизраэли.

Ловкий хитрец, Дизраэли буквально околдовал английскую королеву Викторию. Именно он провел решение провозгласить королеву императрицей Индии. С одной стороны, это льстило самолюбию Виктории, а с другой — укрепляло единство Британской империи. Дизраэли добивался нужных его стране решений, так чтобы это еще и выглядело проявлением верноподданнических чувств короне.

Первый крупный бой с Горчаковым выиграл Дизраэли. В 1875 году в Боснии и Герцеговине вспыхнул антиосманский мятеж. Многие русские офицеры, взяв отпуск, отправились на Балканы помогать славянам. Естественно, российская дипломатия тоже включилась в решение проблемы. Однако против Петербурга выступили Вена и Лондон, читай, Дизраэли и британский министр иностранных дел Эдуард Дерби. Англичанам в союзе с австрийцами удалось торпедировать российские инициативы.

Стамбул не уступал, хотя и никак не мог полностью подавить повстанцев. В 1876 году против Турции выступили Сербия, Черногория и Болгария. Конфликт разрастался, однако османы сумели одержать несколько громких побед и взять верх в Болгарии. Турки устроили настоящую резню, жертвами которой стали 30 тысяч болгар[109].

Русская дипломатия, направляемая старой, но твердой рукой Горчакова, сразу же привлекла внимание общественности к жестокостям Стамбула, в свою очередь, Британия объявила, что масштабы трагедии преувеличены источниками из Петербурга. Однако Россия мастерски вела информационную кампанию, и нам удалось донести правду до британской общественности. Когда в Англии вышли газетные статьи о резне в Болгарии, поднялась буря возмущения. Дизраэли уже не мог делать вид, будто бы ничего не происходит, и Лондону пришлось официально признать преступление османов. Это означало, что теперь Турция лишилась явной поддержки Британии. Горчаков взял реванш. Англичане, долго господствовавшие в информационном пространстве, потерпели поражение от России там, где считали себя непревзойденными мастерами.

Конечно, Горчаков вел свою дипломатическую войну не в одиночку. У него были талантливые соратники, среди которых выделялся Петр Андреевич Шувалов. В молодости Горчаков учился вместе с Пушкиным в элитном Царскосельском лицее, однако Шувалов не уступал своему начальнику в образовании, ведь он закончил престижный Пажеский корпус. Граф Шувалов поставил на службу России не только свой ум и знания, но и изысканные манеры, свойственные выходцам из древних фамилий. В Лондоне граф быстро очаровал жен высокопоставленных чиновников и был в курсе многих тайн видных сановников.

Но британец — не тот соперник, который сдается после первого же поражения. В 1876 году Дизраэли сделал угрожающее заявление:

«Не существует страны, более подготовленной к войне», чем Англия: «Ее ресурсы, я верю, неисчерпаемы»[110].

Реакция Александра II последовала незамедлительно. Царь выступил перед дворянством Москвы, где сказал, что Россия не остановится перед войной в защиту южных славян[111].

Тут как тут проявилась и Австро-Венгрия. Вена четко дала понять Петербургу, что готова воевать против России, если мы двинем армию на Балканы. За свой нейтралитет Австро-Венгрия потребовала Боснию и Герцеговину. Более того, в 1875 году Россия не позволила Германии напасть на Францию и тем самым окончательно добить ее после разгрома в Франко-прусской войне 1871 года.

Бисмарк не забыл, что его планы сорвал Петербург, и в балканском конфликте Россия не получила помощи от Германии. Немецкий канцлер вообще играл на нескольких столах. России он говорил, что вступится за Австро-Венгрию, если между ними вспыхнет война, одновременно подталкивал Петербург к решительным действиям на Балканах, а на самом деле воевать с Россией Бисмарк считал не в интересах Германии. И тем не менее нейтралитет Берлина был недружественным и в любой момент мог закончиться.

Читатель наверняка заметил, что ход событий поразительно напоминает канун Крымской войны, и Петербург опять рисковал оказаться в одиночестве перед лицом европейской коалиции. Чтобы этого не случилось, России пришлось договариваться с Австро-Венгрией. Соглашение с Веной удерживало и Берлин от войны, а значит, англичанам не удалось бы спровоцировать общеевропейский поход против России.

Такое соглашение в форме секретной конвенции появилось 15 января 1877 года. Австрийцы получили право оккупировать Боснию и Герцеговину, а Россия обеспечила себе надежный тыл на случай войны с Турцией. Кроме того, Петербург обязался не создавать большого славянского государства на Балканах, читай, Болгарии, однако возвращал себе утраченную на Парижском конгрессе часть Бессарабии.

Когда все дипломатические преграды были устранены, Россия объявила войну Турции, которая к тому времени уже отклонила все мирные инициативы европейских держав. То есть османы пытались разыграть сценарий Крымской войны: подтолкнуть Россию к войне своей неуступчивостью, а потом спрятаться за английские штыки. И действительно, уже в мае 1877 года англичане предложили Вене напасть на русскую Дунайскую армию, а британский флот поддержал бы это выступление. Австрийцы отказались, и не исключено, что удержали их от войны не только подписанные обязательства, но и быстрые успехи русской армии. И все же англичане снабжали Турцию оружием и деньгами, несмотря на свой формальный нейтралитет.

Давайте вкратце пройдемся по основным событиям на фронтах. Для целей книги считаю необходимым отметить, что наш старый знакомый — генерал Скобелев сразу же попросился на Балканы. Поначалу его воспринимали как молодого выскочку. В среде русских офицеров азиатские кампании и награды, полученные за них, считались несерьезными. Даже отец Скобелева — боевой генерал Дмитрий Иванович посмеивался над заслугами собственного сына[112]. Однако Скобелев-младший сумел завоевать уважение окружающих. Его храбрость и способность мгновенно ориентироваться в боевой обстановке буквально поражали. Мастер рекогносцировки, Скобелев безошибочно находил слабые места в позициях противника, а действия его кавалерии не раз оказывали решающее влияние на ход сражений.

Крупным успехом молодого генерала стала битва при Ловче. Ловечская крепость имела важное значение для турок, укрепившихся в Плевне. Через нее гарнизон османов получал снабжение. Чтобы взять город, сначала требовалось обеспечить его полную блокаду, и 22 августа 1877 года основные силы под командованием Скобелева атаковали Ловчу. Крепость пала после короткой схватки, однако у турок еще сохранялись укрепления поблизости. Скобелев использовал комбинированный удар: с фронта и в обход. В решающий момент генерал лично возглавил наступление, причем приказал военному оркестру играть музыку. Вот так, в буквальном смысле с музыкой, русские одержали победу.

Настоящим подвигом Скобелева стало его участие в осаде самой Плевны. Здесь противник собрал значительные силы под командованием участника Крымской войны Османа-паши — одного из самых талантливых и лично храбрых полководцев Турции.

Напомню, что война началась 24 апреля 1877 года, и уже 19 июля русские достигли Плевны. Но взять ее оказалось совсем не просто. Первый штурм 20 июля окончился неудачно, пришлось отступить с тяжелыми потерями. 30 июля русские после артподготовки вновь атаковали город, и опять безрезультатно. Третий штурм 11 сентября вначале развивался неплохо: союзные войска румынского генерала Ангелеску взяли турецкую траншею, затем, получив подкрепление от русских, захватили редут. Успешно продвигались вперед и скобелевцы.

Но Осман-паша доказал, что нельзя недооценивать его армию. Он провел мощную контратаку на занятые русскими редуты. Войска противника шли под пение мулл, а чтобы никто не ушел с поля битвы, Осман-паша поставил заградительные отряды[113].

Генерал Скобелев участвовал в боях наравне с рядовыми. Его шпага сломалась, мундир забрызгало кровью, а лицо почернело от пороха[114]. Однако командир не утратил самообладания и отдавал четкие приказы, находясь в гуще сражения. Скобелевцы отбили несколько атак, значительная часть русских погибла или была ранена. Подкрепления так и не подошли, и генерал приказал отступать.

Третья неудача показала, что поражения неслучайны, и русское командование направило под Плевну знаменитого инженера. Мы его прекрасно знаем по обороне Севастополя, это был генерал Эдуард Иванович Тотлебен. С его приходом осада приняла совершенно иные формы. Отныне дерзкие броски сменились методичным удушением. Тактика изнурения принесла плоды, и гарнизон Плевны постепенно ослаб. Осман-паша попытался прорваться, его ранили, пленили, и 10 декабря 1877 года русские взяли город. Его комендантом назначили Скобелева.

Незадолго до победы у Плевны Петербург выдвинул условия мира: создание вассальной от Турции Болгарии, но в широких границах, автономия Боснии и Герцеговины под управлением Австро-Венгрии, независимость Сербии, Черногории и Румынии, возвращение России юго-западной Бессарабии, присоединение к нам Карса, Батума, Ардагана, Баязета и контрибуция[115].

Турки бросились к англичанам за помощью и пригласили их в посредники. В ответ Горчаков потребовал от Стамбула обращаться не в Лондон, а к русскому командующему, что и было сделано 8 января 1878 года. Пока шел обмен информацией по дипломатическим каналам, наша армия продвигалась к Стамбулу, и 23 января Лондон решил отправить свой флот в проливы. В свою очередь, Австро-Венгрия заявила, что Россия нарушила договор, ведь подписали же конвенцию не создавать большого славянского государства, а Петербург не сдержал слова и пообещал Болгарии значительные территории.

Конечно, претензии Вены были справедливы. Россия попробовала Европу на зуб в надежде, что англичане и австрийцы не решатся воевать. А те проявили готовность сражаться, и нам пришлось вернуться к условиям подписанных соглашений. Русофобы всех мастей потом кричали и до сих пор кричат, что, мол, «прогнивший царизм испугался». Они просто умалчивают, что Россия лишь согласилась выполнить свои же обязательства.

15 февраля 1878 года британский флот встал на якорь неподалеку от Стамбула. Александр II резонно рассудил, что англичане готовят десант в турецкой столице, и отдал приказ занять Стамбул, если там появятся британцы. Горчаков и Шувалов придерживались компромиссной линии, однако на переговорах с Турцией русский посол Игнатьев позволил себе лишнего. Он проигнорировал угрозы Англии и Австро-Венгрии и заставил Турцию принять чрезмерные условия, о которых ни Горчаков, ни царь и не мечтали. Это уже нарушало все мыслимые дипломатические нормы и отправляло Россию в международную изоляцию, причем Лондон и Вена взяли курс на войну. В конечном итоге все дело решала позиция Германии: Бисмарк демонстративно устранился от поддержки Петербургу.

Дальнейшая бескомпромиссность России автоматически приводила бы к повторению Крымской войны, и в Петербурге согласились договариваться с остальными великими державами Европы. Правда, не исключено, что Игнатьев действовал не самочинно, а по негласному указанию Горчакова и Александра II. В случае чего можно было бы сказать, что посол просто превысил свои полномочия, а если бы Лондон проглотил условия Игнатьева, то это стало бы выдающимся успехом. Да, сломать Англию не удалось, но все же благодаря Игнатьеву Россия на грядущем Берлинском конгрессе начинала торг с очень выгодных позиций, что тоже нельзя сбрасывать со счетов.

Все заинтересованные стороны собрались в Берлине летом 1878 года. После долгих споров и угроз Россия вернула себе юго-запад Бессарабии, присоединила Батум, Карс, Ардаган и получила контрибуцию. Баязет удержать не удалось, равно как и в вопросе о размерах Болгарии пришлось уступить. Однако после болгарского восстания 1885 года Россия все-таки добилась появления «большой Болгарии». Таким образом, наши цели в войне с Турцией были достигнуты полностью, хоть на это потребовалось еще несколько лет.

К 80-м годам XIX века русские имели сильные позиции в Средней Азии. И все же отдельные регионы, например оазис Геок-Тепе, находились вне контроля России. Этим пользовались англичане. Они снабжали местных жителей (текинцев) оружием и поощряли их набеги на русские посты. Шайки бандитов уводили людей в рабство, угоняли скот, нападали на туркменские племена, принявшие подданство России[116]. Скобелеву поручили решить проблему.

Характерно, что на этапе подготовки к походу генерала снабжали сведениями политического свойства. Из Лондона информация шла по линии военного атташе— генерала Горлова[117]. Скобелев — убежденный сторонник удара по Индии — прекрасно понимал, что за его действиями внимательно следят англичане. А наступление на Геок-Тепе было чревато серьезными внешнеполитическими осложнениями.

Помимо дипломатических трудностей, предстояло решить и массу хозяйственных вопросов обеспечения армии артиллерией, включая ракеты, транспортом, провиантом, водой и проч. Интересная деталь — Скобелев исключил водку из солдатского довольствия, разрешив ее выдавать только в исключительных случаях[118].

Организацию масштабной экспедиции скрыть непросто, и особенно если противник настороже. Первые слухи о концентрации русских войск в Закаспии достигли англичан задолго до похода Скобелева. В самом Геок-Тепе жил агент Лондона Холлидей[119]. Другой британец, офицер Чарльз Стюарт нарядился армянским торговцем и обосновался в персидском Махомадабаде.

Близость городка к границе позволяла Стюарту собирать сведения о русских приготовлениях. Там же находился и корреспондент «Дейли Ньюс» Эдмунд О'Донован, собиравшийся приехать в Геок-Тепе до подхода Скобелева[120]. Он долго просил разрешения туркменских правителей и когда наконец получил «добро», было поздно: Скобелев уже стоял под Геок-Тепе. Правда, О'Донован все же успел к началу штурма и потом написал подробный отчет о событиях.

Туркмены яростно защищались и делали смелые вылазки. Численный перевес был полностью на стороне текинцев, их укрепление, известное как Денгиль-тепе, представляло собой хорошо оборудованную твердыню. Однако они не учли, что у русских есть огромный опыт постройки минных галерей. Саперы заложили порох под крепость, и 24 января 1881 года Денгиль-тепе потряс мощный взрыв. В стене образовалась брешь, и сразу же на штурм пошло несколько русских колонн. Враг был разгромлен и бежал.

Скобелев обнаружил в крепости множество рабов-персов. Их всех освободили, а они еще и прихватили с собой самых красивых текинских женщин, объявив, что, мол, это персиянки.

Англии ничего не оставалось, как смириться с очередной победой России, но, чтобы хоть как-то отравить ее вкус, раструбили на всю Европу о «зверствах скобелевцев и расправе над мирными туркменами».

Следующим оазисом, который перешел под контроль России, был древний город Мерв. Его присоединение осуществилось почти бескровно. Как ни странно, здесь на руку России сыграли наши же противники — Иран и Британия.

В 1883 году персидский шах предпринял пышную поездку по своей области — Хорасан, что недалеко от Мерва. Туркмены решили, что персы готовятся к нападению на город. Их подозрения возросли, когда английский агент, называвший себя Сиях-пуш[121], взялся агитировать туркмен перейти под власть Ирана и не иметь никаких отношений с русскими.

Между тем в Мерве действовал представитель России — Максуд Алиханов, кстати, в свое время побывавший заложником у имама Шамиля. Он прибыл в город под видом главы торгового каравана. Алиханов переиграл англичанина по всем статьям. Создал собственную сеть агентов влияния, наладил связи с влиятельными мервцами и всемерно доказывал, что городу лучше перейти под руку царя. Зимой 1884 года к Мерву двинулся небольшой военный отряд русских. Ему навстречу выступила делегация из Мерва, которая принесла известие, что многие авторитетные горожане принимают сторону России.

Сиях-пуш пытался сорвать мирное присоединение, и когда русские военные подошли к цитадели, их встретили несколькими выстрелами. Эта жалкая провокация полностью провалилась. Абсолютное большинство туркмен не поддержало антирусскую партию Сиях-пуша.

А вот на фронте информационной войны разгорелась буря. В Англии началась настоящая вакханалия антирусских публикаций. Брошюры, газетные статьи и даже книги посыпались на головы обывателей прямо как из помойки изобилия. Сами заголовки говорили за себя: «Русские на пороге Герата», «Русско-афганский вопрос и вторжение в Индию», «Русские проекты против Индии» и так далее и тому подобное. Пока шла обработка общественного мнения, в секрете готовился тщательный аналитический труд генерала Чарльза-Макгрегора[122].

Генерал аккумулировал сведения о дислокации и численности нашей армии в Центральной Азии, собирал топографически данные и карты местности, изучал потенциальные маршруты, по которым русские способны напасть на Индию. В команде Макгрегора находились английские офицеры разведки, агенты, набранные из коренного населения Азии, и всевозможные лица, неофициально путешествовавшие по данному региону. Когда аналитический обзор был готов, его издали небольшим тиражом с грифом «конфиденциально» и разослали влиятельным представителям британского истеблишмента.

Выводы Макгрегора оказались для Лондона неутешительными и угрожающими. Для вторжения в Индию Россия способна собрать почти стотысячную армию, а военных сил в самой Индии, достаточных, чтобы остановить русских, не существует[123].

И вот в самый разгар русофобской истерики Россия предъявила Афганистану территориальные претензии на оазис Панджшех (около 120 км от Герата). Британцы всегда смотрели на Герат как на ворота в Индию и панически боялись его потерять. Туркменские земли признавались за Россией, Герат к ним никак не относился, и теперь предстояло определить, где же, собственно, заканчивается Россия и начинается Афганистан.

Лондон своеобразно трактовал договор о разграничении сфер влияния. Англичане соглашались, что в Панджшехе действительно живут туркмены, но, по их версии, кочевники просто вторгаются в чужую страну. Разумеется, Петербург говорил, что раз туркмены кочуют в этом оазисе, то и договор на него распространяется.

Назрела необходимость учредить демаркационную комиссию, и в 1885 году Англия под видом топографов и обслуживающего персонала направила в спорный район около тысячи вооруженных людей[124], да еще заручилась поддержкой афганской армии. В свою очередь, Россия обязалась не развязывать боевых действий в Панджшехе, если только афганцы не нападут первыми.

Дальнейшие события по-разному трактуются в русской и западной историографии. У них считают, что Россия сознательно спровоцировала конфликт с Афганистаном, чтобы иметь повод взять оазис. Однако наши историки обращают внимание на факт, неудобный для западной пропаганды. Афганцы под предводительством английских офицеров захватили территорию, относящуюся к России, и даже начали строить там укрепления. В ответ на явную угрозу начальник Закаспийской области Александр Виссарионович Комаров потребовал от афганцев отойти. Те не подчинились, и тогда русские отряды пошли вперед.

Афганцы первыми открыли огонь, и завязался бой, вошедший в историю как «битва при Кушке». Английские офицеры бежали со всех ног, а вместе с ними бежали и разбитые наголову афганцы.

Комаров за решительность и полную победу получил шпагу с бриллиантами. А в Лондоне негодовали. Британский флот получил приказ занять корейский порт Гамильтон, следить за русскими кораблями и готовиться к операциям против Владивостока. На Кавказе планировался удар при содействии Турции, а британский МИД уже написал соответствующие официальные заявления.

Казалось, еще немного, и Лондон объявит войну Петербургу, однако все ограничилось лишь бряцаньем оружия да жесткой риторикой. Стороны вернулись за стол переговоров и в 1888 году завершили демаркацию границы.

Селение Кушка (сейчас— туркменский Серхетабад) и оазис в целом стали русскими де-факто и де-юре. Знаменитая поговорка «Дальше Кушки не пошлют» относится именно к той самой Кушке, за которую в XIX веке боролись великие империи.

На самом деле царь отправлял солдат и офицеров куда дальше Кушки. Об этом будет в завершающей части книги, а сейчас необходимо осветить еще один вопрос, имеющий прямое отношение к противостоянию России и Британии.

Вторая половина XIX века — это эпоха бурного железнодорожного строительства. К 1889 году протяженность российской рельсовой сети превысила 27 тыс. км[125]. Спустя пять лет сеть расширилась до 31 тыс. км, и это еще без учета Финляндских, Закаспийской и Сибирских дорог[126]. Англичане расценивали транспортные достижения России как прямую угрозу своей национальной безопасности. В 1888 году наша рельсовая линия достигла Бухары и Самарканда. Лондон отреагировал в свойственном для себя духе — отправил в Азию агента Джорджа Керзона, чтобы он разведал пропускную способность железной дороги и оценил, насколько она угрожает Герату. Да, все тому же пресловутому Герату.

Англичанин осмотрел едва ли не каждый километр пути, часто менял поезда, старался завязать разговор с представителями местных властей и военными. Хотя впоследствии он и жаловался на неразговорчивость русских, все же ему удалось узнать немало о Закаспийской дороге. Его аналитический обзор «Россия в Центральной Азии и англо-русский вопрос» насчитывал 478 страниц[127]. Керзон выяснил неприятный для Лондона факт: дорога пригодна для быстрой переброски войск и артиллерии.

И все же как не масштабен был Закаспийский путь, он меркнет в сравнении с другим русским проектом — Великой Сибирской дорогой. Первые инженерные работы начались в 1882 году, к 1890-му появился Самаро-Уфимский участок, в 1891 году утверждено направление Уссурийской железной дороги, а в 1892 году Министерство финансов предложило проект дороги через всю Сибирь до центра империи на Западе и Желтого моря на Востоке.

Ясное дело, что британцам пришлись не по нраву российские планы. Пока у России не было надежной и скоростной транспортной артерии на Востоке, англичане пользовались преимуществами, которые им давал флот. Уже Крымская война показала, что Англия научилась перебрасывать значительные массы вооруженных людей по морю. Однако Сибирская железная дорога нивелировала это преимущество.

В XIX веке Лондон продолжал расширять свою обширную империю, и Китай был «естественной» сферой их притязаний. В 1860 году Британия захватила юг Цзюлунского полуострова, заставила Китай открыть свой рынок для иностранных товаров и взяла с Пекина контрибуцию.

Британцы под разными предлогами рвались не только к прибрежным районам Китая, но и к Тибету, де-факто навязывая Пекину неравные соглашения. Так, например, подписанная в 1890 году конвенция подтверждала английские права на Сикким и предоставляла Британии благоприятный режим торговли с Тибетом. Другой договор 1893 года вновь касался коммерческих вопросов и тем самым обеспечивал Лондону экономические рычаги влияния на Тибет.

Долгое время главным соперником Англии на Дальнем Востоке оставалась Франция с ее могучим, хотя и не столь многочисленным флотом. И вот в 1896 году правительство Китая согласилось на проведение русского железнодорожного пути по территории Маньчжурии. В Англии сделали вывод: пришла новая «напасть», русские эшелоны с вооруженными до зубов солдатами в Китае.

Что делать? Как нейтрализовать «русскую угрозу»? — задумались в Британии и решили использовать для этой цели Японию. Крайне наивны те, кто думают, что в Русско-японской войне Россия воевала только с Японией. За ее спиной маячили Британская империя и… Соединенные Штаты Америки.

В 1901 году президентом США стал Теодор Рузвельт. С его именем связана так называемая «политика открытых дверей». США занимали первое место в мире по объему промышленного производства. Качество и цена американских товаров тоже были конкурентоспособными. Так что за цветастой демагогией Рузвельта о «равных возможностях для всех стран» скрывалась сугубо прагматичная цель: захват восточных рынков американским, в том числе финансовым, бизнесом.

Если устранить политические препоны на пути США, то остальное сделает экономика. А поскольку «невидимая рука рынка» ничего не стоит без военного кулака, то Рузвельт взялся укреплять американскую армию и особенно флот.

Еще до Рузвельта, в 90-е годы XIX века, группа банкиров во главе с Джоном Морганом захотела прибрать к рукам русские богатства Дальнего Востока. Серьезно рассматривались даже проекты захвата Чукотки[128]. Лобовые попытки получить чукотские концессии провалились, и тогда американцы стали действовать хитрее. Теперь они создавали предприятия вместе с русскими промышленниками, и через эти лазейки проникали на российский Дальний Восток.

Пожалуй, самым амбициозным проектом стала идея проложить железную дорогу от Канска до мыса Дежнева, где посредством подводного туннеля она бы соединилась с территорией США. В конечном итоге ожидалось появление транспортной артерии «Париж — Нью-Йорк». Значительная часть пути прошла бы по территории России, и под этим соусом американцы добивались концессий в Сибири, а также права покупать землю вместе с недрами[129]. Деньги на проект выделили всемирно известные финансисты: Морган, Шифф и Куртис. Конечно же, Николай II отверг такое «взаимовыгодное сотрудничество».

Напомню, что в то время на территории Южной Маньчжурии находились русские войска, и, разумеется, Вашингтон постарался ускорить их эвакуацию. Вытеснить Россию не только из Китая, но и со всего Дальнего Востока стало стратегической целью хозяев Вашингтона. И в этом смысле Рузвельт был верным слугой капитанов бизнеса. Новый президент даже не скрывал агрессивных планов и открыто провозгласил доктрину интернациональной полицейской политики. Разумеется, международными «полицейскими и судьями» американцы назначили сами себя.

Чтобы играть роль арбитра в международных конфликтах, сначала следует такой конфликт соорудить. Так вот, американцы тайно подстрекали Японию к захвату Кореи и одновременно сопротивлялись подписанию договора России с Китаем. В Петербурге прекрасно понимали, что как только русские войска покинут Маньчжурию, там сразу же появятся англичане, японцы и американцы.

В 1902 году Япония и Британия заключили союзное соглашение, а Вашингтон хотя и не подписал никаких бумаг, но де-факто присоединился к англо-японскому договору. Более того, Теодор Рузвельт заявил, что в случае если Франция или Германия помогут России, то «немедленно встанет на сторону Японии»[130]. А чтобы слова звучали более веско, США провели военные учения своего флота на ключевых путях, связывавших европейские порты России с Дальним Востоком[131]. Затем американская эскадра появилась еще и в китайском Чифу, и у берегов Японии.

Во время Русско-японской войны Вашингтон официально объявил о своем нейтралитете, однако это были пустые декларации. На практике США всемерно помогали Японии. Причем поддержка не ограничивалась щедрыми кредитами и военными поставками, не гнушались американцы и шпионажем в пользу Японии.

К тому же американская дипломатия постоянно занимала прояпонскую позицию в различных международных спорах, и это оказывало прямое влияние на ход боевых действий. Так, например, когда русские корабли зашли в Шанхай на ремонт, именно США потребовали от Китая разоружения «Аскольда» и «Грозового». А когда отряд контр-адмирала Энквиста после Цусимы зашел на ремонт в Манилу, то был интернирован, а Манила — столица американской колонии.

О противостоянии между США и Россией мы до этого момента еще не говорили. Что и неудивительно, ведь как великая политическая держава Америка состоялась гораздо позднее Англии, Франции и России. Однако экономические успехи США второй половины XIX века неизбежно подтолкнули американскую элиту к мысли о политическом господстве в Евразии.

По степени влияния в Азии американцы сильно отставали от «старых» колониальных держав, но в конце XIX века бросились наверстывать упущенное. Победа в американо-испанской войне 1898 года принесла США крупные территориальные приобретения, среди которых выделяются Филиппины. Тем временем Россия успешно проникала в Китай и Корею, так что конфликт великих держав на Дальнем Востоке становился неизбежным.

Многие годы между империями шла ожесточенная борьба. В книге мы затронули небольшой ее фрагмент, но даже этого достаточно, чтобы оценить размах и напряжение векового противостояния. А нам более ста лет рассказывают пошлейшую сказку о том, что Россия спровоцировала войну с Японией из-за лесных концессий на границе Китая и Кореи. В оборот крепко вошло выражение «безобразовская клика», по имени офицера Александра Михайловича Безобразова, предложившего идею проникновения России в Корею.

Мол, целая группа «реакционеров-безобразовцев», включая, между прочим, великого князя Александра Михайловича, решила дорваться до корейского леса, оказывала влияние на Николая II, подталкивала царя к авантюристической политике на Дальнем Востоке, а в результате мы получили войну с Японией.

В начале XX века Российская империя безоговорочно входила в круг великих держав. Смотрите показатели развития промышленности, науки, размер бюджета, масштаб проектов, реализованных Россией в начале XX века, и т. д. Вы увидите, что наша страна совершенно обоснованно считалась одним из самых развитых государств мира. Будет ли с детства сытый человек мечтать о корочке хлеба? Исключено. Будет ли миллионер всерьез попрошайничать? Нет.

Однако русофобская пропаганда не постеснялась нарисовать фантасмагоричную картину: Россия располагает колоссальными запасами леса (до сих пор экспортируем), неосвоенными землями, невероятным количеством всевозможных минеральных ресурсов, а наш высший истеблишмент лезет из кожи вон ради копеечных лесозаготовок в Корее. Перед нами форменный театр абсурда, а точнее поведение умственно отсталых, но внушить, что нашей страной правили дебилы, — это и есть задача антироссийских агитаторов всех мастей. Очевидно, что цели у великой империи соответствовали ее колоссальной мощи и настоящие причины Русско-японской войны куда серьезнее.

Я уверен, что все интересующиеся периодом царствования Николая II встречали следующий тип рассуждений: «Зачем Николай полез в Южную Маньчжурию? Не лезли бы — не получили бы войну с Японией». Дальше следует целый ворох стандартных воплей про «клику Безобразова», «позорное поражение», «предателя Стесселя», «царя-дурака, Стесселя помиловавшего», «негодный флот» и т. п.

Пришло время взяться за основу, за ту почву, на которой вся эта ахинея выросла. Я имею в виду первый вопрос-обвинение: «Зачем Россия полезла в Южную Маньчжурию?» За тем полезла, чтобы встретиться с Японией. В Южной Маньчжурии, а не на Амуре. За тем, чтобы воевать с японской армией у Порт-Артура, а не около Владивостока или Хабаровска. В те годы в дипломатических и военных кругах России это воспринимали как само собой разумеющееся.

Так, например, министр финансов Коковцов (Коковцев) в письме министру иностранных дел Ламздорфу в июне 1905 года, говоря о причинах войны, отмечает, что «…они заключались главным образом в опасении нападения Японии после ее утверждения на азиатском материке и вообще враждебных действий последней по отношению к России. Стремление наше воспрепятствовать Японии стать твердой ногой на материке Азии было основано именно на этом опасении. Отсюда — вытеснение нами Японии после победы ее над Китаем завоеванного ею Ляодунского полуострова, преждевременный захват Порт-Артура, неудачное устройство, под видом лесной концессии, заслона в северной Корее и т. п.»[132]

Как видите, все логично и очевидно, но так называемая «общественность» захлебывалась от негодования (хорошо оплаченного) по поводу «клики Безобразова», «прибылей князей от лесозаготовок на реке Ялу» и проч.

Давайте вспомним исторический контекст событий. Во второй половине XIX века Япония резко усилилась, и неудивительно, что свою недавно обретенную мощь она захотела конвертировать в политические, территориальные и ресурсные приобретения. В таких условиях объектами японской экспансии, очевидно, становились Китай и Корея как наиболее близкие и слабые соседи. В 1894 году началась Японо-китайская война, завершившаяся подписанием Симоносекского договора 1895 года, по которому Япония получала контрибуцию, Тайвань, архипелаг Пэнху и Ляодунский полуостров.

Великие державы внимательно следили за этими событиями, и весной 1895 года в МИД России прошло Особое совещание, посвященное последствиям войны. В обсуждении участвовали министр иностранных дел нашей страны Лобанов-Ростовский, начальник флота и морского ведомства великий князь Алексей Александрович, военный министр Ванновский, министр финансов Витте и другие высокопоставленные лица. Лобанов-Ростовский тогда прямо сказал, что война направлена не столько против Китая, сколько против России[133].

Заняв Южную Маньчжурию, японцы не остановятся на этом, а, несомненно, будут развивать свою колонизацию далее.

Германия, Россия и Франция заставили Японию отказаться от Ляодунского полуострова. В 1897 году Германия заняла китайский порт Циндао и разместила там свою Восточно-азиатскую крейсерную эскадру и к тому же превратила в зону своего влияния провинцию Шаньдун. Из-за Циндао между Петербургом и Берлином возник конфликт. Русская эскадра даже получила приказ отправиться в этот порт, как только там появятся корабли Германии[134]. Вопрос удалось уладить компромиссным решением, в результате которого Россия получила Порт-Артур, а Петербург признал германские интересы в Циндао.

В свою очередь, англичане арендовали у Китая Вей-хай-вей, оборудовали там свою морскую базу, утвердились в бассейне Янцзы и провинции Шанси. Напомню, что Гонконг к тому времени уже полвека как принадлежал Великобритании. Почему-то ни британцев, ни немцев не обвиняют в авантюристических действиях, а Россия, видите ли, вела «безответственную политику», когда добилась от Китая аренды Ляодунского полуострова.

А что же Япония? Она отнюдь не смирилась с тем, что результаты ее победы над Китаем оказались гораздо скромнее, чем предполагал Симоносекский договор.

«Планы господства над большею частью Азии, планы взять в свои руки судьбы 450 миллионов людей, создать мощные армии и дать отпор Европе волнуют массу японцев»[135],— писал в 1902 году генерал-адъютант Куропаткин главе российского МИДа Ламздорфу.

Последующая реальная история подтвердила написанное Куропаткиным. В начале 30-х годов XX века Япония захватила значительную часть Китая, создав государство-фикцию Маньчжоу-Го, и вплотную подошла к границам СССР. Японские войска вторгаются во Вьетнам, Индонезию, затем следует знаменитая атака Перл-Харбора, японцы занимают Таиланд, Филиппины, Бирму, Тимор, укрепляются в Новой Гвинее, угрожают Австралии и Цейлону.

С учетом того, какой была Япония в первой половине XX века, намерение Российской империи крепко обосноваться в Маньчжурии и распространить свое влияние на Корею отнюдь не назовешь безответственным поступком. Понимали, с кем имеют дело, и корейский лес здесь ни при чем.

Планы Петербурга столкнулись с жесткой позицией Токио, и две державы вступили в долгие и трудные переговоры. Япония в числе прочего потребовала от России признать преобладающие интересы Японии в Корее, а со своей стороны соглашалась признать интересы России в Маньчжурии, но только в том, что касается железнодорожных предприятий.

Понятно, что эти предложения имели неравный характер. Петербург, уступая в корейском вопросе, выдвинул требование взять взаимные обязательства не пользоваться никакой частью корейской территории для стратегических целей и считать часть территории Кореи, лежащую к северу от 39-й параллели, нейтральной полосой, на которую ни одна из договаривающихся сторон не должна вводить войск.

Эти пункты и стали камнем преткновения, потому что по остальным вопросам принципиальных расхождений не имелось. Но согласитесь, нет ничего особенного в предложениях Петербурга. Если Япония не собирается превращать Корею в базу для дальнейшей антироссийской агрессии, то почему же отказывается от идеи нейтральной зоны?

По ходу переговоров тон японской стороны становился все более дерзким и постепенно принял почти ультимативный характер. Стало ясно, что в Токио взяли курс на развязывание войны и только ищут предлог. В конце концов Япония прервала переговоры и без объявления войны атаковала русскую эскадру у Порт-Артура.

С тех пор прошло более века, но даже сейчас не Японию, а Россию обвиняют в агрессивных действиях, безответственности, авантюризме и т. п. В чем же причина столь странной ситуации? Чтобы ответить на этот вопрос, надо вспомнить, что в начале XX века целый ряд организаций делал все возможное для подрыва и свержения государственной власти в нашей стране. Для лидеров оппозиции каждое лыко было в строку, и каждый шаг руководства России трактовался как ошибочный, нелепый, бездарный и непрофессиональный.

Русофобия доходила до совершенно невменяемого уровня. Почитайте, что, например, писал Ленин:

«Генералы и полководцы оказались бездарностями и ничтожествами… Офицерство оказалось необразованным, неразвитым, неподготовленным, лишенным тесной связи с солдатами и не пользующимся их доверием… Темнота, невежество, безграмотность, забитость крестьянской массы выступили с ужасающей откровенностью при столкновении с прогрессивным народом в современной войне…»[136]

Если бы дело ограничивалось лишь пропагандистской трескотней, это было бы еще ничего. Началась террористическая война, названная революцией 1905 года. Каждый школьник «знает», что поражения на фронте Русско-японской войны подточили и без того «прогнивший царизм», соответственно, придав ускорение набиравшему обороты процессу «народного возмущения». Однако революция началась в январе 1905 года, то есть за четыре месяца до Цусимы и за семь месяцев до подписания мирного договора.

До конца войны было еще очень далеко, ее исход неясен, ни о каком поражении речи пока не идет, но тем не менее по всей стране начинаются забастовки, затем разворачивается настоящая террористическая война. Боевики преследуют градоначальников, офицеров, крупных фабрикантов, даже городовых. Под ударом оказываются и люди, известные всей России. Так, 4 февраля 1905 года террористом убит сын Александра II — великий князь Сергей Александрович, а 28 июня застрелен видный государственный деятель граф Шувалов. Незадолго до этого произошел бунт матросов броненосца «Потемкин», чуть раньше вспыхнуло восстание в польском городе Лодзь.

В этой связи интересно посмотреть, откуда у революционеров взялось оружие. Начну с известной истории про пароход «Джон Графтон»[137].

В Лондоне для доставки оружия революционерам был куплен пароход (оцените масштаб). На него погрузили несколько тысяч единиц стрелкового оружия (в частности, швейцарские винтовки «Веттерли»), патроны и взрывчатку. Пароход прибыл сначала в Копенгаген, потом в Стокгольм (туда из России в начале войны переехало японское посольство), а дальше поплыл к берегам Финляндии, где сел на мель.

Команда выгрузила оружие на соседние островки, но большая его часть до адресата не дошла. Тем не менее во время одного из ключевых эпизодов революции 1905 года — декабрьского восстания в Москве — полиция зафиксировала, что некоторые его участники были вооружены именно винтовками «Веттерли».

Кто был организатором и непосредственным участником этой операции? Штаб находился в Лондоне. А вот и список людей, фигурировавших в деле: Вильсон — председатель британского профсоюза моряков, член британского парламента; Акаси — японский военный атташе в Стокгольме; Страутман — капитан парохода, член лондонской группы латышской СДРП; Вагнер (работал на стеклянном заводе в Вулвиче); Минк (жил много лет среди эмигрантов в Лондоне на Commercial Road); Штраус (весной 1906-го уехал в Либаву с транспортом оружия для прибалтийского края, был арестован и повешен); Кристап (впоследствии служил в разведуправлении РККА); Циллиакус (один из лидеров финской Партии активного сопротивления); Лехтинен (впоследствии член ВКП(б); эсеры Чайковский, Теплов, Волховский, Черкезишвили, Рутенберг; большевики Литвинов и Буренин.

Что и говорить, дело борьбы с российской государственностью объединило совершенно разнородные силы. Вот вторая, не менее известная история о поставках оружия революционерам. Покупается еще один пароход, «Сириус», его тоже загружают оружием — 8,5 тысячи винтовок «Веттерли» и крупная партия патронов (разброс данных — от 1,2 до 2 млн штук). Корабль поплыл из Амстердама к берегам в районе города Поти. «Сириус» прибыл на место, где его содержимое перегрузили на четыре баркаса, и они расползлись как тараканы. Кое-что наши пограничники перехватили, но значительная часть оружия до революционеров все же дошла.

Понятно, что война — это прежде всего борьба систем, экономик, промышленности и ресурсов в целом. Так вот, всю войну в Японию шли поставки угля из Британии, там же закупались боевые корабли; экспорт оружия из США, начавшийся еще до войны, резко увеличился в 1905 году.

Возникает вопрос: на какие деньги японцы совершили милитаризационный рывок? В основном на американские и английские, именно США и Британия предоставили Японии соответствующие кредиты. В целом же иностранными займами Япония покрыла 40 % своих военных расходов. Более того, в России обоснованно считали, что Китай нарушит свой нейтралитет и ударит по русской армии. Вот документы, по которым видно, как нарастала напряженность в отношениях с Китаем.

Когда речь заходит о Русско-японской войне, непременно всплывает клише о «технической отсталости России». Правда, обычно не указывается, от кого же отставала Россия. Поскольку постоянно упоминается Япония и сама война называется Русско-японской, то логично сделать вывод, что подразумевается отставание от соперника. Когда появляется убеждение, что Россия отставала именно от Страны восходящего солнца, то уже автоматически делаются и более глобальные выводы о «гнилости Российской империи».

Какова же объективная сторона вопроса? Дело в том, что Япония в значительной степени была вооружена западным оружием и деньги на милитаризацию, как уже сказано выше, получала там же, на Западе. Так что если и можно говорить об отсталости России, то никак не от Японии, а от самых развитых стран Запада. Напротив, Россия была значительно мощнее Японии, в том числе в промышленном и шире — экономическом плане, обгоняя противника и по уровню развития ВПК.

Кстати, Россия тоже закупала оружие на Западе, что делает тезис об отставании от Японии еще более нелепым. Обе страны приобретали вооружение у самых развитых государств мира. Тем не менее вот уже более ста лет наша страна находится во власти черного пиара, согласно которому «отсталая и прогнившая Россия» не смогла справиться даже с Японией. Почему же столь живуч этот странный миф?

Ответ прост. Он был взят на вооружение антигосударственной публицистикой еще до революции 1917 года. После этого штампы большевистской и революционной пропаганды стали частью официальной государственной идеологии, и людям промывали мозги десятки лет. Были написаны соответствующие учебники, книги, статьи, «исторические» работы и т. д. За эти годы штампы стали восприниматься как самоочевидная истина.

Между тем во время переговоров с Россией состоялось собрание представителей высшей власти Японии. Присутствовали император, гэнро, представители кабинета и высшие военные чины. Военный министр Тэраути тогда заявил, что война не может больше продолжаться, поскольку не хватает офицеров. Министр финансов Соне сообщил, что продолжать войну невозможно, потому что на это нет денег, его поддержали другие участники заседания. Глава штаба армии Ямагата сказал, что единственный выход — это заключение мира. Общий вывод заседания: Японии необходим мир.

Видный историк, профессор Сюмпэй Окамото так оценил военное положение Японии: «Очевидно, что военные перспективы Японии были безотрадными. На тот момент армия России была в три раза сильнее японской. В то время как японская армия управлялась в основном офицерами запаса, так как большинство кадровых офицеров было убито или ранено, российская армия в основном состояла из первоклассных военных, недавно прибывших из Европы»[147].

Не стоит забывать, что население Японии было в три раза меньше российского, соответственно, ее мобилизационный потенциал существенно уступал возможностям нашей страны. Никаких иллюзий относительно собственных сил у Японии не было. Предвоенные расчеты показывали, что ресурсов хватит на год боевых действий, что, по сути, и подтвердилось, поскольку в действительности Япония едва продержалась полтора года, да и то во многом благодаря разразившейся в России революции.

Таким образом, с самого начала вся надежда Японии была на блицкриг, на быструю победу, пока Россия не подтянет основные силы к Маньчжурии. Но разбить русскую армию не удалось. На полях сражений японцы теряли в живой силе значительно больше русских (в процентном отношении относительно всего населения). А Россия увеличила пропускную способность своей железной дороги и быстро наращивала группировку войск, хорошо обеспеченных и вооруженных, добиваясь численного перевеса. Во Владивосток даже удалось перебросить подводные лодки.

То есть в результате «бесконечных позорных поражений», Цусимы, Мукдена, сдачи Порт-Артура, наша армия к моменту мирных переговоров была значительно сильнее японской, а у японцев для продолжения войны не хватало ни средств, ни солдат. Лишь разворачивающиеся в стране революционные события вынудили императора Николая II пойти на заключение неравного мирного договора, который никоим образом не являлся следствием военного поражения.

Противник выдыхался, и в России это знали. Так, например, в марте 1905 года из Шанхая получена телеграмма представителя Министерства финансов России Распопова, который сообщил следующее:

«Из Японии имею сведения, что утомление войной очень сильно и под влиянием его создается партия, склонная к умеренным условиям мира»[148].

Нашу победу сорвали люди, развернувшие в России террористическую войну под названием «революция 1905 года», те, кто уже тогда мечтал об изменении государственного строя в России и прилагал к этому все усилия. Их действия привели к тому, что России пришлось заключать неравный договор с Японией.

Кстати, до сих пор бытует мнение, что удар по престижу царской власти был бы еще сильнее, если бы не умелая дипломатия Витте, который отстоял для России половину Сахалина. Однако обнародованная переписка Витте с Николаем II во время переговоров показывает, кто на самом деле добился сравнительно почетных условий.

Как бы то ни было, цусимское поражение стало громкой пощечиной лично Николаю II и «царизму» в целом. Хотя звон от нее слышен до сих пор, а тем не менее расхожие «цусимские» рассуждения манипулятивны. Но в рассуждениях «черных» пиарщиков есть слабое место, вот в него я и ударю. Вспомним эти рассуждения: Россия была разгромлена на море, что привело к поражению в войне, и после Цусимы ничего не оставалось, как заключать неравный мир. Разумеется, всё это подается вместе с потоками визгов в духе: «прогнивший царизм», «бездарные адмиралы», «позор» и т. д. Но мы эту тошнотворную пошлятину пропустим, разве мало мы ее слышали? Обратимся к сути.

Итак, Цусима — это поражение. Верно? Верно. Россия подписала неравный мирный договор. Верно? Верно. Но как связаны эти два верных утверждения? Обратите внимание, обычно связующее звено подменяется пропагандистским криком. Практически никто не утруждает себя необходимостью продемонстрировать, как из первого вытекает второе. И уже это четко показывает, что перед нами самая натуральная манипуляция. Теперь давайте ее вскроем. Начнем с очевидного.

Япония находится рядом с Маньчжурией, а основные силы России — очень далеко, и все снабжение русской армии обеспечивалось Транссибирской магистралью. В свою очередь, японцы перебрасывают армии по морю, а это значит, что если удастся уничтожить японский флот, тем самым перерезав снабжение, то это автоматически приведет нашу страну к победе.

Более того, Россия рассматривала возможность высадить войска на территории Японии и захватить Токио. Вторую Тихоокеанскую эскадру отправили на Дальний Восток именно для того, чтобы изменить ситуацию на море в пользу России, но свой путь она закончила Цусимой. Чего же добились японцы, победив в Цусимском сражении?

1. Они не позволили перерезать свои морские коммуникации.

2. Они обезопасили себя от угрозы российского десанта на самих Японских островах.

Где здесь про поражение в войне России? Здесь только про то, что русские не высадятся у Токио, а японцы продолжат снабжение своих войск по морю. Но русские, как и раньше, продолжают перебрасывать свои армии по суше. То есть сохраняется статус-кво.

Да, победить японцев «морским способом» не получилось, но это вовсе не означало, что других способов у России не осталось. Война шла за Маньчжурию и влияние в Корее, именно туда японцы высаживали свои армии, именно там происходили основные события, там обе стороны понесли практически все свои потери. Война была сухопутной, и, чтобы люди считали иначе, пропагандисты из кожи вон лезли и лезут до сих пор.

Разумеется, ничего доказать они не способны, но сместить акценты восприятия войны им удалось, именно поэтому так непропорционально много уделяется внимания событиям на море.

24 мая 1905 года, то есть после Цусимы, Николай II собрал военное совещание. В нем также приняли участие главнокомандующий Петербургского военного округа и войсками гвардии великий князь Владимир Александрович, генерал-адмирал великий князь Алексей Александрович, военный министр генерал Сахаров, управляющий Морским министерством адмирал Авелан, член Государственного совета генерал от инфантерии Рооп, командующий войсками Приамурского военного округа Гродеков, министр императорского двора Фредерикс, генерал от инфантерии государственный контролер Лобко, генерал-адъютант Гриппенберг (ранее командовал 2-й Маньчжурской армией), член Государственного совета генерал-адъютант Дубасов и наместник на Дальнем Востоке генерал-адъютант Алексеев.

Следует ли немедленно сделать попытку заключить мир? Этот и некоторые другие вопросы царь вынес на обсуждение. Журнал совещания давно опубликован, и в том, чтобы ознакомиться с его содержанием, никаких трудностей нет. А здесь я приведу лишь несколько красноречивых отрывков. Военный министр Сахаров зачитал доклад о мерах, принятых для усиления армии, и сообщил ряд важных цифр.

«В общем, при сравнении наших сил с японскими можно сказать, что пехоты у нас в трех маньчжурских армиях около 320 000 в 433 батальонах. Через неделю начнет прибывать 53-я пехотная дивизия, что даст еще около 14 тысяч. В июле у нас может быть сосредоточено до 500 000 штыков; у японцев теперь, по доставленным сведениям штабом главнокомандующего, против наших армий сосредоточено 288 батальонов. Численность батальонов больше наших, почему можно считать, что у них— около 300 000 штыков. В кавалерии мы в три раза сильнее японцев.

В артиллерии мы им уступаем теперь лишь в количестве пулеметов, которые посылаются по мере изготовления, равно как и артиллерийские запасы… Что касается Владивостока и Приморской области, то главнокомандующий усилил там войска до 60 батальонов, из которых 40 составляют гарнизон Владивостока. Мелкие части он не принимает в расчет в своих соображениях.

Из общего числа 385 000 японцев, о которых говорит главнокомандующий, надо считать, что около 300 000 расположены против трех маньчжурских армий, а следовательно, против Владивостока они могут отрядить корейскую армию в составе 80 тысяч. Таким образом, по мнению военного министра, нельзя признать, чтобы мы были слабее японцев, а вернее, что в общей численности мы в настоящее время почти сравнялись с ними по силам»[164].

Генерал-адъютант Дубасов:

«Наше движение на восток есть движение стихийное— к естественным границам; мы не можем здесь отступать, и противник наш должен быть опрокинут и отброшен. Для достижения этого надо посылать на театр действия самые лучшие войска. Что касается Владивостока, то его нетрудно взять с моря, и он более трех месяцев, вероятно, не продержится; но, несмотря на это, войну следует продолжать, так как мы, в конце концов, можем и должны возвратить обратно все взятое противником.

Финансовое положение Японии, конечно, хуже нашего: она делает последние усилия; наши же средства борьбы далеко не исчерпаны»[165].

Генерал Рооп:

«Я не могу согласиться с тем, чтобы немедленно просить мира. Попытка предложить мирные условия есть уже сознание бессилия. Ответ будет слишком тягостный. Заключение мира было бы великим счастьем для России, он необходим, но нельзя его просить. Надо показать врагам нашу готовность продолжать войну, и когда японцы увидят это, условия мира будут легче»[166].

Великий князь Владимир Александрович:

«Не на посрамление, не на обиду или унижение могу я предлагать идти, а на попытку узнать, на каких условиях мы могли бы говорить о прекращении кровопролитной войны. Если они окажутся неприемлемыми, мы будем продолжать драться, а не продолжать начатую попытку»[167].

Если подводить итог различным заявлениям участников совещания, то видно, что речь шла о готовности начать дипломатический зондаж японских требований. При этом подчеркивалось, что о поражении нашей армии нет и речи, а в случае чего война может быть продолжена Россией. Возможно, найдутся скептики, которые скажут, что рассуждения в «высоких кабинетах»— это одно, а люди, находившиеся непосредственно на полях сражений, смотрели на перспективы России совершенно иначе. Что ж, дадим слово Деникину. Будущий генерал, один из лидеров Белой гвардии участвовал в Русско-японской войне и в воспоминаниях так оценивал состояние русской армии:

«5 сентября 1905 года в Портсмуте было заключено перемирие, а 14 октября состоялась ратификация мирного договора. Россия теряла права свои на Квантунь и Южную Маньчжурию, отказывалась от южной ветви железной дороги до станции Куа-чендзы и отдавала японцам южную половину острова Сахалин. Для нас не в конференции, не в тех или других условиях мирного договора лежал центр тяжести вопроса, а в первоисточнике их, в неразрешенной дилемме: Могли ли маньчжурские армии вновь перейти в наступление и одержать победу над японцами? Этот вопрос и тогда, и в течение ряда последующих лет волновал русскую общественность, в особенности военную, вызывал горячие споры в печати и на собраниях, но так и остался неразрешенным. Ибо человеческому интеллекту свойственна интуиция, но не провидение.

Обратимся к чисто объективным данным. Ко времени заключения мира русские армии на Сипингайских позициях имели 446 тысячи бойцов (под Мукденом — около 300 тысяч); располагались войска не в линию, как раньше, а эшелонированно в глубину, имея в резерве общем и армейских более половины своего состава, что предохраняло от случайностей и обещало большие активные возможности; фланги армии надежно прикрывались корпусами генералов Ренненкампфа и Мищенки; армия пополнила и омолодила свой состав и значительно усилилась технически — гаубичными батареями, пулеметами (374 вместо 36), составом полевых железных дорог, беспроволочным телеграфом и т. д.; связь с Россией поддерживалась уже не тремя парами поездов, как в начале войны, а 12 парами.

Наконец, дух маньчжурских армий не был сломлен, а эшелоны подкреплений шли к нам из России в бодром и веселом настроении. Японская армия, стоявшая против нас, имела на 32 % меньше бойцов. Страна была истощена. Среди пленных попадались старики и дети. Былого подъема в ней уже не наблюдалось. Тот факт, что после нанесенного нам под Мукденом поражения японцы в течение шести месяцев не могли перейти вновь в наступление, свидетельствовал, по меньшей мере, об их неуверенности в своих силах.

Но… войсками нашими командовали многие из тех начальников, которые вели их под Ляояном, на Шахэ, под Сандепу и Мукденом. Послужил ли им на пользу кровавый опыт прошлого? Проявил ли бы штаб Линевича более твердости, решимости, властности в отношении подчиненных генералов и более стратегического уменья, чем это было у Куропаткина? Эти вопросы вставали перед нами и, естественно, у многих вызывали скептицизм. Что касается лично меня, я, принимая во внимание все „за“ и „против“, не закрывая глаза на наши недочеты, на вопрос — „что ждало бы нас, если бы мы с Сипингайских позиций перешли в наступление?“ — отвечал тогда, отвечаю и теперь:

— Победа!

Россия отнюдь не была побеждена. Армия могла бороться дальше. Но… Петербург устал от войны более, чем армия. К тому же тревожные признаки надвигающейся революции, в виде участившихся террористических актов, аграрных беспорядков, волнений и забастовок, лишали его решимости и дерзания, приведя к заключению преждевременного мира»[168].

А в завершение главы вновь сошлюсь на генерала Экка:

«В августе был заключен Портсмутский мир. Японцы, предложившие было тяжелые условия, до контрибуции включительно, быстро уступили перед твердо предъявленными нами контрпредложениями, так как запрошенный из Токио маршал Ояма ответил очень просто: „Больше на победу рассчитывать нельзя“»[169].

Обращаясь к событиям Русско-японской войны, нельзя обойти молчанием оборону Порт-Артура. Не все знают, что командующий осадой крепости Ноги Марэсукэ по итогам своей победы решил покончить жизнь самоубийством. Ему было до смерти стыдно за бездарно и провально проведенную осаду. Император запретил ему делать сэппуку (харакири), но после смерти императора Ноги все-таки совершил самоубийство. У нас этот факт остается не просто малоизвестным, а еще и непонятным, ведь столетие бесконечного улюлюканья по поводу «победоносной Японии, разгромившей отсталый царизм», не прошло даром.

Позором считают действия России, но никак не Японии, и уж тем более у нас удивляются, почему Ноги до такой степени низко оценивал свою победу у Порт-Артура. А между тем он абсолютно прав. Осада Порт-Артура — это поразительное головотяпство, провал и поражение японцев, а России невероятно повезло, что Ноги совершил столь вопиющий просчет. В результате гарнизон крепости не просто выполнил свою задачу, а многократно ее перевыполнил, добился грандиозного успеха.

Когда, наконец, наша страна очнется от пропагандистского дурмана, именно такой взгляд восторжествует и у нас, а на Западе это знают давно и считают такой подход настолько банальным, что известный военный историк Лид-дел Гарт пишет об этом буквально одной строкой как о самоочевидной вещи. Приведу в доказательство известную цитату из его работы «Стратегия непрямых действий»:

«…Японцы, мечтавшие повторить Седан, сами попали в ловушку, решив захватить Порт-Артур. Последовал ряд длительных кровопролитных боев, не давших решительных результатов. Японцы были настолько истощены в результате последнего безуспешного сражения под Мукденом, что были рады заключить мир с русскими, которые вели войну без всякого воодушевления, не втянув в нее и одной десятой доли своих наличных сил».

Итак, осада Порт-Артура названа ловушкой для японцев, и они в нее попали. Почему? Начнем с того, что Лиддел Гарт упомянул Седан. Речь идет о событиях Франко-прусской войны, когда французская армия, потерпевшая поражение близ этого города, попыталась укрыться в самом Седане. Всего в город вошло около 100 тысяч французов, однако очень быстро эта гигантская сила сдалась, не выдержав артиллерийского обстрела со стороны противника, хотя город был хорошо укреплен, там были фортификационные сооружения с крепостными орудиями.

За все время сражения, включая бои у Седана, Пруссия потеряла немногим больше 2 тысяч убитыми, а также менее 7 тысяч ранеными и пропавшими без вести. Но этого оказалось достаточно, чтобы выиграть сражение, а вместе с ним и всю войну.

Теперь смотрим на ситуацию в Порт-Артуре. Отметим, что линия фортов проходила сравнительно недалеко от города, например, некоторые сооружения находились всего-то в 1,6 км от его центра. Это привело к тому, что японцы с самого начала смогли вести обстрел Порт-Артура. Напомню, что французы отступили в Седан числом в 100 тысяч человек (у противника было около 215 тысяч), а гарнизон крепости Порт-Артура насчитывал около 40 тысяч человек, и вместе с моряками общее число защитников достигало примерно 50 тысяч.

Есть и еще одна интересная деталь. Во время Японо-китайской войны 1894–1895 годов именно генерал Ноги был командующим пехотной бригадой, которая за один день взяла Порт-Артур, обороняемый китайцами. Возможно, это обстоятельство тоже сыграло свою роль, когда спустя 10 лет Ноги вновь подошел к Порт-Артуру, но уже с целой армией. К вопросу о том, сколько у него было солдат, мы вернемся чуть позже, но ясно, что значительно больше, чем у русских.

Возможность обстреливать город и перевес в численности позволяли японскому командованию рассчитывать на повторение Седана. Но как мы знаем, крепость выдержала затяжную осаду. Для Японии буквально каждый день и каждый солдат были на счету, ведь потери надо считать не по абсолютному значению, а по доле от мобилизационного потенциала. И вот в таких условиях как ведут себя японцы у Порт-Артура? 19 августа 1904 года начался первый штурм города. Японцы понесли тяжелые потери, но Порт-Артур не взяли. Уже на этом этапе стало ясно, что никакого Седана не получилось. Что же тогда следовало делать японцам? Им надо было оставить идею захвата города штурмом, держать Порт-Артур в осаде, а высвободившиеся значительные силы направить против русских армий в Маньчжурии.

Гарнизон Порт-Артура находился в более выгодном положении, по сравнению с противником, благодаря фортам, но если бы защитники предприняли попытку прорваться, то им пришлось бы выйти из крепости. В этом случае русские лишались бы преимущества и даже, наоборот, теперь уже сами попадали бы в положение атакующих укрепления неприятеля. Вместе с тем понятно, что блокированный город обречен слабеть, подкреплений нет, продовольствие постепенно заканчивается, нехватка витаминов вызывает цингу (так оно в реальности и произошло), сами условия осажденной крепости способствуют распространению и других болезней. То есть японцы могли взять город измором и малой кровью, но генерал Ноги принял иное решение.

После поражения первого штурма Ноги получил подкрепление и начал готовиться ко второму штурму. Между прочим, в это время шло сражение под Ляояном. Японцам очень бы пригодилась поддержка Ноги, но он был занят Порт-Артуром, причем до такой степени, что 19 сентября японцы вновь пошли в атаку, опять понесли серьезные потери и снова цели не достигли. Ну, может быть, хотя бы сейчас Ноги одумается, остановится и прекратит делать уже очевидные глупости? Положение для Японии постепенно становилось непростым.

Выяснилось, что японские военные аналитики ошиблись, и пропускная способность Транссиба оказалась значительно выше, чем они оценивали накануне войны. Русская армия крепла на глазах, и быстрее, чем ожидалось. И вот 5 октября началось наступление Куропаткина у реки Шахэ. Ноги в это время усиленно готовится к очередному штурму, ведутся масштабные саперные работы, подтягиваются мощные гаубицы, продолжаются обстрелы города. Между тем на Шахэ идет рубка, чаша весов колеблется, а сражение заканчивается лишь 18 октября без явного победителя. Японцам очень бы пригодились солдаты Ноги, но они увязли у стен Порт-Артура, им не до чего. 30 октября после трехдневной артподготовки Ноги в третий раз идет на приступ, и с тем же самым печальным для себя результатом. В ноябре Ноги получает очередное подкрепление, и в конце месяца (26-го числа) состоялся четвертый штурм города, на этот раз с двух сторон. А Порт-Артур снова устоял.

Я себе представляю моральное состояние генерала Ноги. Вот это позор так позор. Три месяца целая армия, получающая при этом пополнения, заваливающая город снарядами и своими трупами, ничего сделать не может. После четырехкратного позора Ноги меняет тактику. Думаете, он хотя бы сейчас сделал то, что должен был сделать с самого начала? Думаете, он прекратил бросать своих солдат в бесконечную мясорубку? Как бы не так. Ноги теперь решил сосредоточить главный удар в направлении горы Высокая. С нее была видна порт-артурская гавань, и ее захват позволял японцам четко корректировать огонь своих батарей.

Последующие «ноябрьские» битвы за Высокую не классифицируются как штурмы Порт-Артура, однако они по степени ожесточенности и числу задействованных солдат и потерь не уступят полноценному штурму. Одни только 11-дм гаубицы врага выпустили более 4 тысяч снарядов[170].

5 декабря японцы взяли все-таки высоту, и это предрешило судьбу города, но он, как известно, сдался не сразу. Японцы продолжали непрерывные обстрелы, разрушили значительную часть важных укреплений, а потом вновь атаковали город с двух сторон. Вот только здесь была поставлена точка в обороне Порт-Артура.

После чего Ноги двинулся на подмогу своим, что сыграло свою роль в сражении под Мукденом, но это произошло лишь спустя семь месяцев после первых боев у Порт-Артура. Японский блицкриг провалился, русская армия добилась стратегической победы, так что поражение у Порт-Артура на самом деле надо считать победой. Уже отсюда понятно, что Ноги воевал бездарно, и у него были все основания сгорать от стыда, а уж если мы посмотрим, какой ценой была достигнута его «победа», то становится понятно и то, почему он покончил жизнь самоубийством. Так какими же возможностями располагал Ноги и как он ими распорядился?

Сначала сделаю небольшое отступление. Когда человека ловят на крупном вранье, то обычно ему в дальнейшем не верят. Всё, это самодискредитация. С чисто формальной точки зрения такой подход неверен, ведь и лжец может говорить правду, так что если кто-то крупно солгал в одном, это еще не означает, что он солжет в другом. Тем не менее факт прошлой лжи надо учитывать, поскольку она характеризует личность. То же самое и с государственными системами. Если про какое-то государство известно, что оно занимается фальсификацией статистики, и это четко доказано, то стоит ли доверять очередной порции данных, которые такое государство предоставляет?

Вопрос почти риторический. Это я все к тому говорю, что в октябре 1894 года во время Японо-китайской войны состоялось крупное сражение у реки Ялу под Цзюляньчэном (10 тысяч японцев против 15 тысяч китайцев). Оно шло несколько дней, носило упорный характер, применялась артиллерия. Одним из тяжелых этапов сражения была битва за гору Хуэршань, которую защищали 2 тысячи китайцев. Лишь после четырехчасового сопротивления китайцы отступили под натиском японских войск, насчитывавших на этом участке более 5 тысяч человек. Были и другие явно кровопролитные эпизоды, например: переправа японцев и китайская контратака, в которой участвовало 6 тысяч человек.

Сражение в целом закончилось победой Японии, которая официально объявила, что в ходе ВСЕЙ битвы погибло ЧЕТЫРЕ японца. Повторяю, четыре человека, а не 4 тысячи или хотя бы 400. Ну и как это понимать? Это отчет о потерях в крупном сражении, с 25 тысячами участников или рассказ о поножовщине в ресторане между двумя подвыпившими компаниями хулиганов? Это бред, в который поверить невозможно, и даже непонятно, на кого он рассчитан. Так что и к японским данным, касающимся Русско-японской войны, я бы относился с большим недоверием. Между прочим, уже во время Русско-японской войны, 25 сентября 1904 года после сражения под Ляояном в МИД России поступила телеграмма от Павлова, дипломата, занимавшегося разведывательной деятельностью на Дальнем Востоке:

«…18 сентября в Токио доставлено десять тысяч деревянных ящиков, заключающих пепел от сожженных трупов японских солдат, убитых под Ляояном; ящики будут раздаваться родственникам убитых, о чем было опубликовано официальное объявление…»[171]

Итак, только убитыми и умершими от ран японцы потеряли 10 тысяч человек, между тем до сих пор считается, что при Ляояне их потери убитыми составили лишь 5431 человека. Получается, что от ран умерло еще 4569? Не исключено, однако логичнее предположить, что потери по убитым превысили официальные данные.

Теперь вернемся к Порт-Артуру. В разных источниках разброс сведений очень значителен, и фигурируют совершенно несопоставимые цифры. Впрочем, собирая данные воедино и оперируя наиболее часто встречающимися цифрами, получаем следующую картину.

«Защитники крепости длительное время сковывали крупные силы противника (около 200 тысяч человек) и практически весь японский флот. Японцы потеряли в борьбе за Порт-Артур в общей сложности более 110 тысяч человек и 15 боевых кораблей. 16 кораблей получили серьезные повреждения»[172].

Есть от чего вспороть себе живот.

«Но, черт возьми, геройская оборона Порт-Артура завершилась предательством Стесселя», — с горечью скажет оппонент. Действительно, его фамилию в любом тексте сопровождают хлесткие характеристики: «трус, бездарность, предатель». Стесселя до сих пор винят во всех мыслимых и немыслимых грехах, и от бесконечного повторения эти выпады превратились в самоочевидную истину. Но что, если в данном случае мы имеем дело с известным принципом, согласно которому ложь, повторенная тысячу раз, становится правдой?

Суд по делу о Порт-Артуре приговорил Стесселя к расстрелу, и это обстоятельство обычно считают достаточным доказательством предательства, бездарности и трусости генерала. Но о том, что суды ошибаются, знают все. Все слышали и такое понятие, как «заказное решение суда», так почему бы не поставить под сомнение действия судей начала XX века? Тем более что для этого есть масса оснований. Начнем с того, что Стессель, участник Русско-турецкой войны, потом воевал в Китае во время «Боксерского восстания», имел награды.

Ни в трусости, ни в бездарности не замечен. В Порт-Артуре был ранен в голову, но командования не сдал. Более того, когда японцы стали постепенно обкладывать город, он получил письменное предписание от Куропаткина покинуть Порт-Артур. Стессель отказался и обратился к Куропаткину с просьбой позволить ему и дальше руководить обороной. Вы будете смеяться, но потом именно этот факт поставили Стесселю в вину.

Сказали, что он не подчинился приказу и «самопроизвольно» остался в крепости. Здесь на ум сразу приходит фраза из фильма «О бедном гусаре замолвите слово»: «Я еще понимаю, когда самозванец на трон. Но самозванец на плаху?» На этом фантасмагория не заканчивается. Любой, кто прочитает приговор Верховного военно-уголовного суда по делу о сдаче крепости Порт-Артур, будет удивлен формулировками. Сначала Стесселя приговаривают к расстрелу.

Потом этот же суд в том же самом документе обращается к царю с ходатайством смягчить наказание до 10 лет заточения. А мотивирует свою просьбу тем, что крепость «выдержала под руководством генерал-лейтенанта Стесселя небывалую по упорству в летописях военной истории оборону»[173], а также тем, «что в течение всей осады генерал-лейтенант Стессель поддерживал геройский дух защитников крепости»[174].

Что же мы видим? «Предатель» руководит обороной, да так, что она поражает своим упорством. «Трус» успешно поддерживает геройский дух защитников! Согласитесь, что-то тут не так. Идем дальше. Известно, что Стессель был помилован Николаем II. Этот факт, кстати, используют в качестве «доказательства» неадекватности царя. Грубо говоря, Стессель — предатель, а Николай — дурак и размазня, предателя помиловавший. Но вот телеграмма участника обороны Порт-Артура штабс-капитана Длусского в адрес Стесселя: «От души поздравляю с освобождением своего любимого боевого начальника». А вот что пишет другой артурец, командир судна «Силач» Балк:

«Вспоминая боевое время, сердечно поздравляю Вас с милостью государя императора». Я привел лишь два свидетельства, но их гораздо больше. В те годы отнюдь не все считали Стесселя предателем. Теперь переходим непосредственно к решению суда. Следственная комиссия, разбиравшая порт-артурское дело, нашла в действиях Стесселя признаки целого вороха преступлений, и обвинение состояло из множества пунктов. Однако на суде оно почти полностью развалилось, съежившись до трех тезисов:

1) сдал крепость японским войскам, не употребив всех средств к дальнейшей обороне;

2) бездействие власти;

3) маловажное нарушение служебных обязанностей[175].

Под «бездействием власти» подразумевалось следующее. В Порт-Артуре генерал-лейтенант Фок в насмешливом тоне критиковал действия не подчиненных ему лиц, а Стессель этого не пресек. За это «бездействие власти» Стесселю потом дали месяц гауптвахты. Третий пункт назван маловажным самим же судом, так что его даже рассматривать не будем. Остается лишь один пункт, причем смотрите внимательно формулировку— тут нет ничего про трусость, бездарность, некомпетентность или предательство.

Вместе с тем считается, что Стессель принял решение о капитуляции вопреки мнению других офицеров, причем в обществе до сих пор бытует убеждение, что крепость могла еще долго держаться. Одного такого проступка действительно достаточно, чтобы заслужить смертную казнь. Вот с этим мы сейчас и разберемся. Незадолго до падения крепости состоялся военный совет, на котором обсуждалось сложившееся положение. Что говорили офицеры, зафиксировано в журнале заседания, и этот документ давно обнародован.

Любой может убедиться, что на совете происходили весьма странные вещи. Один за другим офицеры подробно описывали отчаянное положение крепости, долго объясняли, почему держаться невозможно, но тем не менее призывали продолжать оборону.

Вот характернейшие примеры:

• подполковник Дмитревский:

«Обороняться можно еще, но сколько времени, неизвестно, а зависит от японцев… Средств для отбития штурмов у нас почти нет»[176];

• генерал-майор Горбатовский:

«…Мы очень слабы, резервов нет, но держаться необходимо, и притом на передовой линии…»[177]

Уверяю вас, большинство участников заседания рассуждало в том же духе. Впрочем, на самом деле в этом нет ничего удивительного. Просто никто не хочет прослыть трусом, никто не хочет попасть в ситуацию, когда на него укажут пальцем как на человека, который предлагал сдаваться. В какой-то степени подчиненные подставляли своего командира, который прекрасно видел, что обороняться нечем, а ответственность за непопулярное решение будет лежать только на нем. Между тем абсолютное большинство нижних чинов защитников Порт-Артура под конец осады болело цингой. На этот счет есть данные в материалах следствия[178].

Там же приведены и показания генерал-майора Ирмана о том, что за день до падения крепости на западном фронте снарядов для орудий большого калибра не было вообще[179].

Немногим лучше обстояли дела на Восточном фронте, где, по свидетельству генерал-лейтенанта Никитина, в среднем было по 10–12 снарядов на полевое орудие[180], то есть на несколько минут стрельбы. Причем к этому времени японцы захватили практически все мало-мальски серьезные русские укрепления.

Кроме того, в руках японцев уже была важная высота — гора Высокая, за которую долгое время шли ожесточенные сражения. Захватив и оборудовав на ней наблюдательный пункт, японцы смогли корректировать огонь своей артиллерии и начали топить корабли русской эскадры, которая находилась в Порт-Артуре. Всего защитников крепости оставалось около 10–12 тысяч человек, а госпитали были переполнены больными и ранеными. Между прочим, Стессель потом заявил, что японцы в августе 1904 года через своих парламентеров сказали, что если крепость будет взята с бою, то японские начальники не ручаются за зверство своих войск и возможность повальной резни. Оценив ситуацию, Стессель понял: японцы сообразят, что у русских больше не осталось возможностей для сопротивления. В этих условиях придется принять любое решение, которое продиктует победитель.

Стессель, не тратя времени на формальности, на сбор еще одного военного совета, сыграл на опережение, направив японцам предложение начать переговоры о капитуляции и тем самым добившись относительно почетных условий сдачи. Кстати, впоследствии при Главном управлении Генерального штаба была создана Военно-историческая комиссия, которая подробнейшим образом изучила опыт Русско-японской войны. Результаты ее работы опубликованы до 1917 года, и вот как военные аналитики тех времен оценивают положение Порт-Артура накануне капитуляции:

«Изложение событий 19 декабря показывает, что в этот день японцы одержали крупный успех: на Восточном фронте оставленная нами Китайская стена и упорно оборонявшееся Орлиное гнездо перешли в их руки, на Западном фронте они овладели первой оборонительной линией и оттеснили оборонявшие ее войска к Лаотешаню. Таким образом, к закату солнца 19 декабря линия обороны на Восточном фронте приняла положение, чрезвычайно неблагоприятное для обороны крепости»[181].

Но, может быть, потеряв первую линию обороны, защитники Порт-Артура могли укрепиться на второй? Причем была еще и третья линия. Снова смотрим выводы комиссии: «Взятие Большого орлиного гнезда поставило вторую оборонительную линию в такое положение, что держаться на ней было почти невозможно…Последовавшее в ночь на 20 декабря очищение Малого орлиного гнезда, Куропаткинского люнета, батареи лит Б., Залитерной батареи и Китайской стены до укрепления № 2 вновь изменило положение линии Восточного фронта еще более к худшему… Вследствие этого положение третьей оборонительной линии сделалось чрезвычайно тяжелым, так как теперь участки ее могли поражаться с Залитерной батареи и с высот между этой батареей и укреплением № 2 не только фронтальным, но и тыльным огнем»[182].

По сути, комиссия оправдала действия Стесселя, и это не единственный аргумент в пользу командующего. Вот что пишет полковник Генерального штаба Романовский:

«Теперь, когда с этой тяжелой минуты прошло более 8 лет и литература об этой исторической борьбе представляет весьма богатый материал, с полным беспристрастием и очевидностью можно сказать, что насильственная смерть крепости предупредила ее естественную смерть всего на несколько дней или самое большее на неделю»[183].

Но если Стессель не виноват, то возникают вопросы: кто и как слепил позорную ложь о генерале, кто его оклеветал и почему решение суда оказалось столь несправедливым? Если говорить о подготовке общественного мнения, то здесь важную роль сыграл некто Ножин, автор книги «Правда о Порт-Артуре». Оттуда общественность и почерпнула «всю правду» о Стесселе. Ножин — весьма интересная личность, так сказать, хрестоматийный поборник «свободы слова». Он был военным корреспондентом в Порт-Артуре, делал репортажи с места событий. И все бы ничего, если бы не одна деталь: его заметки содержали важную военную информацию, которая попадала японцам в руки.

Ножин писал о том, насколько эффективен огонь японцев по нашим укреплениям, отмечал, какими силами выходят русские корабли на рейд, в какое время возвращаются. Рассказывал, кто командует различными участками обороны, описывал тактику боя защитников Порт-Артура. Спрашивается, кому нужна такая информация? Русские солдаты и офицеры и так без всякого Ножина знают, как они воюют. А японцам, которые имели доступ к прессе и читали газету, это бы помогло.

Думаю, что в Великую Отечественную войну за аналогичные очерки из осажденной Одессы, Севастополя или блокадного Ленинграда деятеля, подобного Ножину, задержали бы как немецкого шпиона и расстреляли бы в два счета. И дело тут не в пресловутой «кровожадности сталинского режима», а в соблюдении самых элементарных правил информационной безопасности. Так вот Стессель решил пресечь бурную деятельность этого журналиста, приказав его арестовать. Как ни странно, задача оказалась очень сложной. Ножин вдруг каким-то чудесным образом исчез из осажденного города. Вырваться можно было только морем, а по настоянию Стесселя вышло распоряжение не брать Ножина на корабли, так что ловкому журналисту удалась штука почище фокусов Дэвида Копперфильда.

Впрочем, чудес не бывает, просто у Ножина оказались могущественные покровители: контр-адмиралы Иван Константинович Григорович и Михаил Федорович Лощинский. Они организовали бегство Ножина из города, использовав для этой цели военный корабль! Сначала журналиста тайно переправили на канонерку «Отважный», эту «почетную» миссию возложили на морского офицера Бориса Петровича Дудорова. А потом на миноносце «Расторопный» Ножина вывезли в китайский город Чифу. Миноносец впоследствии еще и взорвали. Все это наводит на мысли о предательстве. Да, приходится с горечью признавать, что в Порт-Артуре все-таки были предатели, но не Стессель, а другие люди. Здесь уместно привести свидетельство участника обороны Порт-Артура фон Эссена:

«…Но кто здесь главное зло и более всех против меня восстановлен, это командир порта адмирал Григорович, мой бывший старший офицер на „Корнилове“, с которым я поругался окончательно, так как мне противна была его трусость, и я не мог ему не высказать однажды, когда он, после того, как я посланный Ухтомским в бухту Тахэ обстреливать неприятельские батареи, попал на мину и взорвался, упрекал меня в моем будто бы неумении управлять кораблем и моей неосмотрительности.

Тогда я, возмутившись, сказал ему, что хорошо рассуждать, сидя забившись в блиндаж в безопасности, а что если он высказывает свое мнение, то мне на его мнение наплевать, я им нисколько не дорожу. С тех пор он мне во всем старался пакостить, но вообще неудачно, так как все воочию увидели, какой он трус, и никто к нему, начиная с офицеров и кончая последним мастеровым, ничего, кроме презрения, не чувствует. Вообще, надо же было набрать в Артур таких начальников!»[184]

Давайте внимательно присмотримся к тому, как сложилась дальнейшая судьба тех, кто организовал Ножину бегство. Предлагаю провести проверку революциями — «Февралем» и «Октябрем». Суть метода в следующем. Революционерам свойственно после победы проводить кадровую чистку и расставлять своих людей на важные посты. Вот в такие исторические моменты и выясняется, кто чего стоит кто защитник законной власти, а кто ее враг. Лощинский умер в 1908 году, так что к нему «тест на революционность» не применим. А вот карьера Дудорова после Февральской революции резко пошла вверх. Он стал первым помощником морского министра и контр-адмиралом.

С Григоровичем ситуация занятнее. Это вообще интересный человек, с весьма широким полем деятельности.

Находился на военно-дипломатической работе в Великобритании. Был начальником штаба Черноморского флота в неспокойные дни первой революции. В 1911–1917 годах он — морской министр. Нетрудно заметить, что годы, предшествовавшие «Февралю», — это период, когда именно Григорович стоял во главе морских сил Российской империи, а сразу после «Февраля» был отправлен в отставку. То есть он все-таки сторонник законной государственной власти?

Не будем торопиться, впереди еще тест на «Октябрь», и для всех, кто учился в школе в СССР, слово «октябрь» и слова «матросы», «флот» неразделимы. Напомню, что сразу после «Февраля» реальной властью на Балтийском флоте стал «матросский» комитет «Центробалт», во главе которого стоял большевик Павел Ефимович Дыбенко.

Ясно, что такая мощная организация не появляется в одночасье. Очевидно, что подготовительная революционная работа ведется задолго до формального часа X. Значит, Григорович по долгу службы должен был сделать все для борьбы с революцией. Простое соблюдение своих служебных обязанностей автоматически превратило бы его в злейшего врага революционеров. И вот пришли к власти большевики, и что же они сделали с Григоровичем? Что такое красный террор, мы знаем. Также прекрасно знаем судьбу поколения Григоровича, людей его уровня. Такие, как он, в массе своей составляли Белое движение либо при первой же возможности бежали из Советской России, а очень многих из тех, кто не успел спастись, ставили к стенке и сажали в тюрьмы.

В случае Григоровича картина совершенно иная. Да, при большевиках он никаких заметных постов не занимал, но его, царского морского министра (!), не расстреляли и не посадили. И это в то время, когда за куда меньшие «проступки» ставили к стенке. При советской власти Григорович работал в Петроградском отделении Главного управления Единого государственного архивного фонда, был сотрудником Морской исторической комиссии, потом недолго находился в штате Морского архива. В 1920-х годах Григоровичу разрешили эмигрировать. Перебравшись во Францию, он спокойно дожил свой век и умер в 1930 году в возрасте 77 лет.

Непохоже, чтобы Григорович и большевики были злейшими врагами. Есть над чем задуматься, не правда ли? Измена в Российской империи завелась давно, в 1917-м она лишь вышла наружу. Упомянутый выше морской министр Григорович в дни Февральской революции заявил, что болен и ничего предпринимать не намерен. Этого преступного бездействия достаточно, чтобы его причислить, по меньшей мере, к тем, кто сочувствовал идее свержения власти. Но есть и свидетельство прямой помощи Григоровича мятежникам. Процитирую генерала Головина:

«К вечеру первого дня восстания (12 марта/27 февраля) в непосредственном распоряжении генерала Хабалова (командовавшего войсками Петроградского военного округа) оставалось верными Царскому правительству всего 1500–2000 человек. Решено было занять этими войсками Зимний дворец и там, „если нужно, то погибнуть за монархию под Императорским Штандартом“.

В дворцовом здании войска расположились в коридорах нижнего этажа и во дворе. Но здесь возникло совершенно неожиданное препятствие. Управляющий дворцом, ген. Комаров, опасаясь, что здание и обстановка дворца могут пострадать в случае боя, просил ген. Хабалова вывести войска. Немного погодя во дворец прибыл Великий Князь Михаил Александрович, который поддержал настояния ген. Комарова и потребовал удаления войск из Зимнего дворца ввиду того, что они навлекут на дворец опасность.

Тогда решено было перейти в здание Адмиралтейства, расположение которого среди площадей было столь же удобно для обороны, как и здание Зимнего дворца. Но во время этого перехода часть верных солдат ушла; согласно свидетельству очевидца, вывод их из Зимнего дворца произвел на солдат тягчайшее моральное впечатление. Однако на этом не кончились злоключения оставшихся верными Царскому правительству войск. На следующий день „около 12 часов 28 февраля (13 марта н. ст.) остатки оставшихся еще верными частей, в числе 4 рот, 1 сотни, 2 батарей и пулеметной роты, были по требованию морского министра выведены из Адмиралтейства, чтобы не подвергнуть разгрому здание…“»[185]

Итак, именно морской министр, то есть Григорович, потребовал вывести остатки верных монархии частей из Адмиралтейства. Изложенные факты заставляют предположить, что Стессель стал жертвой интриги людей, которые уже в то время взяли курс на подрыв государственной власти в России. Стесселя приговорили к смертной казни, чтобы вывести из-под удара настоящих предателей. Кстати, знаете, кто судил Стесселя? В числе судей был Николай Владимирович Рузский, то есть именно тот человек, который впоследствии был одним из главных участников свержения Николая II. Вместе с Гучковым и Шульгиным присутствовал при «отречении» царя. А знаете, кто на суде представлял обвинение? Александр Михайлович Турский, которого потом Временное правительство назначило председателем Главного военного суда. Думаю, что дальнейшие комментарии излишни.

Последние сражения царской России на Востоке относятся к периоду Первой мировой войны, и в значительной степени сама война была вызвана противоречиями великих держав Востоке. Соответственно, считаю необходимым осветить и этот вопрос.

Начнем наш рассказ со всем известного Сараевского убийства — события, которое стало прологом Первой мировой. Конечно, расправа над наследником престола Австро-Венгрии эрцгерцогом Францем-Фердинандом была лишь поводом к войне, а причины ее были куда серьезнее. Тем не менее трудно отрицать, что убийство Сараевского послужило катализатором цепи событий, которые привели к войне именно летом 1914 года. Начнись она чуть позже, и весь ход мировой истории вполне мог сложиться иначе. Россия в то время проводила перевооружение своей армии, и для нас каждый месяц отсрочки имел важное значение, повышая шансы на победу. Как бы то ни было, случилось то, что случилось. Историю не переиграть, но извлечь уроки следует.

Итак, Сараевское убийство. Корни проблемы уходят в давние времена, но для целей книги необязательно копать так далеко. По Берлинскому договору Австро-Венгрия получила право оккупировать Боснию и Герцеговину. Обратите внимание на один тонкий момент — оккупация не равнозначна аннексии. То есть мировые державы не признают суверенитета Австро-Венгрии над Боснией и Герцеговиной, а лишь соглашаются со статусом оккупированной территории. Разница принципиальна, поскольку речь идет о временном состоянии. Но в 1908 году Вена провозгласила эти территории официально частью империи. Между тем в Сербии существовали влиятельные круги, ставившие цель объединить вокруг Белграда югославянские земли, в том числе Боснию и Герцеговину.

Сербия и Черногория объявили о мобилизации, рассчитывая в случае чего на поддержку России. Но Вена заручилась помощью Берлина и не испугалась действия сербов. В Европе назревала мировая война, а надо сказать, что Россия после Русско-японской войны и «революции» 1905 года еще не успела возродить былую мощь. В результате Петербург принял решение сдержать воинственный пыл Белграда, и, в конце концов, общеевропейской войны удалось избежать ценой признания аннексии Боснии и Герцеговины. Это вовсе не означало, что сербы смирились с поражением. Отнюдь, их пропаганда, направленная на славянское население Австро-Венгрии, не ослабевала.

В числе инструментов, которые использовались властвующей элитой Сербии, была и организация «Народная Одбрана (оборона)», имевшая широкую сеть своих людей. И если «Одбрана» действовала открыто, осуществляя культурно-просветительскую, а по сути пропагандистскую работу, то находившаяся с ней в тесных отношениях террористическая группа «Черная рука» была глубоко законспирированной. Важно, что в ее составе находились крупные представители сербского истеблишмента, военные и полицейские чины. И, конечно же, правительство прекрасно знало о существовании «Черной руки».

В свою очередь, Вена стремилась укрепить власть на вновь приобретенных территориях. Наследник престола Франц-Фердинанд считал, что империю еще можно спасти. Он видел шанс в федерализации Австро-Венгрии. Из двуединой она должна была превратиться в союз многих государств. В каком-то смысле это стало бы повторением опыта Священной Римской империи. Правящий император Франц-Иосиф не одобрял такого подхода, причем, несмотря на старость, до последнего цеплялся за власть. Франц-Иосиф противился реформам отнюдь не из косности мышления или отсталости взглядов.

В австрийской элите многие считали, что империя не переживет радикальных изменений и просто развалится, так и не стабилизировавшись на стадии федерализма. С другой стороны, понимали, что и старый порядок дышит на ладан. За свою историю Австрийская империя проглотила слишком большие куски разнородных территорий, да так и не переварила их. Пример венгров, которые выбили для себя привилегированный статус наравне с немцами, четко указывал путь и остальным народам многонационального государства. А поскольку согласовать интересы региональных элит было очень сложно, то вместо федерации империю запросто ожидал распад.

Тем не менее Франц-Фердинанд не терял надежд. Он знал, что вскоре престол перейдет к нему, ведь император находился уже в преклонных годах, и уже стремился при живом монархе вести собственную игру.

В плане пиара поездка наследника престола по Боснии казалась Францу-Фердинанду необходимой. В общем, для этого имелись определенные основания. Широкие массы, как отмечал видный исследователь проблемы Сидней Фей, с восторгом относились к пышным выездам людей монархической крови. В их монотонной и, прямо скажем, скучной жизни это было целое событие. Когда столь высокопоставленный человек вместе с женой отправился на базар, чтобы «делать покупки», его повсюду узнавали, приветствовали громкими криками, и толпа устроила настоящую давку.

Но, разумеется, боевики «Черной руки» были иного мнения и о Франце-Фердинанде, и о его боснийском вояже. Они решили воспользоваться случаем для расправы над эрцгерцогом. Связи сербского истеблишмента с «Черной рукой» и косвенное участие в покушении «Народной Одбраны» позволили Австро-Венгрии считать, что за убийством стояло сербское правительство. Между тем вопрос о том, знало ли руководство Сербии непосредственно о плане покушения, остается открытым. Не исключено, что как раз в этот вопрос его и не посвятили лидеры «Черной руки».

Франц-Фердинанд и его жена прибыли в Сараево 28 июня 1914 года. Эрцгерцог был при полном параде, в орденах, супруга в белом платье, они ехали на автомобиле. Когда чета приблизилась к мосту Кумурья, боевик Габринович бросил бомбу в автомобиль, но неудачно, бомба лишь ранила некоторых посторонних лиц, а сам объект покушения остался невредимым. Габриновича тут же схватила полиция, а наследник австрийского престола не стал ничего менять в своей программе и хладнокровно приказал двигаться дальше. После официальной части в ратуше Франц-Фердинанд заявил, что хотел бы посетить в больнице офицера, раненного бомбой. На пути к больнице Франца поджидал другой боевик — Принцип. Он обстрелял автомобиль, смертельно ранив и эрцгерцога, и его жену.

Дипломатия всех великих держав Европы пришла в движение. Начались активные консультации довольно противоречивого свойства. Трудно сказать, что в них было больше: желания избежать мировой войны или, напротив, воспользоваться удобным случаем для того, чтобы ее развязать. Как бы то ни было, спустя некоторое время Австро-Венгрия выкатила Сербии следующие десять пунктов ультимативных требований.

1. Не допускать никаких публикаций, возбуждающих ненависть и презрение к монархии и проникнутых общей тенденцией, направленной против ее территориальной неприкосновенности.

2. Немедленно закрыть общество, называемое «Народна Одбрана», конфисковать все средства пропаганды этого общества и принять те же меры против других обществ и учреждений в Сербии, занимающихся пропагандой против Австро-Венгерской монархии. Королевское правительство примет необходимые меры, чтобы распущенные им общества не могли продолжать свою деятельность под другим названием или в другой форме.

3. Незамедлительно исключить из области сербского народного образования, как в отношении личного состава учащихся, так и в отношении способов обучения, все то, что служит или могло бы служить к распространению пропаганды против Австро-Венгрии.

4. Удалить с военной и вообще административной службы всех офицеров и должностных лиц, виновных в пропаганде против Австро-Венгерской монархии, имена которых императорское и королевское правительство оставляет за собой право сообщить сербскому правительству вместе с указанием совершенных ими деяний.

5. Допустить сотрудничество в Сербии органов императорского и королевского правительства в деле подавления революционного движения, направленного против территориальной неприкосновенности монархии.

6. Произвести судебное расследование против участников заговора 28 июня, находящихся на сербской территории, причем лица, командированные императорским и королевским правительством, примут участие в розысках, вызываемых этим расследованием.

7. Срочно арестовать коменданта Войю Танкосича и некоего Милана Цигановича, чиновника сербской государственной службы, скомпрометированных результатами сараевского расследования.

8. Принять действительные меры к воспрепятствованию оказания сербским властям содействия в незаконной торговле через границу оружием и взрывчатыми веществами; уволить и подвергнуть суровому наказанию чинов пограничной службы в Шабаце и Лознице, виновных в том, что оказали содействие руководителям сараевского покушения, облегчив им переезд через границу.

9. Дать императорскому и королевскому правительству объяснение по поводу недопустимых заявлений высших сербских чинов как в Сербии, так и за границей, которые, несмотря на свое официальное положение, позволили себе после покушения 28 июня высказаться в интервью во враждебном по отношению к Австро-Венгерской монархии тоне.

10. Наконец, без замедления уведомить императорское и королевское правительство об осуществлении указанных в предыдущих пунктах мер (цитируется по: Сидней Фей. Происхождение Мировой войны. — Прим. авт.).

Сербы срочно по телеграфу обратились к России за помощью, а сами крепко задумались, что же ответить Вене. Ответ был готов и передан австрийцам буквально за несколько минут до истечения ультиматума. Поскольку Белград не согласился с рядом формулировок Вены, то 28 июля Австро-Венгрия объявила войну Сербии, очень быстро переросшую в мировую.

Конечно, Сараевское убийство не было причиной Первой мировой, а лишь удобным поводом. И тогда необходимо ответить на вопрос, какие же реальные противоречия между великими державами привели к общеевропейскому столкновению. И здесь нам придется мысленно перенестись в середину XIX века и отчасти повторить сказанное в предыдущих главах.

Как мы помним, Россия хотя и потерпела поражение в Крымской войне, но избежала серьезных территориальных потерь и даже не заплатила контрибуции. Не добившись почти ничего из поставленных целей, Британия и Франция все же не оставили попыток отторгнуть от России стратегически важные регионы.

В 1863 году началось Польское восстание, охватившее некоторые области нынешней Белоруссии, Литвы и Украины. Лондон и Париж потребовали созыва европейского конгресса с целью решения «польского вопроса». Под «решением» подразумевалось не что иное, как отделение Польши от России. Это как минимум. Британия и Франция стали направлять в Петербург ноты угрожающего содержания. К ним присоединилась и Австрия. В воздухе запахло новой войной, примерно в той же конфигурации, что недавно окончившаяся Крымская.

Александр II не поддался на шантаж, и Россия объявила «польский вопрос» своим внутренним делом. Британия и Франция поняли, что одними угрозами заставить Петербург отказаться от Польши невозможно, а начинать очередную войну Лондон и Париж не решились. Отметим, что Пруссия в те дни заняла дружественный нейтралитет. Более того, Берлин и Петербург заключили конвенцию, которая разрешала русской армии преследовать польских повстанцев на территории Пруссии.

В Европе сложилась следующая дипломатическая обстановка. Отношения с Британией, и без того натянутые, ухудшились, а кроме того, стало ясно, что и Франция при случае готова добиваться отделения от нашей страны территорий, имеющих важное экономическое и геополитическое значение.

Такая конфигурация оказалась как нельзя более выгодна Пруссии, которая стремилась объединить вокруг себя целый конгломерат немецких полунезависимых государств. На эти же земли претендовала Австрия, поэтому конфликт двух государств становился неизбежен. Здесь важнейшую роль приобретала позиция остальных великих государств Европы.

Что касается отношений с Веной, то Петербург не забыл поведения австрийцев во время Крымской войны. Переход Австрии на сторону антироссийской коалиции был самым настоящим предательством. Дело в том, что когда в 1848 году вспыхнуло Венгерское восстание и австрийские войска потерпели поражение от мятежников, Вена обратилась к Николаю I за военной помощью. Развал Австрийской империи был невыгоден России. В этом случае Пруссия бы просто поглотила слабые государства, появившиеся на развалинах Австрии, и на границах нашей страны появилось бы сверхмощное государство. Пруссия и Австрия враждовали из-за вопроса преобладания в германских странах и тем самым до известной степени уравновешивали друг друга. Поэтому царь согласился помочь Австрии, и русские войска подавили восстание.

Хотя действия Петербурга и диктовались прагматичными соображениями, факт остается фактом: Австрию спасла именно Россия, и поэтому она могла рассчитывать, что Вена не забудет, кто ее поддержал в трудную минуту. Однако прошло немного времени, и Австрия предпочла действовать в союзе с Лондоном и Парижем.

В Петербурге сделали соответствующие выводы, и когда в 1866 году началась Австро-прусская война, Россия предпочла соблюдать нейтралитет. Австрия оказалась быстро разгромленной, и лидерство среди немецких государств перешло к Пруссии. Она стремительно превращалась в Германскую империю, и этому процессу не препятствовала и Британия, рассматривавшая «единую Германию» как противовес Франции.

Париж забеспокоился и постарался наладить хорошие отношения с новым сильным соседом. На повестку дня стал вопрос о заключении военного союза двух государств, причем не только оборонительного, но и наступательного. Интересно, на кого собиралась наступать Франция в союзе с Пруссией? Не на Россию ли? Бисмарк грезил о германизации Польши, Париж, как известно, стремился отделить Польшу от России. Как видим, у Берлина и Парижа имелись точки для соприкосновения интересов и дипломатического торга, при этом Франция высказала намерение присоединить всю Бельгию, кроме Антверпена, и провела по этому поводу консультации с Пруссией. Об этих поползновениях узнали в Лондоне, и Франции пришлось отказаться от претензий на Бельгию. В качестве «компенсации» за усиления Пруссии Париж начал покушаться на Люксембург, но и тут ничего не получилось. Вокруг Франции стал образовываться дипломатический вакуум.

Мало того, под контролем Франции в эти годы реализовывался проект создания Суэцкого канала. Появление «суэцкой» транспортной артерии имело настолько серьезные геополитические последствия, что Лондон увидел в этом угрозу Индии. Франция активизировала свою колониальную политику на Востоке, что тоже не устраивало Британию. Иными словами, Наполеон III умудрился испортить отношения со всеми великими державами и на этом фоне объявил войну Пруссии! Война обернулась для Франции катастрофой, территориальными потерями и контрибуцией. На политической карте появилась Германская империя, в которую по итогам войны с Францией вошли несколько южнонемецких стран. Определенные выгоды извлек и Петербург, который добился пересмотра условий Парижского мира, завершившего Крымскую войну. Россия вновь возвратила себе право иметь полноценный военный флот на Черном море.

Война закончилась, но ни у кого не было иллюзий относительно ее долговременных последствий:

«…генеральный штаб запросил меня, могу ли я гарантировать, что Франция не станет брать реванш. Я ответил, что напротив, я вполне убежден, что эта война является лишь первой из тех, которые разразятся между Германией и Францией, и что за ней последует целый ряд других», — признавался Бисмарк всего лишь спустя три месяца после заключения Франкфуртского мирного договора[186].

Добившись целого ряда побед, объединив Германию, Бисмарк отнюдь не собирался останавливаться на достигнутом. Добить Францию— вот очередная цель его политики. И вот тут он столкнулся с оппозицией в лице России. Полное уничтожение Франции ни в коей мере не входило в планы Петербурга, ведь в этом случае Германия станет абсолютным европейским гегемоном. Нетрудно догадаться, что, расправившись с противником на Западе, Берлин обратит свой взгляд на Восток. В свою очередь, и Париж начал осознавать необходимость сближения с Россией, хотя до подписания союзного договора было еще далеко.

Соперничество великих держав шло по всему миру. Не осталась в стороне от этой борьбы и наша страна. Балканы, Средняя Азия и Дальний Восток— вот основные направления деятельности русской дипломатии и русской армии. Сейчас бытует мнение, что России не стоило ввязываться в конфликты за передел мира. Мол, нет смысла растрачивать силы и средства в попытках утвердиться в новых землях, когда и без того Россия располагает колоссальными пространствами. Не лучше ли бы было сосредоточить внимание на развитии еще не освоенных территорий?

Эти рассуждения строятся на подспудной уверенности в том, что, не вмешиваясь в конфликты с великими державами, Россия могла бы избежать войн. Но такие представления о мировой политике наивны. Сама по себе территория нашей страны и ее ресурсы — это такой привлекательный объект для всех великих держав, что уклониться от столкновения с ними невозможно. Поэтому приходилось играть на опережение, захватывая плацдармы, для того чтобы их не присвоили себе наши противники. Этим объясняется наша балканская, азиатская и дальневосточная политика. В XIX веке все понимали, что время Османской империи подходит к концу. Еще немного, и она потеряет свои европейские, то есть балканские, владения. Возникает вопрос: кто окажется новым хозяином османского наследства? Для России это вопрос первостепенной важности, потому что Балканы — это плацдарм для удара по русскому юго-западу, а проливы Босфор и Дарданеллы — это ключ к Черному морю.

Между прочим, во время Крымской войны базой англо-французских войск стала болгарская Варна. Неумолимые законы геополитики требовали утвердиться на Балканах, создать там государства, дружественные России, а еще лучше — под нашим протекторатом. Те же самые законы заставляли и другие сверхдержавы жестко отстаивать свои интересы на том же самом театре. Для Австро-Венгрии появление на ее южных границах сразу нескольких стран — сателлитов России было смерти подобно. А российская военная база, контролирующая Босфор и Дарданеллы, рассматривалась Британией как прямой вызов.

К началу XX века Россия уже вышла на подступы к Индии в Азии, закрепилась в Иране, а захват проливов создавал предпосылки для следующего броска: к Суэцкому каналу. Закрыв его на замок, Россия подрывала бы возможности британцев удерживать свои огромные азиатские владения. О том, насколько серьезно в Лондоне рассматривали этот сценарий, свидетельствует следующий факт. Как только началась Русско-турецкая война 1877 года, Лондон направил Петербургу ноту, в которой говорилось, что Британия не может допустить блокады Россией Суэцкого канала, оккупации Египта даже на период военных действий, захвата Константинополя, а также изменения статуса проливов[187]. Красноречивый факт, не правда ли?

Выше мы отмечали, что победа России над Турцией в 1878 году привела к появлению на политической карте Европы новых независимых государств: Румынии, Черногории и Сербии, при этом Болгария получила широкую автономию. В качестве ответного хода Австро-Венгрия оккупировала Боснию и Герцеговину, а Британия — Кипр. В следующем году Германия и Австро-Венгрия заключили военный союз, направленный против России. Ухудшению российско-германских отношений способствовали и экономические причины. В это время между Петербургом и Берлином велись «таможенные войны». Германия ограничивала доступ на свой рынок сельскохозяйственных товаров из России, в свою очередь, Россия постепенно повышала ввозные пошлины, а Берлин принял ряд антироссийских мер финансового характера.

Параллельно с этим Австро-Венгрия и Германия продвигали на болгарский престол своего ставленника Фердинанда Кобургского с целью вовлечь Болгарию в орбиту своего влияния. К этому стоит добавить и появление антироссийского союза Бухареста, Вены и Берлина. Его суть сводилась к тому, что в случае войны России и Румынии Германия и Австро-Венгрия обязывались оказать военную помощь Бухаресту. Отметим, что, давая обещание поддержать Румынию, Германия тем самым нарушала договор с Россией о нейтралитете. Все эти головоломные дипломатические маневры Бисмарка, основанные на провокациях, умолчаниях и прямом обмане, на фоне угрожающих действий против Франции и создания союзов против России, в конце концов привели к сближению Петербурга и Парижа. Тогда Бисмарк бросился искать союз с Британией, но безуспешно. А некоторое время спустя Россия и Франция заключили военный союз против Австро-Венгрии и Германии.

Оставим пока Балканы и обратим свой взор к Дальнему Востоку — другой точке столкновения интересов великих держав того времени. Еще Крымская война показала, насколько уязвимы территории России на Дальнем Востоке. Мы помним, как англо-французская эскадра бомбардировала Петропавловск и высадила десант. Следующий кризис наступил тридцать лет спустя. Британия навязала Афганистану свое «покровительство» и нацелилась на Туркмению. Тогда русские войска заняли туркменский Мерв, и британские планы пошли прахом. Очередное столкновение англо-русских интересов случилось в 90-е годы XIX века из-за пограничных споров на Памире. Демаркацию проводила комиссия, в которую входили русские, англичане и афганцы. После долгих дискуссий вопрос урегулировали, и в 1896 году соглашение о границах ратифицировали правительства Англии и России, но соперничество, как мы знаем, продолжилось.

Во время противостояния с Японией Россия оказалась на грани войны еще и с Англией. В этих условиях Петербург попытался обеспечить дружественный нейтралитет Германии. Да и в Берлине решили использовать создавшееся положение, для того чтобы укрепить свои позиции в борьбе с Британией.

Кайзер Вильгельм предложил царю Николаю заключить оборонительный договор. Принять это предложение фактически означало разрушить военный союз Парижа и Петербурга. Сразу отвергать документ Россия не стала, началась предварительная работа над текстом, но до подписания договора дело не дошло. Тем не менее уже на исходе Русско-японской войны Германия еще раз попыталась добиться своего. Около острова Бьерке летом 1905 года состоялись переговоры двух монархов — русского и германского. Дальше произошло очень интересное событие: Николай поставил свою подпись на документе, который ранее обсуждался, но чуть позже царь принял решение, что договор вступит в силу, только если с ним согласится Франция.

Обычно эту историю подают как очередное «доказательство» нерешительности и безволия царя, вечно колеблющегося и попадающего под влияние тех или иных придворных группировок. Но на самом деле нерешительность здесь совершенно ни при чем: русский царь сделал очень тонкий дипломатический ход. Ведя переговоры с Вильгельмом, Николай показывал другим державам, что у России остается пространство для маневра.

Это был способ давления не только на Японию, но и на Британию с Францией, которые к тому времени заключили договор Антанты. Между прочим, в тексте документа был очень интересный пункт, согласно которому Николай обязывался побудить Париж присоединиться к договору. Если бы это удалось, то три государства образовали бы союз, и всеевропейской войны, скорее всего, удалось бы избежать. Нетрудно догадаться, что в Европе появилась бы своего рода антибританская континентальная лига. На новом витке истории реализовалась бы старая идея Наполеона. Вряд ли Николай рассчитывал на то, что удастся создать союз Германии, России и Франции, но переговоры с кайзером дали ему хороший дипломатический козырь, который можно было при случае пустить в дело. Подписанный договор в Бьерке был секретным, однако в нужный момент организовать утечку не составляло никаких проблем.

Как известно, война с Японией, за спиной которой стояли Британия и США, окончилась для нашей страны неудачно. Портсмутский мирный договор ослабил позиции нашей страны на Востоке. Но Россия отнюдь не была разгромлена и в 1907 году заключила с Японией еще одно оглашение, по которому Северная Маньчжурия признавалась японцами сферой русских интересов. Соответствующее признание интересов Японии в Южной Маньчжурии сделала и Россия. В том же году Петербург и Лондон специальным договором уладили старые споры в Афганистане, Тибете и Персии. Россия отказалась от претензий на влияние в Афганистане, Тибету давались гарантии невмешательства в его внутренние дела, а Персия была поделена на три зоны. Север этой страны контролировался Россией, юг— Англией, а середина фактически становилась буфером. Благодаря достигнутому компромиссу появилась тройственная Антанта, состоявшая теперь из Британии, России и Франции.

Германия и страны, в той или иной степени зависимые от нее: Австро-Венгрия, Болгария и Османская империя, простиравшаяся вплоть до Персидского залива, — составляли пространство, которое обладало значительным экономическим потенциалом, мощными вооруженными силами и многочисленным населением. Германия выступила с идеей грандиозного проекта, призванного укрепить экономические связи внутри этого неформального союза. Речь шла о создании Багдадской дороги. Вот ее узловые точки: Берлин — Вена — Стамбул — Багдад — Басра. Учтем, что Берлин уже был связан железной дорогой с Гамбургом, таким образом, транспортная артерия должна была связать Атлантический и Индийский океаны.

В случае реализации проекта появился бы новый маршрут, альтернативный Суэцкому каналу. Это бы резко поменяло стратегический баланс на Ближнем Востоке. Германия получала возможность быстро перебрасывать свои войска к Персидскому заливу, который находился в зоне влияния Британии. Между прочим, в 1908 г. в этом регионе британцы нашли нефть, что повысило и без того немалое значение Ближнего Востока. Багдадская дорога задевала и российские интересы в Персии и в вопросе проливов.

Вокруг германского железнодорожного проекта развернулась многолетняя борьба великих держав. В 1899 г. Берлин согласился допустить французский капитал к проекту, в 1911 г. пришлось признать интересы России в Иране и выбрать железнодорожный маршрут подальше от российских границ. А вот с Британией немцы нашли «общий язык» только в июне 1914 г. Берлин передал Лондону право строительства железнодорожной линии южнее Багдада в направлении Персидского залива.

А примерно в это же время вновь начал закипать «балканский котел». Кризис, связанный с аннексией Боснии и Герцеговины Австро-Венгрией, две балканские войны и, наконец, Сараевское убийство— эти эпохальные события уместились в короткий период 1908–1914 гг., и каждый раз они вызывали ожесточенное столкновение великих держав. Конфликты шли на фоне гонки вооружений, лихорадочных попыток переделить колониальные владения по всему миру и отчаянного дипломатического торга. Разбившаяся на блоки Европа неотвратимо катилась к решающей схватке.

Германия была готова к войне лучше других, но Антанта быстрыми темпами сокращала свое отставание. В 1913 году Россия приняла «Большую военную программу по усилению армии», которая к 1917 году должна была вывести вооруженные силы нашей страны на совершенно новый уровень. Еще несколько лет мирного развития, и шансы Германии на победу упали бы до нуля. В Берлине это прекрасно понимали и ждали лишь повода для начала боевых действий. Через некоторое время такой повод представился.

Когда 28 июня 1914 года серб Гаврило Принцип убил наследника австро-венгерского престола Франца-Фердинанда, по всей Европе начались лихорадочные консультации. Характерно, что английская дипломатия взялась делать заявления, из которых можно было заключить, что Британия собирается остаться в стороне от конфликта. Так, например, Эдуард Грей, глава британского МИДа, в беседе с австрийским послом заговорил о войне между четырьмя государствами[188]. Пятая держава, то есть сама Британия, оказывалась как бы и ни при чем.

Конечно, это лишь поощряло Берлин и Вену на агрессивные действия, но такой ход Лондона был вполне обоснован. Война одинаково была нужна как Германии, так и Британии. Первая надеялась перекроить мировое устройство, вторая стремилась устранить своего основного конкурента, то есть Германию. В какой-то степени война была нужна и Франции, жаждавшей реванша за поражение 1871 года. А вот кому война была совершенно ни к чему, так это России.

Петербург сделал все, чтобы ее избежать, однако 5 июля 1914 года германский кайзер Вильгельм II «посоветовал» австрийскому послу не мешкать с выступлением против Сербии. Берлин подталкивал Вену к войне, а Вильгельм прекрасно это понимал, что прекрасно видно из того, что он вызвал к себе представителей военного и морского командования. На встрече с ними кайзер заявил о вероятности войны и получил твердый ответ, что армия к этому готова[189].

23 июля Сербия получила ультиматум от Австро-Венгрии. Он состоял из десяти пунктов, и в числе прочего содержались требования, которые были явным вмешательством во внутренние дела Сербии. Впрочем, Белград ответил довольно корректно, не приняв лишь одного пункта, но этого для Вены оказалось достаточно. 28 июля Австро-Венгрия объявила войну Сербии. Что делать в таких условиях России? Если позволить уничтожить Сербию, то после этого Австро-Венгрия получит возможность перебросить свою армию на границу с Россией. То есть война все равно начнется, но стартовые условия для нас будут гораздо хуже. 30 июля в России началась всеобщая мобилизация.

Шестьдесят лет войн и постоянных кризисов, начавшихся еще в середине XIX века, в конце концов завели Европу в такой глухой тупик, выход из которого пришлось пробивать пушками. А Сараевское убийство было лишь запалом, который поднесли к уже собранному взрывоопасному материалу.

Итак, 1 августа 1914 года Германия объявила России войну и ее военные части атаковали Калиш — город в русской Польше. Только после этого наши войска нанесли контрудар. С тех пор прошло более ста лет, но до сих пор Первая мировая остается в нашей стране «неизвестной войной». Более того, когда речь заходит о Российской империи, то почти всегда всплывает тема «бездарных генералов», «прогнившего режима», «безвольного царя», «финансовой зависимости от Запада» и тому подобное. Но если внимательно изучить вопрос, откуда исходят эти клише, то мы увидим, что авторами этого «продукта» являются лица и силы, которые причастны к борьбе против нашей страны. Иными словами, против жертвы свидетельствует ее убийца, а значит, к таким свидетельствам надо подходить с изрядной долей скептицизма.

Неудивительно, что русская армия и государство периода Первой мировой стали объектами многолетней пропагандистской атаки со стороны тех сил, которым величие России и ее победы поперек горла. Пришло время разобрать и опровергнуть наиболее расхожие штампы черного пиара.

В самом начале войны на русском фронте развернулись сражения в Пруссии и Галиции. Про Восточно-Прусскую операцию слышали все, при этом о Галицийской битве, превосходящей по масштабу Восточно-Прусскую операцию, знают значительно меньше. Почему? Да именно потому, что в ней Россия одержала блестящую победу, а во время Восточно-Прусской операции 2-я армия генерала Самсонова потерпела тяжелое поражение, а 1-я Ренненкампфа отступила.

В каком тоне обычно рассказывают о неудачной операции в Пруссии? Можно выделить два подхода: прямое обливание грязью нашей страны и более тонкое, изощренное издевательство.

Первый подход. Войска бросили в наступление без надлежащей подготовки, неукомплектованными, с плохой организацией тыла. Простые солдаты, разумеется, мужественны, но никакого героизма не хватит, чтобы компенсировать некомпетентность и тем более предательство генералов. Так что крах русских армий закономерен. Вывод из этого следует более чем очевидный и многократно озвученный: Российская империя прогнила, ни система в целом, ни руководство армией в частности никуда не годились. В общем, «проклятый царизм».

Второй, более хитрый подход построен как бы на патриотических позициях. Суть его в следующем. Немцы теснили французов к Парижу, а Россия, верная союзническому долгу, бросилась на выручку. Германия, столкнувшись с нашим наступлением на востоке, перебрасывает с западного фронта часть своих сил и наносит русским поражение. Толком не подготовившись, не завершив мобилизацию, русские своей кровью спасли союзника. Ура русскому солдату и офицеру! Ну и какой же вывод из этого можно сделать? Да практически точно такой же, что и в первом случае.

Судите сами: Россия спасает Францию, думает о союзнике, а своих солдат бросает в неподготовленное наступление, завершившееся крахом. Россия ведет войну не за свои интересы, а за чужие. Ну и кто после этого руководители страны? В лучшем случае — идиоты, в худшем — предатели. И опять получаем «проклятый царизм». Вроде бы и шли другой дорогой, а все равно пришли туда же.

Какова же объективная сторона вопроса? План командования Германской империи базировался на идеях Шлиффена. Находясь во главе немецкого Генерального штаба, он разработал стратегию войны на два фронта. Предполагалось сконцентрировать максимальное количество войск против Франции и сначала разгромить ее быстрым ударом, а потом уже, развернувшись, всей мощью обрушиться на Россию. При этом считалось, что русская мобилизация пройдет медленно и наша армия не успеет воспользоваться тем, что немцы оставляют на Востоке сравнительно незначительный заслон.

Но если сработает план Шлиффена, то миллионы немецких солдат двинутся на Россию. Этого ни в коем случае нельзя было допускать, и русское командование сделало все, чтобы сорвать немецкий блицкриг. В той ситуации счет шел буквально на дни: ведь противник исходил из того, что займет Париж за 39 дней войны. Русским нужно было действовать максимально быстро, этим и объясняется на первый взгляд посредственная подготовка операции. Хотелось бы задать вопрос тем, кто видит здесь признаки «бездарности» и «проклятого царизма»: а как должно было поступить наше верховное командование? Дождаться полной мобилизации, подтянуть значительные резервы, укрепить тылы и… оказаться один на один со всей колоссальной германской армией, переброшенной с Запада на Восток?

Видный германский военачальник Макс Гофман впоследствии писал, что выступление двух российских армий ожидалось немцами между 15 и 20 августа 1914 года. Однако еще до 14 августа они получили сведения, что крупные русские силы пришли в движение.

Предприняв наступление в Пруссии, Россия спасала не Францию, а себя, воевала за свои интересы, а не за чужие, и справилась со своими задачами просто блестяще. Блицкриг оказался сорван. Немцы не смогли додавить Францию, увязнув в позиционных боях, и тем самым не смогли перейти ко второй части плана Шлиффена, предусматривавшего удар всеми силами по России.

Нередко можно услышать мнение, что, мол, царская Россия находилась в кабальной финансовой зависимости от Франции и служила чужим интересам, отрабатывая кредиты. Ну что ж, обратимся к цифрам. В 1913 году, то есть накануне войны, наша страна выплатила по всем внешним долгам 183 миллиона рублей. Давайте сравним с общими доходами отечественного бюджета 1913 года: ведь долги выплачивают из доходов. Доходы бюджета составили в тот год 3,4312 миллиарда рублей. Это значит, что на заграничные выплаты ушло всего-навсего 5,33 % доходов бюджета. Ну что, видите вы здесь «кабальную зависимость», «слабую финансовую систему» и тому подобные признаки «загнивающего царизма»? Причем 183 миллиона рублей — это выплаты всем иностранным государствам-кредиторам, а не одной лишь Франции.

Выдумки о Российской империи разнообразны, но поразительно нелепы. Например, можно услышать, что к февралю 1917 года армия истощила людские резервы. Утверждается, что русская армия насчитывала всего 7 миллионов человек, а иногда — и того меньше, около 6,5 миллиона. Цифра «7 миллионов» гуляет уже довольно давно и попадается достаточно часто, так что на ней стоит остановиться подробнее. Откуда она взялась?

Крупный военный историк, генерал Николай Головин писал, что к 31 декабря 1916 года в действующей армии находилось 6,9 миллиона человек. Однако в эту цифру не входят еще 2,2 миллиона человек, относившихся к запасным частям, и 350 000 человек, подчиняющихся военному министру: они учитывались отдельно, в отличие от действующей армии, подчиненной Верховному главнокомандующему. Складывая все эти подразделения воедино, получим 9,45 миллиона человек, к тому же в начале 1917 года в армию призвали еще 600 000 человек.

Как же обстояли дела со снабжением столь многочисленной армии? В современных дискуссиях на тему дореволюционной России постоянно всплывает «аргумент» о том, что во время Первой мировой войны наша страна даже винтовками себя обеспечить не смогла и приходилось делать закупки оружия за рубежом. Из этого тут же делают выводы о слабой промышленности, отсталости страны, общей бездарности руководства и так далее.

Вообще-то, нетрудно заметить, что в этих рассуждениях есть логическая ошибка. Чтобы ее заметить, рассмотрим два государства: у первого численность армии составляет 10 человек, а у второго — миллион. Допустим, первая страна произвела 10 винтовок и больше произвести не смогла, но все равно обеспечила стопроцентную укомплектованность своей армии винтовками. А вторая произвела 800 000 винтовок, а значит, некомплект составил 200 000.

Представьте себе, что кто-то начнет рассуждать следующим образом: «Смотрите, первая страна полностью себя обеспечила, а у второй нехватка винтовок, 200 000 солдат безоружны. Какой позор, какая отсталая промышленность!» Однако мы же заранее условились, что вторая страна с «отсталой промышленностью» произвела 800 000 винтовок, а первая со своей «передовой промышленностью» — лишь 10 винтовок. И у кого же после этого слабая промышленность? Очевидно, что у первой страны! То есть если мы обсуждаем мощь промышленности, то смотреть надо объем производства.

А теперь обратимся к материалам сверхсоветского свойства, то есть подготовленным в Коммунистической академии, в 1934 году. Это период, когда официальная идеология провозгласила, что Российская империя была полуколониальной страной, а за положительные оценки дореволюционной ситуации запросто могли привлечь к уголовной ответственности. Так вот даже книга «Мировая война в цифрах», вышедшая в такое время, содержит следующие данные производства винтовок за 1916 год: Франция — 800 000, Англия — 853 000, Россия — 1,2 миллиона[190]. Среди стран Антанты у России первое место. Вот, собственно, и все. Конечно, вопрос снабжения не исчерпывается винтовками, поэтому предоставим слово министру обороны России Дмитрию Шуваеву, который в ноябре 1916 года сделал в Думе доклад на эту тему и сказал следующее:

«Я возьму три цифры: первую, за январь года, — за единицу, затем — во сколько раз она увеличилась 1 января 1916 года и в настоящее время.

Трехдюймовые орудия: 1 января 1915 года— единица, 1 января 1916 года — в 3,8 раза и в августе 1916 года — раз (голоса: „Браво!“).

Если же мы примем введенную вставку стволов, починку орудий, то мы получим такие результаты: 1 января 1915 года — единица, 1 января 1916 года — в 5,7 раза и в августе 1916 года — в 13,2 раза (голос: „Браво!“).

48-линейные гаубицы: это орудие сложное, господа, и трудно подготовляемое, но и оно в январе 1916 года удвоилось, в августе почти учетверилось сравнительно с январем 1915 года.

Винтовки в январе 1916 года (количественно) увеличились в три раза, а в августе 1916 года увеличились в 4 раза сравнительно с январем 1915 года.

Снаряды 42-линейные: в январе 1916 года увеличились в 6,5 раза, в августе 1916 года — в 7,5 раза.

48-линейные снаряды: в январе 1916 года увеличились в 2,5 раза, в августе 1916 года — в 9 раз.

6-дюймовые снаряды: в январе 1916 года — в 2 раза, в августе — в 5 раз.

3-дюймовые снаряды в январе 1916 года увеличились в 12,5 раза, а в августе 1916 года — в 19,7 раза.

Взрыватели, этот важный элемент для снарядов, увеличились в январе в 6 раз, а в августе — в 19 раз.

48-линейные и 6-дюймовые фугасные бомбы — в 4 раза и в 16 раз.

Взрывчатые вещества — я не буду перечислять вам, господа, все, но увеличение произошло в некоторых случаях даже в 40 раз (голоса: „Браво! Браво!“).

Удушающие средства… Господа, надо кланяться нашим артиллеристам. Жаль, что я их не вижу. Я бы в присутствии вас низко им поклонился. Удушающие средства увеличились в январе 1916 года в 33 раза, а в августе — в 69 раз (голоса: „Браво!“, „Браво!“). Я остановил ваше внимание, господа, на артиллерийском снабжении, не касаясь интендантского.

Я скажу во всеуслышание, что изъяны есть, недочеты есть. Но, в общем, дело терпимо. Скажем, в инженерном, военно-техническом снабжении, в общем, мы встречаем затруднения с автомобилями, и то вследствие причин, от нас не зависящих.

Авиация тоже в таком положении находится. Развивается, господа, дело внутри России, и нужно только стремиться и желать, чтобы оно пошло быстрее. Так вот что дала дружная, общая, совместная работа.

Позвольте, господа, надеяться и просить вас помочь и в будущем в этой совместной работе на снабжение нашей доблестной армии (голоса справа: „Браво!“).

Господа! Враг сломлен и надломлен. Он не оправится. Я еще раз повторю: каждый день приближает нас к победе, и каждый день приближает его, напротив, к поражению»[191].

В очередной, 1917 год русская армия вступала на подъеме, а если кто-то считает речь Шуваева пропагандистской, своего рода попыткой выдать желаемое за действительное, то пусть обратится к немецким свидетельствам. Как они оценивали состояние русской армии в то время? Легендарный полководец Первой мировой, начальник германского Генерального штаба Пауль фон Гинденбург пишет в своих мемуарах:

«Что касается кампании — то мы находились в раздумьях относительно того, с какой стороны придет главная угроза: с Запада или Востока. С точки зрения численного превосходства представлялось, что большая угроза находится на Восточном фронте. Мы должны были ожидать, что зимой 1916–1917 гг., как и в прошлые годы, Россия успешно компенсирует потери и восстановит свои наступательные возможности. Никаких сведений, которые бы свидетельствовали о серьезных признаках разложения русской армии, к нам не поступало. К тому же опыт научил меня относиться к таким донесениям очень осторожно, вне зависимости от того, из какого источника и когда они исходят.

Столкнувшись с превосходством России, мы не могли безбоязненно смотреть на состояние австро-венгерской армии. Донесения, которые мы получали, не давали веских оснований считать, что благоприятный исход кампании в Румынии и относительно благоприятное положение на итальянском фронте (поскольку там ситуация оставалась напряженной) оказали долговременное ободряющее влияние на моральное состояние австро-венгерских войск.

Мы должны были учитывать, что атаки русских могут еще раз привести австрийские позиции к коллапсу. В любом случае невозможно было оставить австрийский фронт без прямой помощи Германии. Напротив, мы должны были быть готовы посылать и в дальнейшем подкрепления нашему союзнику, если сложится критическое положение»[192].

Приведу еще одно свидетельство, на этот раз британского генерала Нокса, в годы войны находившегося при русской армии:

«Управление войсками улучшалось с каждым днем. Армия была сильна духом… Нет сомнений, что если бы тыл сплотился… русская армия снискала бы себе новые лавры в кампании 1917 года и, по всей вероятности, развила бы давление, которое сделало бы возможной победу союзников к концу этого года»[193].

Таким образом, надо признать, что до Февраля 1917 года русская армия уверенно шла к победе и представляла собой мощный и боеспособный организм. Не в мнимом поражении нашей армии на фронтах надо искать причины Февраля, а, напротив, победу у нас украли совершившие революцию.

Еще в 1915 году Петербург достиг соглашения с Англией и Францией о том, что после победы Россия включит в свой состав Стамбул и проливы (Босфор и Дарданеллы). В 1916 году русская дипломатия выдвинула претензию на турецкую Армению и часть южного побережья Черного моря. Лондон и Париж проглотили и эту горькую пилюлю. Летом того же года Россия и Япония фактически поделили между собой Китай, оформив это особым договором. В секретных положениях текста говорилось, что Россия и Япония не допустят, чтобы Китай попал под владычество державе, враждебной по отношению к договаривающимся сторонам.

Иными словами, победа России в мировой войне была уже очевидна для мировых держав, но Февральская революция свела на нет все военные усилия и жертвы нашей страны.

В 2016 году исполнилось сто лет знаменитой Трапезундской операции Первой мировой, когда в Западной Армении сошлись турецкая и русская армии. Мы видим, что регион, где в начале XX века пересекались интересы геополитических игроков-соперников, вновь оказывается в центре внимания не только СМИ, но и лидеров сверхдержав. Открытое противостояние России и Турции в Первой мировой проходило на фоне и острого соперничества нашей страны с ее «союзниками» по Антанте, и те же самые проблемы, подтолкнувшие мир к мировой войне 1914 года, оказываются во многом нерешенными в наше время.

В преддверии событий 1914 года курдский вопрос, напряженность в отношениях Армении, Турции и Азербайджана, борьба за нефть и влияние на Ближнем и шире — арабском Востоке были объектом обсуждения, дипломатического торга, а затем и военного столкновения между великим державами. Прошло сто лет, однако, когда сейчас мы получаем сводки с фронтов Сирии и Армении, анализируем демарши Анкары, следим за хитросплетениями переговоров о нефти, возникает ощущение едва ли не дежавю.

Как сказано когда-то: без светильника истории путь в будущее— потемки. По этой причине знать происходившее во время Первой мировой полезно не только для общего культурного развития. Особенно полезно это будет для тех горячих голов, которые после распада СССР уверовали в мнимую слабость России.

Итак, мысленно вернемся в 1916 год, воспользовавшись свидетельствами генерала Евгения Васильевича Масловского.

Битву при Трапезунде следует рассматривать в связке с предыдущим наступлением русской армии, закончившимся взятием ключевого пункта турецкой обороны на этом театре — крепости Эрзурум. Турция сама готовила наступление, но поражение при Эрзуруме поставило крест на этих планах. Крупные резервы, предназначавшиеся для создания мощного ударного кулака, ушли на пополнение разбитой в пух и прах 3-й турецкой армии. Победа России повлияла на обстановку и на других фронтах. Так, например, в Месопотамии и у Суэцкого канала, где воевали англичане, Турции пришлось ослабить свой натиск. И наконец, нельзя недооценивать и моральный эффект.

1915 год выдался тяжелым для Антанты. Россия испытала горечь поражений во время Великого отступления. Амбициозная Дарданелльская операция, которую вели союзники, потерпела полный крах. Весь год шли ожесточенные бои на Галлиполи, но английский план захвата проливов провалился.

Неудачей окончилось и англо-французское осеннее наступление при Артуа на Западном фронте. В сентябре 1915 года на сторону Германии перешла Болгария. В декабре британо-индийские войска были окружены турками у Эль-Кута. Казалось, что чаша весов склоняется в пользу Четверного союза. На этом фоне прорыв турецкого фронта в Западной Армении имел воодушевляющий эффект и стал предзнаменованием целого ряда выдающихся побед русской армии в 1916 году.

В ходе операции Кавказская армия продвинулась на 160 км, овладела всем Эрзурумским укрепленным районом, захватила 327 орудий, 137 офицеров и 13 000 солдат, 6 знамен регулярных полков и 3 знамени курдских конных полков, значительные запасы продовольствия артиллерийского, интендантского и инженерного имущества. 3-я турецкая армия практически перестала существовать.

В рамках главы невозможно описать подробности боевых действий. Желающие найдут детали в специализированных справочниках и других книгах, поэтому я остановлюсь лишь на некоторых интересных моментах.

Какова предыстория битвы за Эрзурум? Необходимость проведения этой операции будет непонятна без учета событий на других театрах военных действий. Ситуация была следующей. После выступления Болгарии на стороне Центральных держав снабжение Турции артиллерией радикально улучшилось. Англо-французские войска на Галлиполи окончательно потеряли веру в успех на этом направлении и стали готовиться к эвакуации.

Уже в сентябре 1915 года французы перебросили дивизию с Галлиполийского полуострова в Салоники, а затем и англичане оставили мысль о захвате проливов. В январе 1915 года союзники покинули полуостров, что высвободило значительные силы Турции для борьбы против России.

Агентурные сведения, полученные русским командованием, неопровержимо свидетельствовали о намерении Стамбула начать масштабное наступление в Кавказском регионе. Англичане также сообщили нам, что лишь небольшая часть турецких сил будет переброшена на Месопотамский фронт, а главные резервы пойдут на укрепление армии, действовавшей против России.

Предварительные расчеты показывали, что в таком случае турецкая армия на Кавказе увеличится вдвое, и произойдет это к марту 2016 года. Чтобы упредить развертывание дополнительных сил противника, генерал Николай Юденич принял решение ударить первым. В конце 1915 г. 3-я турецкая армия сосредоточила большинство своих подразделения в Пассинской долине и на обходных Ольтинских путях. На флангах турок защищали естественные горные преграды. Таким образом, обходной маневр предпринять было очень непросто, и точкой прорыва Юденич избрал центр армии противника. В качестве главной ударной силы наш командующий избрал 4-ю Кавказскую стрелковую дивизию.

Эрзурумская операция была подготовлена блестяще со всех точек зрения. Как впоследствии вспоминал генерал-лейтенант Савицкий: «Несмотря на жестокие морозы и необходимость на многих ночлегах располагаться биваком, дивизия совершила этот форсированный марш в полном порядке и без обмороженных. Объясняется это, во-первых, тем, что солдаты были отлично снабжены зимней одеждой: каждый солдат имел пару кожаных сапог, и теплые портянки, и пару валенок, которые он надевал на ночлеге, неся на походе за плечами, короткий до колен полушубок, не стесняющий движения, стеганные на вате шаровары, папаху с отворачивающимся назатыльником, теплые варежки и шинель, на походе скатанную, а во-вторых, заботливо заготовленными армией дровами на ночлегах (дрова подвозились на верблюжьих транспортах)».

Командование учло даже то, что снег в горах давал ослепляющий отраженный свет, и солдат обеспечили защитными очками. Было сформировано метеорологическое отделение, которое отслеживало погоду по всему театру военных действий благодаря целой сети метеостанций. Во всех частях заготовили белые коленкоровые балахоны, которые помогали маскировать солдат и офицеров.

На Кавказский фронт прислали самую современную технику тех времен: самолеты и грузовики. Авиаотряд впоследствии добыл важнейшую информацию о расположении частей противника. На высоте была телефонная и телеграфная связь. Кроме того, каждый корпус имел по одной полевой станции, по две вьючные станции и еще две для подслушивания. Также имелись конные отделения, в которых было из одной полевой и одной вьючной станции. А вся служба радиосвязи была объединена в отдельную радиогруппу, подчиненную штабу фронта.

Турки не ожидали от нас активных действий, поскольку холодная и снежная зима затрудняла движение армий и без того на сложном, горном театре военных действий. В свою очередь, русское командование сделало все возможное, чтобы турки и дальше пребывали в самоуспокоительном неведении. Демонстративно на виду у противника батальоны снимались с фронта днем, а по ночам в район будущего наступления перебрасывались крупные резервы.

Кроме того, штаб Кавказской армии запустил слух о том, что Россия готовит наступление в Персии, и для подкрепления дезинформации начальник снабжения получил приказ закупать в персидском Азербайджане верблюдов и зерновой фураж. Незадолго до наступления начальнику 4-й Кавказской стр. дивизии была послана срочная нешифрованная телеграмма о сосредоточении дивизии к Сары-камышу для дальнейшей ее отправки по железной дороге в Персию. Расчет был на то, что нешифрованную телеграмму с ложными сведениями турки перехватят и еще больше утвердятся во мнении, что русские не собираются атаковать. Весь этот комплекс мер позволил русской армии одержать блестящий успех.

Теперь следующей целью командующего генерала Николая Юденича стал Трапезунд. Этот портовый город имел важное значение, ведь с его помощью турки осуществляли снабжение армии на Кавказском фронте. Российский флот прикладывал все силы, для того чтобы перерезать эту коммуникационную артерию, и во многом это удалось, но все же перекрыть ее полностью не получилось.

Турция лихорадочно перебрасывала подкрепления на помощь остаткам своей 3-й армии. И как это уже было ранее при подготовке Эрзурумской операции, Николай Юденич в кратчайшие сроки разработал план очередного удара по неприятелю. Надо было торопиться и не дать противнику оправиться. Таким образом, следующей целью наших войск стал Трапезунд. В помощь Юденичу ставка направила Кубанские пластунские бригады с артиллерией, 1-й Кавказский отдельный горный артиллерийский дивизион и роту 1-го Кавказского саперного батальона.

Надо сказать, что после победы под Эрзурумом русская армия не сидела сложа руки, а продолжала оказывать давление на позиции турок. Части Приморского отряда вели успешные бои и заняли город Оф, находящийся сравнительно недалеко от Трапезунда. Огневую поддержку «приморцам» оказывал Батумский отряд судов, и как раз в этот период произошло событие, ставшее одной из позорных страниц в истории Первой мировой. Немецкая подводная лодка потопила наше госпитальное судно, на котором находилось порядка 200 раненых, не считая персонала. Судно было под защитой Красного Креста, имело специальные опознавательные знаки.

Статус парохода признавали и немцы, и болгары, и турки, но в данном случае германцы нарушили Женевскую конвенцию и тем самым совершили военное преступление. На место гибели плавучего госпиталя бросился миноносец «Сметливый», а за ним и остальные суда, находившиеся поблизости, поэтому удалось спасти 165 человек, но 113 пошло ко дну.

В Трапезундской операции должен был участвовать Черноморский флот. Правда, на совещании, которое состоялось на военном корабле в марте 1916 года, адмирал Эбергард сообщил Юденичу, что флот готовится к десанту на Босфоре. По этой причине он может оказать сухопутной армии лишь кратковременную поддержку. Тем не менее переброску русских войск прикрывали четыре миноносца и гидрокрейсер с 12 гидропланами, осуществлявшими воздушное наблюдение. На дальнем охранении находились дредноуты «Императрица Мария» и «Императрица Екатерина», крейсерский отряд и еще несколько миноносцев.

А что же противник? Не желая отсиживаться в обороне, он попытался атаковать наши части, ожидавшие подкрепления. Крейсер «Бреслау» в сопровождении подводных лодок приблизился к 1-й сотне Кубанского пластунского батальона и открыл сильный огонь. На суше также завязался упорный бой с турецкими войсками, но наши удержали свои позиции.

В начале апреля закончился подготовительный этап Трапезундской операции. Русские войска перегруппировались, получили необходимую информацию о расположении противника, в район боевых действий подошли броненосцы «Ростислав» и «Св. Пантелеймон», и на 14 апреля была назначена решительная атака. Главный удар наносился на левом фланге, где предстояло выполнить непростую задачу: переправиться через реку Карадере. Однако наступление русских оказалось столь стремительным, что противник не успел уничтожить мосты на пути двух батальонов 1-й Кубанской пластунской бригады, но возникла заминка с переправой 5-го батальона. Турецкие подрывники смогли все-таки обрушить один мост, и поэтому пришлось налаживать временный мост из веревок.

На рассвете в бой пошли все части генерала Гулыги, и уже в 8:30 утра турки оставили важную высоту Келин-кая, а чуть позже и укрепленные позиции на высоте Ахудаги. На правом фланге русская судовая артиллерия начала мощный обстрел в тыл туркам. Это произвело ошеломляющий эффект, и когда в атаку поднялись наши сухопутные части, турки бросились отступать, не оказывая серьезного сопротивления.

В дальнейшем роль наших судов также оставалась весьма важной. Они продолжали огневое содействие до тех пор, пока полностью не израсходовали запас снарядов, после чего ушли в Севастополь. К этому моменту русская армия подошла на расстояние 10 км к Трапезунду, и турки приняли решение оставить порт без боя.

18 апреля 1916 года наши части вошли в город. Большинство турок его покинуло, а греки и армяне во главе с митрополитом вышли встречать Николая Юденича. Русских офицеров забросали цветами, после чего в православном соборе был совершен молебен о здравии Государя императора и освобождении христианского населения от власти турок. На Трапезунде продвижение русских не закончилось. На следующий день был взят Дживизлик, то есть наши части продвинулись еще на 25 км вглубь территории неприятеля.

Летом 1916 года Вехип-паша попытался вернуть потерянное, но потерпел поражение. Юденич нанес контрудар, закончившийся падением Эрзинджана. Таким образом, вся кавказская кампания 1916 года была невероятным успехом, если учесть, что для России этот фронт имел второстепенное значение и там находилась лишь незначительная часть нашей армии.

С тех пор прошел век. Мы видим, что регион, где в начале XX века пересекались интересы геополитических игроков, вновь оказывается в центре внимания не только СМИ, но и лидеров сверхдержав. Открытое противостояние России и Турции в Первой мировой проходило на фоне острого соперничества нашей страны с ее «союзниками» по Антанте. Те же самые проблемы, подтолкнувшие мир к войне 1914 года, до сих пор оказываются во многом нерешенными. Полагаю, той части элиты в Анкаре, которая в XXI веке вновь грезит возрождением Османской империи, следует помнить, чем заканчивались турецкие авантюры, когда они шли вразрез с интересами России.

Эмирханов И.А. Иран в восточной политике Англии накануне и в период русско-иранской войны 1826–1828 гг.: дис… канд. ист. наук. С. 23.

Потто В.А. Кавказская война. М.: Центрполиграф, 2014. С. 149.

Фальконет — артиллерийское орудие.

Потто В.А. Кавказская война. М.: Центрполиграф, 2014. С. 275.

Ермолов А.П. Кавказские письма 1816–1860//Звезда. 2014. С. 38.

Гапуров Ш.А. Политика России на Северном Кавказе в первой четверти XIX в.: дис…. докт. ист. наук. С. 199.

Там же. С. 196.

Там же. С. 249.

Ермолов А.П. Кавказские письма 1816–1860//Звезда. 2014. С. 47.

Эмирханов И.А. Иран в восточной политике Англии накануне и в период русско-иранской войны 1826–1828 гг.: дис… канд. ист. наук. С. 45.

Там же. С. 51.

Плиева З.Т. Мюридизм — идеология Кавказской войны: дис…. канд. ист. наук. С. 37.

Гапуров Ш.А. Политика России на Северном Кавказе в первой четверти XIX в.: дис…. докт. ист. наук. С. 362.

Эмирханов И.А. Иран в восточной политике Англии накануне и в период русско-иранской войны 1826–1828 гг.: дис… канд. ист. наук. С. 67.

Эмирханов И.А. Иран в восточной политике Англии накануне и в период русско-иранской войны 1826–1828 гг.: дис… канд. ист. наук. С. 150.

Потто В.А. Кавказская война. М.: Центрполиграф, 2014. С. 837.

Потто В.А. Кавказская война. М.: Центрполиграф, 2014. С. 837.

Понеш А.Д. Адыги Северо-Западного Кавказа в системе взаимодействия России с Турцией, Англией и имаматом Шамиля в XIX в. (до 1864 г.): дис…. докт. ист. наук. С. 138–139.

Меркулова О.В. Англо-русские противоречия на Северном Кавказе (1830–1860 гг.): дис…. канд. ист. наук. С. 46.

Понеш А.Д. Адыги Северо-Западного Кавказа в системе взаимодействия России с Турцией, Англией и имаматом Шамиля в XIX в. (до 1864 г.): дис…. докт. ист. наук. С. 175–177.

Блиев М.М., Дегоев В.В. Кавказская война. М: Росет, 1994. С. 206.

Бобровский П.О. История 13-го Лейб-гренадерского Эриванского Его величества полка за 250 лет. СПб.: Типография B.C. Балашева и К⁰,1895. С. 196.

Бобровский П.О. История 13-го Лейб-гренадерского Эриванского Его величества полка за 250 лет. СПб.: Типография B.C. Балашева и К⁰,1895. С. 203.

Блиев М.М., Дегоев В.В. Кавказская война. М: Росет, 1994. С. 317.

Там же. С. 318.

Басиева З.М. Черкесия в системе международных отношений (1829–1856 гг.): дис…. канд. ист. наук. С. 99.

Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. М: Центрполиграф, 2013. С. 291.

Там же. С. 293.

Панеш А.Д. Адыги Северо-Западного Кавказа в системе взаимодействия России с Турцией, Англией и имаматом Шамиля в XIX в. (до 1864 г.): дис…. докт. ист. наук. С. 216.

Дебидур А. Дипломатическая история Европы. М.: Гос. изд-во иностр. лит-ры, 1947. Т. 2. С. 14.

Кривопалов А.Л. Фельдмаршал И.Ф. Паскевич и русская стратегия в 1848–1856 гг.: дис. … канд. ист. наук. С. 110.

Там же. С. 114.

Дебидур А. Дипломатическая история Европы. М.: Гос. изд-во иностр. лит-ры, 1947. Т. 2. С. 84.

Кривопалов А.Л. Фельдмаршал И.Ф. Паскевич и русская стратегия в 1848–1856 гг.: дис…. канд. ист. наук. С. 156.

История Российского флота. М: Эксмо, 2014. С. 397.

Богданович М.И. Крымская война. М.: Эксмо, 2014. С. 197.

Там же. С. 182.

История Российского флота. М: Эксмо, 2014. С. 407.

Богданович М.И. Крымская война. М.: Эксмо, 2014. С. 238.

Там же. С. 239.

Богданович М.И. Крымская война. М.: Эксмо, 2014. С. 242.

Богданович М.И. Крымская война. М.: Эксмо, 2014. С. 250.

Меркулова О.В. Англо-русские противоречия на Северном Кавказе (1830–1860 гг.): дис…. канд. ист. наук. С. 72.

Меркулова О.В. Англо-русские противоречия на Северном Кавказе (1830–1860 гг.): дис…. канд. ист. наук. С. 73.

Панеш А.Д. Адыги Северо-Западного Кавказа в системе взаимодействия России с Турцией, Англией и имаматом Шамиля в XIX в. (до 1864 г.): дис…. докт. ист. наук. С. 273–174.

Меркулова О.В. Англо-русские противоречия на Северном Кавказе (1830–1860 гг.): дис… канд. ист. наук. С. 91.

Богданович М.И. Крымская война. М.: Эксмо, 2014. С. 211.

Богданович М.И. Крымская война. М.: Эксмо, 2014. С. 266.

Дубровин Н.Ф. История Крымской войны и обороны Севастополя. СПб.: Типографiя Товарищества «Общественная польза», 1900. С. 255.

Клаузевиц К. 1812 год. Поход в Россию. М.: Захаров, 2004. С. 214.

Даниэльс Э. История военного искусства. Т. 5. СПб.: Наука, 2015. С. 31–32.

Дубровин Н.Ф. История Крымской войны и обороны Севастополя. СПб.: Типографiия Товарищества «Общественная польза», 1900. С. 276.

Дубровин Н.Ф. История Крымской войны и обороны Севастополя. СПб.: Типографiя Товарищества «Общественная польза», 1900. С. 318.

Там же. С. 314.

Даниэльс Э. История военного искусства. Т. 5. СПб.: Наука, 2015. С. 44.

Дубровин Н.Ф. История Крымской войны и обороны Севастополя. СПб.: Типографiя Товарищества «Общественная польза», 1900. Т. 2. С. 69.

Богданович М.И. Крымская война. М.: Эксмо, 2014. С. 322.

Там же. С. 324.

Басиева З.М. Черкесия в системе международных отношений (1829–1856 гг.): дис…. канд. ист. наук. С. 153–156.

Там же. С. 158–160.

Панеш А.Д. Адыги Северо-Западного Кавказа в системе взаимодействия России с Турцией, Англией и имаматом Шамиля в XIX в. (до 1864 г.): дис…. канд. ист. наук. С. 276.

Там же. С. 277.

Богданович М.И. Крымская война. М.: Эксмо, 2014. С. 548.

Даниэльс Э. История военного искусства. Т. 5. СПб.: Наука, 2015. С. 127.

Кривопалов А.Л. Фельдмаршал И.Ф. Паскевич и русская стратегия в 1848–1856 гг.: дис… канд. ист. наук. С. 196.

Богданович М.И.Крымская война. М.: Эксмо, 2014. С. 556.

Богданович М.И. Крымская война. М.: Эксмо, 2014. С. 559.

Там же. С. 562.

Богданович М.И. Крымская война. М.: Эксмо, 2014. С. 650–651.

Там же. С. 651.

Кривопалов А.Л. Фельдмаршал И.Ф. Паскевич и русская стратегия в 1848–1856 гг.: дис… канд. ист. наук. С. 206.

История Европы / под ред. Лависса и Рамбо. М.: ОГИЗ Гос. соц. — экон. изд-во, 1938. С. 229.

Меркулова О.В. Англо-русские противоречия на Северном Кавказе (1830–1860 гг.): дис…. канд. ист. наук. С. 126.

Хибберт К. Крымская кампания 1854–1855. Трагедия лорда Раглана. М.: Центрполиграф, 2004.

Меркулова О.В. Англо-русские противоречия на Северном Кавказе (1830–1860 гг.): дис…. канд. ист. наук. С. 128.

Министерство финансов. Т. 1. М.: Типография ИПО «Полигран», 1994. С. 192.

Лодыженский К. История русского таможенного тарифа. СПб.: Типографiя B.C. Балашева, 1886. С. 207.

Струмилин С.Г. Очерки экономической истории России и СССР. М.: Наука, 1966. С. 373–374.

Там же. С. 376.

Там же. С. 381.

Ленин В.И. Полн. собр. соч. 5-е изд. М.: ИПЛ, 1973. Т. 20. С. 173.

История дипломатии. М.: ОГИЗ Гос. соц. — экон. изд-во, 1941. С. 447.

Там же. С. 447.

Трубецкой А. Крымская война. М.: Ломоносовъ, 2010. С. 163.

Восточная война 1853–1856 гг. // Энциклопедический словарь Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона.

Урланис Б.Ц. Войны и народонаселение Европы. М.: Изд-во социально-экон. лит-ры, 1960. С. 99—100.

Дубровин Н.Ф. История Крымской войны и обороны Севастополя. СПб.: Типографiя Товарищества «Общественная польза», 1900. С. 203.

Муханов В.М. Генерал-фельдмаршал князь А.И. Барятинский (жизненный путь, военно-административная и общественная деятельность): дис…. канд. ист. наук. С. 118.

Там же. С. 119.

Там же. С. 120.

Шамиль на Кавказе и в России: биограф, очерк / сост. М.Н. Чичагова. СПб.: Типография и литография С. Муллер и И. Богельман, 1889. С. 112.

Там же. С. 113.

Блиев М.М., Дегоев В.В. Кавказская война. М: Росет, 1994. С. 553.

Там же. С. 576.

Там же. С. 576.

Яншин В.П. Продвижение России в Центральную Азию и присоединение Тянь-Шаня и Алая (XIX век): дис… канд. ист. наук. С. 47.

Яншин В.П. Продвижение России в Центральную Азию и присоединение Тянь-Шаня и Алая (XIX век): дис… канд. ист. наук. С. 90.

Терентьев М.А. Россия и Англия в Средней Азии. СПб.: Типография П.П. Меркульева, 1875. С. 18.

Смирнова Л.М. Англо-русское соперничество в Центральной Азии в 70—90-е годы XIX века: дис…. канд. ист. наук. С. 28–29.

Терентьев М.А. Россия и Англия в Средней Азии. СПб.: Типография П.П. Меркульева,1875. С. 95.

Терентьев М.А. Хивинские походы русской армии. М.: Вече, 2010. С. 164.

Терентьев М.А. Хивинские походы русской армии. М.: Вече, 2010. С. 374.

Терентьев М.А. История завоевания Средней Азии. СПб.: Типолитография В.В. Комарова, 1906 С. 335–336.

Там же. С. 341.

Воронцов С.Л. М.Д. Скобелев и военные действия русской армии в Средней Азии во второй половине XIX века: дис… канд. ист. наук. С. 110.

Яншин В.П. Продвижение России в Центральную Азию и присоединение Тянь-Шаня и Алая (XIX век): дис… канд. ист. наук. С. 113.

Хопкирк П. Большая игра против России: азиатский синдром. М: РИПОЛ КЛАССИК, 2004. С. 434.

Хопкирк П. Большая игра против России: азиатский синдром. М: РИПОЛ КЛАССИК, 2004. С. 441.

Виноградов В.Н. Британский лев на Босфоре. М.: Наука, 1991. С. 133.

Виноградов В.Н. Британский лев на Босфоре. М.: Наука, 1991. С. 139.

Там же. С. 139.

Воронцов С.Л. М.Д. Скобелев и военные действия русской армии в Средней Азии во второй половине XIX века: дис… канд. ист. наук. С. 55.

Воронцов С.Л. М.Д. Скобелев и военные действия русской армии в Средней Азии во второй половине XIX века: дис…. канд. ист. наук. С. 64.

Там же. С. 64.

История дипломатии. Л.: ОГИЗ Гос. изд-во полит. лит-ры, 1945. С. 42.

Воронцов С.Л. М.Д. Скобелев и военные действия русской армии в Средней Азии во второй половине XIX века: дис… канд. ист. наук. С. 126.

Там же. С. 129.

Там же. С. 136.

Там же. С. 171.

Хопкирк П. Большая игра против России: азиатский синдром. М: РИПОЛ КЛАССИК, 2004. С. 473.

Терентьев М.А. История завоевания Средней Азии. СПб.: Типолитография В.В. Комарова, 1906. С. 243.

Хопкирк П. Большая игра против России: азиатский синдром. М: РИПОЛ КЛАССИК, 2004. С. 489–492.

Там же. С. 494.

Терентьев М.А. История завоевания Средней Азии. СПб.: Типолитография В.В. Комарова, 1906. С. 246.

Министерство финансов. Т. 2. М.: Типография ИПО «Полигран», 1994. С. 246.

Там же. С. 284.

Хопкирк П. Большая игра против России: азиатский синдром. М: РИПОЛ КЛАССИК, 2004. С. 515.

Писчикова Н.П. Русско-американские отношения на Дальнем Востоке в период Русско-японской войны: дис… канд. ист. наук. С. 46.

Там же. С. 54.

Ананьева Н.П. Политика США в борьбе за северо-восточный Китай в 1902–1914 гг.: дис…. канд. ист. наук. С. 69.

Там же. С. 69.

Красный архив. 1924. № 6 (6). С. 15.

Глушков В.В., Черевко К.Е. Русско-японская война 1904–1905 гг. в документах внешнеполитического ведомства России: факты и комментарии. М.: ИДЭЛ, 2006. С. 13.

История дипломатии. Л.: ОГИЗ Гос. изд-во полит, лит-ры, 1945. С 125.

Глушков В.В., Черевко К.Е. Русско-японская война 1904–1905 гг. в документах внешнеполитического ведомства России: факты и комментарии. М.: ИДЭЛ, 2006. С. 43.

Ленин В.И. Полн. соб. соч. Т. 9. Статья «Падение Порт-Артура». М.: Изд-во полит, лит-ры, 1967. С. 155.

Павлов Д.Б. Русско-японская война 1904–1905 гг. Секретные операции на суше и на море. М.: Материк, 2004. С. 245.

Глушков В.В., Черевко К.Е. Русско-японская война 1904–1905 гг. в документах внешнеполитического ведомства России: факты и комментарии. М.: ИДЭЛ, 2006. С. 159.

Глушков В.В., Черевко К.Е. Русско-японская война 1904–1905 гг. в документах внешнеполитического ведомства России: факты и комментарии. М.: ИДЭЛ, 2006. С. 164.

Там же. С. 165.

Там же. С. 168.

Глушков В.В., Черевко К.Е. Русско-японская война 1904–1905 гг. в документах внешнеполитического ведомства России: факты и комментарии. М.: ИДЭЛ, 2006. С. 173.

Там же. С. 175.

Там же. С. 259.

Там же. С. 259.

Там же. С. 259.

Окамото С. Японская олигархия в Русско-японской войне. М.: Центрполиграф, 2003. С. 212–213.

Красный архив. 1924. № б (6). С. 9.

Глушков В.В., Черевко К.Е. Русско-японская война 1904–1905 гг. в документах внешнеполитического ведомства России: факты и комментарии. М.: ИДЭЛ, 2006. С. 321.

Глушков В.В., Черевко К.Е. Русско-японская война 1904–1905 гг. в документах внешнеполитического ведомства России: факты и комментарии. М.: ИДЭЛ, 2006. С. 321.

Там же. С. 324.

Там же. С. 325.

Там же. С. 325.

Там же. С. 328.

Там же. С. 328.

Писчикова Н.П. Русско-американские отношения на Дальнем Востоке в период Русско-японской войны: дис… канд. ист. наук. С. 81–82.

Окамото С. Японская олигархия в Русско-японской войне. М.: Центрполиграф, 2003. С. 149–150.

Красный архив. 1924. № 6 (6). С. 12.

Экк Э.В. От Русско-турецкой до мировой войны: воспоминания о службе. 1868–1918. М.: Кучково поле, 2014. С. 311.

Русско-японская война 1904–1905 гг. Кн. VII. Петроград: Типография Бенке, 1917. С. 68.

Там же. С. 69.

Русско-японская война 1904–1905 гг. Кн. VII. Петроград: Типография Бенке, 1917. С. 218.

Великий князь Александр Михайлович. Книга воспоминаний. М.: Вече, 2008. С. 229.

Красный архив. 1928. № 3 (28). С. 195.

Там же. С. 200–201.

Красный архив. 1928. № 3 (28). С. 201.

Там же. С. 202.

Деникин А.И. Путь русского офицера. Нью-Йорк: Издательство имени Чехова, 1953. С. 213–215.

Экк Э.В. От Русско-турецкой до мировой войны: воспоминания о службе. 1868–1918.. М.: Кучково поле, 2014. С. 312.

История Российского флота. М.: Эксмо, 2014. С. 524.

Глушков В.В., Черевко К.Е. Русско-японская война 1904–1905 гг. в документах внешнеполитического ведомства России: факты и комментарии. М.: ИДЭЛ, 2006. С. 224.

История Русско-японской войны 1904–1905 гг. / под ред. И.И. Ростунова. М.: Наука, 1977. С. 251.

Из истории Русско-японской войны 1904–1905 гг., Порт-Артур. Т. I: сб. документов / под ред. В.П. Козлова; сост. И.В. Карпеев и др. М.: Древлехранилище, 2008. С. 533.

Там же. С. 533.

Из истории Русско-японской войны 1904–1905 гг., Порт-Артур. Т. I: сб. документов / под ред. В.П. Козлова; сост. И.В. Карпеев и др. М.: Древлехранилище, 2008. С. 532.

Там же. С. 377.

Там же. С. 379.

Из истории Русско-японской войны 1904–1905 гг., Порт-Артур. Т. I: сб. документов / под ред. В.П. Козлова; сост. И.В. Карпеев и др. М.: Древлехранилище, 2008. С. 489.

Там же. С. 487.

Там же. С. 487.

Русско-японская война 1904–1905 гг. Работа Военно-исторической комиссии по описанию Русско-японской войны. Т. 8. СПб.: Типография И. Шурухтъ, 1910. С. 714.

Там же. С. 715–716.

История Российского флота. М.: Эксмо, 2014. С. 527.

http://www.navy.su/navybook/kozyurenok/essen/02.html.

Головин Н.Н.Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. М.: АЙРИС-пресс, 2011. С. 22–23.

История дипломатии. М.: ОГИЗ Гос. соц. — экон. изд-во, 1941. С. 525.

История дипломатии. Л.: ОГИЗ Гос. изд-во полит. лит-ры, 1945. С. 40.

История дипломатии. М.; Л.: ОГИЗ Гос. изд-во полит. лит-ры, 1945. С. 252.

История дипломатии. М.; Л.: ОГИЗ Гос. изд-во полит. лит-ры, 1945. С. 248.

Мировая война в цифрах. М.; Л.: Государственное военное издательство, 1934. С. 39.

Цит. по: Ширшов Г.М. Красный командарм Д.С. Шуваев // Военно-исторический журнал. 2005. № 10. С. 22.

Marshal von Hindenburg. Out of my life Cassel and company, LTD. London, New York, Toronto and Melbourne, 1920. P. 243.

Катков Г.М. Февральская революция. М.: Центрполиграф, 2006. С. 68.