В четверг на утренней зорьке, когда Енот протирал свой левый глаз после сна, а к правому еще и не прикасался, вышел из берлоги медведь Спиридон. Всю ночь он что-то писал на листе фанеры. Узнала об этом Сова и рассказала Сороке:

   —  Медведь Спиридон что-то пишет у себя в берлоге на листе фанеры, а луна ему светит. Сажей пишет, весь выпачкался. Будь это днем, Сорока слетала бы к медведю под окошко и все вызнала, но была ночь, а в темноте Сорока видит плохо.

   —  Еще наскочу на дерево, шишку набью. Нет, ночью лучше дома сидеть.

И горько вздыхала до утра у себя в гнезде.. Очень горько вздыхала, потому что любит Сорока новости всякие узнавать и по роще разносить. Услышит на одном конце, несет на другой. Правда, пока донесет, не совсем то получается, что услышала. Ну и что из этого? Главное — донести. Как-то услышала она, что у Кобчика коготь на охоте сломался, и стала рассуждать :

   —  Один — это ладно, а если бы все сломались? Нечем тогда было бы Кобчику мышей ловить, и он помер бы с голоду.

И так Сороке стало жалко Кобчика, что полетела она по роще, понесла печаль свою:

У Кобчика когти сломались. Нечем ему мышей ловить. Помирает Кобчик. Услышали о беде Кобчика друзья его, слетелись к нему со всей рощи.

   —  Не падай духом, Кобчик. С кем беда не случается. Мы тебя не оставим. Пока не отрастут у тебя новые когти, кормить тебя сообща будем. Умереть не дадим.

Пялит на них Кобчик круглые глаза, удивляется:

   —  С чего это вы взяли, что у меня когти сломались? Вот же они.

И показал лапки. Смотрят птицы — есть у Кобчика когти. И острые все. Одного только не хватает. Но без одного жить можно. Посмеялись они — ну и Сорока! — и разлетелись по своим гнездам.

А Сорока в это время другую новость по роще несла:

   —  Слушайте! Слушайте! Вчера зайцы у Маняшина кургана Волка поймали и так наподдавали ему, что он чуть до норы дополз. Сейчас при смерти Лежит. Наверное, до вечера не дотянет.

Всколыхнула рощу новость Сорокина. Набежали к Волку проститься товарищи его. Встали вокруг, сочувствуют :

   —  Умираешь ты. Зайцы тебя избили.

Оскалил Волк зубы, смеется:

   —  Какие зайцы? Всего и был-то один заяц. Сидел он в орешнике. Я хотел позавтракать им. Только Лапу протянул, чтобы взять его, да хрустнула по до мной ветка. Дернулся заяц с перепугу, прямо в глаз ногой угодил. Пока я проморгался, он и удрал.

Сидят волки, качают головами: ох уж эта Сорока. Вечно наплетет такое, что потом даже расплести не знаешь как. Услышит со щепоть, а приврет с беремя. Да, до новостей Сорока была большая охотница, и поэтому еле-еле дождалась она конца ночи, чтобы по свету полететь узнать, что же писал медведь Спиридон на листе фанеры.

И как раз в это время, когда Енот протирал кулачком после сна левый глаз, а к правому еще и не прикасался, вышел медведь Спиридон из берлоги с листом фанеры под мышкой и пошагал к сосне с кривым сучком, у которой по средам черепаха Кири-Бум рассказывала сказки.

На поляне, среди цветов, почесывая грудь, стоял медведь Лаврентий и думал: делать ему сегодня зарядку или можно обойтись без нее. Увидел медведя Спиридона, спросил, зевая во весь рот:

   —  Куда идешь, сосед?

   —  Объявление повесить.

   —  О чем оно?

   —  Прочтешь — узнаешь. Кто же это объявления просто так говорит. Сейчас повешу, и читайте сверху донизу.

Медведь Лаврентий грамоте не учился, читать не, умел, но об этом никому не говорил, делал вид, что он такой же начитанный, как и все в Гореловской роще. И потому сказал с гордостью:

   —  Что ж, и прочту, да не один, а три раза.

И пошел за медведем Спиридоном.

Зарядку, — думает, — я и завтра сделаю, а о чем в объявлении говорится, сегодня узнать надо. Самому не прочесть, зато другие будут читать вслух, я и услышу.

Шел медведь Лаврентий рядом с медведем Спиридоном, лапами помахивал. Увидел их Енот, он к этому времени и правый глаз протереть успел, спросил:

   —  Куда это вы в такую рань идете?

   —  Объявление вешать, — ответил медведь Лаврентий.

   — — О чем оно? Я еще пока и сам не знаю. Вот прочту и знать буду.

Еноту тоже узнать захотелось, и он пошел с медведями. Присоединилась вскоре Лиса к ним. Сказала медведю Спиридону:

   —  Дай я коробочку с гвоздями понесу, одному тебе тяжело нести все.

Думала Лиса: станет медведь передавать коробочку, повернет лист фанеры, и увидит она, что на нем написано. Узнает раньше всех новость и заранее прикинет в уме, а нельзя ли из нее пользу для себя извлечь. Но медведь Спиридон так хитро передал ей коробочку, что лист фанеры даже и не качнулся.

Лиса даже порыжела от злости: не шлось ей порожняком, глупой.

У сосны с кривым сучком медведь Спиридон остановился. Сказал медведю Лаврентию:

   —  Неси сюда вон тот пень березовый. Повыше объявление прибьем, чтобы издали видно было.

Медведь Спиридон взобрался, кряхтя, на пень и тремя гвоздями прибил к сосне фанерный лист. Коробочку с молотком на пне оставил: если сорвется, будет чем прибить.

   —  Вот теперь читайте. Я свое дело сделал.

   —  Читай ты, Енот, — сказала Лиса. — У тебя голос громкий.

Лиса завидовала Еноту, что он шел порожняком, и решила хоть объявление заставить прочитать его пусть поработает. Медведь Лаврентий поддержал ее;

   —  И верно, читай, Енот. А чтобы тебе лучше видно было, я тебя на плечо к себе посажу. Лиса даже зубами скрипнула от досады: и везет же этому Еноту! И не нес ничего, и вот теперь медведь его на плече держит. Выше всех сидит Енот, А на листе фанеры было крупно написано:

Всю неделю объявление о конкурсе висело на сосне с кривым сучком. И всю неделю Енот не отходил от сосны. Ему нравилось читать объявление. Он знал его уже наизусть, но все равно, когда просили его: «Прочти, Енот», — поворачивался к сосне и читал. Читал с таким видом, будто это он придумал провести конкурс на лучшую сказку и сочинил объявление.

Всю неделю в роще говорили только о конкурсе и гадали, кто с какими сказками выступит и кто будет лучшим рассказчиком. Все сходились на одном: победу одержит черепаха Кири-Бум. Лучше нее в Гореловской роще сказки никто не рассказывает. А медведь Тяжелая Лапа побывал даже у Бобровой запруды, где живет черепаха, и сообщил ей:

   —  Мы все уверены, что пирог выиграешь ты.

Черепаха покачивалась на коряге, ее маленькие

глазки хитро улыбались:

   —  Может, и выиграю, а может, и нет.

   —  Обязательно выиграешь, — сказал медведь и предложил:

— Давай я тебе чего-нибудь помогу у меня силы во сколько!

И сгибал лапу. Мускулы показывал. Своих сказок у медведя Тяжелая Лапа не было, а пирога с тыквой отведать хотелось, и он заранее решил подружиться с черепахой: выиграет она и, может, с ним поделится.

Приходила к черепахе и Лиса. И тоже говорила:

   —  Ты выиграешь пирог. Я тебе предсказываю это.

У Лисы тоже сказок не было, а попробовать пирога хотелось. И думала она:

«Выиграет Кири-Бум пирог и даст мне хоть кусочек. Вспомнит, что это я предсказала ей выигрыш, даст».

И Лиса повторила убежденно:

   — Ты выиграешь пирог. И запомни: я предсказала тебе это.

А черепаха покачивалась на коряге. Помаргивала маленькими глазками. Хитро посмеивалась:

   — Может, и выиграю, а может, и нет.

А во вторник вечером взяла да и сказала:

   — В конкурсе я участвовать не буду. Я его придумала. Рассказывать будут другие.

Сказала и опустилась на дно Бобровой запруды. И оттуда уже, со дна, пустила белые пузыри — буль, буль. Посмеялась будто.

И взбудоражилась Гореловская роща: если Кири-Бум не участвует в конкурсе, то кто же тогда будет победителем?

И заспорили.

Одни говорят — барсук Филька.

Другие — Еж Иглыч.

Спорили отчаянно во вторник ночью и в среду с утра и до самого вечера, а вечером все потянулись к Маняшину кургану, к которому стаскивали медведь Спиридон и медведь Лаврентий поваленные ветром лесины, чтобы было на чем сидеть.

Медведи шли. к кургану по медвежьей тропе, зайцы — по заячьей.

Волк Рыжий Загривок пробирался по своей — по волчьей тропе.

У Лисы своей тропы не было, и она шла к кургану по всем тропам понемногу.

Садились, кому где нравилось.

Барсук Филька устроился в первом ряду на бревнышке. Сбоку возле себя положил узелок с ужином. Сидел Филька спокойно. Но когда Лиса сказала ему: «Я посижу рядышком с тобой», — глянул на нее с тревогой и переложил узелок на колени. Лиса — мошенница. И не увидишь, как без ужина останешься. Съела же она однажды у него половину куропатки. Давно это, правда, случилось, а Филька до сих пор помнит. И при встрече с Лисой ухо настороже держит. Филька пришел, чтобы выиграть пирог, но и от собственного ужина отказываться не собирался.

Приковылял бобер Яшка и взобрался на березу.

   —  Мне отсюда лучше видно будет, — сказал он и дернул горбом. Горбатым был бобер Яшка и завистливым.

Завидовал Яшка всем, а ему никто, а Яшке очень хотелось, чтобы ему хоть однажды позавидовали. Для того и на березе решил пристроиться, чтобы на виду у всех быть: вдруг кто и позавидует, что он так высоко сидит. Ему особенно приятно стало, когда медведь Михайло сказал медведю Тяжелая Лапа:

   —  Ты погляди, куда забрался бобер Яшка.

Сидел медведь Михайло в четвертом ряду. Он сел

бы и ближе, но когда пришел, три первых ряда были заняты. Попытался было согнать со второго ряда зайца с Рыжими Усами, но вокруг зашумели:

   —  Хоть нынче-то не обижай зайцев Привык на силу надеяться.

   —  Да я, собственно, ничего. Я могу и дальше

сесть, — смутился медведь Михайло и сел в четвертом ряду.

Сидел он, глядел прямо перед собой и думал: «Жаль, далеко за пирогом идти придется». А что пирог достанется ему, медведь Михайло не сомневался. Он думал о нем всю неделю. Ради него сочинил он три такие сказки, что не мешало бы за каждую из них дать по пирогу. Медведь Михайло был настолько уверен, что пирог будет его, что даже ужинать не стал. Сказал самому себе:

   —  Я сегодня пирогом поужинаю.

И теперь ерзал по лесине, торопил:

   —  Давайте начинать. Ну чего тянем.

Пирог уже принесли. Он лежал на березовом пне возле черепахи Кири-Бум на свежих кленовых листьях. Румяный, поджаренный, с коричневой хрустящей корочкой.

Духовитый!

И теплый еще.

Медведь Михайло глядел на него издали и думал:

«Мой пирог. С тыквой. Пахнет-то как аппетитно. Все так и дергают носами, принюхиваются...»

И вдруг встревожился, даже волосы на голове зашевелились: выйдет весь вкусный дух из его пирога, и будет он не таким пахучим, как сейчас. Да и жалко было медведю, что все так сладко вдыхают запах его пирога, даже глаза от удовольствия прищуривают. И он решительно поднял лапу.

   —  Дайте мне сказать.

На макушке кургана стоял у серого камня медведь Спиридон. Его выбрали распорядителем конкурса. Солнце было у него за плечами, и потому снизу казалось, что медведь горит.

   —  Ты что, Михайло, уже говорить хочешь? — спросил он.

Медведь Михайло поднялся.

   —  Говорить я буду. Но я сейчас вот о чем: завернуть бы надо во что-нибудь пирог-то. Дух из негвкусный выходит.

   —  А ведь верно, — подскочил барсук Филька, — уходит из пирога дух вкусный. Обязательно надо завернуть его.

Филька тоже не хотел получать пирог без теплого вкусного запаха.

   —  Завернуть бы не мешало, — сказал медведь Спиридон, — да во что?

   —  Да в лопух хотя бы, — предложил кто-то.

   — Что вы, — насупился Филька.

   — От лопуха пирог горчить будет.

А Филька не хотел получать пирог с горчинкой.

   — И подал тут сверху голос бобер Яшка:

   — Да вон газета у медведя Лаврентия. В нее и заверните.

Ему хотелось, чтобы все поглядели на него, но поглядел лишь медведь Лаврентий да и тот рыкнул:

   —  Я тебе так заверну, что и на березе не усидишь.

Газетой своей медведь Лаврентий дорожил. Нашел

он ее дней десять назад у Ванина колодца. Кто-то из трактористов подходил попить от полевого стана и забыл, а медведь Лаврентий подобрал и не расставался с ней ни днем ни ночью. Солнышко — в небо, медведь Лаврентий — на завалинку. Развернет газету и сидит, глядит в нее, будто читает. Он хоть грамоте и не учен, а все-таки приятно ему слышать, когда говорят о нем в роще:

   —  Медведь Лаврентий опять с газетой сидит. Усидчивый какой — сидит и сидит.

И к Маняшину кургану пришел медведь Лаврентий с газетой. Дома не оставил: еще унесет кто или удует ветер. Да и в перерыв можно будет посидеть, поглядеть в нее. Очень газета была дорога медведю Лаврентию, потому и рыкнул он так грозно на бобра Яшку, когда тот предложил завернуть в нее пирог. А остальным всем сказал жалостливо, подергивая плечами:

   —  Не могу я, братцы, отдать вам газету. Она у меня одна.

А медведь Михайло просил:

   —  Не отказывай, Лаврентий. Уходит сладкий дух-то из пирога, невкусным он станет. Сам посуди что это за пирог без сладкого духа.

И посыпались голоса со всех сторон:

   —  Дай, Лаврентий, не скупись.

Но медведь Лаврентий был непоколебим.

И тогда подала голос черепаха Кири-Бум. Уступи, Лаврентий. Ведь для общего же дела.

И медведь Лаврентий потупился. Черепахе Кири-Бум он не мог отказать. Любит он сказки и каждую субботу ходит к черепахе в гости слушать их.

   —  Ну, коль для общего дела, — проговорил медведь и закусил губу, все-таки жалко было. Медведь Спиридон бережно завернул пирог в газету и положил на пенек перед черепахой. Медведь Михайло успокоился, сел. Проговорил, приглаживая на груди бурую шерсть:

   —  А вообще пора бы и начинать.

   —  Начнем, куда спешить. Не все еще собрались.

И верно, к кургану подходили со всех концов рощи.

Пришла медведица Авдотья. Старенькая, глухая, она расположилась в самом дальнем ряду и подружку свою медведицу Матрену посадила рядом:

   —  Будешь мне на ухо кричать, Матрёнушка, о чем разговор идти будет.

Сына, медвежонка Ивашку, к березе отвела. Там уж сидели медвежата Матрены — Мишук и Машута. Здесь же, возле медвежат, на пенечке пристроился иМышонок, сын серенькой Мышки.

Появилась Мышка в Гореловской роще прошлой осенью. До этого она в Осинниках жила. На большом кургане. И все у нее было: и хитрая норка с хитрыми отнорками, и зерно в сусеках — живи да радуйся, а вот радости-то у Мышки как раз и не было. Жил рядом с нею такие же, как она, маленькие мышки, тоненькие ящерицы, крошечные жучки да букашки.

   —  Ну что это за соседи, — вздыхала Мышка, — одна мелкота. И в гости сходить не к кому.

А Мышке хотелось иметь большого соседа, большого-пребольшого, и чтобы он к ней в гости ходил, чтобы Мышка к нему в гости ходила. Он даже восне ей снился. Огромный, ворочается в кургане, чуть помещается в нем, даже деревья покачиваются. И когда однажды поселился рядом с ней Суслик, обрадовалась Мышка: вот он, большой-то сосед, появился наконец.

И в первое же воскресенье прибежала к нему в гости:

   —  Здравствуй, Суслик. Я Мышка серенькая, соседка твоя. В гости пришла к тебе.

   —  Пришла — так проходи, чего у порога-то стоять. Провел Суслик Мышку к столу. Горстку пшенички насыпал перед ней:

   —  Угощайся. Пшеничка первый сорт.

А много ли Мышке надо? Три зернышка съела и сыта. Закланялась Суслику:

   —  А теперь ты ко мне в гости приходи. Я ждать буду.

   —  А что? Приду, — сказал Суслик.

И точно — на другой же день пожаловал. Увидела его Мышка и лапками всплеснула.

   —  Ой, кто ко мне пришел! Вы поглядите, кто ко мне пришел! Да сосед ко мне пришел, большой сосед. Проходи, будь гостем.

Провела Мышка Суслика к столу, засуетилась, забегала, так вся и светится счастьем. Как же, такой большой сосед возле нее поселился и в гости пришел. Стол чистой скатертью накрыла. Зернышек конопляных из кладовки принесла. Много — целую горсть.

   —  Угощайся, сосед, ешь на здоровье.

А Суслик — чаф, чаф! — съел и сидит глядит, что дальше будет. Сбегала Мышка в кладовку, принесла еще две горсти зернышек. Высыпала перед Сусликом.

   —  Угощайся, сосед.

Мышке и за неделю столько бы не съесть, а Суслик — чаф, чаф! — съел и сидит глядит, что дальше будет.

   — Смутилась Мышка, всегда такой щебетуньей была, а тут чуть выговорила: Что ж ты у пустого-то стола сидеть будешь. Пойдем прямо к закрому.

Привела Суслика в кладовку. Потчует:

   —  Ешь, не стесняйся.

А чего Суслику стесняться? Он в гостях, он не воровать пришел. Он как сел, так пол закрома и съел. Встряхнулся. Покашлял в кулачок. Сказал:

   —  Як тебе в воскресенье еще зайду. И вообще теперь частенько заходить буду. Мне у тебя нравится.

   —  Заходи, я всегда рада тебя видеть, — чуть слышно пропищала Мышка, а ночью, когда спали все, собрала она свои пожитки и перебралась жить в Гореловскую рощу.

Прошлой осенью еще перебралась. Весной Мышонок у нее народился, маленький, слепенький. Но теперь он подрос, и Мышка везде его с собой водит, чтобы не пропал. И на сказки к кургану пришла с ним. Устроилась возле медвежат под березой.

Мышонок был доволен, что мать привела его к кургану. Бегал по пеньку, припрыгивал и хлопал в ладоши.

Среди ветвей березы прятался Филин. Сказок у него не было, и поэтому он точно знал — пирога ему не дадут. Но под общий шум и гам Филин надеялся унести Мышонка. Он глядел на него из листьев большими желтыми глазами и ждал удобного случая.

А Мышонок бегал по пеньку и пищал:

   —  Пик-пик, весело как! Пик-пик. Он был весь на виду, и взять его было пока нельзя.

Вскоре у Маняшина кургана собралась почти вся Гореловская роща. Были среди собравшихся и гости. Из Осинников прибежала белка Рыжее Ушко.

   —  У меня тоже есть рассказать что, — сказала она и пристроилась возле медведя Лаврентия. Давняя между ними дружба была. Сидели, перешептывались, орешки грызли.

Солнце опустилось уже за врытый в макушку кургана серый камень, и на белку с медведем легла от камня длинная густая тень. Позади них сидел заяц с Рыжими Усами и шептал: рассказывал самому себе сказки.

Из Марьевки прибежали пес Вертихвост и щенок Федотка. Это они раздобыли у бабушки Степаниды пирог с тыквой и поэтому сидели среди самых почетных гостей в первом ряду. Вертихвост сидел солидно, как и подобает сидеть псу в его возрасте, а Федотка волновался и . все подталкивал Вертихвоста, повизгивал :

   —  Где мы с тобой сидим, Вертихвост!

Вертихвост дернул его незаметно за ухо:

   —  Сиди спокойно, Федотка, не вертись.

Но спокойно сидеть Федотка не мог, волновался: будет ли Вертихвост сказки рассказывать. Ух и сказки, Федотка их в Марьевке с разинутым ртом слушал. Волновался и медведь Иван. Он пришел из Ясеневого леса. На посошок опирался, когда шел. Сдал за последние годы. Когда-то таким могучим был — ух ты! А теперь совсем одряхлел. Ложится иногда вечером в постель и думает: «Может, больше и не проснусь». А услышал, что в Гореловской роще можно за три сказки пирог с тыквой получить, поднялся и пошел.

Попыталась было остановить его медведица:

   —  Куда ты пойдешь такой? Ты стоишь еле. Упадешь где-нибудь дорогой и не встанешь Не упаду, — покашлял медведь Иван. — Я ведь спешить не буду. Пройду немного, посижу и дальше пойду. Сейчас утро, к вечеру доберусь, и ладно. Зато пирогом угощу тебя.

Медведь Спиридон поднял над головой колокольчик. Позвонил:

   —  Тише... Давайте начинать.

Медведь Иван вздрогнул и поднялся.

   —  Дозволь мне, Спиридоша.

   —  Говори, дедушка Иван.

С четвертого ряда громыхнул басом медведь Михайло :

   —  Это почему же ты ему первому слово даешь? Я тоже лапу поднял, разве ты не видишь?

Он боялся, как бы пирог не отдали медведю Ивану. Не за сказки, какие там у медведя Ивана могут быть сказки! За старость отдадут. И поэтому кричал медведь Михайло издали:

   —  Я выше него лапу поднял, мне и рассказывать первому.

Сосед его, медведь Тяжелая Лапа, поддакивал. Привставал, грузный, плечистый, гудел:

   —  Да, да, Михайло высоко лапу поднимал. Я. рядом сижу, видел.

Своих сказок у медведя Тяжелая Лапа не было, а пирога необыкновенного попробовать хотелось. Вот и думал он: может, дадут медведю Михайле, а Михайло вспомнит, кто его поддержал, и поделится с ним. Потому и кричал басовито:

   —  Михайле первому говорить. Его лапа выше была. Я рядом сижу, видел.

Медведь Иван закашлялся, посошком постучал:

   —  Не горячитесь вы. Я пока не рассказывать, спросить хочу: можно мне с одной сказкой выступить? Трех у меня нет.

Выступить с одной сказкой ему не разрешили, и медведь Иван, вздыхая, сел, а медведь Михайло поднялся и пошел на вершину кургана. Поглядел вокруг и покачал головой — сколько собралось, батюшки! Весь вечер собирались и все зря: сейчас опять по домам пойдут. Расскажет он, Михайло, три свои сказки и заберет пирог. И сразу не на что глядеть будет. Зря шли, ноги били.

И медведь Михайло поднял лапу:

   —  Я расскажу вам сказку о Зайчонке, маленьком, глупом Зайчонке. Очень он был смешной и глупый.

На пенечке под березой запрыгал и захлопал в ладоши Мышонок:

   —  Ха! Большой медведь будет рассказывать сказку о маленьком Зайчонке. Ха-ха. Медвежата тоже засмеялись было, но медведь Спиридон цыкнул на них, и они притихли. А медведь Михайло глядел на всех с макушки кургана и думал: «Сейчас моя первая сказка тронет их, вторая — заберет, а третья — поразит».

И начал рассказывать:

«Наигрался Зайчонок на полянке, напрыгался, поспать ему захотелось. Выбрал он себе елочку пораскидистее, лег под ней. Закрыл глаза и слышит — кричит откуда-то сверху перепелка ему Спать пора, спать пора.«Верно, — думает Зайчонок, — пора». И вдруг спохватился: откуда в роще перепелка взялась? Перепелки за рощей, в степи живут, в траве прячутся.

«Залетная какая-нибудь», — подумал Зайчонок высунулся из-под елочки. Смотрит: никакой перепелки нет. Сидит на сосне Сойка, от солнышка жмурится.

«Показалось, наверное», — решил Зайчонок и опять спрятался под елочку. Но только глаза закрыл, слышит, почти над головой у него Канюк кричать начал:

   —  Кий... Кий...

Вздрогнул Зайчонок, сжался в комочек и вздохнуть боится: приметит его Канюк — конец. Он с хомяками, сусликами, слепышами запросто слаживает, а с ним, Зайчонком, и подавно. Какая в нем еще сила, когда ему всего неделя от роду.

Подождал немножко — не слышно никого. «А может, и это тоже показалось?» — подумал Зайчонок и высунулся из-под елочки. Смотрит: никакого Канюка поблизости нет. Все та же Сойка на сосне сидит и жмурится.

   —  Сойка, — спросил ее Зайчонок, — куда Канюк улетел?

   —  А он и не был здесь. Спи, — сказала Сойка, и Зайчонок опять было полез под елочку, но сзади громко закричал Канюк:

   —  Кий... Кий...

Оглянулся Зайчонок, а это Сойка сидит и кричит канюком.

   —  Ты чего пугаешь меня? — спросил ее Зайчонок. — Это нехорошо — маленьких пугать.

   —  А я и не пугаю вовсе, — сказала Сойка. — Я просто забавляюсь. А ты чего не спишь? Спи... Спать пора, спать пора. Как, удивился Зайчонок,

— и перепелка тоже ты?

Покачал он головой и полез под елочку. Лежал под ней и посапывал в две дырочки. Над ним раздавался крик Канюка, но Зайчонок больше не боялся его. Он знал — это Сойка забавляется. А Сойку чего бояться? Она зайчат не обижает».

Этими словами закончил медведь Михайло свою первую сказку. Вокруг молчали. И вдруг в тишине раздался хриплый голос медведицы Авдотьи:

   —  Что он сказал, Матренушка?

И медведица Матрена прокричала ей в ответ:

   —  Он сказал, что Сойка умеет кричать, как перепелка.

   —  А разве этого никто не знал? — отозвалась Авдотья.

Медведь Лаврентий хохотнул в кулак: он сердился на Михайлу за отобранную газету и теперь нарочно смеялся над ним:

   —  Ну и сказка.

Глядя на медведя Лаврентия, засмеялись и другие. А медведь Тяжелая Лапа крикнул, привставая с места:

   —  Зря смеетесь, хорошая же сказка.

Сказка ему не больно нравилась, но своих у него не было и он думал: получит Михайло пирог и поделится с ним. Потому и кричал он, что сказка у Михайлы хорошая.

Медведь Михайло поднял лапу:

   —  А сейчас я расскажу вам сказку о маке. На лугу растет он. Я ходил вчера, видел.

Подождал, когда утихнут вокруг, и повел рассказ свой:

«На лугу возле гнезда Жаворонка проклюнулся из земли бледный желтенький росток.

   — Посмотрел на него Жаворонок и сказал: Травка родилась.

И сел птенцов выводить. День сидит, два. Глянул как-то, а желтенький росток уже стебельком стал Растет травка, — сказал Жаворонок и поудобнее на гнездо уселся.

Неделю сидит, другую. Глянул как-то, а травка-то уже горит алым цветом.

И воскликнул Жаворонок:

   —  Вот это да! Родился травкой. Рос травкой. А раскрылся — маков цвет...»

Этими словами закончил медведь Михайло свою вторую сказку. Вокруг молчали. Медведь Михайло глядел прямо перед собой, прищурившись, и думал, счастливый: «Молчите, потрясенные? То-то, поразил вас, а то ли еще будет, когда я расскажу свою третью сказку».

И слышит — кричит в заднем ряду медведица Авдотья медведице Матрене:

   —  Что он сказал, Матренушка?

И прокричала ей в ответ медведица Матрена:

   —  Он говорит, что цветок вначале травкой бывает.

   —  А что, разве и этого еще никто не знал у нас в роще?

Ох, так и запустил бы медведь Михайло в нее чем-нибудь, да неудобно, не в том возрасте, не медвежонок. Потоптался, сказал хмуро:

   —  А сейчас я расскажу вам сказку про мох, почему он расти не стал.

Услышал его слова Мышонок и запрыгал на пенечке под березой, захлопал в ладоши.

   —  Ха, большой медведь про птичку сказку рассказал, про травку рассказал, теперь про мох рассказывать будет. Сам большой, а сказки про маленькое рассказывает. Ха-ха. И запищал, засмеялся.

   — А ведь верно, смешно это: медведь, а сказки про птичку да про травку рассказывает. Говорил бы уж о слонах или о тиграх хотя бы, — прогудел медведь Лаврентий.

Вокруг засмеялись. Смешно было и медведю Тяжелая Лапа, но он не смеялся. Он еще надеялся, что медведю Михайле дадут пирог, и потому кричал с места:

   —  Зря смеетесь. Хорошие же сказки.

Ворчал и Бурундучок на сосне. Пришел он к кургану самым последним. Сидел на сосне, мрачный, сутулый, в халате в полоску. Ворчал:

   —  И чего ржут? Ну ведь не смешно же, совсем, совсем не смешно.

Но вокруг смеялись. А когда все угомонились немного, медведь Михайло объявил торжественно:

   —  «Отчего мох расти не стал».

И снова — смех:

. — Мох! Охо-хо! Нашел о чем рассказывать. Может, у тебя еще есть какая сказка?

   —  Есть, про плесень. Но я ее потом расскажу.

   —  Про плесень? И-хи-хи! А может, ты прямо нее начнешь. Мы еще про плесень не слушали.

А медведь Спиридон позвонил в колокольчик:

   —  Тихо, братцы.

И повернулся к медведю Михайле, сказал, чтобы слышал только он один:

   —  Продолжай, Михайло. Только название не говори больше, а то опять смеяться будут.

И медведь Михайло начал рассказывать свою третью сказку:

«Родился в лесу Мох. Поглядел на деревья, воскликнул :

Вот это выросли, почти в облака макушками упираются. Может, и мне поднатужиться и стать таким же высоким? Но слышит, говорит Ворона Сороке на сосне:

   —  Плохо высоким деревьям: буря всегда валит первым высокое дерево. И гроза в первую очередь бьет по высокому дереву. Зимой ему холодно — все ветра его, а летом жарко — ближе всех оно к солнцу.

Услышал это Мох и сказал самому себе:

   —  Нет, права Ворона: высоким быть плохо.

И не стал расти. Навсегда остался маленьким. Ютится в лесных сумерках, на стволах деревьев и на болотных кочках.

   —  Так, — говорит, — удобнее».

Закончил свою сказку медведь Михайло и поглядел с опаской на медведицу Авдотью: неужели она опять будет спрашивать у Матрены, о чем говорил он. И видит: колыхнулась медведица Авдотья и закричала :

   —  Что он сказал, Матренушка?

И прокричала ей в ответ медведица Матрена:

   —  Он сказал, что мох не растет.

   —  Это что ж, плохо, что ли?

   —  Он говорит, что плохо.

   —  Это что ж, он хочет, чтобы наша роща мхом заросла?

   —  Не слушайте ее! — затопал на кургане медведь Михайло. — Я этого не хочу. И не об этом моя сказка, совсем о другом.

Но уж лучше бы он не говорил этого: слова его потонули в общем хохоте. Медведь Тяжелая Лапа попытался было урезонить:

   —  Зря смеетесь... Ну хорошие же сказки.

Но его и слушать никто не стал — все смеялись. И вздохнул тяжело медведь Тяжелая Лапа:

Зря смеетесь.— Верно, зря. Ведь ничего же смешного нет, — в тон ему пробурчал Бурундучок на сосне. И еще больше нахохлился.

Дятел, Голубь и Дубонос, сдвинув головы, решали: дать белке за сказки пирог

или нет. Голубь с Дятлом, те сразу заспорили. Дубонос сидел молча, ждал: договорятся Голубь с Дятлом, присоединится он к ним, и опять у них решение будет принято единогласно. И когда договорились они, объявил Дубонос серьезно и умно:

   —  Посоветовались мы и решили: хоть сказки у белки и интересные, пирога ей не давать, потому что рассказывала она о своем сыне, а еще не известно, каким он у нее вырастет.

   —  Верно! — привскочил медведь Михайло. — Надо еще посмотреть, каким у нее сын будет. И вообще пусть она своему сыну сказки свои рассказывает, они ему на пользу пойдут, а мы и не такое слышали.

Пока выступала белка Рыжее Ушко, медведь Михайло успел прийти в себя после неожиданного провала и теперь радовался втайне, что и белке не дали пирога.

Медведь Лаврентий оглянулся на него, покачал головой:

   —  Михайло, Михайло...

Вокруг заулыбались, а медведь Тяжелая Лапа подумал: «Ох, невыгодное у меня соседство. Над Михайлой смеются, а на меня смотрят».

На горькой осине горько вздохнула Сорока. Бурундучок на сосне сутулился, глядел на всех жестко и скучно. Медведь Спиридон позвонил в колокольчик:

   —  Ну, кто еще хочет попытать счастья?

Барсук Филька поднялся.

   —  Можно мне попробовать?

И положил на бревнышко узелок с ужином. Встряхнулся, пригладил волосы на голове и пошел было, но с половины пути вернулся. Поглядел Лисе прямо в глаза. Сказал:

   —  Не-ет. Взял узелок с ужином, протянул медведю Лаврентию:

   —  Пусть он возле тебя полежит, пока я говорить буду.

Лиса обиделась:

   —  П-подумаешьИ пересела к Еноту.

Филька взобрался на макушку кургана. Помахал лапой:

   —  Тише, я говорить начинаю. Сперва я расскажу вам, как Енот сыновей учил, а после еще кое о чем.

И начал рассказывать:

«Было у Енота два сына. Один умный, а другой — дурак дураком. Енот и днем с глупым возится. И ночью все его чему-нибудь учит, на умного и внимания не обращает.

   —  У него, — говорит, — ум острый, сам до всего дойдет. А глупого я подвострю, натаскаю, и будет у меня в семье два умных сына.

И вот учит, вот учит глупого сына. Подойдет к нему умный сын, просит:

   —  Поучи и меня чему-нибудь. Отмахнется от него Енот.

   —  Некогда мне. Не видишь разве, что я с твоим глупым братом занят. Ты у меня смекалистый, сам до всего дойти можешь.

Бьется Енот с глупым сыном день. Бьется с ним ночь. А тот ничего не понимает. Учит его, учит Енот и все без толку. Показывать начнет:

   —  Делай вот так.

Подойдет умный сын, просит:

   —  Покажи и мне, отец, как надо делать.

Отмахнется от него Енот:

   —  Не мешай, некогда мне. Ты умный, ты сам до всего дойдешь. Мне твоего брата нужно на ум натаскивать.

Но сколько Енот ни бился с ним, так ничему и не выучил его, время только зря потерял.

И умный сын его неучем вырос.

Один у Енота сын глупым был, а выросли — оба никуда не годятся.

Этими словами закончил Филька свою сказку, и все повернулись к Еноту — что скажет он. Еноту ничего не надо бы говорить. А он вскочил. Лапами замахал. Затараторил:

   —  Братцы, не обо мне эта сказка. У меня сыновья умные. Это, наверное, о брате моем Филька рассказывал. У брата моего в самом деле сыновья немного того... Не такие, как у других.

Помолчал.

Добавил с грустью:

   —  Ну а если говорить честно, то даже когда не у тебя, а только у брата твоего неучи растут, все равно плохо.

У Маняшина кургана грохнул смех. На березовой ветке, забыв о Мышонке, покачивался и хохотал Филин:

   —  О-хо-хо-хоА Филька закончил одну сказку и тут же начал другую, чувствовал он себя плохо и долго стоять на кургане не собирался:

   —  Расскажу я вам, братцы, про сына медведицы Авдотьи медвежонка Ивашку.

И стал рассказывать:

«Охота была Ивашке рыбки поесть, да не было у него охоты в речку лезть. Идет он по берегу, смотрит — забрел по колено в воду медвежонок Илька и ловит рыбу. Много уж наловил, целую горку.

Обрадовался Ивашка, и к нему:

   —  Поделимся, Иля, по-братски. Ту рыбку, что на берегу лежит, я возьму, а ту, что еще в речке плавает, ты бери. Тебе, правда, больше досталось, да ладно, я не жадный. Пусть так будет.

И оставил медвежонка Илю без рыбки. Поплакал медвежонок да с тем и домой пошел.

На другой день наловил Иля опять рыбки. Только есть приготовился, а Ивашка выходит из-за куста. Он все утро за ним прятался, ждал, когда наловит Иля побольше.

   —  Поделимся, Иля, по-братски. Ту рыбку, что на берегу лежит, так уж и быть, я возьму, а ту, что в речке плавает, ты бери. Тебе, правда, больше досталось, да ладно, пусть так будет, я не жадный.

И опять оставил медвежонка Илю без рыбки. Поплакал Иля да с тем и пошел домой.

На третий день снова наловил себе Иля рыбки. Только есть приготовился, а Ивашка выходит из-за куста. Все утро прятался за ним, ждал, когда наловит медвежонок побольше.

   —  Поделимся, Иля, по-братски. А в это время из-за другого куста вышли Мишу с Машутой да еще трое медвежат. Прослышали они, что Ивашка малыша обижает, и пришли.

   —  Верно, Ваня, — говорит Мишук, — по-братски жить надо. Ты давай полезай в речку рыбку ловить. Ту, что поймаешь, мы съедим, а что в речке останется, твоей будет. Мы не жадные. Еще чего придумали, — проворчал Ивашка и пошел было домой.

Но медвежата сгребли его и кинули в воду.

   —  Лови. И пока не накормишь нас, домой не пойдешь.

Посмотрел на них Ивашка и чуть было не заплакал от злости — пятерых медвежат досыта накормить, это сколько же надо рыбы поймать. Но делать было нечего, начал Ивашка ловить.

Поймает рыбку, выкинет на берег. Съедят ее медвежата, похвалят:

   —  Молодец! Это по-братски. Давай, давай. Ты ловишь, мы едим, совсем это по-братски. Давай, давай.

И давал так Ивашка до самого вечера, пока не накормил всех. Наелись медвежата, Иле в сумку наложили. Сказали:

   —  Вот теперь, Ваня, ты можешь и себе поймать. Мы не жадные.

—Нет уж, хватит с меня, досыта наловился, — сказал Ивашка и побрел домой».

Все время, пока рассказывал барсук свою сказку, Ивашка ерзал под березой, глаза ото всех прятал, выкрикивал :

   —  И не сказка это вовсе, а быль настоящая.

А Мишук посмеивался над ним, локтем подталкивал:

   —  Как он тебя, Ваня, а!

   —  Это из-за вас я в такую историю попал. Из-за вас.

Над Ивашкой подтрунивали, а барсук вытер пот со лба и поднял лапу.

   —  Тише, я дальше говорить буду.

Показалось Фильке, что придвинулась Лиса к медведю Лаврентию. И Филька заволновался: как бы не утащила она узелок с ужином. Медведь Лаврентий за ним совсем не смотрит. Беда может случиться. Пирог выиграешь, нет ли, а свой ужин всегда иметь надо.

И Филька тряс над головой лапой:

   —  Тише, да тише вы, я говорить буду. Третья моя сказка называется «Дичок».

   —  Это про Бурундучка, что ли? — подал голос медведь Михайло. — Ну его к лешему, еще на такого сказки тратить. Слезай с кургана.

   —  А ты если сам провалился, так и другим теперь рассказывать не даешь?

Это сказала медведица Матрена. Медведь Михайло насупился, ничего не ответил ей.

И все так и забылось бы, если бы не заяц с Рыжими Усами. Повернулся он к медведю Михайле и сказал:

   —  Болит сердечко, Михайло Иваныч?

И закачался Маняшин курган от смеха. Не смеялся только Бурундучок на сосне. Глядел он на всех мрачно и мрачно ворчал:

   —  И чего смеются? Ведь ничего же смешного нет.

Заяц оглянулся на медведя и прыснул в ладошку. Медведь Михайло наклонился к нему и крутнул за ухо. Заяц так весь и скривился. Сидел после этого и ругал самого себя:

   —  Дохихикался.

А Филька между тем рассказывал:

«Жил в роще Бурундук. И зиму и лето носил шубу в полоску. И ни разу никто не видел, чтобы он смеялся. Хмурым всегда Бурундук был. Глядел на всех исподлобья. И звали его все Дичком.

Так и прожил Бурундук свою жизнь и ни разу не улыбнулся. Состарился. Ходит по роще все в той же шубе в полоску и все такой же хмурый. Дичок и есть Дичок. А однажды бежит мимо его домика Белка и слышит — кхи-кхи, за дверью Бурундучка.

Так и всплеснула Белка лапками:

   —  Батюшки! Бурундук смеется.

Заглянула к нему в окошко и видит: держится Бурундук за грудь и кхикает:

   —  Кхи-кхи.. Сюда! Сюда! — закричала Белка. — Идите поглядите : наш Дичок смеется.

Слетелись на ее крик птицы, сбежались звери — всем интересно посмотреть, как Бурундук смеется. Все-таки прожил целую жизнь и ни разу не улыбнулся.

Столпились у домика Бурундука. В окошки заглядывают, в двери лезут. А Бурундук держится за грудь лапками, глаза подо лбом у него, кхикает:

   —  Кхи-кхи-кхи. Белка даже за плечо его потрясла. Сказала:

   —  Нам, конечно, приятно видеть, как ты смеешься, но ты не смейся так глубоко, а то еще задохнешься.

Глянул на нее Бурундук слезящимися выцветшими глазками и говорит:

   —  Ас чего это ты взяла, что я смеюсь? Я и не смеюсь вовсе. Я кашляю.

Схватился опять лапками за грудь и закхикал.

Сказал это Филька и закашлялся. Закашлялся всерьез и всерьез чихнул два раза — все-таки крепко простудился вчера на речке. Но все решили, что это показывает барсук, как Дичок кхикал, и захохотали.

   —  Ай да Филька! Ай да молодец! Разделал нашего Дичка. Зй, Дичок, где ты там? Да ты не прячься, вылезай наружу, мы на тебя поглядим.

На пеньке под березой плясал и хлопал в ладоши Мышонок, а медведица Авдотья кричала на всю рощу своей подружке медведице Матрене:

- Что он сказал, Матренушка?

И так же на всю рощу кричала ей медведица Матрена:

   —  Он рассказал, как Дичок смеялся.

   —  Смеялся? Наш Дичок? Но это же неправда. Этого же не может быть. Зачем его слушают? Гоните его с кургана!

И снова все засмеялись. Смеялся даже барсук Филька.

Сказки барсука всем понравились. Над Ивашкой, как он ловил рыбу, и над Бурундуком смеялись. А на горькой осине горько вздыхала Сорока. Филин не вытерпел, спросил:

   —  Что ты все вздыхаешь?

   —  Как же не вздыхать? Столько интересного увидела и услышала за вечер и все — зря.

   —  Почему — зря?

   —  Как же не зря? Если бы все это я одна видела, если бы все это я одна слышала, мне бы на всю жизнь рассказывать хватило. А так кому будешь рассказывать, когда и без меня все это видят и слышат.

Черепаха Кири-Бум сидела возле свертка с пирогом и похлопывала по нему ладошкой:

   —  А это сегодня кому-нибудь достанется «Только не мне уже», — подумал медведь Михайло и покачал головой. Да, поторопился он со сказками. Надо было послушать, что другие бы говорить стали. Сравнить, прикинуть в уме, а то полез на курган с мелочью и попал в историю.

Барсук Филька молча стоял на кургане, ждал, что скажут Дятел, Голубь и Дубонос. А они сдвинули умные головы, посовещались и решили: сказки у барсука хорошие и можно допустить Фильку к участию во втором туре.

   —  Значит, мне надо еще одну сказку рассказывать? — спросил Филька у медведя Спиридона.

И тот пояснил ему:

   —  Готовься. Вот как пропустим всех по разу, пригласим тебя.

   —  Это что? Опять сюда выходить? Я не могу. Вы уж меня сейчас прослушайте. Простудился я на речке. Насморк у меня. Вдруг совсем разболеюсь и выйти не смогу.

И по общему согласию барсуку Фильке, как больному, разрешили рассказать подряд и четвертую сказку. Филька покашлял в кулак, покряхтел, начал:

«Задумали зайцы Волка казнить. Житья им от него не стало: ест он их и ест. Собрались они у старой березы и начали совет держать: где, на каком месте казнить его.

Заяц Длинные Уши сказал:

   —  Давайте повесим его у Ванина колодца.

   —  Ну и выбрал место, — сказал заяц с Лысой Горы. — Если уж где и вешать Волка, так это у нас на горе, на самой ее макушке.

   —  Нет, — сказал заяц Рваный Бок, — надо его повесить посреди Бобровой запруды.

И заспорили зайцы. Такое тут началось: лапами размахивают, друг на друга наскакивают, и такой ли гуд по лесу идет, что не поймешь даже, кто чего кричит.

Так зайцы ничего и не решили в этот день. Не решили и до сегодняшнего дня — все спорят. Как сойдутся, так и начинают спорить.

   —  Надо казнить Волка у Ванина колодца, — кричат одни.

   —  На Лысой горе, — кричат другие.

   —  Посреди Бобровой запруды, — кричат третьи.

Спорят зайцы. Никак договориться не могут, где казнить Волка. А Волк знай себе ест их. И не обращает внимания на место. Где поймает, там и съест. И у Ванина колодца ест. И у Лысой горы ест. Одного даже у Бобровой запруды поймал. Ну и съел, конечно.

При этих словах волк Рыжий Загривок осклабился:

   —  Гы... Гы... Гы...

Он действительно позавчера поймал одного зайца у Бобровой запруды и съел, конечно. Волк пришел на Маняшин курган не ради пирога. Сказок у него не было, и выступать он не собирался. Волк пришел развлечься, посмеяться немного. Надоело в темном логове одному сидеть.

Волк смеялся от всего сердца. Ай да барсук, ай да Филька, как поддел зайцев. А медведица Авдотья хлопала глазами, ничего не понимала. Видела — смеются вокруг, а чему — не знала. Толкнула подружку под бок:

—Что он сказал, Матренушка?

   —  Что зайцы волка повесить хотят.

   —  А что, дело хорошее. Давно его, разбойника, пора на сук вздернуть. Проходу от него"" зайцам не стало.

И еще голоса раздались:

   —  А ведь верно: безобразничать начал волк последнее время, одолел бедных зайчишек.

Чего там зайчишек, — подал с березы голос бобер Яшка. Ему хотелось, чтобы все поглядели, как высоко сидит он на березе. — Вы знаете, как он медведя Ивана в прошлую субботу принял? Жуть одна. У меня до сих пор мурашки по спине бегут. Послушайте, как дело было.

Бобер уселся поудобнее и начал рассказывать:

Был медведь Иван в силе, был и в почете. Шли к нему ближние и дальние родственники.

   —  Берлогу новую строим. Приди, посиди под матицей. Говорят, от этого берлога прочнее бывает и счастье живет в ней.

И медведь шел, сидел.

   —  На охоту собираемся, барашка зарезали. Приди, съешь кусочек. Говорят, от этого охота удачнее бывает.

И медведь Иван шел, ел. Спокойно возле него родственникам было: вон он, медведь-то, здоровяк какой вон в нем силы сколько. Поможет при случае.

И медведь помогал, не отказывал.

Волк Рыжий Загривок и тот к нему в родню напросился. Приходит один раз и говорит:

   —  Сын у меня родился. Будь ему отцом крестным, а мне — кумом.

Попробовал было медведь Иван отказаться:

   —  Кумовство-то вроде не в почете сегодня. Но волк Рыжий Загривок просил, убеждал:

   —  Нельзя от старых обычаев отказываться.

И медведь согласился быть волку кумом. Доволен был волк. Чуть что, бывало, бежит к медведю:

   —  Помоги, кум.

И медведь Иван помогал ему. Говорил всем:

   —  Не обижайте волка. Он мой кум.

И обегали все стороной волка. И был он доволен. Но вдруг напала на медведя Ивана хворь. На глазах истаял, захирел. И сразу никому он не нужен стал. Сначала отказались от него дальние родственники, потом ближние. Ни под матицей в новой берлоге посидеть его не зовут, ни барашка перед охотой отведать. И в помощи ему отказали.

И пошел тогда медведь к волку.

   —  Помоги берлогу поставить. Мне самому не сдюжить. Ослабел я.

Но отвернулся от него волк Рыжий Загривок:

   —  Некогда мне.

   —  Но ведь ты кумом мне доводишься, — напомнил медведь.

   —  Об этом надо забыть, — сказал волк. — Кумовство теперь не в почете.

   —  Но ведь ты же сам говорил, что нужно держаться за старые обычаи.

   —  Верно, за старые обычаи держаться надо, но надо и новые создавать. Я решил придерживаться новых обычаев — без кумовства жить.

И выпроводил его за порог. И крепко-накрепко закрыл за ним дверь» Вот он какой, волк Рыжий Загривок, — закончил бобер Яшка рассказ свой.

И зашумели вокруг:

   —  Гнать волка! Гнать его из нашей рощи!

Услышал это волк и перестал смеяться. Сидел. Озирался по сторонам и думал: «Ах ты, барсучина. Ну, погоди...» И ругал себя: зачем пришел, не сиделось ему дома. Пусть темно у него в логове, пусть одиноко, зато никто его там не осудит, а тут — пожалуйста, из рощи гнать собираются.

Вокруг шумели. Кричали. Размахивали лапами.

Медведь Спиридон позвонил в колокольчик:

Тихо, братцы. Мы для чего сюда собрались? Сказки слушать. Так давайте о сказках и речь держать, а с волком мы сумеем и завтра' разобраться.

И повернулся к Фильке, который все еще стоял на кургане и хмуро глядел прямо перед собой:

   —  Ты иди, Филька, на место. Другие выступать будут.

   —  Я пойду, — сказал Филька. — Только насчет пирога поясните: ждать мне его или ужинать.

   —  Мы не можем этого пока сказать. Других послушать надо.

   —  Тогда я буду ужинать. А то болею, да еще голодом морить себя стану, совсем ослабну, — сказал Филька и пошел на свое место.

А медведь Спиридон спросил с макушки кургана:

   —  Ну, кому теперь предоставить слово?

   —  Предоставь мне, Спиридоша, — напомнил о себе медведь Иван.

Пирога с тыквой ему отведать хотелось все-все-таки ноему опять отказали: с одной сказкой на победу надеяться нечего.

   —  Эх, а я такую даль шел, да торопился, боялся опоздать, — вздыхал медведь Иван, покачивая реденькой бородкой.

Щенок Федотка подтолкнул Вертихвоста:

   —  Иди, Вертихвост, пора.

   —  Отстань, — отмахнулся от него Вертихвост.

А медведь Спиридон спросил:

   —  Так что, некому больше сказки рассказывать?

И все услышали тоненький голосок:

   —  Как это некому? Ты разве не видишь, что я уже иду?

Медведь Спиридон наклонился и увидел на тропе Ежа Иглыча. В роще его побаивались: язык у него острый, и сам он со всех сторон колючий. Нет, с Ежом лучше не связываться. И потому как только взбежал Еж Иглыч на курган и взобрался на врытый в его макушку камень, все притихли, а Еж Иглыч поморгал крошечными глазками, пошуршал колючками, заговорил:

   —  Больше всего в своей жизни я не люблю плутов. И решил я их в своих сказках на позор перед всей рощей выставить. А самый главный плут у нас в роще кто? Лиса! О ней и будет моя первая сказка.

Еж Иглыч стоял на макушке кургана на сером камне, шуршал колючками, пятачок его длинного носа торчал остро. Еж Иглыч рассказывал:

«Нашла Лиса жука, а он ей ни к чему. Выбросить — жалко. Мимо Барсук шел. «А подарю-ка ему, авось пригодится», — подумала Лиса и крикнула:

   —  Эй, Барсук, жука хочешь?

Глянул Барсук и живот погладил.

   —  Еще бы такого не хотеть.

   —  Бери тогда, дарю я тебе его.

И подарила Барсуку жука. Барсук с охоты шел. Развязал он сумку и говорит:

   —  Мы, барсуки, не привыкли просто так подарки принимать. Мы привыкли отдаривать. Держи-ка. И протянул Лисе связку мышей.

Сидит Лиса, ест их и думает: «Если он мне за жука дал целую связку мышей, то что же он мне даст за лягушку?»

И на другой же день пошла Лиса к озеру, поймала лягушку, отнесла Барсуку.

   —  Это тебе мой воскресный подарок.

А дело и впрямь в воскресенье было.

Принял Барсук лягушку. Забеспокоился: чем же Лису отдарить. Ничего у него припасено не было.

Побегу добуду чего-нибудь. Мы, барсуки, не привыкли просто так подарки принимать. Мы привыкли отдаривать. Сбегал Барсук в чащу, поймал тетерева. Отдал Лисе.

Сидит Лиса у себя дома, ест и думает: «Если он за лягушку дал мне тетерева, то что же он мне даст за луковицу?»

А до луковиц Барсук большой охотник.

На другой же день отыскала Лиса на поляне луковицу, выкопала и понесла Барсуку. Увидел ее в окошко Барсук и заволновался:

   —  Батюшки! Опять идет. За жука я ей мышей дал, за лягушку — тетерева, а за луковицу, что же, за гусем на деревню бежать? Сам чуть перебиваюсь, а тут ее еще корми.

Вылез Барсук наружу и, пригибаясь, от кустика к кустику убежал прочь от своей норы и больше не вернулся.

   —  Пусть, — говорит, — считает Лиса, что я только за то, что издали поглядел на ее луковицу, нору ей подарил свою».

Еж Иглыч покряхтел, по шуршал колючками. Сказал:

   —  Вот и вся моя сказка. А теперь скажи, Филька, правду я говорю или нет? Так дело было или по другому?

   —  Так. Все так, — привстал барсук, доедая свой ужин. — Замучила Лиса меня своими подарками. Мышей моих съела, тетерева съела. Я уж так решил: пусть лучше без норы останусь, а кормить ее больше не буду.

   —  Хо-хо-хо, — захохотал на березе Филин. И вдруг спохватился:

   —  А что это я хохочу? Э, просмеешься тут до утра и останешься без ужина. Мышонка не взять, он весь на виду.

И полетел в чащу.

   — А Еж Иглыч говорил в это время на кургане: Сама Лиса — плутовка и Лисенка плутовству учит.

   —  Неправда! — вскочила Лиса.

   —  Как это неправда? — зашуршал Еж Иглыч колючками. — Значит, я вру? Да я за всю свою жизнь ни разу не врал. Плут твой Лисенок. Послушайте, как он на днях медведя Спиридона оплутовал. Поймал медведь в речке пять раков, несет домой. Думает —позавтракаю сейчас.

Навстречу ему Лисенок. Увидел в лукошке у медведя раков, заблестел глазенками.

   —  Что, — спрашивает медведь Спиридон, — хочется небось рака отведать?

   —  Хочется, — признался Лисенок. — Ух, как хочется.

Достал медведь из лукошка рака.

   —  Ну, так и быть, возьми одного. Мне на завтрак и четырех хватит.

Потянулся было Лисенок за раком, но тут же отдернул лапку.

   —  Нет, дядя Спиридон, не возьму.

   —  Почему это? — удивился медведь.

   —  Принесу домой, спросит мать, где взял...

   —  Скажешь, что я дал.

   —  Оно бы можно, дядя Спиридон, да нельзя. Не поверит мать. Скажет: не может быть, чтобы такой добрый медведь тебе рака дал, а мне — нет. Не поверит. Не донес, скажет, съел дорогой. Да еще и побьет. Из доброты твоей беда может выйти.

   —  Кха, — крякнул медведь Спиридон и достал из лукошка еще рака. — Бери, коль, двух тогда. На завтрак мне и трех хватит.

Потянулся было Лисенок за раками, но тут же отдернул лапку.

   —  Нет, дядя Спиридон, не возьму.

   —  Почему это? -Принесу домой, спросит мать, где взял Скажешь, что я дал.

   —  Оно бы можно, дядя Спиридон, да нельзя. Не поверит мать. Скажет: не может быть, чтобы такой добрый медведь тебе рака дал, мне дал, а братишку позабыл? Не поверит.

Крякнул медведь Спиридон и достал из лукошка еще одного рака.

   —  Бери, коль, трех тогда. До обеда я как-нибудь и двумя обойдусь, а там еще поймаю.

Потянулся было Лисенок за раками, но тут же отдернул лапку.

   —  Нет, дядя Спиридон, не возьму.

   —  Почему это?

   —  Принесу домой, спросит мать, где взял?

   —  Скажешь, что я дал.

   —  Оно бы можно, дядя Спиридон, да нельзя. Не поверит мать. Скажет: не может быть, чтобы такой добрый медведь тебе рака дал, мне дал, брату твоему дал, а сестренку маленькую позабыл. Не поверит. Побьет еще, скажет — съел дорогой.

Крякнул медведь Спиридон и достал из лукошка еще одного рака.

   —  Бери и четвертого, коль, тогда.

Потом посмотрел в лукошко и последнего достал.

   —  И этого бери. Может, у тебя дед есть или бабка какая. Бери уж заодно и лукошко, а то еще не поверит твоя мать, что такой добрый, как я, медведь мог дать тебе раков без лукошка.

Сунул медведь Спиридон Лисенку лукошко с раками и пошел к речке: надо же чем-то позавтракать обобрал его Лисенок то».

Еж Иглыч поежился, по шуршал колючками, повернулся к медведю Спиридону:

   —  А теперь скажи, Спиридон, правду я говорю или нет? Так дело было или по-другому? Так, все так, — сказал медведь Спиридон. Остался я тогда без завтрака. Пришлось мне еще раз за раками в речку лезть, мерзнуть.

   —  Вот видите, я никогда не говорю неправду. А сейчас я расскажу вам еще об одном плуте.

И, глядя прямо перед собой, стал рассказывать:

«Немало на своем веку Горностай по земле ходил, в каких только краях не был. Пришел в Гореловскую рощу. Понравилась она ему, и решил он в ней навсегда поселиться. Быстро друзьями оброс. Что ни вечер, бегут они к нему со всей рощи по сумерничать, время скоротать. Соберет их Горностай вокруг себя и начинает рассказывать, где он был, что видел.

Слушают его друзья и головами качают: оказывается, каких только краев на земле нет. Походить бы, поглядеть. Да ведь это не то, что на речку сбегать, воды похлебать. Дорога дальняя, места чужие, и не увидишь, как с бедой встретишься.

А Горностай смеется:

   —  Беда, она тебя и дома найти может. Зато походишь, поглядишь. Вон я в Крыму был, знаете там горы какие? До неба!

И так каждый вечер: Горностай рассказывает, а друзья его слушают. А поблизости, на Маняшином кургане, Крыса жила. Завидно ей было, что Горностай и побыть везде успел и друзьями обзавестись в роще, а вот она, Крыса, и давно здесь живет, а дружить с ней никто не хочет.

И задумала Крыса выжить Горностая из рощи.

   —  Хоть и повидал он много, но ведь не по небу и он ступает, все по той же земле, и его запросто подкузьмить можно, если взяться за это с головой.

И взялась Крыса. Проведала, что в Осинниках на ночь Беда остановилась, прибежала к ней. Отыскала ее в малиннике. Дерг за рукав.

   — Спала Беда. Открыла глаза, спрашивает: Кому я здесь понадобилась? Что-то не разгляжу спросонья, да и месяц за тучу скрылся. Кто ты?

   —  Крыса я. Ты чего лежишь-то? Жируешь? Ты Беда. Ты не лежать — бедовать в наш край пришла, вот и бедуй. К Горностаю иди. Хвастался он, что почти всю землю обошел и никакой беды не боится.

   —  Где живет он? — вскинула Беда брови крутые. — Веди меня к нему.

   —  Возле Маняшина кургана живет он. Придешь в Гореловскую рощу, тебе каждый покажет. А вместе нам идти нельзя: поколотят меня потом, если я приведу тебя к нему.

Пришла Беда в Гореловскую рощу. Смотрит: Заяц по просеке скачет. Окликнула его.

   —  Эй, косой, где у вас тут курган Маняшин? Там, говорят, поблизости Горностай живет, повидать мне его надо.

Смекнул Заяц, что Беда перед ним, и думает: «Надо выручать друга». И направил Беду совсем в другую сторону — к Ванину колодцу, а сам прямиком к Горностаю.

   —  Перебирайся, брат, жить в другое место: Беда тебя разыскивает.

Собрал Горностай пожитки свои и перебрался в Косой овраг. Место здесь влажное, для травы ладное, почему не пожить в красоте такой?

Поплутала Беда по роще, выбралась наконец кМаняшину кургану, смотрит — нет Горностая. Нет так нет, не искать же его по всей роще. Да и спать хочется, в Осинниках-то недоспала. Легла под березу, свернулась калачиком, уснула, а Крыса вот она, теребит за рукав:

Ты чего тут завязла? К Горностаю шагай. Пока ты плутала по роще, он в Косой овраг жить перебрался. Туда иди, там он. Рассказала Крыса, как идти надо. Пошла Беда. Выбралась к оврагу, а он длинный и весь черемухой зарос. Где искать Горностая? Мимо Сова летела. Окликнула ее Беда.

   —  Эй, Сова, большая голова, где у вас тут Горностай живет? Повидать мне его надо.

Смекнула Сова, что Беда перед ней, думает: «Надо выручать приятеля». И направила Беду совсем в иную сторону — к кусту ракитовому, а сама к Горностаю поскорее полетела:

   —  Перебирайся, брат, жить в другое место. Беда по оврагу ходит, тебя разыскивает.

Собрался Горностай поскорее и побежал к сосне с кривым сучком, возле нее решил поселиться. А Беда поискала его, поискала в Косом овраге, не нашла. Легла под куст шиповника, уснула. А Крыса, вот она уже, теребит за рукав:

   —  Ты чего вытянулась? Никакого в тебе радения нет. Не зря говорят, что трутню и в будни праздник. К Горностаю иди. Пока ты плутала по оврагу, он к сосне с кривым сучком перебрался. Там и найдешь его.

   —  Нет, — вскинула Беда брови крутые, — хоть и ладно ты баюкаешь, да сон не берет. Никуда я не пойду.. И велик у меня кулак, да плечо узко — не размахнуться. Не найти мне Горностая: приятелей у него много, не ту дорогу указывают. Хватит, досыта набродилась. Время теряю, а дела нет. Я лучше у тебя поселюсь, в твоей норе бедовать буду. Мне ведь все равно, где бедовать.

С той поры и живет у Крысы в норе. У нее бедует.

Досказал Еж Иглыч свою сказку и пошел с кургана, да медведь Спиридон окликнул его:

Погоди. Пока Дятел, Голубь и Дубонос не оценят твои сказки, ты не должен уходить. Возвращайся на место.

— Зачем? Я ведь не медведь Михайло. Я не ради пирога с тыквой сказки рассказывать выходил. Я что хотел сказать? Что есть среди нас плуты, а быть их не должно. Я только это и хотел сказать, а пирог зачем мне? Отдайте его кому-нибудь другому. И поскрипывая колючками, скатился с кургана. Злым взглядом провожала его не только Лиса, но и медведь Михайло. Ерзал он по бревну и думал: «Попал я в историю. Как он обо мне ввернул ловко! Глаза поднять стыдно».

И вздохнул. И на его вздох эхом отозвалась на горькой осине Сорока.

Крыса проводила Ежа горящим ненавидящим взглядом и негодуя скрипнула зубами: «Ну, погоди, колючка, я у тебя в долгу не останусь...»

В перерыве все занялись едой. Медведица Матрена кормила своих медвежат под березой. Приглаживала Мишуку волосы на голове, говорила:

— Ешь, мой маленький. Скоро ты у меня вырастешь, медведем будешь.

Здесь же под березой кормила своего Мышонка серенькая Мышка. Проплясал он на пенечке, ел с аппетитом. Мышка глядела на него, думала:

«Я своего сына тоже маленьким зову. Он у меня тоже скоро вырастет, но по-прежнему будет маленьким. Может, побольше меня, но все равно меньше медведя, а ведь оба сейчас маленькие».

Все были заняты едой. Не ел барсук Филька. Он поел, пока Еж с Вертихвостом сказки рассказывали. Не ел и медведь Михайло: из дома он ничего не принес, думал поужинать пирогом, а пирога ему не дали. Ходил хмурый вокруг кургана, и хмурыми были у него думы:

«Зря я не поужинал, — думал медведь Михайло. — Если бы присудили мне за сказки пирог, и ему бы место нашлось в животе. Он у меня вон большой какой, а то вот ходи теперь голодный. И зря присоветовал завернуть пирог в газету. Хоть бы духом его надышался теперь, на румяность его нагляделся досыта. Эх, вечер сплошных ошибок».

Медведь Иван тоже не ел. Пирога ему не дали, а ужина у него припасено не было. Потоптался он у кургана и пошел себе потихонечку в Ясеневый лес. Шел, выщупывал посошком тропу, шамкал беззубым ртом:

   —  Может, и впрямь зря я обидел Авдотью? Но ведь у меня другой сказки не было, а пирога с тыквой так хотелось попробовать. И все-таки, может, за пирог с тыквой нельзя обижать никого, а?

И уходя все дальше и дальше, не знал, что самому себе ответить. Луна была у него позади, и потому впереди медведя Ивана шла его худенькая, сгорбленная тень.

Не ела и Лиса. Поесть ей хотелось, но поесть было нечего. Все чего-нибудь да прихватили с собой из дому, а она порожняком пришла. Шла, думала: «Зачем мне нести? Другие принесут, со мной поделятся, я и сыта буду».

Но делиться с Лисой никто не собирался. Попросила у медведицы Матрены, та рявкнула на нее:

   —  Не маленькая попрошайничать.

У Мышки и просить не стала. Что у нее за ужин. Принесла, гляди, три зернышка на двоих с сыном, да и то думает, как бы одно на завтрак сохранить.

Попыталась было к волку подластиться. У волка на ужин была баранина. Волк ел молча, ни на кого не глядел. Волк готовился защищать себя. Нельзя допустить, чтобы его судили из-за каких-то длинноухих зайцев. Нужно показать всем, что зайцы — народ негодный, вредный, потому волк и душит их.

Волк придумывал сказки о вредности зайцев. И когда Лиса, чтобы как-то заговорить с ним, спросила:

   —  Почему меня собаки на селе кусают, а на тебя только лают?

Ответил мрачно:

   —  Потому что они боятся, как бы я их сам не укусил.

И показал Лисе крупные белые зубы.

И не захотелось Лисе больше ни о чем спрашивать у волка. Походила она, походила и поняла, что сегодня ей придется провести вечер без ужина. И чтобы никто не подтрунивал над ней, что у нее нет ничего, завернула Лиса в лопух камень и сунула под мышку.

   —  Пусть думают, что у меня есть что поесть, но я не ем потому, что не хочу.

Черепаха Кири-Бум тоже не ела. Она поела дома есть ей не хотелось. Ей хотелось за кустик, но она не знала, кого попросить покараулить сверток с пирогом, рядом никого не было.

Тут-то и попалась ей на глаза Лиса Ты что не ужинаешь? — спросила ее черепаха.

   —  Я дома поужинала.

   —  А что у тебя под мышкой?

   —  Еще один ужин. Если долго засидимся, поем. Я не люблю томить себя голодом.

   —  Так ты совсем не хочешь есть?

   —  Не хочу.

   —  И делать тебе нечего?

   —  А что же в перерыв делать? Рассказывали бы сказки, я бы слушала. Я люблю сказки слушать. А так вот хожу пока, гляжу, кто чем занят.

И сказала Лисе черепаха:

Милая, посиди у пенечка. Покарауль пирог, я отлучусь на минутку. У Лисы дрогнуло от счастья сердце. Обрадовалась Лиса случаю, но вида не подала.

Сказала, отворачиваясь:

   —  Нет. Зачем мне это? Мне походить хочется.

И пошла было, но черепаха остановила ее:

   —  Выручи, милая. Я быстро... Я перед тобой в долгу не останусь.

   —  Ладно уж, иди, — согласилась Лиса. — Так уж и быть, выручу тебя, посижу.

И села у пенька.

А черепаха Кири-Бум — топ-топ, — пошагала по делам своим. Но ведь известно, как черепахи ходят — черепашьими шагами. Пока ходила черепаха, успела Лиса пирог себе в лопух переложить, а камень в газету завернуть. А когда появилась черепаха, сказала ей:

   —  Ну ты и ходишь. Тебя только за смертью посылать. Досыта наживешься, пока приведешь ты ее.

И умчалась поскорее со своим свертком в чащу. Там она спряталась за кустик волчьего лыка, съела украденный пирог и сухо-насухо вытерла лопухом тонкие вымазанные тыквой губы.

Лиса была спокойна. Она все продумала и точно знала, что ей дальше делать. Кончится перерыв, расскажет она три сказки, получит газету с камнем, пойдет и бросит его в Косой овраг.

   —  А что в газете уже не. пирог, а камень, это навсегда останется тайной, — сказала сама себе Лиса и стала думать, о чем рассказать ей.

Сказок у нее пока не было.

Увидела — упала с сосны шишка.

Сказала:

   —  Можно вот о ней рассказать, как она упала.

Увидела Мышонка на пенечке.

   — Сказала: О нем тоже можно рассказать что-нибудь. Подумала и добавила:

   —  Было бы желание говорить, а о чем сказать всегда можно найти. А говорить желание у меня теперь есть.

Уверенная в себе возвратилась к кургану.

Бобер был доволен.

Дятел, Голубь и Дубонос сказки бобра признали хорошими и допустили его к участию во втором туре.

У него была в запасе еще одна сказка про соседа, и он надеялся, что к тому времени, когда нужно будет рассказывать ее, сосед все-таки придет и хоть одну да услышит о себе сказку.

Бобер спускался с кургана, а Мышонок прыгал на пенечке под березой, хлопал в ладоши и пищал:

   —  Ха-ха! И бобру пирога не дали. Никому не дадут, мне достанется.

Над ним смеялись, подбадривали его:

   —  Давай, Серый, пляши!

А на березе бобер Яшка умирал от зависти и скрипел зубами:

   —  Что придумал! На пеньке плясать.

И чтобы хоть немного облегчить обиду свою, два раза зло укусил сук.

На голову медведя Тяжелая Лапа посыпалась березовая стружка.

Медведь озлился. Громыхнул могучим голосищем:

   —  Не сори, Яшка. И не грызи сук, на котором сидишь.

Сыпалась стружка и на медвежонка Ивашку, но он не замечал этого. Ивашка все-таки решил участвовать конкурсе и сочинял новые сказки. Он глядел в одну точку, помахивал лапой и шевелил тонкими губами.

Черепаха Кири-Бум сидела на пеньке, поглядывал на всех маленькими улыбчивыми глазками и похлопывала ладошкой по газетному свертку. Приговаривала:

   —  А это сегодня кто-то получит. Мы, может, — прошептала Ящерица Хомяку и Тушканчику.

   —  Получим, если вы мне доверите выступить, — так же шепотом сказал Тушканчик.

   —  Нет, — буркнул Хомяк. — Сказки рассказывать буду я. Вы оба несерьезные. А тут серьезность нужна и солидность.

И важно надул щеки.

Тушканчик считал, что его сказка лучше всех, и поэтому рассказывать должен он.

Потому и сказал Хомяку Тушканчик:

   —  Я тебе мою сказку рассказывать не позволю. Ты ее не расскажешь так, как надо, чтобы она всех за душу тронула.

   —  А ты, Ящерица? — спросил Хомяк.

   —  Пожалуйста, если ты скажешь, что мою сказку сочинила я. Я хочу, чтобы это знали все.

   —  Это можно, — буркнул Хомяк и повернулся к Тушканчику. — Значит — нет? Отделяешься от нас?

Тушканчик промолчал. Хомяк насупился, зафыркал:

Ну и сиди тогда со своей сказкой. Нам с Ящерицей и за две могут пирог присудить, а тебе за одну ни когда. И он поднялся и пошел на макушку кургана. Встал, поглядел на медведя Спиридона, сказал:

   —  Я имею слово. Слушайте мою сказку.

В дальних рядах засмеялись: слово не давали, а он заговорил. Но Хомяк не обратил на это внимание. Он рассказывал:

«На пригорке, весь в беленьких парашютиках, подрагивал на ночном ветерке Одуванчик. Над ним среди звезд, сидя на облаках, плыла куда-то Луна. Одуванчик крикнул ей снизу:

   —  Ты куда это собралась, Луна?

   —  В страну света, — ответила она ему. — Я хочу стать яркой, как солнце, и такой же теплой. Жди меня, я скоро взойду с востока.

Она опустилась за горизонт, и туда же, за горизонт, потекли с земли серые сумерки. Небо посветлело, и в нем, светлом, угасли звезды. Вышла из-за горизонта с восточной стороны зорька и сказала:

   —  Сейчас взойдет солнце.

Одуванчик был уверен, что это будет Луна. Она захотела стать солнцем и стала им. Наверное, в стране света, куда она ушла, каждый может стать солнцем, если захочет. А почему бы и ему не попытать счастья? И Одуванчик воскликнул, встряхивая пушистой головкой:

   —  Неси меня, Ветер, в страну света. Я тоже хочу стать солнцем.

   —  Хорошо, — согласился Ветер, — только ты закрой глаза, потому что в этой стране очень ярко, и ты можешь ослепнуть.

Одуванчик сделал так, как велел Ветер, и тут же почувствовал, что поднимается кверху. Через минуту он уже думал: «Я, наверное, лечу уже под самым небом. Еще мгновение, и я его коснусь.

Потом он приземлился, уверенный, что ветер принес его в страну света, и стал ждать, когда его начнут превращать в солнце.

Был дождь. Много дождей. Кто-то ходил поблизости, блеял по-овечьи и щипал пожухлую травку. Кто-то наступил на его семечко-сердце и вдавил в землю. Но даже и в эту страшную минуту Одуванчик помнил завет Ветра — не смотреть.

«Наверное, так надо», — подумал Одуванчик, кривясь от боли.

Зима прикрыла его вскоре высокими снегами, и он заснул.

Проснулся Одуванчик уже весной. Проснулся от подозрительного шороха и бульканья. Прислушался и понял, что это шуршит, оседая, снег, а булькают, пробираясь к оврагу, ручейки. Они спешат, подгоняют друг друга:

   —  Скорее, скорее! Как бы не опоздать...

Снега уходили, солнца становилось больше. Одуванчик отогрелся, пустил в землю белый волосок корня и стал расти.

«Наверное, теперь мне уже можно смотреть», — подумал Одуванчик и раскрыл свой желтенький глазок. От желтого сердечка во все стороны брызнули лепестки-лучики. К нему сбежались ребятишки и кто-то крикнул Смотрите, он похож на солнышко.

Одуванчик смотрел на них снизу вверх и улыбался.

Ему хотелось сказать им: «Каждый может стать маленьким солнцем, если отправится в страну света...» Но он не знал, как ребятам сказать об этом. И потому он молча глядел на них и улыбался».

Хомяк кончил рассказывать, закрыл маленькие глазки, перевел дух. В заднем ряду вздохнула медведица Матрена:

   —  Вот это сказка.

   — Хомяк открыл глаза. Сказал: Ее сочинила Ящерица.

Ящерица поднялась, поклонилась всем.

   —  Да-да, это я сочинила эту сказку. И пригладила на груди зеленое платьице. Спинкой повернулась, чтобы показать, что оно у нее со всех сторон красивое.

   —  Да-а, глубокая сказка, — сказал Енот и первый раз за весь вечер пожалел, что пришел к кургану без сказок. Объявление о конкурсе на память заучил, а о сказках подумать поленился.

Барсук Филька поднял лапу.

   —  Позвольте. Что же это получается? Сказку придумала Ящерица, а рассказывает ее Хомяк. Почему?

   —  У нас на троих — три сказки. У каждого по одной было. Мы сложились вместе. И мне досталось рассказывать их.

   —  Ну что ж, — сказал медведь Спиридон, — говори дальше.

Хомяк потоптался на камне, покашлял в кулачок, сложил на животе лапки. И начал рассказывать:

«Жили по соседству Крот с Сусликом. Крот, бывало, зароется с обеда в землю и спит до утра. А Суслик, тот, бывало, обязательно вечернюю зарю проводит. Встанет на кургане желтеньким столбиком и стоит посвистывает :

   —  Золотистая какая.

Поспит немножко и опять на курган бежит — утреннюю зарю встречать. Глядит на нее и головой качает:

   —  Огневая какая!

Попытался один раз и Крот зарей полюбоваться. Сел вечером возле Суслика и глядит прямо перед собой и ничего не видит: глаза-то у него слепые. Все подталкивает Суслика, спрашивает:

   —  Ну, какая она, заря-то? Золотистая, как репа, — ответил Суслик. А Крот и репы никогда не видел. Спрашивает:

   —  А какая она, репа-то. Сбегал Суслик к колхозному полю. Принес репку.

   —  Вот такая сегодня заря золотистая.

Повертел Крот репу в могучих лапах сказал:

   —  Понимаю.

И полез в нору. Утром он опять сидел возле Суслика. Захотелось ему и утренней зарей полюбоваться. Сидел, глядел прямо перед собой и ничего не видел, глаза-то у него слепые. Подталкивал Суслик плечом, спрашивал:

   —  Ну, какая она, утренняя заря-то. У, она сегодня красная, как морковь, — ответил Суслик.

А Крот и моркови-то никогда не видел. Спрашивает:

   —  А какая она, морковь-то. Сбегал Суслик к колхозному полю. Принес морковку.

   —  Вот такая красная заря сегодня.

Повертел Крот морковку в могучих лапах, откусил кусочек, почмокал губами, сказал:

   —  Теперь понимаю: заря круглая, как репа, и сладкая, как морковь».

Хомяк кончил рассказывать, закрыл маленькие глазки, перевел дух. Стоит, слушает, как в заднем ряду ахает медведица Матрена:

   —  Ах, какие молодцы! С какими сказками из степи пришли.

   —  Да, сказки глубокие, — вздохнул Енот и опять пожалел, что поленился придумать свои сказки.

«Глядишь, и меня хвалили бы теперь, — подумал Енот. — Хомяка-то вон хвалят, а у меня голова больше, чем у него, и сказки у меня могли бы получиться лучше».И Енот вздохнул еще раз.

   —  Ну что же ты, брат, стоишь? — повернулся медведь Спиридон к Хомяку.

   — Давай твою третью сказку.

   —  Третьей сказки у меня нет. Третью сказку Тушканчик сочинил, но он мне ее рассказывать не разрешает.

   —  Зачем же ты тогда выходил с двумя сказками?

   —  Я думал, что пока я буду рассказывать наши с Ящерицей сказки, Тушканчик одумается и позволит мне рассказать и его сказку.

   —  Одумался я, — крикнул снизу Тушканчик.

   — Рассказывай и мою сказку.

Он действительно одумался и даже испугался: вдруг Хомяку с Ящерицей дадут пирог и за две сказки и тогда его, Тушканчика, сказка будет не нужна и никто не узнает даже, о чем она. Потому он и крикнул так отчаянно:

   —  Одумался я.

   —  Ну вот видите, — сказал Хомяк и сложил на животе лапки. — Слушайте нашу третью сказку.

И начал рассказывать:

«Глубоко в лесу лежал еще снег и потому по лесу тек Ручей. Он выбежал на опушку и увидел желтоглазую Ветреницу. Она только что расцвела и, покачиваясь на тоненькой ножке, говорила, что будет зеленеть теперь до самой осени.

   —  Вот и хорошо, — сказал, огибая ее, Ручеек. — Я давно ждал, когда зацветешь ты. Испей воды моей. Я ее из самой чащи принес. Я каждый день буду поить тебя, ты только цвети.

   — И он твердо держал слово, хотя ему и нелегко было. Ночью его давил мороз, и Ручеек покрывался ледком. Другой бы на его месте остановился бы, перестал течь, но Ручеек говорил: Она ждет меня, и к утру я хоть глоток да должен принести ей воды своей.

И он, взламывая ледок, бежал к Ветренице. Ему было больно, раскалываясь, ледок делался острым, как стекло. Но Ручеек не думал о себе. Он думал о ней. Каждое утро, прибегая к ней, он говорил:

   —  Я и сегодня принес тебе воды такой же прохладной и чистой, как вчера.

   —  Что же здесь особенного, — говорила Ветреница. — Ты же Ручей. Разве трудно тебе принести какую-то горсть воды. Подумаешь. Ручеек потускнел, но не сказал ни слова: она же не знает, что за этой горстью воды он уходит далеко в глубь леса. Только там еще лежит снег и только там еще сейчас можно достать воду. Он приносит ее оттуда, где прячутся волки.

«Но Ветреница, наверное, даже не знает, что в лесу есть волки, — подумал Ручеек и добавил про себя: — И пусть не знает. Я не скажу ей об этом, а то она еще испугается и перестанет цвести».

И он посветлел. Плескался, журчал возле нее. А она глядела на него желтенькими глазками и говорила :

   —  Какой ты легкомысленный: журчишь, пенишься. Никакой в тебе серьезности. И когда ты повзрослеешь?

И отвечал Ручеек бойко:

   —  Вот разольюсь рекой, тогда и повзрослею.

Но рекой он не стал: кончился в лесу снег, и Ручейка не стало.

   —  Беда не велика, — сказала Ветреница. — Все равно он был легкомысленный: журчал, пенился. Никакой серьезности в нем не было.

Но вскоре ей захотелось пить, листочки ее поникли. И она сказала:

- А ведь было совсем неплохо, когда Ручеек приходил ко мне из лесу: не нужно было о воде думать. Но ничего, вот упадет дождик...

Но дождя не было, а солнце жгло. Ветреница задыхалась от жажды. Она покачивалась на тоненькой ножке и думала о Ручейке:

«Зря ты не приходишь ко мне, Ручеек. Мне так не хватает тебя».

Только теперь, когда нажгло ее солнце, поняла желтоглазая Ветреница, что даже у самого легкомысленного Ручейка вода нужная: она цветам и травам жизнь дает».

Хомяк закончил рассказ свой и закрыл глаза, чтобы перевести дух.

   —  Да-а, — вздохнула медведица Матрена, — во это сказки.

Дятел, Голубь и Дубонос сдвинули умные головы, совещались. Все были уверены, что Хомяк получит пирог за свои сказки. Уверен был в этом и Голубь. Он сразу сказал:

   —  Нужно дать.

И Дубонос хотел было уже присоединиться к нему — сказки Хомяка ему нравились, да и медведица Матрена одобрительно отозвалась о них. Но тут Дятел хитровато спросил у Голубя:

   —  Дать? Кому?

   —  Хомяку, — сказал Голубь.

   —  Хомяку? А за что?

   —  За сказки.

   —  За какие?

   —  За всё. Они все хорошие, — сказал Голубь.

   — Чем тебе, например, не нравится сказка про Ветреницу?

   —  Нравится, но эту сказку не Хомяк сочинил — Тушканчик. За что же Хомяку пирог давать?

   —  А про Одуванчик, как он стал солнцем, чем плохая сказка? Хорошая, но ведь ее не Хомяк придумал — Ящерица. За что же Хомяку пирог давать?

   —  А про Крота?

   —  Это его сказка, но она одна. За одну сказку пирог не положен.

   —  Но ведь их трое, — не сдавался Голубь. — Они объединились. У них на троих три сказки. Всем троим и нужно присудить пирог.

И Дубонос опять было хотел присоединиться к Голубю, но Дятел сказал:

   —  Да, их трое, но думали они поврозь. У них у каждого своя сказка. У каждого одна, а за одну сказку пирог не положен. Если бы они все три вместе придумали, тогда бы другое дело.

И Голубь, подумав, согласился:

   —  А что, ты прав, Дятел.

   —  Ну, конечно, Дятел прав, — сказал Дубонос.

Он радовался, что не успел присоединиться к Голубю и не совершил ошибки. Больше всего Дубонос боялся в своей жизни совершить ошибку.

   —  Если бы они все вместе придумали, — с умным видом говорил Дубонос, — тогда можно было бы дать им пирог, а то они просто сложились. И поэтому пирог им не положен.

Уходил Хомяк с кургана и бранил своих компаньонов: глупые! Если бы Ящерица не настояла, чтобы Хомяк объявил всем, что сказку про Одуванчик она придумала, никто бы этого и не знал. И если бы Тушканчик сразу разрешил рассказать и его сказку про Ветреницу, то никто бы и не догадался, что эта сказка не их общая.

«Хитрецы! Выгадывали, вот и просчитались», — думал Хомяк, усаживаясь под березой. Он считал, что из-за Ящерицы и Тушканчика он не получил пирог, и больше не хотел сидеть с ними рядом.

Дятел, Голубь и Дубонос сдвинули умные головы, посовещались и решили: сказки у зайца хорошие, хоть и обидные для медведей. Но пирог ему пока не давать: надо всех прослушать, может, у кого и получше сказки будут.

На пенечке припрыгивал и плясал Мышонок:

   —  Ха-ха! И зайцу пирога не дали. Никому не дадут, мне достанется.

Над ним смеялись.' Не смеялся только Бурундук на сосне. Он сутулился, глядел на всех хмуро и хмуро ворчал:

   —  И чего смеются? Ведь ничего же смешного нет.

Не смеялся и бобер Яшка. Он сгорал от зависти к

Мышонку и еще раз от обиды укусил сук, на котором сидел.

Сук треснул, и Яшка с шумом рухнул на голову медведю Тяжелая Лапа.

Медведь кувыркнулся с пенька и забранился:

   —  У, супостат! сколько раз говорил: не грызи сук, на котором сидишь, не послушался.

И дал Яшке затрещину.

Медведь Спиридон зазвонил в колокольчик:

   —  Ну, кто еще хочет порадовать нас своими сказками?

Медвежонок Ивашка потянул было лапу, но тут же опустил ее: как увидел, сколько глаз и ушей вокруг, то и перепугался. Уж лучше не выходить, чем насмешить всех, как медведь Михайло. Опозоришься перед всей рощей и хлопай потом глазами. И медвежонок остался сидеть под березой.

А медведь Спиридон все спрашивал с макушки кургана:

   —  Так кому же теперь дать слово?

И прищуривался, ждал.

Все молчали.

   —  Что? Нет больше желающих? Разрешите тогда мне попытать счастье? Можно, что ли?

И понеслось со всех сторон:

   —  Давай говори. Всем было можно, отчего же тебе нельзя.

Медведя Спиридона любили в роще за его доброту и слушали его всегда охотно. Он положил на камень колокольчик. Пригладил на голове волосы. Заговорил :

   —  Вот тут Еж Иглыч Лису корил за плутни ее, бобер — соседа, волк — зайца, заяц — медведя. А я хочу сразу обо всех говорить. Все мы понемногу виноваты в наших бедах. Об этом и сказка моя.

И медведь Спиридон стал рассказывать:

«Жил в лесу Медведь. Берлога у него была большая-пребольшая. Медведь был добрым, всех пускал к себе: летом от дождя спрятаться, зимой — погреться. И каждый ему за это старался добром отплатить. Увидит, бывало, Волк — косячок у двери покосился. Скажет:

   —  Поправить надо. Все дверью хлопаем. Одному медведю за всем не углядеть.

Возьмет топор и поправит.

Увидит, бывало, Лиса — занавески на окнах запылились. Скажет:

   —  Постирать надо. Все содомим. Медведю одному не управиться.

Нальет в корыто воды и постирает.

Увидит, бывало, Заяц — намусорено в берлоге. Скажет:

   —  Подмести надо. Все сорим. Медведю одному не углядеть за чистотой.

Сбегает к оврагу, веник наломает. Подметет. Чисто в берлоге. Уютно. Хорошо всем.

И сказал как-то Медведь Знаете, подарю-ка я вам берлогу эту. Живите. Я себе другую построю.

И подарил.

И все пошло по-другому. Увидит Волк — косячок у двери покосился. Скажет:

   —  Починить, что ли.

Но тут же подумает: «А почему это я чинить должен? И Барсук дверью хлопает. Пусть он и чинит».

А Барсук на Енота смотрит, Енот на Крота, и никто не чинит.

Увидит Лиса — занавески запылились на окнах. Скажет:

   —  Постирать, что ли.

Но тут же подумает: «А почему это я должна стирать их? И Куница пылит. Пусть она и стирает». А Куница смотрит на Белку, Белка на Ласку, и никто не стирает.

Увидит Заяц — намусорено в берлоге. Скажет:

   —  Подмести, что ли.

Но тут же подумает: «А почему это я должен мести? Суслик тоже содомит. Пусть он и метет». А Суслик смотрит на Хомяка, Хомяк на Хоря, и не метет никто.

И вскоре в берлоге столько всякого мусора накопилось, что и ступить некуда. Углы заплесневели, стены покосились, потолок провис. Поглядел как-то Заяц и сказал:

   —  Опасно жить в такой берлоге.

И все согласились с ним:

   —  Опасно.

И перестали приходить в берлогу. Летом кто где под дождем мокнет, зимой кто где от мороза хоронится. И к Медведю не идут — стыдно. Он им берлогу свою подарил, а они ее не уберегли».

   —  Вот как дело-то было, — сказал медведь Спиридон и поглядел на волка. — Ты, Рыжий Загривок, считаешь, что звери врозь живут потому, что Заяц кочан капусты съел. Мелко, брат, это: за кочан капусты дружбу рушить. А вместе мы не живем потому, что каждый себя больше, чем других любит. От этого дурного корня и все беды наши.

   —  Верно! — закричала медведица Матрена.

А медведь Спиридон дальше речь вел:

Чем больше доброго мы друг дружке делать

будем, тем и жить нам веселее будет. А если сегодня ежик лису уколол, бобер — соседа, волк — зайца, заяц — медведя, а завтра обиженные захотят отплатить обидчикам, то вся наша жизнь из одних уколов состоять будет. Иначе жить надо.

   —  Правильно, — закричал волк. — Без судов жить надо.

   —  Но это не совсем так. Тебя судить надо и тебя судить мы будем. Зла в тебе много. И не любишь ты никого. Если у тебя что есть, ты никому никогда не дашь. Поучить тебя следует.

   —  Меня и так все учат и все бранят. Даже заяц и тот бранит.

   —  Как Лиса медведя?

   —  Какая Лиса?

   —  Та самая, о которой я сейчас сказку рассказывать буду. Послушайте ее.

«Повадился медведь Тяжелая Лапа в гости к Лисе ходить. Не успеет через порог перевалить, как уж спрашивает:

   —  Чем ты меня, Лиса, сегодня потчевать будешь?

Так и хочется Лисе крикнуть что-нибудь такое чтобы у медведя и в глазах темно стало. Совсем он одолел ее. Но как крикнешь? Он медведь. Он такое с тобой сотворить может, что и голоса навсегда лишишься.

Крепится Лиса, хоть и надоело ей кормить медведя. И вот как-то поймала она куропатку в роще, ощипала ее, только есть собралась, а медведь лезет через порог.

   —  Здравствуй, Лисонька.

И за стол вдвинулся.

   —  Ну, чем ты меня сегодня потчевать будешь?

«Ну, —думает Лиса, — была не была, а сейчас я

тебе все, косолапый, скажу. Хватит тебе объедать меня».И сказала:

   —  Бессрамный ты. Ни стыда в тебе, ни совести.

И поднялся медведь Тяжелая Лапа во весь рост,

загудел могучим голосищем:

   —  Что?

Тут же у Лисы и сердце в пятки ушло. Совсем она иным голосом заговорила:

   —  Совести, говорю, в тебе нет. Не мог ты разве раньше прийти? Уж я ждала тебя, ждала... Куропатку вон ощипала.

   —  А, ну тогда другое дело, — опустился медведь на лавку и куропатку к себе придвинул.

Наклонился над нею, приглядывается, с какого конца есть ее. Жалко Лисе куропатку стало. «Ну, — думает, — сейчас уж я тебе все скажу, косолапый. Пора тебя отучить от моего дома, дармоеда».

И сказала:

   —  И все же ни стыда в тебе, ни совести. Что ты на мою куропатку глаза пялишь?

   —  Что?! — забасил медведь и с лавки приподнялся.

И опять у Лисы сердце в пятки ушло. Совсем она иным голосом заговорила:

   —  Бессовестный, говорю. Что ты на мою куропатку смотришь? Ее поскорее есть надо, пока она теплая, а ты глядишь только.

   —  А, ну тогда другое дело, — прогудел медведь и съел куропатку.

Поднялся из-за стола и пошел к порогу. Ну, — думает Лиса, — уж я сейчас тебе, косолапый, все скажу. Оставил меня голодать».

И сказала:

   —  Не приходи ко мне больше, окаянный.

   —  Что?! — повернулся медведь Тяжелая Лапа.

   — И сразу понежнела Лиса: Не приходи, говорю, ко мне больше поздно так. Уж я всегда жду, жду...

   —  А, это другое дело, — прогудел медведь и головой покачал: — Ох, и язык у тебя острый, так и колется. Ну уж ладно, так и быть, я завтра пораньше приду.

И пришел. Только Лиса гуся разделала, а он лезет через порог, кряхтит.

   —  Чем ты меня, Лисонька, сегодня угощать будешь? Иду я.

Лиса так вся и покраснела от гнева.

   —  Колом по голове, — кричит.

   —  Что?! — возвысился над нею медведь.

И простонала Лиса:

   —  Колом по голове, говорю, угостила бы тебя, если бы не люб ты был мне, а то вон гуся приготовила.

   —  А, — прогудел медведь Тяжелая Лапа и вдвинулся за стол, — а я уж думал... Ну, где твой гусь то?... У, мясистый какой. Волоки его сюда скорее. Готов я».

   —  Вот так мы иногда браним обидчиков наших,— закончил медведь Спиридон свою вторую сказку.

Лиса была довольна, может, хоть теперь медведь Тяжелая Лапа перестанет донимать ее. А медведь Тяжелая Лапа глядел на медведя Спиридона из-под лохматых бровей и ворчал:

   —  Зачем ты так? На позор выставил.

   —  Каково живешь, таково тебе и поется, — сказала медведица Матрена.

И медведь Спиридон согласился с ней:

   —  Верно, Матренушка: какова жизнь, такова и сказка. Если вон по-иному живет Предрассветный Ветерок, то иная про него и сказка складывается. Послушайте ее:

«Молния срезала огненной пилой высокую сосну, среди ветвей которой любил отдыхать Предрассветный Ветерок. Он погоревал немножко, повздыхал и пошел искать себе новое место. И нашел. Гореловская роща большая, можно найти. Это был могучий Дуб. Вершина его упиралась почти в самое небо.

   —  Это мне подойдет, — сказал Ветерок и, взбежав по его стволу наверх, расположился среди ветвей на ночлег. Отсюда ему было все далеко видно и, самое главное, был виден за рощей край неба.

«Зорька только соберется заалеть, а я уж ее увижу», — подумал Ветерок, умащиваясь поудобнее.

На исходе ночи он проснулся.

Спрыгнул на землю, умылся на скорую руку из ручья и побежал на поляну будить цветы:

   —  Вставайте. Рассвет идет. На земле начинается новый день.

   —  Как, ночь уже кончилась? — пробуждаясь, спрашивали цветы.

Но Ветерка уже не было рядом, он бежал дальше. Земля большая. Нужно успеть обежать ее до рассвета всю и всем сообщить: над миром готовится взойти солнце, выходите встречать его.

Он сделал свое дело и, уставший, весь день шагал с запада в Гореловскую рощу к своему Дубу. Пришел уже по глубоким сумеркам вечера.

Увидев его, Дуб обрадовался, задвигал ветвями:

   —  Я уж думал, что ты не придешь. Ну, рассказывай, где был, что видел. Это же так интересно — путешествовать по земле.

   —  Я не путешествую, я работаю, — ответил Ветерок.

Он много видел хорошего, обегая землю, о многом мог бы рассказать, но он сказал:

   —  Как-нибудь в другой раз. Сегодня я устал..Но и на другой и на третий вечер он возвращался

в рощу таким же усталым и, поднявшись к себе наверх, сейчас же засыпал.

Как-то, когда Ветерок, охая, собирался в дальнюю дорогу — накануне он простудился, и у него болела голова, — Дуб сказал ему:

   —  Отдохни хоть сегодня. Смотри, какие у тебя красные глаза. Ты же совсем почти не спишь.

   —  Что поделаешь, — ответил Ветерок, умываясь, — должность уж у меня такая: раньше всех вставать. Меня потому и зовут Предрассветным, что я иду перед рассветом.

   —  Трудная у тебя должность.

   —  Не из легких, — согласился Ветерок. — Но быть вестником света — это дано не всякому, Дуб. И это надо ценить.

   —  И все равно я бы не справился с такой работой, — сказал Дуб.

Ветерок не стал с ним спорить, встряхнулся и пошел на поляну. Сейчас он понесет над землей те слова, которыми каждое утро начинает свой очередной день:

   —  Вставайте, в мир идет солнце!»

Этими словами закончил медведь Спиридон свою третью сказку. Все молчали. Даже Мышонок не прыгал и не пищал на пенечке. А когда посмотрели на него, то увидели: спит Мышонок. Так наплясался и напрыгался за вечер, что уснул на самом интересном месте.

В полночь на Маняшином кургане начался над Лисой суд. Сидела Лиса на макушке кургана на березовом пне. На коленях у нее лежала развернутая газета, а на ней — холодный, прозеленевший мхом камень. Так решил черный Ворон:

   —  Пусть она глядит на него и кается.

Ворон и судил Лису. Он уже спал и его подняли с постели. Первым делом он спросил у Лисы:

   —  Правду говорит черепаха? Это ты съела пирог? А почему ты не убежала и не спряталась?

   —  А куда бежать-то? Все равно найдете. А я решила: пусть все будет по чести. Я съела пирог, судите меня, но прошу учесть: я не сбежала, я не заставила вас искать меня по роще. Это смягчает мою вину.

Потом Ворон выслушал свидетелей. Первым говорил Енот. Он свою речь начал торжественно:

   —  Надо на дело пошире взглянуть. Разве весь грех Лисы только в том, что она сегодня на виду у всех пирог съела? Она всегда такая: так и глядит, где и как бы кого объегорить. В гости придет — угощай ее скорее. А когда к ней придешь, как она встречает тебя? Со мной однажды случай был. Пришел я к ней. Сидит она за столом и утку ест. А утка жирная, так и течет по губам Лисы сало. Приди я к вам к кому-нибудь, что бы вы сказали? Садись, Енот, угощайся. А Лиса и не видит будто, что я пришел. Ест себе и ест.

Не выдержал я, попросил:

   —  Дала бы ты и мне, Лиса, кусочек пожевать.

   —  Ты вроде что-то сказал? — спрашивает Лиса а сама быстрее есть начала. — Что-то мне последнее время уши закладывать стало. То хорошо слышу, а то плохо.

Потоптался я у порога, потоптался. И хоть стыдно было, но все-таки пересилил себя, сказал чуть громче:

   —  Дала бы ты и мне пожевать кусочек утки.

И что вы думаете? Помотала Лиса головой да и говорит:

   —  И что это со мной делается? Неудобно даже. Вот ты что-то говоришь мне, а я не слышу. Ты уж пожалуйста, погромче кричи.

А сама еще быстрее жевать начала. А дух от утки такой сладкий идет, что и не хочешь, а протянешь лапу, попросишь. Попросил я. Потоптался у порога, потоптался, да как заору:

   —  Дала бы ты, Лиса, и мне пожевать кусочек утки.

А Лиса знай себе мотает головой да на уши жалуется :

   —  Ну ничего не слышу. Да крикни ты мне погромче.

А уж куда громче кричать, и так на всю рощу ахнул. Я бы, может, и еще раз крикнул, но смотрю, а кричать-то уж и не из-за чего, одна ножка от утки осталась, да и ту обсосала Лиса и в рот положила. Сказал я тогда чуть слышно:

   —  Так я о здоровье твоем справиться зашел.

   —  А что? Здорова я, — сказала Лиса и отгребла в сторону косточки утиные. Лапки о живот вытерла, подперла кулаком щеку и говорит:

   — Вот теперь и побеседовать можно: уши слышимость обрели. Здравствуй, Енот, проходи, будь гостем.

   — И это когда она уже утку съела! Вот она какая, Лиса-то. И я считаю, что за все плутни ее следует прогнать из рощи.

На березе Филин сидел. Он уже с охоты вернулся, сытый сидел. Услышал, что Енот сказал, икнул с перепугу :

   —  Ого! За пирог с тыквой выгнать Лису хотят, а что же сделали бы со мной, если бы я утащил Мышонка.

И от одной мысли, что с ним могли бы за Мышонка сделать, Филину стало так страшно, что он нырнул поскорее в дупло. А черный Ворон у медведя Михайлы спросил:

   —  А ты что скажешь, Михайло Иваныч?

А что Михайле сказать? Он с самого начала считал, что пирог ему принадлежит. И теперь считал, что Лиса съела его пирог. Простить этого он ей не мог. Потому и сказал, хмурясь:

   —  Гнать ее, рыжую.

И все-таки услышанного черному Ворону показалось мало для столь сурового приговора. И тогда вытолкнул к Ворону пес Вертихвост щенка Федотку:

   —  Расскажи, Федотка, как она у тебя в курятнике порядок наводила.

— Это можно, — мотнул Федотка длинными не по росту ушами и начал говорить.

«Была ночь. Я сидел у крылечка и облизывал губы. Вдруг смотрю, вошла во двор Лиса и направилась к курятнику. Я и спросил тут у нее строгим голосом?

   —  Ты это куда, рыжая?

Так и присела Лиса:

— Собака! И метнулась было к калитке, а потом смотрит, а это я у крылечка сижу. Завиляла хвостом.

   —  Ах, это ты, Федотушка. А я иду мимо и думаю: дай погляжу, порядок ли у тебя в курятнике. А то бывают собаки, во дворе у них все как надо, а в курятник войдешь — батюшки мои! А ты вроде не такой.

Сладко мне стало от лисьих слов и я подтвердил:

   —  Это точно, не такой я.

Очень, знаете, понравилась мне похвала Лисы. Сам дверь в курятник распахнул, сам впустил ее туда.

   —  Вот теперь вижу, — говорит Лиса, — не ошиблась я в тебе. Хорошо у тебя в курятнике.

И кур начала считать.

   —  Хочу узнать: чет или нечет. Если чет, то хорошо, а если нечет — плохо. Ну вот видишь — девять кур. Плохо это, ой, как плохо. Непорядок у тебя в курятнике, Федотка.

   —  А петух?

   —  Петух не курица, он в счет не идет.

И сдернула с насеста лишнюю курицу.

До самой околицы провожал я Лису и все благодарил ее, что выручила она меня, навела в курятнике порядок.

На другой день опять пожаловала.

   —  Понимаешь, — говорит, — весь день я тревожилась: вдруг ошиблась я, неправильно твоих кур сосчитала. У меня получился чет, а вдруг на самом деле нечет. Вдруг подвела я тебя и у тебя в курятнике будет непорядок. Пойдем проверим.

И первой вошла в курятник. Сосчитала кур и ахнула:

   —  Так и есть, ошиблась я — нечет.

   —  Как нечет? — удивился я. — Восемь же кур А Петух! Но ты же сама говорила, что петух не курица и в счет не идет.

   —  Это было вчера, в четверг. А сегодня — пятница, а по пятницам петухи считаются.

И сдернула с насеста еще одну курицу.

На следующий день Лиса опять пришла. Приходила и после еще несколько раз и каждый раз пересчитывала в курятнике кур и каждый раз у нее получался нечет. И каждый раз Лиса уносила для порядка из курятника курицу. И вот приходит она однажды, смотрит, а в курятнике на насесте сидит сиротливо один петух.

   —  Петух без кур, — сказала Лиса, — это уж совсем никуда не годится. Если нет кур, то и петуху на насесте сидеть нечего.

Положила петуха в мешок и унесла в рощу. И я даже обрадовался.

«Вот теперь, — думаю, — у меня в курятнике полный порядок, так и должно быть».

Закрыл за Лисой дверь и полез в конуру. Спал спокойно. Когда у тебя во дворе порядок, хорошо спится. И одно только волновало меня: отчего это последнее время бабушка Степанида на меня так неласково смотрит и приговаривает:

   —  Эх ты, караульщик.

И если бы не Вертихвост, я бы так и не догадался, в чем тут дело».

Сказал Федотка свое слово и сел на место. И закачал черный Ворон головой;

   —  Да-а. И зашумели все сразу:

   —  Да за такое Лису мало из рощи выгнать. Пострашнее ей кару придумать надо. Давайте ее повесим. Нашла кого обидеть — щенка глупого.

Позвольте, — вскочил Федотка. — Это не совсем так. Я, знаете, не глупый, я несообразительный. Спорить с ним не стали. Главное для всех было ясно — большая Лиса обидела маленького Федотку. И решение у всех было одно:

   —  Надо Лису повесить.

Видит Лиса — плохо дело, конец ей приходит. Попросила:

   —  Раз уж вы решили повесить меня, вешайте. Но выполните мое последнее желание: разрешите хоть дерево самой выбрать Это можно, — сказали ей. — Выбирай.

И подвели Лису к березе. Спрашивают:

   —  На ней повесить тебя?

Обошла Лиса березу вокруг, оглядела со всех сторон, сказала:

   —  На ней можно бы, да низковата она немного. А вы уж меня на таком дереве повесьте, чтобы далеко меня видно было.

   —  Это верно, тебя нужно повыше повесить, чтобы все видели, что мы у себя в роще с плутами делаем, — сказали звери.

И подвели Лису к сосне. Сказали:

   —  На ней в самый раз тебе висеть будет. Вон она высокая какая.

Оглядела Лиса сосну, покачала головой:

   —  На сосне можно бы повисеть, да сучьев на ней мало. А мало сучьев, мало тени. Высохну быстро. А вы уж меня так повесьте, чтобы я долго висела.

   —  И это верно. Ты должна подольше повисеть, чтобы все запомнили, что мы у нас в роще с плутами делаем, — сказали звери.

И подвели Лису к дубу:

   —  На нем тебя повесим. На нем ты не вдруг высохнешь. Вон он сколько тени дает.

Оглядела Лиса дуб со всех сторон, сказала:

- Можно и на нем повисеть, но вы посмотрите, сколько ветвей на нем. Меня среди них и не видно будет. Рядом пройдут и не заметят. А вы уж меня так повесьте, чтобы откуда ни поглядел, увидел

—вон она я, покачиваюсь.

И все опять согласились:

   —  Верно, тебя нужно так повесить, чтобы кто ни поглядел, обязательно сказал: вон она, плутовка, висит.

И повели Лису к осине. Но и у осины Лиса изъян нашла. И у ясеня тоже. По всей Гореловской роще провели ее и во всей роще не нашла Лиса дерева подходящего, а на плохом ей висеть не хотелось.

   —  Пойдемте, — говорит, — в Осинники. Там поищем.

Но у всех были дома дела. И потому все сказали:

   —  Иди одна. Найдешь, кликнешь нас. Мы придем и повесим тебя.

   —  Пусть так будет, — сказала Лиса и ушла в Осинники.

Лето она в Осинниках провела, на зиму перебралась в Дубраву, там зимовала. А сейчас, говорят, собирается идти в Ясеневый лес. Все еще ищет Лиса и никак найти не может для себя подходящего дерева.

   —  Я, — говорит, — и не думала раньше, что во всех наших рощах нет истинно хорошего дерева, на котором было бы приятно висеть.

Ну, а газета с камнем и сейчас еще лежит в берлоге медведя Спиридона. Когда принесли ему ее, сказали :

   —  Это чтобы ты помнил, что мы тебя все-таки наградили.