Великий Полярный Путешественник Кнуд Расмуссен учил нас, Полярных Несмышленышей, и заповеди его высечены у меня в памяти, как и слова заклинателей духов — эскимосских стариков, с которыми сводила судьба.

Знать, в награду за дела, которые еще предстоит совершить, думал я тогда, потому что трудно поверить в удачу, в счастье от общения с человеком, открывающим тебе, юнцу, все сокровища мудрости вот так сразу, за здорово живешь.

Время тает незаметно как снег, вот и голова покрыта снегом, и ты видишь свой первый чукотский снег так въяве, как свою первую девушку, и ощущаешь запах ее одежды, как запах весеннего ветра тогда в долине Пильхикай.

Сейчас ты можешь повторить вслед за Великим Полярным Путешественником: «…и я от всего сердца возблагодарил судьбу, позволившую мне родиться, когда полярные экспедиции на санях с собачьей упряжкой еще не считаются отжившими свой век».

И еще он сказал, что в арктических путешествиях гостеприимство, оказанное самому путешественнику, остается для него на втором плане, тогда как к тому, кто кормит и холит его собак, он чувствует настоящую сердечную привязанность.

Теплели глаза старика Киу, когда я кормил его собачек галетами и сахаром из НЗ после их мясного ужина, смеялся он и качал головой, и все волновался, вдруг не хватит, ведь тогда придется одно сырое мясо есть и нерпу запивать несладким чаем, мне, нездешнему человеку, приехавшему сюда неизвестно зачем.

Вот уже четверть века я здесь, а все не знаю, зачем приехал. Разве спрашивают об этом родившегося тут? А мне кажется, что я тут всегда, что я тут был, когда меня и на свете не было.

Вот и бабушка Альпынэ, жена Киу, сразу сказала своей внучке Тею в первый день, как увидела меня:

— У него дети родятся здесь.

Бабушка Альпынэ добрая и строгая старуха, а Тею — восемнадцать лет, и расскажет мне об этом Тею после, когда бабушка уйдет наверх, где звезды — окна в селении мертвых. Бабушка — прорицательница, у нее отец был заклинателем духов, но все это я узнаю потом…

Права была бабушка — я вскоре переехал жить на побережье, в их поселок. Наши дома стояли рядом, я часто ходил к Альпынэ, любил с ней разговаривать, хотя посторонний не назвал бы наши беседы говорением. Она не знала русского, я — эскимосского, а мой чудовищный чукотско-эскимосско-англо-русский воляпюк настолько был далек от понимания его нормальным человеком, что я не переставал удивляться, почему Альпынэ его понимает, и еще больше удивлялся почему я понимаю ее.

Не удивлялась только Тею. Она уходила на кухню готовить или просто оставляла нас одних, и я многое постигал от общения с Альпынэ.

Однажды засиделся допоздна, бабушка рукодельничала — вышивала бисером замысловатый орнамент на тапочках из нерпичьей кожи, не торопясь рассказывала и показывала, жестикулировали мы оба, иногда Тею вторгалась и объясняла непонятное бабушке или мне. Под конец в глазах старого человека заблестели слезы, и я вспомнил Великого Полярного Путешественника, собиравшего легенды на берегах Баффиновой Земли, и его беседу с плачущей Оруло.

Оруло сказала ему тогда:

— Я сегодня опять была ребенком. О многом мы не думаем, пока к нам не придут воспоминания. Теперь ты знаешь жизнь старой женщины от начала до сегодняшнего дня. И я не могла не заплакать от радости, что была так счастлива…

«Что имеет человек на склоне жизненного дня? — думал я, слушая Альпынэ. — Воспоминания… Греют ли они его? Значит, надо жить так, чтобы грели».

Я одевался, когда бабушка ушла в кладовку, вернулась с кожаным мешком, где хранились мудреные женские принадлежности: бусы, оленьи жилы, нитки, мандарка, шкурки горностаев, ножницы, иголки и пилки, наперстки, костяные шила, пуговицы, куски цветной кожи и многое другое, в чем никогда не разобраться мужчине.

Она достала из мешка странный предмет и протянула мне его.

— Бери, — догадался я. — На память.

Я ахнул. Это был древний пекуль — женский нож. Небольшой равнобедренный треугольник металла с насаженной, на вершину ручкой из моржового клыка. Ручка с орнаментом полирована, нож стерт, обычно металла в таком ноже вдвое больше. Металл стерся.

— Бабушка была маленькой, меньше меня, девчонкой, когда пекуль достался ей от ее матери, а ей тоже передался по наследству… Это было еще там, на Аляске, многие эскимосские семьи разделены проливом, и родственники есть там и тут, — спокойно объяснила мне Тею.

— Сколько же ему лет?

Бабушка улыбнулась, а Тею оделась и пошла меня проводить.

Утром я пришел в торгконтору — там готовился вездеход в тундру, развозить товары оленеводам и морзверобоям на побережье. На сборы мне дали час, а поздно ночью наш вездеход уже был в эскимосском селе Сиреники. От усталости мы валились с ног, но заведующий ТЗП — торгово-заготовительным пунктом — настоял на ужине, всех пригласил к себе на жареную оленину и свежую моржовую печень. Отказаться не было сил, и я остался у него ночевать вместе со всей командой нашего вездехода.

— Я собирался ночевать у Росхи, — объяснил я наутро заведующему. — Он здесь? Не в тундре?

— Нет. Старик прибаливает. Домоседничает — даже на охоту не ходит. Передайте ему банку смородинового компота, сюрприз нынешнего завоза, еще не продавали, бережем к празднику.

Я поблагодарил и пошел к Росхи. Было еще темно, но на горизонте за дальними грядами торосов угадывалось утро, и я понял, что день будет хорошим, без ветра, с легким морозцем, и, если повезет, можно напроситься на охоту. Там, на открытой воде, много моржа и нерпы.

Росхи был единственным в селе эскимосом, понимающим металл. Он делал ножи, чинил посуду, вытачивал наконечники гарпунов, мастерил подполозки для нарт, мог изготовить хитроумный капкан, если его не было в магазине, и многое другое, и все удивлялись, откуда у него талант к металлу, ведь в роду такой профессии ни у кого не было, да и быть не могло.

Росхи обрадовался встрече, посетовал на здоровье и, выслушав мою просьбу, задумался.

— Сделаю, — пообещал он.

— Когда?

— Ся-я… не знаю…

Я понял, что проблема заключалась в материале. Ему нужен был клык моржа, добытый не в этом году, а хотя бы прошлогодний, выдержанный в постоянной температуре — дома или на складе. А совсем старый — так еще лучше. Но прошлогодние все сданы, надо поспрашивать у зверобоев, может, у кого дома валяется. Это он сделает сам, мне же остается ждать.

Вездеход ушел дальше в тундру, а через три дня Росхи принес новенький пекуль — уляк, громадный, с удобной ручкой, металл матово блестел в сумерках, очень я обрадовался.

Возвращался в Провидения, где жил, вертолетом, и, не заскакивая домой, сразу пошел к Альпынэ. Было воскресенье, бабушка и Тею суетились на кухне. Киу готовился на охоту, погода хорошая — вон и вертолеты летают, надо успеть, пока нерпа на льдах и припай не взломан, ведь байдары у Киу нет, он в море выйти не может.

Хоть и полно всего в магазине, да разве банки-склянки — еда для настоящего мужчины? Да и женщин не мешало бы побаловать свежим нерпичьим жиром, без него любое мясо сухо и невкусно! Я понимал Киу, но ехать на охоту отказался, нет у меня терпения выслеживать зверя у лунки. Вот в разводьях стрелять — это проще, да и с закидушкой управляться Киу меня уже научил.

— Вот… — едва отдышавшись и забыв сказать «здравствуйте», протянул я бабушке подарок.

Улыбку и удивление не скрывает строгая Альпынэ, восторг и страх застыли на лице черноглазой Тею.

— Ты… знаешь, что ты сделал? — спросила она.

— Знаю…

— Правда знаешь? Откуда?

— Не знаю. Просто я хочу, чтобы бабушка жила долго — пока этот пекуль не сточится и не станет таким же маленьким, как тот, что она мне подарила.

Бабушка улыбается, рассматривает пекуль, кладет на подоконник.

— Далеко ездил… Росхина работа… — говорит она по-эскимосски. — Так делают в Сирениках, — говорит она и показывает на заклепки. — Так делает Росхи. Больше никто не умеет.

Женщины ставят чай, а я ухожу на улицу помогать Киу. Незаметно скармливаю вожаку упряжки Велельхину несколько кусочков сахару, Киу улыбается, качает головой.

В минувшую зиму у нас с Игорем был большой переход на собачьих упряжках с мыса Шмидта дальше на восток. Через много дней тяжелого пути мы заночевали в Нутепельмене, собак сменить нам не удалось, и утром, едва отдохнув, но хорошо на ночь покормив наших четвероногих товарищей по работе, двинулись к конечной точке маршрута — маяку Дженретлен, чтобы осмотрев его и оценив его возможности в будущей навигации, повернуть на юг к побережью Колючинской губы, где были наши балки — два передвижных домика лоцмейстерско-гидрографического отряда. Там надлежало оставить собак сторожу экспедиционного имущества (их заберут каюры с Нутепельмена), а самим, дождавшись вездеходов из бухты Провидения, возвращаться домой, в эту бухту.

За один перегон мы прошли Острова Серых Гусей (никакие это не острова, а длинные узкие песчаные отмели, насквозь продутые ветрами: даже зимой высокая сухая трава здесь обнажена и колышется от малейшего дуновения, будто это желтые взмутненные волны моря), прошли косу Беляка, и собаки радостно вынесли нас на крутой обрыв, почуяв ярангу. Их энергии прибавилось в предчувствии долгого отдыха, и, вконец обессиленная, упряжка остановилась у одинокой яранги, где когда-то было стойбище Тойгунен.

Удивительно, но никто нас не вышел встречать. Мы привязали нарту к выброшенному морем бревну и осторожно пошли к яранге. Зарычали черные лохматые псы хозяина, но никто так и не вышел. Псы обнюхали нас и замолчали.

Мы вошли в чоттагин[1], присели у потухшего костра.

Два черных пса вошли следом за нами. Откинулся полог, и выглянула старуха. Следом за ней показалась голова старика и тут же скрылась.

Мы поприветствовали хозяев, старуха не ответила, слушала молча, нашего чукотского языка было крайне недостаточно, чтобы растолковать ей о ночлеге, о кормежке для нашей упряжки, о том, чтобы взять взаймы хотя бы двух-трех псов взамен наших ослабевших.

Так же молча она вылезла из полога, собрала веток, разожгла костерок и повесила над ним закопченный чайник.

Мы поняли это как приглашение, как знак чукотского гостеприимства. Игорь остался, а я пошел к нарте и вскоре вернулся с рюкзаком, где были наши съестные припасы.

Мы с Игорем обратили внимание, что старик часто и натужно кашлял. Наверное, простудился. Наша аптечка была в том же рюкзаке, и, пока готовился чай, я достал необходимые таблетки, протянул старухе, показал в сторону полога, объяснил ей знаками, что старику их надо принять, показал сколько, налил горячего чая из термоса и протянул ей.

Она поняла, кивнула, забралась в полог, и мы слышали, как она объясняла своему мужу что-то по-чукотски.

После чая с сахаром и галетами (старуха присоединилась к нашей трапезе так же молча, подавая иногда в полог то кусочек сахару, то галету с маслом, то чай) мы принялись варить обед — суп из нерпы.

Чего-чего, а специй для чукотской кухни у нас было много, и старуха с удивлением вдыхала незнакомый запах нашего варева и внутренне удивлялась, как из обычной нерпы можно приготовить что-то с другим запахом.

Игорь налил ей чашку бульона, она с готовностью приняла чашку, вдохнула, попробовала, выпила и улыбнулась, впервые улыбнулась за эти два часа.

Мы налили ей еще, и она отнесла чашку старику. Вернула чашку пустой.

Ночевали мы в яранге, в спальных мешках, а утром наварили ведро нерпичьего супу со специями, оставили его хозяевам, старуха улыбалась и кивала головой.

Потом я рассортировал таблетки по пакетикам, на каждом пакетике нарисовал — где голову (от головной боли, значит), где шею и грудь (от кашля), трудности были с левомицетином и фталазолом. Тогда я на этих пакетиках изобразил веселого толстопузого человечка, схватившегося руками за живот. Отдавая каждый пакетик, показал знаками, что для чего. Она все приняла с молчаливой благодарностью, аккуратно спрятала таблетки в кожаный мешочек, мы простились и пошли к упряжке.

Старуха догнала нас и протянула большой сверток. В обрывке плаща из моржовых кишок был здоровый кусок оленины.

Мы поблагодарили, подняли собак и тронулись в путь. Игорь помахал ей на прощание, я тоже, она молча стояла у яранги и долго, смотрела нам вслед. Но мы шли не на северо-восток, а на юг. Нам было ясно, что на ослабевших собаках мы последний переход (хоть и небольшой, но ведь надо возвращаться) не одолеем, и тихо плелись к тем двум балкам, где будем ждать вездеходы. Решено было, что к маяку Дженретлен весной мы вернемся, времени будет достаточно, а сейчас торопись не торопись, а время ушло.

«Каждое утро солнце встает над планетой, его добрые лучи гладят лицо моего друга, гладят его морщины — их у него становится все больше с каждым новым днем…

Ну и что ж. Если солнце не стареет, то и друг мой тоже, несмотря на морщины. Ведь его морщины — они мои: я в его лицо смотрю, как в зеркало, а мне так не хочется стареть…

И он так же смотрит в свое зеркало — мое лицо. И друг для друга мы не меняемся. А если мы остались — мы будем.

Сейчас я войду в его избушку, мы обнимемся, два немолодых уже мужчины.

Нам хорошо будет, мы вспомним обо всем, что успели сделать. На Чукотке. И вообще.

Мы знаем: все, что не успели сделать, сделают другие. Хорошо, чтоб у других тоже были друзья».

Так думал Артур Миронов, когда подъезжал к охотничьей избушке своего старого друга эскимоса Кеннакука, попросту Кена.

…Миронов уезжал, как возвращался. Больше праздников не было. Уезжал к друзьям — от любимой женщины. Потом догадался, что уезжал просто от суеты к покою. Кто же суетится на берегу Ледовитого океана, перед лицом вечности и безмолвия?..

Толстый Кен, с которым он сетью вытаскивал из-подо льда громадную нерпу, добрый молчаливый Кен сказал:

— Ты живешь в городе, я в тундре, но ты думаешь, как и я, когда один.

— А когда людей много?

— У меня в избушке много не бывает. Вот ты приехал — хорошо. А теперь когда приедешь?

— Не знаю.

— Будет плохо — приедешь, — уверенно сказал толстый Кен и улыбнулся.

— Сейчас мне хорошо, — сказал Миронов.

— А потом? — спросил Кен.

— Не знаю.

— Тогда я тебя не отпущу.

— Не отпускай меня, пожалуйста, — засмеялся. Миронов.

— Вот мои собаки — они твои… и дом мой — твой… живи…

— Пойду собак покормлю. Можно?

— Конечно. Мальчик тебя помнит, — сказал Кен. — Он тебя сразу узнал…

— Я его позову.

— Смени одежду. А то опять подумает — в дорогу.

— Я его позову, можно?

— Он тебя помнит.

— Мальчик!

В открытую дверь избушки заползал холод. Вошел громадный серый пес.

— Ненкай…[2] — нежно шептал и гладил его Миронов… — Ненкай.

Кен улыбался: тепло было у него на сердце.

Миронов сидел у порога. Мальчик лизнул руку и положил голову на колени гостя. В душе Кена шевельнулась ревность, но он промолчал, он улыбался.

Миронов достал сахар и дал его Мальчику.

— Не надо, — сказал Кен.

— Да, — кивнул Миронов, но Мальчик уже съел кусок.

— Я сам покормлю, — сказал Кен. — Ты еще успеешь.

— Ладно, — сказал Миронов.

Кен потрепал Мальчика по шее, и они вышли.

Вечер наступал быстро. Миронов занимался печью. Наколол мелких дровишек (плавник был заготовлен еще с осени), принес угля, печь загудела.

На обшарпанной штукатурке плясали блики огня; блики вместе с темными и белыми пятнами на стенах создавали причудливые, жутковатые фантастические рисунки.

«Совсем в стиле Питсеолак[3]», — подумал Миронов и решил зажечь к приходу Кена керосиновую лампу и приготовить ужин…

— А ты знаешь, — сказал Кен (они сидели на полу и пили чай), — ты знаешь, это я тогда, давно-давно, помог Агыге совершить обряд добровольной смерти.

Миронов внимательно посмотрел на Кена, вздохнул:

— Да знаю, знаю! Сколько можно вспоминать об этом? Каждый раз ты об этом! Вот уж больше двадцати лет!..

Шестнадцать собак у нас, две неполных упряжки. Есть среди них и щенки прошлого года — глупые еще, мы их запрягаем чаще, пусть привыкают. И два совсем малых кутенка — эти не в счет.

Живем мы на берегу Ледовитого океана. Если выйти из избушки и пройти семь шагов на север, дальше покатишься с обрыва. А внизу большая ледяная площадка, окруженная торосами.

Наташа так и делает. Она подходит к обрыву, ложится на спину и съезжает вниз. Щенки за ней — с визгом!

Наташе шесть лет. Зимой и летом она живет в этой избушке. Ее отец охотник — эскимос Николай. Мать — тоже охотница, чукчанка Вера Теюнэ. Это мои друзья. Видимся мы редко, хотя я и обещаю приезжать каждый год.

А вчера по этому обрыву скатился белый медведь. В общем — он вовсе и не белый, а какой-то желтый, как в поселковом магазине игрушка из светло-желтого плюша. Николай и Теюнэ уехали проверять капканы, оставили нам старого пса Мальчика и двух молодых. Вой подняли молодые, но не решились приблизиться к зверю.

Медведь ковырялся на помойке рядом с домом. Я выскочил, вместе с Мальчиком, мишка крутанулся на месте, скатился с обрыва и кинулся в торосы. Мальчик и осмелевший молодняк бросились его догонять. Но он уходил быстро. Бегает медведь смешно, вихляет желтым задом, часто оглядывается, оттого и кажется неуклюжим. Но это впечатление обманчиво — он ловок и быстр.

Тяжело дыша, собаки возвращаются часа через два.

Мальчик — помесь колли с чукотской упряжной собакой. Совершенно невероятное сочетание. Он стар, умен, нетороплив. Глаза у него белые. Я никогда у собак не видел таких глаз. Медведя он не боится, и в упряжке — вожак. Если Николай и Теюнэ разъезжаются по участкам одновременно и не берут с собой Наташу, они не берут и Мальчика, оставляют дочь под присмотром старого пса. Живет он в комнате — это его привилегия.

— Мальчик, иди скажи, сейчас кушать будем! — говорит Наташа.

Мальчик толкает дверь, выходит на лестницу, и вскоре раздается истошный вой собак, ожидающих кормежку. Как удается Мальчику передать информацию — остается неясным…

— Умка еще придет, — вспоминает вчерашнюю историю Теюнэ.

— Зачем?

— Ко-о… не знаю… они каждый год приходят, — смеется Теюнэ.

— Во-он, — кивает Николай на топчан, — прошлой весной приходил.

На топчане шкура белого медведя.

— Она, — показывает Николай на Теюнэ. — Ее работа.

Однажды, когда Николай уехал на охотучасток, медведь подошел к дому, залез в сени, устроил там форменный разбой, а потом поднялся по ступеням и влез в комнату. Там были Теюнэ, пятилетняя Наташа и Мальчик. Хорошо, что оружие находилось в комнате, а не в сенях, как обычно, где оставляют карабин, чтобы он не запотевал в теплом помещении. Теюнэ убила зверя, выстрелив ему в пасть.

— Подъезжаю к дому, собачки беспокоятся, что такое, думаю, — рассказывает Николай. — Вхожу, медведь на пороге лежит, женщины на топчане прячутся, а рядом с ними, на полу, Мальчик рычит… Даже разделать умку не успели!

Николай хоть и посмеивается добродушно, но в голосе у него скрытая радость, вот, мол, какие у меня женщины, не подкачали.

Свой карабин я тоже решил привести в порядок — он был совсем новый, еще в смазке, никто им ни разу не пользовался. С вечера отмыл его керосином, а утром ушел пристреливать. На выстрелы пришла Наташа.

— Не надо стрелять по бутылкам, — сказала она.

— Почему?

— Собачки летом лапки поранят…

Мне стало неловко — почему сам не додумался? Вспомнил, как на южном пляже в прошлом году поздней осенью, когда никто, кроме нас, северян, не купался, я собирал осколки битого стекла, металлические пробки и железяки, и друзья с радостью помогали, и в этой работе был смысл, а вот здесь я, не подумал о собаках, о тундре не подумал, а она жива, хоть и безлюдна… что мы сможем, если не станет тундры, собак и этих льдов в нашем океане?

…Поздний вечер, мы сидим, на полу на шкурах — стульев в доме нет — каждый занимается своим. Я чиню «Спидолу», Николай вяжет сеть на нерпу, Теюнэ снимает шкурку с песца, а Наташа расчесывает Мальчика большим самодельным алюминиевым гребнем, которым обычно правят песцовый мех.

Я приехал недавно, а не виделись мы долго — с прошлого года. Теюнэ говорит, у нее было предчувствие, что я приеду.

— Именно я?

— Нет… гость… я сон видела… и еще так знала, — она смущается, ей не хочется говорить о приметах, боится — мужчины будут смеяться.

А Николай рассказывает о шамане. Тот был великим фокусником, умел выходить из запертого помещения. Он улыбался, просил милиционеров отвести его назад. Шамана запирали, утром он стоял в коридоре, показывал на закрытую дверь, улыбался. Это он шутил так. И никто его тайны до сих пор не разгадал.

В конце концов шамана отпустили, и он уехал из этих мест в центральную тундру, покинул побережье.

Николай хорошо знает шамана, это его родственник. Но я не пристаю с расспросами. Тут, на побережье, еще столько раз придется удивляться — только имей терпение, не будь гостем — живи той же жизнью, тем же хлебом насущным, что и люди этого края, хоть ты и приехал погостить ненадолго.

Мы одни тут живем, от нас до любого жилья далеко, несколько дней нартового пути. Нам спокойно и хорошо, мы понимаем друг друга.

Я отладил старенький приемник, и Николай, бросив вязанье, слушает музыку, покуривает, отдыхая, а рука его машинально выстукивает ритм по цинковому ведру. В ведре вода — растаявший лед. Я смотрю на ведро, на Николая — мы улыбаемся. Несколько дней назад цинковое ведро, чуть меньше этого, унес ворон. Черный ворон (они в тундре громадные, как грифы) взял дужку ведра в клюв и улетел. Летел он низко и крыльями махал часто — было ему тяжело. Я бросился в дом за карабином, стрелял, да куда там! Ворон с ведром улетел за сопку. Зачем ему ведро? Никто из нас не знал…

Зато я узнал, что нельзя стрелять в ворона, здесь никто в ворона не стреляет. Ворон — прародитель здешних людей — рода Теюнэ. И в бурого медведя нельзя стрелять — это предки Николая. Они ушли к «верхним людям», а их души иногда вселяются в медведя. Поди узнай в какого? Нельзя стрелять…

Аттаукай краснел как девушка. Когда с ним говорили о любви, о семье и о детях или просто о женщинах тундровых и поселковых, он краснел, начинал рассказывать о собаках своей упряжки, или об охоте, или о том, как болел в прошлом году — ногу подвернул. Не любил он разговоров о женщинах, везде ему чудился подвох, насмешка или розыгрыш.

Тридцать пять Аттаукаю, а не женат. По чукотским обычаям плохо это. Даже поговорка в тундре есть — «не имеющий жены достоин сожаленья».

Хороший каюр Аттаукай, собаки самые лучшие, всюду он ездит — в тундровые бригады, к оленеводам, в поселки побережья — к морзверобоям, мог бы привезти женщину, не долгое дело, но…

На этот случай в тундре есть совсем другая поговорка — «от жен, как от мошки, одно беспокойство».

— А ну их! — машет он рукой, — балаболки! Никому верить нельзя! Я бы с женщиной в одном доме и дня не выдержал!

— А ты пробовал?

— А то!

— Это все потому, что ты один, — продолжает Эттувги, его отец. Он живет в другом селе и приехал к Аттаукаю в гости. — Ты ездишь много, дома не сидишь. Какой женщине это понравится?

Вздыхает Аттаукай. Думает, это все оттого, что фамилия у него такая несерьезная, дорожная. «Аттау» — с чукотского дословно не перевести, это возглас прощания, типа «пока», а частица «кай» — уменьшительный суффикс, так что при желании фамилию можно перевести как «прощевай», «покедова», «до свиданьица» — в этом смысле. Ну, а если у вас такая фамилия, какая женщина не будет настороже?

Вот пять лет назад была у него женщина, ламутка. Расписались, а фамилию его она брать не захотела. «Не принято, — говорит, — у нас, эвенских женщин, чукотские фамилии брать, это пусть русские берут, у них принято, а мне и с моей фамилией хорошо».

Аттаукай расценил это заявление как выпад и недобрый знак. Так оно и вышло. Возвращается он однажды из тундры, а дома никого нет, никто его чаем не встречает, никто не спрашивает: «Как здоровье? Как ехалось?»

Понял он, что женщина оставила его и, судя по всему, надолго. Обидно, не написала даже, куда уехала. Стал он ждать.

Но при каждом возвращении из тундры заставал он холодный дом, а тут и лето вскоре наступило. А раз женщина год не возвращается, понял Аттаукай, это серьезно, а раз всерьез ушла, то уже неважно куда, и не стал он ее искать, не к лицу это мужчине, надо забыть этот момент в личной биографии и строить новую жизнь, а на старых воспоминаниях новой жизни не бывать, не тот это строительный материал.

Вот ведь и в тундре поговорка есть: «Жирник не дает огня, если заправлен водой».

Поговорки и пословицы Аттаукай, в основном, вспоминает, чтобы оправдать случившуюся ситуацию или найти успокоение в стечении обстоятельств, когда уж и деваться вроде бы некуда. Так ему легче, он знает, в тундре зря не скажут.

Старый Эттувги молчит, ждет решительного возражения Аттаукая, возможно, тогда старик поймет — ожидать ему в скором будущем внуков или нет. Но Аттаукай тоже молчит, он скрытен, ему эта тема не по душе, осточертела она ему, вот что. И, попив молча чаю, покурив, собрался Эттувги и уехал после обеда, к ночи как раз успеет в свою охотизбушку.

Прибежал мальчишка к Аттаукаю:

— Председатель зовет!

Народа в кабинете у председателя колхоза не было, наряды розданы еще утром. Он стоял у окна и грустно ругался по телефону. Заметив Аттаукая, помахал, заходи, мол. Аттаукай сел, ожидая, когда разговор по телефону кончится.

— Ну вот, — наконец освободился председатель, — хочешь в райцентр поехать?

— Хочу… — расцвел Аттаукай.

— Бери второй комплект меховой одежды, вот записка на склад, а там в поселке зайди в роно, возьмешь учителя и привезешь сюда. Будет у нас новый учитель.

Аттаукай молчал.

— Ну ладно, побудь там дня два, отдохни, кафе, сам понимаешь, вечерний ресторан. Только это, как друга прошу, не очень там, а? Чтобы не было сигналов. Слышал, что по телефону? Кляуль день рождения там отмечал, вчера, теперь сидит в милиции, вот тебе последние новости.

Аттаукай кивнул, можешь положиться, мол, понимаю, не маленький.

— Ну, по рукам, счастливого пути!

Аттаукай вышел.

Он любил поездки в райцентр. Кино, магазины, музыка в ресторане, друзья попадаются из разных колхозов, собираются вместе, да и в гостинице нравилось — вежливые тетеньки, чай, белье чистое. В тундре всего этого не увидишь.

Собрался он быстро, утра ждать не стал. Весенние ночи холодные, наст крепок, звезды низкие — с кулак, самое время в дорогу, чтобы не спеша к полудню успеть. А если еще сделать небольшой крюк, можно заехать к бабушке Кымынэ — они уже поставили весенние яранги, там бригада выбрала пастбища для отела оленей, давно Аттаукай не видел Кымынэ и пастухов этой бригады, поди, новостей полно. Вот к завтраку можно и к ним в гости успеть, хорошо. А в подарок он привезет целую нерпу. Небось оленеводы давно нерпы не пробовали, соскучились. Жаль, конечно, что моржатины нет!

— Ты чего спешишь? Никто тебя не гонит! — кричал ему с крыльца своего дома председатель. — Мог бы и утром!

— Надо!

— Понятно… — горестно покачал головой председатель, вспомнив разговор по телефону о Кляуле. — Ты там смотри! — и погрозил.

Аттаукай засмеялся;

— Аттау!

И собаки рванули, успевай только удерживать их остолом…

В морозной ломкой тишине раннего утра заиндевелые яранги на сопке кажутся островерхими сугробами. Вокруг ни души — только тоненький робкий дымок костра говорит о том, что там, в ярангах, уже встали женщины и готовят чай и, возможно, вот в той, крайней, как раз и живет Кымынэ, неугомонная бабка Кымынэ, ворчливая, но добрая родственница Аттаукая.

Она встречает его радостно, суетится, дорогой гость — давно не был.

Пастухи пьют чай, Аттаукай рассказывает новости — и про Кляуля, и про председателя, и про нового учителя — обещает на обратном пути сюда его завезти, показать.

Вход в чоттагин открыт широко, солнечные лучи достают даже до костра, — он в глубине яранги напротив входа, — в яранге много солнца, прямо солнечная стена, лучи плотные, кажется, их можно потрогать.

— Весна, — улыбается Аттаукай и наливает очередную кружку чаю. Свежая сырая нерпа пошла всем в охотку, и, пока старуха варит оленину, мужчины налегают на чай.

— А ты совсем не изменилась, все такая же шустрая, — добродушно шутит Аттаукай и похлопывает Кымынэ пониже спины. Та притворно сердится, награждает его тумаком:

— Все вы весной дурные, как олени осенью!

Пастухи хохочут.

— Зато ты в молодости не смотрела — весна или осень! — заводит ее Аттаукай.

Бабка улыбается:

— Молодая кровь кипит и в холоде! — и кокетливо поводит плечиками.

Пастухи смеются. «Хорошая пословица, — думает Аттаукай, — надо бы запомнить». И думает, молод он или нет, если неизвестно, «кипит» ли у него кровь в холоде? Надо бы проверить, да как? От этих мыслей он смущается и краснеет.

От этих мыслей настроение у него ухудшается, окрашивается в какой-то серый тон, и сам он становится грустным, как в тундре под осенним дождем, слякотно у него на душе, хочется остаться поскорее одному, поскорее уехать. Наскоро выпив еще одну кружку чаю, он собирает собак, бабушка Кымынэ протягивает ему сверток. В тряпице прэрэм — мелко накрошенное мясо с костным оленьим жиром, вкусная еда, лакомство.

— Бери! — она ласково смотрит на Аттаукая. — Еда в дороге не тяжесть…

Аттаукай благодарит, прячет сверток в рюкзак, улыбается. Он выдергивает остол из-под копыльев нарты, собаки рвут, Аттаукай плюхается в нарту, оборачивается, машет бабушке, что-то кричит, но собаки несутся быстро, они уже спустились в долину, и бабушка не слышит, что ей кричит Аттаукай, да это, пожалуй, и не важно, если он сам вскоре опять заедет в гости.

Приключения всегда говорят о том, что ты чего-то не можешь, а мне хотелось быть опытным тундровиком.

Тогда, во второй раз, мы были вместе с Нанывгаком. Мы прижались друг к другу и курили. Снег совсем засыпал нас, яму под нартами мы выкопали хорошую. Пурга бесновалась где-то над нами.

Было тепло.

Со стариком мы старые друзья. И вообще, когда сидишь под снегом, всегда говоришь правду. Я рассказывал о Ней. О том, что это лучшая женщина в мире.

Старик молча кивал головой. Это он знал лучше меня: месяц назад Нанывгак похоронил Ильмытваль — свою единственную на этом свете женщину. Оставила она ему четырех дочерей.

В прошлом году Ильмытваль узнала, что у меня родился сын, и спросила, когда Она и сын приедут с материка. Я сказал, что осенью. Осенью Она и сын действительно приехали. Парень был уже большой — месяцев семь.

Вечером Ильмытваль и с ней две старухи пришли ко мне в гости. Сначала мы пили чай и обсуждали поселковые дела. Затем они спросили, где сын? Я провел старух к нему.

Сын не спал. Он стоял в кроватке, вцепившись ручонками в ее спинку, и с удивлением глядел на старух.

Они сели прямо на пол. Ильмытваль вышла на середину комнаты, запела и, припевая, стала танцевать. Это был древний ритуальный танец. Песня посвящалась моему сынишке.

Старухи подпевали, раскачиваясь, и хлопали иногда в ладоши.

— Ты понимаешь? — спросила Она.

— Да.

— Переведи, пожалуйста.

— Она поет, что его ждали долго, вот уже наупечвак стали ванкачкорами… ну, то есть годовалые важенки превратились в двухгодовалых. Еще она поет, что он хороший мальчик и белый-белый, как снег. А глаза, как у нерпы. Она желает вырасти ему охотником, метким охотником, и видеть далеко, как ворон. Она поет, что он не будет бояться ветра, если станет морским охотником. Что у него будут хорошие собаки, а если не будет собак, то их даст Нанывгак.

Она поет, что сама сочинила эту песню, как учил ее отец. А лучше всех песни сочиняет Нанывгак. Он тоже споет, когда маленький белый человечек первый раз выйдет на охоту…

Ильмытваль кружилась, раскинув руки, подражая полету ворона, мягко, неслышно прыгала, а руки ее и пальцы не знали покоя ни секунды.

— Ну-ну, дальше, переведи, — торопила Она меня шепотом.

Я рассмеялся:

— Если кое-что перевести на русский — получится ругательно. А по-эскимосски очень ласкательно. Теперь ты понимаешь?

Она кивнула. А Ильмытваль продолжала петь и танцевать.

Я до сих пор помню эту мелодию. Я медленно насвистываю ее, и Нанывгак внимательно слушает.

Я не вижу его лица, но знаю, что он улыбается. Он узнает песню. Ему приятно, что об Ильмытваль говорят доброе.

Ведь каждому приятно, когда о любимом человеке говорят хорошее.

Мы не знаем, когда кончится пурга. Это сейчас я знаю, что мы просидели в снегу больше суток, но тогда мы не знали, сколько нам еще сидеть.

Старик обнимает меня. Мы, как наши собаки, стараемся прижаться друг к другу плотнее, стараемся вобраться в себя, стараемся стать меньше.

Потом он мне говорит, что я могу спать, что он спать не будет, а потом, когда ему будет совсем трудно, спать будет он.

Я соглашаюсь. Один должен дежурить. И когда мне кажется, что я вот-вот увижу один из двух снов, которые вижу всю жизнь, я слышу, как Нанывгак говорит:

— Мы вернемся… поедем стойбище… праздник Луны… я приглашаю тебя.

Я просыпаюсь как от удара. Еще никому из русских не удавалось присутствовать на празднике Луны.

Это самый большой подарок для меня. Мне хочется плакать, мне хочется немедленно сделать старику что-то доброе.

Но я сейчас ничего не могу. И тундра, и снег, и пурга, и собачки, спящие тревожно, — все это дом старика, и здесь он сильнее.

…Яранга, в которой мы остановились, была самой большой.

Вечером сюда, на праздник Луны, пришли гости — жители стойбища. Нанывгак встречал всех и усаживал каждого на свое место.

Родственники Нанывгака — женщины — пришли с украшениями на головных уборах. К кожаной ленточке головной повязки был привязан кусочек шкуры оленя с длинным ворсом. Я догадался, что эти кусочки с шеи оленя.

Мужчины были в вышитых плащах из вымороженных моржовых кишок, все женщины — в вышитых торбасах и новых керкерах.

Каждому, кто участвует в празднике, были розданы маленькие весла, величиной в три-четыре спички. Каждому была дана чашка с кровью. Я тоже получил веселко и чашку с кровью. И деревянную кисточку. Я сидел и молчал.

Я решил делать то же, что и все.

Зажгли большой жирник.

Вышел незнакомый мне старик, взял бубен, стал у входа в ярангу и начал петь. Он пел и плясал. Плясал тихо и осторожно, чтобы никого не задеть: ведь нас в чоттагине набилось много.

Все, кто был, ему подпевали. И рисовали кисточками на лопастях веселок. Я не знал, что рисовать. Я стал подглядывать.

Я видел, что рисуют сопки, оленей, собак, солнце, ярангу, незамысловатые орнаменты. Нанывгак был грамотным, и он просто поставил свое имя и повесил веселко высоко над головой на заблаговременно натянутую нерпичью сеть.

Только сейчас я понял назначение веревочки у маленького весла. Я обмакнул кисточку в чашку с кровью, нарисовал кита, курящего трубку, я часто его рисовал, и старику этот рисунок нравился, потом начертил свое имя и повесил веселко над головой рядом со стариковским.

В жирник добавили жира, и стало светлей. Я увидел вдруг, что вокруг главного столба, на котором держится яранга, привязаны большие весла, настоящие, с которыми выходят в океан. От столба в свободный угол, не занятый людьми, тянулась большая продолговатая куча. В ней я различил черепа моржей, нерп, зайцев, песцов, был и медвежий. Куча угадывалась и за стенами яранги. Это была годовая охота. И песни были во славу будущего сезона, во славу удачливых, я эти песни помню.

Самых удачливых я знал. Они приносили маленькие рейки, обтянутые шкурой, игрушечные вельботы и складывали их у основания столба, на котором висела нерпичья сеть и вокруг которого были привязаны настоящие весла.

Певцы сменяли друг друга. Когда они уставали — пели женщины.

Было много еды. Те, кто приходил с посудой, набивали посуду мясом и уносили в другие яранги тем, кто не может прийти на праздник.

Гости сменяли друг друга. Было много песен. Из песен я понял главное, что знал и раньше: удача одного — удача всего стойбища, а беда одного — горе для всех.

Здесь, на эскимосском побережье, никогда не было плохих песен, не было плохих обычаев, наверное, не было и плохих дел, или просто о них я еще не знал.

На третий день праздника пел Нанывгак. Я ждал его песен. Я знал, что каждой своей дочери колыбельную сочинил он сам. И у каждой это была только ее песня и на всю жизнь. И каждой из них он дарил колыбельную в честь одного из четырех ветров. Назывались колыбельные по имени ветров: Эйгынлин — северный, Керальгин — западный, Никеен — восточный, Ыненнан — южный. И дочери, давно имеющие целый выводок детей, сидели тут же и подпевали.

По улыбке Калянтонау — самой старшей — я понял, что эта колыбельная принадлежит ей, это песня, посвященная северному ветру Эйгынлин.

Старик кончил петь и сел рядом со мной у жирника. Гости все еще продолжали тянуть напев.

Женщины принесли нам много мяса. Я выбрал сердце, язык, два ребра, остальное пустил по кругу. Старик макал мороженое моржовое мясо в нерпичий жир.

Потом мы пили чай, а женщины поочередно пели, стараясь кокетничать или стесняться — я так и не понял.

И вышла Тагрына, младшая дочь.

Она сбросила с левого плеча керкер, потом опустила его с правого, она была обнаженной по пояс. Она пела и плясала, и рукава керкера болтались в такт движению ее бедер, и тень ее, большая тень, металась по стенам яранги, и казалось, что у нее четыре руки. Она пела и плясала, закрыв глаза. Это тоже была колыбельная, которую сочинил ей Нанывгак тридцать лет назад. Колыбельная в честь Никеена — восточного ветра.

— Ты же знаешь наш разговор, — сказал Нанывгак. — Пой. Видишь, все поют, помогают ей петь. Давай вместе, давай петь.

Я встал.

Я пел и хлопал в такт ладонями, я помогал песне, и она росла, сначала во мне, потом выплеснулась где-то у жирника, у его пляшущего пламени, и встал Нанывгак, и мы обнялись, мы пели и раскачивались, а где-то над нами, над ярангой шумел ветер и тоже пел с нами, пел о себе, о нас, о нашем братстве.

И я знал, что дождусь того времени, когда старик Нанывгак поведет на охоту моего сынишку и споет для него колыбельную, которую он заготовил для своего сына, но так и не спел, и будет мой мальчик знать ее, и петь, когда он один, когда ему хорошо или плохо, и лицо у него будет в это время, как у ребенка, который впервые открыл для себя мир и вдруг удивился его несовершенству.

И думалось мне, что у меня еще все впереди, и я давал мысленно клятву, что никогда не покину этих людей, что их беды станут моими бедами, как сейчас их радость стала моей.

Утром к старику Керго пришел председатель. Старик сидел на нартах у входа в ярангу. Грелся на солнышке, ковырялся в трубке. Его жена Мымчинэ копошилась в чоттагине. Оттуда слышался натужный кашель, вздохи. Тоненькой струйкой пополз на улицу дым. Старуха разжигала костер.

Председатель сел на нарту, вытащил портсигар, и они с Керго закурили. Не впервые начинал председатель этот разговор.

— Вот что, — сказал он. — Твой дом уже неделю стоит. Понимаешь?

— Ии… — кивнул старик.

— Надо переселяться. Ты один остался. Только ты живешь в яранге. Понимаешь?

— Ии…

— Бумага пришла из Магадана.

Председатель вытащил белый листок и отдал Керго. Старик равнодушно посмотрел на бумагу и снова занялся трубкой. Читать он не умел.

— Пишут, что твою ярангу перевезут в город. В музей. Чтобы все люди смотрели, как раньше жил Керго. И как жили все на побережье. Понимаешь?

— Ии…

— Ты ничего не забирай. Все оставь — и чайник, и рэтэм[6], и колья, и котел — в общем, все. Твоя яранга последняя, больше на берегу нет. Учти.

Керго посмотрел на берег, на дальние сопки. Вздохнул.

— Мы тебе все купили. Койки, столы, чашки-ложки разные, в общем, все, понимаешь? А трубку можешь забрать себе. Трубка в хозяйстве пригодится, — и председатель засмеялся. — Скажи Мымчинэ, пусть собирается. Скоро за ярангой придет пароход.

В новый дом старик натаскал шкур. Спал с Мымчинэ на полу. На кровати боялся. Председателю объяснял:

— А вдруг я ночью упаду?

— Дети, — председатель улыбался.

Каждый вечер Керго и Мымчинэ приходили к своей яранге, сидели на берегу, молчали. Старик курил трубку, а Мымчинэ сидела просто так. Смотрела в море. В ярангу они не заходили, хотя там все было как прежде. Нельзя заходить в ярангу, если ты ее сам покинул.

Каждый вечер они спешили сюда, как на свидание с прошлым. Они садились у входа. И хотя тут никто не жил, яранга еще сохранила свой удивительный запах. Старик потихоньку втягивал носом воздух, ноздри его дрожали, он закрывал глаза. У прошлого был запах, и Керго волновался.

Пароход пришел утром. Молодые, веселые парни управились с ярангой быстро. Они поставили основания кольев на распорки, стянули их канатом и так перенесли на палубу. Старик не видел, как орудовали матросы. Очень рано он ушел на рыбалку и пропустил важнейшее событие — приход первого парохода. Каждый год старик сообщал эту новость первым и целую неделю всем рассказывал, как увидел дымок на горизонте, как догадался, что это старый знакомый «Докучаев».

А вот теперь пароход увозил его прошлое. Невеселое это дело — рассказывать о том, как что-то от тебя увозят.

Старик сидел на берегу и смотрел на пароход. На палубе стояла его яранга, в которой он прожил всю жизнь. Дул южак, глаза старика слезились. Он втянул носом воздух. Знакомого запаха не было.

Старик о чем-то мучительно думал. Вдруг вскочил, заковылял в правление. Председатель подписывал какие-то бумага и отдавал их незнакомому человеку с парохода.

— Куда идет, говоришь? Туда, — махнул рукой председатель, — на юг, в Магадан.

Керго заволновался и долго путано что-то объяснял человеку с парохода. Тот ничего не понял.

— Ладно, — сказал председатель, — отвези его на судно, там разберетесь. Переводчицу возьмите, Леночку.

Капитан долго водил старика и секретаря сельсовета Леночку по пароходу, показывал свое хозяйство. А когда капитан открыл шампанское, глаза у Керго заблестели. Нет, будет что рассказать на берегу.

— Так какое у тебя дело, Керго? — спросил капитан, когда они поднялись на палубу.

— Он хочет ярангу посмотреть, — сказала Леночка.

Они пошли. Яранга была поставлена крепко. Старик обошел вокруг нее.

— Он спрашивает, правда ли, что пароход идет на юг?

— Да, — сказал капитан, ничего не понимая.

— Он говорит, что нужно ярангу переставить.

— Зачем?

Леночка смутилась.

— Надо переставить так, чтобы вход в ярангу выходил на восток. Так говорит старик.

Капитан что-то сказал матросу. Пришли парни. Подняли за колья ярангу и поставили ее по-новому.

На собак география накладывает свой отпечаток, как и на людей. Характер пса формируется окружающей средой, как и характер человека. Но человек равнодушный забывает об этом. Для него все собаки «на одно лицо», и ко всем собакам у него одинаковое отношение. У плохих людей животных надо отбирать, если животное не имеет возможности оставить хозяина.

В этих записях пойдет речь о чукотских собаках, живущих на берегу реки Большой Анюй, впадающей в Колыму. Четвероногие большеанюйского побережья отличаются от своих собратьев, живущих на материке, точно так же, как люди тундры от людей юга.

Все чукотские собаки работают. Или в упряжке, или помогают охотнику в тайге, или сторожат избушку от зверя.

Я расскажу о собаках в период короткий и для них непривычный — в период вынужденного безделья или заслуженного отдыха, как хотите. В короткий период заполярного лета. Когда чинятся нарты в ожидании первого снега. Когда зверь не подходит к зимовью и сторожить нечего. Когда уходишь за лосем и берешь в лодку только одного пса, любимчика, остальные воют, стонут от ревности, просятся тоже.

На берегу Большого Анюя — село Пятистенное. На сопке, покрытой фиолетовыми пятнами иван-чая, три ряда домов. Дома стоят ровно, в три линеечки. В них почти никто не живет. Только в крайнем юкагир Егор с женой и детьми, да в центре ламут Филиппыч с женой чукчанкой, и в самом верхнем — мы, ихтиологический отряд, на лето и осень избирающие тундру или тайгу. Да совсем недавно три русских парня сколотили рыбацкое звено, починили снасти, подписали договор с совхозом и поселились в самом нижнем доме, у воды…

Упряжка собак у Егора, упряжка у Филиппыча, упряжка набрана у ребят, хотят и на зиму остаться, думают зимовье рубить.

Нам упряжка ни к чему, мы с первым снегом свернем экспедицию и уплывем на север, а там, у океана, ждет самолет. А раз собак своих нет, то все чужие — наши, привечаем их, знакомимся, они тоже к нам привыкают.

Ночью над сопкой висит солнце. Тишина. Пахнет росой. И над рекой странные метелки все лето рыжей травы. Никто ей не знает названия, и мы в наших ученых книгах-определителях так и не нашли ей имени. Но пахнет она только ночью, при росе. Пахнет сеном. Сеном с материка. Вот-вот коровы появятся из-за сопки. Медленные, тяжелые молоком. Пахнет детством. И бабушкиными сказками.

Но в солнечной светлой полярной тишине, когда будто и вода в реке течет медленней, физически ощущаешь, как на сотни верст окрест ни жилья, ни человека. И лишь первозданность природы. А ты, и река, и трава, и спящие собаки — все едино.

Опускаешь в воду руки, перебираешь гальку на дне, моешь лицо, возвращаешься домой по узкой, тянущейся в гору тропинке, несешь в руке мокрый красивый камень халцедон.

Повторяя сбоку все изгибы тропинки, тянется в гору молодой овес. Полоска овса не шире тропинки. Откуда он здесь, за Полярным кругом?

Мы долго угадывали странную судьбу этой полоски. И я вижу караван геологических лошадей. Вот они поднимаются в гору, и вьюки их тяжелы, копыта скользят на береговой глине, и лошади чуть-чуть оседают на задние ноги. Они идут к перевалу, за сопку, а из порванного вьюка последней лошади тоненькой струйкой сыплется овес… Теперь проросший овес показывает путь, которым шли неизвестные нам ребята.

У них свой путь. И у нас…

Из фиолетовых зарослей иван-чая выскакивает фиолетовая молния. Странный зверь странной окраски. Я бегу за ним. Но фиолетовый зверь стремительно ныряет в овес, прыгает через тропинку и пропадает.

Днем рассказываю Егору:

— Я видел утром дикую собаку. Синяя-синяя, даже фиолетовая. Черно-фиолетовая.

Смеется:

— Это Глазик. Он домой приходит редко. Любит свободу.

— Глазик?

— Ну да, так его зовут. У него глаза разные. Вечером придет.

…Вечером я пью у Егора чай, и он показывает в окно. Из густой травы, озираясь, выходит длинный тощий пес. Ребра его можно сосчитать. Собаки глядят на него спокойно, потом отворачиваются, будто Глазика и нет.

Глазик стоит у крыльца, опустив голову, но подняв глаза. Из-за этого кажется, будто смотрит он исподлобья, Один глаз у него белый, второй — темно-коричневый. Егор выходит на крыльцо и молча кидает ему рыбу. Глазик хватает рыбу и стремглав кидается в кусты.

— Теперь не скоро придет, — бурчит Егор.

Увидел я его через неделю, когда жарил на улице рыбу. Глазик вышел на запах. Мне хотелось, чтобы пес не боялся меня. Я вынес на крыльцо мясо.

— Глазик!

Он смотрел на меня настороженно, весь подобравшись для прыжка. Я протянул ему руку с мясом:

— Глазик!

Но этот жест испугал его. Он прыгнул в кусты и скрылся. Оставленное для него мясо съели другие собаки.

Меня удивляла его пугливость и недоверчивость.

— Он всего боится, Егор…

— Он ничего не боится. Его звери боятся. Собаки не дерутся с ним.

— Он может не вернуться?

— Не знаю… он дикарь… любит быть один.

— Бандит-одиночка? Индивидуалист?

— Охотник…

В тайге сейчас привольно. На косах собираются зайцы, в лесу — птичий молодняк, на сопках — много евражек и полевок… все это тяжелый хлеб Глазика. Но к нам на рыбалку он не приходил. Нас всегда сопровождала свора псов. На берегу они отъедались. Рыбы вдоволь. Но Глазик не приходил на берег. Он презирал попрошаек.

Я несколько раз пытался завязать с Глазиком контакт. Но, схватив приманку, он убегал в тайгу и пропадал надолго. И вот однажды все невеликое население нашего поселка высыпало на улицу, удивленное невероятным галдежом, поднятым собаками.

Между домами метался лось. Его выгнал сюда из тайги Глазик. Глазик вертелся тут же, рычал на собак и на лося, собаки понимали его и держали лося, ожидая людей.

Сохатый прянул, Глазик взвился, собаки залились воем, и по тяжелому всплеску воды мы догадались, что лось уже в реке, под обрывом…

Здесь Анюй широк, но течение сильное. Собак быстро снесло, и только Глазик держался около лося. Он догнал его, вскарабкался ему на спину и вцепился зубами в голову. Лось мотнул головой и продолжал плыть, и тут из-за поворота выскочила рыбачья дюралька тех парней, что организовали звено и ловили рыбу. Они сразу увидели лося. Мотор взревел. Глазик спрыгнул, и его понесло течением. Лодка ехала прямо на лося. Голова его ушла под воду, потом снова показалась…

Убитый лось лежал на мелководье. Втроем ребята не могли вытащить его на берег.

Мы с Егором сели в лодку и поплыли к ним помогать.

— Вот! Пешней! — рассказывали ребята.

— Да мы видели…

— А вы проспали? Он от вас же плыл… Чего не стреляли?

— Не успели…

— А кто у него на голове плыл?

— Глазик.

— Ух ты! Это, значит, он пригнал.

На берегу толпились собаки. Глазика среди них не было.

Мы вытащили лося, разделали его, дали мяса собакам. Егор взял два куска, веревку и ушел по косе вниз, к кустам.

— Глазик! — позвал он. — Глазик!

Я сел в лодку и медленно поплыл вниз по реке, наблюдая за Егором. Из кустов вышел пес. Егор бросил ему мясо. Пес взял кусок, но не убежал, а отошел в сторону и съел его. Потом расправился со вторым куском. Егор привязал веревку за ошейник, я подгреб к берегу, и Егор втащил собаку в лодку.

Глазик лежал на корме и дрожал.

— Чего он?! — недоумевал я. — Чего он боится?

— Его старый хозяин держал на цепи. И все время бил… Глазик еще молодой, я купил зимой его. Его боятся все, даже люди. А он боится только людей.

Мы пристали к нашему берегу. Егор отвязал веревку. Глазик прыгнул и скрылся в зарослях.

Лохмач — черный пес в белых штанах и с белыми пятнами на спине. Хвост колечком, помесь лайки с беспородной дворнягой, ласковый, добрый пес, преданный, и глаза веселые, смешливые.

Малые дети Егора треплют Лохмача, таскают, запрягают летом в сани, ездят на нем верхом — все терпит он, забавляется, радуется вместе с детьми.

Завидев евражку, веселый Лохмач подкрадывается, высоко подпрыгивает на месте, как бы приглашая ее поиграть, но евражка знает, чем все это кончится, и предпочитает не вступать с ним в игривые отношения.

Рыбу на наших глазах Лохмач ест редко. Наверное потому, что он всегда сыт. И когда ему кидаешь пыжьяна или хариуса, он осторожно берет рыбу, относит метра на два в сторону и начинает ее закапывать, работая носом и лапами. А закопав, он навсегда о ней забывает. Памяти у Лохмача нет вовсе.

Николай — тощий бородатый человек, хозяин Лохмача. Прошлый год они вдвоем провели на зимовье, и Лохмач хорошо брал белку и птиц и держал медведя.

Николай любит Лохмача, знает все его грехи и ругает незлобиво.

Вот и сейчас, заметив, как собака, озираясь, подошла к куче ящиков, оставленных на косе геологами, Николай орет на всю тайгу:

— Лохмач проклятый! А ну, кыш!!

И швыряет камень, стараясь не попасть. Пес убегает. Николай орет свирепо, а сам еле сдерживает смех. Он хорошо знает привычки собаки: Лохмач поднимает ногу на каждую брошенную или оставленную на берегу вещь, наказывая полевиков за небрежность.

По утрам я сажусь в каяк и переплываю Анюй. Все собаки, которые в это время на берегу, осторожно входят в воду и плывут за каяком. Они плывут вместе со мной на тот берег. И первым в воду всегда кидается Лохмач. Плывет он хорошо. Назад я его перевожу в каяке. Он лежит тихо, но на плывущих следом собак смотрит несколько заносчиво. Но это до поры… Вот когда приплывем, Лохмач будет подозрительно долго крутиться возле каяка. Он знает, что собаки готовы устроить ему небольшую взбучку. А получить трепку в планы Лохмача с утра не входит, и он будет сопровождать меня до крыльца.

— Надо воспитать в Лохмаче дух коллективизма, — жалуюсь я Николаю. — Надо, чтобы он меньше выслуживался.

Николай вспоминает жизнь собаки.

— И вовсе он не выслуживается… преданный он, благодарный. В тайге с ним весело, спокойно. Вот уж верно, друг человека.

— Эй, друг! — зову пса. — Идем-ка на реку!

Мы спускаемся по тропинке к воде. Сегодня мне надо отловить побольше мальков, вчера их у берега были тучи.

Рыбья молодь вертится в тени у лодки. Час назад ребята чистили тут чиров и щук. Мальки растаскивают сгустки крови, внутренности, жир.

Набираю ведро воды, выношу на берег. Потом сачком вылавливаю рыбешек.

Лохмач тоже залез в воду.

Он смотрит на снующих возле его ног мальков и недоумевает: что за странные существа кругом, совсем не пахнут? Он втягивает носом воздух — пахнет водой, рекой. Тогда он трогает мальков лапой — они разбегаются. От удивления его голова сваливается набок. Он так и стоит, будто прислушивается к чему-то. Но вот муть оседает, мальки снова собираются. Лохмач изучает их, внимательно рассматривает, приготавливается, и… хвать!

Челюсть впустую лязгает в воде, мальки разбегаются, Лохмач выходит на берег и долго чихает.

Я не могу видеть, как Лохмач чихает. У него это получается долго, и он мучается. Прошлым летом кто-то из экспедиционных ребят, раздосадованный неудачной охотой, пальнул в пса. Дробина пробила ему нос и небо. Эта сквозная дырка не заросла. И с тех пор во время еды, когда крошки пищи застревают там, он чихает.

Беспечный, доверчивый Лохмач резвится на косе. Он не помнит, как бежал человеку навстречу, душа нараспашку, компанейский пес! А в душу — из двух стволов!

Вот Глазик бы этого не простил. А что Лохмач? У него совсем нет памяти.

Не знаю, кто в его роду числился в аристократах, но голубая кровь в Пирате чувствовалась за версту. Ходил он по косе не спеша, степенно оглядывая округу.

Одет он в черную густую шубу с длинным мехом. Шерсть всегда блестит на солнце. Он весь черный, только грудь белая. Небольшой белый треугольник — манишка.

Все собаки жили в одинаковых условиях, но у Пирата почему-то был самый ухоженный вид.

С верховьев, где стоят наши контрольные сети, возвращается Егор. Лодка его полна рыбы. Собаки кидаются его встречать. Пират за ними тянется лениво.

По традиции тут же на берегу происходит раздача добычи. Собаки как по команде садятся полукругом, и Егор каждой кидает по рыбине. Каждая собака знает, какая рыба предназначена именно ей, и ловит свою на лету.

Пират не ловит на лету. Это не в его правилах.

Если его доля упадет рядом с ним, он не спеша и не боясь, что другая собака может отобрать еду, наклоняется, нюхает и только потом медленно начинает есть.

Все наши собаки ели любую рыбу. И кормили мы их в основном щукой и чукучаном. Пират ел только рыбу сиговых пород. Чир, пыжьян, пелядь — вот это из рациона Пирата. От ряпушки и муксуна он тоже не отказывался. Но чтобы он опустился до щуки — никогда!

Если в наши сети забредал окунь или налим. Пират долго думал, прежде чем закусить. И если был достаточно сыт, то отворачивался и уходил. Мы знали, что он обижается, если кидаешь ему что-либо, с его точки зрения, несъедобное. Именно кидаешь. Никто никогда не видел, чтобы Пират брал пищу из рук. Даже из рук своего хозяина Егора Пират никогда не брал пищу.

— Пиро! — протягиваю ему рыбу.

Он подходит и внимательно смотрит. Кладу ему рыбу на нос. Он не реагирует. Минута, две… Он отворачивается и уходит. Кидаю рыбу вслед. Он ее обнюхивает, берет и уносит в кусты. Почему он так себя ведет, ведь он голоден со вчерашнего дня? Однажды я пытался его погладить — он оскалил зубы, понурил голову и ушел.

— Не надо гладить! — сказал мне третьеклассник Костя. — Он и нас кусает… Он не любит…

Вот тебе на! Никогда собаки не кусают детей. Разве что в очень крайних случаях, когда они, собаки, больны или когда им, собакам, делаешь больно… И то сначала в качестве предупреждения просто огрызаются.

— Надо ломать Пирата…

Николай засмеялся:

— Дохлый номер… Вон он меня тяпнул. — И Николай показал заштопанный рукав куртки.

Я договорился, чтобы никто, кроме меня, не кормил Пирата.

Целый месяц Пират знал только мой голос, все это время пища его пахла только моими руками. Он научился ходить за мной, когда я его звал. Он научился плыть за каяком, когда я уплывал на тот берег. Он приходил к крыльцу, когда я его звал. И он знал, что получит кусок мяса или рыбы от меня. Но он не брал из рук по-прежнему и, понурив голову, сердитый, уходил, когда я его пытался гладить. (Правый рукав моей куртки и одна рубаха были уже порваны его зубами.)

Почему он не любит ласки? Никто этого не знал.

…Мы пили чай на улице, у костра. Была тихая летняя ночь. Пират дремал у крыльца.

— Ну и как твои эксперименты? — заводил меня Николай.

— Пират!

Пес поднял голову.

— Иди сюда, Пиро! Иди!

Он подошел. Я протянул ему жареную пелядь. Масло сочилось из куска. Пират облизнулся.

— Ну!

Пират отвернулся.

Я положил кусок ему на нос и так держал. Он осторожно раскрыл пасть, взял кусок и отправился есть.

— Ну вот, молодец! — похвалил я его, когда он вернулся на свое место, и протянул руку, чтобы потрепать его по шее. Пират зарычал и хватанул зубами манжет рубашки. Должно быть, он хотел реабилитироваться за измену самому себе, своим принципам, когда он взял еду из рук. Но в том, как схватил зубами манжет, чувствовалась неуверенность. Я понял, что надо железо ковать, пока оно горяча И я очень заволновался.

— Николай, сейчас… сейчас…

Я снял рубашку (маек мы не носили) и голый по пояс сел рядом с Пиратом и положил ему руку на голову. Он резко повернулся в сторону кисти и застыл. Я гладил его, говорил ему спокойным голосом разные слова. Потом обнял Пирата, Так мы и сидели, а Николай от удивления чуть не выронил кружку.

В момент собачьей неуверенности я понял, что ему будет неловко кусать открытое беззащитное тело. Это все равно что укусить в лицо. А в лицо собаки не кусают.

С тех пор каждое утро я брал его на руки (тяжелый, черт!), входил с ним в воду, и мы купались.

Я стриг его, расчесывал, научил играться с куском оленьей шкуры, возился с ним, и, хоть он был по-прежнему собачьим вожаком, характер его был сломлен.

Но победа меня не радовала. Мне не следовало ее добиваться. Ведь Пират потерял свое лицо, забыв истину, которую чувствовал инстинктивно, — ласка человека ведет в конце концов к нему в кабалу.

Орлик — непритязателен. Ест все, что дают. Я иду на мелководье, там резвятся щуки. Стреляю из карабина в черную узкую тень. Даже если не попаду, оглушенная щука перевернется вверх животом и утонет. Тут я ее и достану.

За пять выстрелов добыл пять метровых щук. Несу одну Орлику. Орлик берет рыбу радостно. Физиономия его светится довольством. Поесть он любит, но никогда не ворчит, если его просят поделиться.

Орлик — черный с белыми пятнами. Одно ухо висит, перекушено в драке. Другое стоит. От этого морда у Орлика простодушно-глуповатая. От этого кажется, будто он всегда доволен жизнью, что бы ни случилось.

Из кустов выходит Байстрюк, молодой черный красивый пес. Байстрюк ложится рядом с Орликом и лапой трогает его рыбу. Орлик откусывает себе еще кусок, а остальное милостиво разрешает отпробовать Байстрюку.

Так не бывает. Собака, даже сытая, не отдаст куска. Она не будет есть, но не отдаст другой собаке. А тут Орлик спокойно делится едой. И если бы только раз. А то ведь очень часто. Наверное, они вместе росли щенками. И их кормили всегда вместе… Но это еще ни о чем не говорит. Возьмите любую семью выросших вместе щенков, и вы увидите, как они будут драться из-за мяса.

— Байстрюка подложили Найде — матери Орлика, — говорит Егор. — Байстрюк моложе, Орлик старше, ненамного, она их вместе воспитала… вот они и дружат.

— А с другими не дружат?

— Нет… с другими не дружат.

— Гм…

— Когда Байстрюк поет, Орлик прибегает…

— Что-о?!

Егор хохочет:

— Неси гитару!

Егор играть не умеет. Он просто перебирает струны, потом лихо ударяет по ним.

Байстрюк срывается с места, подбегает к нам и начинает выть. Воет он по-волчьи — садится, вытягивает голову к небу, закрывает глаза. Иногда вой прерывается каким-то всхлипыванием, горловыми руладами — это значит, Байстрюк доволен музыкой и петь ему нравится.

Музыкальный талант в Байстрюке воспитали за несколько месяцев полярной ночи. Еще щенком он приохотился к гитаре. И всегда крутился у ног человека, играющего на гитаре или крутящего транзистор. Любила собака музыку — вот и все.

Но когда Байстрюк начинал «петь», рядом тут же оказывался Орлик. Орлик, видимо, совсем не понимал занятий своего друга. Он глядел на черного гладкого Байстрюка, а в глазах недоумение, одно ухо висит, второе торчит, выражение лица простодушно-глуповатое. За успехи в концерте мы награждаем Байстрюка крупной пелядью.

Большой серебряный бок пеляди привлекает внимание собак. Два рыжих пса несутся к Байстрюку. Останется он без концертного гонорара!

Орлик стрелой летит наперерез.

Пелядь уже в зубах у одного из рыжих псов. Орлик хватает его за шею, тот визжит, убегает, поджав хвост. Вдвоем с Байстрюком они одолевают второго пса. Тот тоже убегает.

Байстрюк зализывает рану на ноге. Орлик берет рыбу, относит ее Байстрюку, а сам лежит рядом и сторожит спокойный ужин своего младшего сводного брата. Вот тебе и Орлик!

Я попробовал поднять то ухо, которое у него перекушено и висит беспомощно. Сразу же исчезло простодушно-глуповатое выражение. Вот что значит одна деталь в лице! Совсем как у человека. Не такой-то, оказывается, Орлик и простак. И не дурацкий вид у него. А то, что он похож на деревенского подвыпившего парня в треухе, — может, ему так хочется.

Вершины окрестных далеких сопок уже в снегу. Ждет снега и огненно-рыжая тундра. Нам пора сворачиваться, экспедиция закончилась.

Отмечать окончание работ нечем: до ближайшего магазина — несколько дней сплава по реке. Зато закуска обильна. Река все отдала, не скупясь. Тут жареный хариус и соленый конек, печень налима и уха из чира, икра пеляди, вяленый пыжьян, котлеты из щуки, копченый ленок, брюшки, балыки — чего только не приготовишь из рыбы.

Собаки вертятся неподалеку. Трудно покинуть место, где аппетитные запахи сулят сытость.

Сегодня балуем собак. То и дело в кусты, где они лежат, летят куски. То и дело подзываются к столу любимчики и уходят назад с добычей.

Я ухожу прощаться с собаками, играю с ними, устраиваю шуточную потасовку и борьбу с Орликом и Байстрюком, к ним присоединился Лохмач, мы катаемся по траве. Собаки охотно играют.

Вдруг выскакивает Пират, он рычит, он готов расшвырять собак и помочь мне. Но я ласково зову его, он понимает, что это была игра, машет хвостом и ложится на землю.

Я иду к Пирату, обнимаю его за шею и рассказываю ему на ухо, что завтра мы уезжаем, что нам жаль расставаться, что все собаки были хорошими, жаль вот только Глазик не явился на прощальный ужин, уж не случилось ли с ним чего…

Я ухожу в дом и в приливе нежности высыпаю на землю мешок свежей рыбы для наших собак. Но если рыба в куче, они ее не тронут. Они решат, что это наша добыча и ее надо охранять. Воров среди наших псов нет. Приходится расшвыривать рыбу по траве и кидать в кусты. Собаки потихоньку подбирают ее всю.

Вот и кончилось наше лето.

Утром светит яркое теплое солнце. Берега реки залиты нежной желтизной. Сопки покрыты красным и желтым. А вершины белые, в изморози. С севера идут густые тяжелые облака. Облака полны снегом. Облака несут зиму, а нам надо уходить от зимы.

Мы грузимся.

Николай трогает струны. Он грустит. Нам плыть, а ему оставаться.

Подбегает Байстрюк. Устраивается рядом с Николаем и начинает подвывать. Истошно и антимузыкально. И Орлик тут же. Смотрит на товарища укоризненно, свесив одно ухо и наклонив голову.

— Пора!

Мы прыгаем в лодку. Мотор на удивление заводится сразу, чего с ним раньше никогда не бывало. Мы плывем на север, и через три дня будем на берегу Ледовитого, у маленькой посадочной площадки, где нас ждет маленький серебряный самолет.

Собаки бегут по берегу. Собаки провожают нас. Мы уже час в пути, а собаки не отстают, — то одна, то другая выскакивает из кустов и бежит, поглядывая на нашу лодку. Наконец они пропадают. Мы плывем одни. Иногда над нами проносятся птицы, они улетают на юг. Скоро мы тоже полетим на юг, только для этого надо сначала попасть на север.

Лодка нагружена тяжело, и плывем мы не спеша. Два раза застревали на перекатах. Вымокли. Ветер. Холодно. Идет мелкий снег.

В густых сиреневых сумерках на галечной косе просматривается длинная тень зверя. Начальник отряда протягивает мне карабин и кивает. Мотор стучит тяжело и тихо. Мы подходим к косе, я выпрыгиваю.

Зверь осторожно подходит.

Боже! Да это же Глазик!

— Глазик! — кричу и бегу к ребятам. — Это Глазик!

Собака бежит за мной.

Значит, он следил за нами и все эти сорок километров бежал, сопровождая, провожая нас.

— Глазик, Глазище, Глазеныш, Глазенап! Глазунья ты этакая!

Пес помахивает хвостом и дрожит. Видно, как волны дрожи пробегают по его бокам.

Начальник вылезает из лодки и разжигает костер. Я подхожу к Глазику и трогаю его за уши. Он не убегает. Тормошу его. Он закрывает глаза и опускает голову.

— Скучал, поди чертяка!

Из нашего продуктового мешка достаю вяленую лососину и отрезаю Глазику самый здоровый кус.

Ночь.

Блики от костра играют на нашей белой палатке. Ребята уже залезли в спальные мешки. Тихо играет «Спидола».

Глазик лежит у палатки и, кажется, тоже слушает музыку.

Рано утром мы поплывем дальше. Глазик долго будет по берегу провожать странных людей, которые ни разу не кричали на него, не ругали, не били. Он понял своим собачьим сердцем, — что люди бывают разные.

М. не любил свое лицо. Он считал, что его глаза скорее подходили бы женщине.

Когда он улыбался, он знал, что на щеках появляются молодящие его ямочки, а ему ведь было тридцать.

Подбородок очерчен резковато, но, правда, не настолько, чтобы угадывался волевой характер.

Он не любил свое лицо, и только к носу относился как к товарищу.

М. надавливал большим пальцем на нос, крутил его, и нос мягко поддавался, как глина, и М. убеждался в который раз, что его раздробленные хрящики не срастутся. Может быть, раньше эта часть его лица и имела правильные формы, но М. не помнит того времени, а многолетнее увлечение боксом внесло в его физиономию существенные коррективы. На ринге носу доставалось больше всего, и после каждого удара М. растирал его перчаткой, крутил перчатку, кожа ее пахла потом, кровью и была солена на вкус. Все боксеры хорошо знают вкус и запах кожаной перчатки. Когда после долгих перерывов М. возвращался в спортивный зал, ноздри его дрожали, он чувствовал запах ринга (он без того тонко чувствовал все запахи, это еще передалось, наверное, от отца — таежника), но когда он надевал перчатки, он подносил их к лицу, нервно нюхал, и долго возился с грушей или мешком, и только в белом квадрате ринга успокаивался, даже если партнер по спаррингу оказывался сильнее.

И еще он волновался, когда каждый раз приезжал в город, в котором находился сейчас. Он любил его, потому что все его пути, куда бы М. ни ездил в течение всей скитальческой жизни, лежали через этот город. И в этом городе, в Москве, у него были друзья. Последние годы он редко приезжал сюда: работал на Чукотке, у него появились другие пути и другой транспорт. И как бы далеко в тундру или на побережье Ледовитого ни кидала его судьба, он знал, что выберется всегда, когда захочет, потому что одинаково хорошо водил собачью упряжку, понимал толк в оленях и умел ходить пешком.

В этот московский дом он приходил всегда, потому что здесь жили такие же, как он, бродяги, только старше его. Они почитали город этот за единственное место, куда всегда стоило возвращаться. М. все время ездил. И все время верил, что начнет скучать по какому-нибудь одному месту, где его ждут, и он знал, кто должен его ждать, но она ждала слишком долго, а когда он вернулся, то праздника не получилось, и он уехал. И его ждали, случалось, другие женщины и всегда ждали друзья, но никого из женщин, кроме той, которая ждала дольше всех, он бы не взял с собой. И от этого М. было спокойно, и он не любил это свое спокойствие.

Виктор и Ольга всегда были рады М. Места, где бродил М., были и их местами, и все знакомые и друзья М. в разное время были друзьями и знакомыми Виктора к Ольги. Их троих связывала одинаковая тоска в глазах, когда они смотрели на географические карты и намечали точку встречи на очередное лето или зиму, и вспоминали места, где оставлено многое.

…Мастерская Ольги была в этом же доме, только в подвале. Она усадила М. на вертящийся станок и попросила посидеть часа два спокойно. Перед ней на высокой подставке — большой зеленый ком глины. И ему суждено было со временем превратиться в голову.

Как все впечатлительные люди, М. был рассеян, все видел и воспринимал в целом, в толпе не замечал лиц, в пейзаже — отдельной сопки, в человеке — детали одежды. Частности для него проявлялись потом, когда он привыкал и осматривался… Тогда в толпе замечал грустное лицо, в пейзаже — сопку, которая оказывалась похожей на собаку, в человеке — глупый значок на лацкане полосатого пиджака. И здесь в мастерской он среди множества гипсовых и каменных бюстов, расставленных всюду — на подоконниках, стеллажах, просто на полу, — стал выделять наиболее яркие, те, которые, ему понравились или не понравились вовсе.

И вдруг М. оторопел. Из дальнего угла на него смотрели хитрые раскосые глаза, а губы вот-вот должны были расползтись в широченной улыбке.

— Ба! Да это же Келевье!

— Он самый… — улыбнулась Ольга. — Ну как? — Она прекратила работу, ожидая, что М. скажет.

— Хорош! Ах ты черт, Келевье! Ну, здравствуй, Келевье! Здравствуй!

М. ерзал на своем станке, ему хотелось сойти и погладить Келевье, потрогать руками его лицо. Очень уж хорош был Келевье, и лицо такое же веселое, как тогда, зимой, два года назад.

Ольга была рада, что портрет понравился М., и приказала ему не вертеться. А М. вспомнил ту зиму, снежную, с последними морозами, накануне весны. Наст был крепкий, снег днем подтаивал и схватывался ледяной коркой. Очень щедрое солнце в последние дни зимы, и с Келевье у них длинный путь. Всегда ждешь от Келевье улыбки, такое уж у него лицо. И не поймешь, держит ли что на уме или просто радуется от избытка здоровья и добродушия…

— Перекур! — скомандовала Ольга.

М. слез со станка, сделал несколько упражнений, разминая спину.

— Черт возьми, я не знал, что это так трудно — позировать!

— Гм, а ты думал! Идем, я тебе что-то покажу…

Ольга сняла покрывало с одной из подставок, и он увидел человека, которого на Чукотке знают все. М. посмотрел в глаза Теину. Теин, добрый и мудрый старик, смотрел на него устало и спокойно.

— Он сейчас танцует? — спросила Ольга.

— Да. Но не на всех празднествах. А молодежь из эскимосского ансамбля он научил всему, что мог сам. Но все равно лучше его не танцует никто. А помнишь ту фельдшерицу, что вслух восторгалась его красивой белой одеждой?

— Вот дура!

— Не вини ее, Оля.

— Я не виню ее… просто тогда неловко было.

Тогда вечером М. выговаривал той фельдшерице. Она не знала, что существует обычай: если старик для повседневной одежды выбирает белые шкуры, значит, он готовится к переходу в иной мир. Значит, он здесь, на земле, сделал все и неотвратимое встретит достойно.

М. вернулся на свое место, Ольга продолжала работать. Он вспомнил, что до сих пор не выслал Теину фотоснимков. Он снимал старика год назад, когда знакомил своего шестилетнего сына с дедушкой Теином. «Надо бы сдать пленку обработать, пока еще не уехал с материка, — думал М. — Надо бы не забыть…»

Щепкой из твердого дерева — стекой — резкими движениями Ольга снимала с глины лишнее, и эти кусочки левой рукой разминала. Сходства с собой пока еще он в этой глине не замечал.

— Рано еще, ты не рассматривай так, — сказала Ольга.

Наверное, все, кто позировал раньше, так же ревниво смотрели, как из ничего что-то получалось.

Пришел Виктор.

— Я так и знал, что искусство требует жертв.

— …новых жертв, — сказал М.

— Послушай, почему она так относится к друзьям? За что она их так?

— Я вот тоже думаю, — рассмеялся М. — За всю свою жизнь я не помню, чтобы сидел вот так долго без движения. Ни на одном собрании я не высиживал больше получаса.

— Здесь не собрание, мальчики, — сказала Ольга. — Кончайте дебаты.

— Мы свое отговорили, — похлопал Виктор по плечу массивный бюст из гипса, тонированного под гранит.

— С кем это ты так фамильярно? — спросил М.

— Ты не узнаешь?

— Нет.

— Ну смотри же!

— Нет.

— Да это же Виктор! — не вытерпела Ольга.

М. присвистнул. Он смотрел на Виктора, постаревшего, седого, крупного человека. Наверное, каждый маршрут по земле и по жизни лег морщинами на его красивое лицо, лег на спину тяжестью невидимого рюкзака, и М. сравнивал его с тем, молчаливым под камень Виктором (теперь он узнал его, это был действительно он, молодой) и понял, что так его изваять могла только любящая женщина.

— Ты здесь похож на молодого Маяковского, — сказал М.

— Я похож на молодого себя, — сказал Виктор. — А это плохо. Теперь я знаю, что было и чего уже не будет.

— Он ничего, не понимает, — сказала Ольга. — Он здесь такой, каким будет всегда. Мужчины никогда не знают того, что знает о них женщина. Правда?

— Правда! — в один голос сказали они с М.

— А ну вас, — бросила, Ольга работу. — Идемте ужинать.

…И еще три вечера позировал М.

В последний вечер пришел Виктор.

— Ну вот, будет у нас на полке еще одна голова.

— Оля, отольешь мне копию? — спросил М.

— Конечно. Только приезжай за ней сам. Отправлять не буду. А зачем тебе?

— Ну… — помялся М. — Одна голова — хорошо, две — лучше.

— Тогда отолью. Приезжай.

М. смотрел на себя, узнавал и не узнавал.

Ольга несколько раз ударила по глиняной голове, мастеря прическу, и М. инстинктивно втянул голову в плечи. Виктор заметил его реакцию. Значит, портрет получился.

М. удивлялся, когда ловил взгляд Ольги. Она смотрела на его лицо, но в лице видела только часть лица, ту, которая нужна была тому, глиняному, и М. пытался так же посмотреть на Ольгу, потом на Виктора, но ничего не получалось, он видел их целиком, со всем, что знал за долгие годы дружбы, и он улыбался.

— Ты можешь не улыбаться? — спросила Ольга.

— Не могу, — сказал М.

М. слез со стула, остановил вертящийся станок, и они стали секретничать с Виктором на темы, о которых всегда догадывалась Ольга. Она засмеялась, сказала, что пошла готовить омлет, без которого М. жить не мог, как он уверял, но врал, — просто на Чукотке не из чего его готовить. Однажды они с Виктором приготовили Ольге сюрприз. Виктор хорошо связал порванную веревочную лестницу, долго проверял карабины, и они вдвоем полдня провели на мысе Эрри, на птичьем базаре. И был потом такой омлет — Ольга его не забудет. Здесь в Москве Ольга напоминает ему об этом, готовя «цивилизованные» омлеты из магазинных продуктов и на газовом огне.

— Тут есть еще два твоих друга. Ольга готовит свою выставку: «Чукотка, как я ее вижу», это ее лучшие работы. — Виктор развязал шнурок, снял материю, потом полиэтиленовую пленку, и М. радостно рассмеялся.

Голова тоже улыбалась, и блики яркого света играли на ее лысине.

— Папа Вольф… — нежно сказал Виктор.

— Папа Вольф… — повторил М.

М. с Вольфом на Чукотке соседи, дома их стоят впритык на отшибе поселка, у самого моря. Знакомство М. с Чукоткой началось со знакомства с Вольфом, начальником передвижного медицинского отряда. В тундре его знали так же хорошо, как дедушку Теина, как М. В места, куда М. добирался на собаках или пешком, или на вельботе, Вольф прилетал на своей лаборатории — оборудованном под медпункт вертолете или «аннушке». Но летающая лаборатория у него всего пять лет, а до этого все годы по самым разным маршрутам доктор Вольф разъезжал на собаках или оленях или шел с неизменным ящиком, на котором красный крест был уже вытерт. И первые годы, когда приехал М., Вольф на правах старшего товарища помогал ему постигать суть тундры.

— Ты знаешь, Виктор, он защитил кандидатскую.

— Годы нас всех крутят, — о чем-то своем вслух подумал Виктор, — но в основном мы остаемся прежними.

— Основного у нас не отберешь…

Они засмеялись.

— А здесь Вольф чуть-чуть моложе, чем есть. Я ведь с ним виделся месяц назад. Он улетал в Пильхинскую тундру, а я сюда. Глаза получились и улыбка… Вот только молод больно… Знаешь, он таким был лет пять назад. А может, в этом все и дело, что и через пять лет он будет таким же, а?

Виктор согласно кивнул.

А. М. вспоминал, что же было тогда, пять лет назад. Кажется, день рождения Вольфа. А потом была ночь, и М. провожал Дину. И тогда, наверное, она решила, что любит его и вообще не представляет, что дальше будет делать без М.

Но он-то знал, что ее вызвал на преддипломную практику ее друг, хороший парень — геолог, и он не хотел ему зла, но ему нужна была Дина, и М. не знал, что же теперь делать.

А через месяц наступила весна, геологов забросили в поле, Дина улетела к отрогам Южного хребта; там была ее партия, парень, который ее вызвал, остался на буровой, в Анадырской тундре, а М. перевелся к геологам и последним вертолетом добрался до Ламутской партии, двухсотки, где проработал сезон младшим техником. Его партия оказалась самой западной, самой отдаленной, М. несколько раз за сезон вызывал по рации Дину, но ничего не получалось, а парень с буровой говорил с ней два раза. Во всяком случае, оба раза М. слушал в эфире их разговор, потому что когда переговариваются геологические партии, их слушают все соседи. М. решил увидеть ее в поле. Все эти сто дней он думал о ней и тосковал. И когда в конце сезона начальник Ламутской партии вызывал добровольцев на перегон лошадей, М. упросил начальника, и тот отправил его, — каюра Хечикьява и старшего техника.

Со всех партий полевые лошади перегонялись к устью Черной речки, где их ждали баржи. Из партии туда было два пути: один через болота — тогда на дорогу уйдет одиннадцать дней, второй через Южные горы — тогда на дорогу уйдет четырнадцать дней. И начальник предложил самый короткий путь, и все согласились.

Но через три дня пути, когда нужно было сворачивать или на юг, или на восток, М. предложил изменить маршрут.

Старший техник-геолог не понимал, зачем надо тащиться через Южный хребет. Все доводы М. не стоили ничего. Он волновался и никак не мог убедить старшего техника. И тогда он сказал правду:

— Я за весь сезон ни разу не поговорил с Диной. Ты же сам однажды чуть не охрип на рации, вызывал Южную…

Хечикьяв слушал их разговор.

Старший техник расстелил карту, долго курил и высчитывал, потом сказал Хечикьяву:

— Идем на юг.

Лицо Хечикьява было непроницаемым.

…В партии у Дины отдыхали один день, и М. был счастлив, а Дина решила, как тогда, что любит М. и вообще не представляет, что дальше будет делать без него.

А Хечикьяв молчал, а потом, уже в поселке, рассказал тому хорошему парню с буровой, что М. к Дине заходил на Южную, а маршрут был другим.

Бюст Хечикьява стоял рядом с Вольфом. У него было красивое узкое горбоносое лицо. Высокий малахай, и нос, и узкие стиснутые губы придавали ему сходство с индейцем. Такие лица можно встретить только в Беринговской тундре на границе с Корякией, а Хечикьяв был родом оттуда.

Виктор заворачивал голову Вольфа, а М. смотрел в прищуренные зоркие глаза Хечикьява.

— Зачем ты это сделал, Хечикьяв? — спросил его М.

Хечикьяв молчал.

— Ты о Дине? — спросил Виктор.

М. кивнул.

— Действительно, зачем ему это надо было?

— Просто они с тем парнем были старые друзья. До буровой тот парень несколько сезонов работал с Хечикьявом…

— А теперь?

— Теперь… — М. вздохнул. — Что теперь? Парень на Чукотке, я здесь, а Дина замужем, он работал у них в Южной…

Виктор покраснел.

— Понимаешь, — сказал он, — я знал, что Дина вышла замуж, только не говорил тебе об этом. Ведь она сейчас в Москве.

— Здесь? В Москве?

— Да… Я видел ее на прошлой неделе. Защитила диплом и полетит на Чукотку, к мужу.

У М., наверное, изменилось лицо.

— Уж не собираешься ли ты сейчас идти к ней? — забеспокоился Виктор.

— Нет… Да… конечно…

— Нет, нет. Нас ждет Ольга. Как же, она омлет приготовила!

— Да, — сказал М., — да. Омлет — это правильно…

Вот так и ходишь, летаешь, ездишь на собаках и на такси, всю жизнь в пути, и все время чего-то ждешь, доброго, как прикосновение женской ладони, все время ждешь чего-то, не жизнь, а сплошной зал ожидания. В тот год я окончил университет и возвращался домой, на Чукотку. Я сидел во Внуково и ждал погоды. Порт был закрыт, он не принимал самолеты и не выпускал их уже второй день! И вдруг по радио объявили, что совершил посадку самолет из Копенгагена и встречающие могут выйти на перрон.

Я не был встречающим, но на перрон вышел. Был дождь.

— Вот видишь, а из Копенгагена самолеты принимают, — сказала мне Валерия. Она провожала меня.

— Хорошо, — сказал я, — в следующий раз я прилечу к тебе из Копенгагена, чтобы ты не ждала меня здесь так долго.

А про себя подумал, что хорошо бы слетать на Кубу или пожить на Гавайях. Если всю жизнь прожил на Севере всегда тянет на юг. А я и родился на Севере. Мой отец — эскимос, мать — чукчанка. Когда Валерия узнала, что я эскимос, она прозвала меня Эски.

— Послушай, Эски, — сказала она тогда во Внуково, — я никогда не приеду на твои берега.

— Хорошо, — пришлось ответить мне. — Буду прилетать я.

Мне не хотелось ее терять. Потому что при ней я всегда в себе сомневался, злился на себя и становился сильнее. Есть люди, похожие друг на друга, как обложка книги, выпущенная большим тиражом… Валерия была не такой. Ее в толпе не потеряешь. Ее нельзя тиражировать. Валерия всегда, в единственном числе. Вот в чем все дело. Ведь не каждая женщина могла бы так просто сказать: я никогда не приеду на твои берега. Другая бы обманула или успокоила.

Мне будет грустно без нее. Мне вообще будет на Чукотке грустно. Дало в том, что за пять лет учебы в Москве я забыл все, что умеют делать мои родичи. Я не смогу отличиться на моржовой или нерпичьей охоте, я не смогу правильно поставить капкан на песца, я не смогу определить, когда начнется пурга и почему волнуются собаки.

Обо всем об этом я думал тогда, во Внуково, когда прилетел самолет из Копенгагена.

Сейчас я работаю в школе. Школа на самом берегу океана. У меня хорошие малыши. Я их люблю. Спрашиваю как-то у детишек:

— Кто отгадает загадку: зимой и летом одним цветом?

Класс задумался.

— Ну, зи-мой и ле-том од-ним цве-том? — медленно прочитал им я. — Что это?

И вдруг маленький Чеви отвечает:

— Снег.

Я растерялся. Потом похвалил его. У нас действительно снег лежит круглый год.

«Как дела в твоем Копенгагене? — писала мне Валерия. — Как поживает твой мудрый Чеви? Перешел ли он во второй класс? Когда ты прилетишь? Ведь я люблю тебя, хотя никогда не приеду на твои берега. Послушай, Эски, мы, женщины, оцениваем любовь мужчин по числу глупостей, которые, они могут совершить в нашу честь. Соверши ради меня хоть одну — прилетай…»

Тогда я в первый раз позвонил на станцию. Мне ответил номер пятый.

Я попросил соединить меня с Копенгагеном.

— Мы не можем дать вам Копенгаген, — ответила «пятая». — У нас радиотелефон. Москва, и то еле-еле…

С тех пор, когда мне бывало очень грустно, я поднимал трубку и просил Копенгаген. И всегда почему-то отвечал номер пятый, усталый женский голос. Если бы мне удалось дозвониться, я просто бы узнал, какая там погода, и мне было бы легче.

Прошлым летом я послал Валерии стихи. Где-то я слышал эту грустную мелодию, и потом сами собой возникли стихи. Я ей подарил эту песню.

Я всегда пел эту песню, когда мне хотелось поговорить с Валерией.

Из старого моржового клыка, пролежавшего несколько лет под водой, мореного клыка, я сделал трех божков-пеликенов и фигурку мальчика в каяке. Мальчик был похож на Чеви. Я отправил богов и Чеви ей. Я написал ей:

«Теперь на твоей стороне мои талисманы. А это ведь много значит. Когда я прилечу, мы с тобой отправимся жить на пасеку. За всю свою жизнь я ни разу не был на пасеке. На пасеке, говорят, хорошо…»

Сейчас Чеви уже в третьем классе, а я все еще не могу приехать к Валерии, Старшеклассники устроили в интернате танцы под радиолу, а Чеви сидел в углу, смотрел и морщился.

— Тебе не нравится джаз, Чеви? Какую музыку ты любишь — классическую или легкую?

— Тихую… — сказал печально Чеви.

Иногда он своими вопросами ставит меня в тупик.

— Скажите, а Суворов тоже сначала учился в суворовском училище?

— Нет, — смеюсь я.

— А кто бы победил, если бы вдруг Суворов и Кутузов подрались?

Я пожимаю плечами.

Тогда Чеви отвечает, подумав:

— Суворов.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что Суворов учитель. А Кутузов — ученик. Если не верите мне, посмотрите, в «Родной речи» написано.

Черноглазый Чеви любит книги и хочет знать все на свете.

— Живописец — это который живо пишет. Писатель такой, — говорит он. — А почему не говорят «быстрописец»?

Я в каждом письме рассказываю Валерии о Чеви. Я хочу, чтобы она его полюбила. Может быть, она полюбит тогда мои берега.

В тот год она много болела. Писала мне грустные письма о жизни и смерти. В смерти я разбираюсь, она дважды ходила рядом со мной — один раз в пути, в пургу, другой раз на охоте, когда на мою лодку напал кеглючин.

Я писал ей, что пока мы любим друг друга, никто из нас умереть не имеет права. И я ей послал сказку, которую сочинил для нее.

«Однажды Смерть пришла в гости к мудрецу и спросила его, как бы он хотел умереть. Мудрец ответил, что хотел бы умереть за книгами.

Смерть спросила у воина. Воин ответил, что хотел бы геройски погибнуть в бою.

Спросила Смерть у влюбленных:

— А вы какой хотите смерти?

Влюбленные ответили:

— Никакой».

Вот и вся сказка. И я уверен, что ушла Смерть, скрипя скелетом, и коса ее блестела тускло, а на луне, наверное, висели сосульки — так было холодно.

В моем доме всегда холодно. Чтобы в доме было тепло, надо, чтобы в нем пахло женщиной. Чтобы этот неуловимый запах был на подушке, на твоей одежде, на твоих книгах, к которым она прикасалась, но так и не успела прочитать. Чтобы все было, как тогда, в Москве, задолго до того самого «я не приеду на твои берега».

В тот первый год, когда я только что приехал, отец посылал мне очень много, и мы здорово кутили. Она упрекала меня в том, что я ничему не знаю настоящей цены и всегда за все переплачиваю. И, наверное, не знаю цены любви и дружбы, потому что даешь всегда больше, чем получаешь. И еще она говорила, что сгорю я в каком-то нервном перенакале.

Теперь, когда до нее так далеко, я знаю цену всему. И я многое понял. Я знаю, что праздники бывают раз во много лет, что настоящая любовь всегда в единственном числе, когда гордятся единственным числом и знают, что награды за это не бывает.

Не знаю, может быть, мне придется нести крест несостоявшегося всю жизнь. Не знаю. Рецепт счастья для женщины простой — она должна гордиться мужчиной. Но чтобы это было так, надо, чтобы она гордилась и его берегами.

А у меня болит сердце. И Чеви уже большой, с ним можно смело ходить на охоту, и я все реже звоню в Копенгаген, все реже слышу от «пятой», что связи нет. А больше ничего не изменилось, все так же в каньоне Скалистом круглый год лежит снег. Зимой и летом одним цветом…

Профессия у Вири — наблюдатель. Досталась она ему по наследству от отца. И тому в свою очередь перешла от отца — Вириного деда. Кем работал прадед Вири, неизвестно, но тоже, говорят, был неплохим охотником.

Место наблюдения — старое, родовое. Здесь в скалах высоко над морем небольшую площадку огородили китовыми костями, доставили с берега плавник, натаскали пустых чукотторговских ящиков — получился настоящий пост. Все море до самого горизонта — перед тобой. Смотри, наблюдай. А если усомнишься в чем-нибудь, вот тебе бинокль, он всегда под рукой, большой, морской, двенадцатикратный. Он тоже перешел по наследству, как и зоркость глаза, умение читать погоду, знать море, ветер и облака, — все, чем славится род Вири.

Трудно сказать, наследовал ли Вири удачливость, но раз общество доверяет ему наблюдать, значит, надеется на его счастливую звезду, вверяет ему свое благополучие.

Недаром лучшую часть морской добычи получает наблюдатель — человек, увидевший зверя и давший сигнал к охоте. Вторую часть добычи получает хозяин байдары. Третью часть — стрелок, убивший или загарпунивший зверя. А все остальное делится между участниками охоты поровну.

Далеко поселение от районного центра, от проезжих накатанных дорог, потому и нечасто заглядывают гости. Летом сюда можно попасть только с моря, зимой на собачьих упряжках, и то сначала по припайному льду, а потом только часа через два-три из долины можно выйти в тундру, на равнинный простор, и куда бы ты ни шел, все время за спиной — справа или слева — будут у тебя высокие черные скалы, куда бы ты ни шел, никогда не заблудишься — лучшего ориентира, чем скалы, — нет.

Сидит Вири на ящике, поглядывает в море, посасывает трубку, нескучно ему.

Вот видит он — потемнела вода, ветер переменился, недвижные прежде льдины потянуло на север, птицы ближе к берегу жмутся. Это значит, идет южак, теплый ветер, но сильный. Не ждать сегодня моржей, можно домой идти, чай пить, а вечером посмотреть горизонт и небо, чтобы решить, какая погода завтра будет, долго ли шторм продлится.

Вспомнив про чай, Вири торопливо докурил трубку и поспешил вниз, на берег, где на косе выстроились домики — деревянные, одинаковые, аккуратные, будто на смотру. Их строили в один год, вернее, в одну навигацию. Много леса привезли — бойко шло строительство, постепенно люди покидали яранги и землянки, переходили в дома. Переходили охотно: береговые люди — не тундровые, их уговаривать не надо. Тундровые — кочевники, их с трудом в дома переселяли, привыкли к ярангам. С домом разве покочуешь? А с береговыми людьми забот не было, старый консерватор Чеви — отец Вири — и тот сказал:

— В доме лучше. Света больше. Печь только надо хорошую сделать, чтобы не дымила.

И вдоль всей косы наставили столбов электрических да радио провели — много дерева ушло тогда. Зато и красиво село в вечерних огнях — хоть с моря смотри, хоть с самой высокой скалы.

Потом, обучая нулевичков-приготовишек — маленьких чукчей и эскимосов, которые в первый класс пойдут следующей осенью, — русская учительница попросит их нарисовать лес. Молодая учительница, невдомек ей, что дети по книжкам да ее рассказам не могут леса представить, поскольку не растет таковой на черных скалах и в тундре не растет, и не видели они его никогда в своей шестилетней жизни.

Нарисовал Алик — внук Вири — сорок столбов с чашечками изоляторов.

— Что это? — спросила учительница.

— Русский лес! — ответил он с достоинством.

Задумалась учительница. Погладила Алика по головке, похвалила.

Торопится Вири домой, трубка за пазухой колотится на груди в такт шагам.

Знатная у него трубка — не трубка, а полено. Кто видел Вири на рыбалке, никогда не забудет его трубку.

Вири вынимал из сетки толстых гольцов, швырял их в кучу. Если сильная рыба трепыхалась на берегу, он доставал трубку и бил ее по голове. Рыба затихала. Могучая у него трубка, из тяжелого дерева. Кисет ей не придумаешь, в карман не спрячешь, потому и носил ее Вири за пазухой.

Торопится Вири, напевает песенку. Песенка его незамысловатая, но от нее всегда хорошее настроение.

Вот и все содержание песни, но его можно варьировать в зависимости от того, что ты хочешь сообщить себе сам, ведь песня-то для тебя, сам себе поешь, вот и пой, что хочешь. Хорошо, когда есть любимая песня и ты ее хозяин.

Дома Вири ждет его дочь Аминак и гость — только что приехавший охотовед Андрей Маркин. Много лет дружит Маркин с Аминак и Вири, каждый год приезжает к ним.

Была красавицей дочь Вири — далеко слух шел. С дальних стойбищ приезжали — кто с тайной мыслью посватать, кто просто так — посмотреть. На всем побережье не сыщешь лучше. Лицо у Аминак белое, глаза длинные да в пол-лица, моргнет ресницами — что твоя кукла, в магазине такую на праздник давали, Маркин в подарок привез. Держишь куклу прямо — смотрит она, наклонишь — мяукнет и закроет глаза. Уж такая Аминак красивая, двадцать пять ей теперь. Работает в пошивочной мастерской, шьет торбаса, да тапочки, да другую меходежду, хорошо у нее получается.

Когда приезжала раньше Аминак в селение из райцентра — прямо праздник был, везде она гость желанный. Обычно, если женщина в меховой одежде — никакого виду. Катится по снегу пушистый ком, ну что тебе медвежонок! А Аминак как пройдет в своей меховщине — даже сам председатель останавливался посреди улицы. И все-то на ней ладно, все красиво, стянуто где нужно, подогнано. Узоры, бисер, вышивка, бантики-фантики на цветном шелку.

— Какая погода будет? — спрашивает Маркин у Вири.

— Ся-а… не знаю. Вечером скажу.

Маркин смеется. Говорит:

— Я радиосводку слушал. Шторм обещают.

— Вири лучше радиосводки, — улыбается Аминак. — Вири не ошибается.

Маркин это знает. Когда-нибудь он закончит диссертацию, и будет в ней много рассказов Вири: и как выслеживать зверя, как определять погоду, какие и когда собирать травы и коренья. Многим щедро делился Вири с молодым любопытным охотоведом.

Маркин никогда не смеялся над приметами, над поверьями Вири, знал, что это верования, легенды и опыт народа, опыт тысячелетий, накопленный и сохраненный в памяти таких вот щедрых и мудрых стариков.

Аминак ставит на стол каютак — деревянное корытце. Это общее блюдо. На нем режется мясо тонкими ломтиками и оставляется, не перекладывается в отдельные тарелки. Пусть каждый берет и макает в блюдце с нерпичьим жиром. Сырое мясо с жиром — вкусная и полезная северная еда, Маркин тоже пристрастился к ней и охотно делит трапезу с Вири. Правда, он никак не может есть без хлеба, не научился. А такую пищу обычно без хлеба едят.

После сырого мяса — вареная оленина. Затем бульон. Потом чай. Еда идет неторопливо, и беседа тоже. Конечно, рассказов ждут от гостя, но пусть сначала поест. Правда, можно не соблюдать обычай и прямо задавать гостю вопросы, потому что не гость он вовсе, а свой. Друг дома. Большое все-таки селение, но Маркин всегда останавливается у Вири, и старому наблюдателю это льстит. Хороший Маркин, и ученый человек, и начальство его уважает — первым здоровается.

— Долго будешь?

Маркин пожимает плечами.

— На охоту пойдешь?

— Если будет охота. Плохо ты наблюдаешь, — смеется Маркин.

Вири шутку понимает, улыбается.

— Все равно морж придет, — говорит Вири.

— А киты?

— Не видел… — вздыхает Вири. — Еще рано…

— Как рано? — удивляется Маркин. — Уже осень, а их нет. Куда делись?

— Ся-а… не знаю… Скоро будут, — упорствует Вири.

Аминак ставит второй чайник.

— В Чутпене был? — спросил Вири.

Маркин кивнул:

— Конечно, я же пешком пришел. Если на вельботе — ты бы увидел…

— В Чутпене охота лучше, — вздохнул Вири.

— Да, — сказал Маркин. — Там льдов еще нет. Моржи на берегу. Все еще греются. Хорошая там погода.

— Хорошая, — вздохнул Вири.

— Там женщина пропала. Ушла в сопки и пропала. Говорят, медведь… Может, шатун…

— Нет, — качает головой Вири. — Рано. Медведи еще не залегли. Шатуну быть рано…

— А кто?

— Кейнын… бурый медведь… Они любят… — вспоминает слово Вири, — любят воровать женщин… когда чуют…

— Что?

—…когда у женщин начинается… это…

— Что?

— Что у нас бывает каждый месяц, — выпалила Аминак, удивляясь бестолковости Маркина.

Тот смутился:

— А-а…

— Наши женщины тогда в сопки не ходят, они знают, — сказал Вири.

— А если приходится быть в палатке, — обратилась Аминак к Маркину, — то мы обносим палатку бельевой веревкой. Белой бельевой веревкой. Просто бросаем ее на кусты шагах в десяти от палатки. Медведь не подойдет. Он боится.

— Почему? — спросил Маркин.

— Не знаю, — ответила Аминак.

— Спроси у него сам, — засмеялся Вири. — Ты ученый охотник, он тебе расскажет.

Аминак расхохоталась. Она живо представила, как неуклюжий стеснительный Маркин беседует с кейныном на столь деликатную тему.

— Да ну вас! — притворно рассердился Маркин. И прислушался. Уловил шаги на крыльце. В комнату влетел Алик — внук Вири, сын Аминак. Остановился, увидав гостя. Поздоровался тихо. Маркин смутился, протянул малышу ладонь: — Ну, здоров, герой!

— Узнал… — сказал Вири.

Алик кивнул, опустил голову. Убежал на кухню к Аминак.

Родила Аминак в восемнадцать, на первом курсе техникума. Пришлось учебу отложить, уехать в соседнее село к дальним родичам по материнской линии, а потом уж вернуться с ребенком домой.

Не спрашивал Вири, кто отец, в таких случаях это не принято, просто был рад внуку. Жил Вири один, жена давно умерла, когда Аминак совсем маленькой была. Знал теперь Вири, что не уедет Аминак из села в райцентр или в город, а если и уедет, все равно внук с ним будет, а двум мужчинам всегда наберется забот, чтобы не скучать, двум одиноким мужчинам всегда много дел на берегу, и в море, и по хозяйству.

Вот и вырос Алик, в первый класс ходит, нулевой он в прошлом году закончил успешно.

Пришел Алик из кухни с куклой, повертел ее, пискнула она два раза, засмеялся мальчик, отнес ее на кровать, убежал к матери.

— Он говорит, — вернулась к мужчинам Аминак, — обещал дядя Андрей в прошлом году пострелять… в тундру на охоту вместе сходить…

— Все помнит, — довольно сказал Вири.

Маркин покопался в рюкзаке, достал маленький ножичек — в чехле и на ремешке, копию своего охотничьего.

— Ихх! — покачал головой Вири.

— Ему, — протянул Маркин нож Аминак.

— Сам отдай.

Ушел Маркин к Алику. Сияющий малыш выскочил на улицу.

— Будет хорошим охотником, — похвалил Маркин мальчика.

— Неизвестно, — сказала Аминак. — В школе этому не учат…

— Готовить надо, — сказал Вири.

— Раньше готовили… — сказал Маркин.

— Ии, — кивнул Вири, — хорошо готовили… Тренировали… Чайник снегом набивали, над жирником подвешивали и тренировали малышей. Чтоб росли сильными и выносливыми… и ловкими. Чайник был как часы…

— Часы? — не понял Маркин.

— Ии… Пламя жирника маленькое, тает снег полчаса… получается вода… Потом вода закипает, через час… Вот и тренируют старики своих малышей, пока вода не закипит, часа полтора…

— А что делали?

— Много… Помню, то приседаем, то прыгаем, то камни тяжелые поднимаем. Или сыромятный ремень из рук друг у друга тянем… Ой! — засмеялся Вири. — Со лба пот течет, из глаз слезы льются, в носу щекотно. Спина мокрая, пот по спине течет… Даже пол возле ног намокал. А чайник-часы висит себе, не поет! Вот уж мы злились — когда же закипит!

— Да-а, как в спортзале…

— Зато редко болели, — сказала Аминак, — только к старости.

— Я не болел, — сказал Вири. — Крепкий был. Один раз болел, стариком. Даже имя новое не брал.

— Больному у нас раньше давали новое имя, чтобы запутать духов, — объяснила Маркину Аминак.

— Я не хотел новое имя. Зачем обманывать духов? Врачи их лучше обманут. Старому не надо новое имя. Ему надо здоровье.

— Отец на рыбалку и сейчас только пешком ходит.

— На Эмгувеем?

— Ага… километров двадцать…

— До реки восемнадцать, — уточнил Маркин.

— Ага, — согласилась она.

Вири закончил свой бесконечный чай, переоделся и, прихватив трубку, ушел во двор. Там на приколе были его собаки. А на столбах, в рост человека над землей, лежали нарты в ожидании первого снега. Там был и его сарай. Надо осмотреть имущество, собак покормить, посмотреть их.

— Я не знал, что тебе привезти, — глядя на куклу и как бы извиняясь, сказал Маркин. — Хотел косметику, да не было польской…

— Мне не идет краситься, — засмеялась Аминак. — Я сразу на русскую становлюсь похожа. Ты невнимательный, никто из наших девушек не красится.

— А замуж ты за кого выходить будешь?

— За эскимоса. Чтобы был из нашего племени.

— А если нет?

— То за чукчу. Берегового. За тундрового не хочу, кочевать не умею.

— А если ни тот, ни другой не захотят?

— Тогда, на худой конец, за русского… Их много теперь приезжает. И все холостые, — засмеялась Аминак.

Не очень-то весело Маркину слушать ее разговоры, не поймет он, когда она шутит, когда нет.

— Надо бы нам с тобой поговорить, — решается он на откровенность. — Встретиться…

— Встречаться и говорить лучше вечером.

— Почему?

— Вечером больше веришь.

— Ну уж не скажи! Вечером тоже порядочно врут.

— Нет! — сказала Аминак, и так сверкнули ее глаза, такая блеснула улыбка, что понял Маркин сразу — про вечер Аминак все знает лучше его.

— Ладно, — сказал он.

Она кивнула.

Маркин вышел на крыльцо и увидел Вири за странным занятием. Старик отрезал каблуки у новых резиновых сапог.

— А, ходить плохо, — сказал Вири.

— Торбаса из них делаешь?

— Торбаса…

Носить их он будет с чижами[7], догадался Маркин. А местная обувь на все сезоны — без каблуков. Это удобно. Оттого и походка у всех мягкая, неслышная. Надо бы и себе справить на зиму. Пожалуй, лучше Аминак никто и не сошьет.

— Скоро зима, — начал издалека Маркин.

— Аминак тебе торбаса шьет, — сказал Вири, — шкуры у нее хорошие…

Маркин хмыкнул. А Вири, отрезав наконец каблуки, отнес сапоги в кладовку и принялся готовить еду собакам.

Маркин любил наблюдать за Вири. За тем, как тот не торопясь и основательно выполняет любую работу, любую мелочь. И не сразу понял Маркин, что мелочей в тундровом быте нет. Вот приколоти к нарте деревянные стояки гвоздями, на скорую руку — один маршрут они выдержат, а в следующем нарта развалится в пути, и будет беда. Вот почему в нарте ни единого гвоздочка, все стянуто ремнями, каждая деталь в пазу пригнана плотно, но настолько, чтобы с помощью ремней амортизировать, а не ломаться.

Поначалу Маркин задумал диссертацию сугубо охотоведческую. Но с каждым годом, все глубже изучая материал, он понял, что нужно другое — книга об опыте жизни человека в суровых условиях Севера.

В прошлом году он был свидетелем, как из тундры вертолет вывез двух совершенно отощавших геологов. Они не могли передвигаться, были на пределе: ни рыбы в реке, ни ягод в тундре, ни дичи, ни своих консервов. И все-таки… Вири показал Маркину съедобную траву, откопал съедобный корень, нашел еще один.

Много было вокруг такого, что поддержало бы силы парней. Конечно, это не ресторанное меню, но выжить можно.

Тогда Маркин все старательно записал. Оказалось, геологи даже чай могли бы себе сделать.

— Вот, смотри, — говорил Вири. В руках у него были длинные стебельки. — Это нутачай.

— Гм… спирая Стевена, — определил Маркин.

— Ся-а… нутачай. Так наши зовут. Хороший чай — землей и травой пахнет. Надо листья брать, заваривать. Попробуй!

Маркин взял несколько листочков в рот, разжевал.

— Нет, — сказал старик. — Надо в горячую воду. Вот когда война была, чай на паек давали. Мало чая было. Жена делала чай из нутачай и анукак. Сейчас как раз время. Листья сухие.

— Где анукак? — спросил Маркин.

— А вот.

— Так это ж иван-чай! — рассмеялся Маркин.

— Да, да, Иван. Так его у вас зовут. Надо мешать оба. Жена мешала. И в яранге у нас всегда пахло чаем. Настоящим чаем. Соседи даже обижались, кто не знал, — откуда у нас есть, а нигде нет. Однажды чукча из тундры пришел, мяса много принес и шкур. Говорит, где вы чай берете? Жена посадила его, напоила чаем, он так и не догадался. Тогда вытряхнула она из чайника траву, удивился он. Научила она его, как готовить. Наши женщины умеют. Когда они в сопки за корешками идут, мы смеемся: вот, говорим, женщины на охоту пошли! Хорошие охотницы!

— А сейчас пьют? — спросил Маркин.

— Некоторые женщины. Добавляют к заварке. Чтобы чай тундрой пах. Хорошо зимой запах тундры услышать, а?

«Пожалуй, действительно хорошо зимой чуть-чуть услышать лето», — подумал Маркин.

— Идем туда, — показал Вири в сторону маленького ручья. Берега ручья были влажными, поросли травой, хотя дно его каменисто.

— Вот кунавак. Гляди, листья толстые. Можно сразу есть. Ешь, не бойся.

Вири нарвал горсть листьев, отправил в рот. Маркин тоже попробовал. Потом еще нарвал. Вкус был непривычным, но не вяжущим, а приятным, легким.

«А ведь это обычная мертензия приморская, — подумал он. — Конечно, мертензия!».

— И на зиму ее женщины готовят, — сказал Вири. — Как у вас капусту. Вкусно. Сейчас редко траву готовят, все в магазинах есть. А раньше много, собирали.

— А что сейчас собирают, Вири?

— Нунивак собирают… и эскимосы, и чукчи… нунивак, лук дикий, щавель… и вот эту, — он сорвал маленький треугольный листик, — амлукирак.

— Это арктическая камнеломка…

— Да. Нунивак и амлукирак набрать полную бочку, нарезать, водой залить, пусть до зимы стоит. Зимой всем хватит — как новая трава, свежая. Женщины всегда с мясом подают.

«Нунивак — это, конечно, родиола темно-красная. Ее по всей Арктике собирают. Как и камнеломку. Да, тут только об одной природной столовой, не известной приезжему человеку, можно написать книгу. А говорят, что Арктика бедна. Нет, просто человек нелюбопытен. Он скорее верит рассказам о пурге, белом безмолвии и прочим ужасам, а когда сталкивается с этим наяву, рад, что его предположения подтвердились. И это вместо того, чтобы во всем видеть смысл — и в той же тундре, и в этом вот кустике. Ах, Вири, Вири, Великий Наблюдатель, открываешь глаза ученому человеку. Так его, Вири! Правильно, — думал Маркин. — Земля требует, чтобы мы учились жить, и она права. А если не умеешь жить здесь, не приучен, уходи. Уходи, если Север тебя не научил ничему. Уходи, если максимум своих знаний, добытых на Севере, ты не отдал людям. Есть ли у меня долг перед эти краем и его людьми? Смогу ли я его отдать и как?»

Вири медленно шел вдоль ручья, смотрел под ноги.

— Вот это копай, — показал он Маркину на маленький кустик.

Куст был величиной с ладонь, но вверх торчали три веточки, прямые, с гроздью чашечек, как у ландыша. Только чашечки были темно-коричневые, жесткие и пустые. Очевидно, семена уже выпали и разлетались.

«А это растение я не могу определить», — подумал Маркин.

Вири очистил корень, протянул ему, сам тоже пожевал.

— Пробуй!

— Что это?

— Анлинасик! Для роста. Дети едят — быстро растут. Лучше есть с мясом. В жиру хорошо хранить.

— …для детей, — раздумчиво повторил Маркин.

— Взрослым тоже надо! Сильный будешь, бодрый! Долго-долго ходить сможешь, не устанешь! Полезный корень, — улыбнулся старик и хитро посмотрел на Маркина.

— Как полезный?

— У кого жена есть… Будешь женатый — узнаешь!

— Ну-ну, — недоверчиво вертел Маркин растение, так и не определив его русское или латинское название.

«Надо записать и привести в систему все, что знает Вири, — думал Маркин. — Я должен это сделать. И если потом моя книга поможет спасти жизнь хотя бы одному человеку, значит, я здесь не напрасно».

Поначалу он собирал материал только о способах и приемах, о методе охоты. Изучал, как чукчи и эскимосы берут от природы все. Но потом собранные факты привели его к простейшим открытиям. Оказывается, здесь издревле люди заботились о численности животных, о росте молодняка, регулировали добычу, охраняли природу, думали о будущем — и весь свод неписаных охотничьих правил подразумевал, как само собой разумеющееся, такой образ жизни на промысле, чтобы тундра и море остались богатыми и для молодого человека, родившегося в роду Вири только вчера.

Он попытался вспомнить старое поверье — заклинание. Примерно так говорилось в этом древнем эскимосском правиле: «Если встретишь на охоте пять одинаковых зверей — пять диких оленей, пять волков, пять зайцев, пять лисиц или других животных по пять, то нельзя убивать их всех. Из пяти зверей — один неприкосновенный, он принадлежит творцу — киягныку. Если убьешь всех зверей, то поплатишься жизнью своих родственников, вымрет твой род. Также нельзя убивать всех морских зверей. Если они находятся вместе по пять, то один из них должен быть оставлен, если даже не будет сам уходить».

«Надо бы сходить с Вири на рыбалку, — думал Маркин. — Проверить, соблюдает ли он правило на рыбалке. Хорошее правило: при ловле рыбы сеткой или удочкой нельзя оставлять себе самую большую. Самая большая рыба принадлежит хозяину вод. Если возьмешь, не будет тебе удачи.

Как все просто и мудро здесь. Нет, совсем не просто. Мудро — да, но не просто. Вот возьми и приведи сейчас на этот берег самого расцивилизованного человека. Разве придумал бы он эту одежду? Смог бы сконструировать байдару из моржовых шкур и дерева? Добыть огонь трением? Боже, да летящую утку не смог бы сбить из пращи, как это умеет маленький Алик! Оканчиваем университеты, все знаем, все прочитали, все умеем — и умираем с голоду, не догадавшись протянуть руку и выкопать корень. Как это понять? Дискутируем о галстуках, о широком и узком узле — и умираем от холода на снегу, не умея одеться, не догадавшись зарыться в снег! Как это понять? Не очень ли мы торопимся, объявляя себя хозяевами природы? Не зазнались ли, вооруженные техническими достижениями века?»

А Вири между тем кончил нарезать моржовое мясо, сложил куски в таз. Собаки были на привязи, и каждая лежала в яме, которую вырыла за лето, кружась на одном месте вокруг прикола. Это были упряжные псы. Молодые и не умеющие работать в упряжке бегали в тундре, по селу, гуляли на берегу. Упряжным псам не разрешалось вести столь вольный образ жизни. Иногда, правда, Вири отпускал их на день, чтобы не застоялись, но потом снова брал на цепь.

Предстоящую кормежку собаки чувствовали, волновались, поскуливали, некоторые прыгали на одном месте, сильно натягивая цепь.

«Вот так они зимой волнуются перед дорогой, им не терпится в путь», — подумал Маркин.

Каждая получила по своему куску, таз убрали, и псы успокоились.

— Это кто? — подошел Маркин к собаке.

— Ныйяарак… дикий, значит, — сказал Вири.

— А это?

— Кергиль… пестрый.

— А это?

— Вёласкас…

— А как перевести?

— Не знаю… Может, левое ухо?.. Не знаю… Хорошая собака. Вожак.

— Был такой художник — Веласкес.

— Да? — удивился Вири. — Хороший, видно, художник.

— А эта?..

— Кавайахтук.

— Кавайахтук? — удивился Маркин. — Спать пошел, да? Засоня… да? — переводил Маркин.

Вири кивнул.

— Молодой?

— Молодой… — ответил Вири.

«Вторую собаку они назвали так… — подумал Маркин, — в честь той, первой, в честь того Кавайахтука. А во всем виноват я».

И от этих воспоминаний стало Маркину стыдно, как было стыдно тогда, в первый раз.

Невольно он посмотрел на море. Сумерки там были светлее, чем на берегу, потому что в море отражалось небо, и закатные лучи освещали волны, и белые пятна льдин складывались в причудливую мозаику. Но судов нигде не было видно, даже на светлеющем горизонте.

А в то лето все ждали первого парохода. Он появился из-за мыса, вошел в бухту, бросил якорь на виду села, и с него начали спускать баржи. Маленькие баржи-самоходки принялись сновать от судна к берегу и обратно. Выгружали уголь, бочки с соляром, маслом, бензином. Вскоре любопытные покинули берег, раз судно не привезло ничего интересного. Люди разошлись по домам, остались лишь рабочие на разгрузке.

И тут к берегу подошел капитанский бот. Боцман и два матроса выпрыгнули, подтянули бот к берегу, помогли высадиться четырем другим матросам, отчалили, и боцман крикнул:

— Только до вечера, девочки!

И тут-то Андрей Маркин разглядел матросов. Всего он мог ожидать, но только не этого.

Четыре блондинки в форме морского училища, стройные и отважные, эмблемы-галуны-нашивки-шевроны-якоря — все честь по чести, юбки-мини, только чуть-чуть прикрывают самую малость то, что обычно прикрывается.

Маркин подошел поближе. Берег застыл в изумлении. Никогда здесь не видали столько красавиц сразу. Одна к одной — хоть умри от разрыва сердца.

«Пора знакомиться», — оправился от потрясения Маркин.

— Алина…

— Аэлита…

— Агнесса…

— Аделаида…

«Авдотьи вы!» — весело подумал Маркин и представился:

— Андрэ…

Здесь привыкли, что в навигацию на берег приходят моряки, возникает быстротечная дружба и любовь, у незамужних береговых девушек просыпается повышенный интерес к морю. Из года в год все одинаково. А тут на тебе! Вместо моряков на берег сходят морячки, да такие, что даже наиболее стойкие женатые мужчины и те пришли в клуб, хотя в обычное время их на культмероприятия не заманишь.

Местные девушки сразу же бойкотировали приезжих морячек, справедливо узрев конкуренцию. Бойкотировали и местных парней, уделявших им внимание. Так Маркин попал в опалу Аминак.

А Маркин не мог остановить свой выбор ни на одной, так они все нравились ему. Ничего подобного не видел в своей жизни Маркин. И вряд ли еще увидит.

«Когда у нее такие ноги, лицо ей уже ни к чему, — подумал Маркин. — Эх, Аделаида!»

Он подошел к ребятам:

— Что будем делать?

Ребята застеснялись.

— А вдруг они не согласятся?

— Как это не согласятся? — удивился Маркин. — Они на берег сошли культурно-содержательно отдыхать. Так? А мы должны быть гостеприимными хозяевами. Так? Нерпы и песцов, чтобы одарить, у нас хватит.

И сам, набрав полную грудь воздуху, смело (только поджилки тряслись) направился к Аделаиде.

Предложение провести вечер вместе было принято сразу же. И вот гостьи уже в домике, который целиком занимали два парня-строителя, холостяки, а к ним присоединился Маркин, проживавший до этого у Вири, и молодой заведующий ТЗП[8], у которого есть все в кое-что осталось еще с минувшей навигации.

Оказалось, что в сумочках у девушек был ром, сигареты, зажигалки — «товары для туземцев», как тут же смекнул Маркин.

Ну, что же, пригодится и ваш ром, и наш спирт, и наше перемороженное вино, и ваши сигареты, и ваш транзистор особенно, поскольку в полярный день электростанция дает энергию только до двенадцати ночи, а без музыки — что за веселье?

Прикрыл Андрей Аделаиду пыжиковым пледом, а трех других красавиц посадили на белую медвежью шкуру. Молодой заведующий ТЗП принес оставшиеся с зимы дефициты — две трехлитровые банки кетовой икры и смородиновый компот в изобилии.

Все удивлялась Аделаида:

— И через два с половиной года отпуск? На полгода?

— Да, на шесть месяцев!

— Так за полгода язык можно выучить!

«И научить зайца играть на барабане», — подумал Маркин, а вслух сказал:

— Если бы я догадался именно так проводить отпуск, уже, наверное, стал бы полиглотом.

— И вы ни одного языка не знаете? — искренне удивилась Аделаида.

— Да куда уж нам?

Она включила транзистор. Приятный баритон исполнял залихватскую песню на английском языке.

— Хотите переведу? — предложила она.

— Ага…

Аделаида прислушалась к пению. Потом кивнула, наверное, сама себе:

— Он поет: «Я полюбил девушку, а она танцует рок-н-ролл. Теперь я тоже танцую рок-н-ролл, потому что моя девочка — лакомый кусочек». Извините, что перевожу не в рифму, я не умею так быстро стихи сочинять. Песня эта очень милая, под нее танцуют. Очень веселая песня. Давайте танцевать!

Пошли танцы. Девочки показали класс. Понял Маркин, что отстал от жизни. Вон что на материке творится — танцуют как хотят.

Долго шло веселье с музыкой и тостами. Лишь под утро угомонились, разбрелись парами по комнатам. Закутал Маркин Аделаиду в пыжиковый плед и очень уютно устроился с ней на кухне.

После утреннего чая пошел Маркин провожать девушек на берег.

А там давным-давно капитанский бот стоит. И боцман.

Он выстроил девушек. Прошелся перед ними молчаливо. Еще раз прошелся вдоль строя.

Маркин на всякий случай присел на бревнышко в стороне.

— Так, значит, — кашлянул боцман. — Передовики учебы, отличники практики. Языки учим, в загранку собираемся. А дома не ночуем. Так?

— Так, — ответила Аделаида. Девушки смотрели на боцмана с нагловатой беспечностью победительниц. Кто-то из них включил транзистор.

— Отставить музыку! — рявкнул боцман.

Транзистор выключили.

— Гуляем? Водка — сила, спорт — могила, а? Посмотрите на себя — весь марафет растеряли!

— Да, — кивнула Аделаида.

— По коням! — показал он девушкам на бот совсем не по-морскому.

Девушки усаживались в боте. На берегу осталась только Аделаида.

— Я не хочу в море! — кричала она. — Я хочу в отпуск! На полгода. Андрэ, я хочу на берег.

Маркин подошел проститься.

Она обняла его, поцеловала. Потом чмокнула боцмана. Побежала к боту, крича:

— Ой, как я не хочу в море! Андрэ, забери меня!

— Подожди! — крикнул ей Маркин.

Он побежал к домам. Боцман не давал команду на отплытие, ждали Маркина.

Вернулся Маркин. Протянул Аделаиде пушистый белый ком. Это был щенок.

— Какой красавец! — охнула Аделаида и чмокнула щенка в нос. — Чур он мой!

— Твой, твой, — успокоил ее боцман, — чей же? Отчаливай!

Мерно затарахтел двигатель бота. Боцман остался на берегу. Присел рядом с Маркиным. Закурил.

— Хорошего ты Аде щенка подарил, — сказал боцман.

— Эскимосская овчарка! — не моргнув, соврал Маркин.

— Упряжная?

— Конечно! Кавайахтук зовут, запомни.

— Как?

— Ка-вай-ах-тук! В переводе с диалекта имтугмит — Спать Пошел. Он, когда еще совсем-совсем маленьким был, много спать любил. Как только домой в тепло его вносили, он сразу шел в свой угол и спал. Знал свое место дома и всегда туда спать спешил. А у вас на судне нет собак?

— Нет. Был медвежонок, большой стал, кусаться начал. Отдали в зоопарк в прошлом году. Хорошо, теперь щенок будет.

— Пусть девчонки с ним забавляются.

— Все забот больше, — вздохнул непонятно боцман.

— Давно в море? — спросил Маркин.

— Давно… полтора месяца… Конечно, девчонкам без берега трудно.

— Еще бы! — поддержал Маркин.

— Я всем на пароходе сказал: кто к ним прикоснется — во! — И боцман показал свои кулаки. Маркину сразу стало как-то неуютно.

— А они дома не ночевали… гм… Что же им напишем в характеристике?

— Напишите что-нибудь хорошее, — предложил. Маркин.

Боцман посмотрел на него странно и недоверчиво:

— Пусть помполит пишет. Это его забота.

Долго еще сидели Маркин с боцманом на бревне и вели разговоры о смысле жизни. Маркин понял, что была у него в жизни трагедия, и оттого не верил боцман женщинам — ну, прямо ни одной.

— Вот… — продолжал боцман. — Решил я тогда на ней жениться. Но что-то меня насторожило. Понимаешь, идем мы с ней по набережной, гуляем. И все встречные мужчины с ней здороваются. Понимаешь? Идут — и здороваются. Вежливо так. Конечно, мне такое уважение к ее персоне льстило. Но мог бы ведь кто-нибудь из них и не поздороваться, а?

— Популярность — она зря, видать, не приходит, — понял мысль боцмана Маркин.

— Вот-вот, — согласился тот. — Дал я себе команду отчаливать и больше о женитьбе и не думаю. Зазноба-то у меня в каждом порту есть, как же без этого, черт бы их побрал! Но серьезно — ни-ни! Неча сердце иссушать — все они одинаковы… А у вас правда отпуск на полгода?

— Правда.

— Можно развернуться! Я бы сразу в Одессу или в Сочи.

— Можно и в Ялту, — неуверенно предложил Маркин, поскольку никогда на юге не был.

— Можно, — согласился боцман. Он встал, посмотри на часы. — Что у вас есть в магазине?

— Спроси в ТЗП икры. Еще осталась. По местным тарифам вдвое дешевле.

— Бывай, — протянул боцман руку.

— Счастливо…

А вечером у себя дома — в доме у Вири — узнал Маркин, что совершил тройное преступление. Во-первых, никогда нельзя дарить не принадлежащую тебе вещь, во-вторых, Кавайахтука Вири подарил Аминак — это был ее любимый щенок, а в-третьих, сам факт подарка болью отозвался в сердце Аминак, поскольку поговаривали, что не зря Маркин останавливается в доме Вири.

При воспоминании об этом, уже минувшем, снова стало ему неловко и стыдно. «Надо же! Отличился… — казнил он себя. — Показал широту души за чужой счет…»

Он смотрел на море, и настроение у него окончательно испортилось.

Подошла Аминак.

«Лишь бы она не напомнила», — подумал Маркин.

— Где отец? — спросила Аминак.

— Ушел в сторону клуба.

— Что там?

— Не знаю… — пожал плечами Маркин, — кино какое-нибудь, не балет же.

— Надо узнать, какое кино, — сказала Аминак. — Если что — отговоришь отца, ладно?

— Хорошо.

Не все фильмы разрешалось смотреть Вири. И тайну эту, кроме Аминак, знал только Маркин.

Любил Вири индийские фильмы про любовь, любил фильмы студии Довженко, где все так же понятно, как в кино развивающихся стран, еще любил кинохронику. Вири надевал меховую одежду, шел в клуб и садился на пол в первом ряду. Ему удобнее было смотреть полулежа, высидеть неподвижно полтора часа на стуле он не мог. Еще несколько стариков вместе с ним смотрели кино так же.

Фильмы про войну смотреть Вири было нельзя. Однажды в каком-то фильме ударил залп «катюш» и старик очень перепугался.

В другом фильме показывали разрушенные города, трупы людей, зверства фашистов, Вири не боялся, он просто не мог понять, зачем один человек мучает другого, причиняет ему боль. Зачем он убивает человека? За всю свою долгую жизнь Вири не помнил ни одного случая, чтобы в его роду или в роду соседнем кто-нибудь когда-нибудь стрелял в человека, целился в человека.

Однажды в очередном фильме про войну он поднялся на сцену и стал смотреть кино с той стороны экрана, он надеялся там рассмотреть, узнать, чем же отличаются фашисты от обычных людей, он смотрел на них с любопытством, как на носорогов в документальном фильме про Африку. Различий он не увидел — две руки, две ноги, голова, два глаза. Все, как у других. После каждого фильма про войну Вири не спал, много курил, вздыхал и совсем не разговаривал с Аминак. Она выяснила причину и с тех пор старалась, чтобы кино про войну Вири не смотрел. И когда она не рекомендовала ему ходить на тот или иной фильм, он не сопротивлялся, а покорно соглашался, знал, что Аминак просто так не скажет, дочь желает ему добра.

Он не был наивным, этот старик, и жизнь его не шла в стороне от всего, чем живет мир. Он знал, что была война, он ездил тогда по всей Чукотке, собирал меха, сдавал их в фонд обороны и заслужил благодарность.

Он понимал, что такое война, но не мог представить ее в судьбе конкретного человека. Узкопленочные фильмы о войне пришли в их село поздно, и когда он видел человека — женщину, или ребенка, или улыбающегося мужчину — и через минуту видел их же мертвыми на белой простыне экрана, война представала перед стариком во всей своей жестокой правде, во всей реальности, и Вири было не по себе, он замыкался, переживал, много думал и рад был, если Аминак предупреждала, чтобы на этот раз он не ходил в клуб.

— Знаешь что, посмотри в коридоре, — сказала Аминак.

Маркин догадался — речь об одежде. Меховая одежда старика была на месте. Значит, он ушел не в клуб, а в гости или просто прогуляться по берегу, посмотреть вблизи на шторм.

— Аминак…

Она посмотрела внимательно на Маркина.

— Ты что такой грустный? Что случилось?

— Ничего… А с чего веселиться?

— У нас говорят, кто не умеет по-настоящему веселиться, тот никогда не сможет понять горя, по-настоящему горевать. Знаешь, — пыталась Аминак расшевелить Маркина, — имтугмит — самое веселое племя. У нас даже об этом сказка есть. Рассказать? Слушай.

…Вот скалы Нувукак. Это наша земля. Племя эскимосов: мамрохпагмит, имтугмит, ситкунагмит, нупагмит, маютегмит — все эти маленькие роды издревле жили здесь. Жизнь заставила их объединиться, заставила поселиться здесь, на неприступных обрывах.

Наши камни — свидетели прошлого. Часто эти камни видели и чужеземцев. От своих наблюдателей и разведчиков мы всегда знали, когда придут незваные пришельцы. И готовились.

Все люди наряжались в самые яркие одежды. И еще каждый одевал или раскрашивал два больших камня. Если смотреть издали — получалось много народу, втрое больше, чем на самом деле.

С обрывов спускали калюкак — большие барабаны, от их звуков камни содрогались, от эха больно становилось в груди. Когда враг подходил к скалам, люди начинали петь, плясать и веселиться. Зажигали большие костры, гремели калюкаки и саяки, и пришельцы останавливались, пораженные. И всегда уходили назад, говоря себе: «Нельзя победить народ, если он такой веселый и смелый». А может быть, им становилось жутко от звуков калюкаков, а может быть, и стыдно того, что пришли со злым намерением к такому жизнерадостному народу.

Вот такая сказка. Но в каждой сказке есть своя правда. А жизнь? Разве она не похожа на сказку? В ней хватает радости — как в сказке, а в сказке достаточно горечи — как в жизни.

Вон то место — Ингегрук, там стояли чужеземцы. С земли, с тундры и скал нельзя было покорить наши племена. А с моря? С моря никто нападать не отваживался. Разве можно на море победить эскимосов, если они на простых байдарах и с копьем выходят охотиться на кита? А разве они могли победить кита, если бы были все время грустными людьми? Охотникам чаще других известна неудача, и им нельзя отчаиваться. Ты ведь тоже охотник?

— Не совсем… я охотовед…

— Все равно. Раз ты хочешь знать нашу жизнь — будь веселей.

Маркин засмеялся:

— Буду.

К вечеру Вири заметил, что ветер переменился, птицы стали лететь навстречу ветру, стаи уток и гагар сменили курс и «легли» на ветер, забираясь высоко и уходя от берега.

«Надо сказать людям, завтра будет северный ветер, прибой утихнет, надо собираться на моржовую охоту», — думал старик и неторопливо шел к дому.

Эта примета — изменение поведения птиц — никогда не подводила старика, и он сказал Маркину:

— Собирайся. Завтра охота.

Маркин уже не спрашивал почему. Он доверял Вири.

Старик зажег трубку и смотрел на сборы. Маркин складывал в угол кухлянку, нерпичьи брюки — верхние, тонкие брюки из неблюя — нижние, чижи, торбаса из нерпы. Показал старику лахтачьи подошвы — целые. Маркин знал, что в рваной обуви на охоту нельзя. Правило это продиктовано целесообразностью, а не только поверьем, будто в рваную обувь, в дыру, уходит удача. Нет, человек на охоте имеет дело с морем. Приходится выходить на лед, ступать по кашице из льда и снега, работать с водой. А много ли станет пользы от человека, если ноги его мокры и сам он от этого начинает мерзнуть?

— Не бери красную камлейку. Возьми мою, — сказал Вири.

— Зачем?

— Морж не любит красное… У вас ведь тоже… корова… не любит…

— Это бык не любит, — рассмеялся Маркин, — на корриде.

— Морж тоже не любит, — твердо сказал Вири, недовольный смехом Маркина.

— Ладно, — согласился Маркин.

Готовясь к завтрашнему выходу в море, охотовед узнал, что нельзя жарить мясо моржа на костре, а то морж рассердится и перевернет байдару. Нельзя бросать в костер водоросли, а то на охоте начнется шторм. Нельзя показывать ножом в море, а также размешивать ножом сахар в кружке чая, все это может повредить предстоящему промыслу. Много еще разных «нельзя», разных древних табу терпеливо вызнал Маркин, чтобы не выглядеть в море неуклюжим и не прогневить товарищей по охоте, не испортить им настроения. Он понимал, что сами зверобои тоже не очень-то верят в эти приметы, просто соблюдают обычаи стариков, а старики и на берегу старшие, и в море.

От капризов промысловой удачи, понимал Маркин, в прошлом зависела судьба племени, судьба рода. Сейчас уж не так и важно, в конце концов, добудем моржа или нет. Но висит же в русских домах подкова на счастье, и ни одному эскимосу не приходит в голову удивляться или осмеивать этот обычай. Мне все это тоже надо знать, изучать и соглашаться. Плохим иначе Маркин будет ученым, думал он.

Утром Маркин еще валялся в спальном мешке, когда со своего наблюдательного пункта прибежал Вири.

— Киты! — выдохнул он.

Маркин вскочил. Не умываясь и не попив чаю, он выбежал на улицу. Было заметно, что новость уже известна. Люди по одному тянулись к берегу. Шли как всегда неторопливо, но в походке угадывалось сдержанное нетерпение, и только мальчишки сломя голову неслись к байдарам.

Маркин думал, что на воду спустят вельботы. Но вот группа охотников, человек десять, подошла к байдаре, люди обступили ее со всех сторон, дружно взвалили на плечи и понесли к морю.

Раньше Маркин полагал, что плоскодонная байдара — анъяпик, покрытая расщепленной моржовой шкурой, натянутой на деревянный каркас, легка, и сейчас его удивило, что так много людей несут ее.

«Эта байдара на восемь или десять человек, — подумал он, — вот экипаж ее и несет».

Он вернулся в дом, торопливо собрался.

Аминак протянула старику маленький рюкзак с едой, налила мужчинам по кружке чаю, они быстро выпили, бросили кружки в рюкзак и, захватив карабины, направились к берегу.

— Счастливого пути и возвращайтесь! — напутствовала их Аминак, но провожать не пошла.

«Наверное, нельзя», — решил Маркин и почему-то обрадовался, что на берегу не будет женщин.

Четыре байдары были уже спущены и тихо покачивались на легкой прибойной волне.

— Сюда, — показал Вири, и Маркин понял, где его байдара.

Вири сказал что-то по-эскимосски, люди зашевелились, байдары одна за другой отчалили от берега. Вместе с другими мальчишками к Вири подскочил Алик. Он был в торбасах, кухляночке, в малахае. На поясе висел нож, подаренный Маркиным.

Вири потрепал малыша по плечу, улыбнулся, что-то ему сказал.

Маркин подмигнул Вири, кивнул на Алика: возьмем с собой, мол.

Старик только сверкнул глазами, посерьезнел, резко бросил:

— Нет!

Потом в море, через много часов работы и пронизывающего холода, Маркин поймет, что байдарный промысел — не прогулка, здесь нет места праздному наблюдению. И на охоту берут только того, кто может быть полезен.

Все это он поймет после. А сейчас Вири крикнул стрелкам, они поднатужились, толкнули байдару, запрыгнули в нее, Маркин прыгнул тоже, за ним старик. Гребцы налегли на весла. Байдара «оседлала» волну, прошла вторую, взлетела на третьей — берег отодвинулся вдруг, сразу, и застучал мотор.

Тут только Маркин заметил на дне байдары колодец для мотора. Мотор стучал негромко, весла спрятали, байдары одна за одной пошли к белеющим льдинам.

Вири стал на нос, махнул рукой в сторону горизонта, и вдруг кильватерный строй байдар распался, они пошли фронтом, байдара Вири вырвалась вперед, за ней пристроились остальные и снова кильватерной линией пошли вперед, и Маркин догадался, что его байдара — главная, по ней будут ориентироваться остальные. Не часто старик выходил в море, но раз уж вышел, то на правах старшего.

«Байдарный адмирал — вот уж точно», — усмехнулся Маркин.

Вири сел, достал трубку, и Маркин понял, что идти ко льдам еще долго.

И тут только он спокойно рассмотрел команду. Все были в меховой одежде, поверх кухлянок — камлейки темно-зеленого цвета из одинакового плащ-палаточного материала.

Следующим за Вири старшим по возрасту был рулевой. Это капитан байдары. Он же звеньевой морзверобойной бригады.

Самый молодой — моторист. Он сидел рядом со своей техникой, но, как и у всех в байдаре, цепкий взгляд его скользил по морю.

Рядом с Вири — первый стрелок, он же гарпунер. Наверное, самый сильный, решил Маркин.

Оставались еще двое — сам Маркин и его сосед. «Мы матросы, — подумал он, — стрелки».

Стаи морских птиц, низко проносясь над водой, резко под углом сворачивали рядом с байдарой и уходили к берегу. Они уйдут на южную оконечность Чукотского полуострова и будут зимовать у Имтука, в Беринговом море, — на незамерзающих разводьях.

Шум птиц, да плеск воды о байдару, да легкое постукивание мотора — больше ничто не нарушало холодную тишину. Никто не разговаривал, и это нравилось Маркину. Как всякий человек, имеющий дело с природой, а значит, очень часто с одиночеством, он любил тишину и ценил эти редкие минуты, когда они выпадали в суете городского быта.

«Звено на борту полностью, — подумал Маркин, — шесть человек. Значит, я и Вири кого-то заменили. Кто-то остался на берегу — два человека. Вместо них взяли нас — наблюдателя и науку. Доверяют. Тем двоим, что остались на берегу, наверное, обидно — не каждый раз встречаются киты. Впрочем, чего это я делю шкуру неубитого зверя? Тьфу, тьфу, — мысленно клялся Маркин, чтоб не сглазить. — Не видно китов, нет совсем охоты. Эх, плохо!»

Если б знал Маркин, что сейчас он думает почти по-эскимосски!..

Несколько раз показывались круглые головы лахтаков. Звери любопытствовали. Они подплывали и подолгу смотрели на байдару. Даже издали было видно, какие у них громадные круглые глаза.

Вири обернулся, показал Маркину на первого стрелка и на лахтака:

— Он с одной пули прямо в голову. Меткий.

И вздохнул.

Первый стрелок ничего не сказал, улыбнулся.

— Он и утке может в голову, если утка не летит, — продолжал Вири.

Первый стрелок сел спиной к Маркину, и тот выражения его лица не заметил. Маркин кивнул Вири: понял, мол, хорошо, мол, нам бы так.

Вири поднес бинокль к глазам и медленно провел им по горизонту. Пусто.

Через час подошли к ледяному полю. Поле было составлено из больших льдин, разделенных разводьями. Пришвартовавшись к одной льдине, выключили мотор и начали с ней вместе дрейфовать, наблюдая за разводьями.

И вдруг у дальней кромки метров за триста раздался выдох, и из воды ударил фонтан, разделившийся в вершине струи на два султанчика.

— Кит! — вскочил Маркин. — Гренландец!

Байдара под ногами пружинила, Маркин не удержался и сел.

Да, такие фонтаны бывают только у гренландских китов. Как охотовед, Маркин знал, что охота на них запрещена. Но в правилах была одна оговорка: запрещена для промысла китобойным судам, катерам и флотилиям, но разрешена местному населению для своих нужд. Сейчас как раз такой случай, и нарушения нет.

Стрелки по команде Вири взялись за весла.

Каким-то особым чутьем Вири угадывал подводный путь исполина. Маркин удивился, что байдары пошли не к киту, а от него. Они по-прежнему шли в линию, друг за другом, с большими интервалами.

Когда кит вынырнул второй раз, Маркин понял, что они идут с ним параллельным курсом, и не байдары настигают зверя, а он, ничего не ведающий, догоняет охотников.

Между китом и охотниками был лед. Там, где поле кончалось, кончалось и разводье, начиналась большая вода, и кит шел туда вместе с охотниками.

Охотники успели раньше, и первые выстрелы раздались с самой последней байдары.

Раненый, он ушел под воду, и когда вынырнул, то оказался рядом со второй байдарой. Со второй и с третьей раздались залпы. Кит снова нырнул. Вири махнул рукой, моторист понял, и снова застучал двигатель. Байдара летела к выходу из льдов и опередила гренландца.

Он вынырнул совсем рядом, фонтан был окрашен кровью. Маркин испугался. Достаточно было киту сменить курс, поднырнуть под байдару — и охота была бы закончена. Но все охотники выстрелили, первый стрелок метнул гарпун, следом потянулся длинный ремень с тремя привязанными к нему пых-пыхами (это шкура нерпы, снятая целиком, надутая и крепко завязанная). Пых-пыхи отстояли друг от друга метра на два-три. Маркин не заметил, как второй гарпун был брошен Вири. Кит был уже на шести пых-пыхах. Они не дадут ему уйти под воду.

Черная глянцевая спина кита была с левого борта байдарного строя, это мешало охоте, потому что надо стрелять под левый ласт, еще лучше в дыхало, но зверь был повернут правой стороной к зверобоям. Строй рассыпался, байдары шли на полной скорости, стремясь окружить животное и зайти слева. Это удалось. Со второй байдары еще метнули два гарпуна с пых-пыхами, раздался общий залп, и Маркин поймал себя на том, что ему-то выстрелить так и не удалось. Он взял карабин на изготовку. Но все уже было кончено.

Маркину казалось, что все произошло в считанные минуты. Так всегда идет незаметно время, когда властвует охотничий азарт.

Он посмотрел на часы и ахнул. Оказывается, прошло три часа, как вышли в море. И, как минимум, час ушел на преследование.

Люди в байдаре улыбались. Никто не обратил внимания на растерянность Маркина.

Покачивалась спина кита, окруженная пых-пыхами. Пошел легкий пушистый снежок.

Вири что-то крикнул соседней байдаре. Бойко застучали моторы. Все кричали, шумели, и вот лодки рванули, как на соревновании, наперегонки, к берегу.

Туша кита осталась у льдов.

— Домой, чай пить! — весело сказал Вири.

— Чай, чай! — подтвердил немногословный капитан.

Ничего не понял Маркин. Но решил не спрашивать, просто наблюдать, смотреть. Ему передалось веселое настроение охотников.

А на берегу их уже встречали.

Каким-то образом люди узнали об удаче. И на берег высыпал весь поселок. Дети, женщины и все, кому полагалось быть на рабочем месте, прервали свои дела и ждали охотников на берегу.

Они принимали у охотников рюкзаки, оружие, снаряжение и несли в поселок, домой.

Те, кто не мог оказать какую-нибудь услугу зверобоям, помогали вытаскивать байдары на берег. Под каждую байдару подложили пых-пыхи. Лодки скользили по надутым нерпичьим мешкам легче, и вскоре все четыре байдары покоились перевернутые на берегу, на возвышении.

— А кит? — все-таки спросил Маркин у Вири.

— Вельботы! — махнул рукой старик.

Маркин посмотрел в сторону колхозного пирса и увидел, что люди копошились у вельботов.

Охотники отдохнут, попьют чай, а потом на вельботах отбуксируют кита к берегу. Вельбот мощнее байдары, чего уж тут непонятного.

— Опять поедем в море?

— Нет. — Старик сказал это спокойно и с достоинством. И Маркин понял, что главное наблюдатель сделал. А уж доставят тушу и без него.

Они пошли домой. Малыш Алик нес рюкзак с утренней провизией. Аминак тащила два карабина — Маркина и Вири.

Шли неторопливо, и Маркин вдруг по каким-то неуловимым деталям понял, что и женщина, и мальчик гордятся ими, двумя мужчинами, сделавшими настоящее дело. «Выпить бы надо, — подумал Маркин, — отметить это».

Дома он достал из рюкзака флягу и, пока Аминак возилась на кухне, разлил по стаканам. Сам выпил залпом, Аминак чуть пригубила. Вири только поднял стакан — он был непьющим.

…В тот же день вельботы доставили тушу. Трактор с помощью металлического троса вытащил ее на берег. Был вечер, люди жгли костры. Начали предварительную разделку, решив все остальное завершить утром.

— Самый вкусный кит, — сказал Вири. Он помогал Аминак укладывать мясо в мешок из нерпичьей кожи. У всех женщин были такие мешки.

Возле большого костра на бревнах сидели старушки в цветастых камлейках, весело переговаривались, курили.

— Китов вспоминают, — кивнул в их сторону Вири. Они сидели с Маркиным невдалеке и тоже курили. Отблески костра высвечивали черные гладкие пятна туши.

— Они говорят, другие киты хуже, — рассказывал старик Маркину. — Для гренландского собирают мыхтаграк… видел на косе кустики?

— Не помню, — признался Маркин.

— Такие маленькие листочки. Как лавровый лист, только маленькие… похожи на лавровый лист…

«Наверное, хомкения бутерлаковидная, — вспомнил одно из похожих растений Маркин. — Хомкения пеплоидес».

— На косе растет, на песке… утром покажу. Хорошо с мясом. И на зиму запасают. Лучше всего с китом. Старушки говорят: когда вспоминаются прежние времена, обязательно надо вспоминать мыхтаграк и мясо гренландского кита.

— Почему именно гренландского?

— Других китов мы не очень любим. У них мясо с запахом. У гренландского мясо сладкое. И кровь не портится. Она только кислая-кислая бывает. Хорошо хранить на зиму с травами. Вот о чем старушки говорят, они знают.

— Но ведь мало добывали?

— Мало… Копьем трудно… всегда ждали льдов… С оружием легче, но все равно мало.

— Зато самый большой, — сказал Маркин.

— Толстый… — засмеялся Вири. — Долго хватало… всем.

Из темноты вынырнула Аминак. Присела рядом, подбросив в костер несколько щепок.

— Приезжай зимой, — сказала она Маркину. — Праздник будет. Время Больших Танцев. Полъялык.

— Когда?

— В декабре. Праздник посвящается гренландскому киту.

— Этому?

— Да.

— А почему не сейчас?

— Праздник — он надолго, — просто сказала она. — А вдруг завтра на охоту? Завтра моржи придут. Пока охота не кончится — нельзя праздновать.

«Делу — время, потехе — час, — подумал Маркин. — Все правильно».

— Праздник будет зимой, приезжай, — повторила она.

Вири кивнул.

Маркин вздохнул, сказал неуверенно:

— Как выйдет. Постараюсь.

— Идемте домой, — предложила Аминак. — Сидеть холодно.

Все встали и неторопливо пошли по тропинке в гору, домой. И опять, как и днем, поймал себя Маркин на мысли, что Аминак радостно идти вот так неторопливо с ними, с двумя мужчинами, с настоящими охотниками.

Костры на берегу горели долго. Изредка мелькали тени людей у тихого моря. Кто-то уходил, кто-то приходил к огню. До самого утра люди не оставляли кита в одиночестве.

Утром костры погасли. К киту прибежали дети.

— Бум-бум-бум-бум, — глухо заговорил саяк.

— Бум-бум, бум-бам, — вторил ему чуть звонче в соседнем доме.

Люди, слышите? Скоро праздник Больших Танцев! Праздник, посвященный гренландскому киту! Идите скорее к «аглюит имтугмит», туда, где в землю врыты челюсти кита — вешала, идите туда! Там стоит яранга имтугмит, там будет праздник. Слышите? Атусиматахтук! Атусиматахтук! Составитель песен и танцев принялся за работу! Скоро праздник! Потерпите! Составитель танцев уже работает, ждите! Готовьтесь! Готовьте свои песни!

Род имтугмит — хозяин праздника. Потому что Вири из этого рода. А это он, имтугмит Вири, добыл кита, он, Великий Наблюдатель и Охотник.

Это праздник рода, но на него будет приглашено все село. Готовьте, женщины, нарядную одежду для себя и мужей, для детей своих.

А пока юноши надевают самую старую одежду, надевают облезлые меховые штаны мехом вовнутрь, рваные кухляночки, по лицу проводят сажей от жирника полосы. Отрезают от шкурки песца или лисицы нос или всю пасть, надевают маску зверя, смешно на них глядеть, и сами они такие веселые бегают по селу из дома в дом, извещают о начале праздника, приглашают. Кричат с самого порога;

— Оок! Камай, саехси! Оок! Там в яранге бросьте саяки!

— Эй! — отвечают обрадованные хозяева. — Сейчас!

А юноши бегут дальше, и всем становится весело. И только слышно у следующего дома:

— Оок! Камай, саехси!

Вот время проходит, и собираются все в яранге. Ее специально построили для праздника — большую ярангу, чтобы вместила всех.

— Бум-бум-бум-бум, — ведет свою песню саяк, пробует голос.

Вири, и капитан байдары, и стрелки — гребцы байдары садятся рядышком на лавочке в яранге. Напротив них занимают места женщины. Жена напротив мужа. Только напротив Вири нет женщины — он одинок.

Праздник общий, но танцевать будут только люди того рода, который загарпунил кита, — люди имтугмит.

Много народу пришло на праздник — яранга полна.

Женщины устраиваются на лавке — они будут танцевать сидя. На них только коротенькие шортики из нерпичьей шкуры, торбаса из стриженой нерпы черного цвета с завязками из белой нерпичьей мандарки, простые обыкновенные женские повседневные торбаса — «камыпик агнахтак».

Коротенькие шортики оторочены по краям полосочками белой, красной и опять белой мандарки. Кроме шортиков и торбасов, нет на женщинах никакой одежды — только нитки бус на груди да на руки надеты из бус браслеты, и у всех одинаковые прически: волосы разделены пробором посередине и заплетены в две косы, концы кос подобраны вверх, чтобы были кольца, и вот два кольца выпускаются вперед — красиво! Косы украшены бисером, нанизанным на жилы морзверя, и все эти нити соединены медной пряжкой. Тоненькая полоска сажей от жирника проведена по подбородку — так положено.

Сидя танцуют женщины и поют, а мужчины аккомпанируют на саяках, подпевая женщинам и любуясь ими.

После сидячих танцев — общие Большие Танцы. Не все имеют право на общий танец — только род хозяев яранги, только род, отмеченный удачей в охоте на кита.

Танцуют, соревнуются, кто лучше, каждому хочется танцевать лучше и больше, а кто не танцует, помогает, подпевает, только слышно иногда:

— Ээк! Хорошо!

— Хорошо!

— Ээк!

Много гостей приходят смотреть Большие Танцы. Соплеменники приносят хозяевам яранги подарки — кусочки оленьих окороков и зеленые растения в жиру или квашеные травы с мясом, а хозяева отдаривают их в свою очередь, угощают вареной китовой кожей с мясом, все это хранилось в яме с осени, с того времени, когда убили кита. Мясо не испортилось во льду, сохранило свой вкус, вкус самого вкусного кита.

Строго по ритуалу исполняются только два общих танца, два Больших Танца, длинных, как полярная ночь, и звуки саяков то заглушают шум ветра, то подпевают пурге. Жарко в яранге, колышутся тени на рэтэме, трепещет пламя жирников, выхватывая из темноты то одно счастливое лицо, то другое.

Закончен танец, разжигается небольшой, совсем маленький костер, садятся вокруг: кто был на лавочках — на свое место уходят, кто стоял — садятся на пол, на шкуры вокруг костерка, отдыхают, молчат, покуривают.

Расходятся люди по своим домам. В домах готовят ужин, потом все ходят друг к другу в гости, пьют чай и едят мясо, много пьют чаю, и в каждом доме хвалят хозяина праздника, Великого Наблюдателя Вири, ведь не будь его, не состоялся бы этот праздник, очень редкий праздник.

Спасибо, Вири, тебе за праздник, спасибо за гренландского кита, и праздник этот — киту и людям. Спасибо тебе, кит, что пришел к нам, мы все сделали, чтобы ты не обижался, приходи следующей осенью, приходи к нам, мы тебе потом зимой большой праздник устроим.

У самого берега по припайному льду шла собачья упряжка, лавируя между торосами.

Собаки бежали тихо, каюр был в заснеженной камлейке, видно, упряжка в пути давно.

Свернув со льда в долину, упряжка тяжело потянулась в гору. Маркин соскочил с нарты, помогая собакам, облегчая им груз.

На вершине сопки он остановил упряжку и, тяжело дыша, сел на нарту. Собаки легли. Человек и животные отдыхали. Отсюда хорошо просматривалась дорога до села, последний перегон. Вечерело, но было светло, белизна мартовского снега сливалась с белизной неба, а черные скалы еще резче выделялись на этом фоне.

Маркин давно на Севере, но все равно не устает удивляться цвету снега, безбрежным просторам, вкусу воздуха, дыханию льдов и воды, он рад, что так поддается очарованию природы.

Ему хочется, чтобы и другие люди почувствовали Север так, как воспринимает его он, когда счастлив в Арктике. И думает он, что придется не диссертацию писать, а книгу, хорошую книгу о том, как человек живет в снегах, во льдах, как природа становится ласковой только к тому, кто хорошо ее поймет и изучит, кто берет ее не во враги, а в союзники.

Он хочет написать о том, как природа объединила эскимосов всех племен, как эти люди сделали тысячи маленьких открытий в естествознании, открытий, неведомых университетским профессорам.

«Да, — думает Маркин, — много у меня собрано материала. Я каждый год приезжаю сюда. Но надо же менять образ жизни, чтобы книга получилась настоящей и принесла пользу. Надо жить их жизнью, жизнью Вири и его людей. У меня к Вири много вопросов, чем дальше, тем больше».

Он тронул потяг, собаки встали, отряхиваясь. Остолом он постучал по нарте, крикнул, собаки потихоньку побежали вниз по склону.

«Вот ведь как у меня все неладно получается, — думал Маркин. — С Аминак я просто трушу. Вири я обманул — обещал приехать на праздник кита и не приехал. Надо было в декабре приезжать, а сейчас на дворе март. Да и с шефом нехорошо вышло: обещал диссертацию, сменил тему, а теперь вообще придется заняться чуть ли не беллетристикой. Что делать? А вдруг ко всему у Аминак и Вири не будет ко мне доверия? А мальчик? Ах, Алик, Алик! Как же мы привыкать друг к другу будем, если все образуется, а?»

— А-рара-рай! — подбодрил каюр собак.

Собаки почуяли жилье, почуяли конец пути, побежали быстрее.

«Надо бы не проворонить, когда выскочим на улицу», — подумал Маркин. Он боялся не совладать с упряжкой, когда она въедет в село и свободные от привязи собаки бросятся к ней, одни задирая работающих псов, другие просто знакомясь с ними, третьи играя. Тогда упряжные псы выходят из себя, могут понестись совсем в другую сторону, тут важно удержать их.

Маркин покрепче сжал в руках остол, один конец которого был обвит толстым ремнем — плетью.

Собаки влетели в село в сумерках. Кое-где в домах уже горели огни. Упряжка неслась быстро.

Навстречу никто не выскочил, значит, все собаки были на привязи или же в тундре, на охотучастках. Только два неуклюжих щенка тявкнули лениво и побежали за нартой.

У дома Вири упряжки не было.

Маркин остановил собак. Привязал потяг к стояку, где обычно находились нарты Вири. Поднялся на крыльцо, потоптался, отряхиваясь от снега, сбивая его с обуви, брюк, камлейки.

Открылась дверь дома. На порог вышла женщина.

Приезжий молчал.

Аминак долго всматривалась, потом тихо вскрикнула:

— Ой!

Она бросилась к нарте, помогая отвязывать кладь.

— Здравствуй, здравствуй! — обнял ее Маркин. — Иди домой, ты раздетая, простудишься. Я сам.

Она взяла его рюкзак, карабин, ушла в дом.

Маркин отвязал собак. Посадил каждую на цепь — отдельно. Поставил нарты вертикально, прислонив их к стене.

На крыльцо выскочил мальчик.

— Ну, здравствуй, герой! — обнял его Маркин. — А здоровый же стал, не поднимешь! Идем, идем.

Счастливая Аминак суетилась на кухне, она ни о чем не спрашивала. Гремела посудой, колола для чая лед, раздувала потухший в печи огонь.

— Давай я помогу, — сказал Маркин. Он пошел рубить мясо. Потом вернулся с ведром угля. Наколол щепок.

Аминак налила ему воды для умывания из термоса, добавив в умывальник немного льда.

Он умылся, сел за стол. Аминак поставила строганину из рыбы, строганину из мяса, овощные консервы.

— Скоро бульон будет, — сказала она.

— Вири на охотучастке? — спросил Маркин.

Она промолчала, опустив голову. Потом встала, подошла к тумбочке, вытащила пакет и протянула его Маркину. В пакете были фотографии.

На большом, плохо отпечатанном снимке он увидел три упряжки. Видно было, что снег рыхлый, глубокий, собаки проваливались, ног их не было видно, морды у самого снега.

Третья нарта была пуста. И вторая нарта была пуста. Люди шли рядом, слева и справа от собак. А на первой нарте стоял гроб. Жутко стало Маркину. Жутко оттого, что он впервые видел гроб на нарте. Все он мог представить на нарте, но только не это. В левой собаке он узнал вожака Вири — Веласкаса, а сразу же за ним шел Кавайахтук.

«Кавайахтук уже учится на вожака», — почему-то подумалось некстати.

— Когда? — спросил Маркин.

— Месяц назад. В феврале. Он очень старенький был, ничего не поделаешь.

Аминак встала. Ушла на кухню и там постелила Алику. Задернула занавеску, вернулась в комнату.

— Все ждал тебя в декабре. Думал, ты на праздник приедешь. И я ждала.

— Не смог. Столько дел в районе.

— Боялся Новый год здесь встретить?

— При чем тут Новый год?

— Да так… вы любите этот праздник…

— Все праздники хороши, когда есть с кем отмечать, — резко и даже, как показалось Аминак, зло ответил Маркин.

Он разлил спирт из фляги. Разбавил.

«Прости, Вири», — подумал он и выпил.

Аминак тоже выпила.

— А теперь надолго? — спросила она.

— Теперь не знаю… Поедешь со мной? — спросил он.

— Нет.

— Вири знал, что Алик наш сын?

Она улыбнулась, покачала головой:

— Он на тебя совсем не похож.

— Ну и что?

— Вири был Великим Наблюдателем, — просто сказала она.

— Значит, догадывался?

— Он тебя любил. Он так радовался, когда ты приезжал.

— Я увезу Алика в райцентр, в интернат. А потом ты к нам приедешь. Ладно?

— Сначала мы сходим к отцу.

— Конечно.

— Он там. — Она махнула рукой в сторону сопок.

— Я хотел с ним посоветоваться. Он много знал, это надо сохранить. Напечатать.

— Его легенды?

— Все. И легенды. И все, что знал.

— Ты хочешь быть русским наблюдателем?

— Нет. Наблюдатель — это хорошо для Вири. Это главная его работа. Наблюдатель для меня — плохо.

— Надо быть, как он, и тогда будет хорошо, — просто сказала она.

— Надо жить, как он. А я так не сумею. Уже поздно это для меня.

— У нас есть старики. И пожилые женщины, старушки. Они тебе помогут. Я скажу — и они тебе помогут.

— Спасибо, Аминак. Я даже не подумал об этом.

— Они всегда помогут. Они знают, Вири любил тебя.

Каждый дом этого поселка Павлов знает. И сейчас может ночевать хоть в любом, нет проблемы, все дома брошены.

Давно там нет людей, но его тянет к этим пустым домам, хотя маршрут — на тридцать километров западнее. Там жилой поселок. Там знакомые и друзья, но перед последними километрами он всегда останавливается в пустом селении.

Тут ромашки самые большие в Арктике, тут тропинки не зарастают, тут всегда самый крупный голец, тут ручей с самой чистой водой, и старый морж, вернее его туша, лежит в ручье, в самом его впадении в море: старик вышел на берег умирать, и потянуло его к воде. Так и лежит. Никто из чукчей и эскимосов его не трогает, ведь если лежишь в устье — вода в ручье все равно чистая.

Когда задуваешь керосиновую лампу и ныряешь в теплую ночь спального мешка, кажется, будто это тени бывших хозяев поселка колышутся на стене, а не блики огня из топящейся печурки.

Павлов любил эти редкие вечера умиротворения, ты доволен истекшим днем, друг твой тоже разомлел, не раздражает зряшными разговорами — так хорошо, и все заботы хочется забыть.

— Столько прошли, и совсем спать не хочется, — говорит Сергей Петренко, друг Павлова.

— Это от усталости. Когда очень устаешь — не до сна.

— Когда вставать? — спрашивает Сергей. — Пораньше?

— Все равно… Когда бы ни встали, за день управимся. Столько прошли — пустяки осталось.

Сергей, редактор районной газеты, в эту командировку (вертолеты не летали) вышел сам, потому что много чего было в письмах — и самогоноварение, и как бы случайно сгоревший склад с пушниной, и нелады в торговле. Он хотел разобраться. И очень кстати тут рядом оказался Павлов. А Павлову-то иметь попутчика, да еще такого, как Сергей, хорошо и не скучно.

Собственно, задача Павлова — обосновать документацией «райские уголки» на Чукотке: не верят в их существование, золото надо искать — не до «райских кущ»…

Он стоял у окна, смотрел на веселые огни вечернего города и думал о том, что сейчас зазвонит телефон.

Сколько же лет не был Николай в этом городе? Он пытался вспомнить, когда был здесь последний раз, но его раздражал сладкий, приторный запах мимозы.

Так уж повелось, всегда, когда он останавливался в гостинице, он сам покупал цветы, дарил букетик дежурной по этажу, а остальное расставлял в номере — во всю свободную посуду, какая там была. Просто он любил цветы…

Но обычный жест по отношению к дежурной гарантировал ему спокойствие на весь срок пребывания, а букеты, расставленные в комнате для себя, радовали глаз и постоянно напоминали о том, что он на материке, что скоро это пройдет, что опять надо возвращаться на Север, где у него были друзья, любимая, работа, любимый сын и любимая женщина.

Впрочем, любимая женщина у него была и в этом городе, но она была любимой в прошлом, и как он сейчас к ней относится, он еще не выяснил.

Никаких других цветов в городе не было, И, когда у первой встречной бабуси, торговавшей с рук, ему пришлось выбирать между тонкими непонятными ветками, которые еще не распустились, и охапкой пряных мимоз, он выбрал мимозы.

«Чем же они пахнут, черт возьми?!»

Он закурил, выпил стакан минеральной, и ему захотелось чаю. Запах мимоз смешался с табачным дымом и стал еще крепче. Желание чая натолкнуло его на мысль о буфете, и тут он увидел, как к стоянке такси — она хорошо просматривалась из окна третьего этажа гостиницы, была у самого подъезда — подъехала машина с номером 10–01, и Николай рассмеялся.

У Николая в Магадане был приятель, и они вместе вывели формулу, согласно которой если ты днем увидишь машину и в номере ее первые две цифры будут повторены двумя последующими, то сегодня ты обязательно встретишься с друзьями. Они часто испытывали судьбу, примета стала их игрой, они к ней начали относиться вполне серьезно, потому что она сбывалась в девяноста девяти случаях из ста.

И вдруг Николая осенило: «Ярангой! Мимозы пахнут ярангой. И как я раньше не догадался? Конечно же ярангой, иначе б запах не был столь знакомым…»

Николаю стало легче, он уже не думал о мимозах, да и запах цветов стал вдруг почему-то не таким сильным.

«Да, а когда же я все-таки был последний раз в этом городе?».

И тут зазвонил телефон.

Он поднял трубку, улыбнулся и первым сказал:

— Здравствуй!

— Здравствуй, Николаюшко, здравствуй… Прилетел… Сделал милость… осчастливил…

— Перестань, пожалуйста.

— Здравствуй, Ник. Я так рада…

— Я тоже…

— Я думала, сколько же ты не был в этом городе.

— Я тоже только что думал об этом. Не припомню сколько…

— И я не припомню… да и немудрено, у меня память девичья…

— Знаем, знаем, какая «девичья».

— Почему ничего не писал? Я бегала на почту — и все зря…

— Ты и так обо мне все знаешь, — грустно сказал он.

— Но ты не представляешь, Ник, когда приходишь на почту, а в окне «востребования» тебе ничего нет.

— Это смотря за чем приходишь, — сказал он, — за письмом или за переводом.

Она засмеялась.

— Нет, Ник, ты не меняешься. И мне кажется, ты заслуживаешь немного большего, чем одиночество…

— Я не одинок.

— Я не об этом, — сказала она. — Человек может быть страшно одиноким, даже если у него много друзей и достаточно непривередливых баб… ты уж прости…

— А ты не злись.

— Я не злюсь… я знаю, ты никогда не был праведником.

— Ты мне выговариваешь, как жена.

— Нет, я твой друг, и я тебя люблю… всегда любила… Это больше, поверь, чем жена… хотя я и знаю о твоих похождениях…

— Какие уж там…

— Перестань… терпеть не могу, когда врут и оправдываются.

— Ладно, — вздохнул он. — Только не надо о том, почему мы не вместе.

— Тогда говори о погоде… Это всегда выручает, — засмеялась она.

— У вас хорошая весна, — начал он. — А у меня в номере пахнет ярангой.

— Мимозами? — удивилась она.

— Конечно! Откуда знаешь?!

— В яранге Кергенто всегда пахло мимозами, — просто сказала она.

— Знаешь, — сказал он, — мы никогда не смогли бы быть вместе. У нас ощущения одинаковые.

— Ну уж… ты скажешь… Ощущения — это еще не вкусы… вкусы у нас, слава богу, разные… Пойдем в театр?

— Нет, — сказал он.

— Вот видишь, — засмеялась она. — А в кино?

— Тоже…

— Может быть, на выставку?.. хорошие молодые художники…

— Настоящий художник один…

— Кто?

— Тот, кто создал действительное произведение искусства — женщину. На все остальное, созданное руками других художников, можно не смотреть…

Она вздохнула:

— Совсем ты там одичал, на Чукотке… — И вдруг отчаянно, как в прорубь: — А я совсем не изменилась…

— Чувствую… по голосу…

— Талия по-прежнему… помнишь, как ты говорил… самая тонкая.

— Теперь уже во всем Ленинграде…

— Конечно, — сказала она, — я уехала, и нет больше… у вас остались одни толстушки…

— Ты не права… У нас красивые девушки… они просто зимой одеваются теплее, вот и все…

— Значит, ты там без меня не скучаешь…

— Скучаю… я не один, но скучаю… Юпитерша, ты ревнуешь, значит, ты не права.

— Мне думается, — серьезно сказала она, — ревность — нормальное состояние здорового человека… любящего человека, если тебе угодно.

— Вот здесь мы с тобой схожи. Если б ты знала, как мне хочется тебя увидеть…

— Боишься?

— Не знаю… ведь столько лет… и сын большой?..

— В первом классе…

— Сначала он будет отличником… потом великим человеком…

— Ты мне уже говорил об этом… давно, на Чукотке… еще тогда… в больнице…

Он спал. Ему было хорошо. Может быть, ему снилась грудь. Мягкая, белая, с большим темным соском, как у Кутгеут.

Он спал и сладко чмокал во сне, а Кутгеут сидела у потухшего очага не шелохнувшись. Она устала за день. В ярангу то и дело приходили все новые гости, и она не успевала разжигать костер, колоть лед, крошить мясо. Ребенок спал у нее за пазухой, укрытый мехом ее комбинезона, и она сидела тихо и слушала его, теплого, пахучего. Она не хотела вставать и снова готовить чай. Она не хотела его тревожить. Может быть, ему снилась тундра, белая, как грудь Кутгеут.

Вошел рыжий Кошкин. Он махнул рукой, сиди, мол, и сам разжег костер. Не глядя, повесил чайник на пятое звено цепи, где он висел раньше.

Он был здесь своим человеком.

Потом пришел усатый доктор Кузнецов. Он долго топтался в чоттагине, покашливал, осторожно сел на белую шкуру рядом с Кошкиным.

Молодой бригадир Лильи, муж Маши Кутгеут, влетел в ярангу стремительно, шумно чему-то засмеялся, сдернул малахай, кинул его в полог, сам уселся прямо на земле.

Все молчали. Слишком много и бесполезно было говорено с утра.

— Эх, доктор, — вздохнул Лильи, — давай завтра с Кергенто говорить.

— Мы еще с тобой поговорим, — усмехнулся Кошкин.

В пологе заворочался Кергенто. Он откинул шкуру, высунулся. Костер осветил коричневое, изрезанное морщинами заспанное лицо.

— Ииихх! — вздохнул старик Кергенто и закашлялся. — Завтра ехать. Далеко, совсем далеко, на усадьбу.

— Ишь ты, ловкач, ехать… — засмеялся Кошкин. — Устанешь ждать!

Любимец всей тундры, маленький рыжий Кошкин знал, что только один Кергенто его не может терпеть. Кергенто — отец Лильи. Когда-то Кергенто был бригадиром. Хорошим бригадиром. Ему даже медаль дали, «За трудовую доблесть».

А через неделю он отправился на дежурство, пряча за пазухой леденящую бутылку спирта. Сменщик-пастух нашел бригадира в десяти километрах от стада. Тот спал в снегу, блаженно улыбался, рядом стояла заботливо заткнутая бутылка. Пастух выпил последние граммы, закусил снегом, вздохнул и, не став будить бригадира, пошел собирать оленей. На всем пути валялись обглоданные остатки волчьего пиршества. В конце года бригада вышла на предпоследнее место. На отчетном собрании зоотехник Кошкин не пустил Кергенто в президиум, куда тот направился по привычке.

— Ты посиди в зале, так будет лучше.

Недобро сверкнули черные глаза Кергенто.

Он сидел, съежившись, и не глядел на сцену. Он не слышал слов. Так не слышат шума пурги, когда сидят в яранге у костра каждый со своими думами, как со своей кружкой. И когда сосед толкнул Кергенто в бок, тот по привычке вскинул руку и проголосовал, как все. Проголосовал за собственное снятие с бригадирства и за назначение на свое место Лильи, своего сына. Все это видели, но никто не смеялся. Горько было всем: бывшего бригадира любили, но правда и справедливость дороже.

С тех пор Кергенто противился всему, что замышлял Кошкин, а в стойбище привыкли слушаться старика.

Маша родила, когда Кузнецов был в другой бригаде. Усатый доктор, тихий, медлительный человек, два дня без ночевки гнал собак, а потом никак не мог понять, почему на него смотрит косо Кергенто, почему молчалива Маша, почему хмур ее муж, бригадир Лильи.

Кузнецов был новым человеком в тундре, и ему все еще не верилось, что он на Чукотке. Он мало говорил, но много работал, ежесекундно переживая свое пребывание здесь, в стране о которой мечтал еще в студенчестве, о которой ничего не знал, но которую любил неизвестно за что. И вот он здесь.

То, чего не мог понять Кузнецов, отлично знал Кошкин. И он сразу же послал в бригаду Лильи вездеход.

Вездеход встретили радостно. Но когда Кузнецов сказал, что на этом вездеходе Маша и ее дочка поедут в поселок, в больницу, Кергенто полоснул Кузнецова взглядом, крякнул и полез в полог.

Лильи как-то смущенно хихикнул и, потоптавшись около доктора, убежал в другую ярангу.

Через три дня приехал на нартах Кошкин.

— Не отдают роженицу? — спросил он у Кузнецова.

Кузнецов развел руками. У него был такой вид, как будто виноват в этом он сам.

— Я так и знал… — устало вздохнул Кошкин. Он еще не чаевал, ему хотелось в ярангу, и он спеша шептал Кузнецову, что это уже не первый раз, что две недели ребенку не будут давать имя, что никто из чужих не должен это время брать малыша на руки, а доктор, как ни крути, чужой человек, и больница — тоже не священное место. А в бригаде, хоть и не совсем верят во все эти шаманские штучки, но не в силах противиться черным, холодным и удивительно молодым глазам упрямого Кергенто.

Потом они сидели в яранге. Костер уже горел вовсю.

— Ишь ты, ловкач, — повторил Кошкин, обращаясь к Кергенто. — Ехать… Без Маши и ребенка никуда мы не поедем.

Кошкин сидел на корточках, поджав под себя ноги, пил чай — одну кружку за другой, так что тельняшка его взмокла и голубые полосы слились в темноте в одно с белыми просветами.

Маша сидела тихо, и казалось, ей было безразлично все.

Лильи беспрестанно ахал и охал, и посторонний человек сразу бы решил, что Лильи здесь ни при чем, что разговор не о его ребенке, что Лильи просто, рад гостям.

Кузнецов откинулся на деревянный столб яранги и, казалось, дремал. Было тепло, от еды и чая всех разморило, вставать и уходить в другую ярангу не хотелось.

В пологе зашевелился Кергенто. Сейчас он оденется и пойдет в ярангу сына. За ним поднимутся гости. Полог в этой яранге принадлежит Маше и ребенку, и еще здесь всю ночь будут две старухи.

Кошкин закрыл глаза. Он слушал. Слушал себя, тишину яранги, ветер на улице. Кошкин знал, что он в ответе перед собой не только за судьбу Маши, ее ребенка, за судьбу Лильи, но он в ответе и за молодого усатого доктора, которому пока все еще впервые.

Кошкину стало легко.

— Пора спать, — тронул он за плечо Кузнецова.

— Ты узнаешь меня? — спросил я Катю Вэен. Она внимательно посмотрела.

— Да,— улыбнулась, — это ты тогда, давно-о, зарезал мою сестру Омрынаут…

— Узнала, — обрадовался я.

Мы обнялись.

Что-то у нас не ладилось, особенно в последнее время. Меня не радовало угнетенное состояние Геннадия, а его, наверное, одна моя физиономия приводила в исступление. Но ничего не поделаешь — мы, как в классической пьесе, связаны единством времени, места и действия.

Время — это окончание полярной ночи и начало солнечных дней. Место — берег Ледовитого океана и метров шестнадцать жилья. Избушка маленькая, а поместилось пятеро — мы с Геннадием, эскимос Николай, его жена чукчанка Вера, их дочь Наташа шести лет. Действие — мы снимаем фильм о снегах, об охоте на песцов, о жизни хозяев избушки, такой далекой и непонятной для тех, кто будет смотреть этот фильм в Москве.

Мы здесь уже третий месяц, а кругом в радиусе пятидесяти километров — ни избушки, ни человека. Невмоготу Геннадию, я понимаю, он на Чукотке впервые. Хотя я надеялся, что ему здесь будет хорошо, ведь приехали мы к моим друзьям.

Хорошие дни перемешались с пургой. Все, что надо, мы уже отсняли. За нами должен прийти трактор, и мы коротаем время в ожидании его — помогаем Николаю и Вере ставить капканы и сети на нерпу, у нас во льду несколько лунок.

Продукты всегда кончаются, сколько бы вы их ни взяли. Тушенку и два двадцатикилограммовых брикета говядины съели в первый месяц. Хлеб тоже. Но вдоволь было муки, нерпичьего и медвежьего мяса. (Медведя убили, когда он зашел в сени и начал подниматься по ступенькам, к дверям комнаты. Стреляла Вера, Николая не было, проверял капканы.) Был сахар и чай в достатке. И еще кое-что по мелочи — немного консервированного борща, немного крупы. Очередной завоз продуктов должен был состояться на тракторе с санями или вездеходе. Любой из них должен был забрать нас и все киносъемочное оборудование.

Отсутствие транспорта устраивало меня: можно дольше пожить с друзьями, хозяевами избушки; все-таки не так скучно, да и вообще, ничто так не ценится на Севере, как разделенное одиночество.

Только Геннадий мрачнел день ото дня. Нерпичье мясо он есть не мог, жир тоже. Не ел медвежатины. И мы, не сговариваясь, оставили ему весь небольшой запас консервов и немного галет, которые берегли для Наташи.

На втором месяце он взялся сам готовить, и только я знал почему. Мы не шибко утруждали себя тщательным мытьем посуды и мяса, а проще — экономили воду. Чтобы добыть ее, приходилось ездить на речку, долбить лед, грузить его на нарту, везти домой, растапливать лед в ведре — так получалась вода. И если умываться можно снегом, то воду мы берегли для чая и супа.

Все анекдоты были рассказаны, все истории из своей жизни и жизни друзей — тоже, некоторые сказки я сочинял Наташе по два раза и, когда ловил себя на этом, лихорадочно вносил коррективы в сюжет, но Наташа, смеясь, поправляла меня, и мы придумали игру: как бы мог спастись зайчик, если бы… или: а что бы было, если бы у мамаши козлят были медвежьи зубы… или; а что, если б у сестрицы Аленушки была нарта и наш вожак Мальчик… или… и до бесконечности. Геннадий не включался в игру, лишь бросал раздраженно-язвительные реплики, адресованные мне.

Начинался вариант психологической несовместимости. Он бывает, когда давит на человека полярная ночь и одиночество или замкнутый круг одних и тех же лиц, одних и тех же интересов, одного и того же быта.

Я представляю научную ценность экспериментов с космонавтами в сурдокамере, но, по-моему, абсолютное одиночество переносить легче, чем общество человека, ставшего для тебя глубоко антипатичным.

Светлые часы с каждым днем увеличивались. И наконец появился красный диск солнца над горизонтом. Он выплыл прямо из Ледовитого океана и выглядел арбузной долькой. В этот день всюду на побережье отмечается Приход Большого Солнца.

За столом возник бестолковый шумный разговор. В середине его я обрадованно сказал Геннадию:

— Кажется, Приход Большого Солнца растопил твою хандру.

В ответ Геннадий неприязненно промолчал.

Наутро я отправился заготавливать лед, была моя очередь. В коридоре я отыскал лом и тут только заметил, что моего карабина на обычном месте нет. Карабин я всегда держал в коридоре, чтобы часто не чистить, а то, когда его с улицы вносишь в дом, ствол запотевает и ржавеет. Хорошее оружие и хорошие собаки — главное богатство тундровика.

Пачки патронов лежали на полке, но одна из них была надорвана, и патрон валялся на полу.

— Где карабин? — спросил я Наташу.

— Его взял дядя Гена, рано-рано, еще темно было, вы спали…

— Где Геннадий? — спросил я Веру.

— Не знаю, — испугалась она.

— Он же не знает дороги, не умеет ориентироваться! Он ушел без меховой одежды — в торбасах, но без кухлянки.

— Он сбежал! — догадался Николай. — Но почему?

Было решено ждать его до ночи, а если не вернется, утром отправиться искать.

Утром мы договорились с Николаем, что он едет на своей упряжке на восточную часть побережья, вплоть до участка соседних охотников, и там постарается получить информацию или найти Геннадия. Я же на оставшихся восьми собаках пойду на запад, возможно, Геннадий там, в одной из покинутых избушек. Встреча с геологами тоже входила в мои планы.

В том и другом случае мы с Николаем решили, что если Геннадий будет найден у людей, назад его не везти.

Мы простились, и вскоре его упряжка скрылась за горизонтом.

Собирала меня в путь Наташа. Она вывела Мальчика — старого пса, помесь шотландской овчарки колли и чукотской собаки.

— Зачем? У меня же есть вожак — Селькокай!

— Нет, — настаивала Наташа. — Поставь Мальчика! Он в пургу дорогу сам находит!

Я запряг Мальчика. Наст был крепок, снег утрамбован ветром, и конечно же, никаких следов человека обнаружить на снегу нельзя было.

Собаки бежали хорошо. Через несколько часов я достиг маяка, свернул в распадок и пошел на юг. Сильно мела поземка, потом потемнело и разыгралась пурга, был уже вечер. В распадке я наткнулся на старый нартовый след. След вывел меня к избушке, в ней жили шурфовщики от прииска, самый отдаленный их участок. До самого прииска больше сотни километров.

Ребята приняли меня очень тепло. Это и понятно, они больше месяца не видели людей. На все мои расспросы отвечали отрицательно — никого не видели, ходили на охоту, но никаких следов постороннего человека не замечали.

У меня было немного моржового мяса, я разделил его на восемь собак, покормил их, ребята помогли распрячь собак и посадить их на прикол.

Потом мы принялись за ужин. А пурга набирала силы.

— Ничего, — успокаивал Олег Карцев, старший в этой тройке, — южак у нас больше трех дней не дует.

Утром ветер не прекратился, но снег перестал валить и видимость была хорошей.

— Куда теперь? — спросил Олег.

— За Эргувеем.

— Река длинная.

— Ага… покажи хотя бы предположительно, где можно встретить геологов.

— Хорошо, — согласился он. — Карты у меня нет, но я осенью возил туда продукты, я тебе нарисую.

Олег достал с полки книгу и на развороте ее страниц начал чертить. Он исчертил четыре разворота.

— Вот это дорога к Эргувеем, выход в глухой распадок из долины. Это путь к Ледовитому океану, а оттуда к полярной станции. Вот тут должны быть геологи, к ним скоро придет трактор. Вот это самый короткий путь от нас по западной кромке и дорога в избушку Николая. Понятно?

— Вполне…

Кормить собак было уже нечем. Ребята вынесли полмешка сухарей, я открыл три банки консервов, размоченные сухари сдобрил консервированным мясом и жиром и накормил собак. Потом сами сели завтракать. В дорогу с собой ребята дали мне сахар и галеты.

На прощание обменялись адресами, чтобы встретиться на материке. Книгу я положил за пазуху меховой кухлянки. В пути открыл ее, прочитал название — Тадеуш Вреза, «Бронзовые врата». Все страницы были целы, только книга была зачитана.

К вечеру я вышел в долину Эргувеем, но избушка, стоящая на самом берегу океана, оказалась пуста. В сотне метров от избушки путь пересекал медвежий след. След вел из тундры в океан, значит, медведь вышел из берлоги и уходил за добычей.

В доме был ящик папирос, ящик свечей, пол-ящика вермишели, в коридоре — туша нерпы. Нерпа очень кстати: собаки устали, и теперь им надо было много еды. Пора и самому устроить чаевку.

Чай в котелке закипел быстро, и только потом пришла в голову мысль, что ведь можно сварить и вермишель, пусть без масла, но сварить и сдобрить нерпичьим жиром и мясом. Но в чем варить? Не выливать же из котелка уже заваренный чай?

Еще раз осмотрев избушку, я увидел на койке алюминиевую миску. Взял ее, хотел вымыть: на дне ее была засохшая вермишель. Хозяину незачем было варить в миске, у него есть посуда другая. И хозяин отсюда уехал надолго, раз захватил кастрюлю. Значит, вермишель варил Геннадий. Кроме него, тут ее варить некому!

Так, а сколько до полярной станции? Вытащил книгу — по схеме километров пятнадцать-двадцать. А до геологов? Примерно столько же или даже меньше. Сначала к геологам! Я смотрел на схемы и невольно стал читать книгу.

«Рим, 15 февраля 1958 года. Вчера в конгрегации обрядов было решено избрать патрона для телевидения. Патроном… или, вернее, патронессой, будет святая Клара, одна из приятнейших святых средневековья…

Это случилось в 1252 году, в канун рождества. Святая Клара была уже тогда очень больна… При ней не было никого из сестер, все они ушли на богослужение в церковь… Когда приблизилась полночь, Кларе стало страшно обидно, что она не может присутствовать на богослужении. Она пожаловалась богу. Не успела она кончить, как услышала голоса и увидела на стене, напротив своего изголовья, какие-то картины. Через несколько секунд голоса и картины слились в четком зрительно-слуховом отражении церковной службы…

При изучении вопроса конгрегация обрядов учла также один эпизод из жизни святого Франциска. Он увидел однажды на поверхности воды необычайно четкое и ясное отражение лица святой Клары в сияющем ореоле.

Приняв все это во внимание, конгрегация пришла к заключению, что за семьсот лет до изобретения телевидения святая Клара была не только субъектом, но и объектом передачи изображения на расстояние».

…Через два часа упряжка была у домика геологов.

Геннадий лежал, закутанный в одеяла. Он сильно обморозил ноги выше колен и простудился. В дороге его прихватила пурга. Тогда он решил идти по берегу океана до первой брошенной избушки, проскочил распадок и вовремя понял, что надо идти только в одном направлении, в данном случае на запад, взяв ориентиром океан.

— Как ты нашел меня? — удивился Геннадий.

— Скажи спасибо Тадеушу Врезе. И молись все время святой Кларе.

Он решил, что я окончательно спятил.

Тогда я вытащил «Бронзовые врата», открыл страницы со схемами и рассказал, как я его искал.

— А медведя ты видел недалеко от избушки, и варил вермишель в миске, и не хотел есть нерпу…

Геннадий кивнул и больше не удивлялся.

— Кстати, верни карабин… И может быть, скажешь, почему ушел?

— Я и сам не во всем разобрался. Но ясно одно: мне осточертела эта жизнь в этой избушке.

Ночью пришел трактор. Я взял у ребят кое-какие продукты и рано утром отправился домой. Встречали мою упряжку все: и Николай, и Вера, и Наташа.

— Ну?..

— Все в порядке. Жив он. У геологов.

Я рассказал все подробно и напомнил, что сегодня Восьмое марта, а у нас в избушке две женщины, и надо отметить праздник.

— Но, как? — развел руками Николай.

— Сюрприз. Это прислал для вас начальник партии. Скоро трактор и к нам зайдет. — Я вытащил из рюкзака бутылку московской «Старки», несколько буханок свежего хлеба, конфеты и яблоки для Наташи.

Мы включили «Спидолу», дом заполнила музыка. Ужин мы приготовили роскошный. Выпили за женщин нашей избушки и за всех женщин, которые ждут. За Геннадия мы пить не стали, а вот за Тадеуша Врезу — с удовольствием.

…Осенью я опять побывал в этих местах. Новый мотор был на байдаре Николая, и мы славно поохотились на моржей.

— А где Геннадий сейчас? — спросил Николай.

— В Москве.

— Там ему будет хорошо, — улыбнулся Николай.

И вот я остался один. Вчера ребята двинулись по берегу на восток, и теперь я в этом заброшенном поселении окончательно один. В тундре или тайге одиночество переносится легче, а здесь все напоминает о людях — каждая раскрытая настежь дверь покинутого дома зовет в гости, а там только пустые стены и остатки скарба могут рассказать про обитателей этого жилища.

Когда вечерний туман обволакивает дома, в некоторых раздаются неясные голоса, какие-то шумы, и кажется, будто тени мелькают в окнах, и мысли о привидениях невольно начинают тревожить. Нет, одному в тундре лучше, чем в пустом поселении… Ты один со своей палаткой и оружием, и костром, и тебе спокойно — ничто не тревожит, только непогода. А если и зверь поблизости, он обойдет стороной.

Вот как-то маршрутили мы по среднему течению нашей речки, к вечеру пал туман, мы уже готовились к ночлегу, я заливал костер. Он зашипел, и клуб белого пара оторвался от земли и поднялся вверх, растворился в тумане. И тут сбоку раздалось чье-то хрюканье.

Я оглянулся и оторопел — мимо палатки шли не спеша медведица и два медвежонка. Звери видели палатку и костер, но тем не менее шли близко, посматривая в мою сторону.

Мамаша остановилась, один из малышей направился к палатке, она рыкнула на него, он вернулся. Я позвал ребят, вылез Виталий с ружьем, зарядил жаканом, ждал. Вася кинул мне фальшфейер, а сам лихорадочно рылся в своем фотохозяйстве, искал пленку самой высокой чувствительности, которая могла бы сладить с туманом.

Я зажег фальшфейер, швырнул его в сторону медведицы. Малыши отскочили.

Представьте себе сотни три бенгальских огней, горящих одновременно, — вот какой огонь у фальшфейера.

Сноп пламени и дыма бился на земле, медведица удивленно смотрела, как занимается мокрая тундра, больше минуты горел огонь, потом она подошла к внезапно затихшей шутихе, запах ей не понравился, она рыкнула на малышей, и они потрусили в гору, не тронув людей и палатку.

Виталий перевел ружье на предохранитель, а Вася вздыхал и охал, сетовал на «закон всемирного свинства», по которому, когда есть сюжет, непременно не окажется под рукой фотоаппарата или нужной пленки.

Медведица была черной, и мы запомнили яркий рыжий кусок на ее правом боку.

— Пыталась стать искусственной блондинкой, — заметил Виталий, — но узнала, что сейчас не модно.

К нам в бухту зашел вельбот чукотского морзверобоя Акко, и я ему рассказал о встрече с Рыжебокой, о том, что она не боится огня.

— Знает людей… все понимает, вот и не боится. У меня для них есть оружие. — Акко засмеялся и вытащил из кармана виеви.

Это два длинных ремешка, соединенных куском кожи, как у рогатки, только кожи больше и посередине с разрезом — чукотская праща. В кожу закладывается камень, праща раскручивается над головой, потом резко останавливается в том направлении, куда в этот момент показывает рука, камень вылетает, а кожа резко хлопает, вот почему там прорезь — для звука, и звук получается сильнее, чем от выстрела малокалиберки.

— Медведь не любит виеви, — смеется Акко.

Но сейчас я один, и Акко не заедет больше сюда, и даже чайки в туман не садятся на крыши пустых домов.

Пятьдесят раз видела Большое Солнце корявая старуха Ильмытваль. Руки ее уже не могут держать иглу, но ножом она орудует исправно, глаза слезятся, а слух по-прежнему чуток, как у молодой волчицы.

Ильмытваль сдирает шкуру с убитого пса Илекеу. Илекеу — Белая Шейка — был стар, ленив и совсем бесполезен в большом хозяйстве Нанывгака. Его шкура пойдет на воротник летней кухлянки и оторочку малахая. Красивым был Илекеу. Баловал его Нанывгак. Кормил хорошо и бил нещадно, пока не убедился, что толку от него в упряжке не будет.

Все-таки Нанывгаку было жаль Илекеу, и он решил, что убьет пса жена. Все равно старухе делать нечего. Он отдал ей свой нож — длинное тонкое лезвие с рукояткой из моржовой кости, а сам ушел в соседнюю ярангу пить чай.

Когда он вернулся, шкура лежала на земле, натянутая на колышки.

Она полежит несколько дней, высохнет, потом Ильмытваль снимет мездру, обработает шкуру оленьими катышками и корой ползучего ивняка, снова натянет и высушит, и можно будет шить Нанывгаку обновку. Ильмытваль поспеет вовремя: в город сдавать колхозную пушнину Нанывгак поедет только через неделю. Все знают, это задание председатель колхоза обязательно поручит Нанывгаку. Так было каждую весну, и каждую весну Ильмытваль шила своему старику обновку.

Все лето провел я здесь, в Ту Вигвамс, на берегу Большой Реки. Поселение старое, несколько крепких еще домов, а самое старое строение — развалившаяся землянка американского торговца Чарли. Когда-то сюда, на запад Чукотки, ходили зверобойные шхуны с Аляски, но навигация здесь трудна, и Чарли сообразил, что выгодней прозимовать год-два, организовать факторию, скупить побольше мехов — да и податься назад.

Шхуна пришла за ним через два года, и узнал Чарли печальные для себя вести о новой власти, быстро собрал пожитки и, простившись с женой-чукчанкой, отчалил. А через два дня жестоко потрепанная штормом шхуна была разбита о скалы Чаячьего мыса, и остатки ее море вышвырнуло на берег.

Люди новой власти в лице только что организованного пограничного поста спасли команду шхуны, так что неудачливому негоцианту Чарли оставалось благодарить судьбу, а не скорбеть об утраченном богатстве.

Сохранилась память о купце, и развалины землянки, и название, которое он дал этому месту, — Ту Вигвамс. Оно так и перекочевало на наши карты, наверное, тут стояли две яранги, два вигвама, место здесь хорошее, высокое, не заливает весенней водой, и далеко видно.

В то лето в землянке мы нашли два мешка лежалой американской муки, муки тридцатилетней давности, покормили ею собак, и те долго мучились животом.

Ту Вигвамс и землянка Чарли на другом берегу, а наши дома на холме, напротив, и если залезть на крышу, в ясную погоду виден Ледовитый океан на севере, Якутия на западе и темные сопки Чукотки на юге.

Бабушка Дьячкова поставила летнюю ярангу на той стороне. Дом ее рядом с нашим, а яранга — это как дача, и бабушка сама садится в каяк и переплывает на ту сторону, «едет на дачу», говорим мы. Гребет она неторопливо, ладно, умело. Да и то — ведь ей девяносто два года!

Мудреного слова «ихтиология» на этих берегах никогда не слыхали, да бабка и не старается его запоминать, и без того забот хватает; но никак все же в толк не возьмет, отчего это их-ти-ахти, в общем, ученый народ таким несерьезным делом занимается: режут рыбу, обмеривают ее, взвешивают на маленьких никелированных весах, собирают в колбочки со спиртом икру и желудки… Зачем, когда и так ясно — лучшая уха из чира, а на жарение надобен хариус, а вот ежели солить и вялить, то конек и ленок хороши, и нельма сгодится, а озерный голец и того лучше, а кто не верит — может проверить, вот она река, рыбы — прорва, лови — не хочу!

В нашем отряде трое. Просвещает бабушку обычно шеф. Он рассказывает старушке о перспективах промыслового освоения Большой Реки, о водном бассейне, о том, что не зря на тему «номер восемьдесят пять» в нашем научно-исследовательском институте отпустили государственные средства, не дураки, чай, там сидят.

Бабка слушает его популярные беседы обреченно, и на лице ее в это время можно прочесть только одно желание — как бы найти предлог, сесть в каяк и уплыть на ту сторону.

Когда нет работы, я часто езжу «на дачу» чаевать с бабушкой, послушать сказки, рассказывать мне она любит, или просто посидеть молча у костра, покурить. Мне она и о Чарли рассказывала, память у нее — позавидовать!

Однажды поведала она о Келильгу. Жил когда-то давно в здешних горах ужасный зверь. Келильгу его звали. Напускал он на людей голод и мор, всячески мешал охотничьему делу, рыбакам вредил. И если его не задобрить жертвоприношением, разное может случиться.

Сказка чукотская, языческая, а бабушка — ламутка, крещеная, вот что было непонятно. На все мои расспросы она только хитро улыбалась, потягивая дымок из деревянной с медным кольцом трубки. А потом я узнал: трубку эту очень давно подарил ей молодой красивый чукча, и тут все стало ясно. Я поделился с ней этим открытием, и она вдруг засветилась вся, заулыбалась, закивала. А потом вздохнула:

— Молодая — хоросе, все легко. А сейсас — сто ни поднимес, все тязело. Зубки — нету, сила — нету, плехо…

Она сидит у костра, курит трубку, блики огня играют на ее бронзовых морщинах, и мне хочется погладить ее по лицу или сказать что-нибудь доброе, но я стесняюсь, перевожу разговор на Келильгу, объясняю — мы, мол, против Келильгу, для того и работаем, изучаем все, чтобы Келильгу ничего не испортил, чтобы капризы промысловой удачи не влияли на жизнь людей Большой Реки.

Возражения бабки сводятся к одному — ты-де, не знал раньше про Келильгу, а пришел на реку. Ты не с Большой Реки — какое твое дело? Если ты мог раньше без реки, почему сейчас не можешь? Зачем ищешь счастья в неродных местах?

Бабушка слушает мои «оправдания», иногда согласно кивает, но смотрит в костер и, кажется, думает о своем.

Скоро с верховьев должны прийти на каяках люди, а с ними дети, ее правнуки, они каникулы проводили в тайге, кочуя, а теперь остатки лета перед интернатом поживут с бабкой. Она скучает, ждет их. Я тоже жду людей с верховьев, мне тоже одиноко. Шеф и рабочий уже сплавились вниз, а мне, мэнээсу, сидеть тут до поздней осени, до снега.

Мы одни с бабкой в Ту Вигвамс, живем неторопливо, рассказываем друг другу все, что вспомним, и еще у нас транзистор, знаем все новости — и про американцев на Луне, и про тайфун на Кубе, и про новый ледокол «Арктика».

Я смотрю на бабку, думаю, как лучше ей объяснить, почему брожу по тайге, по ее тайге, по тундре, по ее тундре.

— Солнце у всех одно, — говорю я бабке. — Никому не приходит в голову делить солнце, вот тебе больше, а мне вот — меньше. Почему же землю надо делить? Земля тоже одна. На всех. Только люди еще не научились жить на земле. Но когда-нибудь научатся. И им будет стыдно — за войны, например.

Возможно, она это понимает. Но говорит, что всю землю мне все равно не обойти, не побывать на всех реках. А умирать надо на той земле, где родился. Тебе хорошо, ты молодой, умирать тебе рано.

Мне хочется увести разговор с мрачной тропы. Говорю, если узнаю, мол, где мне умереть, поставлю в том месте большой камень с надписью, а сам умру в другом.

Она улыбается:

— Ты хитрый!

Я смотрю на холм за рекой, спрашиваю у бабки, не могу ли там собирать ягоды, не святотатственно ли это будет?

На холме кладбище. Если над могилой тренога из длинных жердей, связанных в вершине, — это мужское захоронение. Если к треноге привязаны оленьи рога — значит, богатый оленевод. Над другими захоронениями — кресты с длинными лентами, разноцветные ленты развеваются на ветру. Тут нашли покой женщины.

Холм окружен лиственницами, кустами шиповника, фиолетовыми полянами иван-чая, а на склонах растет красная смородина — маленькие сухие кустики с гроздьями красных ягод. Странно видеть красную смородину далеко за Полярным кругом, но тут ее много, особенно на склонах и у подножия холма.

Бабушка разрешает собирать ягоды.

— Мозна, — говорит она. — Собирай. Мозна.

Ягоды крепкие, не очень сладкие, с кислинкой, а маленькие листочки мы кидаем в чай. Чай получает новый вкус, это разнообразит наш таежный рацион, хотя еды и так вдоволь.

Бабка любит чай. У нас с ней по части чая много секретов.

В тундре обычно чай пить не умеют, хотя в обиходе и существует название «чай каюрский», густой значит, крепкий. В тундре пьют плиточный, грузинский, никогда не заваривают до конца, за вкусом чая никто не следит. Только в последние годы тундровики и таежники перешли с плиточного на байховый, и посыпались заказы на индийский и цейлонский.

За чаем мы с бабкой гурманствуем. Я ей свои секреты раскрываю, она мне — свои. И все-то мы знаем, как заваривать и с чем пить, если ты с дороги, или пьешь на улице, или с мороза в теплом помещении, или после жирной еды — на все ведь нужен чай, сделанный по-разному, даже если это один сорт, из одной пачки. Это особая наука, и мне еще не раз предстоит проверить ее на себе и, даст бог, изобрести что-то новое, хотя и так у нас бабкой есть свои рецепты.

А для гостей, которых ожидаем с верховий, мы сделаем чай с листьями смородины, им понравится.

— Завтра приедут, — говорит бабка.

— Почему же именно завтра?

— Завтра, — улыбается она. — Я знаю, — и показывает на затылок, — больно тут.

Бабка объясняет — перед приездом гостей у нее начинает ломить затылок, даже если она их вообще не ожидает и не знает, с какой стороны будут гости, но это обязательно дорогие для нее люди.

— Это называется предчувствием, — говорю я бабке, — это антинаучное явление, очень неправильное явление.

Она охотно соглашается. Да, мол, ненаучно это, куда уж дальше, но вот живу я уже девяносто два года и всегда перед приездом дорогих гостей у меня ломит затылок… Ненаучно, конечно, куда уж там, но затылок-то ломит, и гости приедут завтра… Значит, завтра приедут.

Мы еще выпили чаю, и я не сомневался, что бабушка Дьячкова права, уж сам не знаю почему… Мне очень хотелось, чтобы бабка была права.

Гости приехали днем. А бабка ни разу не напомнила мне о минувшем разговоре, не стала торжествовать — зачем? — она просто рада была гостям, и что может быть радостней в тайге, в тундре, что может быть лучше, чем приезд гостей? Разве что рождение ребенка… Но ведь новорожденный тот же гость, желанный гость в этом мире. Так что же может быть радостней?

Каяки пришли раньше лодок. Это были гонцы, два парня. Они сообщили, что остальные скоро будут. Все хорошо, ни о чем беспокоиться не надо, лето было удачным, вот только последнюю неделю все время шел дождь, но старики знают почему: это американцы виноваты, они на Луну людей забросили, небо продырявили, вот и льет, — и смеялись ребята, довольные.

Лодки подошли к вечеру. Мы с бабкой и парни ждали их на берегу, давно ждали, бабка все выглядывала, щурясь в сторону Дальней сопки, где терялась излучина. С нами были собаки, псов двадцать, им передалось наше беспокойство, и они сгрудились на берегу, сидели плотно, не ссорились, на удивление, в все посматривали в сторону излучины, откуда ждали людей и мы.

Первым на берег неторопливо сошел Егор — пожилой ламут с гладким коричневым лицом, родственник бабушки.

— Здравствуйте, — он поздоровался со всеми за руку. Сказал, что скоро подойдут другие лодки. В глазах бабки радость, она улыбается, — все-таки два с лишним месяца не виделись.

Потом Егор вернулся к лодке, она была загружена рыбой. Он выбирал рыбу и кидал собакам. Каждая ловила свою и уходила в кусты. Собаки не дрались, рыбы хватило всем — кому щука, кому — пелядь.

Мы помогли Егору вытащить на берег мешки с мясом. По дороге он завалил лося. Мешки мы тут же оттащили в ледник, а весь его нехитрый скарб бабка сама отнесла в ярангу.

Подошли еще лодки. Дети не побежали к яранге, а стали помогать взрослым — вытаскивали лодки на берег, разгружали их, брали что полегче и несли в гору, подальше от воды. А когда работа была закончена, бросились стремглав к яранге, и вся орава псов устремилась за ними.

В октябре 1924 года (Аляска) Кнуда Расмуссена посетил Великий Заклинатель Духов Наягнек. Среднего роста сильный старик, огонь в глазах и властный голос. Наружность у него была ужасающая: маленькие пронзительные глазки дико блуждали, нижняя челюсть хлябала под неплотно наложенной повязкой, какой-то человек, желая убить его, обезобразил ему лицо.

Великий Полярный Путешественник спросил у Великого Заклинателя Духов:

— Из чего состоит человек?

— Из тела, как видишь, из имени, которое ты унаследовал от умершего. И еще из чего-то, из непостижимой силы, которую мы зовем «ютир» — душа. Она дает всему жизнь, форму, внешность.

— Как, по-твоему, живут люди?

— Они разобщены… они слабы, потому что не умеют отдаваться чему-нибудь одному, сразу. Великий охотник не должен быть одновременно великим женолюбцем. Но никто не в силах перестать это делать.

Молодой татарин Ильдар Гиреев подался на Север на крупные заработки.

Его родители прожили в суровой любви и невысказанной нежности до самой старости.

К этому времени Ильдар на нелегко заработанные деньги построил им новый дом, и умерли его старики в новом доме, с именем Ильдара на устах. Умерли в один день, вернее, мать на день позже. Похоронил их Ильдар по русскому обычаю, продал дом и опять уехал на Чукотку, твердо решив жениться на русской женщине, красивой и молчаливой, которую он видел всего один раз.

Но русская женщина, оказалось, вот уже пять лет как замужем, и у нее двое детей, и это обилие невыясненных ранее фактов повергло Ильдара в уныние. Черная тоска съедала Ильдара Гиреева.

— Чего ты темный такой сердцем, Хан-Гирей? — спрашивал его главный бухгалтер Козлов.

На второй день грусть с Хан-Гирея как рукой сняло. Потому что знал Козлов Ильдара и знал, что лучше всех валокординов — хорошая работа.

— Поедешь на Мейнываам, — сказал Ильдару главный бухгалтер Козлов, оставшийся вместо председателя, — будешь бригадирить на рыбалке.

— Когда? — спросил Ильдар, кивнув на окно, за которым свистела снежная круговерть.

— Завтра. Завтра пурга кончится.

Козлов давно жил на Севере и знал, что южак в этих местах больше трех дней не дует.

Ильдар трудолюбив до пота, знал это Козлов, потому и доверял и не скупился на товары, особенно если они были позарез нужны тем, кто на подледном лове. А Ильдар в ответ никого не обидит — ни себя, ни ребят, ни главного бухгалтера. И за деньги, которые получали ребята, будет заплачено — ломотой в суставах, кряхтением от застарелого радикулита, тоской в пурговые ночи, усталостью. Все это знал Козлов, потому и был щедр.

Было у Ильдара шесть своих собак. Походил он по селу, занял еще четырех. Посадил их на цепь, покормил и начал собираться: утром в путь.

Если на Чукотке говорят «завтра», значит, все будет готово послезавтра. Чукотские каюры обычно на вопрос «когда?» отвечают без иносказаний: «рано-рано после обеда».

Ильдар тоже не очень спешил и уже к обеду пожалел об этом.

— Вот что, Хан-Гирей, — сказал ему Козлов, — подвезешь в бригаду Кунчи одного человека.

— Зачем?

— Не все ли тебе равно? Надо подвезти…

— Никого я не хочу везти!

— Это женщина…

— О аллах! Тем более женщину!.. Хорошая хоть?

— Кому как… посмотришь сам… новенькая.

— Кто?

— Учителка из красной яранги.

— А потом нельзя?

— Сам же знаешь, — вздохнул Козлов, — вездеход у нас разут, вертолет вызывать — ждать погоду надо, — да и влетит это удовольствие в копеечку, а остальные нарты все в тундре. Так что только на тебя и надежда. Тебе-то это по пути, ведь тут недалеко. Да ну тебя! Что я тебя уговариваю?!

Козлов повернулся и ушел медленным шагом человека, у которого полно забот.

Вскоре появилась и она, волоча за собой по снегу комплект меховой одежды.

— Здравствуйте! Мне сказали, что я поеду вместе с вами.

— Правильно сказали, — буркнул Ильдар.

Они помолчали.

Она вздохнула:

— А когда поедем?

— Я думаю, завтра.

— А мне сказали — сегодня…

Она сидела на крылечке Ильдарова дома, постелив под себя кухлянку, смотрела, как Ильдар возится с нартой, и в глазах ее было столько любопытства, наивности и детской доверчивости, что Ильдар отложил дела, сел на нарту и закурил.

— Меня зовут Ильдар, можно и Хан-Гирей, это Козлов придумал. А вас?

— Света… Светлана я, Иванова…

— Ну вот, Света Иванова, один я бы завтра был там, куда тебе надо, у Кунчи. — Ильдар сразу перешел на ты. — А с тобой и за два дня, наверное, не дойти.

— А почему?

— Потому что снег тяжелый. А еще — впереди только одна избушка, и сегодня мы до нее не дойдем, поздно уже, а в палатке ты не ночевала, кажись, никогда.

— Никогда-а… — тихо, нараспев сказала Светлана.

— Первый раз в тундре?

— Впервые. Еще никогда не была. Все мечтала.

— Зачем?

— Что — зачем?

— Зачем мечтала? — тихо злился Ильдар.

— Не-е зна-аю… — нараспев протянула она.

Он вздохнул.

— Приходи завтра утром, пораньше. Пораньше и тронемся. А сегодня померь меховую одежду. Не надевала еще?.. Нет?.. Вот, а собралась в тундру! А вдруг что-нибудь пригнать надо! Давай, влезай в шкурье, привыкай.

Он вздохнул тяжело и пошел в дом, поставил чай. Закурил. Лег он спать вконец расстроенный и долго не мог заснуть. «И зачем таких вот несмышленышей присылают в тундру? — думал Ильдар. — Теперь уж ничего не поделаешь — надо везти, оставить у Кунчи, да и аллах с ней».

Выехали утром, когда солнце было еще холодным. Ильдар не сердился на Козлова, попутчица нравилась ему.

В новой меховщине она выглядела неуклюжим медвежонком. Это смешило Ильдара, но наметанным глазом тундровика он заметил, что Светлана сменила на торбасах матерчатый верх, через который продевается веревка, да и сама веревка была заменена на шелковый шнурок (это уж зря, — подумал Ильдар, — шелк держит плохо), и камлейка была выстирана и заштопана…

Собаки шли хорошо.

Собаки всегда чувствуют настроение человека. И даже те четыре, которые в упряжке были чужаками, бежали спокойно. Ильдаровские псы их не тревожили, Ильдар не кричал на них, не волновал, он подставил лицо солнцу, молча протянул Светлане свои запасные темные очки, было ему хорошо, и думал он о том, что вот попутчица, на удивление, толковая: не спрашивает ни о чем.

Любил Ильдар тишину и молчание, не любил, когда растравляли его в пути ненужными разговорами, потому что ведь никогда нельзя насмотреться на тихие снега, на бегущих собак, никогда не наслушаешься музыки мартовского следа…

Ильдар остановил нарту.

— Будем чай пить? — спросил он.

— Бу-удем, — нараспев сказала Светлана.

Ей было тепло. Она сбросила малахай. И Ильдар вдруг обнаружил, что она очень симпатична, даже красива, особенно эти наивные, искрящиеся, как снег, глаза, радостное лицо и желтые длинные волосы. «Наверное, они пахнут снегом и солнцем», — подумал Ильдар.

Она слепила снежок, запустила им в Ильдара, он засмеялся, а снежок попал в собаку, та обернулась и тихо легла рядом с нартой, и морда у собаки была благодушной. Собаки, как и люди, умеют радоваться весне.

К вечеру нарты подкатили к избушке.

— Здесь будем ночевать, — сказал Ильдар. — Ты устала?

Она молча кивнула.

Он постелил ей кукуль, помог снять кухлянку, растопил печь, зажег свечи и поставил чай. Она забралась в спальный мешок, он сделал ей изголовье из кухлянки, она благодарно улыбнулась.

— Устала?

— Немножко болит голова… Вот попью чай, и пройдет.

— Ага… это просто от длинной дороги.

Ильдар пошел кормить собак.

Он их распряг, посадил каждую на цепь, отпустив только двух вожаков. Дал каждому псу по юколе, потом подумал и, махнув рукой, нарезал десять небольших ломтей нерпичьего жира и тоже бросил каждой собаке. Собаки поскуливали, как и всегда перед кормежкой.

Ильдар впустил одного из вожаков в избушку, тот вошел и лег в углу, у порога.

Чай кипел. Ильдар склонился над Светой. Она спала. Тогда он отодвинул чайник, поставил котелок и принялся; готовить ужин.

Сооружал он ужин неторопко, стараясь не шуметь: никогда нельзя будить человека, даже если он заснул голодным.

Ильдар поужинал, залил термос свежим чаем, поправил изголовье Светланы, надеясь, что она проснется и тогда поужинает, но она спала крепко, и он вздохнул, задул все свечи, кроме одной, постелил в углу свой кукуль, но не забрался в него, а лег сверху: в избушке уже было тепло, и подумал о том, что сны ему сниться не будут, что устал он дьявольски, а у Вутильхина надо бы починить алык, перегрыз он его, молодой еще, не привык к упряжке, да и встать бы надо пораньше, покуда солнце холодное и крепок наст… а девчонка ничего… хоть и первый раз в тундре… ничего… вот только красива больно, не для тундры… и волосы нездешние… солнцем, наверное, пахнут или снегом.

Он встал, подошел к Светлане, поправил ей прядь, наклонился, осторожно поцеловал, рассмеялся — хоть дорога и была длинной, но духи не выветрились.

Светлана тихо спала.

Он повернулся и пошел на свое место. Последняя сигарета перед сном — самая вкусная. С последней сигаретой приходит успокоение. Или самые тревожные мысли. Иногда прозрение приходит с последней сигаретой. «Странно, — думал Ильдар, — меня совсем не интересует ее отношение ко мне. Меня интересует мое к ней отношение. Странно».

Завтракали весело. И когда тронулись в путь, Ильдар, смущаясь, сказал ей, что, поскольку им предстоит быть в тундре вместе и ехать долго, пусть она не стесняется и, если ей что-либо нужно, пусть говорит, он остановит нарту, и он тоже скажет просто, чтобы она отвернулась. Он совсем покраснел, но она сказала:

— Хорошо, Хан-Гирей, хорошо, чего уж там.

И оттого, что она преодолела смущение раньше его, ему стало спокойней.

К ночи они были в стойбище Кунчи. Но на месте стойбища они нашли пустые консервные банки, остатки кострища, весь снег вокруг был перемешан оленьими и человеческими ногами. Ильдар потрогал руками пепел в кострище, размял олений катышек, прошелся по следу нарт, вернулся и сказал Светлане:

— Они откочевали вчера.

— А что теперь делать?

— Собаки устали… Будем ночевать. Догонять будем завтра. — Ильдар начал распаковывать кладь. — Они ушли на весеннюю стоянку. Туда, где будет отел. Это в двух днях пути. Но мы догоним, не грусти… Помоги поставить палатку.

Деревянных стоек не было, и леса вокруг тоже не было, и вместо стоек для палатки Ильдар использовал карабин и ружье. Ружье он возил, чтобы охотиться на куропаток, а карабин… карабин, он пригодится всегда. Вместо колышков растяжки укрепил на нарте, а с другой стороны взял камни, которыми был обложен очаг. Маленькая двухместная палатка стояла крепко.

Потом Ильдар кормил собак, а Светлане поручил костер. Она набрала веток, испортила полкоробка спичек, но костра не получилось. Ильдар дал ей огарок свечи и научил нехитрым премудростям тундрового огня.

На пол палатки Ильдар бросил оленью шкуру с нарты, потом затащил туда кукули, сказал, чтобы Светлана располагалась, и, если она хочет, он чай принесет ей в палатку.

Светлана не возражала.

А через два часа завеселилась пурга, она напала сразу, как снег с неба, но в палатке было хорошо, в кукулях тепло, и термос под руками, — значит, все нормально. И очень уютно было в палатке, спокойно было Светлане, странно было Ильдару. Он прислушивался к тому, что с ним происходит. И удивлялся.

Раньше Ильдар заботился только о себе и о родителях, когда они были живы. Но вторгается в его жизнь эта женщина. Он поймал себя на мысли, что ему не безразлично, тепло ей или холодно, сыта она или голодна, будет ли видеть сны, и какие…

Потом еще двое суток гнал голодных собак Ильдар, кончилась юкола и жир, в пришлось шесть куропаток разделить на десять собак, а одну птицу они разделили со Светланой, и только на пятый день их знакомства настигли они наконец Кунчи, и рад был Кунчи дорогим гостям, и в стойбище был праздник…

Но перед праздником было вот что.

Посмотрел Ильдар на Светлану, на грустное лицо ее — и все вдруг понял.

«О аллах, — подумал Ильдар, — да ведь она целую неделю, не раздеваясь, в меховщине!»

Ильдар пошептался с Кунчи, поставили на огонь большой котел, как для варки мяса, потом сходили за льдом и снегом и наполнили снегом ведро. Светлана сидела, понурившись, у костра.

Вода согрелась.

Ильдар закрыл вход, положил камень, бросил рядом с костром старую оленью шкуру и сказал Светлане:

— Раздевайся.

Она непонимающе смотрела на него.

— Раздевайся. Здесь не холодно. Вот вода. Я тебе буду помогать.

— Нет. Нет… — Она испуганно вскочила… — Нет!

— Ох! — устало вздохнул Ильдар. — Не разговоры с тобой заводить я сюда приехал. И не нужны мне твои прелести. Я устал и хочу спать. Но пока ты в тундре, ты будешь слушать меня. Не хочешь же ты, чтобы тебе помогал Кунчи. И учти, когда я буду мыться, ты мне, тоже будешь помогать. Баш на баш, я на общественных началах ничего не делаю, — отчаянно врал Хан-Гирей.

Кружки были маленькие, и поливал ей Ильдар из большой алюминиевой миски. Она сидела на корточках, оленья шкура была мокрой и теплой, и ногам ее было тепло. Огонь костра слабо мерцал в темной яранге. Потом Ильдар кинул ей большое полотенце. Она закуталась в него. Он полез в рюкзак, достал свое теплое китайское белье, протянул ей и сказал, чтобы она поторапливалась.

Светлана оделась. Он провел ее в полог, зажег там керосиновую лампу, дал ей гребень и зеркало и все, что было в ее сумочке, а сам вышел.

Пили чай и готовились ко сну.

Ильдар не хотел, чтобы Светлана спала между ним и кем-то еще, и велел ей занять место с краю. Сам лег возле. Рядом с ним лег Кунчи, рядом с Кунчи его сынишка, рядом с сынишкой совсем голый старик, отец Кунчи. Он накрылся шкурой, потому что стеснялся. Слабо горела коптилка.

В маленьком пологе, где сейчас разместилось пять человек, сразу стало тепло и душно.

— Лучше голову высунуть наружу. А вместо подушки положи малахай, — шепнул Светлане Ильдар. И показал, как это делается.

Светлана лежала рядом и долго смотрела на тлеющие угли. Потом свернулась калачиком. А Хан-Гирей курил.

Светлана долго ворочалась, ей было непривычно на новом месте. Потом она шепнула ему «спокойней ночи» и поцеловала в ухо. Разделила малахай, их первую совместную подушку, пополам, легла ему на руку, прижалась и затихла.

Желтые сухие волосы рассыпались у него на руке. Он закрыл ими лицо. Теперь волосы пахли снегом, солнцем и немножко дымком костра.

На той стороне реки жили веемылыт — речной народ. Их летние яранги стояли на высоком обрывистом берегу в лиственничном редколесье. Ровной площадки для вертолета там не было, и он сел на галечной косе противоположного берега.

Выгрузившись, прилетевшие перетащили вещи повыше, подальше от воды. Там и палатки поставили, на все лето сделавшись соседями речного народа, как кочевые чукчи называли юкагиров, а также и русских, живших тут испокон веку и ведших свой род от казаков-первопроходцев.

— Будем мы теперь «рочгылыт», — сказал Петров. И пояснил: — «Народ противоположного берега» в переводе.

— Ладно, — согласился его помощник, студент Серега. — Какая разница, все равно тайга…

Третий — чукча, рабочий отряда Пины — уже разжег костер, сбегал на реку, поставил на огонь, новенький с блестящими боками полуведерный чайник, такой же большой котелок и сейчас возился с консервными банками. Рыбалка и охота будут потом, еще успеется, а вот подкрепиться перед обустройством не мешает — летели долго. Не так-то просто добраться сюда, на берега Росомашьей.

К вечеру лагерь был готов. Одну палатку отвели под склад, другую — попросторней — под жилье.

— Первым делом жилье, — назидательно говорил Сереге Петров, — жилье нужно и мореплавателю, и герою, и плотнику.

В третьей палатке оборудовали лабораторию. Конечно, лаборатория — громко сказано, но начальник отряда Петров любил точность, а на походные условия не обращал внимания, полагая, что большую часть своей жизни ученый так и должен жить — в тайге, а город — для камералки, для подготовки к очередному полевому сезону.

У Сереги это третий сезон. Два предыдущих он тоже провел с Петровым. И хотя тема будущего диплома еще отчетливо не прояснилась, он твердо знает, что после института работать приедет в Магадан, возможно, даже к Петрову, были бы вакансия да желание шефа.

Серега заядлый рыбак. Нехитры речные премудрости, но знать их надо. Например, чтобы лучше рыба клевала, хорошо насадку обвалять в песке. Или запастись мелкой галькой и периодически кидать камушки рядом, с поплавком — это рыбу привлекает, особенно ленка и особенно вечером. Ну и понятно, что лучше всего ловить в ручье, впадающем в реку либо в озеро.

А если увидишь гомонящих чаек над водой — торопись, там скопление рыбы. И не забывай, что в чистой воде хорошо заметен красный цвет, запасись лоскутками красными, цепляй рядом с насадкой или крючком — не прогадаешь, хариус мимо не пройдет.

Веселей всего брать щуку. Нацепил на тройник кусок мяса или рыбы и забрасывай в воду на манер донки, и не зевай. Только помни, что в жару на блесну щука не идет, она в заводях держится, в теньке. Лучше всего ее брать рано утром или перед заходом солнца по холодку.

А вот Пины (он тоже третий сезон с Петровым и Серегой) только посмеивается над теоретическими выкладками студента, и когда они вместе забрасывают удочки в одно и то же место, то у Пины по обыкновению клюет, а у Сереги — нет. И никто не может объяснить почему, даже Петров, хоть он и кандидат наук.

Серега горячится, злится, глядя на удачливого Пины, а невозмутимый Пины, пряча улыбку, покидает добычливое место. Но Сереге в этом видится подвох, он снова устраивается рядом с Пины, и опять ему не везет, и опять он злится.

Так обычно проходит их совместная рыбалка.

Петрова их рыбачьи страсти не волнуют. На рыбу он смотрит как на ихтиологический материал. Она должна быть обмерена, взвешена, выпотрошена, записала в «чешуйчатые книжки». Те экземпляры, которые не заспиртованы или не заформалинены, можно, конечно, и дальше изучать с помощью котелка или сковородки.

Хорошо вечерком у костра на берегу Росомашьей, вокруг палаток поляны иван-чая, от зарослей пижмы идет медовый запах, особенно густой перед дождем, до берегам небольшого ручейка полоски тыке-ваглынын — пахучей травы, так дикий лук называют по-местному. Летнее незакатное солнце светит нежарко, на реке собирается легкий туман, и комары не донимают. В такие минуты хочется просто молча сидеть у огня и смотреть на реку.

Давно за полночь. Пины заливает костер, и все отправляются спать, договорившись съездить завтра в гости на тот берег. Над одной из яранг виден поздний дымок — значит, не все люди в тайге, на том берегу тоже кто-то не спит, чай пьет, издалека на новых соседей поглядывает…

И возвращался Одиссей в Итаку кратчайшим путем — через Чукотку. Была пурга. Зевс сидел на одинокой сопке — Олимпе, на него падал снег, и было ему холодно.

— Гера, — обратился он к жене, — сшей мне кухлянку. — И кинул ей оленью шкуру.

— Хорошо, — сказала Гера.

Но шить не стала, а перепоручила это своей дочери Афине, богине, которая слыла мудрой воительницей и искусной рукодельницей.

Афина — покровительница кухонных склок и мастерица крупной вязки — отложила в сторону спицы и закурила.

— Мало того, что я у него в секретаршах, так еще и шитье на мне висит, — ворчала Афина. — Эх, хорошо раньше было! Жили себе в тепле, никаких одежд, накинешь простыню, сбросишь босоножки и чешешь по зеленым лугам. Кругом виноград и музыка. Напьешься нектару — благодать! Эх!

У входа на Олимп послышался шум и неясная возня.

— Кого там нелегкая принесла? — поднялась Афина и пошла открывать дверь. В приемной были Гера и Афродита.

Вскоре там поднялся такой невообразимый гвалт, что бедный Зевс, кряхтя и держась за сердце, решил встать и навести порядок. Но тут в его кабинет проскользнула тень — и Зевс удивился.

— Кто ты? — спросил он.

— Охотник.

— Откуда?

— Оттуда, — махнул охотник в сторону побережья Ледовитого океана.

— А звать-то как?

— Кеукей Вася.

— Чего надобно?

— Совета и помощи.

— Зачем?

— Чукча и грек — братья навек, — не моргнув глазом, сочинил Вася.

— Ладно. А сюда-то как попал? Там же три фурии…

— Я им принес нерпу.

— Ну и что?

— Я написал на нерпе — «Прекраснейшей». Теперь они ссорятся, а я, значит, сюда, под шумок…

— Ну, молодец! Ну, веселый и находчивый! Хоть сейчас в, телевизор!

Вася сочувственно смотрел на голого Зевса:

— Холодно, дедушка Зевс? — вежливо спросил он.

— И не говори! Колотун!

— А что вы тут делаете, на сопке?

— Осваиваю Север, — поежился Зевс.

Вася вздохнул и отдал старику свою кухлянку.

— Берите, у меня есть запасная.

— Ну, спасибо, юноша. Расскажи, как доехал.

— У Геркулесовых Столбов легла моя дорога, — ответил Вася.

— А-а, у Геркулесовых Столбов, где плавал Одиссей? — вспомнил Зевс.

— Ага…

— Одиссей! — позвал Зевс. — Смотри, вот тоже любитель приключений!

Кеукей и Одиссей познакомились.

— Ну, так рассказывай, не томи душу, как там у вас, поди еще холоднее?

— Так мы привычные, — скромно ответил Вася.

— Долго, чай, добирался?

— Долго-о-о…

— Знать, по делу… — вздохнул Зевс. — Выкладывай!

— Мне нужна жена, — твердо сказал Вася.

Зевс и Одиссей переглянулись.

— Какая? — в один голос спросили они.

— Она должна быть Самой Красивой Девушкой, — твердо ответил Вася.

Зевс и Одиссей еще раз переглянулись.

Зевс вспомнил судьбу своей незаконнорожденной от Леды дочери Елены и загрустил.

— Ты что, с земли свалился? — сказал он. — Больше красивых женщин нет.

— Должны быть, — упорствовал Вася.

— Ты знаешь, чем кончилась история с Еленой? — не, спросив у Зевса разрешения, вступил в разговор Одиссей.

— Знаю. Войной.

— И ты знаешь, сколько длилась Троянская заваруха?

— Десять лет.

— Вот. Ты хочешь, чтоб снова началось? А судьба к тебе благоволит?

— Не знаю… — растерялся Вася.

— Может быть, ты не выполняешь все правила судьбы? — продолжал интервьюировать Васю Одиссей. — Ты их хоть знаешь?

— Да вроде знаю…

— Например?

— Не хвались удачей… не загадывай наперед… не меняй на полпути решений… — вспоминал Вася.

— Еще!

— …не плюй в костер… не оскверняй воды ручья и реки… не разбрасывай пищи, а оставь часть птицам и зверям…

— Еще!

— …не говори плохо о женщине… не убивай больше, чем нужно для еды…

— А еще, еще! Девятое правило! Ну?

— Подожди, — остановил Одиссея Зевс. — Вася! — сказал он нежно, — ну зачем тебе все это нужно? У Париса уже были неприятности…

— Да, — сказал Вася. — Но мне нельзя возвращаться без женщины. — И она должна быть Самой Красивой Девушкой.

— Вот посмотри на Одиссея… он хоть и смертный, но путь на Олимп ему не заказан. Представь, возвращается он в свою Итаку. А ведь неизвестно, что там ему предстоит. Может, там его Пенелопа фигли-мигли крутит, куры-муры строит, может, у нее от женихов отбоя нет? А? Что тогда? То-то… А ведь как начиналось все красиво!

— Кстати, — вспомнил Зевс и обратился к погрустневшему вдруг Одиссею, — я с тебя все выговоры снял?

— Вроде все, — сказал Одиссей.

— И последний?

— Последний нет, — вздохнул Одиссей.

— Вот-вот, то-то и оно. Ладно, сниму, — пообещал Зевс. (Он любил Одиссея.)

Вася думал о путешествиях Одиссея и вспомнил, наконец, девятое правило судьбы:

— …соверши ради женщины подвиг!

— Во! если хочешь, чтобы судьба повернулась к тебе своей лучшей стороной, — расширил формулировку старый Зевс.

— Я готов, — сказал Вася.

— Эва, какой прыткий! — засмеялся Одиссей. — Думаешь, это так просто? Надо ведь, чтоб и женщина это заслужила, понял?

— Красота — уже заслуга, — сказал Вася.

— Ну, ну… разговорился. Чья заслуга? Ее? Как бы не так! Родителей! — рявкнул Зевс.

— Все в руках божьих, — шепнул Одиссей и кивнул в сторону Зевса. — В том числе и красота. Женщин, мужчин, зверей и цветов… Дурной ты, Вася.

— Ну, иди, юноша, иди, — сказал Зевс. — Мы тут это дело обсудим. Посовещаемся и решим. А там богини уже разделили твою нерпу, так что ты, на всякий случай, заполни анкету по всей форме и в трех экземплярах.

Вася ушел.

Одиссей и Зевс начали ссориться.

— Он же хороший парень, — сказал Одиссей. — Тебе что, трудно было сделать, да?

— Да не трудно. И подвиги ему не впервой совершать, — вспомнив тундровую жизнь Васи, сказал Зевс. — Только у него вся жизнь такая, а ты, Одиссей, совершал подвиги в свободное от работы время. Усек?

— Ну и что?

— А то, что из-за Самой Красивой Девушки у него все равно будут неприятности. Я старый, я это знаю, а я ему их не хочу, потому что очень уж мне понравился этот чукотский охотник, Понял?

— Понял!

— Ну иди, иди, спать пора. Завтра тебе в дорогу. Путь-то длинный.

— Интересно, чем же все это кончится? — спросил любопытный Одиссей.

— Чем? — тоже спросил Зевс.

Одиссей и Зевс сгорали от любопытства.

— Зови нашу прорицательницу Кассандру, — приказал громовержец.

Пришла сварливая сестрица Гектора Кассандра.

— Чем все это кончится? — спросил Зевс.

Взор Кассандры был, как всегда, печален. В легкой черной тунике ей было холодно.

Она молчала.

— Ты же прорицательница, ты все знаешь!

— Не знаю… — опустила она руки. — Все зависит от автора.

Безнадежный оптимист Гырколькай, старик с добрым и хитрым взглядом, сказал, наливая мне чай:

— Теперь твоя очередь…

Мы сидели в чоттагине у костра. А за порогом стонала и ухала пурга. Невеселая это работа — вторую неделю скитаться по тундре и задувать случайные костры.

Гемайнаут — жена Гырколькая положила на шкуру у входа два камня, проверила веревки и предложила всем идти в полог пить чай.

Рыжий Чере, вожак упряжки, чувствовал, когда люди уходят от костра. Ему всегда что-нибудь перепадало, в его старой памяти маленький огонь затухающего костра и надбавка к ужину сливались в одно.

Вожак смотрел не на людей, а на огонь. Угли вспыхнули. Чере зевнул, и глаза его повлажнели. Он зевал, как уставший человек, — до слез. Чере ушел и свернулся клубочком у входа. Если бы он умел говорить, он бы промолчал.

Мы залезли в полог, большой меховой ящик из оленьих шкур. Через минуту стало жарко.

Первым разделся старик. Он снял кухлянку и меховые брюки и остался в тонких пыжиковых штанах. Он повернулся спиной к двум керосиновым лампам. Старик блаженствовал. Так блаженствуют на пляже.

Потом декольтировалась Гемайнаут. Она наполовину вылезла из керкера — мехового комбинезона… Она не стеснялась. Да и зачем стесняться, если тебя никто не любит. Она много, любила в молодости, а теперь в ее памяти нет места даже воспоминания. И ей все равно. И никто не заметил ее плоских, как, лепешки, грудей. В тундре не принято обращать внимания на старух.

— У меня совсем кончились сказки, — сказал Гырколькай. — Теперь твоя очередь.

Все свои сказки я израсходовал в предыдущие приезды. У меня и так их запас был невелик: пастухи давно все знали про Бабу Ягу, Кащея Бессмертного, Конька-горбунка и золотую рыбку. Я им и про золотые торбаса сочинил, бессовестно заимствовав сюжет «Золушки».

— Да. Теперь твоя очередь, — повторил Гырколькай.

Мне надо было что-нибудь рассказывать.

— Я расскажу про войну, ладно?

— С фашистами?

— Нет, про другую войну. Она была давно-давно. Тысячи лет назад.

— Ой, какая старая война, — сказал Гырколькай. — А где она была?

— На юге. У теплого моря. И люди воевали, и боги…

— Бо-о-ги… — протянул тихо Гырколькай, и все замолчали.

Дремавший в углу дряхлый старик Эль, отец Гемайнаут, зашевелился. Боги — это по его части. Хотел он узнать, почему они от него отвернулись. Почему они бессильны, когда вызывает он их, почему тундра стала такой непонятной. Много «почему» у Эля накопилось перед отправкой к «верхним людям». Всю жизнь он шаманил, вырезал из дерева и кости; амулеты, бил в бубен и больше ничего не умел. Последние годы он совсем был безработным — молодежь над ним смеялась, люди постарше молчали, уважая его седины, но к услугам Эля не прибегали. Тундра уже не верила в камланье старика.

А старик Эль, когда удавалось выпить, забирался в угол полога, садился на корточки, раздевался по пояс и, раскачиваясь и закрыв глаза, тянул одну мелодию, томительно и страшно.

…Я долго рассказывал историю Троянской войны. Пастухи слушали молча, иногда удивленно вздыхали;

— Ииххх!..

Гырколькай все принимал близко к сердцу и ворчал:

— Смешные люди… Совсем у них ночь в голове… Разве можно воевать десять лет из-за бабы?

И курил десятую трубку.

Он совсем забыл, как тридцать лет назад украл у Эля, тогда еще могущественного шамана, его единственную дочь Гемайнаут, как бежал с ней целую неделю по тундре в поисках крова и защиты. Не одному Гырколькаю была по сердцу красавица Гемайнаут, не один пастух готов был за нее отдать своих оленей и уйти к Элю в пастухи на три года. Все забыл Гырколькай, ведь теперь из-за Гемайнаут никто драться не будет.

— Елена была очень красивая, понимаешь?

— А-ай! — ворчал старик, — все равно. Десять лет из-за женщины.

— Сказка такая, Гырколькай, ты уж не расстраивайся, ничего не поделаешь.

— Не-е-ет! Пурга у них в голове! А яблоко? Разве нельзя разделить?

Я начинал злиться.

— Нельзя! Яблоко золотое, одно, и на нем написано «Прекраснейшей». Понятно?

— Ии… понятно. Разве они богини? Женщины. Ссорятся, как наши в стойбище. Покоя нет. Когда три женщины вместе — пастух всегда голодный. Бригадир хороший нужен, тогда бы и не ссорились! — не унимался старик.

— Ну вот представь, Гырколькай, что ты Парис. И тебе духи обещают.

— Духи… Они только обещают! — И он недобро покосился на Эля, очевидно вспомнив что-то давнее. Бывший шаман зашевелился и отодвинулся подальше в угол.

— Ну, ты представь. Гера дает славу и богатство, Афина Паллада сделает тебя мудрейшим и самым храбрым, а Афродита обещает любовь самой прекрасной женщины. Кому бы ты отдал яблоко? Что бы ты выбрал, Гырколькай?

Старик задумался, потом улыбнулся:

— Женщина… это хорошо…

— Парис тоже выбрал женщину. Он отдал яблоко Афродите. Ну, а богиня помогла Парису похитить жену спартанского царя Менелая — красавицу Елену. Тут и заварилась каша.

Весь вечер Гырколькай переживал Троянскую войну и не давал мне покоя вопросами.

— Десять лет из-за бабы. Деревянного оленя придумали. Большой, наверно, был. Много народа в него влезло. А почему медлил этот…

— Агамемнон?

— Да. Почему он капризничал?

— Он не капризничал. Его ветры задержали.

— И главный бог тоже смотрел, как люди друг друга убивали?

— Зевс, что ли? Он не вмешивался.

— Вот-вот, не вмешивался. Ему хорошо, он бессмертный. Он дух, злой наверное, келе. Такой воин погиб. Жена его так плакала…

— Андромаха любила Гектора.

— Они мало жили вместе?

— Мало…

— Ииххх… — вздохнул Гырколькай.

— Да спи ты, наконец! Сказка это.

Старик ворочался и все бубнил:

— Богини… ссорятся, как наши старухи. Ярмарку разводят. Известное дело, женщины…

— Сеид, покажи пустыню, — канючу я. — Сеид, покажи пустыню…

Сеид молчит. Сеид задумчиво чешет волосатую грудь. Глаза у него голубые, как озеро Балхаш. Как озеро Балхаш, если лететь над ним на высоте шесть тысяч метров. Наверное, в него влюблены все окрестные девушки. В Сеида, конечно, а не в озеро. Но девушки тут гордые. Они делают вид, что не смотрят на него, загорелого черного красавца с азиатской меланхолией в голубых нездешних глазах. И черный красавец задумчиво чешет волосатую грудь.

— Сеид, покажи пустыню…

Девушки проходят под тень чинары. А может, и не чинары, я не знаю, как тут называются деревья. Потом спрошу, когда будет пустыня, аулы и саксаулы, и верблюжья колючка; колючку я знаю, хотя она у нас на Чукотке и не растет. Колючкой я буду кормить верблюдов.

— Сеид, покажи пустыню…

Брови у Замиры на переносице искусственно сведены тушью в одну. Одна бровь на оба глаза. Полумесяцем бровь.

Замира ведет за руку малыша — молчаливого насупленного чертенка. Пятилетний Бахадур зол. Несколько минут назад мать отчитала его за проказы, А может, и дала пару шлепков. Бахадур — ее радость и горе. Он лезет на дорогу, и все колхозные шоферы его друзья. Бахадур ломает все, и если его оставить без присмотра, сможет, наверное, отвинтить на досуге колесо у грузовика.

Отца у него нет. Он на Севере. Все знают, когда он приедет. И даже я. Только я это знаю лучше. Вот сейчас. Минут через сорок. Он остался в центре на один день. А до центра мы летели вместе. Забрали мы его в свой грузовой Ан-12 в Новосибирске. Он отстал от пассажирского рейса и попросился к нам. («Новосибир! Город! Абиркосы! Наши абиркосы! Я сразу узнал! Смотрел город — отстал! Любопытный я! Зачем Хамид любопытный? Не знаю! Зачем Хамиду, южному человеку, Север? Домой еду! Пять лет не видел Замиры. Зачем?»)!

Все это я пишу после встречи Замиры и любопытного Хамида. Он стоял у самолета бледный и не улыбался. Замира подошла медленно. Сеид вытер пот со лба.

Хамид и Замира долго смотрели друг другу в глаза. Разлука не проходит бесследно, это знают все, кто был в разлуке. И Хамид мысленно каялся и сокрушался, как тогда в самолете: зачем южному человеку Север.

Хамид и Замира стояли молча. Они смотрели друг другу в глаза. Бахадур стоял у нашей машины, и Сеид гладил его по голове.

Больше Хамид не будет уезжать на Север.

Сеид вздохнул, включил мотор и повез меня показывать пустыню.

У него старый «виллис», старый-старый, наверное, со времен англо-бурской войны. Такие «виллисы» я видел в хронике, показывали африканскую пустыню. И вот опять пустыня, но нет прохлады темного кинозала, и старый «виллис», но нет выстрелов.

— Сегодня не повезло, сегодня нет каравана, — вздохнул через час Сеид.

Я его понял.

— И не надо. Подумаешь, верблюды! Я и в зоопарке их увижу. Давай домой, — малодушно капитулировал я перед песком и зноем.

Вот она, пустыня. И если сейчас меня спросит Сеид, какая она, я ничего не отвечу. Я вытащу из ящика последнюю бутылку минеральной, половину выпью, а остальное вылью на голову и выброшу ее в пески, где валяются остальные девятнадцать, потом выброшу пустой ящик и спрошу у Сеида:

— Как вы живете в такой жаре? Разве можно жить в такой жаре?!

Ничего не скажет Сеид. Он привык к глупым вопросам.

Мы едем к Хамиду. Хамид ждет меня, я обещал еще в самолете. Сеид едет со мной. Он спокойно едет со мной, потому что никогда Хамид не узнает, что Сеид и Замира большие друзья. А если Хамид узнает, убьет Замиру. Зря, конечно. Нельзя же пять лет ждать и бояться, что эти пять могут растянуться на десять.

Хамид забыл, что век восточной женской красоты очень короток. Это знают все женщины, и Замира тоже. Плати теперь, Хамид. Плати ночной бессонницей, глухотой, когда вокруг шепчутся, дикой ревностью неизвестно к кому и не забывай носить лицо достойно.

— Ассалом алейкум! — вошли мы во двор.

— Во алейкум ассалом! — ответил белый старик.

В саду на возвышении — небольшая деревянная площадка. Это чайхана. К ней ведут три ступени. Посреди чайханы столик на маленьких ножках. Вокруг столика с трех сторон — матрасы, покрытые пестрыми коврами. На коврах подушки для сидения, их лучше всего подкладывать за спину. Стол уже накрыт. Нас приглашают к трапезе.

Мы моем руки под краном, каждому дают отдельное полотенце.

У ступеней чайханы я сбрасываю сандалии, вытирая ноги о коврик, это скорее жест символический. Неглубоко кланяюсь, не спеша прохожу к столику, сажусь по-восточному и устраиваю подушку за спину.

Чайхана в тени. С дерева на дерево перекинута проволока, виноград обвил проволоку, стены из винограда, потолок из винограда, хорошо в тени. Интересно, сколько в мире сортов винограда?

— Примерно две тысячи четыреста восемьдесят пять, — отвечает Хамид.

Он уже полностью здесь, в Азии. Он все вспомнил. За пять лет жизни в Якутии он ничего не узнал про Север. А здесь он полностью. И завтра уже снова будет агрономом. И ему приятно оттого, что здесь он свой и все обо всем знает. И он спешит поделиться своей радостью:

— Вот это каберне. А там ркацители. В конце сада изабелла и алеатика. У соседей кишмиш розовый и белый. А без косточек — это тырново. Есть в совхозе еще эчкиумар, юмалак, дамские пальчики, таквери, чиллаки, нимранг, пино, катте-курган…

— …ранний вир, — подсказывает, старик, — прима, родина, буваки, матраса…

Мы смеемся.

— Семьдесят два сорта в совхозе, — говорит Абдурахим-агы, так зовут старика. — Семьдесят два, слава аллаху!

— В основном я их знаю по этикеткам на стеклянной таре, — говорю я старику.

Засмущался Абдурахим-агы. Бросил негромко узбекское слово. И Замира исчезает. И через минуту ставит на стол графин с вином. А рядом у столика чайник. Тоже с виноградным вином.

— Хороший сад, — говорю я приятное хозяевам. — Хорошие деревья. Тени много, легко.

— Платанус ориеталис, — цветет Хамид, — чинар восточный. В Крыму разводится, у нас и в Средиземноморье. И еще у Гималаев.

Ах, Хамид, молодец, Хамид! Дома ты, хорошо тебе. Не найдут тут лучшего агронома. Знают хитрые азиаты: зол ты теперь до настоящей работы. Зачем южному человеку Север?

К дальнему дереву сада привязана овца. У нее большой курдюк. Она стоит, опустив голову, не шевелится, смотрит в одну точку или закрыла глаза. И не часы, а уже минуты ее сочтены. Она предназначена для плова. Она будто чувствует это. От ее обреченной позы мне как-то не по себе, я еще ко многому тут не могу привыкнуть. Но вот незнакомый парень уводит ее. И в маленькой летней кухне под большим котлом Замира сильней раздувает огонь. А плов будет готовить парень, потому в деревне он лучше всех готовит плов. На курдючном сале, с желтой морковью, с луком и неочищенным чесноком, и каждая рисинка будет отделена друг от друга, руками будем есть, но гостям дадут ложки на всякий случай. А гость-то я один и, признаюсь, не умею есть плов руками, не умею делать пальцы щепочкой, катать рисовый шар и кидать его в рот. Да и ложкой захватишь больше, честно говоря.

А пока не дошло до плова, едим атчик-чучук — нестерпимо острую закуску из тонко нарезанных помидоров со специями, жирный суп жаркоп, ломаем пресные лепешки, испеченные Замирой. На столе персики пушистые и нежные, хочется смотреть на них, а не есть, они, как маленькие солнца, а еще виноград черный, виноград светлый, солнечные лучики играют под его кожей, а еще фиолетовые сливы и яблоки семи сортов, и инжир, плоский, как шайба, инжир, и много чего еще на столе; Чувствую, не осилю восточного гостеприимства.

Мы приступаем к зеленому чаю, делаем большую паузу перед пловом, потому что плов как ритуал, это священнодействие, и мы много пьем зеленого чая, и я не спрашиваю, почему всегда зеленый чай наливается только до середины пиалы. Сколько можно выпить зеленого чая? Я переворачиваю пиалу, и уже не помню — по русскому это обычаю или по чукотскому. Жарко.

Во время трапезы Бахадур ел немного, все время стоял за чайханой. Бахадур следил, чтобы тарантул не вполз случайно на чайхану и не потревожил гостя. Одного он убил.

Жарко… От солнца или от еды — не знаю. Сними рубашку, опусти в арык — нейлон высохнет быстрее, чем ты осушишь пиалу. А чаю нет конца и краю, и я опять пью, а на столе появляются конфеты из сельпо, непонятные югославские конфеты «гаучо». («Пижон, — кляну я себя, — разве можно в жару в нейлоновой рубашке?»)

Нас за столом четверо, одни мужчины. Женщина должна только подавать. И я нарушаю обычай, прошу старика Абдурахима, чтобы Замира-джан откушала с нами чаю. Замира смущенно присаживается, наливает чаю, делает глоток, встает и уходит. Уходит как-то тихо, незаметно, и я догадываюсь, что мне бы следовало молчать. Нас опять четверо — Хамид, Абдурахим-агы, Сеид и я. Незнакомый парень колдует на кухне с пловом и есть будет после нас или с нами, если его пригласит старик.

Время за столом тянется медленно. А за неторопливой беседой еще медленней. Кажется, будто время расплавлено жарой, а до «хайрли кег!» (спокойной ночи) еще очень далеко.

Белый старик Абдурахим-агы без усов и без бороды, волосы подстрижены ежиком, коричневое лицо в морщинах, морщины, как у чукотских стариков, только среди чукотских никогда не встретишь таких седых.

На старике щегольская полотняная рубаха и светлые брюки, рукава рубахи молодцевато закатаны. Совсем современный старик. Когда молчит, ну прямо директор магазина или заместитель председателя. Но я знаю, — что Абдурахим-агы пенсионер, по-русски не читает, почитает коран и весь светится мудростью.

Большая жизнь у Абдурахима, но он ничего не знает о Якутии, откуда вернулся Хамид.

Мало прожил Хамид, быстрее жил, летал и ездил, но тоже ничего не знает о Севере. Потому что, если хочешь знать что-либо о другой земле, надо эту землю любить.

— А ты любишь свою землю? — переводит мне Сеид старика.

Я, долго рассказываю о Чукотке, говорю, что это снег и прочее. Север, одним словом.

Качает старик головой. Он недоволен.

Тогда я прошу Сеида поточнее меня переводить и начинаю разговор на другую, но очень важную для меня тему.

Я вижу мудрость старика, и, может быть, он объяснит мне то, чего я никак не пойму. Почему, — спрашиваю я, — почему мне так хорошо здесь, в незнакомом краю, и почему мне тревожно, особенно вечером, когда дышит теплая земля и висят низкие звезды? Не могу я уснуть, слушаю что-то, прикасаюсь ладонями к потрескавшейся глине дувала, прислушиваюсь к себе и к ночи и к теплу заката, тянет меня земля, хочется ее послушать, и вот уже слышу какие-то голоса, смутные и непонятные ощущения бередят душу, как будто я вспоминаю что-то и не могу вспомнить, и не вспомню никогда, но мне от этой тревоги хорошо. Почему хорошо? Ведь я ничего не сделал на этой земле, ничем она меня не связывает, никого у меня здесь нет.

Молчит Абдурахим-агы.

Потом говорит:

— Ты вошел в чайхану, как мы. Сел, как мы. И виноград ел с лепешкой, как мы. Я смотрел, — признался он.

— Но я не знаю ваших обычаев.

— Кровь — она не обманет…

Я никогда не задумывался о своей родословной. Но вспоминаю, что мой прадед был мусульманином, а дед его деда, наверное, ходил в Монголию и Китай по Великому Караванному пути. Как знать! И, может быть, тут его могила?

— Да, — соглашается старик.

Мне вдруг становится морозно. Я крепко кладу руки на стол и молчу. Молчу о своем. Думаю о том, что умру на Севере. А если это так, то сын моего сына тоже будет волноваться, когда приедет на Север, даже если ничего не будет знать обо мне («кровь — она не обманет»)… Значит, на ледовитой земле, на том стылом берегу все должно быть мое, у меня должен быть свой Великий Караванный путь… Есть ли он у меня?

Вспоминаю всю свою жизнь на Севере, своих друзей и врагов, свой радости, опасности, свои прощания, встречи, свои слова, дело сбое… Даже когда мне не везло, не обижался я на эту землю… Скучал без нее в краях, где теплое солнце и другие дожди…

И теперь я спокоен: знаю — непонятная тревога будет мучить сына моего сына, если ему вдруг вздумается приехать на Север. Конечно, он будет жить по-другому. Каждый живет по-своему. Но, наверное, жить надо так, чтобы и чужие люди говорили: вот ходил тут незнакомый парень в шапке, меховой, а теперь не ходит. Странно.

Я молчу, а Хамид рассказывает о Севере, как пил кумыс из якутского чорона — большой деревянной чаши и как ел строганину из чира, хорошая рыба, жирная.

— Что ты привез с Севера? — спрашивает Абдурахим-агы.

— Что привез? Деньги привез. Тоску привез. Тоски много, как денег, — вздыхает Хамид. — А счастья нет.

— Ну почему же теперь нет? Теперь ты дома… — говорю я и прячу глаза и не смотрю на Сеида.

Сеид потягивает чай. Он может много выпить чаю, больше меня. Голубая бархатная меланхолия в красивых его глазах.

— Ты был далеко, — говорит старик, — тебе будет чему учить детей…

Хамид пожимает плечами.

— Север учит людей доброте, — говорю я.

— Коран учит доброте, — спорит старик.

— В коране достаточно зла. Нетоварищеское отношение к женщине, — улыбается Сеид.

Старик смотрит на него сердито. Так сердито, будто выдал мне Сеид родовую тайну. Он ничего не говорит Сеиду, он понимает, что не та нынче молодежь пошла, никакого уважения к тому, что почиталось раньше.

Как просто в этом мире: человеку надо знать, что дела его идут хорошо, любимая помнит о нем, друзья ждут его, а во дворе его дома играют веселые дети.

Но вот уже десятый день Стас Дорофеев (СССР, Чукотка, бухта Разумения, ул. Чукотская, 6, кв. 15) ничего об этом не знает. И вообще он ничего не знает о своей Родине, полное отсутствие информации, поскольку транзистора у него не было, а газеты тут, в Марокко, были на всех языках, кроме тех, которыми владел Стас (русский, чукотский, немного эскимосский).

Его друг Иосиф Левочкин (СССР, Чукотка, геологическая экспедиция, стационарная полевая партия, река Телеем) сочувствовал Стасу как мог, уводил его от меланхолии в бар к телевизору, внимательно слушал последние известия, потом доставал из карманов всевозможные словари и переводил Стасу:

— Все окейчик! Империализм загнивает, проклятый!

После этого они выходили на улицу (поодиночке гулять не рекомендовалось), дышали на набережной морским воздухом, глазели восхищенно на неоновый город и поздно возвращались в гостиницу. Во дворе гостиницы — бассейн, выложенный голубым кафелем. Ночью он подсвечивался.

Обитатели гостиницы уже привыкли к тому, что именно ночью «два русских полярника», как их называли, лезли в воду, плескались до одури (будто в дневную жару не хватало времени!), а потом возлежали в шезлонгах, окутанные густым ночным ароматом роз и всяких других неведомых экзотических кустов.

Приятно в ночи вдыхать аромат цветов вперемешку с дымом сигарет «Космос», предаваться неге под чужими звездами, улавливать еле слышимый грохот атлантического прибоя и мысленно быть там, где день начинается на тринадцать часов раньше и куда вернешься из отпуска еще не скоро.

Стас — толстый добродушный бородатый человек, Иосиф комплекцией поменьше, спокойный, как и все северяне, по утрам хоть небрежно, но бреется, и оба они страдают здесь от жары и ночью в бассейне блаженствуют, по утрам стараются опередить друг друга, чтобы попасть первым в ванную (живут в двухместном номере, во всяких гостиницах их поселяют вместе), днем купаться в океане удается редко — поездки, экскурсии, свободного времени хватает только на то, чтобы перед ужином пошастать по городу и без гида («посмотрите налево, посмотрите направо»), спокойно пообщаться с окружающей зарубежной действительностью.

За границей они впервые. В профсоюзе оказались две путевки на осень, а все отпускники-северяне осенью возвращаются домой, так что у Стаса и Иосифа конкурентов не было, они взяли отпуск на осень и зиму, рассчитывая, что лето себе устроят в Африке, — и не ошиблись.

Группа подобралась разношерстной, всем было ближе к сорока, чем к тридцати, и только молодая аспирантка Наталья из МГУ резко выделялась на столь зрелом и достаточно солидном фоне.

У Натальи был самый объемный чемодан.

— Не понимаю, — говорил Стас, галантно помогая ей выносить вещи, — что можно везти в Африку?

Руководитель группы в первый же день сделал Стасу замечание, чтобы он не прикасался к чемоданам — как к своим, так и к чужим, на это, мол, есть носильщики, таковы тут правила. С тех пор они просто выставляли вещи за дверь номера, клали поверх чемодана пачку сигарет в качестве презента и больше ни о чем не беспокоились. Сами они выносили только сумку, набитую сигаретами.

К обеду и ужину Натали выходила в разных нарядах, и вскоре Стас догадался, чем можно набить чемодан.

— Баба, она и в Африке баба, — как-то заметил Стас, вовсе не заботясь о том, что его может слышать Натали.

— Я тебе вовсе не баба, — смеясь, сказала Натали, — здесь я тебе соотечественница.

— Миль пардон, — буркнул он и уселся на ее чемодан.

— Тыща извинений, — перевел Иосиф.

— Психи, — сказала она. — Курите. — И протянула пачку «Кента».

— Дирхамы транжирим? — усыпил ее бдительность Иосиф и вытащил из пачки сразу две сигареты — себе и некурящему Стасу.

— Подарок, Ося, подарок… Сувенирчик…

— От Ахмеда, конечно…

— От кого же еще? От него, любезного, — разулыбался Стас.

— То ли еще будет, — мрачно прогнозировал Иосиф.

— Упреки, подозренья… — засмеялась Натали. — Эмоции частных собственников. А я принадлежу себе и государству.

Тут появился гид группы Ахмед, Натали вспорхнула и, демонстрируя узкие бедра, обтянутые элегантными джинсами, устремилась ему навстречу.

К Ахмеду Стас претензий не имел. Ахмед приятный малый, даже в свободное от экскурсий время, рад быть с ребятами хоть до утра. Ну а что он неравнодушен к Натали, так это видят все, и сам Ахмед этого не скрывает, крича по-русски на весь автобус: «Натали, я вас люблю», да и, в конце концов, это его личное дело.

— Не переживай, Стас, — успокаивает его Иосиф.

— А чего мне переживать? Что она мне, жена или невеста? Это пусть Ахмед переживает…

— Ну, все-таки, — мялся Ося, — в Москве вроде ты на нее иначе глядел, а? В первый день, а? В ресторан звал?

— Чего-о! Тоща больно, пусть мясо нарастет!

Предстояла поездка по окрестностям Танжера. Иосиф докурил сигарету, вторую спрятал в коробку от «Космоса», и друзья последними залезли в автобус.

Стас не мог оторвать глаз от синего моря, белых домов, ярко-зеленых пальм. Смотрел жадно. Вот так, наверное, пьют воду в африканской жаре.

— Ты не туда смотришь, — толкал его в бок Иосиф, — ты вон куда смотри, вон, на крыши, на крыши смотри!

На крышах беленьких уютных домов лежали бараньи шкуры, вялились кишки и куски мяса — на каждом доме. Дома тут небольшие, в два-три этажа, крыши плоские, можно прогуливаться или вести с соседкой беседы — расстояние между домами в три локтя.

— Чего столько баранов? — спросил Стас.

— Мы попали в праздник, — перевела Ирина Павловна, переводчица группы. — Праздник байрам, то есть праздник барана. Не путайте его с курбан-байрамом, что бывает в начале мая, хотя разницы принципиальной никакой.

— Зачем же два одинаковых праздника? — недоумевал Стас.

— Сейчас все правоверные приносят в жертву барана — самого жирного. Так велит коран, — втолковывал Иосиф Стасу. Он почитал себя находящимся ближе к мусульманству, чем его друг, поскольку его родная прабабка была то ли из Турции, то ли совсем наоборот — была в Турцию завезена. Разное в семье говорили. Тем не менее здесь, в Марокко, Иосиф частенько свои эскапады против Стаса начинал словами: «Мы, мусульмане…» С одинаковым успехом он мог бы начать: «Мы, негры…» — меланхолию, благодушие и упрямство Стаса невозможно было пробить.

— Ты гяур,[11] — заводил Стаса Иосиф, — на тебя никогда не снизойдет саваб![12] Не пить тебе святой воды из Замзама! Не совершить тебе хадж!

— Исповедуй ифтидад[13], негодник! — кричит Иосиф. — Не смотри на марокканок! («Что перед одной из них даже десять твоих Натали? Ничто! Пыль!»).

Стас вздыхает, посмеивается. И так видит — никакого сравнения! И что в ней нашел Ахмед? Святые мощи в джинсах!

Марокканские девушки потрясли Иосифа. Сколько грации в походке, изящества в неторопливых движениях, величия в посадке головы. С чем сравнить эти черные глаза — сплошной зрачок без радужной оболочки? Не с чем! Только здесь можно понять восточных поэтов, думал он. Только здесь. Эх, была не была, пойду знакомиться.

Но Ахмед опять зовет в автобус, и чужестранцы едут дальше. Такова туристская жизнь…

Началась она на рабатском аэродроме после шести часов лету от Москвы. Когда Иосиф окунулся в африканскую ночь на бетонке чужого аэродрома, вдохнул чужой воздух и ощутил запах недалекой пустыни, ушедшего солнца и невидимого океана, он понял, что все это ему уже знакомо, и не удивился, а лишь мучительно вспоминал, откуда эта память.

«Все так… все так…» — думал он. И лишь в зале ожидания, наблюдая в окно за подруливающим к стоянке громадным «Боингом», он догадался.

«Ну конечно же… Это от Экзюпери… Он же писал об этом! Сколько раз он приземлялся в Рабате! Сколько раз отсюда взлетал!»

Он посмотрел на часы. Было девять вечера местного. «Совсем не поздно, а такая густая ночь… В Москве полночь, а на Чукотке давно новый день».

Поздней осенью экспедиция свернула работы, и Николай Зингер остался на острове один до будущей весны в качестве сторожа экспедиционного оборудования и смотрителя маяка. Маячок хоть и был автоматическим, но глаз за ним нужен — мало ли что.

Чтобы не было так скучно коротать полгода — с октября по март — начальник оставил ему собаку, беспородного пса по кличке Галс. Вообще-то его звали Галстук, но гидрографы вели промеры со льда галсами, вот и сократили его имя до привычно профессионального — Галс. Хоть и невелика от собаки польза, да, глядишь, и облает вовремя медведя, если тот появится. К тому же кто, как не собака, скрасит одиночество в долгой полярной ночи?

На восточном берегу острова километрах в тридцати — полярная станция на пять человек, туда бы перебраться на зиму, но у Зингера предписание — жить на базе, и он живет, соблюдает инструкцию, хоть ему и тоскливо.

Если для Зингера приходит на полярку радиограмма или вертолет когда занесет газеты да письма, снаряжается тогда на полярке упряжка, кто-нибудь из зимовщиков дня на два едет к Николаю в гости. А если некогда или неохота, просят попутную охотничью нарту — на острове две охотничьи избушки, на сезон с октября по апрель приезжают с материка эскимосы — две семьи, старики со своими старухами. Все побережье вокруг острова — их сплошной охотучасток, всюду капканы — на берегу и во льдах, в гости ездить охотники любят, уговаривать не надо, а расстояние для упряжки не помеха.

Так и живет Зингер — от людей до людей. От почты до почты. От радиограммы до радиограммы. С видом на море, на льды, на окружающие лагуну сопки.

Зингер смотрит на окно, но на дворе пурга, и если б пурга прекратилась, то стало бы видно палатку (полузанесенный снегом продуктовый склад), затянутый парусиной трактор ДТ, дощатое узкое строение (там движок), деревянный балок на санях (там инструменты и приборы), груду бочек из-под соляра, бензина и керосина. Вот и вся база. А жилой дом, в котором коротает дни и ночи, вернее, сплошную полярную ночь, Николай Зингер, поставлен капитально. Его собрали прошлым летом из готовых деревянных панелей. Большой коридор, три комнаты, кухня — можно топить углем, дровами или при помощи доморощенной конструкции соляром — и, что далеко не мелочь, туалет в коридоре, рядом с кладовкой и загородкой для пресного льда.

Одна комната — служебное помещение. Там висит пустая доска приказов, в кучу свалены рулоны карт и калька, огромный приемник «Грундиг» стоит на подоконнике, здесь же самодельная этажерка, а вся библиотека — два десятка книг, журналы на любой вкус и справочники по специальности.

Вторая комната — жилой отсек для гидрографов, кубрик, как они его называют, по всем стенам двухъярусные нары, всего на двенадцать человек.

Третья комната — столовая. В ней-то, собственно, и живет Николай Зингер, из нее-то и смотрит сейчас в занесенное снегом окно.

Столовая — самая теплая комната в доме, сюда и перетащил Николай на время зимовки раскладушку и спальный мешок. Когда он на кухне готовит еду, вторая половина кухонной печи (так уж построен дом) одновременно обогревает и столовую. А в служебном кабинете и в кубрике — бодрящий рабочий холодок, но жить можно, никто не жаловался.

Сегодня он проснулся рано от какого-то неясного шума. Долго лежал в мешке, прислушиваясь. Потом понял — это шуршит снег, начинается метель. Вскоре запело в трубе, засвистело, завыло, и наконец, все слилось в сплошную какофонию.

Николай поплотнее прикрыл дверь в коридор, чтобы не нанесло снегу, приготовил завтрак и за плотной вкусной едой попытался посмотреть на себя и свою жизнь со стороны. Галстук не мешал его внутреннему монологу, дремал у печи, знал, что в такую погоду о прогулке и думать нечего.

«У нормальных людей утро начинается с лица любимой, — думал он. — Ты ее целуешь, говоришь «доброе утро», она в ответ — в зависимости от настроения, а тут? Сам с собой здороваешься! Была бы жена, здесь бы не оставили. Или бы оставили вместе с женой. Нет, она бы сюда не поехала!»

У Николая даже на примете нет никого в поселке, но он уже четко знает характер своей будущей супруги.

«Нет, сюда бы она не поехала… А вот эскимоска бы поехала. Возьму и женюсь на эскимоске!»

— Эй, Галстук! Жениться или нет, как думаешь?

Галс кивает головой и машет хвостом.

«Одобряет…» — вздыхает Николай и вспоминает, что у него нет ни одной знакомой эскимоски.

«Ну и жизнь!» — злится он и закуривает сигарету.

На Севере Зингер уже десять лет, ему за тридцать, начинал в западном секторе Арктики, в Мурманске, Архангельске, затем в Тикси перевелся, потом был Певек, а теперь и вовсе восток, дальше некуда — бухта Преображения на Чукотке.

«Добрался до края света, мечту своей жизни осуществил…»

С точки зрения других живет Зингер безалаберно. Кочует «по северам», семьей и домом не обзавелся, кооператив на материке не строит, не нужен он ему, машину покупать не собирается — водить не умеет, гусарствует в отпуске, и некому его наставить на правильный путь, никто не хочет властной рукой изменить его образ жизни, образ жизни закоренелого полярного холостяка.

«Однако свобода-то на дороге не валяется… Вон посмотреть в поселке на наших женатиков! После работы вечерком никуда один и не отлучись. А чтоб посидеть с друзьями до утра — и думать нечего! Разве это хорошо? Нехорошо это», — уверен Коля Зингер.

«Конечно, если ты живешь на свете, надо, чтоб и людям вокруг тебя было тепло. А где здесь люди? На острове?.. Никого кроме Галстука!»

Галс согласно кивает и помахивает хвостом.

Николай рассматривает большую, почти на всю стену карту страны и думает, куда бы податься в очередной отпуск. Рядом пустая доска приказов. Месяц назад перед ноябрьскими праздниками с тоски зеленой он сел за машинку и сам на себя отпечатал приказ:

«За добросовестную работу по охране вверенной ему социалистической собственности и в связи с праздником объявить т. Зингеру Н. Н. благодарность и наградить премией в размере месячного оклада. Подпись — Н. Зингер».

Листок он пришпилил на доску приказов.

Приехавший через три дня с почтой для Зингера механик полярной станции вместе с обратными депешами прихватил и этот листок — повеселить друзей-зимовщиков. Ничего не подозревавший радист полярки вместе с другими радиограммами отбил в райцентр в головное предприятие и эту.

А через неделю сам начальник полярной станции Степаныч, не доверяя механику, сел на нарту, примчался на базу и самолично вручил Зингеру официальный бланк радиограммы, из которого следовало, что Зингеру объявляется благодарность, он премируется месячным окладом, каковой, как и зарплата, переводится на его счет в сберкассе райцентра. Дальше в радиограмме начальство и коллеги по ледовому промеру поздравляли его с праздником, желали здоровья и успешной зимовки.

Случай этот стал достоянием Арктики, и нет-нет да и приходили от соседей шаловливые радиозапросы — не наградили ли, мол, Зингера орденом?

Коля не обижался, он был незлобив.

«М-да… — думает он, глядя на доску приказов. — Я продолжаю совершать глупости, а это первый признак молодости. Если и дальше так пойдет, пожалуй, тут не постареешь. Буду вечно молодым…»

Сейчас на улице декабрь. Вертолету в кромешной полярной ночи делать нечего, а самолеты на остров никогда не летали. Значит, никакой почты до самого конца января не будет. Вот и придется встречать Новый год с Галстуком, если, конечно, зимовщики с полярки не заедут за ним отвезти к себе на большой праздник.

Конечно, заехать-то они обязательно постараются, а если запуржит? Тут при всем желании никто упряжку не отправит, на этот счет существует инструкция Главсевморпути, и нарушать ее Степаныч не будет.

— Не трусь, Галстук! — гладит он пса. — Неприятность эту мы переживем…

Николай глядит на карту Союза, потом достает справочник и узнает, что у него сейчас на каждый километр суши советского сектора Арктики, приходится 1:2200000 друга, если этим единственным другом считать верного пса Галстука.

Сухие руки Кергитваль гладят меня по голове. Я засыпаю, и мне чудится, будто я дома и рядом со мной мама. Я уже давно не был дома. Кергитваль гладит меня по голове, а ее муж, старик Утоюк, лежит в углу на шкурах и слушает по «Спидоле» джазовую музыку. Слушав он сосредоточенно. Вот так же он вяжет сети на нерпу или чинит нарту.

Кергитваль год уже не видела своего сына Куны, она говорит, что я похож на него, и просит рассказать о нем, ведь он мой друг и месяц назад мы вместе пурговали за Островами Серых Гусей.

А я вспоминаю, как в последний мой приезд на материк мама так же гладила меня по голове и просила рассказать о моих чукотских друзьях, а отец сидел за пианино и наигрывал старые джазовые мелодии. Мама жаловалась, что все дети как дети, а я вот болтаюсь по свету, и нет у меня своего угла.

Кергитваль вздыхает, говорит, что пора бы и Куны приехать, у всех дети как дети, а ее беспутный ищет счастья в другой стороне…

Дочь Кергитваль Машенька приносит чай, мясо на деревянном подносе и приглашает ужинать. Машеньке пятнадцать лет; она всю жизнь провела на ванкаремском побережье и только этой осенью пойдет в пятый класс.

Я смотрю на часы. Там, на материке, наверное, из школы вернулась моя сестренка с полным портфелем двоек. На уроках она пишет стихи или сочиняет музыку, и с математикой у нее нелады.

Мне хорошо в избушке Кергитваль. Здесь мои друзья. Чтобы заехать к ним, я сделал крюк в двести километров. Шеф об этом не узнает, потому что собаки — не самолет, и можно ехать куда хочешь, даже если командировка кончилась. Она кончилась уже месяц назад, но у меня много друзей, и я обещал еще в прошлом году, что приеду. И Витя Гольцев сказал, что надо ехать, раз обещал.

Ему самому ехать не очень хотелось, но поехал он из-за меня. А где-то там, откуда мы приехали, его ждала женщина, и он спешил к ней, хотя Кергитваль и Утоюк ему тоже хотелось бы увидеть.

Он гнал собак терпеливо и молча.

— Ничего, — говорил я ему, — все еще впереди, какие твои годы! Вот будешь ты стариком, начнешь пить, и женщины на твоей лысине будут писать губной помадой «С Новым годом!», добрые такие женщины, толстые и нежные. Брюнетки.

Вити улыбается, он не пьет и не курит. Он замечает, что еще неизвестно, на чьей лысине брюнетки будут ставить автографы.

С Витей мы живем вместе, у нас общее хозяйство, общие книги и собаки, вот только иногда приходит блондинка, командует в доме, приводит в порядок этажерочки-фужерочки, и мы сидим молча, и становится скучно, и, когда она уходит, мы снова все ставим на свои места.

Сейчас Витя помогает Машеньке хозяйничать. И чтобы не пропадало время, натаскивает ее по математике.

— У каюра Утоюка было восемь собак, — говорит он. — Двух он накормил, а одна убежала. Сколько осталось?

— Пять! — лихо отвечает Маша.

Мы все хохочем. Машенька смущается. Потом думает и начинает смеяться вместе с нами.

— Если одна убежала, осталось семь, — ехидно говорит Утоюк, и в глазах его светится торжество. Утоюк включает приемник сильнее, и мы садимся за чай. Старикам кажется, что я здесь, в тундре, с самого дня рождения, так давно они меня знают, и они просят рассказать, где же я был раньше, где мои старики. Я рассказываю о Татарии, а Витя подзаводит Машу, говорят, что мой дед работал Чингисханом.

Жарко. Кергитваль снимает кухлянку, я я не могу не улыбаться. На ней тельняшка. Она берет в руки нож, режет мясо, и Витька оглушительно хохочет, когда Кергитваль засучивает рукава.

— Ты капитан нашего пиратского брига, — говорит он старухе.

— Капитан, капитан, — смеется Утоюк.

Эту тельняшку в прошлом году Витька подарил Утоюку. Осенью в бухте были моржи, но Утоюк простудился и потерял голос. Виктор стал вместо старика кричать, подражая хрюканью моржей, и шесть животных вылезло на берег. Утоюк убил всех. Мы вспоминаем этот случай, а Витя и Утоюк начинают по очереди подражать моржам, соревноваться, у кого получится лучше.

— У него лучше, совсем как морж! — подзуживают старика женщины. Утоюк не обижается, нам весело, нам хорошо. Мы дурачимся до поздней ночи, потом ложимся спать. Витя, старик и я — на полу, на шкурах, а старуха с Машенькой — на лежаке.

Пять ночей мы провели в этой избушке, завтра уезжать. Мы с Утоюком ходили в океан, ставили в лунках сети на нерпу, убили белого медведя — он разорвал шесть песцов в капканах старика. Кергитваль и Машенька починили нам меховую одежду, сшили новые чижи…

Уезжать всегда грустно. Машенька и старики сидят тихие, молчаливые.

И ложимся мы рано: завтра надо вставать с рассветом.

В изголовье у нас керосиновая лампа, Витя читает, старик спит. Машенька делает мне знак рукой. Я встаю, перешагиваю через Виктора, потом старика и иду к лежаку, сажусь на пол, у изголовья женщин. Кергитваль спит, и мы разговариваем шепотом.

— Правда? — спрашивает она.

— Да, — киваю я. — Надо уезжать.

— Правда?

— Да, — киваю я.

Я понимаю ее. Не скоро еще гости будут в этой избушке. Трудно здесь человеку, если он знает хоть немного другую жизнь, жизнь поселка, жить в пятнадцать лет на безлюдном побережье.

Но стариков нельзя оставлять, а Куны приедет неизвестно когда. Я говорю ей, что дал Куны адрес моих родителей и когда он приедет на материк, то остановится у них.

— Хорошо, — говорит она. И молчит.

Я смотрю на Машеньку и чувствую, физически чувствую, какая сейчас ночь. Морозная и безветренная. Луна хороводит со звездами, и звезды, вышедшие из игры, падают туда, за торосы, а торосы в океане отбрасывают длинные тени, и кажется, что если подует ветер, то тени заколышутся и торосы придут в движение. Я боюсь таких ночей, мне всегда тревожно.

Машенька обнимает меня, притягивает и целует в щеку, целует неумело и путанно. Я глажу ее по щеке, на ресницах у нее слезы. Я не знаю, что ей сказать. Витя кашляет, переворачивает страницу и убавляет в лампе фитиль.

Она что-то шепчет мне на ухо, я почти не слышу что, только чувствую, какая сегодня тревожная ночь. Я беру ее косы, сворачиваю их в жгут и кладу ей под щеку. Она тихо смеется.

— У каюра Утоюка было восемь собак, — шепчу я. — Двух он накормил, а одна убежала. Сколько осталось?

— Семь, — серьезно, по-детски вздыхает Машенька. И закрывает глаза.

— Спи. Спокойной ночи. Да?

И каждую весну, и каждую осень над этим местом пролетают гуси.

Белые канадские гуси пролетают над светлой галечной косой, и каждый сбрасывает здесь одно перо.

Тут уже много перьев, но еще мало…

Несколько лет назад здесь упала большая железная птица. Она лежит почти целая. Сломаны только крылья. Бело-красные крылья самолета ледовой разведки.

…Тогда в конце лета он тоже летел на юг. И гуси держали курс к Средиземному морю.

Говорят, летчик, которого знает весь мир, упал в Средиземное море. Но это неправда. Никто не знает, где он упал. И только эта девочка знает.

Каждую весну и каждую осень девочка приходит к бело-красной могиле с цветами.

— Кто летал на нем? — спросил я.

— Разве ты не знаешь? — удивилась она. — Это же…

— Но ведь он упал в Средиземное море, еще тогда, в сорок четвертом!

— Нет, нет! Ты ничего не знаешь! Смотри, здесь все цело, как у него дома… и приборы… и кабина… самолет ждет его. Посмотри, отсюда хорошо видны небо и земля… ты ведь знаешь, что такое небо? Что такое земля? Ведь ты летчик… ты хороший летчик?

— Да, — сказал я, — хороший.

— Но ведь ты упал в прошлом году?

— Да, упал.

— А теперь летаешь? — спросила девочка.

— Да, летаю…

— И он тоже улетит… Ведь если ты мог, почему же не может он?

— Не знаю, — сказал я, — мне проще, я вернусь…

— Он тоже вернется. Раньше же он возвращался?

— Он всегда возвращался, — сказал я. — Он всегда возвращался куда-нибудь, где его ждали… где без него было почти так же, как и с ним.

— Он умел возвращаться, — решила девочка.

— Да. Он умел летать и всегда возвращаться, когда его ждут.

— Значит, у него было много друзей. Я тоже буду его ждать, — сказала девочка.

— Все люди… все хорошие люди были его друзьями. И даже те, кого он не знал.

— С друзьями хорошо, — сказала девочка, — спокойно…

— Он всегда возвращался к друзьям, и к женщине, с которой ему было хорошо.

— Он их любил?

— Да. Он любил их и поэтому часто от них улетал.

— Разве это надо? — спросила девочка.

— Да. Ведь о том, что ты любишь землю, узнаешь в небе, а о том, что не можешь без неба, узнаешь на земле.

— А море? — спросила она.

— Море как небо… На земле всегда ждут тех, кто в небе, кто в море.

— …и кто в тундре, — сказала девочка.

— Да.

— А завтра я и тебя буду ждать, ладно?

— Но я не прилечу завтра.

— Ну и что? Ты прилетай когда-нибудь. А ждать я начну завтра…

Я молчал.

Я знал — что это такое, когда на свете есть женщина, которая тебя ждет…

Все удивляло здесь — и природа, и люди. Над темно-вишневой сопкой висело желтое солнце, холодное, как луна, и отражалось в темной глади океана, в его спокойной воде, такой тихой, будто это и не океан вовсе, а тундровое озеро.

Первые льдины, пригнанные с севера, яркими пятнами искрились на черной воде, льдины не двигались, будто каждая на якоре, и это было странно.

Тишина. Даже ветра нет. И не слышно птичьего разноголосья. Не хочется вставать с камня и тревожить тишину шорохом шагов по прибрежной гальке.

Странное умиротворение сменило недавнюю тревогу, волнение за ушедших в маршрут товарищей, которые должны были вернуться еще вчера.

До самого горизонта в белых крапинах льдин черный океан — и чувствуешь не одиночество, а свое единение с водой и берегом, с птицами, чьих голосов пока что не слышно.

В такие минуты можешь оглянуться на свою жизнь, что-то неспешно подытожить и легко принять решение, которое так долго и трудно не приходило там, в суете многолюдного города…

Но вот послышался стук руль-мотора, издалека с востока. Поднимаюсь на соседний мысок, отсюда в бинокль хорошо видно, как лавирует между льдин вельбот, как от волны, поднятой им, качаются льдины.

Через полчаса вельбот огибает мыс, входит в лагуну, скорость его замедляется, и он тихо швартуется у врытых в землю двух столбов, заменяющих здесь причальную стенку.

— Здравствуй, Кием! Привет, ребята!

Дружно разгружаем вельбот от немудреного экспедиционного скарба. Узнаю, что вернуться на базу ребята вовремя не смогли из-за разлившейся реки, вышли к соседнему селению, а там старый приятель Кием — рыбак и зверобой — на совхозном вельботе охотно согласился подбросить их сюда, в пустующее селение Чегитунь, где мы оборудовали базу.

Сегодня надо сделать последнее в списке наших неотложных дел, и хлопоты эти, пожалуй, самые приятные, Мы должны подняться по восточному склону высокого холма, что на правом берегу реки Чегитунь, и подновить знак «Граница Полярного Круга». За полевой сезон мы часто бывали там, знак стоит крепко, только надо покрасить его как пограничный столб и добавить к подножию немного китовых костей.

Погода хорошая, работа идет споро. Закончив дело, разжигаем костер, ставим чай. На китовых позвонках удобно сидеть, как на табуретках. Дед Кием закуривает трубку, ребята открывают банки, а я вспоминаю, как все начиналось, и рассказываю Киему — он любит слушать истории, и сам хороший рассказчик, и вечером я его буду донимать просьбами рассказать о прошлом этих берегов…

Озеро Эльгыгытгын находится на Чукотке, за Северным Полярным кругом, в юго-западной части Анадырского плоскогорья на границе двух районов — Чаунского и Анадырского.

Расположено озеро на высоте около 500 метров над уровнем моря, глубина его 170 метров, а высота окружающих сопок превышает 400 метров.

Котловина озера имеет правильную круглую форму около 17 метров в диаметре, а сама водная поверхность озера в поперечнике достигает 12 километров.

В озеро впадает множество ручьев и ручейков, а вытекает одна река — Энмываам.

Озеро Эльгыгытгын, пожалуй, самое загадочное на всем Советском Севере.

Оно и открыто-то в 1933 году, в наше время, когда открывать на земле уже нечего.

Какие только легенды не связывают с ним! Утверждают, например, что там водится некое чудовище сродни Несси, этакая чукотская Несси. Что будто иногда озеро вспучивается, встает огромным бугром, и бугор этот лопается, распространяя вокруг зловоние. Иногда озеро испускает загадочное свечение, и все живое покидает его.

До сих пор среди ученых нет твердой единой точки зрения на происхождение озера. Академик С. В. Обручев считал, что здесь взрыв вулканических газов прорвал горизонтальные покровы излившихся ранее лав и образовал в них круглый канал, и теперь на месте трубки взрыва — озеро.

Большинство же геологов и геофизиков образование озера связывают с падением метеорита. Было даже высказано предположение, что тектиты — небольшие кусочки оплавленного природного стекла, образовавшегося от удара Эльгыгытгынского метеорита, долетали до Австралии («брызги озера»), а американские ученые утверждают, что тектиты можно обнаружить в Антарктиде. Можете представить силу удара Эльгыгытгынского метеорита!

Исстари это озеро пользуется у чукчей дурной славой. Они стараются здесь не бывать, а маршруты своих оленьих стад прокладывать в стороне.

К тайнам озера можно отнести и происхождение главного обитателя его вод — гольца. По мнению ихтиологов, тут три его разновидности: обыкновенный серебристый; красноперый — весь год в брачном наряде и черный, которого наиболее смелые ученые относят к реликтам. Вес гольца колеблется от 2 до 16 килограммов. Все три стада объединяет одно — это самый громадный и самый вкусный голец на земном шаре.

Еще к двум явлениям этих мест можно отнести эпитет «самый»: тут самое крупное на Чукотке стадо диких оленей, и тут обитает самый крупный чукотский медведь.

Многие стремились побывать на этом озере, хоть краешком глаза увидеть его, но суждено это не всякому.

Спортивная часть нашей экспедиции заключалась в том, чтобы, попав на озеро Эльгыгытгын, сплавиться на резиновой лодке по единственной вытекающей из озера реке Энмываам, затем по реке Белой, в которую Энмываам впадает, и далее по реке Анадырь. Сам Анадырь для сплава не интересен, решено было по нему долго не идти, а если позволит время, добраться до озера Красного и потом моторами — до окружного центра. Неожиданностей кроме ветров, часто меняющихся и представляющих опасность для немоторных судов, тут нет.

Река же Энмываам для сплава тяжела. Высшей категории сложности — пороги, бурное течение, прижимы, отвесные скалы, подводные камни… Тундра помнит немало людей, для которых последним, что они видели в своей жизни, были воды Энмываам или скалы этой реки.

Накануне похода еще зимой, когда готовилась экспедиция, в ее состав записалось одиннадцать человек. Потом, когда заявленные участники изучили материалы предыдущих экспедиций, девять «волонтеров» нашли причины отказаться от участия, и остались только мы вдвоем с Николаем Севрюковым.

Николай Севрюков — шофер из Анадыря, молодой литератор (ему 32), прекрасный рыбак и охотник, то есть человек в тундре незаменимый.

Знаменитый Полярный Путешественник Кнуд Расмуссен писал в своей книге «Великий санный путь»: «В дальний путь надо пускаться по возможности в самой тесной компании, поэтому нас было всего трое». Наша компания получилась еще теснее, но отправляться в рискованное путешествие только вдвоем — это значит заведомо нарушать правила техники безопасности в тундре.

В архивах экспедиции интересный документ — «Выписка из решения бюро Магаданской областной писательской организации от 19.07.84 г. Постановили: разрешить т. Мифтахутдинову А. В. творческую командировку по указанному маршруту, посвятив ее 50-летию со дня рождения Олега Куваева, сроком на 40 (сорок) дней, с 22 июля 1984 г. Бюро остерегает члена СП СССР Мифтахутдинова от сплава на резиновых лодках по рекам Энмываам, Белая, Анадырь и возлагает на него ответственность за безопасность всех участников сплава».

И вот, имея на руках такое не очень веселое предписание, мы решили нарушить решение бюро, но для этого нам надо было пополнить состав участников хотя бы до четырех за счет энтузиастов спорта в Певеке.

В Певеке надо было также запастись продуктами, керосином, достать надувной плот, кое-что из мелочей снаряжения, составить аптечку на все случаи жизни, — постепенно обрастали рюкзаками. На двоих-то у нас было все, а вот четверо — это уже коллектив.

Председатель районного ДСО «Труд» Борис Фрейлих не только выразил желание отправиться в путь с нами, но и привел товарища — врача Геннадия Есина. Несмотря на молодость, у Есина была на счету одна ледовая экспедиция, и это сразу решило исход дела. К тому же, счастливое сочетание — спортсмен и врач. Обычно в предыдущих экспедициях обязанности врача брал на себя я, смело прописывал пурген или, наоборот, фталазол — назначение этих таблеток я знал, а во всех остальных случаях весь мой опыт зижделся на спирте в разных количествах и достижениях современной психотерапии, то есть внушении типа «К утру не выздоровеешь — убью!» И представьте, никто не умирал.

Через два дня Геннадий раскрыл в гостинице свой «атташе-кейс» и продемонстрировал аптечку. Мы ахнули. Тут было все. Список насчитывал пятьдесят шесть наименований.

— Не мне спасибо, — скромно сказал он. — Это все Сергей Алексеевич Фролов, заместитель главного врача района. В поселке только и разговора, что об экспедиции, все хотят помочь.

Мы убедились в этом сразу же. Портовики выделили надувной океанский спасательный плот. Работники торговли — дефицит — пятьдесят пачек цейлонского чая. Управление метеослужбы — долгосрочный прогноз. Вот только авиаторы ничем не могли помочь — вертолеты не летали, погоды не было и не ожидалось в ближайшее время. И вообще, чтобы нам повезло, необходимо было наличие одновременно пяти благоприятных обстоятельств. Первое: чтобы был вертолет, готовый взлететь в любую минуту. Второе: чтобы на побережье Ледовитого океана была погода. Третье: чтобы погода была и в районе озера. Четвертое: чтобы о погоде в районе озера знали (или хотя бы догадывались) в Певеке. Пятое: чтобы мы не отчаивались и сидели в аэропорту, а не уезжали, в очередной раз махнув рукой, в город.

Из всего этого возникает первая характеристика озера — труднодоступность. Но это, как ни странно, вселяло оптимизм: известно, что трудности неизбежны на пути любого хорошего, дела. И чем поначалу будет больше «чем хуже», тем в конце все обернется «тем лучше».

Стартовали на двенадцатый день сидения в Певеке — и неудачно. На тринадцатый — очередная попытка, летим с работой в тундре, шесть посадок. Четыре часа пятнадцать минут находимся в пути. И вот он — момент абсолютного счастья: мы на озере!

Озеро штормит. Экипаж вертолета не торопится — им самим интересно подольше побыть в столь загадочном месте.

И сразу же разрушение одной из легенд. В переводе с чукотского это «озеро льда, озеро снега», нетающее то есть, льдины здесь обычно держатся все лето, до зимы — сейчас же озеро на удивление чистое.

— Год високосный, — пытается объяснить пилот. — А так — кто его знает? Тут много чертовщины…

— Конечно, — поддерживаю я его, — вот и улетели на тринадцатый день, и в фамилии у меня тринадцать букв, и собственный водяной тут обитает…

— Слыхал, — подтверждает пилот.

А мне не дает покоя эта метеозагадка — ведь единственный водоток из озера — река Энмываам вскрылась в этом году раньше других чукотских рек, южных, хотя находится далеко за Полярным кругом. Как это объяснить?

…На кряж Академика Обручева пал туман. Вертолетчики заторопились. И как только затих шум машины, туман прикрыл и горы, и сопки, и долину реки Энмываам.

Шумел шторм на озере в десяти шагах от нашей избушки. Мы начали обживаться — ремонтировать печь, нары, заготавливать дрова, закрывать полиэтиленом окна, готовить ужин.

Пока Николай открывает консервы, я хочу процитировать несколько строк из Записки к геологическому отчету доктора геолого-минералогических наук Василия Феофановича Белого:

«…В июле 1958 года лед оттаял только у берегов, льдины плавали по всему озеру, наползали на отлогие берега, а день стоял солнечный и жаркий. Такое впечатление, словно находишься на дне котловины, которую можно увидеть лишь во сне или найти в фантастических рассказах: котловины, куда можно попасть, но откуда уже нет выхода. И вместо удовлетворения от осуществления задуманного и пройденного за день пути появилась гнетущая подавленность.

Почему-то пришла в голову мысль, что если бы наказывали отчаянием неизвестности и одиночества, то человека, всю жизнь проведшего в городе и заслужившего такое наказание, следовало бы высадить на берег Эльгыгытгына»[32].

Однако завершает прославленный геолог свою Записку к отчету на более мажорных тонах. Он пишет далее о том, что понимает теперь истоки вдохновения Рокуэлла Кента, но даже и его таланта не хватят, чтобы передать краски озера.

Нас с Николаем не испугало озеро, потому что мы бредили им, видели в своих зимних снах, все тринадцать последних дней были на грани отчаяния, а теперь были просто счастливы.

С небывалым рвением все четверо принялись вылизывать избушку, хоть и жить-то нам три дня и две ночи.

В избушке сохранилась алюминиевая посуда, эмалированные кружки, стаканы, запас соли, к потолку подвешен мешочек сухого картофеля килограмма на три. Прошлым летом тут жили рыбаки.

На гвозде у окна висят бумажки. Читаем. Первая записка:

«Уважаемые гости!!! Просим соблюдать порядок на территории и чистоту в доме. Хозяева. Совхоз «Большевик».

Вторая записка: «Здесь была группа туристов из Ворошиловграда под руководством Паранича В. В. Навела маломальский порядок и рекомендуем его поддерживать. 03.08.83».

Третья записка: «Здесь была группа туристов в составе: Ранавтагин В. П., Шатыгин А. Е., Богданов Н. Н., Кравченко М. Н. Маршрут движения Певек — оз. Эльгыгытгын — Усть-Белая — Анадырь. Прибыли на оз. Эльгыгытгын 17 августа 1983 г., убыли 19 августа 19.08.83».

Итак, в прошлом году одна группа шла следом за второй, не подозревая о ее существовании. Маршрут последней группы совпадает с нашей.

Пишем автограф и прикрепляем его на гвозде — это уже четвертая записка.

Обед на столе. Тост за прибытие. Даже не верится. Еще раз поздравляем друг друга.

После обеда первый маршрут по восточной стороне озера. Скорее, это знакомство с окрестностями. Много оленьих следов. Дикари. К вечеру мы вернулись. Без интересных находок. Тишина. Будто все вымерло. Ни зверя, ни птицы.

Во время ужина я выставил на стол обтянутый материей посылочный ящик.

— Это сюрприз. Подарок из Москвы. Читайте обратный адрес.

Дело в том, что своеобразный штаб по подготовке нашей экспедиции находился в Москве и руководил им писатель Владимир Христофоров, наш друг, чукотский человек, ныне член редколлегии «Северных просторов», альманаха «На суше и на море», большой любитель путешествий и приключений. Несколько лет назад мы с ним сплавились на резиновой лодке по Омолону. И сейчас он беспокоился, чем мог — помогал.

«Вскрыть в точке возврата» было написано там, где обычно проставляется сумма объявленной ценности.

Есть такой термин в авиации «точка возврата» — это когда горючего хватит на обратный путь тютелька в тютельку, если повернуть именно сейчас. В быту «точкой возврата» именуют момент, когда можно одуматься и вернуться, отменить решение, передумать вообще.

Но для нас «точки возврата» нет, она растворилась вместе с отдаленным шумом винтов вертолета. Некуда возвращаться. Путь один — вниз по реке через всю Центральную Чукотку. Даже захоти когда-нибудь кто-нибудь повернуть назад — ничего не получится. Самолеты и вертолеты сюда не летают — просто не к кому лететь, до самого горизонта вокруг никакого человеческого жилья, и рацию с собой мы не взяли, чтобы не отягощаться грузом, некому будет радировать о «точке возврата».

— Отсюда возврата уж нету… — пропел Николай из известной доморощенной колымской песни.

— Значит, вскрываем!

От души постарался Володя Христофоров! Чего только не было! НЗ продуман строго и до мелочей: чай из Бомбея, бразильский шоколад, португальские сардины, латышская карамель, башкирский мед, бутылка армянского коньяка, сублимированное мясо, корейский соус, ржаные домашние сухарики. Было и письмо. С пожеланием не унывать и обязательно возвращаться… в Москву, где готовится встреча. Заканчивалась записка так: «…Которое же у вас теперь число? 1 августа?»

Мы переглянулись. На улице было второе августа. Вот и не верь после этого в чертовщину, когда все происходит на берегу таинственного озера и все приметы совпадают…

Сегодняшний день решено назвать «днем Христофорова».

От всего пережитого за день еле держимся на ногах (подумать только, еще утром сидели в туманном Певеке!). Расстилаем спальные мешки на широких нарах и валимся поверх мешков, не раздеваясь.

Встаем рано. После плотного завтрака и обильного чая решено с Колей Севрюковым обследовать западный берег озера, забраться на самую высокую отметку и вернуться где-то после обеда.

Ярко светило солнце, ярко белели отдаленные снежники, озеро было тихое, без единой волны, даже ветер не морщинил его, а цвет воды был фиолетово-голубой, как кристалл аметиста. На завтрак выловили двух серебристых гольцов, каждый килограмма на три. Таких жирных видеть не приходилось, пробовать тем более — действительно, нежнее рыбы нет.

Мы ушли в маршрут, Геннадий и Борис остались в избушке подгонять амуницию, проверять оборудование, рыбачить, заниматься готовкой.

За несколько часов мы с Николаем взяли две самые высокие вершины и были поражены отсутствием всякой живности, кроме куликов. Зато в изобилии встречались следы недавних трагедий — кости козлов, оленей, баранов, черепа и растащенные скелеты.

К ужину мы вернулись в нашу избушку с грузом камней и двумя черепами. Ребята успели надуть средства нашего передвижения — резиновую лодку ЛАС-5 (лодка авиационная спасательная) и плот ПСН-6М (плот спасательный надувной шестиместный). Наши оранжевые суда под вечерним солнцем на фиолетовой глади озера выглядели сказочными.

Геннадий делает первые слайды, он не верит погоде, он знает — надо успеть, дальше и дождь может быть, да и снег не исключен — вон его сколько на сопках, а ведь всего третье августа.

— Олень! — кричу я ребятам и показываю, на другую сторону Энмываама. Мы падаем на землю, Гена настраивает фотоаппарат. Но что это?

Олень несется прямо к избушке, он высоко прыгает по мелководью и песчаным островкам Энмываама, он несется к нам, хотя из трубы избушки валит дым и не видеть оранжевые пятна невозможно.

Коля срывается в избушку и выскакивает с ружьем.

— Волк!

Теперь мы видим его. Громадный, темно-серый — прекрасный экземпляр полярного волка. Он прыгает к бочке, за которую спрятался Коля. Коля выскакивает навстречу, стреляет, но волк делает на скорости невероятный кульбит и убегает вниз по реке.

Промазал!

Коля огорченно еще раз стреляет ему вслед, и мы принимаемся возбужденно обсуждать это событие.

— Он шел по нашим следам, — высказываю я предположение. — Мы на его территории, и он шел по нашим следам, он тут ничего не боится. Он шел по нашему маршруту, может быть, даже за нами. Он охотник. А кости и все прочее, что мы нашли, — это дело его и его стаи.

— Разве только те, что мы видели в долине, — уточняет Коля. — На вершине скал, где мы нашли растерзанного барана, волка быть не может. Волк по скалам не бегает.

— Тогда кто же? — спрашивает Борис.

— Росомаха, — пожимает плечами Николай. Он опытный охотник, и ему можно верить. — А скорее всего медведь.

И немного подумав:

— Скорее всего только медведь! Мы же видели там следы!

— Очень старые…

— Не имеет значения, — утверждает Николай. — Он мог уйти вниз по реке. Он сейчас на ягодной и травяной диете. Ждет кету. Оленей и коз оставил волку.

«Пожалуй», — думаю я.

— А не раздерет медведь наши лодки? — осторожно спрашивает Борис. — Когда мы будем спать, например?

— Не придет сюда медведь, — уверяет Николай. — Он далеко на юге.

Мы перетряхиваем содержимое наших рюкзаков, перепаковываемся, готовимся к завтрашнему дню.

— А хорош был волчара… — грустно вздыхает Николай.

Я понимаю его неудовлетворенную охотничью страсть. Еще когда летели сюда, в долинах реки Паляваама и Пехтымеля видели из иллюминаторов вертолета группки волков по две-три особи. И очень часто видели оленей. Дикие олени были в небольших стадах — по полтора-два десятка.

Реку Пыркываям по всему течению теснили высокие скалы с многочисленными кекурами. Одни кекуры напоминали развалины древних замков, другие — отполированные ветрами — были похожи на гигантских пеликенов[33], охраняющих тайны здешних мест. Горные козлы и бараны, услышав шум вертолета, стремительно убегали к самым вершинам скал. Вот уж где настоящая глубинка, вот где не ступала нога человека!

— Будет тебе белка, будет и свисток, то бишь, волк, — успокаивает Николая Борис.

Мы разбираем, сортируем и упаковываем наши геологические находки. Небольшие обломки импактитов, обсидиановая галька, кварц, щетка горного хрусталя.

Именно в пользу метеоритного происхождения озера говорит импактит (горная порода, переплавленная при ударе метеорита). А как же тогда обсидиан — вулканическое стекло? Или обсидиановая галька это все-таки махонькие окатыши импактитов? То и другое, между прочим, чукчи называют «йъэлкааныквын», небесный камень. Это название скорее бы подошло тектитам. Утихли ли споры ученых о происхождении озера? Нет.

Последняя научная экспедиция работала тут шесть лет назад. Это была комплексная экспедиция ученых Московского университета и ряда институтов Академии наук СССР. Одной из многочисленных задач этой группы специалистов было проверить гипотезу, высказанную американским ученым Робертом Дитцем.

А суть ее такова. Изучая космические снимки, он решил, что происхождение тектитов — кусочков оплавленного стекла, в изобилии рассеянных по азиатскому материку и Австралии, связано с гигантским выбросом из кратера Эльгыгытгын. То, что такой силы мог быть взрыв, сомнений не вызывало.

Анализ стекла показал, что чукотские тектиты могли образоваться только под действием сверхвысоких давлений и температур, достигающих нескольких тысяч градусов. При этих условиях порода плавится, преобразуется. Когда подсчитали количество энергии, необходимой для образования такой глубокой впадины, как Эльгыгытгын, вывод напрашивался сам собой: сюда вонзился мощный метеорит.

Но прав ли Дитц?

Возраст тектитов Азии и Австралии — 700 тысяч лет. А каков возраст чукотских тектитов и импактитов и вообще стеклянных камней?

Оказалось, что возраст австралийских и чукотских оплавин не совпадает. Чукотские «бомбы» старше — им пять миллионов лет. Следовательно, стеклянные брызги от удара Эльгыгытгынского метеорита надо искать не в Австралии, не в Океании, а в другом месте. Может, в Антарктиде.

Поиски продолжаются, а с ними рождаются очередные фантастические гипотезы. Так ли уж беспочвен этот интерес?

Известно, например, что многие впадины, образованные ударами метеоритов, стали месторождениями полезных ископаемых. Можно назвать структуру Садбери в Канаде — там немало полиметаллических руд. Кратер Рис в ФРГ дал отличный строительный материал. Балтышская метеоритная «яма» на Украине диаметром более 20 километров — это неисчерпаемые запасы горючих сланцев. Так, может быть, геологам есть смысл продолжать исследование озера и его окрестностей?

Сегодняшний день решено назвать «днем гольца, импактитов и волка». Все старательно готовятся к ночлегу. Понимаем, что в комфорте избушки мы последний день.

Виктор Шкловский однажды писал: «…И переплывали в плохих лодках хорошие широкие реки». Это была метафора на литературные темы. У нас же все конкретно — река не широкая, но своенравная, лодки не плохие, но хорошие. И мы понимаем, что хоть и были до нас тут экспедиции, все-таки в одну реку дважды войти невозможно, река каждый год, каждый месяц, каждый день разная, и на каждый час у ней могут быть заготовлены сюрпризы.

На завтрак поймали громадного гольца. Завтракать надо особенно основательно. Продукты мы не экономим.

— Предлагаю на вес находок съедать такое же по весу количество пищи, — предлагает Борис, — чтобы не увеличивать груз. Идет?

Что касается потребления пищи, то тут энтузиазм единодушный.

Николай уходит к озеру. Он достает горсть монет и швыряет их в воду. Хотелось бы знать, сбудется ли примета? Удастся ли еще раз в этой короткой нашей жизни увидеть это чудо?

Первым идет плот. Он непотопляем, поэтому на нем мы храним спальные мешки, документы, одежду, деньги, фотоаппараты, аптечку — все необходимое в ценное. На плоту Гена Есин и Боря Фрейлих, они новички сплава — на плоту безопасней. Но зато и мороки с управлением много.

Гена разворачивает флаг над плотом. Это морской сигнал, два белых квадрата и два красных. В переводе с морского кода означает — «Прекратите движение, вы идете к опасности. Следите за моими сигналами». Флаг мы выбирали еще в Певеке из большой коллекции Есина.

Вытекая из озера, река Энмываам сразу же разбивается на множество рукавов, которые потом, когда минуем равнинную тундру, опять соберутся в единое русло. Плот вынесло влево.

Спустя десять минут выходим мы с Колей. Я на веслах. ЛАС-5 в управлении надежна. Нас выносит вправо, тут основное течение.

Тихая безветренная погода. Теплое солнышко. Ни единого комарика. Вдалеке на левом берегу насчитываем больше двадцати диких оленей. К ним мы приблизимся часа через два.

И тут на фоне всеобщей идиллии Коля грустно вздыхает:

— Отправляться в путь надо в плохую погоду… лучше всего в дождь. Вот.

Я понял, что самую главную примету мы не учли.

— А если чайка всю дорогу сопровождает — это хорошо?

— Не знаю, — признается Коля.

Вот уже два часа нас сопровождает баклан. Он кружит над нами. Идти он будет за нами несколько дней, пока не попадет в зону обитания орлов. Мы его прозвали баклан Епифан.

По левому берегу через каждые 10–15 метров вырастают маленькие столбики. Это евражки. Они с любопытством смотрят на странные предметы на реке. Если им посвистывать, они отвечают и не убегают. Непуганые. Как и олени.

На привале в двадцати метрах от костра появляется одинокий олень. Ошарашенно смотрит на нас и не двигается. Мы свистим ему, и он стремглав прыгает в сторону и убегает за сопку. Оленя мы возьмем потом, у нас две лицензии, а сейчас охотничьи страсти не волнуют — еды вдоволь, и аппетит отменный. По этому поводу хочется привести выдержку из дневника штурмана Альбанова. Валериан Иванович Альбанов писал:

«Когда мы варим чай или похлебку, то обычно шутить не любим. Варить так варить, говорим мы, и закатываем и чаю, и похлебки по полнешенькому ведру… остатков от этих порций обыкновенно не бывает…»

Как видим, всех путешественников во все времена роднит аппетит. Но больше всех заинтересован наших привалах Епифан. Он ест мясо, хлеб, рыбу, галеты, выхватывая пищу чуть ли не из рук, — не боится.

На реке никаких сюрпризов. Течение сильное, но река идет по равнине, до гор еще далековато, поэтому тут много мелких мест, перекатов. Часто приходится тянуть лодку бечевой. Проходим в первый день тридцать километров, сверяемся по абрису, ищем возвышение на берегу для ночевки. Моросит мелкий дождь. Лицо Николая расплывается в улыбке. Наконец-то хорошая примета!

В дожде и лучах незаходящего солнца рождается радуга. Она перекинута с одного берега на другой. Рядом — точно такая же вторая радуга. Мы плывем по реке под двумя радугами, как под сводами двух арок. Никому из нас никогда не доводилось участвовать в таком природном действе. И решено четвертое августа назвать «днем двух радуг».

Мы спим в палатке. Борис и Геннадий — на плоту. Утром за чаем выясняется, что никому ничего не снилось. Знать, намаялись, спали богатырским сном. Варим кашу. Епифан тут как тут.

Тщательно упаковываемся. Особенно надо держать в сухости палатку и спальные мешки. Это теперь надолго наш дом.

Вспоминаем добрым словом нашу уютную избушку на берегу озера. Мы ее, покидая, вымыли, вычистили печь, заготовили дров, перемыли посуду. На память я оставил свои туфли — можно будет по избе расхаживать как в тапочках. Если путник придет сюда после долгой дороги в сапогах или торбасах, будет во что переобуться.

Упаковываясь, наводим ревизию вещам. Выясняется, что я забыл в избушке на гвозде непромокаемую и непродуваемую, легкую, на поролоне японскую куртку. Что ж, неизвестному путнику будет и во что переодеться.