1.0. [10.12.2016]
Повесть готова, прямо гора с плеч, и я бы, конечно, не стал писать предисловие — мама заставила. Ну, это еще полбеды, но всю повесть переписывать набело — ой-ой-ой — даже мурашки по коже бегают. Все равно, говорит, тебе делать нечего. Как это нечего? Десятый том «Детской энциклопедии» я только просмотрел, еще не читал. Ох, надоело мне лежать в постели!
А солнце, как назло, даже ночью не заходит, меня дразнит. Мама говорит, еще недельку полежать придется. Я бы и сейчас поднялся, но она и слышать не хочет.
Свои три килограмма я уже «нашел». Это после всех приключений на острове, когда нас привезли домой, оказалось, что я потерял три килограмма. Похудел, значит. Мама все ахала: «Кожа да кости!» Подумаешь, три килограмма, я даже не заметил…
Все-таки мое название повести было лучше: «Необыкновенные приключения Пети Багрецова и его друзей, описанные им самим». А «Тайна острова Ваули» — это мама придумала. Она ко всякому пустяку придирается, потому что учительница. Папа — совсем другое дело: прочитал повесть, сказал, что здорово. Молодец, говорит, Петруха, — и никаких предисловий ему не надо. А что разными почерками написано, ему наплевать. И на кляксы — ноль внимания. Ему и первая моя повесть понравилась, которую я в прошлом году написал. А что? Интересная повесть — про мое путешествие на другие планеты.
Почему я решил написать повесть о своих приключениях в тундре? Не знаю. Без всякого решения написалось. Сама мама и надоумила — заставила писать заметку в стенгазету об этом. Ну и пошло…
Расскажи, говорит, в предисловии о себе. А зачем? Не понимаю! Весь поселок меня и так знает. И в повести про самое главное в моей жизни рассказано. Правда, если вспоминать, были у меня приключения и раньше, когда мы еще в Архангельске жили. Но с последним приключением их даже сравнивать нельзя. Папа сказал, что скоро, может быть, о нашей необычайной находке заговорит весь мир!
— Это идея, — сказал папа, когда я предложил переехать всем нам из Архангельска в поселок Три Холма. — Сам об этом думаю.
Папа работал в Управлении сельского хозяйства, но месяцами жил в тундре, у оленеводов.
— Там строят школу. — Он посмотрел на маму. — В самом деле… Как ты думаешь?
Мама пожала плечами. В конце августа они уехали, мы остались вдвоем с бабушкой.
— Сначала осмотримся, — сказал папа на прощанье, — а потом и вас заберем.
Прошло полгода, а они все осматривались. Мое терпенье лопнуло, и я рассердился. На последнее письмо не ответил. Сказал бабушке, что останусь в четвертом классе на второй год. Она заплакала.
Три Холма! Они снились мне все чаще — высокие-превысокие, покрытые то травой, то снегом. Я взбирался на их вершины и летел вниз на лыжах. Охотился на белых медведей и полярных волков. Стрелял без промаха. Только один раз не повезло: медведь встал на задние лапы, разинул пасть, заревел и пошел на меня. Что делать? Ни ружья, ни ножа — никакого оружия! Хорошо, что проснулся вовремя.
На фотокарточках Три Холма — обыкновенный поселок. Нет, не совсем обыкновенный. Он растет, как в сказке. В первом альбоме — холмы, холмы, не три, а много, и чумы. Речка Рута. Кустарники. Оленьи стада. Удивительные растения, похожие на маленькие баобабы. Это ягель. Из-за него папа и в тундру ездил. Он пишет книгу об оленьих пастбищах. А во втором альбоме сначала — два домика, потом — улица, потом — поселок.
В самом конце альбома на большой карточке — чум. Он особенный. Под ним написано: «Последний чум». Понимаете? Последний! Построят еще один дом, и все. Поселок разрастется, белые медведи уйдут в другие места. И не будет никаких приключений.
Я спросил у бабушки про Тунгусский метеорит, как она думает, что это было — метеорит или космический корабль? Она впервые слышит! Пришлось все рассказывать, объяснять…
В воскресенье она на завтрак поджарила навагу. Это папина любимая рыба. И моя. «Вставай, — говорит, — мой золотой, десятый час». А я маму во сне видел. Повернулся на другой бок, чуть не плачу, говорю, что мне жить неохота. Бабушка рассмеялась, стащила с меня одеяло. Пришлось встать. Начал одеваться, она торопит, на часы посматривает. Веселая такая. Я и на нее рассердился.
Папа приехал!
Вся моя печаль сразу улетучилась. Опишу по порядку все, что он мне привез.
Меховые носки — пушистые, беленькие, из заячьего меха. Папа сказал, что их надевают на голую ногу. Я так и сделал.
Пимы из тюленьей шкуры — гладкие, мягкие, с красивыми узорами.
Малица! Из шкуры молодого оленя. С капюшоном. Рукавички пришиты к рукавам. Теперь мне не страшны никакие морозы. В новом наряде я сразу вспотел с головы до ног. Хоть сейчас в дорогу. Куда там! Собирались четыре дня. Это были самые длинные дни в моей жизни.
В Нарьян-Мар мы прилетели на двухмоторном самолете рано утром. По часам было утро, а на самом деле — полярная ночь.
И вдруг я увидел северное сияние. Чуть не свалился с лесенки. Все пассажиры сгрудились около самолета и задрали головы. А мороз такой, что даже слезы из глаз.
Я видел сияние в прошлом году в Архангельске. Ничего особенного, просто две голубых полоски, как облака. Папа сказал тогда, что это не настоящее сияние.
Не знаю, сколько времени мы стояли и любовались. Я забыл обо всем на свете. Как будто, кроме меня, никого нет, стою под огненным разноцветным небом и не дышу. Словно миллионы жар-птиц играли в небе. А потом стало еще красивее. Закружились оранжевые лучи, быстрые, как молнии. Замерли и кинулись наискось к горизонту. Я стоял под огромным огненным шатром. Цвет лучей менялся каждую секунду. Нельзя было понять, откуда берутся эти лучи. Из ничего, из пустого места. Зеленые, синие, красные — они вылетали из одной точки и недалеко от земли, над горизонтом, вдруг исчезали. Ну, не верилось глазам! Я впервые увидел и почувствовал по-настоящему пространство: от края шатра до той точки, в которой сходились все лучи, было, по-моему, не меньше тысячи километров. Я написал, что лучи были зеленые, синие и красные, но это неправильно. Зеленый цвет был не зеленым, синий не синим, красный не красным. Только похоже на них. Зеленые лучи были зеленее любой зелени, синие — синее любой сини…
Небо вздрогнуло, и шатер стал золотисто-розовым. По его краю широким кольцом вспыхнула малиновая кайма. И все погасло в один миг. Я смотрел в ту точку, откуда вылетали лучи, а там — яркая маленькая звездочка…
Вот я сейчас переписываю это место, за окном — солнечная ночь, но закрою глаза и вижу снова, как летает по всему небу живое семицветное пламя. Такие сияния, оказывается, бывают редко. Папа сказал, что мне посчастливилось.
Мы остановились у дяди Кости, которого я хорошо знал по рассказам папы и по фотокарточкам. Он охотится на полярных волков с самолета, уничтожает их целыми стаями. Мы с ним сразу подружились. Он сказал, что приедет к нам в марте или апреле и возьмет меня с собой на воздушную охоту. А потом я уснул. Не помню, как меня разбудили, очнулся в самолете. И опять уснул. До Трех Холмов мы не долетели, приземлились в соседнем колхозе — поднялась пурга. Когда утихло, поехали дальше на оленьей упряжке. Сначала — вдоль берега реки. Из кустарников то и дело вылетали стаи белых куропаток. Они удивительно белые — белее снега. Глядишь на снег, думаешь: что может быть белее? А куропатки взлетят, и сразу видно, что снег не белый, а голубоватый.
Мы обогнули сопку, и я увидел вдали синий горный хребет. Смотрел по сторонам, думал, не увижу ли белого медведя или волка. Вдруг папа говорит:
— Приготовься, сынок, к первому приключению. Сегодня особенный день — праздник Солнца…
Дядя Вася, ненец, который нас вез, остановил оленей, мы сошли с нарт. Небо с одной стороны было красное. Взошло солнце. Мы на него смотрели во все глаза. Оно немножко повисело над горизонтом и зашло. Вот и весь праздник.
Папа и дядя Вася радовались, как маленькие. Лица у них так и сияли. А что особенного? Солнце как солнце. Я виду не подал, но праздник мне не очень понравился… Во-первых, очень короткий. Во-вторых, его надо, по-моему, перенести на лето.
— Вот и кончилась полярная ночь, — сказал папа. — Теперь в тундре станет весело.
Конечно, без солнца скучно, но все-таки интересно пожить и в полярную ночь. Жалко, что я ее почти не видел.
Мы объехали большую груду скал и увидели поселок — как на ладони. Место красивое: речка с дикими скалистыми берегами, и море рядом. Сейчас оно покрыто льдами, много торосов. Наверняка есть белые медведи!
Ну, мама, конечно, обрадовалась.
На другой день было воскресенье. После завтрака я отправился к чуму. Он стоял недалеко от нового дома в небольшой впадине.
«Как последний из могикан», — подумал я и обошел его кругом. Увидел вход, занавешенный оленьей шкурой, но войти не решился.
Вдруг шкура приподнялась, из чума выскочила собака и чуть не сбила меня с ног. Настоящий волк! Потом показался и хозяин — мальчишка-ненец. Чуть пониже меня ростом, в малице. Ого! На поясе большой нож в костяных ножнах. На цепочке — медвежий клык. Значит, охотник?
— Апой! — крикнул он.
Собака подбежала к нему.
— Твоя? — спросил я с завистью.
— Угу… Тебя зовут Петя, я знаю. А меня Ланко Тайбарей.
Ланко отправлялся на охоту — у него где-то в тундре установлены петли на куропаток и ловушка на песца — пасть. Он начал запрягать Апоя в нарты. Я попросил Ланко взять меня с собой, он ничего не ответил, как будто не слышал. И тут появилась охотница.
Она вышла из нового дома. В белой панице с цветными узорами. Встала на крылечке, глядит на нас и смеется. Черноглазая, как Ланко.
— Здравствуй, Петя, — сказала она. — Хорошо, что приехал, мы тебя давно ждем. Ланко — мой брат, меня зовут Яля. Мы учимся в одном классе. Я тоже собралась на охоту. Мы всегда ездим вместе.
Я приуныл и хотел идти домой, но Яля меня остановила.
— Подожди, Петя, я тебе еще что-то скажу… — Она по-ненецки поговорила с Ланко и опять рассмеялась. — Ты очень хороший, Петя. Нам про тебя твоя мама рассказывала. Если хочешь, поезжай с Ланко, я дома останусь.
— Спасибо, — сказал я.
Пока мы собирались, она все меня разглядывала и улыбалась. Веселая девчонка.
Мы сели на нарты и поехали вниз по склону к речке. Яля что-то крикнула нам вслед.
Выехали на речку. К морю! Красота!
— Яля, наверно, по-нашему Галя, — сказал я.
— Нет, — ответил Ланко, — по-русски это значит Луч Света.
Красивое имя!
В этом году Ланко поймал сорок две куропатки. А песца пока ни одного. Сегодня он вез новую приманку — замороженную кровь оленя. Это ему дед посоветовал.
Дедушке Ленару почти сто лет. Оказывается, он и живет в чуме. В доме никак спать не может, жарко ему и душно. И обед сам себе готовит в чуме, говорит, что получается вкуснее, чем в доме. Он был охотником, а сейчас на пенсии. Ланко хранит в чуме свои охотничьи принадлежности. Там у него вроде склада. И ружье есть, и капканы.
У дедушки Ленара — тридцать своих оленей. Они пасутся вместе с колхозными. Отец Ланко работает пастухом-оленеводом, круглый год кочует по тундре со стадом. В одном стаде — больше тысячи оленей! И мать Ланко путешествует с пастухами, всего их пять человек. Сейчас они далеко, за горным хребтом. Всего в колхозе десять стад. Каждое лето Ланко и Яля уезжают к родителям, помогают пастухам: ухаживают за оленятами, уничтожают оводов. За это им начисляют трудодни. За пятьсот убитых оводов — один трудодень.
Мне папа рассказывал про оводов, это страшные враги оленей. Они ничем не питаются, живут всего несколько дней, а сколько приносят вреда! Пять-шесть оводов нагоняют на оленье стадо больше страху, чем стая волков. Многие думают, что оводы кусаются, пьют кровь животных. Это неверно. Овод откладывает свои яички на шерсть оленя. Через несколько дней из яичек появляются личинки. Они пробуравливают кожу оленя и живут под нею десять месяцев. Потом выпадают на землю, превращаются в куколок, а затем в оводов. В теле одного оленя иногда поселяется больше тысячи личинок. Вот они-то и пьют кровь. Олень худеет, а если личинок очень много, может погибнуть…
Я тоже попрошусь летом в тундру с Ланко и Ялей. В августе будет праздник — День оленя. Приедут артисты из Архангельска и Нарьян-Мара. Гонки на оленьих упряжках, разные игры, кино прямо на улице, под открытым небом…
Мы оставили Апоя с нартами в устье Руты и пошли пешком по берегу моря. Вот и ловушка: обыкновенное бревно с двумя рядами колышков по сторонам.
— Видишь? — спросил Ланко и остановился. — Что-то попало.
Сердце у меня запрыгало, ноги от волнения подкосились. До пасти было шагов десять. Мы стояли и смотрели на ловушку. Песца не видно. Но раз бревно лежит на земле, значит, под ним есть добыча. Когда пасть насторожена, один конец бревна приподнят.
Ланко глубоко вздохнул, потянул меня за рукав.
Мы подошли к ловушке, и Ланко вдруг всплеснул руками. Глаза у него вспыхнули. Я испугался — что с ним такое?
— Голубой! — сказал он, и лицо у него стало такое счастливое, что я сразу успокоился.
Потом папа мне рассказал, что голубые песцы встречаются очень редко. Они ценнее белых во много раз.
Ланко вытащил песца, уложил его на снегу и начал настораживать пасть. Я сел рядом с песцом и погладил его по спине. Мех был очень мягкий, дымчатый, пушистый. Коготки на лапках черные.
— Ты приносишь счастье, — сказал Ланко.
Мне хотелось поскорее вернуться в поселок и рассказать папе, маме и бабушке про нашу удачную охоту. Наконец, Ланко отошел от пасти, и мы отправились к Апою. Он тоже обрадовался, запрыгал, еле его успокоили.
Песца мы уложили на нарты, а сами пошли пешком. Ланко запел ненецкую песню. Я ничего не понимал, но на душе у меня было весело.
— Это песня охоты, — сказал Ланко и запел снова.
Апой вдруг остановился, шерсть у него на загривке поднялась, и весь он стал, как струна. Ланко сразу умолк, схватил меня за руку. Сердце у меня екнуло, хотя я ничего не понимал.
— Хад, — мрачно сказал Ланко. — Пурга.
Глаза у него стали, как две щелочки. Он осмотрелся.
— Берись за ошейник. Крепко держись, ладно? Бежим!
Мы побежали, но не к поселку, который был совсем близко, а к высокому обрыву. Я нисколько не испугался и думал, что Ланко ошибся — небо чистое, тихо, никакой пурги не будет. И вдруг снег оторвался от земли и понесся вверх. Стало быстро темнеть. Я чуть не задохнулся. Нельзя было понять, с какой стороны дует ветер. По-моему, он дул сверху, снизу и со всех четырех сторон. Если бы не Апой, я бы не устоял на ногах. Обрыв пропал из виду. Я шел, как слепой. Кругом серая мгла.
— Стой! — крикнул Ланко.
Он поставил нарты на ребро, уложил меня между собой и Апоем. Я уткнулся лицом в песцовый мех. Папа говорил, что пурга в тундре иногда не утихает неделями. Что с нами будет? Наверно, нас будут искать, спохватятся. Но что можно сделать? В такой ураган и шагу ступить нельзя. Нас заметет снегом, и мы умрем с голоду. Или замерзнем. Правда, в малице тепло. Ничего, выдержим!
— Не бойся! — крикнул Ланко. — Спи!
Какой тут сон. Пурга все сильнее, ветер гудит, гудит… А перед глазами — светлая комната. Сидеть бы сейчас на диване с книжкой в руках. Может быть, по радио передают мои любимые песни — революционные…
«Смело, товарищи, в ногу…»
«Вихри враждебные веют над нами…»
Апой вдруг встрепенулся, залаял, и мы услышали голоса. Я хотел вскочить, но не успел — кто-то поднял меня и понес на руках. Дома меня встретили так, как будто я вернулся из межпланетного путешествия.
— Волки! — весело крикнул дядя Костя и снял рукавицы.
Наш самолет накренился и начал снижаться. Тут я и увидел волков. Их было пять, они шли друг за дружкой, а когда услышали шум мотора, кинулись наутек в сторону — к зарослям кустарника.
— Сейчас мы их повернем, — сказал дядя Костя, — выгоним на чистое место. — Он взял ракетницу и зарядил ее. — Может быть, пугнуть придется.
Волки близко, но дядя Костя пока не собирается стрелять — ружье лежит на полу кабины. Я держу в руках красный флаг с тяжелым железным наконечником на древке. Воздушным охотникам подбирать убитых волков не разрешается, при посадке можно повредить самолет. Я сброшу флаг на то место, где будут убиты волки. Он воткнется наконечником в снег, потом сюда приедут оленеводы.
Сижу и фантазирую: мы подлетаем к неведомой планете. Что там внизу — неизвестно. Может быть, пустыня. Никакой жизни. А может быть, — разные чудовища, удивительные растения… Даже дух захватывает. Ведь это будет скоро на самом деле! Только вместо самолета — космический корабль…
До земли метров пятнадцать. Волки шарахаются от самолета. Они белесые, но на снегу хорошо видны. Даже следы легко разглядеть. У самого крупного волка на спине широкая темная полоса. Он присел на задние лапы и оскалил зубы. Не боится! Наверно, вожак. А стая повернула обратно. Дядя Костя пустил ракету — волка как ветром сдуло…
Я забился в самый угол, как договорились. Теперь мне ничего не видно. Один за другим гремят выстрелы…
Мне почему-то жалко волков. Но что делать: если их не уничтожить, они сожрут всех оленей…
— Кидай!
Я бросил флаг. Дядя Костя пустил вверх красную ракету — сигнал для оленеводов. Летчик смеется, что-то говорит дяде Косте. Мы пролетели над кустарником, вдали показался наш поселок…
В тот же день в школе была встреча с воздушными охотниками. Дядя Костя рассказал нам о полярных волках — какой ущерб они приносят оленеводству, какие существуют способы охоты на них. За один год в нашем округе полярные волки уничтожают больше десяти тысяч оленей. В капкан их поймать очень трудно, они хитрые. Волк, подходя к приманке, прежде чем сделать шаг, скребет передней лапой по насту и по звуку определяет, где спрятан капкан. Проложит тропинку, например, к туше оленя, за ним пройдет вся стая. Придут охотники — одни кости да капканы.
Волчьи стаи почти круглый год держатся поблизости от оленьих стад. Охотиться на них с самолета лучше всего ранней весной, в это время обнаружить волчью стаю на снежной пелене очень легко. Тундра — как золотистая скатерть, солнце почти не заходит. Дядя Костя уничтожил уже несколько сот волков, теперь их в тундре осталось мало. Он сказал, что в ближайшие годы ему, может быть, удастся истребить последних хищников, и тогда оленеводы будут чувствовать себя спокойно, потому что новым полярным волкам взяться неоткуда. Они водятся еще за Уралом, но и там есть воздушные охотники. Кроме того, путь им в наш округ из Сибири преграждает горный хребет Пай-Хой.
Ланко и Яли на встрече не было — они уехали на каникулы в тундру к родителям. Мне без них скучно. Ну, по Лучу Света я, конечно, не очень скучаю. Ланко — другое дело. Мы с ним еще несколько раз проверяли пасть, но ничего не попалось. Сейчас она спущена — промысловый сезон кончился. К будущей зиме дедушка Ленар сделает нам еще одну пасть. Место для нее мы уже выбрали.
Когда нам сказали о полете Юрия Гагарина, я очень обрадовался. Мы в тот же день выпустили специальный номер стенной газеты. А вечером по радио из Архангельска передали песню о Гагарине! Некоторые куплеты я запомнил. Замечательная песня!
Эй вы, капиталисты! Чья страна лучше всех?
Когда вырасту, я, может быть, очень, очень может быть, стану командиром межпланетного корабля. Подумал об этом — даже дух захватило. Мы живем в самое интересное время. Теперь, пожалуй, все будет зависеть от меня самого. Надо готовиться. Не так-то это просто! Я знаю, что лень — это мой враг номер один. Теперь с ленью расстанусь раз и навсегда. Буду побольше заниматься спортом.
Самые интересные планеты — Марс и Венера. После Земли, конечно. На них, по-моему, есть разумные существа. Думаю, что я стану космонавтом в самое подходящее время. Скоро корабли отправятся на Луну. Хорошо. А потом…
Мы с Ланко сидели на одной парте. И решили — завтра отправляемся в «полет на Венеру». Сделали чертеж. Получишь пятерку — продвинешься к Венере на один сантиметр. Четверку — на восемь миллиметров. Тройку — назад на пять миллиметров. Двойку — на сантиметр. Ну, а если единицу, чего, конечно, с нами не может случиться, это значит, в корабль попал метеорит — все надо начинать сначала. И Яля к нам присоединилась, пусть летит, не жалко.
На этом у меня и кончалась эта глава. Переписал и хочу кое-что добавить… Теперь я понимаю, почему праздник Солнца на Севере празднуют в тот день, когда солнце впервые после полярной ночи показывается над горизонтом. А не летом, когда оно не заходит совсем. Это как подвиг Гагарина. Когда-нибудь тысячи космических кораблей будут улетать с Земли и возвращаться, но для космонавтов и для всех народов 12-е апреля всегда будет великим праздником. К примеру, Октябрьская революция — тоже конец полярной ночи, праздник Солнца!
Яля первая попала на Венеру.
— Я вас жду, — сказала она, — прилетайте скорее. Одной скучно…
Прежде чем разъехаться по стадам на лето, мы решили всем классом дойти до истоков Руты и вернуться в поселок по другому берегу. Через неделю в путь, а пока мы втроем решили сходить на рыбалку. И Апой, конечно, с нами.
Рано утром мы собрались у чума и пошли вверх по реке. Ланко знает место, где хорошо клюют хариусы. Но в этот день жору не было. И мы отправились на остров Ваули. Ланко вспомнил, что в это время мимо нашего поселка должен пройти атомный ледокол «Ленин». Наша школа переписывается с экипажем. Моряки прислали нам целый альбом фотографий. В последнем письме они пишут, что, возможно, будут в наших местах в первой половине июня. На острове есть сопка, может быть, с нее мы увидим ледокол.
Остров интересный, мне давно на нем хотелось побывать. Во-первых, «необитаемый», а я еще не был ни на одном необитаемом острове. Во-вторых, от этого острова скоро ничего не останется: море его разрушает. Называется он по имени ненецкого национального героя Ваули Ненянга, который в прошлом веке руководил восстанием против кулаков-многооленщиков. В одной легенде рассказывается, что на этом острове Ваули сражался с целым отрядом богачей и шаманов и всех их покидал в море с вершины сопки. Но мама говорит, что на самом деле Ваули в здешних местах не был.
От поселка до острова километров пять. Он отделен от материка узким проливом. В тундре снег уже почти весь растаял. Талые воды сначала разлились в море поверх льда. А через несколько дней лед всплыл. Он похож теперь на зеленое поле.
Мы перешли через пролив, поднялись на сопку и долго смотрели вдаль. С трех сторон остров окружали льды, а с севера — чистое море. Ланко сказал, что даже зимой с этой стороны у острова не бывает льдов — очень сильное течение, водовороты. Это течение и подтачивает остров, постепенно размывает его.
Сопка с северной стороны была еще покрыта снегом, а на южном склоне зеленела трава и цвели полярные маки.
Мы подошли к обрыву. Он весь дымился под лучами солнца. Высота метров двадцать. Внизу волны ходят ходуном, как живые. Жутко смотреть. Ланко говорит, что здесь очень глубоко.
Остров содрогнулся: огромная глыба вдруг ни с того, ни с сего отвалилась от обрыва и рухнула в море. Мы перепугались и ухватились друг за дружку. Отошли подальше. Потом вернулись и посмотрели вниз — глыбы как не бывало. Волны расправились с нею, как стая волков с олененком.
Да, если так дело пойдет, от острова через год ничего не останется. Если уж он в тихую погоду разваливается, то в бурю и подавно.
На то место, от которого отвалилась глыба, упали солнечные лучи, и Яля первая заметила, что там что-то белеет. Мы долго смотрели и не могли понять, что это такое. Обрыв серо-коричневый, а на нем блестящая белая полоска.
— Это, наверно, зуб мамонта, — сказал Ланко.
Я вскочил, как ужаленный.
— Может быть, там целый мамонт!
Мы пошли вдоль берега и остановились внизу под обрывом, чтобы получше рассмотреть бивень. Яля уговаривала нас не ходить, боялась, что снова будет обвал. Но все же пошла с нами. Было немного страшно.
Мы с Ланко рассудили так: не может быть, чтобы в одном месте произошло подряд два обвала. Если и будет обвал, то не сегодня. А если сегодня, то в другом месте. Так что бояться нечего.
Бивень мамонта был почти весь наружи. До него рукой подать — метра четыре. Прямо под ним — небольшая площадка.
— Можно наложить камней, — предложил я, — и достать бивень. Перетащим его через пролив и доставим на нартах в поселок. Вот будет школе подарок!
Яля опять начала ныть: пора домой, вдруг обвал, дома не знают, где мы…
— Иди одна, — сказал я, — а нам не мешай.
Она не унималась
— Петя, можно завтра сюда придти всем классом. Другим ведь тоже интересно, не нам одним. Захватим тынзей, накинем петлю…
Пожалуй, я бы с ней согласился, но Ланко сказал, что завтра, может быть, будет поздно: еще один обвал, и прощай белый зуб. Нас поднимут на смех, скажут, втроем не могли справиться, испугались…
Мы принялись за работу.
На острове было много каменных плит и камней, из них мы и начали сооружать пирамиду. Потрудились часа два и поняли, что закончим ее только к ночи. А еще не известно, удастся ли вытащить бивень, может быть, он засел крепко. Решили вернуться в поселок. Я сел на камень отдохнуть. Яля торопила нас.
И вдруг Ланко закричал:
— О-о! О-о!
Я вскочил, подумал, что обвал. А Ланко показывал пальцем на бивень и, вытаращив глаза, смотрел то на меня, то на Ялю. Она тоже испугалась. Ланко перевел дух.
— Смотрите… На зубе… На нем что-то нарисовано!
Мы с Ялей вскарабкались на пирамиду и вытянули шеи. Не знаю, сколько времени мы смотрели, нельзя было отвести глаза от сверкающей белой полосы, освещенной солнцем, покрытой таинственными линиями и значками. Другая сторона бивня была в тени, но, наверно, и на ней что-то было.
Я протянул руку — метра полтора до бивня. Теперь о возвращении домой не могло быть и речи. Мы начали таскать плиты и камни. За ними приходилось ходить все дальше и дальше. Руки у нас были в ссадинах и синяках, но мы не обращали внимания на такие пустяки Поднимать камни наверх становилось все труднее. Наконец, я дотянулся до бивня.
У основания бивня можно было разглядеть часть окружности, поменьше половины. Другая половина была скрыта землей. Рядом — правильный круг, сантиметров семь в диаметре. В верхней части этого круга был нарисован треугольник с округленными углами. Внутри треугольника — какие-то значки. Правее круга — два столбика значков. Бивень выглядел так:
Мы, конечно, не сомневались в том, что эти рисунки и значки сделаны рукой первобытного человека. Только потом у меня возникли сомнения… Теперь я уверен, что первобытные люди не прикасались к этому бивню. Во всяком случае, не они его так разрисовали. Папа со мной согласен.
Пока мы строили пирамиду, на море разыгрался шторм, но ветер дул с юга и не мешал нам. Ланко дал мне свой пояс, я сделал петлю и попробовал накинуть ее на конец бивня. Мы хотели потом спуститься с пирамиды и осторожно потянуть за ремень.
В первый раз я промахнулся. Сделал еще одну попытку, петля захлестнула бивень, и в тот же миг у меня из-под ноги выскользнул камень. Чтобы не упасть, я ухватился за ремень, он натянулся, и бивень, который, оказывается, еле держался, вместе с комьями земли рухнул вниз. Я услышал крик Яли, упал, — мне показалось, что вся пирамида обрушилась на меня…
Следующая глава написана Ялей.
Петя очень хороший мальчик. Храбрый и умный. Он похож на Гагарина. Он обязательно станет космонавтом и побывает на многих планетах… (Все это правильно, но к делу не относится. Хотел вычеркнуть — мама стоит над душой, говорит, начало надо оставить. Все же рассказ Яли я сокращаю).
…Мы с Ланко с двух сторон вцепились в Петю. Вершина пирамиды рассыпалась. Мы упали все трое. Камни скатывались в море, я слышала, как они булькали. Куда упал бивень, я не заметила. Сначала мне показалось, что в обрыве прятался живой мамонт, и что он ударил своим зубом Петю в грудь. Я испугалась и закричала. Я очень люблю Петю, он лучше всех в нашем классе… (Вычеркиваю полстраницы.)
…Но, к счастью, Петя был жив, только потерял сознание. Я ушибла ногу, она у меня распухла. У Ланко левая рука была в крови. Не пострадал один Апой. Мы оттащили Петю от обрыва и уложили на мою паницу. Я боялась, что Петя умрет, и заплакала.
— Где бивень? — это были его первые слова.
— Не знаю, — ответила я. — Наверно, там лежит. Петя хотел подняться, но только застонал и опять закрыл глаза.
— Лежи, тебе нельзя двигаться, — сказал Ланко.
Мы соорудили для Пети укрытие от ветра из каменных плит.
— Ланко, разыщи бивень, — сказал он. — Я разгадал тайну рисунков.
Я погладила его по голове, он сразу нахмурился, и мне стало весело… (Сокращаю!)
Следующую главу написал Ланко.
Бивень упал в море. Он ударился острым концом о каменную плиту, подскочил и шлепнулся в самую середину водоворота. Камень содрал мне кожу на левой руке, но я сначала ничего не почувствовал. Боялся, что Петя и Яля упадут в море.
Наступила ночь. Я стал думать, что нам делать. Спичек нет, еды нет. В поселке никто не знает, что мы ушли на остров Ваули. Плохо дело. Нас будут искать в тундре, на Руте. Хотел отослать Апоя домой, но он не понял.
Я сказал Яле, что пойду в поселок. Она согласилась. Я пошел, но скоро вернулся: в проливе буря разломала лед, пройти нельзя.
— Поднимись на сопку, — сказала Яля. — Может быть, кого-нибудь увидишь, или тебя кто-нибудь увидит.
На сопку я поднимался много раз.
Петя ударился о камни головой и левым боком. Я думал, что он сломал ребро.
Мы легли рядом все трое и уснули. Я просыпался, шел на сопку, махал руками и снова ложился спать.
На второй день я сказал Пете, что бивень утонул, и он очень расстроился. Сказал, что на бивне была нарисована карта двух полушарий Марса или Венеры.
— В общем, какой-нибудь планеты, — уверенно заявил он. — Треугольник во втором полушарии — это знаете что? Материк! Надо написать в Нарьян-Мар, пусть пришлют водолаза. Бивень лежал здесь много тысяч лет. У первобытных людей письменмости не было, а значки на бивне похожи на буквы или цифры. Значит, это рука космонавта — гостя с другой планеты!..
Яля рассказала Пете много ненецких сказок. Утром на четвертые сутки я проснулся и увидел, что рядом с нами горит костер, а у костра сидит мой дедушка.
Нас разыскивали всем поселком. Когда мы рассказали про бивень, было много споров. Директор школы написал в Нарьян-Мар, мы ждем, что к нам приедут научные работники и водолазы. Как только Петя выздоровеет, мы всем классом отправимся на остров Ваули.
Из Нарьян-Мара к нам приезжали двое аквалангистов. Бивень они не нашли. До сих пор он лежит на дне моря… Плохо искали!
Какой-то сотрудник музея пишет в письме, что на бивне, возможно, не было никакого рисунка: игра воображения, отпечатки растений… Не люблю я таких осторожных людей. Они и каналы на Марсе не видят и Тунгусский метеорит для них — просто камень… Эх если бы я сам был водолазом! Все-таки я надежды не теряю. Может быть, напишу письмо в Академию Наук.
Мне пришла в голову такая мысль: на острове Ваули можно найти еще что-нибудь интересное. Если марсиане (или жители какой-то другой планеты) побывали в этих местах, они должны были оставить и другие следы…
Надо искать!