В темном, дремучем лесу, в глухих его дебрях, среди непроходимой чащи, раскинулась небольшая Тихая поляна. Росли вокруг нее кудрявые кусты орешника, наряжавшиеся осенью в золотые горошки, пышно росла рябина, подставляя солнцу алые гроздья ягод, а под орешником, вокруг трухлявых пеньков расположились компанией боровики и сыроежки.

Поляна стлалась среди такой глухомани, что на нее, пожалуй, и не ступала никогда нога человека. Лишь изредка выбежит из зарослей зайчишка, схватит зеленый листочек, промчится испуганная серна, проберется по веткам белочка полакомиться прошлогодними орешками. Редко-редко забредет сюда косматый медведь — покататься по шелковистой травке…

Прекрасно было на поляне. Сверху ласково грело солнце. Весело щебетали на кустах птички. Снизу подымались теплые испарения и мглистая лесная сырость. В траве на разные голоса стрекотали всевозможные сверчки и кузнечики. Не успеет красный день росою ясные глаза умыть, начинается в лесу радостная музыка — и звенят-разливаются до поздней ночи веселые щебеты и песенки. А если, случается, насупится день черной тучею и прогрохочет она грозно громом по лесу, все моментально попрячется и умолкнет. И шумит тогда, льется теплый дождь на поляну. Льется и прилежно расчесывает пышные кудри орешника и рябины, весело моет чумазые головки боровиков и сыроежек. Весело…

Все вокруг чудесно, все радуется солнцу и жизни. Одна беда — заедают грибной род червяки злющие. Глядишь, не успеет еще грибок выпутаться как следует из травки, не успеет сыроежка солнцем налюбоваться, как уже вгрызается в беленькие их тельца мерзкий червяк, — и сверлит, точит, ест живьем. Что с того, что так приветливо светит солнце, щебечут птички на орешнике, стрекочут кузнечики в траве? Что с того, что так хорошо и уютно на Тихой поляне?.. Боровикам и сыроежкам от этого только горше. Ну, можно-ли радоваться жизни, если знаешь, что в твоем теле сидит отвратительный червяк, на съедение которому ты обречен с малолетства? Ведь через неделю-две, братец-боровик, пышный твой стан сморщится и превратится в слизь, за неделю-две, сыроежка-сестричка, личико твое белое почернеет и завянет на солнце… Мало радости от такой горькой доли!..

Ослепительно сиял летний день на поляне. Пригревало солнышко, распевали птички, весело копошились в траве букашки. Все жило и наслаждалось, одни только грибы молча думали горькую свою думу, невольно прислушиваясь в безнадежном отчаянии, как падают новые трупы под кустами, как шуршат червяки в их телах…

Тягостное молчание прервал гриб Шапочник. Взобравшись на березовый пень под рябиною, он досадливо сплюнул под кусты, где догнивали изъеденные червяками его собратья:

— Эх, и жизнь наша, пропади она пропадом! — сказал он громко. — День-деньской только и думаешь, что съедят тебя не сегодня-завтра червяки, только и чувствуешь один трупный запах на всем белом свете!

Боровики и сыроежки молча лежали в нагретой траве, безразличные ко всему, отчаявшиеся.

— Ну, что ж, — отозвался кто-то спустя некоторое время. — Жизнь — как жизнь — такова, видно, судьба наша…

— Судьба! — перебил говорившего Шапочник. — Судьба!.. Да как же не есть нас живьем червякам окаянным, когда мы дальше своей Тихой и носа не высовываем? А может быть, есть в лесу что-нибудь и получше, чем эта поляна с червяками и трупным смрадом?.. А может, есть где-то на свете и на червяков управа?.. Откуда нам знать, сиднем сидячи всю жизнь?

— Как же, как же, есть для нашего брата и получше судьба! — насмешливо вставил кто-то из слушавших. — Почему нет? По лесу, говорят, ходят люди с лукошками, схватят тебя, пискнуть не успеешь, за шейку — да и засушат потом на веревочке… Вот тебе и получше!

— Ну, и что? — возразила на это молоденькая сыроежка Рябенькая. — По-моему лучше в лукошко попасть и засохнуть на веревке, чем сгнить заживо на Тихой…

— Так иди скорей, ищи для себя лукошка и веревки! — злобно захохотали старые сыроежки. — Иди, нам больше места останется!

— А еще, говорят, в борщ люди бросают нас… В кипящий борщ, черт бы его хлебал!

— О… слышишь, разумница Ряба, слышишь? — зашепелявили лукаво сыроежки.

— Э, у страха глаза велики!.. — начала было Рябенькая, но на нее закричали со всех сторон:

— Молчи, глупая! Не смей и рта открыть! Нет нигде места лучшего, чем наша Поляна. Здесь и тихо, и безопасно, здесь знаешь, что проживешь свой век спокойно… Никто тебя не сушит, никто в горячий борщ не бросает… А что жизнь наша коротка и смерть стоит за плечами, что ж, такая уж судьба наша. С ней не пойдешь на кулаках драться. Ели черви наших дедов-прадедов, и нас есть будут. Ничего с этим не поделаешь.

Долго еще шумели и спорили грибы, потревоженные бунтарскими речами Шапочника и Рябенькой. Все умолкли лишь после того, как трухлявый Масляк заключил резонно:

— Правильно говорите, братья! Что правильно, то правильно… Прожили свою жизнь наши отцы и деды на Тихой, и мы проживем… Суждено грибам от роду, чтоб их черви точили — так тому и быть. Искать по свету лучшей доли — тщетно. Здесь нам все-таки хорошо, спокойно, уютно, хотя смерть день ото дня все жаднее. А если кому не нравится, если кто хочет простора и лучшей жизни — скатертью дорога, идите на все четыре стороны и не морочьте нам головы!.. Вольному воля — пусть попробует горячего борща, как говорится, за чем пойдешь, то и найдешь…

Тихо стало на поляне. Разомлев на солнце, грибы опять впали в отупелую дремоту. Легкий ветерок разносил по поляне тошнотворный трупный смрад, от которого тревожно бились молодые сердца.

— Эх, народ!.. — тяжело вздохнул Шапочник. Никто ничего не хочет, никто даже в мыслях не отдалится от Тихой… Говори им, что сидячего и черви съедят, а они: «Тут безопасно и тихо!» Доказывай им, что лучше умереть на ходу, чем сгнить сидя, а они: «Не ходили наши деды и отцы никуда отсюда…» Тьфу на вас, мертвецы живые! А я вот не хочу гнить здесь с вами, один уйду в белый свет. Пойду, пускай и в лукошко попаду, пускай в борще горячем утоплюсь… Будьте здоровы и не поминайте лихом!

Нахлобучил на лоб отважный боровик свою широкополую шляпу, взял на плечи дорожную сумку, ореховый посошок в руку и зашагал молча вперед, прочь от поляны. Только добрался он до кустов; как слышит, догоняет его сыроежка Рябенькая.

— Подождите, — просит, — дяденька Шапочник, и я пойду с вами. Не прогоните меня, возьмете с собою?

Шапочник остановился в нерешительности и пожал плечами.

— Ты ж еще такая молоденькая, тоненькая, голубушка… Боюсь, что по пути могут встретиться трудности, а ты…

— Ничего, дяденька, — бодро перебила Рябенькая, — я еще здорова… Может, еще во мне не расплодились червяки, а если останусь, — наверняка расплодятся и съедят… Лучше погибнуть в дороге, чем дожидаться здесь гнилой смерти.

— Ну тогда идем… — улыбнулся Шапочник. — Вдвоем-то оно и веселее. Давай же руку, милая!

— И мы пойдем, и мы! — закричали несколько молодых боровиков. Возьмите и нас…

Но Шапочник махнул на них рукой. Подождите, мол, потом пойдете.

Взявшись за руки, отчего Рябенькая залилась румянцем, они нырнули в чащу. Вслед им засвистали и захохотали гнилыми ртами старики, догнивающие на Тихой поляне.

Так гриб Шапочник и сыроежка Рябенькая пустились в необъятный, полный тайн, неизвестный лесной мир.

Пробирались они сквозь густые заросли, перелезали с трудом через завалы огромных дубов и буков, отдыхали на солнечных полянах и опушках. Идут, идут, аж под вечер встречают большущего усатого Жука в зеленом кафтане. Таких жуков на Тихой поляне не встречалось, и Рябенькая перепугалась было его длиннющих усов. Правду сказать, и боровик немножко струхнул… Но, загнав страх на затылок, он снял шляпу и низко поклонился зеленому франту.

— Добрый день, Усатый!

— Доброго здоровья, — ответил Жук, остановившись. — А вы откуда ж идете?

— С Тихой поляны… Во-о-он откуда, — показал Шапочник посошком позади себя.

— Ага!.. — словно припомнив, сказал Усатый. — И куда же это вы направляетесь?

— Ээ… не знаю как вам и объяснить… — замялся боровик и начал свой печальный рассказ о житье грибов на Тихой и о том, что заставило их пуститься в странствия по свету.

— Вот и идем, — сказал он, — на мир посмотреть. Сил нет, обидно лежать и дожидаться, пока тебя червяки источат. Кто знает?.. Может, есть где-нибудь на свете и на них, проклятущих, погибель… Может, где-нибудь и жизнь лучше, чем у нас на Тихой.

— Вряд-ли найдется… — покачал сочувственно Жук головою. — Я немало побродил по свету и везде видел, что едят червяки грибное племя безбожно. А поедают они вас, знаете, потому, что ваш брат очень уж изнеженный. А главное — любите все тепло и сырость. С насиженного места боитесь тронуться: где, мол, родился, там и сгнию!.. Ну, а на свете, сами знаете, так: в теплом месте черви плодятся, а сидячего и груши бьют… Вот если б вы хоть помаленьку шевелились…

— Да что поделаешь? — перебил уныло Шапочник. А сыроежка, горько усмехнувшись, добавила:

— Хорошо вам, дяденька, говорить, у вас вон сколько ног, да еще такой чудесный зеленый кафтан дорожный…

Польщенный Жук зашевелил усами.

— Что правда, то правда, красавица, — согласился он, улыбнувшись. — Но должен вам сказать, что кто хочет идти, тот и ноги найдет… Вот хотя бы вы двое или червяки враги ваши смертельные, что…

— Ах, не напоминайте мне о них, друже! — воскликнул боровик содрогнувшись. Но Жук не унимался:

— Кстати, — продолжал он бесцеремонно, — не носите ли вы в себе этих самых червяков? Если носите, то недолгим будет ваше путешествие!

— Откуда мне знать? — уныло зачесал боровик затылок. — Рос я как-будто не в гнилистой теплице, и надеюсь, что они еще не пробрались в тело… Но все может быть.

— А это важно, друзья, — глубокомысленно пошевелил усом Жук. — В такой дороге вы и закалились бы прекрасно, и увидели бы много интересного, и, чего не бывает, может, и нашли бы спасенье от червяковой напасти… Но для этого нужно быть в первую очередь здоровыми, ибо мало ли что может случиться в пути. Ну, а если вас уже червяки точат…

Шапочник не мог больше слушать. Взяв сыроежку за руку, он сказал с горечью:

— Вернемся, пожалуй, Рябенькая, назад на Тихую… В несчастливый, видно, час тронулись мы в дорогу… Не успело еще и солнышко закатиться, а над нами уже вороны закаркали!

— И какие же вы, люли-пилюли, обидчивые! — покачал укоризненно Жук головою. — Сразу видно, что вы дальше своей Тихой и носа не высовывали!.. А я, знаете, Жук бывалый, люблю правде в глаза смотреть… И говорить привык откровенно.

— Ну, знаете, — разозлился боровик, — спасибо за такую откровенность! Что ни слово — червяки и червяки распроклятые!

— Да подождите же! — удержал странников раздосадованный Жук. — Давайте присядем на минутку, и я расскажу вам, почему я начал такой разговор…

Все трое уселись на зеленый мох под березкою. Гриб прочистил стебельком уши, сыроежка склонила голову к нему на плечо, а Жук закинул свои усы за спину.

— Слушайте… — начал Жук степенно. — Верю, что о червяках вам не очень-то приятно было слышать, но завел я такой разговор для вашей-же пользы. Ведь если завелись они в вашем теле, то источат его быстро и тогда… А я вам добра желаю и хочу помочь. Знаете ли вы, где Золотой ручеек и Зеленый дубняк?..

— Это что еще за дубняк такой? — полюбопытствовала сыроежка.

— Так у нас называют дубовую рощу, — объяснил Жук. — Значит не знаете?

— Нет, не знаем… — ответил Шапочник. — Не слышали мы ни о Золотом ручейке, ни о дубняке Зеленом.

— Это плохо… — почесал Усатый лапкой за ухом. — Ну, ничего, вы их отыщите.

— А какой нам толк от этого Золотого ручейка и дубовой рощи?.. — опять-таки не выдержала сыроежка.

— Вот об этом-то я и хотел сказать вам, моя милая… — ответил Усатый. — За этим самым Золотым ручейком в Зеленом дубняке есть хутор — Муравейником он называется… И живут на том хуторе издавна большущие муравьи, которые, как мне известно, для всякой нечисти и червяков враги грозные. Но не в этом дело… Для вас важно то, что эти муравьи, говорят, имеют чудесных докторов и от всяких червяковых болезней вылечивают…

— О! — вскричал боровик. — Спасибо за радость, дружище Усатый!

А Рябенькая сверкнула глазками на Жука и защебетала:

— А вы не сердитесь на нас, дяденька?

— Нет, за что же? — любезно зашевелил Жук усами перед Рябенькой. — Я всегда рад помочь тому, кто в беде, а тем более странникам. И вот вам мой совет, друзья: идите скорей к этим докторам, вас осмотрят и горю помогут…

— Сердечно вас благодарим, дорогой друг, — поклонился Шапочник. — А-аа не могли бы вы нам сказать, как пройти в этот Зеленый дубняк?

— С удовольствием, — дружелюбно ответил Жук. — Как бы вам объяснить, попонятнее… Идите вы прямо на восток. Минуете сосновую рощу, за ней будет роща березовая. Из нее выйдете в Солнечную долину, а за долиною и будет Золотой ручеек и Зеленый дубняк… Но сегодня вы до него не доберетесь, может, завтра к вечеру, и то, если ног не пожалеете.

— Большое спасибо, — еще раз поблагодарил боровик Жука. — А теперь, будьте здоровы, любезный приятель, нам пора в дорогу.

— Поспешите, поспешите, — учтиво согласился Жук.

Все встали и начали прощаться. Шапочник и Усатый сердечно пожали друг другу руки, а Рябенькая даже прослезилась, протягивая зеленому франту свою руку.

— Ну, счастливой дороги! — пожелал Жук на прощанье.

— И вам также! — ответили оба.

На том и расстались. Зеленый турист отправился дальше, а боровик с сыроежкой зашагали на восток.

— Слушайте! — крикнул им Жук вдогонку. — Забыл вас предупредить, что по поляне у ручейка иногда люди ходят с лукошками… Берегитесь, вам, я думаю, не очень-то хочется угодить в лукошко…

— Спасибо, спасибо за предупреждение! — замахал шляпой боровик, а сыроежка белой ручкой.

— И еще друзья… — крикнул Жук так, что гул пошел по лесу. — Когда будете возвращаться здоровыми домой, прошу вас к себе в гости. Слышите? Надеюсь, не побрезгуете хлебом-солью… Я живу в липовом дупле у Чистого озера, каждый жук вам дорогу покажет.

— Хорошо, хорошо… Спасибо за приглашение! — громко благодарил боровик.

— Обязательно придем! — звонко прокричала Рябенькая в сложенные ладошки.

Ночь захватила наших путешественников в сосновой роще. Боровик и сыроежка решили было идти до позднего вечера, но случилось иначе. В лесу моментально стемнело, как в могиле. Правда, вверху, в кронах высоких сосен, еще алел закат, но по земле уже стлались густые сумерки. По мере того как они сгущались и темнели, во мраке начали мелькать какие-то тени. Казалось, вокруг крадутся призраки, раздается зубовный скрежет и тяжелые вздохи, шелестит трава, приминаемая телами чудовищных червяков. Страшно-Страшно не только идти, но и стоять во тьме. Хочешь-не-хочешь, пришлось путешественникам срочно искать ночлега…

Чтоб не попасть, случаем, где-то на чужой стороне червякам на зубы, боровик и сыроежка решили не соблазняться теплыми местечками, манящими отовсюду, а выбрали себе место для ночлега на камне под обрывом. Тут и расположились поужинать тем, что в сумках дорожных нашлось. Подкрепившись, улеглись, положив сумки под головы. Спать на камне было жестко и неудобно, и бедная сыроежка всю ночь только то и делала, что тулилась к боровику, дрожа от холода. А тому и холод нипочем. Накрылся своей чудесной шляпой и захрапел на всю рощу. Как-никак, лег он с уверенностью, что уж на камне-то червяки не станут искать поживы!

На рассвете оба вскочили.

Умывшись свежей росою и позавтракав чем было, тронулись в дорогу. Взошло солнце, позолотив пушистые верхушки сосен, порозовело небо, снизу подымалась голубоватая дымка утреннего тумана, на траве и кустах сверкали и искрились под лучами солнца капельки росы. Осмотревшись, путники заметили тут и там под кустами сладко спящих своих собратьев — боровиков и сыроежек. Среди крепких головок молодых грибков лежали свежесгнившие покойники, млели в предсмертном забытьи старики с продырявленными телами. Невыносимо тяжело было смотреть на это, да некуда глаз девать…

Пройдя несколько переходов, боровик и сыроежка встретили белочку, танцующую на полянке.

— Бог на помощь, балерина! — крикнул боровик неожиданно.

— Ай! — испугалась белка. — Куда это вы топаете так рано?

— Да идем вот… — уклонился вежливо боровик от прямого ответа. — Не знаешь ли ты случайно, балеринка, где тут будет Золотой ручеек?

— Нет, не знаю, — ответила белочка, — но слышала, что далеко отсюда… Я там не бываю, у ручейка, говорят, пастухи с кнутами.

— Ну, тогда извините за беспокойство… — быстро простился боровик.

Пошли дальше.

Идут они, идут, миновали уже и березовую рощу, вот-вот должна бы быть и Солнечная поляна… А ее нет как нет. Ничего похожего даже на поляну не видно, наоборот, уперлись боровик с сыроежкой в какую-то чащу. Продираются они сквозь нее дальше и дальше, а конца-краю ей и не видно. Бедные головушки! Все ясно! Заблудились они! Присели отдохнуть, измученные, и горюют молча. Смотрят — спешит куда-то запыхавшись ежик, тащит вязанку сухих листьев на плечах. Но, видно, защекотало что-то колючему нос, замер он на месте, да как чихнет, — аж гул пошел по лесу.

— Будьте здоровы, дяденька! — пожелал ему громко Шапочник.

От неожиданности ежик мигом бросил вязанку на землю и приготовился было свернуться в клубок. Но тут же спохватился, что пугаться-то некого, и ответил смеясь:

— Спасибо! А я-то было перепугался вас, вот смешно…

— Извините, — сказал грустно боровик. — Хорошо, что встретились, а то мы, знаете, заблудились в лесу… Не знаете ли, где здесь Солнечная поляна?

— Поляна? Фью-ю! — свистнул ежик. — Да разве вы так на нее выйдете!.. Нужно идти в Березовую рощу, а из нее налево и прямо.

— Налево, говорите, из рощи?

— Да, да, налево пойдете. Там в траве протоптана зайцами дорожка, по ней и идите. Она вас прямо на поляну и выведет.

— Спасибо вам, Колючкин, за доброе слово.

— Да за что ж благодарить-то? — взял ежик вязанку на плечи. — Счастливой…

Пришлось боровику с сыроежкой пробираться сквозь кустарник назад. Досадовали оба крепко, что так заблудились, да что поделаешь?

Ежик не ошибся: действительно через Березовую рощу пролегала заячья тропка. Боровик, правда, чуть не прозевал ее, очень уж был сердит, но, к счастью, выручила сыроежка.

— Дяденька, — окликнула она Шапочника, — куда это вы так разогнались? Тропинка-то заячья, вот она!

— Эге! — сконфузился боровик, спохватившись. — Тропинка, действительно… Я что-то плохо вижу… от жары, наверно!

Приободрившись, зашагали по тропинке. Приближался полдень, солнце палило нещадно, в лесу было нестерпимо душно, с путников лил пот. Но отдыхать они решили только на Солнечной поляне.

Колючкин и тут не подвел — заячья тропинка привела их прямехонько на Солнечную поляну. Ах, какая же это была чудесная поляна! Раскинулась она среди леса, словно дивный узорчатый ковер. По краям поляну оттеняла кайма из кустов серебристого ивняка, кое-где расцвеченная пунцовыми гроздьями рябины, тоненькие деревца которой, казалось, были специально подобраны художником, чтобы создать совершенную по оттенкам симфонию красок. В центре поляны гордо красовался высокий прекрасный дуб, будто стройный юноша с пышными кудрями, а около него распустила густые и длинные косы белоснежная березка, как заплаканная девушка в печали по любимому. Всюду, куда ни падал взгляд, в зеленой траве радовались солнцу всевозможные цветы: белые, синие, желтые, оранжевые, розовые и красные. Среди них наперебой жужжали пчелы, щебетали птички, стрекотали кузнечики. Ласковый ветерок разносил запахи меда, цветов, а в особенности ягод, кораллами рассыпанных по траве.

Боровик и сыроежка, изнемогающие от усталости, забрели в траву и очутились в просторном ягоднике — пестром от обилия ягод. Расположившись в тени куста можжевельника, они с аппетитом позавтракали душистой земляникой. Утолив голод оба с наслаждением растянулись на листе и незаметно задремали. Вдруг боровик заворочался и окликнул сыроежку:

— Слушай, Рябенькая… меня как-будто тошнит и скребет что-то в середине — тебя нет?

— Нет… — пробормотала сквозь сон сыроежка. — Это, наверно, дяденька, вас от сладких ягод тошнит…

— Гм! Боюсь я, Рябенькая, не червяк ли это. Как ты думаешь? Так как-то противно скребет и сверлит тихонечко…

Но сыроежка уже спала крепким сном. Шапочник хмыкнул озабоченно раз-другой, вздохнул и улегся на спину. Через минуту оба спали сладким послеобеденным сном.

Сколько они проспали сладко в тени — трудно сказать. Проснулись мгновенно, разбуженные звонким голосом, раздавшимся над их головами:

— Марийка! Марийка! Беги скорее сюда с корзинкой, я грибы нашла под можжевельником…

Боровик с сыроежкой вытаращили глаза и замерли от испуга: над ними стояла девушка в розовом платье и радостно махала кому-то рукой.

— Беда, Рябенькая! — успел только шепнуть боровик и схватил сыроежку за руку. — Бежим скорей!

Тихонько поднявшись, они бесшумно скользнули в траву. Отбежав несколько шагов, присели и стали прислушиваться, что будет дальше.

— Ну, где ж твои грибы? — услышали они голос другой девушки. Боровик осторожно выглянул из травы и увидел, что вторая девушка держит в руках узорчатую корзинку.

— Да тут где-то я их видела, под кустом… — ответила первая.

— Где, тут? Ничего здесь под кустом нет!.. Тебе, видно, показалось, Настенька!

— Нет, были, я хорошо видела… Один такой большой, с рыжей шапкой, а другой…

— Ха-ха-ха-ха! — расхохоталась Марийка. — Ой, какая ты смешная! Здесь ягод полно красных, и грибы тебе померещились… Давай скорей ягоды собирать, а то уже домой пора!

Боровик с сыроежкой вздохнули с облегчением.

— Ну, повезло нам! — сказал боровик успокоившись. — А то мне, знаешь, уж было под носом горячим борщом запахло…

— Ой, а я так испугалась, что и сумочку свою позабыла на ягоднике, — вздохнула сыроежка.

— А, только и беды! — махнул боровик рукою. — Тут голову можно было потерять, а не то что сумку… С голоду не пропадем, не бойся, Рябенькая.

Они поднялись и побрели дальше.

Солнце близилось к закату. Жара заметно спадала. Идти становилось легче и приятнее. Путешественники шли по душистой траве напрямик. Остро благоухали разные цветы и травы, весело выскакивали из-под ног тоненькие зеленые кузнечики. Иногда из травы вылетала испуганная перепелка. Фьють-фьють-фьють! — слышалось тогда в воздухе.

Часто встречались боровику с сыроежкой отары овец, стада коров со звоночками на шее. Вокруг них шумными группами ходили пастухи. Боровик с сыроежкой старались не встречаться с ними, предпочитая лучше удлинить себе путь, чем встретиться с возможной опасностью.

Хорошо отдохнув на ягоднике, путники бодро шагали вперед. Солнце спускалось все ниже к горизонту, трава оживала, цветы раскрывали свои чашечки, радуясь наступившей прохладе, тени деревьев становились все более длинными. А ручейка все нет как нет!

Наконец поляна кончилась, и боровик с сыроежкой вышли в молодой лесок. Прошли по нему, нерешительно осматриваясь по сторонам, еще несколько шагов и остановились. У кого бы спросить, правильно ли они идут, далеко ли еще до Золотого ручейка? А тут навстречу бежит лисичка с рыбкой в зубах.

— Простите, пожалуйста, — поклонился вежливо рыжей лакомке боровик. — Не скажете ли вы как пройти к Золотому ручейку?

— А вам к ручейку? — спросила лисичка. — Да вон же он в долине.

— Где?

— Пройдите еще два шага и увидите.

И действительно. Ручеек оказался совсем рядом. От радости боровик с сыроежкой слова выговорить не могут. Сели на бережку поужинать наскоро и опять в дорогу, пока еще ночь не настала. С таким намерением вскочили, едва прожевав последний кусок. А Рябенькая тут и спросила:

— Ну, а как же мы этот ручеек перейдем, дяденька?

— Дд-аа!.. — почесал боровик затылок. — Об этом-то я на радостях и не подумал… Вот задача!

— Что ж нам теперь делать? — запечалилась Рябенькая.

— Придется поискать мостик или кладку, — сказал Шапочник. — А нет, так обойти придется. Что делать? Идем, голубушка!

Пошли по берегу. Идут они, идут, скоро уже и солнце спрячется за горы, — а нигде ни мостика ни кладки. Да и ручейку конца-краю не видно. Ну, беда! Хотя бы спросить у кого-нибудь, как этот ручеек переходят? Вдруг видят бежит к ручью заяц, запыхавшись. Боровик крикнул ему вдогонку:

— Ээй, казак… Подожди минутку, серый!

— Чего вам? — поднялся заяц на задние лапы.

— Мы нездешние, — сказал боровик, — и хотим попросить у тебя совета… Не скажешь ли ты нам, как здесь ручеек перейти?

— Как ручеек перейти? — изумленно вытаращил заяц большие глаза. — А вот как у нас переходят…

Он разбежался и перепрыгнул ручеек одним махом — только его и видели.

— Вот так посоветовал куцехвостый чертяка! — сказал укоризненно Шапочник. — Подумаешь, велика хитрость перепрыгнуть с такими-то ногами. Попробовал бы так прыгать грибом бывши!

— Ну а что же нам все ж таки делать? — совсем пала духом Рябенькая.

— Что делать? — повторил боровик задумчиво. — Не возвращаться же нам на Тихую… Должны переправиться во что бы то ни стало.

— Скоро ночь настанет, — сказала сыроежка. — Что ж, мы и ночью будем по берегу слоняться?

— Нет, зачем же!.. — возразил с грустью боровик. — Если придется, то заночуем где-нибудь…

Начали было для ночлега место присматривать. Вдруг боровик стукнул себя пальцем по лбу и молча перевернулся вверх ногами. И говорит при этом:

— Ты видишь, Рябенькая?

— Вижу… — перепугалась сыроежка. А сама думает: «уж не сошел ли боровик с ума? Этого только не хватало, да еще на ночь глядя!»

А Шапочник говорит:

— Вот таким манером, дорогая, мы и переправимся. Как я только раньше не догадался…

— Да что за глупости вы говорите, дяденька! — чуть не плачет уже сыроежка. — Опомнитесь!

— Да не глупости, не бойся! Ха-ха-ха! — рассмеялся боровик, поняв, наконец, чего испугалась подружка. — Ой, какая ж ты глупенькая! Я ж придумал чудесную переправу…

И стал объяснять ей свою затею. Значит так: боровик ляжет на воду вниз шляпой и получится из нее прекраснейший плот. А она сядет на этот плот и будет грести посошком прямо на противоположный берег ручья…

— Ну что, разве плохо придумано, Рябенькая? — спросил боровик гордо.

— Очень хорошо! — обрадовалась сыроежка.

— Ну, тогда за дело, племянница…

Так они и переправились благополучно через ручей на великолепной шляпе боровика.

Пока они переправлялись, зашло солнце. Теперь нужно подумать о том, где переночевать. А где заночуешь в чужой стороне? Ложиться прямо в траву у берега — холодно и опасно. Идти куда-то под кустик, в затишье, — еще хуже, там-то больше всего червяков и водится! Вот если б где камень, как в прошлую ночь, или пень сухой нашелся…

Идут они среди травы, идут, осматриваются, и видят: сидит на завалинке около своей убогой избушки кузнечик и мечтательно бренчит на гитаре. Подходят к нему.

— Добрый вечер музыканту!

— Добрый вечер!

— Хорошо играете… — похвалил боровик.

— А что ж мне делать? — пощипывая струны, ответил Кузнечик. — Дома, знаете, душно, скучно, а вечер такой тихий, прекрасный, душа радуется… Приятно посидеть и поиграть для себя на воздухе… Молодые годы вспоминаются…

— Очень уж грустная только мелодия, дяденька, — вставила сыроежка, заслушавшись. — Красивая, но печаль какую-то навевает на сердце…

— Эге!.. — закончил Кузнечик длинным аккордом, прозвучавшим как тихая жалоба в вечернем воздухе. — Невеселые мои песни, правда… С того времени как покинула меня жена, не выходят у меня веселые мелодии…

— Ааа!.. — сочувственно протянула сыроежка. — В таком горе…

— Бросила, да… Ушла с каким-то жуком-краснобаем…

Кузнечик глубоко вздохнул и отложил гитару. Боровик, воспользовавшись паузой, решил попытать счастья:

— А мы вот, путешественники, и хотели б попросить у вас ночлега…

— Что ж, ночуйте пожалуйста, я никогда добрым людям не отказываю. Только вот неудобно вам будет у меня… Тесновато, да детишки маленькие…

— Ничего, мы где-нибудь примостимся… Мы же не баре, чтоб на перинах валяться, — успокоил боровик хозяина, объяснив ему тут же, почему им так опасно ночевать под кустами.

Выслушав, Кузнечик сказал:

— Эй, да я и так бы вас не отпустил никуда на ночь глядя… Но в комнате вам будет душно, а постелю-ка я вам на крылечке. А чтоб страшно не было, я буду до утра возле вас сидеть и наигрывать потихоньку… Хорошо?

— Конечно, спасибо, — подтвердили боровик с сыроежкой.

— А вот… — замялся Кузнечик. — Стыдно признаться, знаете, но угостить вас мне нечем. Разве что хлебом и солью не погнушаетесь.

— Ничего, не беспокойтесь, ради бога, у нас еще есть немного своих запасов в сумке, — поторопился успокоить хозяина Шапочник.

Путешественники уселись на крылечке, а Кузнечик кинулся в дом. Он вынес гостям подушку, рядно, теплое одеяло из мха и старательно устроил на крылечке удобную постель. Затем принес кусок черствого хлеба и щепотку соли на тарелке.

— Извините, — поклонился он, — за такое убогое угощение, но бедность, говорят, не порок. Сами понимаете, какое мое житье, холостяцкое!.. Живешь, как бобыль, голый и босый…

— Куда! Горек такой хлеб, известно, — участливо вздохнул боровик.

— Да еще как горек! Музыкой, знаете, на хлеб не заработаешь — не такой теперь лес… Вот если б я умел выдирать все зубами, грабить и убивать, как другие…

— Да, да… — подхватил Шапочник. — Верно говорите, что теперь в лесу все стоит на грабеже, обмане да кровопролитии. Ой, верно!

За ужином говорили о многом. О Тихой поляне, о червяках, о путешествии, о страшных болезнях и чудесных докторах, о которых слышал и Кузнечик. Под конец зашел разговор и о Кузнечихе.

— Эх, как же я ее любил, и сейчас еще люблю! — говорил Кузнечик. — Нет для меня другой на свете… А вот покинула меня, как видите, покинула с детками малыми… Не вынесла такой жизни, что ж… Не виню я ее. Что она видела со мной? Нехватки да недостатки, нужду да беду! День-деньской гоняешь за куском хлеба или спишь, чтоб нищеты этой не видеть, а ночью играешь до утра. И не играл бы, да не могу почему-то. Не знаю.

— Артист! — шепнул тихонько боровик сыроежке.

Излив свое горе, Кузнечик опять взялся за гитару. В вечернюю тишину полились нежные, бархатные ноты, которые, казалось, плакали тихонько об утраченном и несбыточном.

Долго еще прислушивались боровик с сыроежкой к задушевному звону гитары печального музыканта. Задумались и незаметно задремали. Так приятно было засыпать под нежную, убаюкивающую мелодию…

Рано утром, сразу же после завтрака, путешественники заторопились дальше. Невыспавшийся музыкант проводил их до леса и показал дорожку в чаще.

— Вот по этой дорожке и идите, никуда не сворачивая, а то заблудитесь, здесь ведь дорожек всяких уйма.

Путешественники поблагодарили его за ночлег и все хорошее и сердечно распрощались.

Вокруг указанной им дорожки росли стройные дубы и буки. Идут они, значит, правильно — это и есть Дубовая роща. Хорошо выспавшись ночью, путники чувствовали себя прекрасно. Радостно настроенный боровик шутливо ловил по пути синих мотыльков, а сыроежка даже песенку затянула:

В лесу стояла торжественная тишина, и звонкий голосок сыроежки серебряным колокольчиком долетал до пушистых вершин самых высоких деревьев.

Внезапно из кустов выбежали два вооруженных клешнями муравья и преградили грибам дорогу:

— Стойте! — крикнули они. — Кто такие, откуда?

— Странники мы, — ответил перепуганный боровик. — Идем издалека — с Тихой поляны, если знаете…

— Куда идете? — грозно допрашивали муравьи.

— Идем на Муравьиный хутор, может быть, скажете где такой, и нас направите?

— Что вам нужно на хуторе?

— Слыхивали мы, что там живут хорошие доктора, вот к ним мы и идем.

— Угу! — гмыкнули недоверчиво муравьи. — Ну, пошли с нами!

Свернув с дорожки направо, они пропустили боровика и сыроежку вперед. Шапочник открыл было рот, чтоб спросить что-то у одного из конвоиров, но неумолимый страж не дал ему и слова молвить.

— Идите спокойно и не болтайте! Мы часовые, и разговаривать с нами запрещается!

— Ну, строгие дяди! — шепнул боровик, а перепуганная сыроежка только вздохнула тихонько. Шли молча, и долгонько-таки шли лесом. По дороге изредка встречали удивленного зайца или ежика, иногда вытаращивала на них глаза пучеглазая серна или белочка. — «Смотрят, как на висельников!» — досадовал боровик и ворчал сердито: — Ну, чего глаза выпучили, как телята на новые ворота? — На зайцев, ежей, белок и прочих встречных муравьи не обращали внимания — свои, видно, знакомые…

Наконец, пришли на хутор. Боровик и сыроежка разинули рты от удивления. Ничего подобного они никогда не видели и представить себе не могли. Да это ж не хутор, а целый замок-крепость! Первым попался им на глаза огромный домина с широкими воротами и высоченной многооконной башней. Но дом, очевидно, ремонтировали. Около него так и кипела работа. Больше сотни муравьев трудились вокруг. Одни месили глину, другие делали кирпичи и обтесывали камни, третьи тащили балки и пилили доски, четвертые носили кирпич и другие материалы, а пятые лазили по лесам с кельмами и штукатурили выщербленные стены.

— Что это у вас за толчея сегодня? — не вытерпел таки и полюбопытствовал Шапочник. Но ответа на вопрос не получил. Часовые держались данного слова, и путешественникам оставалось только молча удивляться.

К дому вела ровная, посыпанная песком дорожка. По этой дорожке беспрерывно двигалось два потока муравьев. Один спешил из лесу к дому, второй от дома в лес. Все что-то тащили в зубах, на плечах и спине и спешили как на пожар…

Тут и там по двору ходили высокие часовые с клешнями, часовые также стояли и у ворот дома. Они уморительно тыкали каждого приходящего из лесу муравья лбом, и лишь после этого пропускали его во двор. На боровика и сыроежку они только удивленно взглянули.

Сопровождавшая грибов стража ввела обоих в небольшую чистенькую комнату с картами и рисунками на стенах. Здесь их тщательно обыскали. Не найдя ничего предосудительного, часовые вежливо извинились, попросили путешественников присесть и вышли из комнаты.

— Вот мы и попались, дяденька! — сказала вздохнув сыроежка.

— Попались… — подтвердил понуро Шапочник.

— Наверно, нас в тюрьму посадят, правда?

— А кто их знает? — развел руками боровик. — Может, посадят, а может, и не посадят… Жди, видно будет.

— Ох!.. — вздохнула сыроежка. — Говорят, правда, один раз козе умирать, только… только жаль того Усатого, что направил нас сюда…

— А ты не каркай, как ворона! — сказал боровик сердито. — А то и в самом деле накличешь беду.

Оба замолчали.

Через несколько минут в комнату вошел уже новый Муравей, симпатичный пожилой дядька без клешней. Вежливо поздоровавшись с боровиком и сыроежкой за руку, попросил их сесть к столу и сел сам.

— Так вы, говорите, с Тихой поляны? — спросил он ласково.

— Эге, с Тихой поляны, сударь, — ответили почтительно странники.

— С Тихой поляны, — посмотрел на висящую на стене карту Муравей. — Ого! Далеконько это, как вижу. Очевидно, крепко ноги посбивали, пока добрались… Ну, а что же вас привело к нам, дорогие гости?

— Дело наше вот какое, — рассказали грибы все по-порядку. — Не откажите, будьте так добры, помогите, если можете.

— Ну, что ж, поможем! — сказал Муравей и нажал кнопку-звоночек на столике. Моментально в комнату вошла стройная, красивая Мурашка в розовой косыночке.

— Голубушка дежурная, — обратился к ней Муравей, — у нас, как видишь, гости!

— Привет дорогим гостям! — поздоровалась, улыбнувшись, Мурашка.

— Очень приятно познакомиться… — сказали обрадованно боровик и сыроежка.

— А вы, сердечко, позаботьтесь хорошенько о гостях, — продолжал Муравей. — В первую очередь приготовьте им ванну и закажите на кухне два дополнительных обеда…

— Хорошо, отец, — защебетала Мурашка. — Я мигом…

— Вы искупаетесь, правда? — спросил Муравей странников. — В дороге небось запылились, и не мешает хорошенько помыться. Гигиена, знаете, нужна каждому.

— Д-а-а… Конечно, выкупаемся, — стыдно было грибам отказаться. А в действительности им было немножко страшно, — ведь они никогда еще не видели ванны. А Муравей продолжал дальше:

— Извините, дорогие гости, если наши часовые несколько сурово с вами обошлись. У нас такие порядки. Вынуждены, знаете, быть осторожными, поскольку врагов у нас много. Вот вчера напал какой-то поганый крот на наше жилище… Изрешетил стену, попортил башню, но все же одолели его. Дорогой, правда, ценой, — похоронили мы сотню товарищей, да в больнице лежит немало раненых.

— Сотня убитых! — ахнули боровик с сыроежкой. — Вот проклятый!

— Так… Сто четыре незабвенных товарища погибли, — склонил печально голову Муравей. — Живем мы, как видите, коллективом. Один за всех — все за одного… Если б не это, не удержаться бы нам в лесу.

— Верно, верно… — развязали пришедшие языки и о своем горьком житье-бытье. Но вернулась Мурашка в косыночке.

— Ванна готова, — доложила. — Будьте любезны!

— Идем, что ли, дяденька? — спросила тихо сыроежка.

— Идем, конечно… — не очень то охотно поднялся Шапочник. Стыдно было не пойти в эту самую ванну. Быть может, это у них обычай такой муравьиный — купать каждого гостя?..

После освежающего купанья в перламутровых ваннах Мурашка повела гостей на отдых в спальню. Боровик и сыроежка с наслаждением растянулись на пуховых перинах и моментально уснули. Через два часа Мурашка разбудила их на обед.

Все муравьи и мурашки обедали вместе в чистой и светлой комнате, уставленной цветами. Кушанья подавали на стол нарядные желтые мурашки с крылышками. Пища была обильной, сытной и вкусной, запивали ее каким-то чудесным нектаром, пахнущим медом и цветами. Во время обеда в углу комнаты играл на скрипках и лютнях комариный оркестр. Нежно плыли романсы, гремели вальсы и веселые мотивы. Время шло незаметно, весело…

Сразу же после обеда муравьи-работники пошли в лес и к ремонтирующемуся дому, муравьи-военные — в казармы и на караулы, прочие муравьи — каждый к своему делу. В столовой остались только мурашки-уборщицы — мыть посуду и прибирать. Комары собрали свои инструменты и пошли прогуляться в лес. Гостям Мурашка сказала:

— Теперь идемте, я покажу вам предназначенную для вас комнату.

— С большим удовольствием, — ответила радостно сыроежка.

— Ну, а как насчет доктора? — осведомился Шапочник.

— К доктору пойдете завтра утром, — успокоила Мурашка. — Наш старенький доктор сегодня очень занят, в больнице очень много раненых.

— Так у вас и больница имеется? — спросила удивленная сыроежка.

— А как же, — ответила Мурашка. — У нас все есть, сестричка, и я вам сейчас это покажу.

Пошли по крутым лабиринтам освещенных коридоров и остановились у широких дверей.

— Что здесь у вас? — заинтересовался боровик.

— Здесь наши кладовые… — распахнула Мурашка двери.

Боровик с сыроежкой за головы схватились. Вот где добра-то! Были там полные закрома зерна, бесчисленное количество мешков с мукою, крупою и разными кореньями. Все стены занимали полки, на которых стояли банки со всевозможными повидлами и соками. Всюду была идеальная чистота и образцовый порядок, помещение проветривалось вентиляторами.

— Вот это да! — восторгался Шапочник. — И все это вы сами понаносили?

— Все сами, — ответила Мурашка. — У нас, знаете ли, все работают, дармоедов нет.

— Но и поработать пришлось, видно, крепко. Такие запасы раз-два не сделаешь.

— Не так уж и тяжело, — сказала Мурашка. — Работаем мы дружно, коллективом. А в коллективе работается легче и веселее… Ясно, что одиночка и за всю жизнь столько не приобретет.

— Верно… — припомнился боровику бедняга Кузнечик. — Вот, кстати, — сказал он Мурашке, — почему бы кузнечикам не организоваться в коллектив? — и рассказал о встрече с музыкантом.

— Трудно… — ответила Мурашка. — Кузнечики, как вы видели, в большинстве поэты, музыканты, для них жизнь только в искусстве. Вероятно, в таком обществе, как наше, и им жилось бы хорошо, музыка тоже очень нужна, она приносит вдохновение и радость в труде… А так — бедствуют мечтатели в лесу.

Из кладовых повела Мурашка гостей детские комнаты осматривать. Вошли они в большой, залитый солнцем, чистый зал.

— Здесь наша детвора, наша надежда и будущее.

В зале, поделенном барьерчиками на отдельные комнатки, было удивительно радостно и уютно. Все комнатки были уставлены очаровательными белоснежными кроватками. В одном ряду кроваток лежали белые, желтые и розовые муравьиные «подушечки»-зародыши, их заботливо грели своими телами крылатые мурашки-мамы. В других рядах копошились крошечные беспомощные мурашки-младенцы. Возле них весело суетились мурашки-няньки в белых косынках, поили малышей теплым молоком, меняли пеленки, убаюкивали песенками. Радостно становилось на сердце, глядя на всю эту милую суматоху…

Отсюда Мурашка повела гостей в просторные комнаты, отведенные детям-подросткам. Здесь стоял веселый гомон: часть детей играла в мяч, другие боролись между собой, третьи занимались гимнастикой на специальных снарядах. За каждой группой детей смотрела приветливая мурашка-учительница с белыми крылышками, прохаживались также между детворой и серьезные муравьи-учителя в больших очках.

После этого осмотрели еще боровик с сыроежкой муравьиные мастерские: мебельную, столярную, швейную, ткацкую, отдельные квартиры муравьев и мурашек, большой и красивый зал, военные казармы — владения грозных клешнятых муравьев, потайные выходы на случай опасности, и, наконец, медицинскую лабораторию и больницу. Но в больнице у гостей защемило сердце от жалости к стонущим раненым, пострадавшим во вчерашней битве, и они заторопились выбраться на воздух.

Только вышли они из больницы, как все в Муравейнике вдруг всполошилось. Часовой на башне затрубил в рожок, защелкала клешнями стража у ворот, из казарм мгновенно выбежал боевой отряд. Все невооруженные муравьи скрылись в коридоры.

— Что случилось? — спросили боровик с сыроежкой.

— Тревога! — ответила Мурашка. — Что-то произошло во дворе.

Втроем побежали к воротам. Часовой не пропускал туда никого из невооруженных, но из уважения к гостям уступил-таки Мурашке. Тут-то и увидели грибы чудо из чудес!

Во двор пробрался откуда-то огромный косматый червяк (брр! вздрогнули боровик с сыроежкой, увидя его). На червяка со всех сторон кинулись храбрые бойцы-муравьи с клешнями и тащили его вон со двора. Червяк, рассвирепев от боли под градом сыпавшихся на него ударов, извивался, пружинился и раз за разом сбрасывал с себя наступавших на него муравьев. Неустрашимые воины моментально подымались и опять бросались на приступ. Борьба шла отчаянная. На смену уставшим бойцам подходили свежие резервы. Наконец червяк потерял упругость и ослабел — его с победными криками поволокли куда-то вон со двора. Грибы с облегчением вздохнули.

— Вот молодцы! — крикнул восхищенно боровик солдатам. — Так его, собачьего сына! Так, поганца!

— Браво! — захлопала в ладоши сыроежка. — Слава героям!

Победа, правда, была одержана ценою двух убитых и нескольких раненых, которых тотчас унесли на носилках санитары. Но это ничуть не умалило величия битвы, в которой муравьи с беззаветной храбростью защищали свои владения.

Полные удивительных, незабываемых впечатлений, легли боровик и сыроежка спать этой ночью…

Утром следующего дня, как только боровик с сыроежкой обильно и с аппетитом позавтракали, к ним пришла санитарка из больницы.

— Вас просит к себе доктор, — сказала она вежливо. — Будьте добры, идемте со мною в приемную.

Отправились с дрожью в сердце. Прошли длинный лабиринт коридоров, поднялись этажом выше и очутились в просторной приемной врача. Вся мебель и стены ее были окрашены блестящей белой краской. Вдоль стен стояли застекленные шкафы, полные всяких баночек, флаконов и сверкающих инструментов, остро пахло медикаментами. Доктор — седенький старичок — сидел за столом, а около него стояла Мурашка, как видно, ассистентка в белом халате и очках.

— Приветствуем! Приветствуем дорогих пациентов из таких далеких краев! — поднялся доктор им навстречу. — Садитесь!

— Мы просили б вас, — залепетал растерянно Шапочник, — просили б…

— Знаем, все уже знаем, дорогой боровик, — успокоил его доктор. — Раздевайтесь, будьте любезны!

Трепеща, разделись. Доктор внимательно выстукал обоих и, щелкнув пальцами, сказал:

— Да, есть червячки… Слышно, копошатся поганцы.

— И у меня, доктор? — едва выговорила сыроежка.

— Есть и у вас, хотя и не такие еще большие, — ответил профессор. — Есть, к сожалению… Нужно, знаете ли, операцийку…

При слове «операция» у боровика душа покатилась в пятки, а сыроежка побледнела, как стена. Заметив их состояние, Мурашка-ассистент успокоила несчастных:

— А вы не бойтесь, не такая уж это страшная операция. Все будет хорошо.

— Эге, вы даже и не почувствуете ничего, не бойтесь! — подтвердил доктор. Тем не менее у боровика и сыроежки зуб на зуб не попадал от страха. Кто его знает… А он тем временем распорядился приготовить операционную, куда и повели дрожащих пациентов. Там им дали чего-то выпить, положили на операционный стол — и… что было дальше они не почувствовали, погрузившись в блаженное забытье. Очнулись уже на чистеньких постелях в больнице.

Доктор пощупал им пульсы, успокоил и показал на баночки с червяками.

— Видите, что мы вынули из ваших тел?.. Еще б недели две и погубили бы проклятые вас!

— Да, я чувствовал, доктор, что сосет меня что-то под ложечкой, — сказал боровик с облегчением. — Помнишь, Рябенькая, на поляне?..

— Как не помнить! Но мне и в голову не приходило, что и во мне расплодились уже такие громадные!

— Вы, наверно, внушали себе, что их у вас быть не может, поэтому и не чувствовали их… Правда?

— Да, дорогой доктор. Я не разрешала себе даже думать о них. Не хотела верить, что они могут съесть меня живьем!

— А это главное во всякой болезни, всегда нужно верить в себя и в свое здоровье! — сказал доктор. — Ну, а теперь, после нашей операции, вы уже до самой смерти можете червяков не бояться. Их у вас не будет.

— Ох, как мы вам благодарны! — начали взволнованно благодарить грибы.

Но доктор приказал им лежать спокойно и не волноваться. Так они и сделали. Приятно потом было вспоминать дни, проведенные в больнице. Ласковые мурашки-санитарки заботились о них, как о родных детях. Они кормили их, поили всякими нектарами, читали, чтоб развлечь их, разные сказки и истории. Старенький доктор давал им ежедневно какие-то животворные лекарства, часто навещала их стройная ассистентка с другими молодыми докторами. Приходили проведывать больных и другие муравьи и мурашки. Время текло незаметно, силы быстро прибывали.

Настал день, когда доктор сказал:

— Ну, можете вставать. Теперь вы здоровы, я полностью спокоен за вас.

— Ох, исцелитель вы наш, отец родной! — повскакали выздоровевшие с кроватей.

Как же они благодарили старенького доктора и других докторов! Боровик не мог сдержать слез благодарности, а сыроежка кинулась целовать старичка.

— Ну, что вы? — смутился доктор. — Помилуйте, это же наш долг лечить больных!

— Мы вам жизнью обязаны, милый, добрый доктор! — сказала сыроежка.

— Доктор, дорогой, — взмолился Шапочник. — Не оставьте в беде наших несчастных братьев на Тихой поляне.

И опять повторил печальный рассказ об обреченных на муку и гибель грибах на Тихой поляне.

— Ну, чем же я, мой милый, помогу им? — вздохнул он. — Сделать всем операции я не в силах, сами понимаете…

— Посоветуйте хоть что-нибудь для нашей несчастной детворы, благодетель вы наш, — взмолилась сыроежка.

Задумался доктор.

— Главное во всякой болезни — это вовремя захватить ее, не дать ей развиться. Это значит — нельзя допускать возможности проникновения червяков в тело…

— Что же делать? — вздохнули безнадежно боровик с сыроежкой.

— Скажу вам вот что, — ответил доктор. — Идем ко мне в кабинет, я дам вам рецепт для спасения грибного рода.

В кабинете он сначала написал письмо, а потом уже длинный рецепт. Запечатав то и другое в конверт, подал его боровику и сказал:

— Идите с этим письмом в известную на весь лес пчелиную аптеку на Лугу медовых трав. Отдайте его пчелиной матке, она вам приготовит лекарства.

— А где же Луг медовых трав? — спросил боровик озабоченно.

— Вам расскажут об этом в приемной, — ответил доктор и продолжал дальше. — Значит, в пчелиной аптеке получите лекарство. Лекарством этим старых, уже червивых грибов, от гибели вы не спасете, но нейтрализуете инфекцию, и микробы гниения не будут заражать воздух. Зато всех здоровых, молодых, детей вы спасете. Пользоваться лекарством нужно так: каждому ребенку, юноше, каждому здоровому грибу смажете осторожно голову. Лекарство вызовет в здоровом теле острую реакцию, и организм сам выработает противоядие против болезни. Червяки подохнут моментально. Понимаете? — закончил он.

— Понимаем и благодарим сердечно! — воскликнули боровик с сыроежкой.

— Ну, а теперь прощайте, а то у меня, знаете, работа. Информацию об аптеке, как я уже сказал, получите внизу.

Старик, крепко пожав обоим руки, пожелав здоровья и счастливой дороги, отправился в лабораторию. А боровик с Рябенькой спустились вниз за сведениями о маршруте.

Внизу знакомый уже старик-муравей посмотрел на карту и подробно объяснил им, как добраться до Луга медовых трав. Грибы хотели было тотчас распрощаться, но все гостеприимные обитатели Муравейника и слышать об этом не хотели.

— И думать не смейте, чтоб уходить сегодня! — заявили категорически. — Как можно — выйти из больницы и даже не повеселиться с нами? Вы что?

Неудобно было отказываться. Остались обедать, а после обеда муравьи устроили во дворе интересный спектакль для гостей: борьбу с оводом. Захватывающее это было зрелище: муравьи отважно бросались на врага, но и овод защищался храбро. Публика ревела от восторга. Понятно, что боровик с сыроежкой чуть глаза не проглядели на такое диво, но в то же время не очень-то оно им понравилось. Что-то неприятное было в этом представлении. Совсем иначе все выглядело, когда муравьи защищались от косматого червяка. О-о-о! Вот это был подлинный героизм! А здесь война ради потехи. Так они и сказали хозяевам.

— Что поделаешь! — ответили муравьи простодушно. — Живем, как видите, в лесу и имеем много врагов и завистников. Вас коробит от виденного, это понятно, а нам оно приносит пользу. Такие игры развивают военные способности, мужество и отвагу, закаляют наших бойцов — защитников от постоянных вражеских нападений. Мы не собираемся ни на кого нападать, но до тех пор, пока нас окружают враги, вынуждены изучать и совершенствовать военное ремесло. Нет другого выхода…

Вечером состоялся концерт приглашенной певицы-цикады. Пела она изумительно. В антрактах комариный оркестр исполнял веселые марши. Заночевали боровик с сыроежкой еще и эту ночь в муравейнике.

Утром, как только взошло солнце, радушные муравьи и мурашки напаковали им полные сумки всякой снеди на дорогу и проводили аж до темного леса, где с сожалением распрощались с гостями.

— Не вспоминайте лихом! — кричали им вслед.

— Еще-бы… Вас-то, благодетелей, да лихом поминать! — кланялись, удаляясь, Шапочник с Рябенькой.

Пошли…

Наши путешественники чувствовали себя так, словно бы вновь на свет народились. Казалось, не идут они, — летят навстречу солнцу. Сильно-сильно бились их переполненные радостью сердца, так сильно, что, задохнувшись, они останавливались, смотрели, будто не узнавая, друг на друга, любовались буйно ликующим днем, вздыхали и шли дальше. Все вокруг ласкало взор, все казалось новым, невиданным и чудесным. А больше всего тешило их сознание, что они, именно они, принесут новую, чудесную жизнь обитателям Тихой поляны.

Шапочник не выдержал и сказал восторженно:

— Знаешь, Рябенькая, у меня сердце замирает, как подумаю… То-то будет радости на Тихой! То-то утехи!

— Ах!.. — вздыхала мечтательно сыроежка. — Скорее бы только разыскать аптеку да домой благополучно добраться.

Шли по знакомой дорожке к Золотому ручейку, следуя указаниям Муравья-информатора, сказавшего так:

— Дойдете, мои дорогие, до Золотого ручейка, а там идите все время по течению. Ручеек приведет вас прямо в Темный бор. В бору увидите соломенную хатку, а за ней и будет Луг медовых трав с аптекою… До аптеки вас проводит, если попросите, любая пчела. Пчелы очень вежливы и услужливы для всех тех, кто не желает им зла.

— А сколько дней нам придется идти до Луга медовых трав? — спросил Шапочник.

— Дней? — переспросил Муравей добродушно. — Доберетесь за один день, если не поленитесь.

Ну, где там лениться, торопились страшно. Рецепт и письмо доктора, лежавшие у боровика за пазухой, придавали им силы, и путники мчались, не чуя под собою ног. Единственно о чем беспокоилась сыроежка, чтоб Шапочник не потерял драгоценные бумаги, и поэтому часто спрашивала его о них. Боровик ощупывал их под рубашкой и успокаивал Рябенькую.

Проходя мимо избушки Кузнечика, боровик с сыроежкой увидели стайку детворы. Нечесанные, в грязных рубашонках, кузнечата уныло играли каким-то камушком на крылечке.

— А где ж отец, ребятишки? — окликнул их Шапочник.

Перепуганные малыши вскочили было с намерением удрать, но, растерявшись, от неожиданности застыли на месте.

— Папа пошел куда-то искать хлеба… — не сразу и чуть слышно ответили старшенькие.

— А мама вас не навещала? — спросила ласково сыроежка.

— Нет, — пролепетал самый младший, ковыряя в носу пальчиком. — Наша мама бросила нас, папа говорит. Убежала к какому-то жуку богатому.

— Ох, птенчик ты мой, несчастный! — приголубила его сыроежка. — А вы ели что-нибудь сегодня, детишки?

— Маленечко… — ответил, осмелев, старшенький. — Но папа сказал, что принесет нам еще… Хлебушка, душистых корешочков…

Боровик с сыроежкой развязали свои сумки и выложили большую половину припасов, которыми их наделили в Муравейнике. У детишек от такого изобилия глазенки засияли как звездочки.

— Ой, сколько гостинцев! — закричали они хором.

— Кушайте, дорогие, на здоровье, — пожелал Шапочник. — А отцу передайте от нас сердечный привет.

— Скажите, что от дяденьки боровика и тетки сыроежки — ночевщиков. Отец знает… — прибавила Рябенькая.

Связав свои, теперь уже не тяжелые сумки, боровик с сыроежкой отправились дальше. Шли берегом ручья. Солнце поднялось уже высоко и припекало нещадно. Поникла истомленная зноем трава, зажмурились ослепленные жгучими лучами цветы, примолкли птицы. Раскаленный воздух стал таким плотным, что путникам казалось, будто у них перед глазами все время дрожит и мерцает блестящая частая сетка. Хорошо еще, что от воды тянуло живительным холодком, освежавшим идущих…

Ах, как хорошо было идти по течению ручейка. Весело журчала прозрачная как слеза вода, тут и там отражая как в зеркале бирюзовую голубизну неба. Так и манило окунуться в эту сияющую бездонную синеву… Над растущей по берегу нежно-зеленой осокой кружились стрекозы. Перламутровые их крылышки, попадая на солнце, вспыхивали всеми цветами радуги: синим, зеленым, голубым, алым, темно-желтым и таким золотистым, как само солнце. Тысячи оттенков, красок, гармонично чередуясь, пели, казалось, песню, славящую красоту и величие жизни на земле.

Путешественники стремились вперед. Иногда ручеек лукаво поворачивал, петлял и возвращался на прежнее место. Кружили за ним и боровик с сыроежкой, посмеиваясь над его шалостями. Несколько раз встречались им отдыхающие на берегу жабы, которые вначале свирепо таращили на них глаза, а потом, сами же испугавшись, неуклюже бросались в воду. Там и сям выпрыгивали из воды серебряные рыбки и, будто хвастаясь своей ловкостью, мгновенно исчезали. На глубоких местах сновали по поверхности водяные пауки, похожие на неутомимых школьников-конькобежцев.

А путники все шли и шли без отдыха. Целый день стояла такая духота, что есть совершенно не хотелось, да и к тому же их так угостили утром в муравейнике, что мысль о еде не приходила им в голову. Только в конце дня жара немного спала. Поднялись травы, ожили цветы, торопливо застрекотали кузнечики и букашки. И наконец, перед путешественниками встал синей стеною вдали Темный бор.

Обрадованные, боровик и сыроежка заспешили. Но не прошли они и нескольких шагов, как вдруг из-за леса выползла черная туча и начала расти, как на дрожжах. От тучи мгновенно оторвался целый отряд грозных тучек и бросился врассыпную по небу. Свет померк, солнце затянуло грязно-желтой дымкой. А туча все росла и росла.

— Ой, видно, будет буря, — встревожилась сыроежка.

— Эге… — ответил боровик, тяжело дыша. — Идем скорее в лес.

Они ускорили шаги.

Наступила зловещая тишина. Казалось, что все вокруг насторожилось и затаило дыхание. Только ласточки с тревожным щебетом низко-низко кружились над лесом да изредка плескалась рыба в ручье. Вдруг бледное солнце спрятало голову в серую волну туч на горизонте. Надвинулась плотная тьма, словно белый день зажмурил глаза со страху.

Где-то далеко-далеко за лесом загремело глухо и сердито. В сером сумраке отчетливо сверкнула молния.

— Жутко мне, дяденька! — захныкала, вся дрожа, сыроежка. — Слышите, как гремит ужасно?

— Бежим скорее в лес! — поймал ее за руку Шапочник. — Бежим быстрее!

Помчались что было духу. А грохот все усиливался и неумолимо приближался. В небе, как в колдовском горшке, что-то клокотало, лопалось и дымилось…

Только ворвались они в лес, как тьму рассек огненный бич молнии и ударил оглушительный гром. Чуть живые от страха, путешественники упали в мох под сосной. Все вокруг вздыбилось и закружилось в бешеной пляске. Трещали и ломались могучие деревья, стонали, пригибаясь к земле, молодые кустарники. Буря неистовствовала, упиваясь своей силой и властью, грохотала, слепила и крушила все на своем пути. А дождь лил как из ведра…

Наконец буря умчалась в даль, но дождь не переставал. Пришлось промокшим и измученным путникам искать сухого местечка для ночлега. Побежали наугад во тьму — может, хоть густые кусты попадутся. Но подходящих кустов не встречалось, только высоченный лес шумел где-то в выси мокрыми кронами.

Бродили долго, пока не заметили впереди под деревьями темный силуэт какой-то избушки. Поплелись к ней и очутились под надежной крышей.

— Фу-у! — вздохнул с облегчением боровик. — Вот так погодка!

— Да-а… Ну, а письмо?.. Не потерялось, случаем? — заволновалась сыроежка.

— Нет, на месте… — ощупал боровик пакет.

— Вот и прекрасно! — успокоилась сыроежка. — Хорошо еще, дяденька, что хоть ночлег нашли порядочный, а то пропали бы в такую слякоть. Ну, льет!..

— Мы таки счастливые, Рябенькая! — весело рассмеялся боровик, стряхивая заботливо шляпу от дождя.

Вокруг лил холодными струями дождь, но под стенкой неказистой избушки было сухо и уютно. Шапочник с Рябенькой уселись в теплую траву и развязали дорожные сумки. Только теперь они почувствовали, как они проголодались и устали за дорогу! С аппетитом поужинав, умостились на ночь, протянув натруженные ноги. Тепло и усталость сделали свое. Незаметно они крепко и сладко уснули.

А дождь все лил и лил во мраке.

Солнце, как всегда, опередило деда Лесовика. Пока он проснулся в соломенной своей избушке и вышел во двор размять старые косточки, оно уже красовалось над лесом.

— Ку-ку, проспал дедушка! — поддразнило оно старого и шаловливо защекотало лучиком Лесовику нос.

Чихнул, конечно, дед, не удержался. Да так чихнул, что роса градом посыпалась с листьев и перепуганно защебетали лесные птицы.

Уселся дед на пенек перед избушкой и добродушно погрозил солнцу пальцем:

— Смотри у меня, я тебя отучу над стариком подшучивать!

Вытянув из-за пазухи обкуренную трубку, Лесовик с наслаждением затянулся, пуская ароматные колечки дыма, расплывавшиеся сизо-молочными шарфами тумана над низинами.

Курит дед свою утреннюю трубку и думает: «Что б мне приготовить сегодня на обед? Съел бы красный борщик с грибами», — мечтает старик. Да вот беда, некому принести грибков из лесу, а самому Лесовику лень по росе грибы искать.

Попыхивает дед Лесовик на пеньке своей трубочкой, попыхивает блаженно, по сторонам посматривает, и — видит вдруг: белеет что-то в траве под стенкою. Поднялся дед и поковылял посмотреть…

— Э-ге-ге, вот так штука! — обрадовался находке. — Помянули волка, а он тут как тут!.. Большущий боровик да еще и сыроежка на придачу, около самого дома!

Радуется дед так, что и не опишешь. Сгреб поспешно грибы в шапку и понес в дом. Достал с полки горшок, налил в него воды из кадки, накрошил свеклы, добавил петрушки с укропом для запаха, а напоследок и грибы туда же бросил… Засунул горшок в печь и давай сухих дровишек накладывать.

Разгорелся огонь, дед в восторге руки потирает.

— То-то вкусный будет борщик!.. Кого только позвать бы в гости? — думает вслух Лесовик… — Одному есть скучно, да и не съем я столько.

Думает старик, гадает, кого бы в гости на борщ пригласить — наконец, надумал:

— Приглашу-ка я пойду бабу Ягу… Пусть хоть раз угостится у деда.

Взял дед ореховый посошок, закурил на дорогу трубочку, да и зашагал потихоньку лесом. Скачут перед дедом веселые зайчики, прыгают белки, а вокруг на ветвях лесные феи качаются.

— Добрый день, дед Лесовик! — приветствуют деда хором.

— Добрый день, девушки!

— Далеко ли вы, дедушка, идете?

— К бабе Яге, милые… Варю, знаете ли, вкусный борщик с грибами, ну и хочу ее пригласить попробовать.

— Вот оно что! А нас так вы на грибы не приглашаете?..

— Почему нет? Приходите и вы, пожалуйста!

— Придем! — закричали феи. — Мы вас здесь подождем, дедушка.

— Обязательно ждите, красавицы!

Добрался, наконец, Лесовик до избушки бабы Яги, что стоит на куриных ножках. Поздоровался с хозяйкой.

— Приходите, — сказал, — кума, ко мне в гости.

— Ох, не могу я, куманечек, — ответила баба Яга. — Стара я стала, силушки нет по гостям ходить.

Усмехнулся дед на такие слова лукаво.

— Ой, будете каяться, кума! Идемте-ка лучше, чтоб потом обидно не было!

— Да что ж такое вы сготовили? — заинтересовалась Яга.

— Борщик! — аппетитно чмокнул Лесовик губами. — Чудесный борщик с грибами.

— А, если борщ, то я пойду, — сказала баба. — Давненько уже я не едала грибного борщика.

Взял дед Лесовик костлявую бабу Ягу под руку и пошли торопливо. А феи так и прыгают с веток на землю.

— Борщик, — щебечут, — борщик с грибами!.. Идем к деду вкусным борщом с грибами лакомиться!

Идут целой толпой по лесу и о борще только и говорят. А дед еще и подзадоривал все время:

— Такой, знаете, борщ… такой вкусный борщик. Я ж громаднейшего боровика в него бросил да еще и сыроежку!

Уселись гости за стол и застучали нетерпеливо ложками по тарелкам:

— Давайте, дедушка, борщ с грибами! Подавайте скорее!

— Сейчас, — отвечает дед, — сейчас, гостечки дорогие, быстренько вытащу горшок из печи.

Суетится, спешит дед Лесовик, даже кипятком ошпарился впопыхах. Разлил борщ по тарелкам и приглашает радушно:

— Ну-ка, отведайте славного борщика, покушайте на здоровье! Прошу!..

Накинулись гости на борщ, словно детвора на сладости. Но… Хлебнули ложку, другую и закрутили кисло носами.

— Хм!

— Гм!

— Что-то не то…

— Эге, грибами даже и не пахнет!

А баба Яга так разозлилась, что не постеснялась обидеть хозяина. Скривилась презрительно на борщ и прошипела:

— Какой же это, черт побери, борщ с грибами! Не борщ это, а помои, собаки и те есть бы не стали!

— Ну, что вы, кума! — разобиделся Лесовик не на шутку. — За что вы меня позорите!.. Я ж здоровенных два гриба сварил в нем!

Но гости не поверили. Пооткладывали ложки и не хотят даже пробовать постной кислятины.

— А ну, — предложила Яга, — покажите-ка нам, дед, грибы эти. Хочется нам на них посмотреть.

— Смотрите, пожалуйста! — совсем уж расстроился Лесовик.

Притащил он горшок на стол — и стали гости ложками в нем грибы разыскивать. Ищет настойчиво дед, ищет сердито баба, ищут тщательно ложками феи. А грибов нет-как-нет. Только свекла ошметками плавает да петрушка.

Разинул дед рот от удивления, а баба Яга от злобы аж посинела вся.

— Вот как!.. — закричала она злобно. — Дед насмехаться над нами задумал… Пригласил на борщ и грибы в гости, а дал баланды постной!

— Уйдем скорей отсюда! — закричали феи. — Пусть сам лопает эту мерзость!..

Гости выбежали из-за стола и покинули деда, не попрощавшись. А Лесовик, несчастный от такого стыда-позора, холодным потом облился.

«Ну, — думает, — оскандалился! Да что ж такое нашло сегодня на меня, старика?.. Неужто привиделись мне грибы эти?.. А если нет, то куда они из горшка девались окаянные?!»

Сел бедняга на пенек перед избушкою, закурил трубочку и задумался.

«…Куда же исчезли грибы из горшка? Заколдованные они что ли?»

А случилось вот что…

Боровик и сыроежка спали так спокойно и крепко под стеною избушки, что очнулись только в горшке с холодной водой.

— Эй, сыроежка! — завертелся стоймя огорошенный боровик. — Ты жива еще?

— Жива, дяденька боровик! — пропищала Рябенькая, трепыхаясь в воде. — Куда это мы угодили?

— Очень приятная новость! — отпихнул с досадою Шапочник подвернувшуюся свеклу. — Да в борще ж мы купаемся, сгинуть бы ему проклятому!

— В борще?! — ужаснулась сыроежка.

— Да, да, теперь уж нам крышка, голубушка! — как пилой по сердцу провел, сказал боровик.

— Спасите! — болтнулась сыроежка в отчаянии.

А боровик знай свое:

— Эх, обидно… Для того разве шли мы в такую даль, Рябенькая, чтоб так глупо в борщ угодить?.. Столько труда положили, столько надеялись, мечтали, и все выходит для того только, чтоб в борще поганом свариться?

— Ах, да замолчите же, дяденька Шапочник, не растравляйте душу! — взмолилась сыроежка.

— Нет, ты ответь, будь добра! — не унимался боровик. — Неужели теперь, когда мы почти у цели, когда от нас зависит счастье всего нашего рода, неужели именно теперь мы должны так бессмысленно умереть на радость врагам?.. Эй, отвечай же, моя ты милая!

Но сыроежка молчала. Смертельная тоска клещами разрывала ей сердце, горячим комом подкатывалась к горлу, душила… Хотелось кричать, рыдать, проклинать все на свете. Да не до крику и не до плача было в горшке — все силы уходили на то, чтоб не пойти, захлебнувшись, на дно.

Замолк и обессиленный боровик. Слышен был только зловещий плеск воды от непрестанного движения несчастных мучеников. И в страшном этом молчании рождался ужас, отуманивая сердце в мозг. Шли минуты, унося надежду на спасение. Ожидание смерти — хуже самой смерти, — думалось погибавшим. — Лучше уж зажмурить глаза, и… головой на дно. Будь что будет!

Силы покидали их. А вода в горшке тем временем нагревалась. Она становилась все горячее, и вот уже стала припекать нестерпимо.

— Ну, дьявольщина! — подпрыгнул боровик как ужаленный. — Этакого и мертвец не вытерпит.

— Ох! Я уже ног не чувствую от кипятка! — завопила сыроежка.

— И в аду, наверно, не жарче!

— Ой, видно, умирать придется!

— Так вот, ни за что ни про что?

— Околеем и ни за что, когда припечет посильнее.

— Ой, ой, ой! — завертелся боровик. — Лучше уж голову об горшок расшибить, чем так заживо вариться!

— Уххх!..

Невыносимая жара пробудила в них страстное желание жить. Инстинктивно они начали подскакивать все выше и выше.

Вдруг боровик сделал такой прыжок, что вознесся над водою и ухватился руками за край горшка…

— Здорово! — вскрикнул он в восторге, болтая ногами в воздухе. — Еще раз… эй, раз!..

Раскачался, подпрыгнул еще раз — и стал на край горшка.

— Давай руку, Рябенькая! — крикнул он радостно вниз.

Но сыроежка не могла подпрыгнуть так высоко. Она делала героические попытки, но все было понапрасну, боровик не мог дотянуться до ее рук. В результате бедная совершенно обессилела, пала духом и крикнула жалобно сквозь слезы:

— Прощайте, дяденька Шапочник! Смертушка моя подходит…

Сознание, что на глазах погибает дорогая спутница и верная подруга, а он не может ее спасти, разрывало боровику сердце. Хотелось кинуться в воду и умереть вместе с ней. Как сумасшедший, бегал он по краю горшка, когда на глаза ему попалась дедова ложка на припечке. План спасения с быстротой молнии родился в его мозгу. Рискуя угодить в огонь, он соскочил на припечек и схватил спасительницу-ложку. Но как вернуться к горшку? Вокруг него яростно пылал огонь, не давая приблизиться.

— Что делать? Что делать? — схватился боровик в отчаянии за голову.

На счастье увидел посудную тряпку и кувшин с водою. Моментально окунув тряпку в воду и укутавшись ею с головы до ног, помчался сквозь огонь к горшку.

— Эй! хватайся скорее, сыроежка! — крикнул он, протягивая ей ложку… — Быстро, раз…

Оба были спасены. Боровик схватил подружку в объятья, браво перепрыгнул на припечек, а оттуда на землю.

— А теперь, дай бог ноги, из этого пекла! — и бегом из избушки.

Выбежав во двор, не могли сдержать слез радости. Сколько солнца, простора, красоты! Какое счастье быть свободными и видеть все это!.. Но оба были настолько взволнованы, измучены жарой и страхом, что, попав на воздух, почувствовали такую смертельную усталость, что подкосились ноги. Растянулись тут же на зеленой прохладной травке.

— Фуу! — вздохнул немного погодя, блаженствуя, боровик. — Ну, попали, черт побери!.. Еще б минуту, и не видать бы нам белого света!

Сыроежка молчала, наслаждаясь отдыхом и покоем. А боровик разделся в сторонке и стал заботливо выкручивать мокрую одежду. Вдруг как закричит:

— Письмо! Я потерял где-то письмо, Рябенькая!

— О-о-ой! — мигом вскочила на ноги сыроежка. — В борще?

— Может, я в сумку спрятал вчера…

Кинулись на место вчерашнего ночлега. Сумки лежали нетронутыми. Начали лихорадочно рыться в них. О, радость! Письмо нашлось в сумке боровика. Оказывается, он просто забыл, что положил его туда на ночь, чтоб не помялось.

— Вот и прекрасно! — вздохнула с облегчением Рябенькая.

Шапочник бережно спрятал письмо за пазуху. Кое-как поев (кусок не шел в горло, так переволновались), путешественники закинули сумки за плечи и зашагали прочь от проклятой избушки. Немного спустя Шапочник сказал:

— Знаешь, Рябенькая, в жизни иногда и враги бывают нужны. До тех пор, пока мы еще боялись лютых червяков, мы никогда не бывали такими беспечными, не решались спать так крепко. А теперь вообразили, что нам сам черт не брат, да в борщ и угодили!

— Да, спали, что говорить, — по-королевски… А оказывается, ухо-то всегда надо востро держать.

— И еще одно я теперь понял… — сказал боровик задумчиво. — Если здорово тебя припечет — способным станешь на великие геройства, правда!.. Вот хотя бы случай с борщем этим, трижды проклятым… Да разве выбрались бы мы из него, не припеки нас так нестерпимо? Представь себе, что вода, нагревшись до приятной теплоты, дальше б не нагревалась. Так бы и раскисли в тепле, никогда б не выбрались!

Сыроежка вспомнив, содрогнулась.

Друзья шли густым дремучим лесом. Царящий вокруг торжественный покой, безмятежное щебетание птиц и ласковый свет солнца, пробивавшийся сквозь чащу, умиротворили их сердца. К ним вновь возвращалась былая жизнерадостность. Тяжелые воспоминания о пережитой недавно смертельной опасности, о многих, перенесенных в пути неудобствах и трудностях, о толкнувшей их на поиски счастья обреченности существования на Тихой поляне, как тени, отлетали вдаль, им снова хотелось смеяться, радоваться жизни, любоваться окружающим миром. Таков уж, видно, закон природы: только-только выкарабкается человек из беды, как смотришь — уже торопится вычеркнуть из памяти все происшедшее.

К полудню боровик и сыроежка вышли из лесу на просторную поляну, пеструю от растущих на ней трав и цветов. Поляну щедро заливало солнце, нежный ветерок разносил аромат меда и цветущих растений. Почти по каждому цветку деловито ползали пчелы, собирая мед. Работая, они тихонько напевали. Милое их жужжание сливалось над цветами в одну очаровательную мелодию, навевавшую у слушателей желание закрыть глаза и грезить о чем-то прекрасном.

Путешественники подошли к одной из пчелок, трудившейся на синих, как незабудки, колокольчиках.

— Добрый день! — снял шляпу боровик. — Не скажете ли, где здесь Луг медовых трав?

— Луг медовых трав? — зажужжала пчелка. — Да это ж он и есть.

— Великолепно… Мы вот идем в аптеку, труженица. Не могли б вы показать дорогу? Не откажите в любезности.

— Могу, конечно, — ответила пчелка. — Сейчас закончу работу и пойдем вместе. Минуточку…

Подождали, пока пчела собрала с колокольчика весь мед, и отправились за нею. Но неутомимая провожатая частенько останавливалась по пути у цветов и наспех собирала мед в свою баночку. Липкая от приставшего к ней меда, желтая от цветочной пыли и навьюченная, как бедняцкая кляча, пчела не могла двигаться быстро, как ни сгорали ее спутники от нетерпения. Наконец, все трое добрались до места на лугу, с которого был виден одинокий дуб, стоявший вдали.

— Там наше жилье и аптека, — показала пчела на дуб. — А теперь, извините, я вас оставлю, мне тяжело ползти с грузом, придется лететь скорее домой. Думаю, что теперь вы и сами доберетесь.

— Доберемся, доберемся, летите пожалуйста… — успокоил Шапочник утомленную труженицу. — Вы и так нас почти до места проводили!

— Ну, тогда до свиданья! — крикнула она вежливо.

Пчела взлетела в воздух, а боровик с сыроежкой зашагали по траве. Не доходя нескольких шагов до цели, путники наткнулись на группу коренастых толстяков-трутней в щегольских цилиндрах. Все они чем-то страшно возмущались и галдели, перекрикивая друг друга.

— Какая некультурность, какое типичное хамство, господа! — задыхался от злости один из трутней.

— Нет, это просто дикарство, настоящее дикарство, вот что! — сердился другой.

— Дикарство?.. это похуже дикарства! — кипятился третий. — Это неслыханное насилие!

— Если б только у меня было отравленное жало, я бы всю эту шантрапу, до одной, насмерть пережалил, — пылал гневом четвертый.

— Тоже выдумали — жалить! Живьем их сжечь мало проклятых! — шипел пятый.

— Эх, если б моя власть, господа! — пылал ненавистью шестой. — Я бы их, хамок, живьем сгноил, я бы на них мышей напустил, я бы их дымом задушил!..

— Шершней на них натравить! — закричало сразу несколько голосов. — Шершней лютых!!!

Боровик с сыроежкой боязливо обошли злющих трутней сторонкой.

— Ну и ну! И чего это они так злятся? — спросила испуганная сыроежка.

— А бес их знает! — пожал плечами Шапочник. — Видно, кто-то им здорово насолил…

Недоумевали они недолго. Тут же все и выяснилось. Добравшись, наконец, до дуба, они увидели необычайную картину.

Из богатого, как оказалось впоследствии, пчелиного дома, расположенного в дупле старого дуба, пчелы-работницы дружными силами выпихивали вон таких самых крепышей-трутней в цилиндрах. Здоровенные трутни сопротивлялись, пыхтели, дрались, вырвавшись, лезли назад, кричали и бранились. Но пчелы упорно выбрасывали их из дупла, жалили со всех сторон, тянули за ноги и усы. За происходящим наблюдала высокая пчелиная матка в желтом чепчике и время от времени поощряла тружениц:

— Так их, деточки, та-а-ак!.. В шею гоните лодырей беспросыпных! По затылку бездельников проклятых!

Расправа длилась еще с четверть часа. Наконец, пчелы столкнули вниз головою последнего трутня и стали обмахивать крылышками разгоряченные лица. Тогда боровик с сыроежкой почтительно подошли к высокой Матке и низко поклонились.

— Доброго здоровья, уважаемая Матка! — сказал боровик, улыбнувшись. — Что это у вас происходит? Революция?

— Революция? — улыбнулась и Матка. — Какая там революция! Это мы просто выгоняем дармоедов.

— Дармоедов, говорите? — заинтересовалась сыроежка.

— Да, дармоедов, трутней ленивых, эге! — подтвердила Матка. — Сидят себе, понимаете ли, преспокойно, здоровенные да откормленные, как кабаны, только жрут готовенькое… Мы все от зари до зари трудимся дома и в поле, спины не разгибая, а они пальцем о палец не ударят! Живут роскошно чужим трудом; спят, едят да еще и развлекаются!

— Вот как… — поняла все сыроежка. — Потому-то они так страшно и нарекают на вас да всяческие беды скликают на ваши головы, ясно…

— Видите… Еще бы им не нарекать, если вытурили лодырей из такой роскоши, да еще накануне зимы! — сказала Матка. — Да пускай хоть из кожи вылезут — не поможет. Хватит с нас, — пусть-ка теперь сами на себя попробуют заработать… И так кормили паразитов чуть не все лето.

Боровик весело расхохотался.

— Ой, тяжко им будет после такой благодати к нужде привыкнуть. Ну, а мы по делу к вам, сударыня-Матка, — полез он за пазуху.

И подал он ей письмо доктора. Матка быстро пробежала его глазами и сказала приветливо:

— Ах, какая радость, дорогие гости с такой дальней дороги! Окажите великую честь, проходите в наш дом, прошу вас…

Путешественники сердечно расцеловали Матку, а она, распахнув перед ними настежь двери своего богатого дома, весело захлопотала.

— Эй, детки! — сзывала она пчелок по-матерински, — накрывайте столы, доставайте пива да медов наилучших, будем почетных гостей принимать!

— Так вы, говорите, прямо из Муравейника к нам? — не умолкала она ни на минутку. — Какая неожиданность, подумать только!.. Ну, как вы себя чувствуете, что там нового, как там старенький доктор?

Гости не знали, на что раньше отвечать говорливой хозяйке.

Не будем рассказывать о том, как радушно принимали путешественников трудолюбивые пчелы. Не будем перечислять все ароматные вина и меды, вкусные бабки и пряники, сладкие торты и пирожные, которыми щедро потчевали гостей крылатые искусницы. Достаточно сказать, что пчелы не уступали в гостеприимстве муравьям, да и чудес у них в доме, пожалуй, было не меньше, чем в муравейнике.

Но как ни хорошо было в пчельнике, боровик с сыроежкой не засиживались в нем долго. Получив от Матки лекарства, они сразу же стали собираться в дорогу, и не было на свете силы, способной удержать их. Как ни уговаривали их хозяева, как ни доказывали, что нельзя пускаться в дорогу, не отдохнув хорошенько, — нет и нет.

— Извините, — кланялись Шапочник с Рябенькой, — благодарим вас сердечно за внимание и ласку, но никак не можем… Ну, просто не в силах мы усидеть, как ни хорошо нам у вас!

Оно и не удивительно. Кто, скажите, мог бы усидеть на месте, обладая, наконец, драгоценным лекарством, несущим исцеление и счастье всему грибному роду?..

Понимая их состояние, пчелы не удерживали гостей. Действительно, есть чего спешить! Обильно снабдив их на дорогу всякими сладостями, всем роем проводили за Луг медовых трав и пожелали на прощанье счастья и успеха в их великом деле.

А путешественники не шли, а словно на крыльях летели теперь на Тихую. Ой, ой, сколько еще нужно пройти. Но дальняя дорога не страшила их, а усталость казалась хорошей приметой скорого окончания пути.

Шли лесами, порубками, полянами и оврагами, случалось, блудили по чаще в поисках дороги. Ночевали где придется, то у кузнечика или букашки, а то и просто под кустиком, теперь уж не опасаясь нападения червяков. И все же, как ни были они подчас измучены переходом, никогда уже не спалось им так крепко и беззаботно, как в ночь после бури под избушкой Лесовика. Частенько просыпался боровик, — тревожно, вскакивала со сна сыроежка, вся в холодном поту от приснившегося кошмара. Не даром говорят, что из пережитого слагается опыт. Всякое несчастье становится предостережением на будущее.

Да как не хотелось им поскорее добраться до Тихой поляны, как ни обязывали их торопиться лежавшие в сумках лекарства, боровик с сыроежкой не забыли данного когда-то обещания: навестить усатого Жука. Ведь он был их добрым гением, он направил их по верному пути! Его первого следует благодарить за исцеление живущих и спасение будущих поколений от смертоносных червяков! О, забыть такое невозможно!..

Поэтому путешественники допытывались у каждого встречного:

— Извините, приятель… Не знаете ли как пройти к Чистому озеру?

— Идите туда-то и туда-то! — отвечали им.

И, несмотря на то, что Чистое озеро лежало далеко в стороне от дороги на Тихую поляну, Шапочник и Рябенькая не колеблясь зашагали в его сторону.

Только к вечеру пятого дня пути добрались они до Озера. Здесь-то действительно каждый кузнечик знал дорогу к жилищу Жука. Багряно заходило солнце, рассыпая рубиновые огни по зеркально-чистой поверхности озера, когда боровик с сыроежкой подошли к дому Усатого.

Жук старательно трудился над утеплением на зиму своего жилья. Сгребая граблями сухую траву, он связывал ее в вязанки и обкладывал ими наружные стены дома.

— Добрый вечер, хозяин! — приветствовали его пришедшие.

— Доброго здоровья!

— Что это вы так рано к зиме готовитесь?

— Рано, говорите?.. Да если сейчас не возьмешься, то потом поздно будет. Начнутся дожди, трава намокнет, и мерзни потом целую зиму, как в прошлом году мерзли.

— Переночевать нас не пустили бы, хозяин, а? — прикидывался боровик незнакомцем и дальше.

— Ночуйте, пожалуйста, кто ж путникам отказывает! — ответил приветливо Жук. — А вы откуда, позвольте спросить?

Сыроежка посмотрела на него лукаво.

— Мы… Ой, да неужели же вы нас не узнаете, дядечка?

— Подождите!.. — ударил себя Жук по лбу при звуке ее голоса. — Я как-будто встречался уже где-то с вами, не помню только где?

— Ну, а тех, которым вы когда-то посоветовали идти к докторам в Муравейник, вы помните? — перебил его Шапочник.

Жук рот разинул от удивления.

— Да неужели ж это вы? Такие закаленные, загорелые, как негры?

— Мы, дорогой дядюшка! — прослезилась от волнения Рябенькая, — мы, благодетель наш незабвенный… Специально пришли поблагодарить вас за…

— Эй, жена! — перебил ее Усатый, радостно крикнув в открытые двери. — К нам дорогие гости, помнишь, я рассказывал тебе о грибах-путешественниках.

Выбежала Жучиха в коричневом с золотыми крапинками платье. Все обнялись и крепко расцеловались. Усатый повел гостей в дом.

— Ну, неожиданность! — никак не мог придти в себя от удивления Жук. — Я ж не узнал вас, честное слово. Ну, не узнал, хоть убейте. Да и не удивительно, что не узнал. Вы совершенно изменились. Я помнил вас такими болезненными, худыми, бледными…

— Это благодаря вам мы живы и здоровы, — сказал проникновенно боровик. — Вы наш спаситель бесценный. Не повстречай мы тогда вас, не знаю, были бы мы еще в живых… Нет таких слов, какими можно было бы выразить нашу благодарность!

— Ну, заладили: благодарность, благодарность! — притворно сердился Жук. — Еще будет время на благодарности, не убежите в лес на ночь глядя!

В доме Усатого путешественников окружили вниманием и заботой. Хозяйственная Жучиха, посуетившись около горшков и кастрюль, подала вкусный ужин из овощей и фруктов. Подавая кушанья, она ласково упрашивала отведать то того, то другого, подкладывала на тарелки гостей лучшие кусочки. А гости, нечего скрывать, ели с большим аппетитом. Во-первых, потому, что проголодались с дороги, во-вторых, потому, что соскучились по овощам, питаясь на пчельнике исключительно сладостями.

После ужина Жук предложил:

— Ложитесь-ка отдыхать с дороги. Лежа и расскажите все подробно.

И поведали отважные путешественники все по порядку: о Солнечной поляне, о переправе через ручей, о том, как угодили в борщ, о кузнечике, о чудесах в Муравейнике и Пчельнике… Слушая, Жучиха частенько ахала от ужаса или удивления, а Жук, и сам видавший виды, только усами шевелил и головою покачивал. Но, услышав о докторе и операции, и о том, что в сумках у боровика и сыроежки лежат чудесные лекарства, несущие счастье всему грибному племени, Усатый просиял от нескрываемой радости:

— Ах, как я счастлив, как счастлив, что рассказал вам тогда о докторах, друзья! — вскричал он в восторге. — Хотя я, знаете, не надеялся, что вы добьетесь такого огромного успеха!.. То-то будет радости на Тихой!

— И мы так думаем, — дрожали от волнения боровик с сыроежкой. — Так хочется, знаете, добраться скорее домой, что, кажется, полетел бы как птица. Понимаете, ведь мы несем с собой такое хорошее, такое нужное, что сердце замирает от счастья!

— Как не понять… — сочувствовал Жук их волнению. — Радуйтесь, друзья, — сказал он, — вы уже завтра будете дома. Я покажу вам такую тропинку, по которой вы к вечеру придете на Тихую поляну.

— Ох, какой же вы милый! — обрадовались путешественники.

Далеко за полночь затянулась оживленная беседа. Поздно сегодня легли спать в доме Жука. Давно закончили свои вечерние концерты комары, да и кузнечики задремали над своими гитарами…

Уснули, наконец, и хозяин с хозяйкой. Только боровик с сыроежкой беспокойно ворочались с боку на бок. Мысль о том, что завтра они будут на Тихой поляне, горячила им кровь, заставляла неистово биться сердце, гнала сон от слипающихся век.

Долго, долго еще в мирной тишине ночи прислушивались Шапочник с Рябенькой к бесконечному хороводу своих дум.

Представители старшего поколения грибов, обитателей Тихой поляны, иными словами дряхлые, источенные червяками деды собрались на тайный совет. Заседал совет ночью под пышным кустом орешника и обсуждал вопрос чрезвычайной важности.

Заседание открыл древний старикашка Рыжик Щербатый. Подняв трясущуюся руку, он заговорил торжественно:

— Господа старейшины, уважаемые престарелые боровики, грузди, мухоморы и опенки! Жили мы до сих пор на Тихой поляне мирно, тихо, спокойно, как жили до нас наши предки, и никто не нарушал нашего блаженства. Но, видно, страшный враг позавидовал нашему счастью, и вот пришлось нам на склоне лет потревожить свой сон и покой. И хотя, вероятно, больно и обидно светлым душам наших покойных предков видеть нас, собравшихся, как злодеи, в потемках, — но нет другого выхода. В нашу среду, на нашу, господа, Тихую поляну прокрался злейший враг — враг, несущий бедствия худшие, чем червяки, борщ и сушка. Этот враг грозит уничтожить наши порядки, надругаться над вековыми прапрадедовскими традициями, камня на камне не оставить от наших обычаев и благополучия…

Господа старейшины! Собрались мы этой ночью, чтоб предотвратить страшное несчастье, для того, чтоб отстоять существующий на Тихой поляне общественный порядок. Наше заседание имеет, к тому же, колоссальное историческое значение, поскольку мы ставим себе целью благополучие не только ныне существующего поколения, но и тех, кто будет жить после нас. Наш долг сохранить для них в чистоте и неприкосновенности завещанные нам традиции, являющиеся залогом единства и мира на Тихой поляне. Поэтому, прежде чем приступить к обсуждению вопроса и принимать какие-либо решения, мы должны оглянуться назад и подумать: а как бы поступили в данном случае наши предки?.. Полный законной гордости, уверенный в том, что решения нашего совещания будут золотыми буквами записаны на страницах истории грибов, — предоставляю слово для доклада уважаемому деду Мухомору.

Среди мертвой тишины и сдерживаемой зевоты червивый Мухомор зашепелявил:

— Уважаемые старейшины! Как вы знаете, три дня тому назад к нам приблудились двое подозрительных пришельцев, назвавшихся жителями Тихой поляны — боровиком Шапочником и сыроежкой Рябенькой. Кем в действительности являются эти проходимцы, — до сих пор точно не выяснено. Правда, из рассказов наших покойных родителей мы знаем, что подобные типы действительно жили когда-то на Тихой поляне. Наглецы восстали против всего нашего общества, попрали законы и традиции и, сопровождаемые всеобщим возмущением, отправились искать по свету какого-то «бесчервяксвого счастья». Ясно как день, что они получили по заслугам и окончили свои дни или в горячем борще или еще и теперь болтаются где-нибудь засохшими на веревке, себе в наказание и прочим бунтовщикам в назидание. Так что явившиеся, безусловно, самозванцы. Нам слишком даже хорошо известно, как коротка жизнь обыкновенного боровика и рядовой сыроежки и басне о долголетии их не поверят даже младенцы.

Но возвращаюсь к сути вопроса. Не мое дело, господа деды, выяснять личности пришельцев, этим должно заняться наше уважаемое собрание. Я подтверждаю лишь, общеизвестный факт, что за три прожитых на Тихой поляне дня проходимцы успели возмутить наш покой и посеять смуту среди молодого поколения. Несмотря на прочно укоренившиеся в нашем быту тысячелетние традиции дремотно-безмятежной жизни, они своими бредовыми россказнями о выдуманных «чудесах» в окружающем мире, о какой-то счастливой «бесчервяковой жизни»… какими-то колдовскими чарами отравили наше общество, в особенности — увлекающуюся молодежь. Больше того, негодяи прямо говорят, что нас, старых, червивых боровиков, рыжиков, мухоморов, опенок и других, то есть цвет грибного общества, нужно немедленно сжить со света. Проходимцы утверждают, что это необходимо для счастья молодого поколения. И словами они, увы, не ограничиваются. Уже произошли события, от которых кровь стынет в жилах! Сегодня утром группа молодежи, подстрекаемая пришельцами, бросила на головы пожилых и заслуженных граждан какие-то чародейские зелья, от которых несчастные жертвы рассыпались в прах, не дожив до вечера. Какой, господа, позор! Какое страшное бедствие угрожает нам!

Уважаемые старейшины! Если так будет продолжаться, то за день-два все мы здесь собравшиеся бесславно погибнем, а с нами погибнут основы общественного устройства: вера, традиции, обычаи предков. На нас лежит огромная и почетная ответственность за будущее грибов на Тихой поляне. Настал час бить тревогу. Все как один должны понять и запомнить, что самые близкие и самые страшные наши враги уже не червяки и холод, как когда-то, а боровик Шапочник и сыроежка Рябенькая. Я кончил.

— Браво! — аплодировало старичье докладчику. — Браво!

От бурных аплодисментов неожиданно рассыпался один трухлявый боровик. Это происшествие произвело на присутствующих такое удручающее впечатление, что все словно языки во ртах позабывали. Но Рыжик Щербатый нарушил гнетущее молчание.

— Ну, хватит, господа, молчать, — сказал он со вздохом. — Усопшему, как говорят, вечный покой, а живому о живом подумать надо. Мы собрались, чтоб посоветоваться. Время идет, — прошу брать слово!

— Да, да, посоветоваться, господа! — зашевелились деды, встряхнувшись.

Начались речи, дискуссии. Выступил дед Груздь, за ним полусгнившая старушонка Волнушка, потом опять Рыжик Щербатый и Мухомор. Все сходились на том, что пришельцы, очевидно, какие-то колдуны или же, что вероятнее, в самом деле настоящие грибы: боровик Шапочник и сыроежка Рябенькая, продавшиеся черту на гибель всем грибам, живущим на Тихой поляне…

— Что они сродни нечистой силе, ясно как день, — заявил Рыжик Щербатый. — Смотрите, в них не въедается ни один червяк, они только посмеиваются над всеми червяками на поляне. Ну, можно разве поверить в то, что к обыкновенному грибу червяки не цепляются?

— Не только это, мои милые, — шамкала беззубым ртом Волнушка. — Помните, какой страшный мор навестил недавно нашу поляну? Выгнили все беляки от червяковой заразы! И это их подлая работа, ручаюсь. Они, наверно, заодно со всеми червяками на Тихой и уже договорились уничтожить нас всех до единого. А вот вам тому доказательство: кинули сегодня какие-то чертовские снадобья почтенным грибам на головы, а они у всех на глазах и рассыпались.

— А молодежь! — возмущался старый Груздь. — Они-же и молодежь уже заколдовали, к ней тоже теперь червяки не цепляются. Конечно же они в сговоре с червяками и еще с какой-то нечистой силой на нашу погибель!

— В сговоре! Конечно! Правда! — зашумели возмущенно деды.

Один только крепкий Опенок не согласился со всеми. Он сказал осторожно:

— Мне кажется, дорогие товарищи, что нет никаких чар, ни тем более какого-то злодейского заговора, как вы утверждаете. Боровик Шапочник и сыроежка Рябенькая достойны с нашей стороны всяческого уважения и почета. Они являются избавителями всего грибного рода от посланного ему судьбой страшного несчастья — обреченности на съедение отвратительными червяками. Они открывают блестящее будущее молодым поколениям, будущее без червей, без гниения и смрада. Так неужели же за это, вместо величайшей благодарности, следует всячески оскорблять их и призывать на их головы все кары земные и небесные?

— Да что за чепуху вы болтаете! — оборвал его сердито Рыжик Щербатый. — Нет нигде и не будет такого, чтоб жили грибы без червей и гнилости. Известно, что с червяками жили и от них погибали наши деды, отцы, живем мы, и будут жить наши дети и внуки. А если вы с нами не согласны, значит, и вы в сговоре с врагами!

— Извините! — сказал Опенок, — я никого не перебивал, а поэтому прошу разрешить мне закончить… По-вашему, если к ним червяки не цепляются, значит, они колдуны или ненормальные? Но они же ясно говорят, почему им не страшны черви. Они же рассказывали при всех о том, как они, спасаясь от червяковой напасти, пошли в лес искать по свету лучшей доли, как отыскали мудрых докторов в Муравейнике, перенесли операцию, как чуть было жизни не лишились по дороге на Луг медовых трав за лекарствами, которые оздоровят и осчастливят весь наш грибной род. Ну и причем же здесь колдовство и бесовские заговоры?!

Деды уже чуть ли не рычали от злости, но Опенок продолжал упорно:

— Говорите, что с червяками жили и умирали наши деды и отцы, и поэтому грешно детям и внукам чураться другой доли?.. А я вам говорю — нет, не должны они погибать от поганых червей и гнили! Что греха таить, и я думал по-вашему, пока не испробовал их лекарств. Правда, я не был еще таким дряхлым, как уважаемый Рыжик Щербатый, но и меня уже червяки точили. И что вы думаете? Я отважился попробовать их славных лекарств, — и чувствую сейчас себя великолепно, бодрым, полным сил…

Закончить ему не дали. Поднялся невероятный шум. В темноте кто-то огрел Опенка по затылку.

— Предатель!

— Прихвостень Шапочника!

— Вон! Гнать его отсюда!

— Бей негодяя!

Ошеломленного Опенка вышвырнули из круга. Совет продолжался.

И только к утру червивые деды вынесли единогласно такое постановление:

Первое: пока еще не поздно, пока еще опасные авантюристы — боровик Шапочник и сыроежка Рябенькая — не успели околдовать своими чарами и подговорить к бунту всю молодежь Тихой поляны, пока еще не сжили со света представителей старшего поколения, являющихся блюстителями прадедовских традиций, обычаев и неизменного покоя грибного общества, необходимо общими силами выгнать врагов за пределы поляны. При этом отдубасить их хорошенько, чтоб запомнили на всю жизнь и не лезли больше на Тихую нарушать покой.

Второе: данное постановление огласить на общем собрании грибов завтра утром и сразу же выполнить его.

Третье: всех явных приверженцев боровика Шапочника и сыроежки Рябенькой во главе с опасным Опенком связать спящими сегодня ночью, чтоб этим самым лишить их возможности защищать врагов во время выполнения данного постановления.

— Согласны, господа старейшины? — спросил еще раз Рыжик Щербатый.

— Согласны! Согласны! Да здравствует наш мудрый Щербатый! — закричали бойко стариканы.

— Ну, раз так, то за дело, господа! — скомандовал Рыжик.

После заката солнца усатый Жук с верной Жучихой вышли во двор подышать свежим воздухом.

Наступил тихий, чарующий вечер. Мирно пели свои звонкие песенки комары, с ними, словно нехотя, время от времени перекликались мечтатели-кузнечики лирическими аккордами своих неизменных гитар. Чуть заметный ветерок доносил с озера душистую, ласкающую лицо, прохладу. В камышах монотонно кричала выпь и ее протяжное «кр-р-р!» плавно расходилось в тишине вечера как круги от камня, брошенного в зеркальную гладь воды. Круглолицая луна, усмехаясь, как добродушная тетка с гостинцами, щедро сыпала на землю полные пригоршни серебряного света.

Жук и Жучиха молча сидели на крылечке, любуясь бархатно-черными силуэтами трав и кустов на жемчужном фоне вечернего неба. Молчал очарованный лес. Быть может, он думал о богатой княгине Осени, собирающейся к нему в гости?.. О ней же грезила Жучиха, представляя себе, как таким вот тихим вечером роскошная княгиня наряжается в свои драгоценные уборы из бархата, парчи и шелестящего шелка, благоухающего спелыми ягодами, фруктами и увядающей травой. Княгиня Осень любит ходить по золотым коврам, раскинутым на зеленых лужайках — и покорный ей лес уже начинает стелить желтые листья в тоскливом ожидании. Приходи, зовет он, златокудрая красавица, я целое лето тосковал о тебе…

Но Жук внезапно разорвал золотую цепь дум мечтательной супруги, сказав медленно:

— Гм!.. Знаешь, жена, что я надумал сейчас?

— Ну?

— Пойду завтра в гости к приятелям на Тихую поляну.

— Ну, додумался! — усмехнулась Жучиха. — Ты ж обещал им не раньше чем через неделю. Да и удобно ли бежать-то, так скоро, а?

— Кто его знает?.. — помолчал Жук минуту. — Понимаешь, так нестерпимо хочется посмотреть на людей в счастье, что и сказать о том не умею. Слово чести, не умею. Ну, печет, аж пятки чешутся. Сижу вот и думаю помимо воли: эй, да не за морем же эта Тихая, чтоб собираться на нее неделями! За день туда и назад можно обернуться, моим-то ходом! Да и погода, как видишь, стоит хорошая, на удивление, и кто знает, долго ли она, такая, продержится. Времечко-то к осени, не к лету…

— Если уж так хочется, — иди, — не возражала Жучиха. — Не можешь ты долго усидеть на месте, как цыган. Целое лето так: к дому да от дома, к дому да от дома… Чтоб у тебя столько здоровья было, сколько ты дорог исходил… Ну, что ж, пойду соберу тебе чего-нибудь поесть в дорогу…

— Для чего? — остановил ее Жук. — Я ж сказал тебе, что вернусь в тот же день… До рассвета встану, а к вечеру уже буду дома. Некогда дольше-то гостевать, мне еще одну стену обкладывать листьями надо, а то зимой как задует с той стороны…

— Это, да и ежевики надо бы еще насобирать пока погода, — сказала Жучиха. — Зима длинная, и хорошо, когда в доме, как в прошлом году, есть повидло, чтоб хлеб помазать.

— Эге, хорошо, что припомнила вовремя. Завтра по-пути и гляну, где она поспелее… Ну, а не пойти ли нам спать, а? — зевнул Жук во весь рот.

— Идем, а то тебе вставать рано!

Супруги удалились в дом, откуда через несколько минут раздался богатырский храп Усатого.

Перед рассветом Жучиха разбудила мужа. Не успела еще заняться заря, как Жук наскоро собрался и горячо поцеловал жену в лоб на прощанье.

— Ну, будь здорова, моя цыганочка!

— Счастливо! — заспано пробормотала Жучиха. — Да смотри у меня, долго не гости и берегись, чтоб какой беды по дороге не случилось.

— Не беспокойся! — рассмеялся Жук. — Не в первый раз ходить.

Он подкрутил усы и бодро зашагал по росе. Над озером нависала дымчато-серая мгла. На небе мерцали уже бледнеющие звезды. Темная громада леса все еще была полна тишины, но тишина эта стала перед утром напряженной и чуткой, как натянутая струна. Кое-где раздавался хриплый утренний кашель ранних птиц, с листвы крупными слезами скатывалась роса. Серый рассвет прокладывал себе путь по владениям сна свежим ветерком.

Когда взошло солнце, Жук был уже далеко от дома. Свежий, лившийся в легкие утренний воздух, бодрил, как искристое вино, и Жук не чувствовал ни малейшей усталости. Он шел, завтракая на ходу ягодами спелой сочной ежевики, густо алеющей на кустиках по сторонам тропинки. Вдруг из чащи раздался отчаянный, приглушенный расстоянием крик о помощи.

«Что это?» — замер на месте встревоженный Жук. Потом, движимый любопытством, влез на дерево, — может, увидит в чем дело. Но и с высоты ничего не было видно, только слышны были все усиливающиеся и постепенно приближающиеся крики.

Жук бегом кинулся навстречу. Пробежав опрометью несколько метров, он выскочил на широкую прогалину, где перед ним возникла диковинная картина.

Разъяренная толпа боровиков, рыжиков, опенок, мухоморов, груздей и волнушек исступленно гнала впереди себя двух каких-то несчастных. С ревом, свистом и невероятным шумом гонители избивали бедняг палками, молотили кулаками, забрасывали градом камней. Гонимые были уже чуть живы, оборванные, избитые, окровавленные. У Жука, при виде такого варварства, неистово забилось сердце. Не помня себя, грозно взъерошив усы, он бросился наперерез и заградил дорогу толпе.

— Стойте! — крикнул он во весь голос. — Остановитесь, сумасшедшие!

Толпа остановилась и застыла оторопев. Жук смело сделал несколько шагов навстречу. Но не успел он еще толком опомниться, как все испуганно шарахнулись назад и кинулись врассыпную с криками ужаса:

— Нечистый!.. Сатана!.. Сообщник их адский!.. Спасайтесь!..

— А-а-а!

Ошеломленный Жук подошел к пострадавшим. И тут потемнело у него в глазах.

— О-о-о! Что это с вами, друзья?! — вскрикнул Усатый, узнав боровика и сыроежку.

Но Шапочник и Рябенькая лежали в глубоком обмороке. Боровик еще лепетал в забытьи: «Лекарства» и «Рыжик Щербатый», а сыроежка не подавала уже признаков жизни…

Жук в отчаянье заломил было над головой руки. Но тотчас, не теряя присутствия духа, бросился спасать друзей. Раньше всего он смочил им росою виски и залепил на скорую руку кровоточащие раны листиками подорожника. Приведя их в сознание, он взобрался на высокий репейник и крикнул:

— Эй! Кто тут есть живой, отзовись!

— Что случилось? Что случилось? — зашуршали отовсюду кузнечики, сверчки и ящерицы. Даже зеленая жаба прибежала запыхавшись: «Батюшки-светы, что случилось?»

— Раненых нужно спасать от смерти, — ответил коротко Жук. — Давайте скорее сюда телегу.

— Сейчас! — затопотали торопливо кузнечики.

Мигом подкатила легкая бричка, запряженная резвой четверкой. Вокруг затолпился зеленый народ, пополз испуганный шепот: А кто это? За что их так? Но Жуку было не до разъяснений. Он быстро уложил раненых в бричку и сказал коням:

— Рысью к Озеру, друзья!.. Сами видите, дорога каждая минута!

Кузнечики-кони понеслись как ветер. Через час были уже у Озера. Жучиха выбежала во двор и испуганно всплеснула руками.

— Ой! Что это с ними, Жученька?!

— Не спрашивай, стели скорей постель, давай теплую воду и беги к Озеру за пьявками, — ответил спокойно Жук. — После все узнаешь…

Жучиха молча принялась за дело. А Жук, горячо поблагодарив кузнечиков за помощь, принялся за изувеченных. Уложив их в постель и напоив насильно малиновым соком, аккуратно обмыл и перевязал их многочисленные раны, приложив к ним целебные травы. Тем временем Жучиха привела двух стареньких пьявок. Бабуси осмотрели больных, покашляли, поугукали и сказали хозяевам:

— Не волнуйтесь, выздоровеют… Раны у них не смертельные, надо только испорченную кровь отсосать, чтоб не заразила здоровой.

К вечеру боровик с сыроежкой действительно пришли в себя. Правда, их еще лихорадило, но смертельная опасность безусловно миновала, это можно было сказать твердо. Больные лежали на чистой постели, за ними заботливо ухаживали друзья. Жук и Жучиха, зная, что в телах приятелей уже нет червяков, не сомневались в их выздоровлении. Но что же произошло на Тихой поляне? — не мог Жук заснуть спокойно…

Прошло несколько тревожных недель. Боровик и сыроежка понемногу поправлялись и окрепли настолько, что могли, уже подняться с постели. Телесные раны заживали, но тем сильнее болели и кровоточили раны душевные, нанесенные крушением всех их надежд. Бывают в жизни такие дни, в которые она кажется постылой и невыносимой, — и именно такие дни переживали теперь оба выздоравливающие. Их взлелеянные мечты были разбиты, их заветные желания были безжалостно растоптаны, их веселье и счастье утонули в бездонной яме злобы и ограниченности, грибов. Для чего же выздоравливать, для чего жить, для чего слоняться по свету без цели и надежд?..

Особенно мучили несчастных докучливые мысли: какова судьба лекарств? Неужели гнилые неуки отыскали и уничтожили их? Страшно было представить себе это, но мысли донимали, как назойливые мухи. Неужели все пропало и грибы во веки веков отданы червякам на съедение?.. Неужели торжествуют победу на Тихой червивые, выжившие из ума деды со своей гнилой традицией: так жили наши отцы и деды от сотворения мира?..

Такие мысли мучили их больше незаживших ран, сверлили сердце и мозг, отбивали охоту жить. Часто хотелось им, зажмурив глаза навсегда, ринутся в черное беспамятство, часто хотелось бежать обратно на Тихую, грызть зубами врагов и силой тащить в счастливое будущее своих собратьев. Но оба были еще настолько слабы, что не могли двинуться с места, а сознание своего бессилия повергало их еще глубже в пучину отчаянья.

А тут еще начались первые осенние дожди. Небо затянулось серыми тучами и несколько дней с него лило и лило беспрерывно. Казалось, никогда уж не прорваться солнцу сквозь плотную пелену черных, низко нависших туч. Боровик с сыроежкой тоскливо смотрели на заплаканные окна и теряли последние надежды.

Один только Жук, будучи прирожденным оптимистом, постоянно утешал отчаявшихся друзей:

— Не печальтесь, не вешайте носы, ничего еще не пропало. Вы только выздоравливайте, это сейчас самое главное. Хандрить не о чем, я уверен, что дела на Тихой не так уж плохи. Вот увидите, пойдет тепленький дождик, молодые грибки так и подымутся, — а вы ж сами сказали, что успели-таки за те дни дать лекарство сотне-двум надежной молодежи. И вы думаете, что здоровые потерпят гнилье возле себя? Да никогда в жизни! Так что выше голову, приятели! Счастье, что я наткнулся на вас вовремя, а то кто его знает, что было-бы.

— Тоже мне счастье! — горько улыбнулся боровик. — Я вот иногда и сам думаю, что счастье, но сразу же убеждаюсь в обратном. Нет, не могу я быть счастливым, если несчастливы мои братья, если они гибнут в…

— А вы подождите! — перебил Жук Шапочника. — В жизни всяко бывает: нынче слезы, а завтра, глядишь, веселье… Как с погодой: сегодня дождь, а завтра — солнышко сияет.

— Ну, а лекарства? — горевала сыроежка. — Что если они уничтожат их от злости?

— И это не беда, — имел на все ответ Усатый. — Будете здоровы вы, будут здоровы те, которым вы дали лекарство, остальные убедятся, на них глядя, в правоте вашей, и, не сомневайтесь, найдутся сотни охотников, которые побегут на край света за новыми лекарствами. Самое трудное всегда — начало, а оно уже положено, сами знаете.

— А если всех здоровых уничтожат гниляки окаянные? — боялся боровик. — В них же столько злости, что всего можно ожидать.

— Ну, всех не уничтожат, пороху не хватит, — возразил Жук. — Друзей у вас, сами говорили, было немало, и среди молодежи, и среди зрелых грибов. Я даже предполагаю обратное, что здоровые гниляков прикончат, чтобы даже их запаха не было.

Как-то легче становилось на душе от непоколебимого оптимизма Усатого. Из всякого положения он находил выход, все видел только в светлых тонах. Для каждого находил доброе слово и совет. — «Золото — не Жук, — думали боровик с сыроежкой.

И Жук таки оказался прав.

Следующий день начался утром, сияющим, как улыбка. Радостно светило с неба солнце, игриво шелестел желтеющими листьями лес. В подсохшей траве деловито засуетились букашки, шумно рассаживались по кустам воробьиные стаи. А высоко-высоко в синеве печально курлыкали отлетающие журавли-эмигранты. Тяжело покидать родной край позолоченный.

Воспользовавшись хорошей погодой, запасливая Жучиха побежала в лес пособирать кое-чего на зиму. А Жук вывел своих подопечных на крылечко погреться, на солнышке и развлекал их своими добродушными шутками.

Вдруг видят — мчится из лесу Жучиха. Летит, словно кто-то за нею гонится, и кричит еще издалека, как ребенок:

— Вести с Тихой поляны! Вести с Тихой поляны!

— Ну-у!? — вскочили разом все трое на крылечке. — С Тихой поляны?

— Чтоб я так здорова была! — задыхалась Жучиха. — Ох, как я бежала…

— Выпей воды, ведь еле дышишь, — метнулся Жук за кружкой в дом.

Жучиха с жадностью выпила воду, отдышалась немного и начала рассказывать по-женски, подробно:

— Ну, слушайте! Собираю я сухую малину под бором, когда смотрю — плетется целая вереница букашек и козявок с детишками, да со всяким скарбом на плечах. Ну, совсем как переселенцы весною, когда реки разливаются. Погорельцы, что ли, думаю про себя, — что еще за диво? Ведь не птицы это, чтоб переселяться, когда зима на носу! Заинтересовали меня, знаете ли, эти путешественники. Уселись они в кружок полдничать, я и подошла к старой Букашке с детворою:

«Добрый день!» — говорю.

«Добрый день!»

«И куда это вы, — спрашиваю, — направляетесь, тетя?»

«Ах… и не спрашивайте! — отвечает. — Такая беда на нас свалилась, что пришлось из своего дома бежать, когда зима вот-вот нагрянет. Да еще из такого места, милушка, где нам разве только птичьего молока не хватало».

«Ха! Откуда-ж вы?» — спрашиваю.

«Да с Тихой поляны, сестричка… Из того, — говорит, — содома нынешнего, может, слыхивали»…

«Ничего я, тетушка, не слыхала, — говорю я удивленно. — Да что ж там такое происходит?»

«И сказать-то страшно, голубушка! — махнула рукой. — Такое творится, что горе да и только».

И начала мне рассказывать все, утирая слезы: — «На Тихой поляне я всю жизнь прожила, а такого не видала, Жучишенька… Было там тихо, спокойно — живи себе да радуйся. Вдруг несколько недель тому назад что-то с грибами случилось, кто их знает… Ну, обезумели все не иначе! Раскололись, слышите, на два лагеря, да и бьются меж собою. Каждый день у них споры да раздоры, драки, шум невероятный. А позавчера ошалели окончательно. Учинили, окаянные, такой бой, что трое деток моих растоптали в свалке. Вижу я, — пришла беда, их спорам конца-краю не видно, ну и говорю соседкам: бежим букашки-милушки из этого содома, пока нас тут всех грибы сумасшедшие не растоптали. Пособирали мы наскоро барахлишко, да айда с поляны! Вот и шатаемся сейчас, Жучишенька, как бездомные. Иду вот и не знаю, где с детками голову приклонить в чужом краю?..»

— Так-то рассказывала Букашка. Ну дальше я уже не слушала об ее горе, а помчалась домой, — закончила Жучиха. — Так хотелось рассказать вам все поскорее, что на бегу палец себе расшибла о корягу.

Жук на радостях расцеловал крепко свою хозяйку.

— Ну, умница! Три мешка тебе ягод сладких за такие новости!

— Ну, друзья? — зашевелил он бодро усами перед боровиком и сыроежкой. Не сказал я вам, что рано еще голову пеплом посыпать?.. Не говорил, что не пропадет дело на Тихой?

— Ах!.. — не могли они придти в себя от волнения. — Все это так неожиданно, что поверить трудно!

После Жучихиного рассказа Шапочник с Рябенькой воспряли духом. Неведомо откуда появились силы, и друзья немедленно же решили идти на Тихую. Но Жук и слышать не хотел об этом. «Окрепнете сначала как следует. Нигде ничего не горит и на головы не льется, и совершенно незачем сломя голову лететь. Вот через несколько дней наберетесь сил, тогда и пойдем вместе. Было бы только здоровье, а все остальное будет хорошо…» И хочешь-не-хочешь, пришлось обоим покориться Жуковой воле.

Произошло все это в четверг, а в субботу под вечер перед домом Жука остановились два запыленных гриба. Боровик с сыроежкой ужинали в доме, когда со двора послышалось:

«Добрый вечер!»

«Дай боже здоровья!»

«Не здесь ли живет Жук Усатый?»

«Я самый, а что?»

«Мы слыхали, что у вас находятся боровик Шапочник и сыроежка Рябенькая…»

«А вы откуда знаете?»

«В лесу сказали… Так они у вас?»

Боровик с сыроежкой выскочили во двор как ошпаренные.

— Братец! Сестрица!.. — вскричали пришедшие, увидев их. — А мы вас целую неделю ищем по лесу.

— Дружище Опенок! — ахнули радостно Шапочник с Рябенькой.

Объятьям и поцелуям не было конца. Гости вошли в дом и сразу же начали рассказывать обо всем случившемся на Тихой поляне после возмутительного их оттуда изгнания. А удалось оно гнилякам только потому, что Рыжик Щербатый с червивыми своими однодумцами спровоцировал тупоумных стариков, а со сторонниками боровика и сыроежки расправился беспощадно и неожиданно. Но после этого все наиболее здоровые и молодые грибы резко отвернулись от гнилой компании, и начались тогда ежедневные споры и драки на Тихой поляне. Тем временем подросла оздоровленная молодежь, доказав своим здоровьем большинству заблуждавшихся правоту вашего дела. Никто уже не хотел, да и не мог зерить червивому старичью. А несколько дней тому назад на Тихой произошло восстание: здоровые грибы, применив силу, изолировали от общества представлявших опасность гниляков, большинство которых уже рассыпалось в прах, а Рыжик Щербатый еще догнивает свой бесславный век с некоторыми уцелевшими дедами…

— Ну, а лекарства? — напомнила сыроежка. — Что с ними?

— Лекарства мы берегли как зеницу ока, — успокоил ее Опенок. — Наше счастье, не нашли они их, а то чем бы мы оздоровили товарищей?

— Да-а… — сказал Жук. — Я, знаете ли, не удивляюсь поведению этих стариков. Червяки у них выели разум, и им казалось, что без этих мерзавцев ползучих жизнь немыслима…

— А все же пришлось нам их силой одолевать, — сказал Опенок. — Столько в них эгоизма и злобы, что дай им волю, они бы весь мир перезаразили своим гнилостным ядом.

— Ну, это ясно, что для блага общества избавиться от них необходимо… И все же они, со всей своей злобой и ядом, только жалки…

Дружеская беседа затянулась до поздней ночи. Под конец Опенок сказал своему молодому товарищу:

— Раненько, дружок, вставай и беги на Тихую… Скажи, что нашлись наши спасители и пусть все выходят встречать их. А мы пока…

— Да к чему это вы! — перебили его боровик с сыроежкой. — Мы и сами пойдем.

— Ну, нет, подождите! — возразил Опенок. — Садитесь вот лучше и послушайте, какую вам готовят встречу…

Счастливый присутствием дорогих его сердцу товарищей, Опенок начал свой рассказ. А Жук только тихонько посмеивался в усы.

Весть о том, что нашлись, наконец, боровик Шапочник и сыроежка Рябенькая, привела всех обитателей Тихой поляны в радостное возбуждение. Счастливая грибная община торжественно готовилась к встрече славных путешественников, прихорашиваясь и наряжаясь в новенькую праздничную одежду. Тоненькие сыроежки примеряли белоснежные платьица, рядились в красные и розовые широкополые шляпки. Степенные боровики, рыжики, маслята и опенки переодевались в великолепные серые и коричневые рубашки.

Разодетые толпы грибного народа торжественно тронулись в лес навстречу своим великим родичам. Шли дружными рядами, распевая веселые песни. Оставшиеся дома тщательно прибирали к празднику поляну. Проворные девушки накрывали столы и украшали их цветами, хозяйственные женщины расставляли всевозможные, заранее приготовленные к этому дню кушанья и напитки. Мужчины и молодежь расчищали дорогу и устанавливали триумфальную арку. Даже детишки принимали деятельное участие в хлопотах старших, бегая с веселым гомоном по поляне.

Величественные триумфальные ворота щедро разукрашены ветками папоротника и кедровника. Слева на воротах, на длинной жердине, красуется скальп огромного червяка, как символ победы над извечным врагом грибного рода. Справа — на такой же жерди, цветистый венок, олицетворяющий новую жизнь на Тихой поляне. А всю середину ворот заполняла мастерски сплетенная из гроздьев калины надпись: «Привет славным путешественникам».

У ворот почетные представители возрожденного грибного коллектива ожидали боровика и сыроежку с хлебом-солью. Когда долгожданные спасители приблизились, а принаряженные дети осыпали их осенними цветами, две пары солидных боровиков и сыроежек поднесли им хлеб-соль с низким поклоном и сказали торжественно:

— Приветствуем великих обновителей грибного рода на их родной земле! Примите наши скромные хлеб и соль, как выражение горячей признательности за ваш подвиг, который во веки веков будет сохранен в сердце каждого гриба вместе с бесконечной к вам благодарностью и любовью. Слава боровику Шапочнику и сыроежке Рябенькой!

— Ура-а! — громко подхватили присутствующие. — Да здравствуют боровик Шапочник и сыроежка Рябенькая!

Не успели оба опомниться, как восторженные почитатели подхватили их на руки и среди громкого ликования понесли на Тихую.

— Дорогие товарищи! — заговорил взволнованно боровик, попросив поднятием руки внимания. — Огромное счастье дожить до этой радостной для всех нас минуты. Ведь отныне мы начинаем новую, лучшую, бесчервяковую жизнь на Тихой. За такое счастье, за такое великое дело можно не задумавшись пожертвовать своей жизнью. Но, должен признаться, что как-то совестно нам слышать и видеть все ваши благодарности и почести. Скажу правду, — уходили мы когда-то в дальний путь, совсем не предполагая найти возможности обновления нашего рода. Гнала нас только тоска о лучшей жизни, гнала нас страшная безнадежная червяковая атмосфера Тихой поляны… И если нам удалось не только возродиться самим, но и отыскать лекарства для спасения своих собратьев — то эта заслуга целиком принадлежит тем, кто оказал нам неоценимую помощь и поддержку в том необъятном мире, которого мы еще и сейчас почти не знаем. Все наши труды и лишения уже полностью вознаграждены: во-первых, нашим собственным здоровьем, а во-вторых, цветущим видом нашей молодежи, избавленной навсегда от угрозы быть съеденными заживо. Так что наши заслуги более чем скромны, дорогие друзья. И если и следует кого благодарить за чудесные лекарства, то в первую очередь нашего незабвенного друга Жука, который золотым своим советом спас жизнь не только нам двоим, но и всем живущим и будущим поколениям нашим. Как знать, чем кончилось бы наше путешествие, не повстречай мы его, вот ему…

Смущенный похвалами, Жук украдкой спрятался за широкополую шляпу боровика и шепнул сыроежке на ухо:

— Даю слово, сейчас же убегу отсюда, если он не покончит с этим потоком славословия. Терпеть не могу такого! Ну, говорил бы о чем-нибудь дельном, а то заладил… А с меня от этого семь потов уже сошло!

Но сыроежка вместо ответа торжественно расцеловала его на глазах присутствующих, а боровик закончил свою речь, вызвавшую бурю восторга среди слушателей.

— Да здравствует Жук Усатый! — громом загремели по поляне приветственные крики. Слава другу наших дорогих спасителей и нашему другу!

Растерявшегося Жука хочешь-не-хочешь подхватили на руки и несколько раз подбросили, как мяч, над толпой. То же самое сделали с Шапочником и Рябенькой. После, когда буря восторгов несколько поутихла, боровика, сыроежку и Жука Усатого торжественно усадили на почетные места за столом, и на поляне начался веселый пир. Рекой лились сладкие меды и вина, от тостов и здравиц в честь троицы дрожал осенний воздух. «Что за чудеса творятся на Тихой поляне?» — удивлялся, заслушавшись, лес.

А потом разлилось весенним паводком радостное всегрибное гуляние. Песням, танцам, играм не было конца, все веселились до изнеможения. Только червивые полумертвые деды, выселенные за кусты орешника, не разделяли общего ликования. Они прислушивались к радостному гомону на Тихой поляне, и продырявленные сердца их сочились кровью от ненависти.

— Поруганы вековые традиции нашего рода, — бормотали они, тяжело вздыхая. — Погибают из-за двух проходимцев прадедовские законы и обычаи. Слушайте ж, слушайте!.. Видано ли, слыхано ли у нас такое светопреставление? Гей, и нет на них кары божьей!

Словно в ответ им Тихая поляна гудела стоголосым веселым хором, порождавшим в сердцах гнилых дедов отчаяние и бессильную злобу.

Миновали полные красоты и жизни чарующие летние дни. Не стало в лесу ни зелени, ни цветов, не слышно стало и звонких птичьих песен. Все замерло, погрузившись в крепкий зимний сон до весны. Печально поникла к земле бесцветная трава, спутанная и искалеченная. Когда-то роскошные кусты и деревья стояли оборванные, словно нищие старцы с костлявыми шеями.

Холодное солнце вставало поздно и, не согрев землю, торопилось спрятаться за горизонт… Это не было уже жизнерадостное и ласковое солнце лета. Безразличное, невеселое, оно молча, как необласканная сирота, проходило свой круг. Вслед ему ползли черные, тревожные ночи, от горя седеющие по утрам инеем.

А вскоре перестало показываться и это убогое солнце. Плотно окутали небо тяжелые тучи и начались однообразные, унылые дожди. Все, что еще жило, спасаясь от холода тулилось под кору и листочки, поневоле погружаясь в небытие. Опустела Тихая поляна, один только суровый ветер носился по ней с завыванием да зловеще крякали галки, навевая еще большую грусть.

Наступила пора долгого зимнего сна и для грибов. Горько было боровику с сыроежкой погружаться в этот неведомый еще им сон, на заре новой, счастливой грибной жизни на Тихой, но ведь после зимы придет весна и лето, вновь зацветут цветы и распустятся деревья, вновь запоют птицы, оживут букашки… И вот когда все грибы позарывались в теплый мох, готовясь ко сну, заговорил боровик Шапочник:

— Эй! вы еще не спите, детки?

— Нет еще, батюшка! — отозвались сквозь дремоту.

— Ну, тогда выслушайте меня на сон грядущий, — попросил Шапочник. — Впереди у нас, дети, лютая зима с морозами. Кое-кто может и не проснуться от этого сна неизвестного… Быть может, и мы с сыроежкой не проснемся уже весною…

— Нет, батюшка боровик, вы будете еще долго жить нам на славу и счастье! — послышалось отовсюду. — Что это вы о смерти заговорили, мы же вас так закутали в мох и листья, что никакая стужа до вас не доберется!

— Кто его знает, дорогие детки, — ответил Шапочник грустно. — Не молоденькие мы уже, да и пережили кое-что в жизни. Вот и о смерти пришла пора подумать. Да и, нечего скрывать, сделали мы свое дело на свете, так что и умирать не обидно… Хотелось бы только уснуть среди вас со спокойным сердцем.

— Спите, дорогие, спокойно, мы всю зиму будем хранить ваши заветы в сердцах своих, — послышались отовсюду взволнованные восклицания.

— Благодарим вас, родные, но хотелось бы нам перед сном получить от вас всех еще одно обещание…

— Говорите, отец, мы все для вас исполним с радостью.

— Да мы и не сомневаемся, — повеселел Шапочник. — Как я уже говорил вначале, не молоды мы оба, может, и не суждено нам проснуться. Но и без нас, дорогие друзья, придет красавица весна, и без нас зазвонит жизнь в колокола радости. И вдвойне радостным будет пробуждение для вас, проснувшихся для новой счастливой жизни. Но, к сожалению, не везде в лесу так хороша жизнь, как на Тихой поляне… В лесу, дети, наше грибное племя точат злые черви сызмальства. И не можем мы уснуть спокойно, пока вы нам не пообещаете сделать все для спасения всего нашего грибного рода от червяковой напасти. Пока не порадуете нас перед сном обещанием, что понесете наши чудесные лекарства под каждый кустик в лесу, на каждую полянку, в каждый закоулок, где живут наши несчастные братья…

— Обещаем, отец, обещаем! — клялись все боровики и сыроежки. — Спите спокойно после трудов праведных, пусть не увидим тогда мы солнца весеннего, если не выполним вашего святого завета, не разнесем своего счастья по всему лесу.

— Верим вам, дети, — прослезились радостно Шапочник с Рябенькой. — Верим и благодарим за обещание. Теперь можно и уснуть спокойно. Ах, как сладко уже слипаются веки… Спокойной ночи, дорогие дети!

— Спокойной ночи! Спокойной ночи! — понеслись отовсюду ласковые пожелания.

После этого успокоилось все на Тихой поляне. Даже ветер не шелестел опавшими листьями. В воздухе закружился, бесшумно разлапистый снег. Пушистые снежинки крохотными блестящими звездочками опускались на землю и постепенно укрыли Тихую поляну белым-белым покровом.