Сборник фантастики иркутского прозаика — результат многолетней привязанности автора к этому жанру. Но и в своих фантастических произведениях писатель остается реалистом, для которого фантастический сюжет — лишь повод обратиться к проблемам социально-нравственного порядка.
Предисловие Александра Осипова.
Иркутск: Восточно-сибирское книжное издательство, 1985 г.
1.0 — создание файла из doc-файла — СП, дек. 2016
Творческие интересы писателя — область малоисследованная. Особенно в тех случаях, когда они, интересы эти, кажутся на первый взгляд неожиданными, непредсказуемыми, И ответить, как уживаются в одном человеке сугубо «земной» реалист и фантаст, порою настолько сложно, что литературоведы и критики, сталкиваясь с аналогичными случаями, предпочитают гибко обходить этот вопрос. Будто бы фантастика и реализм отделены друг от друга непроходимой стеной, будто бы не в реальной действительности лежат корни любой фантазии…
Впрочем, творческая эволюция художника, живущего и работающего во второй половине XX века, диктуется, вероятно, каким-то определенным алгоритмом. Жизнь настолько насыщена новым, неизвестным, неисследованным, пронизана дыханием НТР, невольными размышлениями о глобальных проблемах времени и грядущих судьбах человечества, что быть ныне «исследователем человеческих душ» и не затрагивать хотя бы косвенно этих проблем — невозможно, особенно если пишешь о современниках и для современников!
Борис Лапин принадлежит именно к тому типу художников слова, для которых совмещение интереса к сугубо земным темам с интересом к фантастике — вещь столь же привычная я внутренне осознанная, как привычны смена дня и ночи, лета и зимы, как стали для нас привычны космос, ракеты, «солнечный ветер», лунные кратеры и прочее, чему уже не удивляешься и что постоянно используется в бытовом и художественном мышлении. Как художник он сформирован второй половиной XX века — со всеми вытекающими отсюда следствиями. Начав как прозаик-реалист, Борис Лапин пришел к фантастике, конечно же, не случайно, а в силу того, что внутренний мир человека (кстати, в этом убеждают и реалистические произведения писателя) не может рассматриваться вне связи с миром ему подобных, вне связи с природой, с наукой, со всем тем, что определяет социальное бытие человека. И как определяет!
Слова М. Горького «Человек — существо физиологически реальное, психологически — фантастическое» никак не назовешь чисто образной фразой. И в самой жизни, и в душе человеческой скрыто так много неизвестного, фантастического, что с этих позиций реальная действительность и есть самая большая фантастика, где понятие «вечные проблемы» обретает качества чего-то постоянно и. бесконечно обновляющегося.
Вот почему, если говорить обобщенно, фантастика Бориса Лапина (как и все его творчество в целом) представляется достаточно земной, разумеется, в хорошем смысле слова. Хотя для многих произведений писателя характерны атрибуты традиционной научной фантастики, где есть место и космическим кораблям, и малоисследованным планетам, и научным феноменам, и непривычным для реалистической прозы героям, и еще многому другому, что определяет внешние признаки поэтики современной научно-фантастической литературы. Однако именно «внешние», потому что интересы подлинной научной фантастики как явления литературного всегда лежат в области человековедения — сколько бы ни писалось о какой-то особой специфике, жанра повествующего якобы об инопланетянах и чудесах техники будущего!
Так вот, в фантастических своих произведениях Борис Лапин остается реалистом и психологом, для которого характерны те же принципы творчества, что и в реалистической прозе. Наверное, именно это и определяет его самобытность на фоне достижений современной советской фантастики в целом и такого ее отряда, как сибирская фантастика, в частности — реализм и человечность.
Здесь уместно отметить, что произведения Б. Лапина издавались не только в Сибири. Его повести и рассказы включались в коллективные сборники фантастики, выходившие в Москве, составили отдельную книгу «Под счастливой звездой» («Молодая гвардия», 1978), переведены на языки народов СССР и опубликованы чуть ли не во всех странах социалистического содружества. Думается, что уже в этом можно усмотреть факт безусловного признания за писателем новаторства и самобытности.
Что же до особенностей творчества в научной фантастике, тут хотелось бы остановиться несколько подробней, поскольку вопрос это довольно сложный. Сложность связана прежде всего с тем, что Борис Лапин проявил себя почти во всех направлениях современной фантастики — от традиционной научно-технической до философской и юмористической. Но, как нередко бывает, не все произведения оказались равноценными. Проистекает это оттого, что в одних случаях замысел произведения совпал с наиболее характерными для творческой манеры автора возможностями самовыражения, в других — оказался отдаленным, подчиненным эксперименту, желанию испробовать себя в новом качестве. А от известных просчетов в таких случаях не застрахован никто.
Не боясь проиллюстрировать пристрастие к вкусовщине, скажу, что из произведений писателя наиболее характерными для Бориса Лапина являются, на мой взгляд, такие вещи, как повести «Первый шаг» в «Под счастливой звездой», рассказы «День тринадцатый», «Лунное притяжение» и «Конгресс». Это не значит, конечно, что остальные повести и рассказы следует отнести к неудачам. Отнюдь нет! Просто в перечисленных вещах сталкиваешься с наиболее полным, так сказать, раскрепощенным выражением авторского замысла, глубоко и разносторонне осознанного и — что очень важно! — прочувствованного писателем. Иначе произведения эти не имели бы такой силы воздействия на читателя, не казались бы настолько реальными, не вызывали бы встречных мыслей, споров, дискуссий!
Почти во всех произведениях данной книги, как легко заметить, Бориса Лапина интересуют в первую очередь люди, их судьбы, порою странным образом пересекающиеся, и глубинные, иной раз почти неразрешимые в силу сложности жизненной диалектики конфликты. И за всеми этими «человеческими историями» проглядывает нечто большее, чем бытописательство со скидкой на гипотетическое будущее. Писатель пытается уловить движение времени через призму людской психологии, решать проблемы не абстрактно-отвлеченные и в общем-то достаточно освоенные современной фантастикой, а близкие и понятные читателю конца столетия, ибо последний мыслит уже масштабами ж перспективами глобальными, космическими, способен видеть не только сиюминутное, но и то, что ныне лишь намечается как ростки века XX.
Приметы времени узнаваемы и в повести «Ничьи дети», действие которой разворачивается в одной из стран Латинской Америки, борющейся за независимость. Здесь фольклорное начало тесно переплетается с детективным сюжетом, а лирическая линия партизанского связного Старика мирно соседствует с главами и эпизодами явно памфлетными. И если Айз и его друзья «стриженые», Командир, министр в правительстве «акул» Тхор и некоторые другие персонажи в чем-то повторяют уже известные клише, то Старик, Джо Садовник и особенно сентиментальный ученый-садист Климмер безусловно оригинальны.
Они, приметы времени, как бы движут сюжет в рассказе «Лунное притяжение», где остро ставится вопрос этики ученого, нравственности или безнравственности научно-технического эксперимента. Они же так или иначе находят отражение в повести «Под счастливой звездой», как бы приоткрывающей читателю страницы светлого будущего. Рисуя человека недюжинных способностей, сильного характера, редкого обаяния, автор на примере Руно Гая убеждает: счастье — в деянии, каждый — кузнец своего счастья. А вместе с тем читатель задумывается о том, что и в будущем человек останется человеком со всеми своими сильными и слабыми сторонами, что и в будущем ждут его и «муки творчества», и вечная неудовлетворенность ученого или поэта, и неразделенная любовь — лишь требования его к себе неизмеримо возрастут.
Вообще для Б. Лапина характерно острое чувство животрепещущих проблем времени. Актуальностью отличаются даже юмористические рассказы. Шутейно-затейливый, на редкость колоритный рассказ «Конгресс», например, обращен на деле к проблемам далеко не отвлеченным — к проблемам семьи, изменений ритма и уклада жизни, когда наряду с новыми, приобретениями люди теряют и что-то ценное, выпестованное столетиями народной мудрости.
Кстати, о колорите фантастики. Говоря, о самобытности, писателя, нередко имеют в виду лишь сумму оригинальных научно-фантастических идей, прозвучавших в его произведениях, иногда вспоминают еще образы героев… Но ведь колорит, создается целым комплексом особенностей, творчества. Он и в образе мышления, и в необычном ракурсе мировидения, и в умении владеть словом. Думается, «Конгресс» как раз иллюстрирует мастерство Бориса Лапина в этом смысле — слово, живописующее образ или коллизию, выбирается с осторожностью, и точностью, слово выстраивается в стилистическом ряду в той и только той последовательности, которая создает ощущение зримости и достоверности происходящего, даже если речь идет о чертях, домовых и прочей «нечисти»…
Подобные произведения дают основание для серьезного разговора о сибирской фантастике с ее неповторимым колоритом, пусть даже не всегда этот колорит касается непосредственно содержания, а тяготеет больше к форме. В этой связи стоит вспомнить имена таких фантастов-сибиряков, как Сергей Павлов, Аскольд Якубовский, Виктор Колупаев, Вячеслав Назаров, Дмитрий Сергеев. Борис Лапин тоже из тех, кто привносит в фантастику ощутимые региональные черты, обогащая ее художественно, а главное — знакомит всесоюзного читателя с сегодняшним днем Сибири, с ее славным завтра. Да и кому, как не им, писателям-сибирякам, отражать в своих книгах величественную панораму грандиозных преобразований края, зримо и образно запечатлевать не контуры, а яркие по действительности художественных реалий картины будущей, грядущей Сибири!
В этом смысле особенно примечателен рассказ «День тринадцатый». Ведь герои его — ребята, со стройки, ставшей синонимом «дороги в будущее» — Байкало-Амурской магистрали. И надо отдать должное автору за смелость, с которой он обращается к этой теме, живо и достоверно передавая суровые будни стройки, повседневную жизнь ее людей со всеми радостями и печалями, и незаметно, органично вводит в повествование фантастический элемент (ситуация со счетом дней), который, в свою очередь, трансформирует рассказ из «репортажа с места событий» в философски-обобщающее произведение, работающее на будущее.
В авторском сборнике «Ничьи дети» представлены произведения, достаточно полно характеризующее разнообразие направлений и тематических интересов писателя. И тем читателям, кто знаком с прежними книгами Бориса Лапина, легко убедиться, что ив реалистической прозе, и в фантастике автор обращается к одним и тем же проблемам, Художник не уходит от реальной, земной действительности в стремлении отражать жизнь в заведомо усложненных формах искусственно-фантастического моделирования, не противопоставляет ей вымышленный сказочно-условный мир. Он современник эпохи, и его не может не волновать современность в любых ее проявлениях — будь то борьба против гонки вооружений в разных уголках Земли или морально-этические проблемы человеческих взаимоотношений. Б. Лапин живо откликается на все подобные вопросы, делясь с читателями своими размышлениями, тревогами и надеждами. Это ценное качество хочется подчеркнуть особо, ибо не каждый из ныне работающих в фантастике писателей заслужил право называться современным.
В книге «Ничьи дети», как и в любой книге, собравшей под одной обложкой произведения, написанные в различной тональности и в разное время («Рукопожатие» и «Лунное притяжение», например, представляют раннюю фантастику писателя), что-то удалось больше, что-то меньше. Мне кажется, что Б. Лапину менее удается фантастика чисто философская и чисто юмористическая, в тех же случаях, когда автор чувствует себя на конкретной почве, произведения его обладают большей действенностью.
В заключение хочется повторить, что фантастические произведения Бориса Лапина идут в ногу со временем и уже сбрели своего читателя, а если судить, которые из них лучше или хуже, то лучшими, думается, будут те, что еще не утратили первозданного вида рукописи, те, что наверняка на пути к читателю!
Откуда я? Я родом из детства.
Я пришел из детства, как из страны.
Сирена.
Ошалело продирая глаза, они сыплются со своих трехъярусных коек, суют ноги в башмаки, на ходу напяливают хаки — одинаковые здоровенные парни, похожие друг на друга пустотой взгляда, тупым равнодушием лиц, одинаково вышколенные и покорные, одинаково стриженные под машинку.
Они стоят в строю. И как монотонный стук барабана — капрал выкрикивает их имена.
— Айз! — кричит капрал, и Айз делает шаг вперед и шаг назад.
— Найс!
— Хэт!
— Кэт!
— Дэй!
— Грей!
— Дэк!
— Стек!
— Дог!
— Биг!
Это каждый день, и так было всегда. Вся жизнь каждого из них — в этом. Что было до этого, никто не помнит. Все, что они помнят, началось с этого.
Их мысли коротки и односложны, как их имена. Их действия доведены до автоматизма. Айз машинально проглатывает у стойки что-то жесткое и безвкусное, что называют бифштекс, и выпивает кружку чего-то теплого, сладковатого, что называют кофе. Айз достаточно умен, он понимает, что кормят их не для того, чтобы доставить удовольствие; пища поддерживает силу, а сила нужна на полосе. Главное в их жизни — полоса.
Капрал выстраивает их лицом в поле. Перед каждым — своя полоса. Десять одинаковых полос. У каждого по ножу и правой руке. Десять коротких сверкающих клинков. Далеко, в конце полосы, так же, лицом в поле, стоят враги. Десять врагов. Для каждого — свой враг.
— Марш! — кричит капрал.
Айз бросается вперед. Все препятствия, которыми до отказа напичкана, полоса, нужно преодолеть за считанные минуты. Перемахнуть забор. Перепрыгнуть через канаву. Переплыть канал, зажав нож в зубах. Вскарабкаться на трехэтажную стену, подтягиваясь на карнизах, скользя и теряя опору Как обезьяна, взметнуться по канату и вместе с ним перелететь через яму. Ползти, ползти, ползти под колючей проволокой, не обращая внимания на шипы, вонзающиеся в спину. Стремглав промчаться по шатающемуся бревну — и ухитриться не потерять равновесия, не упасть. Только бы не упасть!
Все. Вот он наконец враг!
Айз уже понял, что это не настоящий враг, это брезентовое чучело, набитое пенькой; другие еще не поняли; но все равно, быстрее, быстрее кромсать жесткий прорезиненный брезент, резать, рвать ногтями, потрошить тугую пеньку; нет сил — зубами, но скорее, скорее добраться до красного мешочка величиной с кулак; он всегда в левом боку врага, этот желанный мешочек; и тем же путем, преодолевая те же препятствия, — назад, к капралу, быстрее, быстрее!
Они подбегают по одному, усталые, запыхавшиеся, довольные, руки по локоть и лица в красной краске, в правой руке нож, в левой — красный мешочек величиной с кулак, и каждый протягивает свой мешочек капралу — Айз, Найс, Хэт, Кэт, Дэй, Грей, Дэк, Стек, Дог, Биг.
Они толпятся вокруг капрала, в их взглядах появляется заинтересованность, на лицах — нетерпеливое ожидание: сейчас они будут получать жетоны. Тот, кто пришел первым, получит три желтых металлических кружочка, второй — два, третий — один. Остальные не получат ничего.
Они прекрасно умеют считать и знают свою выгоду. Жетон — все в их жизни, и они на все готовы ради жетона. Потому что за пять жетонов автомат в казарме выдает по вечерам стакан жгущей к веселящей жидкости, которую называют виски, а за десять жетонов, спущенных в прорезь двери дома, что ближе к Стене, автомат пропускает в клетушку, где ждет женщина.
Айз пришел третьим. Иной был бы рад, да он и сам радовался бы в другой раз, потому что не так-то просто отличиться среди десятка ребят, имеющих абсолютно равные шансы. Но сегодня он надеялся заработать два жетона — восемь у него уже было; а за девять дверь не открывается, некоторые недоумки попались на этом, теперь знают все; но раз не вышло, значит, не вышло, значит, надо ждать завтрашнего дня и постараться; конечно, лучше всего сначала выпить стакан виски, но для этого нужно десять да еще пять жетонов, целый капитал; столько почти никто не мог накопить, терпения не хватало.
Айз исподлобья глянул на Бига; Биг самый сильный в их десятке, зато самый тупой; Айз ловчее его, хитрее, проворнее. Но сегодня Биг пришел первым и получил три жетона; зачем они ему сегодня, все равно на три жетона ничего не получишь, а в запасе у Бига нет, это точно. Конечно, можно попросить у него один жетон; пока Биг накопит девять, Айз непременно вернет; но об этом и речь заводить не стоит, никто не даст, Айз уже пробовал объяснить им, не поняли, слишком сложно.
Они лежали на песке, отдыхали, кто дремал, кто бессмысленно уставился в небо, кто ковырял в носу, когда капрал крикнул:
— Строиться!
Мгновение — и они в строю.
— Сегодня вам будет проверка. Живой враг. Называется — собака. Враг, который кусает зубами. Премии повышены. Первый получает десять жетонов, второй — девять, третий — восемь и так далее. Последний — один жетон. Премии получают все. Ясно?
Это было что-то новое. Десять стриженых голов задумались, шевеля губами; подсчитывали, сколько получит четвертый, шестой, девятый; складывали с тем, что припрятано в специальных кармашках.
Капрал повел их серой улицей куда-то по направлению к Стене, мимо других таких же казарм, других полос, других улиц. Городок был достаточно велик; высокая бетонная Стена то исчезала за серыми прямоугольниками казарм, то вновь появлялась в просвете улицы. Они пришли во двор с десятью совсем особенными полосами. Десять коридоров из проволочной сетки, десять дверей за спиной, а впереди, на цепях, десять откормленных псов — налитые кровью глаза, вздыбленная шерсть, клокочущие, оскаленные клыками пасти.
— Внимание! Марш!
Двадцать врагов устремляются друг на друга; двадцать рычащих глоток; сорок налитых кровью глаз.
Айз хватает своего врага за шею — душить; комок пружинящих мускулов под рукой — вырвался, отскочил, сам нападает; пожалуй, это посложнее, чем брезентовое чучело; надо зажать пасть, капрал говорил, он кусается зубами; что такое — как огнем ожгло руку? — плевать; скорее, скорее, душить, резать, рвать ногтями еще горячее, извивающееся, хрипящее тело, ломать кости, разрывать сухожилия; где же тот мешочек величиной с кулак? — ага, вот он!
— Айз — десять жетонов. Биг…
Сколько получит Биг-не его дело. Он весь в красном, другие тоже; из раны в руке хлещет кровь. Появляется человек в белом халате, его называют доктор, он промывает и перевязывает рану; рана — пустяк, главное, теперь у него десять да еще девять жетонов, целое богатство, еще никогда не было так много.
Вечер. В казарме праздник. На стакан того, что называют виски, есть сегодня у всех. Айз тоже опрокидывает стаканчик, становится тепло, весело, беззаботно, но он помнит главное, что сверлит его мозг давно, он никогда не забывает об этом; не забыть бы об этом и сегодня.
Он отсчитывает десять жетонов и бережно, один за другим, опускает в прорезь двери; дверь открывается. В полутемной клетушке — девушка в короткой юбочке и куртке цвета хаки; у нее длинные льющиеся на плечи волосы; какая радость — эти волосы, нежные, щекочущие, шелковистые, их можно перебирать без конца и вспоминать что-то, чего никогда не было; она совсем молоденькая, моложе Айза, но глаза безразличные, тупые; для нее это такая же работа, как для них полоса; интересно, получают они здесь жетоны, а если получают, на что тратят?
— Меня зовут Айз, — говорит он неуверенно. — А тебя?
— Шпринг.
— Шпринг, — повторяет он, касаясь ее волос. — Шпринг, весна…
— Скажи, Шпринг, ты не знаешь… никто не знает у вас, в женском корпусе, кто мы? Откуда мы?
Он всегда спрашивает об этом здесь; он задает эти же вопросы парням из других казарм; иные смеются над ним, иные задумываются, и лишь совсем немногие высказывают свои предположения; но при следующей встрече и те, и другие, и третьи смотрят осмысленнее, во взгляде пробивается интерес, и они уже сами спрашивают: «А правда, кто мы? Как ты думаешь, кто мы?» Ответов множество, и все разные; у Айза скопилась уже приличная коллекция крошечных фактов и самых невероятных догадок, он лелеет их, перебирает, классифицирует, хранит как зеницу ока, но настоящего ответа пока нет.
Не будет его и сегодня. Девушку не интересуют высокие материи, ее зеленые глаза наивны и лукавы, а рот смеется — полный белых зубов рот.
— Разве ты потратил свои десять жетонов, чтобы вести со мной умные разговоры?
Не знает! И эта не знает! А говорили, у них, в женских казармах, жизнь вольготнее. Но неужели никто не знает?
— Время идет, Айз.
Да, она права; в самом деле не пропадать же драгоценным десяти жетонам. Она обнимает его голову, прижимает к груди, нежные волосы щекочут лицо, и ему представляется, что он маленький-маленький, совсем крошечный; как будто бы это называется — младенец; ему кажется — когда-то, давным-давно, это уже было с ним…
— Айз…
— Шпринг, весна… Ты никогда не задумывалась, что там, за Стеной?
— Там нет ничего.
— Я знаю одного парня, он залезал починять антенну главного корпуса; он говорит, за Стеной — лужайка, белые домики под красными крышами и синяя-синяя речка, а по ее берегам растут цветы: оранжевые, бирюзовые, сиреневые, желтые, розовые, фиолетовые…
Она недоверчиво улыбается.
— Это сказка, Айз. Мир не может быть таким ярким. Мир серый. А что такое цветы?
— Цветы? Ну, это… это самое прекрасное, что есть на свете. Когда-нибудь я принесу тебе столько цветов, сколько смогу поднять.
— Спасибо. Уже сейчас спасибо. Ты добрый. А ты-то знаешь, кто мы?
— Пока не знаю. Но узнаю обязательно. Пусть ради этого придется опрокинуть Стену!
— Опрокинуть Стену?! Возьми меня с собой — опрокидывать Стену!
Ему пора уходить; она удерживает его робкой, неумелой рукой; ей интересно, впервые в жизни интересно.
— Ты странный, Айз. Никогда таких не встречала. Мне хорошо с тобой. А ты придешь еще?
— Я приду. Но мы не встретимся больше, Шпринг. Здесь никто не может встретиться дважды.
На ее лицо набегает тучка.
— Я хочу, чтобы ты пришел еще, Айз. Чтобы ты пришел завтра! Чтобы ты не уходил никогда!
Все, отбой!
— Я приду за тобой, обязательно приду! А пока прощай, Шпринг.
— Нет, нет, нет, нет, нет…
…Казарма. Пьяный Биг сидит на койке Найса, сразу видно, принял две порции, глаза помутнели.
— Мы — высшая каста! — кричит Биг. — Мы призваны стать владыками мира!
— Знаю, знаю, — бормочет Найс. — Но кто мы? Люди или не люди?
— Мы не просто люди, мы — сверхчеловеки!
Биг-порядочная дубина; крепко же вколотили в его башку эту чушь о сверхчеловеках. Но Айз — и многие другие тоже — не верят капралам, смеются над этой чушью; зато их постоянно мучает вопрос: кто они? А Бига ничего не мучает, Биг все знает.
Как-то доктор, перевязывая Айзу рассаженную о колючую проволоку ногу, спросил:
— Больно?
Айз пожал плечами; он не понимал, что такое больно; они все не знали боли.
— Бедные роботы, — пробормотал доктор, и шрам, рассекший его лицо от уха к подбородку, болезненно искривился.
— Доктор, — осмелился Айз, — что значит робот?
— Робот — это живая машина. Автомат, который может думать, но ничего не чувствует, — неохотно ответил доктор.
— А мы?
— Но, но! — озираясь, прикрикнул доктор. — Ты стал слишком много рассуждать! Разве забыл? Вы — сверхчеловеки, призванные стать владыками мира.
Кто же они? Если действительно только машины, тогда почему он так тоскует по правде? Почему эти проклятые вопросы не дают ему жить? И почему, расставаясь, кричала Шпринг: «Нет, нет, нет»? Может, их скупили младенцами у бедных родителей? Но тогда почему они так похожи друг на друга? И почему никто из них не помнит детства? Может, у них специально каким-то образом убили память? Отняли прошлое? Так кто же они, черт возьми?!
— Мы — нация господ! — пьяно орал Биг. — Мы — цвет мира!
Айз дал ему разок по шее.
— Заткнись, господин мира. Мы просто механические люди. Мы ничем не отличаемся от автомата для выдачи виски. Только он лучше нас, его работа — веселить людей, а наша работа — убивать.
Биг заморгал белесыми ресницами. Длинный Стек иронически хмыкнул. А Найс захныкал:
— Мы сироты. Мы бедные сироты. У нас нет мамы и папы. Мы ничьи дети…
По лицу Найса катились слезы.
«Роботы не стали бы плакать, — отметил Айз. — Роботы лишены чувств. Значит, мы все-таки не роботы. Но кто мы? Кто мы?!»
Он быстро уснул. Всю ночь мерещилась ему Шпринг, ее шелковистые волосы, ее ласковые руки. Она плакала у него на плече и шептала:
— Мы — ничьи дети… Ничьи дети… Но как же так — разве могут быть ничьи дети?
Он гладил ее волосы, и успокаивал, и уговаривал, но она все плакала. И тогда они вдвоем полезли на антенну главного корпуса — он хотел показать ей, что такое цветы. Они уже залезли высоко, очень высоко, еще чуть — и она увидит, как ярок мир за Стеной…
Сирена.
Ошалело продирая глаза, они сыплются со своих коек — Айз, Найс, Хэт, Кэт, Дэй, Грей, Дэк, Стек, Дог, Биг.
Заместитель военного министра Тхор, дымя сигаретой, вольготно полулежал в кресле.
Показываться здесь в форме не годилось, поэтому он приехал в штатском. Тхор был одет изысканно, но с той нарочитой непринужденностью, даже небрежностью, которая отличает художников и киноактеров, однако никак не генералов. Он выглядел джентльменом, джентльменом с головы до пят, и сам чувствовал это. И в то же время понимал, что старик Климмер видит его насквозь и посмеивается в душе над наивным генеральским маскарадом. За долгие годы работы в штабах армии Тхор уверовал не столько в собственную проницательность, сколько в проницательность других; разве смог бы он подняться так высоко без почтительной веры в человека?
— Это успех, доктор Климмер, колоссальный успех! То, что достигнуто здесь, на полигоне, прямо-таки грандиозно! Я, признаться, не ожидал, что эксперимент уже подходит к концу.
— Мы предпочитаем называть это не полигоном, а Городком, — улыбнулся Климмер своей мягкой улыбкой.
— Пожалуй, вы правы, хотя суть дела от этого не меняется. Пусть будет Городок. Для меня же все равно ваш Городок — полигон из полигонов. Для меня все, во что вкладывает средства министерство, является полигоном. Такова логика военных, дорогой доктор. И мы вправе рассчитывать на дивиденды…
— Смею вам напомнить, господин Тхор, Городок существует не только на ваши средства. Часть вкладов принадлежит различным обществам и частным лицам.
— Знаю, знаю! — Еще бы он не знал, чьи денежки под видом «научной помощи» текут в кошелек папаши Климмера. — И тем не менее. Ну что вам стоит, я прошу так немного: всего-то пять сотен ваших парней. Поверьте, доктор, без крайней надобности…
— Вы разрушаете научный эксперимент, — вежливо прервал его Климмер. — Пока это невозможно. Мои ребята еще не готовы для практической деятельности.
— Ого-го! — расхохотался Тхор. — Будто я не видел, как они распотрошили у меня на глазах откормленных цепных овчарок! Неужели вы думаете, что с повстанцами, засевшими в болотах… Бросьте, доктор Климмер! К тому же, когда министерство убедится в незаменимости ваших «стриженых», вас же буквально золотом засыплют. Вас и ваш полигон. То есть, я хочу сказать, Городок.
Услышав «полигон», Климмер поморщился, точно на лицо его села муха; но вот муха улетела, и он снова стал тем же, чем был в начале разговора, — благообразным старичком, седеньким, чистеньким, пухленьким, с румяными щечками и кротким взглядом. Если бы Тхор не знал, что Климмер действительно большой ученый, он принял бы его за этакого семейного патриарха, счастливого отца нескольких дебелых дочек и восторженного дедушку, единственное хобби которого — сажать на горшок любимых внучат.
— Не надо форсировать события, господин Тхор. Все мои ребята предназначены для вас, только для вас. Но тем не менее это наука, и пока рано. Их воспитание еще не завершено. Они лишены страха и чувства самосохранения, но в них еще не полностью подавлены эмоции. Представьте себе, что может произойти, когда, эти чистые души столкнутся с миром страстей…
— Чепуха! — Тхор даже кулаком пристукнул.
Климмер внутренне издевался над этим тупым солдафоном в облике кинозвезды, но улыбка его оставалась отменно вежливой, отменно мягкой. Что ж, все шло как по маслу. Тхор и рассчитывал на проницательность старикашки, а потому подготовил для него под маской джентльмена образ недалекого служаки-генерала; было бы хуже, если бы Климмер обнаружил под маской генерала личину дипломата, разведчика, дельца; во всяком случае, Тхор играл сегодня «подтекст» солдафона и, кажется, успешно.
— Конечно, я и мысли не допускаю о неповиновении, но они не готовы, господин Тхор, просто не готовы. Им еще предстоит генеральная проверка здесь, в Городке.
— Это и будет проверкой, доктор Климмер. Проверкой в боевых условиях. Хорошо, пусть не пятьсот, пусть двести. Но мне нужно поднять с помощью ваших парней дух армии. Дух нашей славной армии, застрявшей в болотах. Они покажут себя — и сразу же ассигнования вам увеличатся втрое, впятеро. И всего двести парней.
Доктор Климмер задумался, вернее, сделал вид, что задумался.
— Предположим, я соглашусь. А вдруг дело дойдет до газетчиков? Они и без того что-то пронюхали, день и ночь рыщут вокруг. Какая-нибудь комиссия, расследование, грандиозный международный скандал — и полетело к чертовой бабушке дело всей жизни. Да и не только моей.
— Это я беру на себя, доктор. Не так уж сложно заткнуть глотку десятку жалких писак…
— Не очень-то убедительная гарантия, особенно если вспомнить прошлогоднюю историю. — Старикашка явно намекал на отставку предшественника Тхора, вызванную газетными разоблачениями. — Нет, не могу. Через год — пожалуйста, но не раньше.
— Значит, нет?
— Нет.
— И вас не трогает, что проклятые повстанцы захватывают одну провинцию Лорингании за другой, что наше правительство теряет не только дивизии, но и престиж?
— Это ваша забота, господин Тхор. Дело военных — война, дело ученых — наука. У каждого свое ремесло.
Переговоры зашли в тупик. Заместитель министра начал терять самообладание. Это явно не понравилось Климмеру: ссориться с военными, разумеется, вовсе не входило в его планы.
— Нет, я вижу, вы не верите мне, господин Тхор. — Климмер особенно обаятельно улыбнулся. — Я хотел бы, чтобы вы сами убедились, что это не упрямство, не стариковский каприз, а необходимость. Так сказать, научная необходимость. Вы человек образованный… — Тхор гордо выпятил грудь, — и без труда разберетесь во всем. Прошу вас, пройдемте со мной по Городку.
Тхор встал — и сразу испарился джентльмен, небрежно-величественный представитель богемы; перед Климмером стоял ограниченный, исполнительный, самодовольный вояка. Да, маска инспектирующего генерала оказалась самой подходящей, чтобы проникнуть в эту дьявольскую кухню, старина Климмер безоговорочно поверил в его тупость; что ж, первый раунд можно считать выигранным по очкам.
— С удовольствием, дорогой доктор! Откровенно говоря, я и сам хотел попроситься взглянуть на ваше хозяйство. Чертовски любопытно, как вы из ничего делаете солдатиков!
Глухие бетонные заборы, бетонные улицы, бетонные тротуары; серые, без окон, коробки казарм; ни деревца, ни травинки; порядок образцовый. В каждой казарме десять отсеков, в каждом отсеке десять стриженых парией; возле казармы дворик с полосой препятствий. Сколько же здесь казарм? Тхор попытался прикинуть примерную мощь этой армии — куда там, со счету сбился. На каждые десять казарм одна женская, такая же серая, но без полосы препятствий, зато с дверями-автоматами. Проще, конечно, считать женские корпуса. Тхор вполуха слушал болтовню Климмера, а сам потихоньку загибал пальцы, но вскоре опять спутался. В общем, решил он, потенциальная военная мощь этого «научного центра» настолько велика, что было бы оплошностью не держать его под особым контролем… Контролем министерства, закончил он мысль, имея в виду, однако, совсем другой контроль. О котором он не только говорить — думать лишний раз остерегался.
— В остальном это мало чем отличается от дрессировки, — говорил между тем Климмер. — Правда, зверя в случае неудачи наказывают, у нас же никаких наказаний, только поощрения, мы гуманны — все-таки у нас человеческий материал. За всю историю Городка ни один из моих парней не получил ни одного удара…
— Оно и понятно, — насмешливо перебил Тхор, — ведь они не чувствуют боли, не знают чувства самосохранения.
— Разумеется, разумеется, и поэтому тоже, но главное — гуманность. Уверяю вас, господин Тхор, им совсем неплохо живется, а главное, беззаботно. Вот бы нам с вами, — и он захихикал.
Они уже прошли изрядное расстояние, а все тянулись одинаковые серые казармы, серые заборы, серые улицы. Изредка попадалась идущая навстречу десятка «стриженых» во главе с капралом — круглые, бездумные, стертые лица.
— А капралы, доктор Климмер? Они что, оттуда? — Он кивнул за стену Городка.
— Нет, и капралы свои, так сказать, местного производства. Это моя первая партия, первенцы, — не без гордости объявил Климмер. — Но капрал в десятки раз дороже «стриженого», его нужно учить, воспитывать. Кстати, когда мы говорим о ценности человеческой жизни там, — он махнул рукой в сторону Стены, — мы имеем в виду главным образом обучение, воспитание; вырастить же человека, просто вырастить — это лишь немногим дороже, чем откормить свинью.
Тхора покоробило; его вообще коробили простодушные переходы этого ученого от гуманистических сентенций к «человеческому материалу»; почему-то вспомнились дети — два сына, студент и школьник; во сколько же обошлось их воспитание? Впрочем, сам он их воспитанием никогда не занимался, это делали другие, он лишь платил. «Здесь в обнаженном виде повторяется весь скрытый цинизм нашей жизни», — подумалось Тхору.
— Слушайте, доктор, какого черта вы меня водите по полигону? Слава богу, казармы для меня не новость. Где же ваш научный центр, лаборатории, опытные установки? Где все это?
— А вот мы и пришли как раз, — сказал коротышка Климмер, и Тхор впервые уловил в его голосе акцент, кажется, немецкий. Сколько же ему, этому «ученому»? Уж никак не меньше семидесяти, а держится молодцом. Неужели за столько лет не мог избавиться от акцента?
Это было круглое приземистое здание, как и все здесь, без окон. В бронированной двери — прорезь автомата. Климмер сунул Тхору фигурный жетон.
— Автомат-часовой. Педант, знаете ли. Хоть лопни, на один жетон двоих не пропустит. Прошу вас, господин Тхор.
Большой зал был ярко освещен и совершенно пуст, если не считать круглой площадочки с перильцами и крохотным пультом. Они встали на эту площадку, и Климмер набрал на клавиатуре пульта какой-то сложный шифр; пол ушел из-под ног, они поплыли вниз, окруженные темнотой. Едва площадка остановилась, вспыхнул мертвенный фиолетовый свет; Тхору почудился отдаленный детский плач.
— Прошу сюда, господин Тхор, — оживился Климмер. По всему было видно: подземелье — его любимое детище; наверху он был сдержан и деловит, здесь же его охватило что-то похожее на вдохновение. — Позвольте представить вам весь, так сказать, технологический цикл. Это «Анализатор». Здесь мы сортируем эмбрионы. Анализ дает почти стопроцентную уверенность, что мы выращиваем мальчика, мужчину, а ведь нам нужны мужчины, не правда ли, господин Тхор? Эмбрионов девочек берем в соотношении один к десяти. Хотите посмотреть? Но это обычная работа с пробирками и микроскопом, ничего внешне интересного…
— А где вы берете эмбрионы? — как бы мимоходом поинтересовался Тхор. Доктор Климмер был настроен благодушно, его так и тянуло поболтать; генерал Тхор, профан во всех этих делах, ждал ответа с вполне понятным любопытством зрителя; разведчик Тхор насторожился и напружинился.
— Покупаем, — сказал Климмер. — К сожалению, анализ довольно сложен, и наши агенты вынуждены приобретать эмбрионы без разбора, вслепую. Говоря откровенно, это наша ахиллесова пята.
— Но позвольте, доктор, разве не выгоднее приобретать половые клетки, а не эмбрионы? И разве это было бы не логичнее?
— Разумеется, логичнее, господин Тхор. А вот насчет выгоды… Пока мы не можем понять, почему, но искусственное оплодотворение в лабораторных условиях дает крайне нежизнестойкий эмбрион. Двухнедельный же эмбрион, извлеченный из чрева матери, — богатырь! Кстати, и операция пустяковая. Последнее время от поставщиц отбоя нет. Как-никак мы хорошо платим. Десять монет за такой пустяк, как эмбрион.
— Гм, прекраснаая цена за человека, — пробормотал Тхор. Но Климмер не заметил иронии.
— Между прочим, могу вам похвастать, в ближайшее время мы закончим отработку процесса селекции, тогда не нужно будет скупать эмбрионы на стороне, своих хватит. Не впустую же трудиться нашим мальчикам и девочкам за свои десять жетонов. — Старик, ухмыльнувшись, ткнул пальцем в потолок. — И каких эмбрионов, пальчики оближешь! Технологическая цепочка замкнется — и это будет венец творения! Прошу вас. «Инкубаторий».
Он распахнул дверь. Вдоль длинного прохода тянулись стеллажи с большими стеклянными колбами; колбы медленно вращались; от каждой уходили в стену разноцветные шланги и проводки.
Тхор склонился над одной из колб; в мутноватой жидкости плавал головастик, не то рыбка, не то лягушка; нечто похожее он видел в школе — препараты в формалине; к горлу подступила тошнота.
— Будущие солдаты вашей армии, — торжественно представил Климмер.
Тхор поспешил вперед, Климмер покатился за ним. Зародыши в колбах становились все крупнее, Тхор машинально достал сигареты, зажигалку.
— Прошу прощения, господин Тхор, — чуть ли не взмолился Климмер, — только не здесь. Пожалуйста, в коридоре.
В коридоре Тхор прислонился к стене — сесть было некуда — торопливо закурил, сигарета отвратительно пахла формалином.
— Между прочим, в колбе ребенку куда спокойнее, чем у мамы в животике. Условия идеальные. Отсева на этой стадии почти не бывает, дети рождаются здоровенькие, ей-богу, молочные поросята. Инкубаторий — наша гордость. Заметьте, полная автоматизация. В отделение вскармливания я вас не приглашаю; вы натура чувствительная, а там, знаете ли… пахнет, но тоже почти полностью автоматизировано. А вот, прошу, виварий. С трех лет до двенадцати.
За стеклом на бетонном полу копошились голые ребятишки; их было так много, что казалось: кишат черви. Ближайший к стеклу младенец играл, усердно размазывая собственные испражнения. Из-за стекла доносился монотонный писк. Климмер отшел к пульту, повернул какую-то рукоятку — в виварии брызнул дождь. Младенцы радостно завизжали. Тот, что сидел у стекла, протянул вверх пухлые ручонки.
— К сожалению, здесь у нас довольно высокий процент отсева, особенно до пяти лет. Но мы идем на это сознательно: экономичнее выпустить лишнюю партию новорожденных, чем содержать нянек. Кстати, эту подземную фабрику обслуживают всего семь человек. Не считая меня. Чувствуете, какой уровень автоматизации? А теперь прошу в другой виварий, в старшую группу. До двенадцати лет мы содержим их здесь, в «телятнике», как прозвали это отделение мои сотрудники, хе-хе-хе, а в двенадцать отправляем наверх, капралам, учим говорить и все такое прочее, одним словом, начинаем воспитание…
Тхору смертельно надоела и «адская кухня», и болтовня разошедшегося Климмера; все, что требовалось пронюхать в этом подземелье, он уже пронюхал; к тому же он устал, а предстоял еще третий раунд. Но уйти просто так, не выразив своего восхищения, было бы неосмотрительно.
— Простите, доктор, а что вы делаете с «отходами»? Сжигаете?
— Что вы, сжигать столь ценный материал! На консервированную кровь и кожу колоссальный спрос. — Водянистые глаза Климмера пристально следили за гостем. — Кстати, вы знаете, господин Тхор, что регулярное вливание крови младенцев способствует омоложению?
На щеках старика розовел детский румянец. Тхор представил шприц в его руке, а рядом — посиневшего младенца. Больше он не вытерпел бы здесь ни минуты.
— Благодарю вас, доктор Климмер, этого достаточно. Я вполне убедился, что вы прекрасный организатор производства и большой… ученый.
«Большой негодяй! — сдерживая тошноту, думал Тхор, пока шагал непослушными ногами вслед за Климмером. — Негодяй! Негодяй! Хотел бы я знать, что ждет тебя впереди: миллионное состояние или электрический стул?»
Только в кабинете Климмера он пришел в себя: помог бокал неразбавленного виски со льдом.
— Итак, продолжим наш разговор, доктор. — Теперь он не очень-то щепетильничал с этим человеком; дело было сделано; и джентльмен, и генерал, и разведчик, выполнив свою миссию, испарились; на сцену вышел Тхор-делец. — До сих пор мы полагали, что вы приобретаете лишь половые клетки, а вы, оказывается, начинаете с эмбрионов… Скажите, эмбриону уже свойственна жизнь? Ха-ха, разумеется, если его можно убить! Вот здесь-то и обнаружилось слабое звено вашего отлично продуманного и прекрасно поставленного предприятия: вы скупаете людей, вы рабовладелец, а в нашей свободной стране человек не может быть собственностью человека!
— Но позвольте! — Климмер поднял руку, точно пытаясь заслониться, и беспомощная стариковская гримаса исказила его лицо. Казалось, он вот-вот расплачется. Но Тхор «не позволил».
— Вы преступник, доктор Климмер, и я вынужден, как это ни прискорбно, отправить вас на электрический стул. Все. Прощайте!
Тхор встал. Он был удовлетворен; удар нанесен по всем правилам; что же дальше — нокаут или выброшенное на ринг полотенце?
Старикашка неподвижно сидел в своем кресле. Тхор ждал чего угодно: истерики, взрыва бешенства, даже выстрела в упор. В конечном счете Климмеру наплевать на министерство и вообще на Лоринганию — его сдержит ЮСИФ, могущественный северный сосед; однако не настолько же Климмер упрям, чтобы ссориться с правительством приютившей его страны. А главное, он не имеет права выказат свою независимость от лоринганцев; старикашка и не догадывается, что этот туповатый и чванливый генерал выполняет здесь не столько задание правительства, сколько особо секретную миссию их общих хозяев; а хозяевам не терпится «на деле» проверить эффект вскормленного ими «научного центра». Вот почему в этом раскладе Тхор ждал любой реакции — от слез до выстрела. Но ничего не произошло. Климмер улыбнулся застенчиво и беззащитно.
— Хорошо, господин Тхор, вы получите две сотни опытных образцов. Но имейте в виду: если пронюхают журналисты…
— Не беспокойтесь, дорогой доктор! Ведь ваши «стриженные» нужны не только вам, они нужны отечеству, чтобы защитить свободу Лорингании. Я был уверен, что мы договоримся по-джентльменски. И теперь я знаю, что вы не только большой ученый, но и большой патриот. Благодарю вас от имени правительства, доктор Климмер!
Расставаясь, они пожали друг другу руки.
У себя в лимузине Тхор тщательно протер руки одеколоном и выбросил платок за окно.
Старик шел бесшумно, как ходят в джунглях только ягуары да охотники-лоринганцы. Ни одна веточка не хрустнула, ни одна кочка не чавкнула, а ведь ночь была такой темной, что земля под ногами виделась сплошным бездонным провалом. Но Старик знал свою землю.
Он никого не опасался; звери благоразумно предпочитали обходить его стороной, а каратели не смогли бы проникнуть в эту глушь да топь — смерть ждала их здесь на каждом шагу; и все-таки Старик шел бесшумно — он не умел ходить иначе.
Не видя ничего, он обогнул густо заросшее травой озерцо, опасное даже днем; еще два поворота, и будет деревня, в которой он заночует; эта деревня уже вне досягаемости карателей, руки коротки; тем более не дотянуться им до партизанского центра в джунглях, в самой середине болот; туда ему идти еще день — завтра. Это на побережье, где большие города и хорошие дороги, «акулы» смогли установить свои порядки, но в джунглях им делать нечего; пока есть джунгли, народ не покорить, а джунгли — почти вся Лорингания. Под покровом джунглей партизаны могут незаметно собрать в кулак свои силы и ударить в самый неожиданный момент, а потом бесследно раствориться в болотах под носом у карателей. Армия «акул» сильна и многочисленна, только не очень-то надежна; ее солдаты — дети крестьян, рыбаков, рудокопов, а кому по душе воевать против своего народа? Единственная опора «акул» — каратели, наемники без роду и племени, обученные «советниками» из ЮСИФ. Эти на все готовы ради звонкой монеты, их можно повернуть и против партизан, и против армии; правда, таких немного; и все-таки правительство «акул» держится на них. Однако вопрос — долго ли продержится правительство, чуждое не только народу, но и армии? Казалось бы, дни его сочтены. Но год идет за годом, а партизаны все не могут взять верх, то наступают, то вновь отступают, и Командир говорит: «Наш час еще не настал». Конечно, ему виднее, Командиру; взять власть — полдела, главное — удержать, ее; и все же народ устал, скорее бы создавалась «ситуация», о которой толковал Командир…
Так думал Старик, подходя к деревне. Он всегда думал в пути. Длинная дума сокращает длинную дорогу — это знает любой лоринганец. Внезапно думы его оборвались, Старик насторожился, как ягуар, почуявший опасность; его ухо не уловило ни единого из тех еле слышных звуков, которыми обычно встречает путника деревня. Что могло случиться? Болезнь, подкосившая все двадцать деревенских хижин? Но тогда тревожно скрипел бы на всю округу флюгер, предупреждая прохожих, чтоб обходили деревню стороной. Наводнение? Но вода не подымалась эту неделю. Пожар? Не чувствовалось запаха гари. Каратели? Но им не пройти через болота, а вертолеты и парашютисты бессильны в джунглях. Разве что опылили это место каким-нибудь ядовитым порошком или отравили газом? Но его нос не заметил ничего такого. Тогда в чем же дело?
Старик шел особенно осторожно — неведомая опасность подстерегала его впереди — и думал особенно старательно, но не мог придумать ничего, что хоть как-нибудь объяснило бы тревожащую тишину деревни.
Дойдя до нужного места, он трижды кинул в темноту пронзительный свист ночной птицы — никто не отозвался. Тогда Старик крадучись, готовый каждое мгновение метнуться прочь и слиться с землей, пробрался на деревенскую площадь. Вокруг смутно маячили силуэты хижин; нигде ни огонька. Пренебрегая опасностью, он тихо позвал:
— Гвидо! Айяно!
Тишина. Не откликаются его друзья, его сверстники, такие же, как он, старики-охотники, ставшие партизанскими связными. Никто не откликается.
Старик постоял в тени хижины, подумал и решился на крайность.
— Момо! — позвал он. — Момо!
Тишина.
Он зажег фонарик, чиркнул острым лучом по площади; луч наткнулся на что-то, чего здесь никогда не было, не могло быть — и замер. Старик подошел поближе и узнал белую бороду Момо, залитую кровью; потом заметил раскрытые глаза Момо и прикрыл ему веки пальцем; наконец увидел распластанную грудь Момо; он склонился пониже и понял, что у Момо вырвано сердце.
Старик лег рядом с Момо, прижался к земле и из последних сил вцепился в нее пальцами, чтобы не сорваться. Ему казалось, земля бешено вертится и вот-вот скинет его; что-то похожее рассказывали про вращение Земли ребятишки, ходившие в школу, но ведь то были сказки для детей!
Он знал всех зверей, и тварей болотных и речных, и птиц, что питаются падалью; ни один из хищников не мог так осквернить труп. Но кто же мог? Кто мог вырвать и унести сердце Момо? Сердце Момо — да ведь это целая легенда, а легенда — душа народа. Не было на свете сердца нежнее и мужественнее, чем сердце Момо.
Они были еще совсем мальчишками — он, Гвидо, Айяно, а Момо был так же стар, так же мудр и белобород; казалось, время не тронуло его. Момо наравне со всеми участвовал в охоте, на праздниках прыгал через костры не хуже молодых и без одышки пробегал десять раз вокруг деревни. Все уважали Момо за мудрость и мужество; все любили Момо за то, что он до глубокой старости сохранил силу, удаль и веселость.
Они были мальчишками, когда началась война. Их отцы ушли защищать Лоринганию и не вернулись. А разве мальчишка без отца постигнет ремесло охотника, рыбака, рудокопа, разве привяжется к родной земле? Момо стал отцом всех деревенских мальчишек, родным отцом. И отцом, и учителем, и примером для подражания.
Они были мальчишками, а о нем уже ходили легенды.
Момо только что взял в дом молодую жену, когда в соседней деревеньке вспыхнул мор. Люди сгорали за ночь и лежали по земле с черными раздувшимися лицами. Никто не осмеливался подать заболевшему напиться. А трупы начали гнить, хищные птицы могли разнести заразу по всей стране. И Момо пошел в ту деревню, кормил детей, подавал воду больным, жег трупы на большом костре, и мор ушел. А Момо долго еще сидел в джунглях и проверял себя: не затаилась ли в нем болезнь?
И когда пьяный мутноглазый полицейский в белой панаме и с кольтом на ремне схватил за волосы юную дочь Хиамоно и поволок ее в джунгли, когда опустил глаза в землю сам Хиамоно, и опустил глаза в землю молодой и сильный Зуо, нареченный ее женихом, и все остальные опустили глаза, это Момо одним ударом кулака свалил полицейского наземь и освободил девушку. Назавтра полицейский бил его на площади, каждый удар оставлял на спине багровый рубец.
И когда, кто-то в их деревне прикончил иноземного купца, скупавшего по джунглям молодых женщин для увеселения бездельников в больших городах чужой страны, и власти грозились сжечь дотла всю деревню, если не найдется виновный, а виновный не находился, Момо, только что вернувшийся с большой охоты, вышел вперед и сказал:
— Я.
И его на много лет засадили в тюрьму, на столько лет, что его внуки успели обзавестись бородой.
Вот какое было оно, сердце Момо.
Земля успокоилась понемногу и снова приняла свое обычное положение; Старик вошел в хижину, взял рогожу и накрыл тело Момо. Старик знал, что это темнело в углах хижины, но не стал смотреть, с него было довольно. Если бы он был просто старик, старик сам по себе, он остался бы здесь и предал земле Момо и других, но он нес важное письмо в партизанский центр, он был связной, и ему предстоял еще длинный переход завтра с самого рассвета до вечера; он должен был поспать и дать отдохнуть своим старым ногам.
Старик устроился под навесом очага возле хижины Момо. Он уже совсем было задремал, и тут его кольнула новая мысль. Он разгреб золу очага; под золой мелькнули и сразу угасли искры; значит, это произошло недавно, скорее всего в полдень, в самую жару, когда все в деревне спали. Кто же мог сделать это? Кто?
Старик очень старался уснуть, но сон не шел к нему; только под утро вздремнулось. Слабый отблеск зари разбудил его; Старик был снова свеж и полон сил. Прежде чем уйти, он тщательно осмотрел все вокруг. Те, кто растерзал Момо и остальных, пришли не по тропе, они пробрались прямо через болото; на трясине остались их следы — они ползли по кочкам, они примяли траву. Но кто сможет проползти через болота так много длинных миль? Голова Старика пухла от догадок, однако он так и не понял ничего; порой ему казалось: это стадо выдрессированных карателями обезьян; только почему же на обезьянах подкованные башмаки?
Командир надолго задумался; он нетерпеливо ходил по землянке, теребил бороду и думал; он был еще молод, и лишь первые серебристые нити появились в его густой черной бороде; Командир никогда не думал так долго; рассказ Старика озадачил всех, но и письмо тоже, видно, было не из приятных.
Командир подошел к карте, что-то измерил на ней циркулем и снова задумался.
— То, что пишет Джо Садовник, — тихо сказал Начальник штаба, вежливый человек в очках, прежде школьный учитель, — и то, что рассказал Старик… Мне кажется, тут есть связь. Вот послушайте еще раз. — Он взял письмо и отыскал нужное место. — «Но это не люди, это скорее роботы, механизмы уничтожения, свирепые и безжалостные автоматы, призванные убивать все живое. Прибытие нескольких сотен этих „стриженых“ может внести коренной перелом в обстановку. Единственное, что удалось узнать, и то с колоссальным риском для нашего человека: „стриженые“ выращены в специальных изолированных казармах и с малых лет оторваны от общества людей, никто из них не помнит своего детства…» Ну и так далее. А ведь это, товарищи, уже четвертая деревня, вырезанная неизвестно кем. Думаю, среди населения распространяется ужас…
— Да, Старик прав, это обезьяны, — сказал Командир. — Но обезьяны в облике человека, вот что самое страшное. Это они убили Момо. Если так будет продолжаться, за месяц нас отрежут от столицы. Противник отлично понимает, как важно уничтожить все деревни в полосе между побережьем и болотами, как важно терроризировать и запугать население этой полосы. Если у нас не будет друзей среди болот, наши блестящие планы обречены на провал. Мы уже потеряли Момо. С помощью «стриженых», кто бы они ни были, враг надеется лишить нас поддержки в народе и поднять дух своей армии. Что ж, расчет точен. И прост. К сожалению, слишком прост. Таким же предельно простым должен быть наш ответ. Вот в чем сложность, товарищи, — в простоте.
Командир снова заходил по землянке, и пламя светильника металось вслед за ним. Все как-то сникли, как-то подавленно задумались.
— Но все-таки, — нерешительно подал голос Старик, — кто они, люди или нет?
— Люди, — горько усмехнулся Командир. — Судя по всему, люди. Но хуже автоматов, которые продают воду со льдом в городах. Те хоть можно испортить…
— Но они сделаны из мяса и костей, а не из железа? — допытывался Старик. Ему не ответили. — Если они все-таки люди, не может быть, чтобы на них нельзя было повлиять. Пусть их с детства отняли от отцов и матерей, превратили в животных — не совсем же потеряли они человечий облик…
Комиссар остановил его нетерпеливым жестом руки: не мешай, дескать, думать, Старик. Но Старик, в голову которого втемяшилась эта мысль, решительно встал.
— Каратели убили обоих моих сыновей, — хрипло сказал Старик, и все повернулись к нему. — Я теперь ничей отец. Они — ничьи дети. Почему бы не попробовать? Человек, не связанный через отца и мать с прошлым своей страны, своего народа, — бросовый человек, из него можно сделать какого угодно негодяя. Но если этот человек обретет отца… Растолкуйте мне, все-таки они настоящие люди, не автоматы?
— Что ты замыслил? — спросил Начальник штаба. — Я вижу, ты опять что-то замыслил.
— Нет, нет, ничего не замыслил. Я только подумал: а если попробовать вернуть им детство? Разве не детство творит человека?
— И ты хочешь внушить им, что они родились и выросли в джунглях?
— Я хочу только попробовать… попробовать убедить их, что они обыкновенные хорошие парни… Или вы перестали верить в силу убеждения?
Командир положил на плечо Старика тяжелую руку.
— Вот оно, простое и мудрое решение. Ты прав, Старик, надо попробовать. Иного выхода нет. Болота — наша крепость, но «акулы» могут превратить крепость в мышеловку, и тогда…
— Только придется тебя побрить, — добавил Начальник штаба. — И одеть поприличнее. Не то они сразу растерзают тебя как «повстанца», и слова сказать не успеешь.
…Наутро Старик, совсем непохожий на старика, а похожий скорее на торговца из большого города или на сборщика налогов, готов был двинуться в обратный путь.
— Ну с богом, — сказал Командир, стиснув руку Старика. — Надеемся на тебя. Будь осторожен, Старик, ты нужен нам живой. Все, иди.
Но Старик не шел, нерешительно мялся у двери.
— Может, передумал? — осторожно спросил Комиссар.
— Нет, не передумал. Я вспомнил мертвого Момо. Он мечтал стать коммунистом. И вот… не успел. Если я не вернусь оттуда… Я простой охотник, даже грамоты не знаю. Но если не вернусь… Считайте меня… тоже… если конечно можно…
Все молча встали.
По старинному обычаю Старик поклонился на четыре стороны и вышел в рассвет.
Их разместили на окраине столицы, в старинной казарме, бывшей когда-то резиденцией лоринганских императоров. Резиденцию усиленно охраняют солдаты, так что мышь не проскочит; но в этом благословенном городе, в этом просторном здании Айз, Найс, Хэт, Кэт, Дэй, Грей, Дэк, Стек, Дог и Биг чувствуют себя вольготно. После трехъярусных коек и бетонной серости Городка обычная солдатская жизнь кажется им сущим раем, чуть ли не полной свободой. Наконец-то настало их время!
Прохладный предвечерний час. Они только что вернулись из довольно утомительного похода. Час на вертолете, три часа ползком, пять минут — работа, опять три часа ползком и опять час на вертолете. Потом душ, поздний обед из настоящих ароматных бифштексов, душистых плодов и первосортного виски. И вот они лежат на своих койках, немного усталые, разомлевшие, и заняты каждый своим делом; одно только объединяет их в этот час — сигареты; на воле все пристрастились к курению.
Айз тоже курит и смотрит на своих товарищей. Туповатый Биг считает жетоны; здесь им хорошо отваливают, за набег — десять раз по десять жетонов; у каждого полные мешочки желтеньких жетонов; но тратить их некуда, здесь все удовольствия даром; жетоны, вероятно, пригодятся, когда закончится кампания, во всяком случае, так говорят капралы. Биг, старательно шевеля толстыми оттопыренными губами, отсчитывает десять жетонов и ставит палочку на пачке от сигарет; когда набирается десять палочек, он рисует кружок; интересно, что сделает Биг, когда наберется десять кружков?
Длинный Стек задумчиво слюнит пальцы и листает журнал. Он все свободное время листает журналы, старательно рассматривает картинки. С помощью журналов он открыл для себя, что мир велик и, кроме «стриженых», есть в нем великое множество разных людей. Особенно нравятся ему картинки о детях.
Несколько раз в течение вечера Стек выходит с журналом во двор казармы, подзывает свистом своего девятилетнего приятеля Педро и просит прочитать объяснение. Кудрявый, чумазый, весь в коростах и синяках Чертенок Педро — любимец и баловень казармы; во всем мире у него нет ничего, кроме казармы; здесь он кормится и ночует, здесь его знает каждый часовой, но если надо, Чертенок Педро проникает в казарму и помимо часовых. Он берет у Стека журнал, читает по складам и пыхтит, словно выполняет тяжелую работу. Для него и впрямь прочесть страницу много сложнее, чем вдруг исчезнуть из казармы через какую-то щель и вмиг приволочь бог весть откуда кипу свежих разноцветных журналов. Но ради Стека он старается вовсю; наивный двадцатилетний Стек стал для Педро чем-то вроде младшего брата. Стек шелестит страницами и все чаще задумывается. Иногда его можно звать десять раз подряд — он ничего не слышит.
Грей тоже смотрит журналы, но интересуется только смешными картинками, понятными без слов. Он подолгу хохочет над этими картинками, и тогда остальные глядят на него со страхом: смех — состояние непривычное, а потому пугающее.
Найс подобрал в одной деревеньке, где им пришлось поработать, маленькую поющую коробочку и теперь каждую свободную минуту крутит ее колесико, ищет музыку. Больше всего нравятся ему грустные мелодии, низкие женские голоса. Он слушает музыку, и лицо его становится блаженным, а когда песня особенно жалостная, по щекам Найса сами собой катятся слезы.
Они узнали — это называется хобби; хобби всячески поощряются капралами и лейтенантами; только у Айза нет хобби; Айз понимает: те проклятые вопросы, что засели в его голове и не дают покоя, — это не хобби, это вся его жизнь. Но здесь не у кого спрашивать, кто они, откуда они. К тому же здесь им приходится иметь дело не с брезентовыми чучелами, а с живыми людьми. Повстанцы — враги, уничтожить врага во много раз важнее, чем чучело, говорят капралы; поэтому за врага и платят больше. Но Айз должен знать, имеет ли он право убивать повстанцев. Кто он такой, чтобы иметь это право?
Вечер. Затеялась игра, недавно придуманная Кэтом, очень азартная: двое кидают по очереди жетон; если он упадет вверх картинкой — достается хозяину, вверх надписью — противнику; если жетон достался твоему противнику, ты должен снова кидать свой жетон. У одних мешочки пустеют, у других толстеют, а назавтра наоборот, зато длинные вечера проходят быстрее. Лишь Биг не принимает участия в игре, хотя смотрит на играющих с завистью; Биг — парень прижимистый, к тому же вбил себе в голову, что должен жениться и купить домик и сад. Бедняга Биг не понимает, что эти жетоны — липа; в городе ходят другие жетоны. Их называют деньгами. Только на них можно купить домик и сад, но пусть Биг остается в счастливом неведении. Айз не собирается просвещать его.
Айзу безразлично, выиграет он или проиграет, но следить за азартным Кэтом — одно удовольствие, все переживания Кэта написаны на его лице. Когда Кэт выиграл у Айза три десятка жетонов и весь порозовел от удовольствия, окно, выходящее на карниз, приоткрылось, показалась взъерошенная голова Чертенка Педро.
— Стек, — позвал он шепотом. — Я привел к вам в гости одного человека. Он хочет поговорить с вами. Мы пробрались через водосток…
Вслед за мальчишкой в проеме окна показался благообразный приветливый старик.
— Здравствуйте, — сказал он очень вежливо. — Простите, что помешал вашим занятиям. Дело в том, что я ищу… сына.
Жетон выпал из рук Кэта и закатился под койку. Биг разинул рот. Найс выключил свою музыку.
— Сына? — переспросил Стек. — Ты ищешь сына — здесь? Здесь нет сыновей.
Старик недоверчиво улыбнулся — он принял слова Стека за шутку.
— Я понимаю тебя, парень. Ты хочешь сказать, что вы уже взрослые. Но когда-то и вы были чьими-то сыновьями. Иначе не бывает. Все люди рождаются от отца и матери, вот ведь оно как.
— Почему ты пришел именно сюда искать своего сына? — холодно спросил Айз, хотя внутри у него все запрыгало от нетерпения.
Старик оглядел комнату и присел на краешек свободной койки.
— Я издалека, устал… Помогите мне, ребята, если можете. Мой сын жил в специальном городке…
— В Городке?
— Да. Я послал ему письмо, и мне ответили, что мой сын и его товарищи как раз направлены сюда, в столицу. Здесь вас не так уж много, не правда ли?
— Два раза по кружочку, — сказал Биг. Старик не понял. Биг начал сбивчиво и торопливо объяснять: — Десять — палочка, десять палочек — кружочек. Нас здесь как раз два кружочка. Два кружочка, два раза по десять палочек…
— Ага, две сотни, — догадался старик. — И среди них мой сын. Его зовут Диэго.
— Диэго? — повторил Стек. — Никогда не слышал такого странного имени.
— Скажи, старик, — Айз пересел на ту же койку. — А как твой сын Диэго попал в Городок?
— Это обыкновенная история, мальчики. Наверное, все вы попали в свой Городок точно так же…
Старик положил руку на стриженую голову Айза, и Айзу вдруг представилось, что сейчас произойдет невероятное: этот старик окажется его отцом; Айзу больше всего на свете хотелось, чтобы старик оказался его отцом.
— Эх, безотцовщина, безотцовщина, сироты вы мои! — Старик обвел всех десятерых ласковым взглядом, и все десятеро невольно подались вперед; Айз почувствовал, что каждый из его товарищей мечтает о том же.
— Моему Диэго было пять лет, когда я стал безработным и нищим. А моя жена, его мать, умерла еще раньше от болезни. Мы с ним голодали много-много дней, и он стал таким худеньким, таким бледным, что я боялся взглянуть на него. Я ходил по свалкам, искал сухие корки, обглоданные кости, огрызки фруктов — этим мы и жили. Диэго таял на глазах как свечка, и я думаю, очень скоро совсем растаял бы. Но тут появился человек в военной форме, он набирал мальчиков, чтобы отвезти их в Городок и выучить на механиков; он обещал, что с мальчишками будут хорошо обращаться, что они будут сыты, одеты, обуты и научены ремеслу. И я отдал своего Диэго — не помирать же мальчишке с голоду. Мне сказали: когда курс обучения в Городке закончится, я снова смогу взять его к себе. И вот теперь он где-то здесь, правда, не механик, а солдат…
Старик умолк и пристально оглядел всех по очереди. Его проницательный взгляд подолгу изучал каждого; остановился он и на Айзе, но меньше, чем на других; горькая ревность захлестнула Айза.
— Ты лжешь, старик! Он все лжет, ребята, его подослали повстанцы. Если бы нас взяли в Городок пятилетними, мы помнили бы детство, а никто из нас ничего не помнит. Так что поищи своего воображаемого сына где-нибудь в другом месте, не то мы кликнем капрала.
Старик нисколько не испугался, только резче обозначились морщины на его лице, и Айз сам ужаснулся тому, что сказал. Не он ли всю жизнь ждал этого случая?
— Эх, парень, парень, сколько обиды накопилось в тебе! А ведь я тебя не осуждаю. Что такое ребенок без матери, без отца? Почти звереныш. Да, ты не мой сын, разве ты не видишь, что совсем не похож на меня? Но и у тебя есть отец, может, он еще найдется. Ты умный парень и умеешь самостоятельно мыслить. Подумай, кто же осмелится прийти к вам без крайней нужды — после всего, что вы натворили в джунглях? Да ведь вас считают здесь дикими зверями, хуже зверей. Но я-то понимаю, вы обыкновенные ребята, не хорошие и не плохие, только выросшие без отцов. Кто мог научить вас добру? Ваши капралы, такие же сироты, как вы?
— Но почему мы не помним детства? — упрямо повторял Айз, глядя в пол.
— У вас отняли детство, — прошептал Старик. — У вас отняли самое дорогое, что есть у человека, чтобы вы не знали жалости и сострадания к людям.
— Как?! — разом выдохнули десять ртов.
— Не знаю. Откуда мне знать, как это делается, я человек неученый, даже грамоту не одолел. Может, сделали операцию на мозге. Может, вытравили память газом. Не знаю. Но я не верю, что из человека можно вытравить все человеческое. Что-то непременно должно остаться. Какие-то пусть едва заметные следы. Постарайтесь вспомнить.
— Старик, — попросил Найс, — расскажи нам, какой был твой сын. Может, мы и вспомним.
Старик подошел к Найсу, приложил ладони к его щекам и долго всматривался в лицо Найса.
— Он был похож на тебя, мальчик. Очень похож на тебя, — сказал Старик, и глаза его закрылись. Он продолжал с закрытыми глазами, как бы глядя в прошлое. — Не могу похвастать, что он рос мужественным. Он часто плакал — но не от боли. Это был чувствительный мальчишка, чертовски чувствительный и застенчивый. Моя жена неплохо пела, и он любил песни, особенно грустные. Когда она умерла, Диэго пристрастился слушать музыку по радио. Он слушал музыку целыми часами — и слезы текли по его лицу…
Они вскочили на ноги и окружили старика, только Найс остался сидеть.
— И ты можешь доказать?
— Есть какие-нибудь приметы?
— Родинки, шрамы, что-нибудь?
— Постойте, ребята, — сказал Найс. — Постойте, не мешайте. Скажи, старик, твоя жена была черноволосая? И у нее были большие карие глаза?
— Да, мальчик.
— Я помню ее.
— Ты… помнишь? — изумился Айз. — Ты же ничего не помнил раньше, я тебя спрашивал!
— Теперь я вспомнил. А ты… ты учил меня стрелять из лука?
— Конечно, сынок! Я сделал тебе лук из дикой лозы, и ты ловко управлялся с ним, хотя он был чуть не с тебя ростом.
— Я помню, — прошептал Найс и закрыл лицо руками. — Я помню это, отец…
— А я стрелял только из автомата, — с грустью вставил Чертенок Педро.
— Погоди, не торопись называть меня отцом. У кого в этой стране мать не была черноволосой и кареглазой, кого отец не учил стрелять из лука! Не разочароваться бы нам с тобой. Закатай брюки. Вот здесь, где-то здесь у тебя должен быть небольшой шрам. Ты напоролся ногой на ржавый гвоздь.
— Вот он! — закричал Стек, отыскав на ноге Найса едва заметный шрамик.
Такие шрамы были у всех — много довелось ползать под колючей проволокой.
— И еще на руке, — сказал старик. — Только не помню точно, на какой, ведь столько лет прошло. Помню, чуть ниже локтя.
— Вот он! — закричал теперь уже сам Найс. — Вот он, отец! Теперь я вспоминаю, я сорвался с дерева и напоролся рукой на сучок.
— Диэго! — сказал старик.
— Отец! — Найс прижался головой к груди старика.
Все остальные молча стояли вокруг, потрясенные и обескураженные. Наконец старик поднял голову и глазами, полными слез, оглядел ребят.
— Я нашел сына. Диэго нашел отца. Но все вы дороги мне, как родные дети. Этот человек в военной форме скупил тогда много мальчишек, может, вас так и держали вместе. И пока вы не найдете своих отцов и матерей, считайте отцом меня. Все вы братья Диэго. Ведь так, Диэго, они твои братья? А раз твои братья, значит, мои сыновья. Мальчишки мои, сироты, дорогие мои! Я должен вернуть вам страну вашего детства. Хотите, я отведу вас в эту удивительную страну?
Он тоже стреляет из лука!..
Лук большой, тяжелый, тугой; Айз упирает его в землю, натягивает тетиву, и заостренный конец стрелы тянется к плоду, висящему высоко на дереве; Айз отпускает тетиву. «Вжик!» — поет стрела, и плод грузно падает к ногам. Он бросается к плоду, разрезает его пополам, и вместе с маленькой сестренкой они пьют сочную, ароматную кашицу, пачкая в липком лица и руки.
«Вжик!» — поет стрела, и новый плод падает в траву.
Но что это за огоньки в ветвях — два зеленых злых огонька? И что за урчание, похожее на кошачье, только страшное? Айз весь леденеет; он никогда не видел ягуара, но он знает — это ягуар. Он загораживает собой сестренку, и она доверчиво прячется за его спину; Айз — будущий охотник, будущий мужчина, Айз должен защищать. Из последних силенок натягивает он лук, так что тетива звенит. «Вжик!» — поет стрела, и зверь в один прыжок опускается рядом. Из пятнистой шеи торчит стрела, брызжет тоненькая струйка крови. Зверь заносит могучую когтистую лапу…
«Все. Конец. Уже конец, — думает Айз сквозь сон. — Как жаль, едва попал в страну своего детства — и уже конец!»
Но пусть это будет только его конец. «Беги!» — кричит он сестренке, и она убегает, продираясь сквозь лианы. Он стиснул в руке игрушечный нож. Конечно, это не оружие против ягуара, но Айз не отдаст жизнь даром. Зверь напружинивается, скалится, слюна кипит на желтых клыках — и прыгает.
Две сильные руки хватают ягуара за шею. Айз изумленно стоит в стороне; он жив, он теперь только зритель. Зверь и какой-то смуглый бородатый человек сплелись в клубок. Человек все сильнее стискивает мускулистую шею зверя, а зверь молотит человека когтистыми лапами по плечам, по спине, по лицу, сдирает кожу, хрипит, извивается. Но поздно. Бородатый наступает ногой на грудь поверженного ягуара, достает белоснежный платок и вытирает окровавленное лицо.
— Кто ты? — спрашивает Айз, стараясь не выдать своих чувств. Он будущий охотник, будущий мужчина, он должен быть сдержанным.
— Разве ты не знаешь меня? — удивляется бородатый. — Я Момо, твой отец.
…Царапины на лице и на плечах Момо вздулись, почернели, рука Момо, опирающаяся на плечо маленького Айза, жжет как уголь. В траве у родника они ложатся отдохнуть, и Момо не то засыпает, не то теряет сознание. Он стонет сквозь стиснутые зубы, что-то шепчет, и Айз, вслушавшись, едва разбирает хриплые слова: «Сынок, сынок, как же ты дойдешь без меня?» Вот что значит отец: умирает, а в мыслях одно — как его сын, его несмышленый Айз доберется до дому, как пройдет через враждебные джунгли, не зная дороги. Айз ложится рядом с отцом, прижимается к нему и плачет от бессильной обиды. Если бы он мог что-нибудь сделать для отца! Он с восторгом отдал бы жизнь, десять жизней, всю кровь, капля за каплей, чтобы хоть немного облегчить его страдания. И вдруг Айз вспоминает старое поверье, его рассказывали старики у костра: молодая здоровая кровь помогает заживлять гноящиеся раны.
Айз вскакивает — теперь он знает, что делать. Острый ножик — рука — кровь, здоровая, густая, красная кровь. Кровь — платок — раны на лице отца. Раны на плече… на другом плече… на лице… на плече… Кружится голова, во рту сухо и знойно. На лице… на плече… Один мальчишка, который ходил в школу, как-то сказал Айзу, что Земля вертится. Тогда Айз только посмеялся над этими враками. Но теперь она и вправду вертится, выскальзывает, вырывается из-под ног. Только бы не упасть, только бы успеть еще раз обмыть раны. Кажется, отцу лучше, рука уже не такая горячая, дыхание не такое хриплое. Айз падает в траву — все-таки земля сбросила его с себя. «Неужели тот мальчишка был прав и она в самом деле вертится?..»
— Что с тобой, сынок? — спрашивает Момо.
Там, где были воспаленные раны, остались лишь сухие коросты. Айз старается улыбнуться отцу:
— Ты уже здоров? Вот и хорошо. Ты просто устал, а теперь отдохнул — и все в порядке.
— Что с тобой? — строго повторяет отец. — Почему ты такой бледный?
— Я лежал на солнышке и перегрелся, — говорит Айз, старательно пряча руки за спину. Но отец уже все понял.
— Мальчишка мой, мальчишка, — говорит он укоризненно и кладет тяжелую руку на стриженую голову Айза. — Что ты наделал? Ведь это все глупости, стариковские сказки — кровь не вылечивает гнойных ран. Но ты прав: сильнее лекарств забота, сильнее доктора любовь. Пойдем, нас ждут в деревне. — Он легко подхватывает Айза, сажает на плечо и несет по джунглям.
…У них в хижине тоска и уныние; сестренка не смеется и не играет; несколько дней они ничего не ели. Айз лежит и равнодушно смотрит в стену. Единственное, о чем он может думать, — это большая маисовая лепешка. Лепешка величиной с дом, даже больше.
Входит Момо. Одежда висит на нем, как на жерди, лицо — глаза да борода. Вздыхая, он делит пополам маленькую маисовую лепешку и кладет по половинке перед Айзом и сестренкой. Сестренка набрасывается на лепешку и моментально проглатывает. Айзу хочется отщипнуть от своей половинки хоть кусочек, хоть крошку, все его мысли, все желания, все мечты сосредоточены на этой крошке, кроме нее, не существует ничего на свете. Но он незаметно передвигает свою долю ближе к сестре.
— Ты почему не ешь? — спрашивает он, глотая слюнки.
— Как, разве я не съела? А мне показалось, съела, — радостно удивляется сестренка.
— Глупая, ты забыла, — говорит Айз и отворачивается к стене. Он будущий охотник, будущий мужчина, но смотреть, как она ест, он не в силах. Пока он просто мальчишка, ему семь лет.
…По их деревне ходит богато одетый мужчина с нафабренными усами, помахивает хлыстиком, разглядывает женщин маслеными глазками, то в одну, то в другую тычет пальцем: эту, эту, эту. И женщины, на которых указал его палец, бросаются на землю, молча бьются об нее головой, рвут на себе волосы.
Он смотрит и на Роситу, старшую сестру соседского мальчишки, друга Айза. Росита красива и добра; она всегда терпеливо вытаскивает занозы из ног своего брата и Айза, а потом угощает ребят ягодами. Росита удивительно звонко поет и так смеется, что ее белые зубы переливаются на солнышке. Айз совсем мальчишка, ему всего десять лет, а Росита взрослая девушка, но Айз тайно влюблен в нее. Опускает глаза в землю молодой охотник, нареченный женихом Роситы; опускает глаза в землю отец Роситы; значит, они согласны отдать ее этому человеку, отдать не на смерть, хуже — на вечный позор. Но Айз не отдаст Роситу!
Он прячется за выступом скалы, тяжелый камень под рукой, только шевельни — рухнет вниз, на тропу. Идут. Впереди несколько женщин и девушек с опущенными головами, среди них — Росита. Поодаль — он, с хлыстом.
Толчок рукой — камень — голова с нафабренными усами — хлыстик валяется в грязи. И скорей бежать, не дай бог, узнает Росита, кто это сделал.
Полицейские с коптящими факелами.
— Последний раз спрашиваю: кто толкнул камень? Нет виновного? Поджигайте деревню!
«Пусть жгут, — думает Айз. — Деревню можно заново отстроить. А где взять вторую такую Роситу?»
Факелы угрожающе вздымаются вверх — вот-вот вспыхнет деревня. И тогда из толпы выходит Момо.
— Я, — говорит Момо.
Полицейские хватают его за руки.
«Как же так? Зачем Момо берет на себя чужую вину? Неизвестно чью вину. Не мог же он узнать, что это сделал Айз, ведь Момо только что вернулся с дальней охоты, вся его одежда в пыли».
Айз выскакивает вперед, толкает полицейских, кричит что есть мочи:
— Нет, это не он, это я толкнул камень. Это я! Я! Я!
Полицейские застыли в нерешительности. Еще мгновение, и Момо освободят. Но Момо говорит строго и презрительно:
— Что ты там болтаешь, скверный мальчишка! Маленький лгун! Разрешите напоследок проучить его, господа полицейские. Чтобы впредь умел держать себя в руках!
И Момо пребольно дерет вспыхнувшие уши Айза.
— Зачем ты это сделал, отец? — шепчет Айз. — Это несправедливо…
— Что ты знаешь о справедливости, мальчик? — говорит Момо.
Его уводят. Уводят в темноту. И долго еще звенят в темноте тяжелые наручники Момо.
…Молодой охотник, нареченный женихом Роситы, нежно протягивает ей свои сильные руки. А Росита наотмашь бьет его по щекам.
— Трус! Трус! Трус!
Он улыбается кривой виноватой улыбкой и снова тянет к ней руки. И Росита сдается, Росита кладет голову ему на плечо, тонкие пальцы Роситы перебирают его кудри.
Айз забивается в заросли за деревней и плачет; слезы сотрясают все его маленькое тело; но здесь никто не увидит, как он плачет. Здесь он может до вечера думать о мужестве и предательстве, о справедливости и благодарности. И он думает об этом, думает о Момо.
Чья-то рука касается его руки. Это Росита. Росита, чья улыбка сверкает двумя десятками маленьких солнц, чей смех звенит, как прозрачный родник. Красавица Росита.
— Не плачь, Айз. Не плачь, мой маленький спаситель. Я буду любить тебя всю жизнь.
— Уйди, — угрюмо говорит Айз. — Уйди, я не хочу видеть тебя. Что может теперь вернуть Момо? Уйди!
Она обижается, Росита, она пришла к нему с добрым сердцем, пожалеть, утешить — и такая несправедливость. Но что знает она о справедливости?!
…Сирена. Они вскакивают с коек: Айз, Найс, Хэт, Кэт, Дэй, Грей, Стек, Дог, Биг.
— А теперь — вперед! — кричит капрал. — Вперед!
Они ползут по болоту, ползут час, ползут два. Наконец показывается деревня, чужие хижины, чужие люди — враги. Повстанцы. Тишина — все отдыхают после обеда.
Айз ступает неслышно, как ягуар на охоте. Он первым входит в деревню. У очага сидит старик, почему-то не спит. Айз набрасывается на него сзади, трещат под ножом мускулы, сухожилия, ребра, ага, вот он, красный мешочек; за него капрал даст десять желтеньких жетонов. Голова старика бессильно падает на землю, белая борода в крови.
Что-то знакомое. Очень знакомое. Родное. Незабываемое.
— Момо! — кричит Айз страшным, не своим голосом. — Момо! Отец!
Холодный пот застилает глаза…
— Проснись, Айз, — откуда-то издалека донесся голос Стека. — Что с тобой, чего ты орешь?
Бледный, рассвет висел над землей. Давно угас очаг. Вокруг спали его товарищи, и рядом с Найсом, который вовсе не Найс, а Диэго, — старик, отец Найса.
— Что с тобой? — повторил Стек. — Ты кричал во сне как раненый ягуар.
Да, вчера ночью вот здесь, у очага, старик долго рассказывал им о своей жизни, о жизни своего народа. Они уснули только под утро.
— Я… убил… Момо… — тупо выговорил Айз и сдавил горло руками. — Я вспомнил: я убил Момо. На этом самом месте. У очага. Я убил отца.
Все отшатнулись от него, как от помешанного. Да он и сам не узнавал себя. В груди, где всегда ощущалась одна лишь ледяная пустота, щемило и обливалось кровью теплое человечье сердце. Вчера вечером он пришел в эту деревню ничьим сыном. А проснулся сыном Момо, наследником духа Момо.
Только теперь, побывав в стране своего детства, он узнал, что такое справедливость. Он узнал, что такое честь и долг, что такое свобода и счастье, что такое отец и отечество. Но как поздно узнал он это! И какой удар ждал его в первое же утро новой жизни!
Он еще сильнее сдавил себе горло, все окружающее померкло, колючий туман затянул деревню.
На его голову опустилась чья-то рука.
— Момо не мог быть твоим отцом. Когда я ходил под стол пешком, Момо был таким же стариком, как неделю назад.
— Я убил отца… своего отца… своего отца… — упрямо твердил Айз. И вдруг вспомнил: — Где же справедливость, старик?! Есть она на свете, нет?
— Есть, — ответил старик.
— Где?! Покажи мне ее! Покажи!
Старик промолчал. Да и что он мог сказать? Каждый приходит к справедливости своим собственным трудным путем.
— Я могу показать только дорогу к ней. Эта дорога ведет через болота, в партизанский центр. Она там, справедливость. Идти до нее нужно один день. И всю жизнь.
Ромуальдос Матео Кольпес Андриано дос Габарильдос любил жить тихо — тише воды, ниже травы; жизнь изрядно потрепала его; уже имея на руках диплом врача, он вкалывал на плантациях, мыл посуду в ночном баре, переправлял контрабанду через границу; попался с наркотиками, бежал и был схвачен конкурирующей бандой; с ним обошлись милостиво — лишь пометили ножевым шрамом через все лицо, от уха к подбородку; потом наступила эра полной безработицы, страха и отчаяния, и он сполна прошел курс великой науки, которая целиком укладывается в афоризм «голод не тетка». Повезло ему прямо-таки невероятно. Несложная работа в Городке доктора Климмера, вполне приличные деньги и домик у реки — о таком он и мечтать не смел. Правда, Р.М.К.А.Д.Г. очень скоро сообразил, что дело тут нечисто, что все эти «виварии», где людей, выращивают как поросят, все эти «полосы», где готовят патентованных убийц, — штучка еще та, почище торговли наркотиками; недаром острым душком секретности пропахла вся округа; недаром поговаривали коллеги, что живым отсюда еще никто не ушел. Но Р.М.К.А.Д.Г. и не собирался никуда уходить; что ждало его на севере, он уже знал; к тому же там, в этом благословенном мире, бушевали всевозможные страсти: восстания, карательные экспедиции, налеты партизан. Здесь же, на пустынной южной окраине Лорингании, вдали от городов и железных дорог, жилось спокойно. Перевязывать царапины роботам — занятие терпимое; деньги тратить некуда — пусть соберется кучка на черный день; правда, никаких развлечений, даже с коллегами не поговоришь ни о чем, кроме как о погоде, — зато к твоим услугам круглосуточные телепрограммы: регби, футбол, красотки. Единственное, чего опасался Р.М.К.А.Д.Г., — как бы не нашли его здесь бывшие дружки по банде, которых он оптом продал конкурентам, получив взамен жизнь и шрам. Так он и жил — не очень-то интересовался всем тем, что оставалось за рамками его прямых обязанностей в Городке, ни с кем не откровенничал, ни во что не ввязывался. Тише воды, ниже травы.
Только по воскресеньям он позволял себе посидеть в баре. Но сколько бы ни пил, язык держал за зубами. Да и не засиживался за стойкой, как другие, уже в полночь гнал себя домой.
Изрядно нагрузившись, отяжелевший и размякший, он неторопливо подходил к своему уютному домику; было темно, лишь на угловом столбе горел фонарь; от калитки отклеилась чья-то тень.
— Ромуальдос Матео Кольпес Андриано дос Габарильдос? — без запинки прошептала тень. — А в простонародье — Собачье Ухо?
Он не смог произнести ни слова — это были они, «дружки». Это был конец.
— Садись в машину, соколик, прокатимся вместе и потолкуем.
Если бы он закричал, наверняка получил бы нож в спину. Он плюхнулся на заднее сиденье, рядом сели двое. Авто рвануло с места; фары были погашены; люди рядом, как будто бы незнакомые, молчали, ни о чем не спрашивали; хуже всего, что они ни о чем не спрашивали.
— Я… все… скажу… — кое-как выдавил из себя Р.М.К.А.Д.Г.
— Разумеется, дружок. Мы не намерены портить тебе вторую щечку. Расскажи нам все, что ты знаешь о Городке и о докторе Климмере.
Впервые он пожалел, что знает так мало; они могут не поверить, и тогда не отделаешься «щечкой». Он постарался вспомнить все; он выложил не только факты, но и догадки; но сути, сути он не знал, в «кухню» Климмера не имел доступа; неужели придется расплачиваться за отсутствие научного, профессионального интереса к делу, элементарной любознательности?
Где-то далеко-далеко от Городка машина резко остановилась.
— Ну, дружок, выходи. Спасибо за информацию.
— За что? — простонал Р.М.К.А.Д.Г. — Я же все рассказал!
— Выходи, выходи, ты дома.
Он вылез из авто, ожидая удара в спину; перед ним распахнулась калитка; машина фыркнула, умчалась. Неужели он дома? Жив и невредим?
Он запер дверь, на полную громкость включил телевизор, прямо из бутылки глотнул виски, и только тогда до него дошло: бог миловал. «Это не они. Не „дружки“, — решил Р.М.К.А.Д.Г. — Но кто же это? А впрочем, плевать. Не все ли равно, если обошлось…»
Лишь наутро он вспомнил, что у этих людей не было, кажется, ни ножей, ни пистолетов.
Начальник военного архива имел одну маленькую слабость; он знал, что если когда-нибудь погорит по службе, так только из-за этой слабости; больше того, подозревал, что его грозные боссы из военного министерства уже пронюхали об этом пунктике и воспользуются им при первом же удобном случае; и все-таки был не в силах этой очаровательной слабости противостоять. Только что позвонила директриса балетной школы и сообщила в выражениях весьма дипломатичных, что в номере отеля «Лебединая песня» дожидается своего часа очередная «крошка» из кордебалета.
Начальник архива расправил седеющие усы, торопливо оглядел себя в зеркало, распрямил спину, которая начала уже предательски сутулиться, и, почувствовав новый прилив молодости, четким военным шагом направился к двери. Остановить его сейчас не смогла бы никакая сила.
Но зуммер связи с министерством все-таки остановил его. Нетерпеливым жестом поднял он трубку.
— Салют, старина! — раздался до тошноты знакомый голос Тхора.
— Здравия желаю! — приветливо гаркнул генерал и даже прищелкнул каблуком, подумав при этом: черт тебя разбудил не вовремя!
— Готов поставить тысячу монет против одной, — игриво продолжал Тхор, и это было так похоже на него, интригана и комедианта, что рука, держащая трубку, разом повлажнела. — Внизу тебя уже ждет автомобиль.
— Н-не совсем вас понял.
— Автомобиль, элементарный автомобиль, чтобы ехать в отель «Лебединая песня».
— Зачем я должен ехать в отель, шеф? — запинаясь, сам не веря своей находчивости, подыграл начальник архива.
— Господи, он еще спрашивает! Разумеется, чтобы станцевать дуэт па-де-де из второго акта…
Трубка замолкла. Бравый седеющий генерал почувствовал приступ удушья; усы его обвисли; вот так и начинаются крупные неприятности: без распеканий, без криков, без ругани. Шуточки и намеки. Но старый служака был не лыком шит, хоть и с опозданием, но сообразил: Тхору что-то нужно от него, иначе сообщил бы о номере в отеле не ему, а министру.
— Слушаю вас, шеф.
— Дельце пустяковое, старина: Возле входа в «Лебединую песню» будет стоять мой человек. Инвалид, без левой ноги, в темных очках. Передай ему, пожалуйста, пленочку, которую ты сейчас сделаешь с досье некоего Климмера. Тебе же все равно по пути. А потом танцуй себе… хе-хе-хе… свой па-де-де.
— Но инструкция строжайше запрещает, шеф… — Он понял: может быть, это провокация, проверка. Может, собаке Тхору только и требуется застукать его с поличным. За девочек из балетной школы грозит всего лишь отставка, а пленочка в кармане… это попахивает трибуналом.
Трубка хранила ледяное молчание.
— Я, конечно, готов нарушить… ради вас, разумеется, но… где гарантия, что?..
— Хе-хе-хе, старина! А где гарантия, что сведения о твоих увлечениях несовершеннолетними балеринками не просочатся выше? Считай это одолжением для меня, для меня лично. Только сделай все своими руками.
— Слушаюсь, шеф!
Начальник архива торопливо сбежал в подвал: руки его все еще дрожали, но фотоаппарат птичкой порхал над листами досье. Кажется, на сей раз пронесло; правда, он в руках Тхора, но и Тхор у него в руках; а главное, теперь он обязан, просто обязан поехать в «Лебединую песню». И никакие силы его не остановят — пусть хоть все военное министерство встанет стеной.
В машине он глянул на себя в зеркало — усы торчали молодцевато и задорно, как и полагается усам мужчины, привыкшего одерживать славные победы над очаровательными представительницами прекрасного пола…
Все обошлась наилучшим образом. И «крошка» оказалась хороша — в меру скромна и в меру пикантна, и пленочку инвалиду удалось передать незаметно, и настроение было отменное. Только вот к концу дня опять позвонил Тхор.
— Салют, старина!
— Слушаю вас, шеф. Все в порядке?
— В каком смысле? — В голосе Тхора прозвучало неподдельное изумление. Вопрос и в самом деле был задан некстати. — Приготовь-ка мне досье NВ-140-462, я сейчас заеду.
— Опять?! — вырвалось у начальника архива. — А как же пленочка?
— Что вы там мелете? Какая еще пленочка?!
Сердце старого служаки ушло в пятки. Вот так влип! Это же был не Тхор! Тхор не мог по телефону назвать имя Климмера. Никогда! Тхор назвал бы шифр, как сейчас! А он-то, он, старый армейский башмак, настолько потерял разум из-за этого свидания, что поверил! Но голос… голос был похож. Да, только похож. Надо выкрутиться. Надо взять себя в руки и выкрутиться…
— Я, м-м-м… имею в виду… может быть, переснять досье на пленочку? Для удобства…
— Что?!! Вы рехнулись?! — Когда Тхор переходил на «вы», ничего доброго ждать не следовало. — Сидеть у себя в кабинете! Никуда не выходить. Сейчас разберемся.
Все. Мышеловка захлопнулась. Начальник архива достал пистолет, проверил, заряжен ли, и сунул в брючный карман. Кажется, это был его последний… как это выразился Тхор?.. то есть не Тхор, а тот, кто выдал себя за Тхора… Па-де-де…
Человек, носивший шифрованное имя РД-1, с самого начала, когда принял этот сверхсекретный институт, провидел свой последний день. Знал, что никакая сверхбдительная охрана, никакая автоматика не помогут; рано или поздно из-за портьеры в его кабинете выйдет черный человек, тускло блеснет дульный срез пистолета и булькнет выстрел, которого он уже не услышит. Вопрос был, в сущности, только в том, «рано или поздно?».
После вечернего кофе он сидел в кабинете, склонившись над таблицами и подперев сухощавой рукой клевавшуюся набок непропорционально тяжелую, зеркально выбритую голову. Эти вечерние часы он сумел отвоевать у институтской суеты, передряг и экспериментов — для чистой науки. Это были его лучшие часы.
И когда, уже втянувшись в работу, РД-1 обернулся и увидел того самого человека, он нисколько не удивился. Как и следовало ожидать, человек был одет во все черное. Правда, он не вышел из-за портьеры, а сидел в кресле у окна, да и пистолета не было видно, но едва ли это что-либо меняло. РД-1 не удивился и не испугался, лишь пожалел, что произошло это все-таки слишком рано. Как раз в тот момент, когда он стоял на пороге важного открытия. Впрочем, осадил он себя, он всю жизнь стоял на пороге нового важного открытия, то одного, то другого, и террористам или как их там… повстанцам пришлось бы долго ждать, чтобы не оборвать своим выстрелом никакого открытия.
Человек в черном встал, подошел поближе и чинно поклонился. РД-1 еще никогда не видел такого вежливого террориста и поэтому так же молча поклонился в ответ.
— Я безоружен, — сказал черный, для наглядности похлопав себя по карманам. — Если вам не хочется узнать, зачем я пришел, можете вызвать охрану.
РД-1 машинально пригласил его сесть, опустился в кресло рядом, придвинул «гостю» сигареты; оба неторопливо закурили, будто бы заранее условились об этой столь приятной встрече.
— Как вы сюда попали?
— Видите ли, я в своей стране. Здесь все двери для меня, можно сказать, распахнуты настежь.
— И форточки, — добавил РД-1.
«Гость» пропустил это замечание мимо ушей.
— Простите, профессор. У меня к вам деловой разговор. Но как я должен вас называть? РД-1, сами понимаете, не годится для дружеской беседы.
— Видите ли, приобретя имя в науке, я в некотором роде потерял собственное.
— Понимаю. И все же… как звали вас мальчишки во дворе? Надеюсь, это не секрет. Меня, например, звали Джо.
— А меня Рико.
— Отлично. Позвольте, Рико, сразу перейти к делу.
— Прежде вопрос, Джо. Вы пришли убить меня?
— Упаси бог! Если бы это зависело от меня, я сделал бы все, чтобы ни один волос с вашей головы не упал.
— Благодарю вас, особенно учитывая состояние моей шевелюры. Так, значит, вы не тер… не партизан?
— Не террорист, но партизан. Однако у партизан нет никаких резонов убивать вас, Рико. И даже если бы резоны были… мы ведь понимаем, что значит для Лорингании РД-1. Когда мы установим в стране народную власть, мы сможем гордиться таким ученым.
— Любопытно. Тогда зачем же вы здесь?
— Гм… Нам нужна консультация.
— У партизан затруднения психологического характера?
— Скажем точнее: проблемы. Но позвольте, почему вы решили, что партизаны должны вас убить?
Что-то неуловимо располагающее было в этом человеке, в этом партизане, которых газеты изображали злодеями, извергами, чудовищами. Скромность? Простота? Острый и быстрый ум? Проникновенный, но добрый взгляд? Уверенность в себе? А может, все это вместе взятое? РД-1 уже не покидало ощущение, что давным-давно, еще мальчишками, они были знакомы, даже дружны. Возможно, именно это ощущение подсказало ему единственно верную в сложившейся ситуации тактику: будь откровенен, будь по возможности откровенен.
— Честно говоря, Джо, я не очень-то вникал в политику. Времени не хватало. Но как-никак я работаю над военной проблемой по заданию правительства и, стало быть, с вашей точки зрения, продался «акулам».
— А с вашей точки зрения?
— С моей? Пожалуй, да. Пожалуй, я и впрямь продался «акулам». Но взамен получил возможность заниматься наукой, которая в конечном итоге принесет благо людям.
— Значит, Рико, становясь на вашу точку зрения, надо рассуждать так: террористы должны меня убить, если вред, который я приношу народу, работая на «акул», перевешивает то благо, которое моя наука принесет народу в будущем. Стало быть, вред все-таки перевешивает?
— Когда Уатт изобрел паровой двигатель, едва ли эта неуклюжая машина перевешивала в глазах обывателя упряжку битюгов.
— Но, помнится, открытие радиоактивности, которое сулило народам исключительно благо, обернулось не только Хиросимой, но и гонкой вооружений, затормозившей развитие человечества, по крайней мере, на четверть века.
— Вы считаете, моя работа здесь идет во вред народу?
— Разумеется. Но мы понимаем и другое. РД-1 не спешит поставить свою науку на службу «акулам». Естественно, в той мере, чтобы это промедление не вызвало подозрений и не помешало чисто научной работе.
РД-1 вынул платок и долго тер им свою крупную голову. «Гость» дождался, когда большой клетчатый платок исчез в кармане, и продолжил:
— Но мы отвлеклись, Рико. Я хотел спросить: вы знаете доктора Климмера?
— Климмера? Это крупный ученый, специалист в области эмбриологии и генетики. Лично я с ним незнаком, но, думаю, его имя тоже… делает честь Лорингании.
— Я бы не сказал этого. Доктор Климмер в отличие от вас, Рико, спешит. Спешит поставить свою науку на службу «акулам». То есть уже поставил. В джунглях действует отряд людей-роботов, отряд головорезов, выращенных в реторте на фабрике доктора Климмера.
— Действует? Вы сказали — уже действует?
— Да. И эти парни вырезали в джунглях несколько деревень. Раскромсали ножами стариков, детей, женщин.
РД-1 спросил хрипло:
— Вы хотите, чтоб я… и другие ученые… объявили протест?
— Нет. Это бесполезно. «Акул» протестами не прошибешь. Я хочу лишь заметить, доктор Климмер выбивает у вас почву из-под ног. Он создает солдат, которых не потребуется «околпачивать».
— Вам знаком этот термин? Сугубо внутренний, институтский термин?
— Я же в своей стране, Рико.
— Ах, да. Но мы не собираемся никого околпачивать буквально. Этот шутливый термин появился только потому, что на голову подопытного надевается контактный колпак, который…
— Который позволяет стереть у человека собственные извилины и перенести в его мозг извилины из-под колпака некой модели, образца, «эталонного солдата». Так?
— Грубо говоря, так. — Рико вздохнул. — Я вижу, вы неплохо информированы. Но из наших лабораторий не вышел еще ни один «эталонный солдат», потому что…
Джо засмеялся. Его мягкий смех и твердый жест руки остановили РД-1.
— Потому что в вашей лаборатории существует еще и третий, никакой наукой не предусмотренный колпак, верно?
— Что за чушь, Джо? О чем вы говорите?
— О вашей бритой голове, Рико. И о следах от присосок, которые еще сейчас видны у вас на затылке. А третий колпак вместо «эталонного солдата» формирует некоего нейтрала, человека вне политики, вроде вас, не правда ли?
На сей раз большой клетчатый платок РД-1 изрядно-таки намок. Но, протерев насухо свой череп, Рико озорно подмигнул и рассмеялся.
— А мы бы подружились, Джо. Я имею в виду, во дворе, когда я был Рико, а вы Джо. Вы играли в нападении?
— Нет, я выступал центральным защитником.
— А я левым краем. Боже мой, как давно это было!
— Да, Рико, это было давно. К тому же теперь мы поменялись местами: я выступаю на левом краю, а вы, так сказать, в центре.
— Но я готов сместиться влево. Конечно, если вы подскажете, как это сделать.
— Сделать это очень просто. Мы приглашаем вас на денек в джунгли, в партизанский центр. Нам нужна консультация, как я уже говорил.
— Исключено, Джо. Я здесь слишком на виду.
— А жаль! Там у нас живет десяток «стриженых». То есть парней доктора Климмера. Парней из реторты.
— Да что вы говорите?! — вскочил с кресла РД-1. — Нет, серьезно? Целый десяток? Вы взяли их в плен?
— Нет, они пришли к нам добровольно.
— Невероятно! Убийцы — и добровольно?
РД-1 так заинтересовался, что схватил «гостя» за руку. Он напоминал в этот момент мальчишку из дворовой команды, забившего решающий гол в «девятку». Поняв, что дело сделано, Джо как-то сразу обмяк, расслабился, и стало ясно, что человек этот устал, смертельно устал, что он уже давненько не смыкал глаз.
— Это странные ребята, Рико. С точки зрения психологии они, по-моему, сплошная загадка. Двадцатилетние младенцы. Роботы, жаждущие найти маму и папу. Вам будет интересно познакомиться с ними. Интересно для науки. А нам нужен ваш совет. Совет специалиста.
— Я согласен, Джо. Но здесь охрана, автоматика. Отсюда мышь не убежит незамеченной.
— Но мы же в своей стране, черт возьми!
Джо Садовник, человек неприметной внешности и неопределенного возраста, досадливо отодвинул стопку листов фотокопии и, задумавшись, запустил пятерню в голову. Этот жест, типичный для лоринганского крестьянина, заставил его усмехнуться и на какое-то время забыть о деле; трудно все-таки переделать себя, в чем-нибудь да проглянет суть, пусть даже в таком пустяке; однажды, нарядившись, скажем, владельцем магазина, он вот так же простодушно поскребет в затылке — и это будет конец.
Как-то, было дело, Джо едва не засыпался на подобном же несоответствии; он служил садовником у Тхора, тогда заместителя начальника главного штаба; конечно, он не столько ухаживал за садом, сколько знакомился с положением дел в армии, хотя и сад успевал содержать в образцовом порядке; и однажды папаша Тхор застукал его в саду с томом «Стратегии контрудара». Вот это был удар! Никогда не знаешь наперед, на чем засыплешься, все, кажется, предусмотрено, а какая-нибудь мелочь, самая незначительная, разрушит скрупулезно возведенную конструкцию. За четыре года службы у Тхора Джо успел изрядно продвинуться в военном искусстве, изучив добрую половину специальной литературы в библиотеке хозяина и незримо присутствуя на всех приватных домашних совещаниях, где, как правило, решались самые щекотливые вопросы; все сходило благополучно; и вдруг — садовник читает «Стратегию контрудара»! Благо еще книга была с иллюстрациями, и Джо моментально сориентировался: простите, дескать, виноват, что в рабочее время, но страсть обожаю картинки про войну. Тхор поверил и назавтра же подарил своему воинственному садовнику кипу старых иллюстрированных журналов.
Да, вот и это — никогда не знаешь наперед, что может пригодиться в дальнейшем; мог ли он предположить, что умение мастерски имитировать голос и манеру речи Тхора сослужит ему столь добрую службу? Сначала Джо скуки ради развлекал прислугу: именем хозяина отчитывал кухарку за пригоревший пирог, отпускал сомнительные комплименты в адрес горничной, ворчал на шофера за опоздание — те только за бока хватались. Потом и мальчики, сыновья папаши Тхора, постепенно втянулись в игру. А позднее, когда старший, студент, влип в историю, пришлось его выручать, звонить в полицию и голосом папаши взывать к милосердию, обещая «не остаться в долгу»; слава богу, дело удалось замять без лишнего шума, да и парень того стоил, не в отца пошел, стал хорошим помощником садовнику в разных «подозрительных» начинаниях…
Джо очнулся и шершавой ладонью садовника стер с лица липкую паутину сонливости; было не до воспоминаний; впрочем, когда уже третью ночь проводишь почти без сна, забыться на полчаса вовсе не грех; но времени мало, слишком мало — на рассвете будет ждать Рико, чтобы к вечеру успеть в центр. А до рассвета еще предстоит решить эту головоломку, раскусить сверхкрепкий орешек — досье доктора Климмера. Командир непременно спросит: «А ты что предлагаешь, Джо?» И Джо — хоть лопни — должен будет представить план дальнейших действий: но не потому, что он такой умный, наоборот, сейчас ему вовсе не помешало бы стать хоть чуточку поумнее, а потому, что начальник разведки просто обязан вносить предложения. Вопрос стоит слишком важный — отыскать ключ к проблеме «стриженых», научиться по крайней мере выключать из игры эту неожиданно возникшую силу. Старик и Айз как будто бы протоптали тропинку, по которой следует идти, но стратегия не может полагаться на тропинки; Джо предстоит превратить тропинку в добротное шоссе. И дело даже не в тех двух сотнях «стриженых», которые дислоцированы в столице; дело совсем не в них; в предвидении важных событий, о которых не только говорить, но и думать пока приходится крайне осторожно, следует обезопасить себя от возможного появления в тылу партизанской армии не двухсот, а двадцати тысяч «стриженых»; случись что серьезное — «акулы» не постесняются кинуть против восстания все воинство Климмера. Вот почему так важно заранее это предусмотреть, заранее выработать рекомендации, вот почему он и не спит третью ночь.
Постукивая протезом, в каморку вошел инвалид, молча поставил перед Джо горячий кофейник; спасибо, дружище, очень кстати, чтобы освежить мозги; времени до рассвета осталось совсем немного, а он еще не сдвинулся с места. Просто удивительно, как мало прибавило к его сведениям даже сверхсекретное досье военного министерства! Обычно такие досье — собрание улик, грешков и пороков, а вот доктор Климмер чист. Человек без ущербинки. Кристальная личность. Может быть, преданный служака? Прекраснодушный раб науки? Этакий сверхмозг с научными шорами на глазах? Эх, было бы за что зацепиться!
И Джо снова углубился в листы фотокопии.
Послужной список. Наградной лист. Военная характеристика. Муниципальная характеристика. «Характеристика нравственного облика». Ни сучка, ни задоринки. Купчая на приобретение участка земли посреди пустынного плато в южной провинции. Глушь, дичь, бездорожье — зато подальше от людских глаз, это понятно. Подряд на строительные работы — в самых общих словах, не очень-то доверяют главари «акул» своему военному архиву, и правильно делают. Медсправка. Группа крови. Наградной лист. Фотографии. Благообразное умное лицо, впрочем, пожалуй, с чертами ограниченности Это не редкость среди ученых — человек одной идеи. Кто же сказал, что умное лицо бывает не у того, кто много и легко думает, а у того, кто думает мало и трудно? Кажется, Гегель. Никаких следов страстей. Умеренность, самоограничение, дисциплина. Вероятно, педант, с такими трудно в домашней обстановке. А жена его нечто прямо противоположное: большеглазая, страстная, импульсивная женщина. Как говорится, пожившая.
Итак, займемся вплотную личной жизнью доктора Климмера. В день бракосочетания ей было… тридцать два. А ему… сорок восемь. Шестнадцать лет разницы, многовато. Что же их соединило? Нет, определенно красавица! Опасная, русалочья красота. Глаза, вероятно, зеленые. Коварная полуулыбка. Спадающие на плечи светлые волосы. И в тридцать два она выглядела прекрасно, в двадцать два, надо полагать, еще лучше. Интересно, какова же она теперь?
Стоп! Эдна Климмер, тридцати четырех лет от роду, погибла в автомобильной катастрофе. Это уже нечто! Автомобильная катастрофа всегда нечто. Но где же я видел ее раньше? А ведь где-то видел. Так, так, так… Откуда же выкопал эту красотку старичок Климмер? Кабаре? Балет? Кино? Ба, да это же… это же Эдна Браун! Эдна Браун, скандальная кинозвезда! «Ее веселая жизнь»… «Последний поцелуй»… «Вдова миллионера»… «Выстрел в ночи»… И что там еще? Ну да, «Девчонка из предместья», шикарный фильм, там-то она и запомнилась мне. Но за каким же дьяволом понадобилось тихому и скромному кабинетному ученому, по характеру затворнику, это воплощение страстей? Эта опасная, отпугивающая красота?
Джо вспомнил: душный зал, яркое пятно экрана — и на нем девчонка из предместья, оборванка, лихо отплясывающая на столе в сомнительном кабачке, куда волею судеб и режиссера попал почтенный и седовласый нефтяной король. Тогда Эдна очаровала не только короля — весь зал, всю страну. Чего уж там, и Джо не остался равнодушен, помнится, два или три раза бегал смотреть фильм. Одно время даже ее фотографию, вырезанную из журнала, носил в кармане.
Эдна… Она стала эталоном женщины. Ей подражала вся Лорингания. Шляпка «Эдна Браун». Юбка с разлохмаченным подолом. Кривая улыбочка — бьющая через край страсть… Едва ли не каждая лоринганка стремилась стать похожей на Эдну. Повальная мода. Зараза, облетевшая страну. На каждом тротуаре, в каждом баре, за каждым прилавком — Эдна, Эдна, Эдна… Массовый психоз? Не это ли повлияло на выбор Климмера — захотелось подержать в руках не копию, а эталон? Странно, не правда ли: серийное производство людей — и пристрастие к эталону? Ну что, Джо, разве это не зацепка, чтобы поразмышлять на досуге? Да, конечно, только досуга-то нет. «Женщина номер один». Выходит, и мужчина номер один? Два сапога пара? Но что это нам дает?..
Кофейник давно опустел, однако не прогнал усталость. Глаза слипались. До рассвета оставалось сто пятьдесят минут.
В пять его будет ждать Рико. В шесть их подберет у маяка рыбачья шхуна. В полдень с военно-морской базы подымется патрульный вертолет. От плато, где он их высадит, до центра еще два часа пешком. В девятнадцати начнется совещание у Командира. А в девятнадцать сорок пять Командир спросит: «А ты что предлагаешь, Джо?»
Командир встал, прошелся по землянке; на его исхудалом, изможденном лице остались, кажется, одни глаза; но глаза эти то лукаво щурились, то блестели азартом, то темнели в гневе, то мягко, застенчиво улыбались.
— Значит, по-твоему, иного выхода нет? — спросил Командир.
— Может, он и есть, выход, да времени у нас нет, — протирая очки, ответил Начальник штаба. — Если так будет продолжаться, через неделю-другую надо ждать их здесь, в болотах. А это нам сейчас совсем ни к чему.
— Тогда не проще ли перебазироваться дальше в джунгли? — усмехнулся Комиссар.
— Нет, перебазироваться — значит отступить, — жестко произнес Командир. — Для предстоящих событий вовсе не безразлично, где расположен центр. Мы должны ежеминутно чувствовать пульс страны. Отступить — значит погубить восстание.
— Но оставаться здесь просто опасно, — наставительно, как на уроке, повторил Начальник штаба. — Если они всего лишь обнаружат наше местоположение, уже тогда нарушатся все связи и повстанческая армия останется без головы. А если искромсают ножами? Едва ли это пойдет на пользу восстанию.
— Но ведь их всего две сотни! — воскликнул один из присутствующих.
— Теперь уже сто девяносто. А нас здесь, в центре, и того меньше. Так что это сила достаточно реальная, и не считаться с нею нельзя. Но главное, подчеркиваю, главное: они могут начать карательную операцию как раз в тот момент, когда мы уже сообщим на места день и час выступления, и задушат восстание еще в колыбели. А что касается перебазировки — мы только оттянем время. Рано или поздно они возьмут в кольцо и новый центр.
— Резонно.
— Далее. Предложение Комиссара повторить опыт Старика, по-моему, обречено на провал. Десятка «стриженых» исчезла неведомо куда — конечно же, охрана усилена. Но даже если бы и удалось вырвать еще десятку — какой от этого прок?
— Кстати, — спросил Командир, — занятия с ними продолжаются?
— Полным ходом, — ответил Начальник штаба. — За всю свою педагогическую практику не встречал более усердных и восприимчивых учеников. Заниматься с ними одно удовольствие.
— И все-таки ты предлагаешь…
— Да, Командир. Взорвать правое крыло Императорских казарм.
— Чтобы раскрыть свои карты? Чтобы вместо двух сотен против нас выпустили две тысячи головорезов? Возможно, «акулы» и не догадываются, что наткнулись на самую выгодную тактику.
— Совершенно верно, — поддержал Комиссар. — Вполне могут кинуть подкрепление. Айз говорит, их там несчетное количество, в этом Городке.
— Айз не умеет считать! — раздался насмешливый голос.
— Ну до тысячи считает даже Биг.
По землянке с лица на лицо перепорхнула беглая, невеселая улыбка.
— Прошло десять дней, как Старик привел их в джунгли. Скажи мне откровенно, Валентино, ты же учитель, у тебя специальное образование, неужели нет сдвигов?
— Сдвиги, конечно, есть. В них в каждом начал пробуждаться человек. Но беседы, которые мы ведем, — это же кустарщина. Мы действуем вслепую, наугад. Мы даже не знаем определенно, какая программа в них заложена…
— Программа! Будто это машины! — перебил Комиссар.
— Да, в какой-то степени. Но, к сожалению, все-таки не машины. Сменить программу компьютера несложно. А вот перевоспитать человека… Вы же знаете, какой это медленный, мучительный процесс. Мы стараемся, но все еще не добрались до понятий социальных. Покамест все ищут родственников… отцов.
— А почему здесь нет Старика? — вспомнил Командир. — Да сих пор он сделал больше, чем все мы, вместе взятые. Пожалуйста, пригласите.
Бочком протиснулся в землянку Старик, пристроился в уголке.
— Мы тут обсуждаем проблему «стриженых». Старик. Итак, было предложение взорвать правое крыло Императорских казарм. На мой взгляд, предложение не выдерживает критики. Оно не обеспечивает безопасность центра, а главное, бесперспективно. Нам следовало бы гарантировать не только успешное начало восстания, но и его успешное завершение, а для этого мы должны во что бы то ни стало подобрать ключ к «стриженым». Давайте учитывать, что в определенной ситуации «акулы» двинут против нас весь Городок.
Наступила пауза. Командир обвел взглядом собравшихся и остановился на человеке с лицом, которое трудно запомнить, которое, три раза в день мелькнувши в толпе, не вызовет в памяти никаких ассоциаций. Это был Джо Садовник, о котором в повстанческой армии ходили легенды.
— А ты что скажешь, Джо? У тебя есть предложение?
Джо мельком глянул на часы и улыбнулся какой-то своей мысли.
— Есть. Но не предложение, скорее предположение. Вот в чем суть, если в двух словах. В армиях некоторых стран Европы и Америки существует сложная засекреченная система оперативного принудительного перевоспитания. В тонкостях этой механики я не разбираюсь, знаю только, что человека «околпачивают»: промывают бедняге мозги с мылом и щелочью, а затем в эти очищенные мозги вписывают содержимое головы вышколенного, образцового солдата. Так вот, подобная система есть и у нас, в Лорингании. Здесь ее называют «Кузнечик», потому что мысли перескакивают из головы в голову, понимаете? Правда, «Кузнечик» не работает на «акул», все еще настраивается, и за это мы должны благодарить нашего крупнейшего ученого-психолога, известного под инициалами РД-1. Он антифашист, сочувствующий. И он… здесь.
— Здесь?!
— Зачем?
— А не слишком ли это рискованно?
— Нет, — твердо ответил Джо. — На человека, вот уже несколько лет саботирующего пуск системы, можно положиться.
— Я не об этом, — мягко перебил Командир. — Не опасно ли это для самого РД? Если его заподозрят в связях…
— Нет. Подозрений не будет, все предусмотрено. Я привел его сюда, чтобы он лично познакомился со «стрижеными» и высказал свое мнение. А кроме того, мне хотелось бы пригласить его на совещание…
— Ни больше ни меньше? — рассмеялся Командир.
— Да. Я подумал: нельзя ли использовать систему, так сказать, в обратном направлении? Но об этом надо говорить с ним здесь. Само присутствие на совещании, доверие центра должно подействовать на него.
Командир задумался на минуту, не более.
— Узнаю нашего Джо. Можно подумать, ты был не садовником, а эквилибристом в цирке.
— Приходилось и это, Командир, — скромно признался Джо. — А кроме того, я объезжал диких лошадей, охотился за змеями и был трижды женат.
— Ладно, Джо, давай его сюда. Он в курсе проблемы?
— Насчет «стриженых» он знает все, что и мы.
— Как я должен его называть? Не этими же дурацкими буквами?
— Когда он гонял мяч во дворе, его звали Рико.
В землянку вошел высокий сутуловатый человек с голым черепом. Голова его, несоразмерно крупная, чуть клонилась набок — словно бы под тяжестью, накопленных в ней знаний. Он наклонил ее еще больше в знак приветствия и молча сел.
— Мы ценим ваши заслуги перед наукой и перед народом, Рико, — начал Командир. — И только крайняя нужда заставила нас пойти на риск пригласить вас сюда. Надеюсь, все, о чем здесь, пойдет речь, останется между нами.
— Само собой разумеется, — неожиданно густым басом ответил Рико. — Я честный лоринганец.
— Отлично. Мы решаем проблему «стриженых». Пока было лишь одно предложение — взорвать казарму, то есть физически уничтожить отряд карателей. Но это нас не устраивает. Требуется более радикальное решение.
— Перетянуть «стриженых» на нашу сторону? — Это «на нашу сторону» произвело на всех хорошее впечатление. — Или хотя бы нейтрализовать?
— Совершенно верно.
— И для этих целей, как я понимаю, предлагается использовать систему «Кузнечик»?
— Если бы это было возможно!
— В принципе это возможно. Говоря между нами, система действует, хотя и не готова для широкого применения. Но практически… Что нам даст, если мы пропустим одного «стриженого», от силы двух? Здание института охраняется как первостепенный военный объект.
— А нельзя ли, скажем, похитить оборудование и установить здесь? Если понадобится, стоит подумать о десанте, — предложил Начальник штаба.
Рико только руками развел.
— Экспериментировать с одним, если нет надежды на массовую обработку, бессмысленно, — согласился Командир. — Но может быть, существуют какие-то другие, более мобильные устройства?
— Таких устройств не существует. Все оборудование института слишком громоздко и требует длительной отладки. Очень сожалею, что не в силах ничем помочь. Не знаю, как и отблагодарить вас за доверие. Разве что поделиться некоторыми научными соображениями…
Командир и Джо переглянулись.
— С удовольствием послушаем вас, — без особого энтузиазма согласился Начальник штаба.
— Видите ли, говоря откровенно, системы принудительного перевоспитания как таковой вообще не существует. Ни у нас, ни за рубежом. Эксперименты показали: достигаемый эффект крайне неустойчив. Солдата первой категории, созданного с помощью нашей техники, хватает на какую-то одну ответственную операцию, не более. Затем психика начинает восстанавливаться в первоначальном виде. Конечно, и этот эффект, попади он в руки «акул», весьма опасен: за день можно столько дров наломать! Но я лишь хочу подчеркнуть: психика непостижимо устойчива. Выбить из человека то, что заложено в детстве, практически невозможно. Любой педагог знает, как сравнительно легко воспитать человека и как трудно перевоспитать.
Все головы, как по команде, повернулись к Начальнику штаба: до сих пор никто не забыл, что он учитель.
— Вы хотите сказать, перевоспитание «стриженых» невозможно в принципе? — в упор спросил он.
— Напротив! Насколько я понимаю, их психика в известном смысле — табула раса, чистая доска. Дрессировка еще не воспитание, а они подвергались лишь дрессировке. Дрессировка же не затрагивает стержня личности, ее социальной основы, лишь заставляет приспосабливаться к обстоятельствам. Скажем, они беспощадны, но эту беспощадность при желании можно направить и в противоположную сторону. На мой взгляд, в отношении «стриженых» немыслим термин перевоспитание. Только — воспитание.
— По-вашему, ничего не стоит воспитать их заново? — недоверчиво улыбнулся Командир.
— Ну это уж слишком. Я не сказал: ничего не стоит. Я говорю: возможно. Мы, психологи, знаем, что античеловеческие, звериные инстинкты не приживаются в нормальной, здоровой психике. Как не приживается в организме чужое сердце. Оно попросту отторгается. Человек создан для человеческого. Стало быть, не так уж сложно было бы воспитать в этих ребятах основы человеческого, гуманного. Тем более что отчасти они взрослые люди, их интересы, любознательность, сознание своего человеческого «я» в известной степени сложились. Их уже мучают проклятые вопросы: кто я, зачем я, имею ли я право убивать? Только что мы два часа беседовали с Айзом — чрезвычайно поучительная была беседа! — и он меня окончательно убедил: такого рода парадоксальную личность воспитать легче, чем ребенка семи лет, хотя психика «стриженого» находится примерно на уровне семилетнего. А дети, как вы знаете, не рождаются злодеями.
— Любопытно, любопытно! — воскликнул Командир и в волнении прошелся но землянке, от стены к стене. — Стало быть, вы считаете, что самое надежное средство — обычное воспитание? Что к ним надо относиться как к детям?
— К ним надо относиться как к взрослым детям. В том-то и беда, что они уже сложились как личности — хилые, однобокие, уродливые личности. В них есть понятие «я», но нет для этого «я» устойчивого социального фундамента, нет «мы». Вот в чем их однобокость. И в этом случае существует только один подход для успешного воспитания, открытый русским ученым Макаренко: «опора на положительное в личности». То есть, попросту говоря, мы должны зацепиться за какой-то наиболее надежный сучок на кривом и хилом деревце этого «я»…
— И такой «сучок» есть? Вы его нащупали?
— Есть. Но нащупал его не я. Здесь у вас обнаружился талантливейший педагог… — И сиять все взгляды устремились к Начальнику штаба. — …который в кратчайшие сроки сумел сделать то, на что обычно уходят годы. Он перенес на «стриженых» не только свою психику, но и, условно говоря, элементы собственной личности. Уверяю вас, на подобное не способен никакой «Кузнечик»…
— Выходит, это ты, Старик, такой талантливый педагог? — рассмеялся Командир. — Вот уж не думал!
Старик, донельзя смущенный, нервно пощипывал вновь отросшее подобие бородки — мягкую сизую щетину. Реплика Командира заставила его подняться в пробормотать:
— Этот ученый товарищ много здесь наговорил правильных слов. Сразу видно, здорово подкован. Только уж ты, дорогой друг, не вгоняй меня в краску на старости лет. Какой из меня учитель! Видишь ли, дело простое: каратели отняли у меня обоих моих сыновей, и теперь эти десять стали мне вроде как сыновьями. А больше ничего.
И сел под одобрительные голоса собравшихся.
— Вот именно, больше ничего, — продолжил Рико. — Старик нащупал главную направленность личности «стриженого», его больное место, если хотите, идею-фикс: кто я, чей я сын? Этим они все болели еще там, у себя в Городке. Очевидно, доктор Климмер допустил ошибку: им с самого начала не объяснили, чьи они дети. Или по каким-то неизвестным нам причинам не могли объяснить. А Старик интуитивно угадал эту потребность и вернул им детство, а заодно и социальный фундамент. Вместе с отцовством они обрели новое устойчивое «я», опирающееся на «мы». И это «мы» — наше, народное. Я не очень сложно говорю… товарищи?
— Что вы, абсолютно понятно! — откликнулся Командир.
— Постарайтесь понять меня и в дальнейшем, — предупредил Рико, — это очень важно. Хорошо, что Старик нащупал «сучок», плохо, что нащупал вслепую. Зацепка не очень-то надежна: мы ведь не в состоянии ответить на вопрос «стриженых», мы сами не знаем, чьи они дети. Если бы мы узнали это, в наших руках оказался бы ключ к их сердцам. Пока же мы действуем отмычкой, по сути, морочим беднягам головы…
— Ученый товарищ, верно, шутит, — снова вмешался Старик. — Я и не думал морочить им головы. Я только рассказал им про Момо. Вы ведь знаете Момо? Про Момо и немножко про себя. Я рассказывал эти истории еще своим маленьким сыновьям. А теперь все десять парней считают себя сыновьями Момо, даже тот, который поначалу принял за отца меня. И нет сил доказать им, что это не так. Вот ведь какая штука, а вовсе я не морочил…
На Старика зашикали, замахали руками, чтобы не мешал, но Рико со вниманием выслушал его.
— Я раньше не знал Момо. Да и не столь важно, чьими сыновьями считают они себя, твоими или Момо. Разве ты не заметил, Старик: они и на Момо смотрят твоим взглядом. Наверное, ты сам почитал его отцом. И все же это не ключ, только отмычка. Психологическая отмычка. Вот я и думаю: не лучше ли, чем взрывать казармы, воспользоваться отмычкой? Покуда не найден ключ…
— Вы предлагаете отправить их обратно в казармы?!
— Выпустить на волю?!
— Рискованный шаг!
— Чтобы они вернулись с ножами?
Перекрывая шум, Командир звонко ударил в ладоши:
— А что, в этом, пожалуй, есть резон. Только — как это сделать, Рико?
— Очень просто! Я уже говорил, что беседовал с Айзом. За два часа он едва не убедил меня — заметьте, меня, а не «стриженого», — что я сын Момо. И таких Айзов у нас…
Договорить ему не дали: в командирскую землянку ворвался шквал. Все высказывались разом, жестикулировали, перебивали друг друга, выкрикивали что-то и тянули руки, требуя слова.
Рико тщательно вытер голову большим клетчатым платком и, когда умолк шум, сказал коротко:
— Уверяю вас, риска никакого. То, что произошло с ними здесь, необратимо. Детство из человека не выколотить никакими палками.
«Как все просто у них в науке, — с внезапным раздражением подумал Джо. — „Социальный фундамент“, „направленность личности“, „опора на положительное…“… А попробуй-ка применить все это на практике! И ведь Рико — честнейший человек, он безусловно желает нам добра. Снизошел даже до того, что адаптирует ученые термины для наших темных голов: „деревце-сучок“, „ключ-отмычка“. Но и со всеми его стараниями… как далек он отнаших насущнейших задач!»
Время шло — Рико забирался все дальше в дебри теории.
— А как же ключ? — спросил Джо.
— Ищите! Чем быстрее найдете, тем лучше. Но я убежден: начинать надо уже сейчас, немедленно…
«Н-да, блестящий образчик прикладной психологии: „отмычку пустим в дело, а ключ ищите“! — усмехнулся Джо. — Прямо-таки Жан Пиаже! И все же придется воспользоваться советом. Поскольку некий Джо до сих пор не отыскал ключ».
— Вот, товарищи, и все «научные соображения», которыми я хотел поделиться. Большое вам спасибо за внимание, давненько не встречал таких заинтересованных слушателей.
Командир поднялся и обнял его за плечи.
— Спасибо за науку, товарищ Рико.
— А тебя, Старик, я должен поблагодарить особо. — Рико подошел к Старику и низко склонил перед ним свою тяжелую голову. — С точки зрения науки ты меня здорово подковал. Спасибо, Старик!
Время шло, а они все еще оставались в партизанском центре; здесь к ним хорошо относились; даже нет, к ним никак особенно не относились, они были как все, как все нормальные люди; может быть, они и стали уже нормальными людьми? Когда-то они были одинаковыми; теперь все больше и больше становились разными, совсем разными, непохожими. Если Айз мечтал о том, чтобы в его стране победили свобода и справедливость, то Биг, например, по-прежнему мечтал жениться, обзавестись домиком и жить тихо и мирно, выращивая детей и цветы. Но и Биг, и все другие очень хорошо понимали: их мечты осуществятся лишь после того, когда народ покончит с «акулами», заставляющими убивать.
В тот вечер к ним в землянку пришел большой веселый человек с бородой — Командир, любимец партизан; Айз тоже полюбил его; они разговаривали несколько раз, и Айз всем существом почувствовал: это самый надежный человек на свете. Вместе с Командиром пришел Старик.
— Вам придется вернуться в Императорские казармы, — прямо сказал Командир. — Так надо.
— Ни за что! — воскликнул вспыльчивый Найс, и уши его покраснели. — Назад — ни за что! Нам здесь нравится.
Командир рассмеялся, он очень заразительно смеялся, этот большой человек, и объяснил, в чем дело. Им надо вернуться в казарму временно, чтобы рассказать остальным «стриженым» о том, что узнали они сами. Пусть все двести «ничьих» почувствуют себя сыновьями Момо, пусть узнают, что у них есть братья и сестры, и пусть помнят, что эти братья и сестры ждут их помощи. Нужно только рассказывать, больше ничего.
— А потом… когда все они сделаются, как мы, сыновьями Момо… тогда что? — спросил Айз.
— Тогда ты скажешь Педро, Чертенку Педро: передай дядюшке — мы готовы. И мы вместе освободим страну от «акул». Без вашей помощи не обойтись.
Десять пар глаз настороженно переглянулись. Они и сейчас туговато соображали, его друзья по десятке, но глаза уже не были тупыми, мутно-равнодушными; у каждого теплились во взгляде то радость, то недоверие, то задумчивость, то смех.
— Мы согласны, Командир, — сказал Айз. — Мы готовы выполнить все, что ты скажешь. Потому что верим тебе. Только… почему бы вместо нас не пойти туда Старику? Он так здорово рассказывает — ему сразу все поверят, а нас, может, и слушать не станут.
— Ну уж нет! — закричал Найс. — С него хватит! Они могут растерзать его. Нет, нет, не отпущу!
Айз никогда не видел Найса таким решительным, таким непреклонным; вот что делает с человеком забота об отце; он вспомнил, как несмышленым мальчишкой промывал своей кровью гнойные раны Момо; вероятно, Найс прав, не следует посылать туда Старика.
— Да, Найс прав, — подтвердил Командир, — это опасно. Вспомните себя. Чтобы вы почувствовали себя сыновьями Момо, Старику пришлось увести вас в джунгли. А ведь там не десять человек, всех не уведешь. Да и охрана усилена после вашего исчезновения.
— Я бы пошел, — просто сказал Старик. — Я не боюсь. Но теперь они скорее поверят вам. Вы для них свои, а я все-таки чужак. Они поверят, а слов вам не занимать. У вас же есть все нужные слова, разве не так, Биг?
Биг постукал себя по голове и заявил с гордостью:
— Они все здесь. Ни одно не потерялось.
— Наши головы — как пластинки с песнями, — добавил Найс. — Пластинки тоже всегда поют одну и ту же песню.
— Да нет же, сынок! — одернул его Старик. — Ваши головы — как целая гора пластинок. Вы будете каждый раз выбирать нужную песню, судя по обстановке.
— Это ясно, — сказал Стек. — И ребята нас поймут. Они все очень быстро полюбят Момо.
— А что мы скажем, когда вернемся? — озабоченно спросил Айз. — Что попали в плен, много дней сидели в темной яме, а потом сбежали?
— Примерно так, — согласился Командир. — Старик объяснит, что сказать. Будьте там осторожны, берегитесь капралов и не очень спешите. А пока прощайте. До встречи, Стек! До встречи, Кэт! — И он всем по очереди пожал руки, только один раз спутав Дэя с Дэком. — А ты, Айз, проводи меня до землянки.
Над джунглями висела густая черная ночь, обильно посыпанная искрящимся звездным песком. Где-то вдали глухо прокричала ночная птица.
— Назначаю тебя командиром группы, — сказал Командир. — Потом примешь командование и всем отрядом «стриженых». Учти — вам поручается очень важное дело. Кое в чем судьба Лорингании будет зависеть и от вас. Когда дашь сигнал, к вам придет Старик, расскажет, как действовать дальше.
— А ты не боишься. Командир, что мы выдадим вас, приведем сюда остальных?
— Нет.
— Почему?
— Я вам верю. Здесь вы стали людьми, а такое не забывается. Разве не правда?
— Да, конечно. Наверное, потому мне и не хочется туда.
— На такое дело, Айз, нельзя идти без желания. Тебя что-нибудь тревожит?
— Нет, ничего не тревожит, Командир. Я полон решимости. А грусть… это моя собственная грусть. Ведь я все понимаю… — Айз усмехнулся растерянно. — Я сразу понял, что Старик вовсе не отец Найса. Мы жаждали найти отцов — и мы их нашли. Но и Момо тоже… как это сказать? — только символический наш отец. Ведь признался же доктор, со шрамом, что за много лет его работы в Городке туда не привезли ни одного ребенка. Я и сам припоминаю: нам было два-три года… и мы ползали, как щенята, по загаженному бетонному полу… а потом шел теплый дождь, и мы тянулись к нему руками. — Командир слушал, попыхивал угольком сигары. — Нет-нет, у нас просто не может быть отцов. Мы искусственные люди или что-то вроде. Я чувствую себя сыном Лорингании, я связан с нею детством, судьбой, всем — и это наполняет меня уверенностью. Но я знаю, что никогда не найду своего отца, вот почему мне грустно. Никогда не найду отца…
— Дает себя знать отмычка, — в задумчивости проговорил Командир.
— Отмычка? Что такое отмычка?
— Нет, это я про себя… Возможно, ты и прав, Айз. Возможно, ты и в самом деле никогда не найдешь отца. Ну и что же? Ты взрослый человек. Зато ты нашел брата. Считай меня своим братом, Айз. Всех нас считай братьями. И, поверь, эти узы крепче кровных.
— Ты правда будешь моим братом?
— Конечно! Разве мы не похожи на братьев?
— Но я же не настоящий… мы все…
— Человек, родившийся на свет, — всегда настоящий человек. А как и от кого он родился — не так уж важно. У моей матери три сына, и все трое абсолютно не похожи друг на друга. Мы и понятия не имеем, кто наши отцы, а ничего, живем.
— Но у вас есть мать! Послушай, Командир. Скажи мне как брату: ты правда не знаешь, кто мы?
— Не знаю. Я не стал бы скрывать от тебя. Если бы мы узнали это, наша задача намного упростилась бы. Да и твоя тоже.
— А этот лысый человек, которому все известно наперед? Он тоже не догадался?
— Тоже, Айз. Кстати, ему было очень приятно поговорить с тобой. По-моему, за эти десять дней ты вырос на десять лет.
— Сам чувствую, Командир. Потому-то мне и хуже, чем остальным. Они еще многого не понимают. Понимание-то и делает меня одиноким.
— В твоем возрасте все парни чувствуют себя одинокими. А потом находят подружку, вьют гнездышко — и одиночества как не бывало. Вот погоди, покончим с «акулами» — сыграем тебе свадьбу. Так что приглядывайся к девушкам, Айз.
— У меня уже есть девушка.
— У тебя? Откуда?!
— Она осталась там, в Городке. Ее зовут Шпринг. Прошу тебя как брата: если со мной что-нибудь случится, запомни: ее зовут Шпринг, весна…
Прежде чем снова отправиться в столицу, Джо Садовник, отоспавшийся и посвежевший, зашел в командирскую землянку.
— Садись, Джо, наливай кофе. Опять в путь? Слишком уж часто появляешься ты в городе.
— Ничего не поделаешь, надо пройти еще сквозь некоторые закрытые двери. Не дает покоя проблема «стриженых». Я хочу держать в руках ключ.
Командир усмехнулся в бороду.
— Я тоже хочу держать ключ, и как можно быстрее. Но не очень ли много риска?
— Риск — самая надежная моя лошадка, Командир.
— Смотри, до поры до времени. Взбрыкнет и выбросит из седла.
— Не впервые. Будут какие-нибудь указания?
— Только одно: рискуй разумно. Да, Джо! Кажется, я виноват перед тобой. Кажется, я проморгал нечто важное. Вчера мы прощались с Айзом, и он сказал, что у него есть девушка там, в Городке Климмера. Невеста. Ее зовут Шпринг, весна…
— Девушка? В Городке?!
— Ты не знал, что там есть женщины?
— Нет. Никто и словом не обмолвился об этом. Но как ты мог, Командир?!
— Сам удивляюсь. — Он выглядел как провинившийся мальчишка, даже голову повесил, переживая свой промах. — Только утром хватился, когда Старик уже увел их. Это важно для тебя?
— Не знаю. Никогда не знаю, что важно, что неважно. В нашем деле нет неважного. Похоже, это меняет всю картину. Эх, Командир, Командир! И он не сказал, как она выглядит?
— Не сказал.
— Полжизни отдал бы за портрет!..
Он шел знакомой тайной тропой сквозь джунгли и думал… Климмер, ученый затворник, педант, аккуратист — и Эдна Браун, «женщина номер один», прославившаяся скандальными романами. Какая дьявольская ниточка связала их? Бог мой, и женщины в Городке! От испуга, что ли, забыл про них меченый доктор? Но ведь и Айз ничего не говорил. А я… я не догадался спросить. Казалось, и без того все ясно: казарма, почти тюрьма. Сколько же их там? Много? Зачем? Развлекать «стриженых»? Да нет, не похоже. Скорее уж — необходимое звено в отлаженном цикле производства солдат. Но какова их роль там? Старый ты чурбан, Джо! Как ты мог забыть великую мудрость французов: шерше ля фам — ищи женщину?!
Итак, Эдна Браун. Погибла в автомобильной катастрофе через два года после свадьбы. Стало быть, сделала свое дело, превратилась в помеху. Грозила разоблачениями? Едва ли. Просто убрать. Убрать как ненужное. Господи, а как была хороша в этом фильме! На такую женщину ни у какого самого отпетого гангстера не подымется рука. И все-таки погибла в автомобильной катастрофе. Эдна Браун — и Шпринг, весна… Ладно, до Шпринг нам пока не добраться. Но автомобильную катастрофу попробуем раскопать… И все же почему Климмер не объяснил им, чьи они дети? Ошибка очевидная, Рико прав. Но Рико говорил и другое: «Это крупный ученый, его имя, делает честь Лорингании». А крупный ученый не мог так непростительно, так элементарно ошибиться. Значит, либо это входит в задумку, либо у него не было выбора. Эдна, Эдна… Ой, мама!
Задумавшись, он оступился и едва не угодил в болото. Вытаскивая ногу из хлюпающей жижи, он все еще твердил «мама». Вдруг два эти слова — «Эдна» и «мама» — сцепились и слились воедино. И Джо ухватился за них обеими руками, как провалившийся в болото хватается за спасительную ветку…
По сути, он не продвинулся в своем затянувшемся расследовании ни на шаг. Но интуиция, которой он верил, которая не раз выручала его в самых безнадежных положениях, твердила: «Ты на правильном пути, Джо! Ищи в этом направлении. Нюх не обманывает тебя». Он по опыту знал: можно сконструировать блестящую версию — и зайти в тупик. Можно математически безукоризненно рассчитать все на сто ходов вперед — и потерпеть фиаско. Лишь интуиция, а то и случайность позволяют иной раз связать несвязуемое. Вот почему так важно, чтобы ты был не сыскным роботом — человеком. Человеком со всем тем грузом страстей, увлечений, ошибок, который отягчает и обогащает с годами любого. Ибо только из этого груза рождается интуиция — стихийный проблеск истины. И не случайно супермены из контрразведки «акул», выученные, вымуштрованные, вышколенные в ЮСИФ, ничего не могут противопоставить ему, самоучке…
«Тьфу, тьфу, тьфу! — суеверно одернул себя Джо, для надежности еще и постучав по дереву. — Скажи лучше: пока не могут! Рановато загордился, задача-то далеко еще не решена…» Но теперь он знал хотя бы, в каком направлении искать дальше. И был уверен — разгадка близка…
У себя в лачуге на окраине города, даже не умывшись после утомительной дороги, он извлек из тайника две фотографии и положил рядом: Климмер и Эдна Браун. Он долго рассматривал их цепким взглядом профессионала: нос, уши, скулы, овал, разрез глаз, подбородок, ноздри, брови, губы, — выискивая черты сходства с Айзом, Найсом, Бигом. Да, некоторые черты Климмера повторялись в «стриженых», однако полной уверенности не было. На мягком, интеллигентном лице Климмера резкие, первобытные черты Айза расплывались, теряли характерность. «Ну что ж, — думал Джо, — превратности жизни скрадывают генетические признаки. Даже два близнеца, тупой и умник, могут иметь меньше сходства, чем два ученых, два банкира, два политика разных национальностей. Не исключено, что Климмер их отец. Но Эдна — нет! Эдна не может быть их матерью. Ничего общего! Тогда за каким же чертом понадобилась ему эта роковая красавица, стоившая миллионы? И что представляет собой малютка Шпринг с ее сестрицами? Эх, Командир, Командир…»
В подвале было сыро и темно; уже несколько дней они жили в подвале, питались сухим хлебом, спали на голом полу; их объяснения о побеге из плена никто не стал слушать. Вскоре они поняли, что им не верят, но как сделать, чтобы им поверили, хотя бы выслушали? Однажды Грей сказал:
— Они ошиблись, Командир и Старик. Все наши слова при нас, а что толку?
— Нет, — решительно возразил Айз. — Это не они ошиблись. Это мы ничего не можем придумать. Был бы здесь Момо…
И они долго фантазировали, что предпринял бы на их месте Момо. Они напридумывали десять десятков остроумных выходов из положения, но все выходы никуда не годились, потому что опирались наг какое-нибудь «если». Если бы охранники забыли запереть дверь… Если бы в казарме начался пожар… Если бы у них оказался пистолет…
Вечером над головами бестолково топали тяжелые башмаки, доносились приглушенные крики. Как-то раз наверху включили музыку. Найс замер, знаками приказал всем застыть и не дышать. Музыка играла долго, час или два. На одеревеневшем было лице Найса проступила застенчивая, какая-то внутренняя улыбка, делающая его похожим на Старика.
— Будто дома побывал.
— Дома! — усмехнулся Айз. — Где наш дом? Казарма? Городок? Партизанский центр?
По ночам ему не спалось. Храпел Биг, стонал Стек, что-то бормотал спросонья Найс, а его неотступно преследовала все та же проклятая дума: кто мы, чьи мы дети? Казалось, узнай он это, и все образуется, все проблемы отпадут сами собой.
Но если даже Командир не догадался, кто они… и мудрый Старик… и этот сильно ученый человек с голой головой, неужели он, Айз, сможет решить задачу? Разве он умнее их? Но он же был в Городке, он помнит свое детство, а они могут чего-нибудь не учесть. Если бы ему все знания лысого, мудрость Старика и зоркость Командира, — уж он докопался бы до сути!
Он лежал до рассвета, ломал себе голову, пока не пришла к нему дрема, а вместе с нею Шпринг. Шпринг была как настоящая, она обнимала его тонкими руками и умоляла спасти ее, избавить от Городка, и звала на лужайку к реке, где цветут цветы. В эти минуты даже сквозь сон Айз думал о том, что надо бы поскорее выполнить задание Командира, чтобы потом…
Потом он во главе большого вооруженного отряда врывается в Городок. Треща, рушится Стена, оседают бетонные казармы, в панике мечутся капралы. Стрельба, дым, крики, стоны, языки огня и оскаленные, рычащие собачьи пасти… Вместе со своей доблестной десяткой он вламывается в женскую казарму, зовет: «Шпринг! Где ты, Шпринг?» Но что это? С воплями врассыпную бегут от него сотни одинаковых Шпринг — заломленные тонкие руки, рассыпанные по плечам волосы, бессмысленные зеленые глаза…
Он проснулся в ужасе, в холодном поту. Пришедшая во сне догадка сразила его: а ведь и верно, они все похожи, эти девушки за десять жетонов, как же я отыщу среди тысяч одинаковых свою Шпринг? Они похожи, как и мы…
«Слушай, Айз, не распускайся и не паникуй, — приказал он себе голосом Командира. — Придет время, разыщешь. Это проще, чем выполнить задание. Лучше сосредоточься и постарайся что-нибудь придумать». Но мысли вертелись в прежнем направлении… Почему же мы искали только отцов? Почему не матерей? Если девушки из казарм так похожи… и мы так похожи… Сказал же Командир, что у его матери было три сына, и все разные. А мы все одинаковые… Значит, у нас общий отец, общая мать. «Балбес! — стукнул он себя по макушке. — Совсем глупый Айз! Разве одна женщина сможет нарожать столько детей?»
На этом он и уснул.
А утром его разбудил треск над головой. Из черной щели в потолке посыпалась пыль, труха. Они все вскочили, еще ничего, не понимая спросонья. Доски раздвинулись, между ними показалась смеющаяся чумазая физиономия Чертенка Педро.
— Ловите! — И он упал на руки Дэя.
Вслед за ним в подвал спрыгнул «стриженый».
— Его зовут Рой, — прошептал Педро. — Он останется здесь. Кто-то один вместо него пойдет наверх. Рассказывать про Момо. Только быстрее! Кто?
— Я! — воскликнул Найс. — Я с удовольствием пойду.
— Я тоже с удовольствием пошел бы, — проворчал Биг. — Пусть идет Айз, он лучше всех сделает дело.
— Да, это правда, — потупился Найс. — Иди, Айз, я не обижусь.
— Но меня же схватят там. Что я им скажу?
Чертенок Педро расхохотался:
— Какой ты глупый, Айз! Как эта стенка. Никому ничего не надо говорить. Когда выкликнут «Рой», ты будешь кричать «я», только и всего. Вас же родная мама не различит. Идем, а то могут застукать. Завтра мы сменим еще одного. Подсади меня, Стек, ты самый длинный.
Джо начал нервничать. Время летело, а он ни на шаг не приблизился к решению задачи. Он прошел еще сквозь некоторые «закрытые» двери — безрезультатно. Даже пустяковый протокол об автомобильной катастрофе достался ему куда труднее, чем сверхсекретное досье Климмера. В их работе случается такое, но лучше бы оно случилось не сейчас, когда на счету каждая минута. Нет, ему положительно не везло последнее время, похоже, ветреная фортуна повернулась к нему спиной.
По сути, протокол не прибавил ничего нового к его знаниям, лишь подтвердил предположение: да, Эдна мешала, Эдну пришлось убрать. Междугородный автобус потерял управление и упал в море; двадцать семь пассажиров погибли, шофер успел выпрыгнуть; господи, какие мелочи — двадцать семь человек — для того, кто выпускает людей серийно! Впрочем, катастрофа еще не доказательство; доказательство — чудом спасшийся шофер, которого через неделю нашли с перерезанным горлом; свидетели никому не нужны. Только вот что это добавляет к его построению? Ровным счетом ничего.
Если полоса невезения протянется дальше, он не помощник Айзу. А как было бы здорово — прийти сказать: я знаю, кто вы, кто ваш папа! Заветный ключ, о котором толковал Рико, мечтал Командир… Но дни идут, Айз действует на свой страх и риск с помощью «отмычки», и, кажется, что-то у него получается, по крайней мере, набеги на деревни в джунглях прекратились. В Императорских казармах брожение, офицеры теряются в догадках: в чем дело, что происходит? Кто бы мог подумать, что среди роботов доктора Климмера витает тень Момо, безвестного Момо, любимца деревенских парнишек? Да, и такие казусы случаются в жизни: мертвый Момо работает на восстание, а я, живой и полный сил, мечусь в поисках решения чисто теоретической в общем-то проблемы и ничем не в силах помочь ни Момо, ни Айзу, ни центру…
Итак, Эдна. Снова начнем от печки. Эдна, холодная красавица, никогда не имевшая детей. А если она просто не пожелала, чтобы по ее образу и подобию штамповали детишек? Девушек? Будущих соперниц, которые, она знала, скоро затмят ее? Мама Эдна? Нет, немыслимо! Папа Климмер? Вполне возможно. Очевидно, он не лишен пристрастия к отцовству. Но столько детей — это ведь надо иметь запятую в мозгах. Комплекс. Какой? Комплекс отцовства? Такового вообще не существует, чувство отцовства — естественнейшее из естественных. Да и откуда бы? Военный врач, ученый… после войны эмигрировал из Германии… пригрело военное министерство. И все-таки без гипертрофии отцовства здесь не обошлось. Новая усовершенствованная раса, созданная на базе высочайших образцов? С ума сойти! Допустим, все это так. Но при чем тут Эдна?
Опять Эдна, возвращаемся на круги своя. Эдна не терпела детей, факт очевидный. Они прожили вместе два года. За два года женщина может родить максимум двух детей. Но даже если и эти… как их?.. Эмбрионы… А в Городке, по крайней мере, несколько сотен девиц, подобных Шпринг. Вот и ломай голову, Садовник. Если бы я знал генетику, эмбриологию, медицину хотя бы так же, как агрономию! Впрочем, я и агрономию никогда не изучал, так, нахватался верхушек. Однако это не помешало, мне выращивать деревья и цветы. Деревья… и… цветы… Постой-ка, постой-ка, Садовник! Вот ведь оно что! Да это же и ребенок знает — растения размножаются не только семенами, но и почкованием! Помнится, кто-то когда-то вырастил лягушонка из одной клетки!
Джо схватил энциклопедический словарь, торопливо зашелестел страницами. «Вегетативное размножение… растения… простейшие живые организмы… делением или почкованием. Клонинг… Уникальный эксперимент поставил английский ученый Д.Гердон, вырастив в искусственной среде из ядра клетки взрослую особь лягушки, способную к размножению. Во многих странах ведутся опыты по выращиванию из клеточного ядра зародыша человека…»
Все стало на свои места. Долгожданный ключ был найден. Но Джо не испытывал никакого удовлетворения, наоборот, на сердце словно камень навалился: так это было гадко, так омерзительно. Какая уж тут любовь, таинство деторождения, материнство! Все просто, примитивно, ничего таинственного, ничего святого — вегетативное производство людей. Тысячи Климмеров. Сотни Эдн Браун. Копии, копии, копии… Но какова же скотина этот Климмер, если даже холодная кукла Эдна взбунтовалась против его чудовищных экспериментов с ее клетками!
И все-таки задача решена! Теперь надо срочно передать Айзу: вас искусственно вырастил Климмер из клеток своей кожи, чтобы с вашей помощью завоевать мир, превратить его в сплошной Городок. Это должно подействовать на них: собственных сыновей — больше того, братьев, частицу самого себя — он превращает в тупых животных, в роботов, в убийц. Это ли не зверство? Вот и выбирайте, кто ваш отец: Момо или Климмер…
Выходит, интуиция все же не обманула его: «мама» Эдна и «папа» Климмер. Так вот почему этот ученый выродок не мог сообщить своим деткам, кто их отец! Ничего себе «семейка», способная задушить в тисках терроризма не только наш многострадальный континент — весь мир! Несомненно, Лорингания для Климмера всего лишь ширма, а работает он непосредственно на ЮСИФ. Бюджет правительства «акул» просто не выдержал бы подобной нагрузки. Да и внимание Тхора к Городку — свидетельство надежное. Тхор уже двадцать лет назад запродал шкуру ЦРУ.
Итак, Джо мог бы поздравить себя с победой — если бы не смертельная усталость, валившая его с ног. И все же чувство профессиональной гордости взыграло в нем. Ай да Джо-Садовник, выиграл-таки игру! Выиграл, несмотря ни на что…
Скрипнула дверь, в каморку вошел инвалид в черных очках.
— Дядюшка Джо, — сообщил он с нотками торжества в голосе, — мой племянничек Педро передает тебе от сыновей Момо: «Мы готовы».
К его удивлению, дядюшка Джо нисколько не обрадовался. Больше того, дядюшка Джо так хватил толстенной книгой о стол, что с потолка посыпалась штукатурка.
«И все же я выиграл, — сказал себе Джо, стараясь превозмочь ширящуюся боль в сердце. — Если не игру, то ситуацию. А для нашего дела это небось поважнее. Правда, выиграл не один — на пару со Стариком. Но таким партнером можно только гордиться».
— Вперед! — скомандовал Айз.
Три десятка теней метнулись к высоченной стене форта — и слились с нею.
Часовые сонно топтались на своих постах. Что-то темное беззвучно падало на них сверху, и, ничего не успев сообразить, они уже лежали на земле, скрученные по рукам и ногам, с кляпами во рту.
Бесшумно распахнулись тяжелые бронированные ворота. Небольшой отряд хорошо вооруженных бородатых людей без единого звука разошелся по спящему гарнизону.
Четыре часа утра. Айз в сопровождении двух бородатых с автоматами наперевес вошел в казарму. Как убитые спали солдаты регулярной армии «акул», лишь изредка раздавался храп. Вспыхнул яркий свет.
— Тревога!
Посыпались с коек парни, ошалелые спросонья, дурные. Затоптались, заметались бессмысленно, забегали взад-вперед, натыкаясь друг на друга.
— Руки вверх! — крикнул Айз, и лес дрожащих рук вырос над головами. — Именем Республики Лорингания вы арестованы.
Этим утром, с четырех часов до пяти, были разоружены несколько гарнизонов армии «акул» в разных уголках страны — и ни единого выстрела не прозвучало: армия давно устала воевать с народом. Разработанный партизанским центром план захвата казарм был выполнен безукоризненно; сыграл при этом особую роль и отряд «стриженых».
В полдень к военному министерству подкатил бронетранспортер; группа партизан во главе с Начальником штаба поднялась в вестибюль. Навстречу широким маршем парадной лестницы спускалась депутация с белым флагом; ее возглавлял заместитель военного министра Тхор; он отлично держался, этот генерал-актер, он был в меру важен и надут, в меру скорбен и удручен, но так или иначе, выглядел джентльменом прежде всего.
Он выслушал условия капитуляции — и ничего не отразилось на его лице. Он выслушал обвинение в государственной измене — и даже глазом не моргнул. Но когда его взгляд наткнулся на Айза, стоявшего рядом с Начальником штаба, — Тхор поперхнулся.
Айз отрастил пышную шевелюру и начал отпускать бороду — трудно было бы узнать в нем прежнего «стриженого». Ко Тхор, видимо, узнал. То и дело косился он на Айза, и постепенно горбилась статная фигура, серело лицо, улетучивалась генеральская спесь. Айз никак не мог понять: где видел он этого вылинявшего индюка? И наконец вспомнил. Собаки! Этот человек, только в штатском, приезжал в Городок, когда их врагом были собаки. Выходит, старый знакомый!..
Вечером того же дня над Дворцом правительства взвился красно-зеленый флаг. Партизанский командир, а теперь Президент, провозгласил Лоринганию республикой. Всю ночь небо страны полыхало разноцветными огнями праздничного салюта.
В начале первого у Президента закончилось важное совещание. Усталый и счастливый, он шел по коридору — и лицом к лицу столкнулся с Айзом. Айз протянул руку, чтобы поздравить Президента с победой, но тот по-братски обнял его.
— Ну вот, братишка, свершилось! Поздравляю!
— И тебя поздравляю. Чисто сработано, не правда ли? Ни одного выстрела!
— Да, просто удивительно. «Стриженые» действовали отлично, революция не забудет этого. Молодцы! Ну а как поживает твоя грусть, Айз? Еще не сбежала? Теперь-то уж ты сможешь заняться своими личными делами.
— Но ведь Городок еще не освобожден…
— Завтра будет освобожден. Утром туда вылетает Комиссар, ты назначен его заместителем. Мы уже передали Климмеру ультиматум.
Айза охватило неудержимое мальчишечье ликование.
— Значит, завтра я увижу…
Президент достал из кармана фотографию, усмехнулся загадочно:
— Ее?
На Айза смотрела беззаботная зеленоглазая Шпринг — тонкие руки, теплый дождь волос, доверчивая девчоночья улыбка на губах.
— Где ты раздобыл эту карточку?!
— Спроси у него, — рассмеялся Президент и кивнул на скромно стоявшего в сторонке, как всегда незаметного Джо-Садовника.
Старик бережно взял фотографию из рук Президента, отставил подальше, прищурился.
— У тебя будет хорошая жена, сынок. И много-много детей. Пять или даже шесть. На свадьбу-то пригласишь?
— Обязательно, отец, — сказал Айз, и дыхание его перехватило. Будто бы и вправду Старик был его отцом, а Президент — братом.
А может, и вправду?
Доктор Климмер был сдержан и спокоен, как обычно. До истечения срока ультиматума оставалась еще более часа. Он тщательно, с присущей ему скрупулезностью взвесил все «за» и «против» — это был конец. Над Городком кружили самолеты повстанцев. За Стеной стояли наготове тяжелые артиллерийские орудия. Разумеется, мятежники не оставят у себя в тылу такую силу; если он не выкинет белый флаг, угрозы будут приведены в исполнение.
Конечно, он мог бы сейчас открыть ворота, выпустить всю ораву «стриженых» — и тогда еще бабушка надвое сказала, кто кого. Но это вовсе не входило в его планы. Он еще успел бы удрать на личном сверхзвуковом истребителе в соседнюю страну, прихватив драгоценный генный фонд, как в свое время праотец Ной прихватил каждой твари по паре, — чтобы там, за цепью гор, начать все сначала. Но у него уже нет ни сил, ни времени начинать все сначала. А третья возможность… Впрочем, думать о ней еще рано.
Он надел белоснежный халат и прошелся по лабораториям, с гордостью осматривая свое разросшееся хозяйство. В стеклянных утробах колб дрыгали ножками готовые появиться на свет девятимесячные младенцы. В виварии копошились малыши. Их смышленые звериные глазенки настороженно следили за соседями. Доктор Климмер включил душ — и малыши радостно запрокинули мордочки, потянулись ручонками к теплым струям. В гимнасиуме соревновались в ловкости двенадцатилетние подростки. Дело всей жизни доктора Климмера, отлаженное как часы, процветало.
И опять он почувствовал себя отцом этого огромного семейства, и опять отцовская гордость живительным теплом разлилась по телу. Вот чего он достиг, начав с нуля!
Снова предстал перед ним апрель сорок пятого… дымящиеся развалины родного города — результат жестокой и бессмысленной бомбежки… Последние «летающие крепости», сбросив свой груз, брали курс на запад, когда он, военный врач, едва отмыв руки от крови прооперированных солдат, прибежал домой, чтобы проведать трех своих малышей. И все трое, вместе с матерью… Нет, он не в силах забыть это ни на минуту! Его детки, его надежда, вся его жизнь…
С тех пор дети стали его слабостью. Дети, дети, дети… Он рожал их, и выкармливал, и нянчил, и оберегал, и гордился ими, и уже провидел их великое будущее. Две слабости, две страсти — дети и ненависть к человечеству — владели им. Первое время Климмер еще задавлся вопросом: почему он поклял не Гитлера, не войну, а человечество, вовсе не единое в мере вины перед ним? Но сердцу не прикажешь. Он просто должен навести порядок на Земле, взять заблудшее человечество под свою опеку. И теперь он мечтал, чтобы его любовь и его ненависть слились воедино. Он достиг этого… почти достиг! Если бы не ошибка… мизерная ошибка… да-да, он поддался на шантаж Тхора… уж он взял бы мир за глотку руками своих мальчиков!
Доктор Климмер усмехнулся. Конечно, Тхор выиграл тогда все три раунда и добился своего. Но приятно вспомнить, как этот не нюхавший пороху вояка судорожно схватился за горло, когда Климмер как-то намекнул на омолаживающее свойство крови, младенцев. Ха, солдафон решил, что он вливает себе кровь собственных детей!
Три раунда остались за Тхором. И все-таки Климмер удержался. Пусть дорогой ценой, но выстоял — сохранил тайну рождения своих мальчишек. Этот простофиля поверил, что он скупает эмбрионы! Чужие эмбрионы, может быть, с испорченной наследственностью! Да стоит только взглянуть на него… на него и на них… чтобы понять, в чем тут суть. Но Тхор не понял. Как не понял и того, что через год-другой мог бы полностью рассчитывать на старину Климмера. Потерпи он немного, и старина Климмер провозгласил бы его диктатором — ха, под своим диктатом, разумеется.
«Тхор поспешил, а я уступил — и вот результат. Но самое парадоксальное, что мятежники как-то ухитрились повернуть против меня моих же мальчиков. Без их помощи красные никогда не смогли бы взять власть, никогда. Даже тут без нас не обошлось! — с горькой гордостью подумал Климмер. — Впрочем, я выбрал не лучшую страну. Но, кто знал тогда, после войны, что и здесь созреет революция? Даже здесь!»
Через два года это была бы его страна. Через пять лет это был бы его континент. Через десять лет это была бы его планета. Он все предусмотрел. В лучших университетах Европы и Северной Америки учились лучшие из его мальчишек — под разными фамилиями, разумеется; если бы он не дожил до этих благословенных дней, один из них, самый способный, встал бы во главе дела. Сын. Брат. Ха, по сути, он сам, только более молодой, более энергичный и, кто знает, может быть, более удачливый.
Через десять лет планета была бы завоевана, завоевана тихо, спокойно и незаметно — одним только количеством «стриженых», до крайности необходимых «хозяевам» для искоренения смуты в свободных странах бушующего, сумасшедшего шарика. Ему нужно было десять лет, чтобы построить на Земле воистину счастливый мир — мир без революций, без войн, без слез и крови. Рай земной. Безмозглые глупцы, какого будущего они лишились! И всего десять лет!..
Ему осталось десять минут.
Что ж, час пробил. Пора прощаться. Прощаться с детками. Детки его, детки, вся его надежда, вся жизнь! Пусть же они и умрут вместе с отцом, как в добрых старых рыцарских романах!
Доктор Климмер приложил к глазам платок, сделал ручкой стеклянным колбам и покинул лабораторию. У себя в кабинете он остановился перед портретом Эдны.
— Прощай и ты, милочка! Скоро встретимся… на том свете.
Даже она не поняла его. Даже она, которую он обессмертил, назвала его чудовищем. Пришлось пожертвовать оригиналом. Но генный фонд сохранился. Прекрасный генный фонд лучшей на свете женщины. Да и зачем ему был оригинал, когда уже подрастали копии, такие же очаровательные, только помоложе и посвежее. Странно все-таки, почему он считал мальчиков своими сыновьями, девочек же — не дочерьми Эдны, а ее сестрами? Психологический феномен?
Ему осталось пять минут.
Доктор Климмер налил рюмку лучшего рома и проглотил не разбавляя. Потом отомкнул бронированный сейф. В сейфе виднелась еще одна дверца, потайная. Он открыл и ее. В крохотном втором сейфе не было ничего, кроме стеклянного колпака и молоточка. Молоточек ударил по стеклу; во все стороны брызнули осколки; один из них впился в палец; показалась капля крови. Доктор Климмер побледнел, поморщился, подошел к аптечке и тщательно обработал царапину.
Когда секундная стрелка, обежав последний круг, коснулась цифры «12», он сунул руку в сейф и до отказа нажал красную Кнопку, таившуюся прежде под стеклянным колпаком. Он успел подумать с удовлетворением, что всегда был дальновиден и еще тридцать лет назад, проектируя Городок, учел и эту мелочь. Что ж, предусмотрительность оказалась не лишней, совсем не лиш…
Чудовищной силы взрыв поднял Городок в воздух и снова опустил на землю, разметав окрест его обломки.
Все было разбито, искромсано, искорежено. Только возле одной стеклянной колбы, отлетевшей дальше других и расколовшейся при падении пополам, лежал на земле и тоненько попискивал новорожденный ребенок — ничей сын.
Он лежал так весь день, и к вечеру его писк стал совсем слабым: еще час, и он, верно, вовсе замолчал бы. Но тут над ним склонилась женщина.
Нежные руки подняли младенца и прижали его холодные губки к теплой, полной материнского молока груди.
Исследовательский планетолет «Профессор Толчинский» возвращался с Титана, шестого спутника Сатурна, на базу, в марсианский порт Подснежники. Маршрут был освоен еще в прошлом веке, Ларри Ларк, капитан «Толчинского», уже не один десяток раз ходил этой трассой и знал ее наизусть. Корабль, выгрузив припасы и оборудование на станции «Титан-4», домой возвращался налегке, всего с двумя зимовщиками на борту, так что рейс предстоял не из веселых — обычный трехнедельный рейс, достаточно заполненный работой по стандартной исследовательской программе, чтобы не помереть со скуки, и достаточно нудный, чтобы не считать его прогулочным.
Единственным развлечением между шахматными баталиями и старыми фильмами были споры пассажиров, отработавших свою смену на Титане, — геолога Бентхауза и океанолога Церра. В спорах этих принимали посильное участие и сам Ларри Ларк, и бортинженер Другоевич, и штурман Мелин — разумеется, в свободное от вахты время. Да и то, теперь уж и дискуссии эти о жизни на Титане приелись, не так щекотали нервы, как два-три года назад. В прежние времена таких крупных специалистов, только что посетивших преисподние Титана, слушали бы с раскрытыми ртами, а теперь даже стажер Мелин, впервые выпорхнувший в космос, мог сколько угодно разглагольствовать о загадках Титана. Впрочем, пассажиры, хотя и позволяли высказываться непосвященным, дебатировали в основном между собой. Оба они были специалисты что надо, однако выступали явно в разных весовых категориях, и маленький, сутулый, ссохшийся Церр, похожий на краба, нередко посылал в нокдаун тяжеловеса Бентхауза. В этих жарких схватках глубинные разломы в коре Титана громоздились на ледовые полости, теплые водоемы внутри многокилометровой толщи льда схлестывались с магматическими потоками, а проблематичные «споры» — то ли зародыши будущей жизни, то ли остатки прежней — тонули в питательном бульоне, и не было никакой возможности не только установить некое подобие истины, но и выяснить позиции сторон: оба ученых мужа излагали свое кредо столь полемично, такими пугающе научными словесами, будто бы изо всех сил старались окончательно запутать проблему.
Сразу после завтрака. Ларри Ларк направился в рубку, по пути окинув взглядом шахматную баталию, которую разыгрывали между собой Мелин и Бентхауз. Церр, как всегда, подавал довольно ядовитые реплики, «болел» он по обыкновению не за кого-нибудь, а против Бентхауза. «Дети, чисто дети, — усаживаясь за пульт, подумал Ларри Ларк. — И не надоело им это ежеминутное подкусывание? В добрые старые времена, когда корабли годами бороздили пространство, с таких безобидных шуточек начинались трагедии. А еще друзья и коллеги! Или уж так надоели друг другу за время сидения в ледяных пещерах Титана?»
Вошел Другоевич.
— Я, пожалуй, разберу блок питания подсветки. Что-то он не того. Барахлит.
— Давай. Все хоть занятие.
— Как вам этот Церр, капитан?
— А что? Пассажир как пассажир, бывали и хуже.
— Оно верно, что бывали. Не нравится он мне. Слишком много желчи для такого тщедушного тела. Тоску навевает.
Ларри Ларк пожал плечами, дескать, нам-то что до этого.
Он прикинул координаты и нанес маршрут. На звездной карте значилось: метеоритный поток «Золотой петушок».
Когда-то грозные тайфуны, стиравшие с лица земли целые города, называли ласковыми женскими именами: Алиса, Глория, Флора, — словно задобрить хотели. Потом и метеоритным потокам стали давать имена детских сказок: только бы проскочить, не наткнуться на небесный камушек. А теперь, когда метеоритная мелочь кораблям не страшна, как-то странно звучит: «Золотой пегушок». Не подобострастие — полное пренебрежение! И действительно, как ни старайся, не поймаешь в ловушку добрый осколок, одна пыль.
Он раскрыл корабельный журнал и записал: «4 сентября. Все системы судна работают нормально. Самочувствие экипажа и пассажиров хорошее». Глянул на записи выше: 3 сентября, 2 сентября, 1 сентября, 31 августа — одно и то же: «нормально… хорошее», «нормально… хорошее». Скучным становится когда-то грозный Ближний Космос.
— Пойду запущу пару «корзинок», — сказал, потягиваясь, Ларри Ларк. — Как-никак «Золотой петушок». Авось да и поймаем чего, не для науки, так для отчета.
— Добро, капитан, — отозвался Другоевич. — Все хоть занятие.
В исследовательском отсеке Ларри Ларк не спеша опустился в кресло, нажал педаль, отпирающую затвор катапульты, и протянул руку за автономной метеоритной ловушкой, именуемой в быту корзинкой…
В этот самый момент его обожгло, стиснуло, оглушило грохотом. Словно гигантских размеров скала, тяжелая и раскаленная, рухнула на капитана. Теряя сознание, он еще успел услышать треск. Треск, от которого вмиг седеют космонавты. Но Ларри Ларку это не грозило — он и без того давно был сед. «Профессор Толчинский» трещал, как орех, сжатый щипцами, — если только кто-нибудь когда-нибудь слышал этот треск изнутри ореха.
Как маятник, туда-назад, туда-назад метался Руно Гай по операционному отсеку. Стиснув зубы, сцепив пальцы за спиной, сдерживая себя изо всех сил, — шесть шагов туда, шесть назад, шесть туда, шесть назад. Вот уже месяц, наверное, как начал он метаться по отсеку. Хотел успокоиться вдали от людей, привести в порядок нервишки — и вот на тебе, совсем распустился. Мало того, познакомился с галлюцинациями. Все чаще казалось, что стоит ему резко перейти в одну сторону отсека — и весь бакен клонится в ту же сторону, пусть немного, но явно клонится, а потом так же и в другую. Руно Гай знал, что это чушь, дичь и чертовщина, что трехсоттонную громадину бакена не в состоянии раскачать его восемьдесят килограммов, но ощущение было сильнее доводов разума.
Так он шагал по отсеку, исподтишка наблюдая, как уходят вниз под его тяжестью пол, стены, пульты, плафоны, и думал свою неотвязную думу. Вот уже месяц, наверное, ни на минуту не мог от этой думы отделаться.
Нора.
Как она там, на Земле, Нора?
Эх, Нора, Нора! Молчит!
Что же все-таки произошло, Нора?
Он и с закрытыми глазами видел ее как наяву. В аллеях института. На террасе гостиницы в Жиганске. На Адриатическом пляже. На паруснике, пересекающем Ленское водохранилище. На космодроме. В тайге на охотничьей тропе. В тенистом парке Звездного городка. В фойе Парижской Оперы. На улицах Москвы.
И сколько бы ни вспоминал, не мог представить ее неподвижной. Стоящей, сидящей. Она существовала только в движении, всегда в движении стремительная, порывистая, нацеленная вперед. Наверное, аэродинамические качества ее были безукоризненны. Острый профиль, устремленный вдаль, — и волосы, развевающиеся, как огненный хвост кометы.
Еще в юности, на первом курсе училища, он был зачарован этим зрелищем. Три дня их учебный корабль шел параллельным курсом с кометой И три дня они не отрывались от иллюминаторов, по очереди выходили в открытый космос — и смотрели, смотрели, впитывая эту неземную красоту, проникаясь ею. Она и впрямь незабываема, комета. Много разного повидал Руно с тех пор, но комету помнит, как… как Нору.
Ядро кометы воспринималось иссиня-черной бусинкой в бархатистом ореоле. Пронизывая пространство, вырывалась из ядра узкая огненная струя, раскаленная игла льдистого, какого-то сине-зелено-фиолетового цвета, вобравшего в себя все оттенки холодного, мертвого, замерзшего навеки. Но это холодное, замороженное казалось все-таки раскаленным до предела, потому что потом, расширяясь на черно-звездном фоне, завихряясь и спутываясь, распускалось всеми возможными на Земле соцветиями: голубыми, оранжевыми, розовыми, сиреневыми, багровыми. А отгорев, цветы вытягивались длинными рыжими лентами-языками пламени, лисьими хвостами, снопами мерцающих искр. И весь этот заполнивший полнеба след так разительно напоминал разметавшиеся девичьи волосы, рыжие с золотинкой, что рука невольно тянулась коснуться их. Из всего обилия красок, из всего буйства вселенской пиротехники Руно особенно поразили живые, колышущиеся волосы кометы. В них нельзя было не влюбиться.
И когда потом он встретил девушку с такими же волосами, постоянно реющими в стремительном движении, девушку-комету, он понял, что это судьба. Ее звали Нора.
Да, она была похожа на комету. Не только внешне — и внутренне тоже. Он с самого начала сознавал, как нелегко быть спутником кометы, всю жизнь идти с нею параллельным курсом. Но ему нравилось это, ему не хотелось ничего другого. И только здесь, на бакене, пришло в голову: бывают ведь кометы и с ледяным ядром.
С ледяным сердцем.
Руно Гай изо всех сил сдерживал себя, однако с каждым днем это становилось труднее. И он уже начал жалеть, что напросился на бакен. Одиночество не излечило его от Норы. Наоборот! И вообще одиночество оказалось не по нему. Он ждал совсем другого. Конечно, в отделе движения его еще и надули слегка, наговорив всяческих страстей о «Золотом петушке». Старый знакомый Никандр удружил. «Это, — говорит, — не просто бакен, это своего рода пекло, представляешь, в центре такого потока. И нам нужен на этом бакене не просто оператор, а сам дьявол, смелый, изобретательный, изворотливый. И всего на год. Сейчас интенсивное движение в связи с исследованиями системы Сатурна, и если бакен замолкнет хоть на час… Чуешь, чем это пахнет?»
Да этому бакену сам господь бог, если бы он вдруг объявился на свете, не заткнет глотку, не то что какой-то затюканный «Золотой петушок». Правда, несколько раз ударяли метеориты, бакен подбрасывало этак легонько, как яхту на волне. Но ничего не произошло, первичная оболочка поглощала метеориты, как губка — воду. Один даже оставил пробоину, ну и что? У этой посудины чрезмерный запас прочности. Вот и сиди здесь, Руно Гай, как птичка в клетке, карауль аппаратуру да опустошай кладовку. Можно мемуары писать. Можно даже сначала изучить язык папуасов, а уж потом на этом языке мемуары писать. «Я и Нора». «В поисках Норы». «В погоне за Норой». Или еще лучше: «Жизнь без Норы». Вот именно, самое точное название.
Далеко-далеко проносятся мимо корабли, по его позывным прокладывают курс… Сквозь циклопические кольца Сатурна, то и дело дающие о себе знать проплывающими за иллюминатором причудливыми золотыми глыбами-миражами: старинным замком, башенкой, колесницей, вздыбившимся медведем, пастухом со стадом овечек… К синему-синему Титану, где в ледяных полостях играют сочные радуги… К обманчиво-приветливому Нептуну, точно сплошь покрытому изумрудной травкой… К мрачному, до сих пор не разгаданному Плутону, приемышу солнечной семьи… А иные возвращаются домой, на Марс, и всем пассажирам, сходящим с трапа, загорелые девушки вручают подснежники… Марс, база космонавтики, далекий, желанный, почти недосягаемый старина Марс… А ведь еще дальше, совсем далеко, мерно кружится вокруг Солнца теплая праздничная Земля. А по Земле стремительно кружится Нора, огненная комета с ледяным сердцем.
Нора…
А он уже почти год один-одинешенек болтается здесь, на дальней орбите Япета, восьмого спутника Сатурна. Этот Япет ему-как бельмо на глазу. В жизни не видывал более скучной планеты. То ли дело — Луна, Фобос, Деймос! Впрочем, Япет — вполне под стать бакену. Хорошенькую же работу нашел ты себе, Руно Гай, — караулить бакен. Бакен-автомат. Сторож при автомате. Черт бы побрал тебя вместе с твоим другом Никандром! Тоже мне, доброволец! Вызвался на опасную работу. В детстве в пионерском лагере вожатый, бывало, шугал: «А ну, кто добровольцем… холодненький компот рубать?» Вот так-то, Руно Гай, доброволец…
Сверху, из радиоотсека, послышался басовитый сигнал вызова на связь. Руно двумя прыжками преодолел десяток ступеней, хотя знал, что это наверняка сосед с 343-го бакена — кому больше? Поболтает минуту, как обычно, потом даст пятидневной давности последние известия из Москвы — пятнадцать минут обшения с цивилизованным миром. Послушает Руно известия, отфильтрует от помех и передаст дальше, на 345-й бакен. Связь у них — как в древности, когда ездили на лошадках, от яма до яма, от бакена к бакену. А навалится «Золотой Петушок» — и эта нарушается. Лишь изредка присылал весточку с Марса Никандр, непосредственное начальство, инструктировал, спрашивал про настроение. А что про него спрашивать, настроение у нас, как водится, отличное. Да и ответа на свой праздный вопрос Никандр не ждал, какие уж ответы при таких расстояниях… И больше никто. Никогда. Ни разу.
И все-таки на каждый сигнал связи Руно Гай мчался сломя голову, как ошпаренный. Все еще надеялся. Жаждал. Заклинал. А вдруг: «Соскучилась, простила, возвращайся скорей, целую, твоя Нора»?! Бред, конечно, чепуха, фантазерство. Ледяная комета не может растаять… Конечно же, это сосед с 343-го. Но вдруг все же?..
Руно Гай нажал клавишу динамика.
— Терпит бедствие исследовательское судно «Профессор Толчинский». Повторяю. В районе звездных координат… терпит бедствие…
Он до предела ввернул регулятор громкости.
Она и не предполагала, что защита вызовет такой интерес во всем институте. Как-никак тема ее докторской диссертации считалась достаточно частной: «Сверхглубокое бурение в ледовых массивах Титана». Подобные темы защищались в институте чуть ли не еженедельно. Ну пусть «весьма перспективно», пусть «с блеском» — действительно, эти скважины помогут проникнуть в самые нижние и наиболее теплые полости, организовать там исследовательскую станцию, — но чтобы набился полон сад и своих, «сатурновцев», и «звезд первой величины» из других отделов, и даже сам директор Объединенного Института Космоса академик Благов пожаловал, — такого она не ожидала. Наверное, поэтому Нора Гай волновалась чуть больше, чем рассчитывала, и если бы не Жюль Иванович, едва заметными кивками подававший время от времени сигнал «все в порядке», возможно, она смешалась бы, сбилась, а то и вовсе убежала с трибуны.
Впрочем, едва начали задавать вопросы, волнение разом испарилось. Она отвечала кратко, уверенно, даже, пожалуй, дерзко. Но тут уж виноваты они, спрашивающие, — вопросы были интересные и трудные, очень трудные. Патриарх внеземных исследований академик Благов, грузный, седогривый, румянощекий, тяжело поднялся со своей скамьи под пальмой:
— А в будущем, лет этак, скажем, через сотню… Что даст ваш метод в будущем?
— Думаю, через сотню лет в одной из теплых полостей вырастет город. Город с ледяным сводом вместо неба…
— Ого! — прогудел Благов. — Город на Титане? С ледяным сводом вместо неба? Оч-ч-чень интересно!
Когда «сам» уже сел и по традиции вопросы считались исчерпанными, из глубины сада заседаний раздался задиристый голос кого-то из неименитых:
— А вы хоть бывали на Титане-то, барышня?
— А вы? — вспыхнув, вопросом на вопрос ответила Нора. — Что-то я вас там не встречала.
Смех и аплодисменты заставили сесть все еще что-то ворчавшего под нос парня, и громче всех смеялся довольный Благов.
И вот все это позади: и доклад, и вопросы, и речи, и поздравления, и музыка, и цветы. Она сидит усталая на террасе под звездами и рядом тоже усталый и счастливый, наверное, счастливее ее самой, Жюль Иванович учитель, наставник, друг.
— Был еще и дополнительный фактор успеха, Нора. Если для вас мало основных. Угадайте, какой.
— Боюсь, не угадаю!
— Вы сама, Нора. Есть в вашей внешности что-то такое… неуловимо космическое. А внешность, уверяю вас, в двадцать втором веке значит нисколько не меньше, чем во времена осады Трои.
— Преувеличиваете, Жюль Иванович!
— К сожалению, нисколько. К сожалению для меня, разумеется.
— Почему для вас?
— Позвольте задать вам один нескромный вопрос, Нора.
— Сегодня я готова отвечать на любые вопросы. По инерции.
— Когда вы пришли к нам, в группу Титана, помнится, у вас были прекрасные длинные волосы…
Она рассмеялась:
— Всего-то? Я их срезала. Они слишком нравились одному человеку.
— За вами толпами ходят поклонники…
— Да, правда. К сожалению, правда.
— Почему к сожалению?
— Мешают работать. И вообще… жить мешают.
— Нора… Коли уж зашла речь о вас… позвольте на правах друга еще один вопрос личного характера. Вы такая молодая, такая красивая — и всегда одна.
— Не такая уж молодая, Жюль Иванович. Мне тридцать восемь…
— Господи, тридцать восемь!
— И у меня двенадцатилетний сын. В Мирном, в музыкальной школе.
— Но вы не ответили на мой вопрос!
Нора подняла на него удивленные глаза.
— Странный вы сегодня. И вопросы странные. Старомодные. Но вам я отвечу. Я любила одного человека и потеряла его. Другие меня пока не интересуют.
— Никто? — Его голос дрогнул.
Нора погладила его холодную руку, вцепившуюся в подлокотник кресла.
— С тех пор я превратилась в ледышку, дорогой Жюль Иванович. В настоящую космическую ледышку.
— Именно поэтому вы так легко расправляетесь с ледовыми проблемами? — пошутил он без улыбки.
Как бы она хотела сейчас помочь ему! Если бы существовала какая-то другая женщина, отвергающая «великого Жюля», уж Нора потолковала бы с нею! Но как потолковать с собой? Она ценила Жюля Ивановича, пожалуй, больше всех своих знакомых. Он наиболее соответствовал ее идеалу человека. Может, потому, что в нем было много or прошлого. И много от будущего. Даже внутри института далеко не все знали, что «великий Жюль» и скромняга Жюль Иванович — одно и то же лицо. Но уж кто-кто, а Нора знала его. Знала, что Жюль Иванович открыл теплые полости иод вечными льдами Титана. Что, рискуя собой, спустился «в преисподнюю», к самым магматическим потокам. Что обнаружил там «споры» — неведомую дотоле форму жизни. Что, желая доказать безвредность «спор» для человека, в течение сорока дней пил воду из донных озер полости. Что, сделав эти вполне сенсационные открытия, сумел остаться незамеченным, почти безвестным. Да, Жюль Иванович, создавший новую школу в науке, заново открывший для человечества Титан, органически не выносил никакой шумихи вокруг своего имени. А кроме того, Нора была лично обязанa ему чуть ли не всем. Темой. Азартом работы. Душевным равновесием. Именно он «заразил» ее Титаном. Если бы не эта работа, в которую она окунулась с головой, как бы она выкарабкалась тогда?..
— Скажите, Нора, — голос Жюля Ивановича долетел до нее словно издалека. — А Руно Гай, знаменитый Руно Гай… не родственник вам?
Она рассмеялась весело и беззаботно:
— Ну и шутник вы! Руно Гай — герой, почти легенда, а я обыкновенная женщина, самая земная. Всего лишь однофамилец. Гаев на Земле миллионы. Как Смитов, как Ивановых. Впрочем, я видела его как-то на космодроме. Интересный мужчина.
— Наверное, это должен был сказать вам не я, Нора. Но кто-то должен сказать. Нельзя так, милая! Вы же губите себя! Неужели не осталось никаких путей к примирению?
— Спасибо, Жюль Иванович, но… я сама… сама разберусь. И позвольте отплатить откровенностью за откровенность: вы самый замечательный на свете человек. Лучший друг. Даже единственный. У меня не осталось никого, кроме сына и вас.
Он молча поцеловал ей руку.
В своей комнате Нора устало растянулась на диване и закрыла глаза. Вот и настал день ее триумфа, ее звездный час. Сбылись мечты. А счастья нет. Нет и даже не маячит на горизонте. Так уж устроена женщина: мало ей любимой работы, уважения, почета, друзей — непременно подавай личное счастье. Маленькое, теплое, уютное. Чтобы кто-то был рядом. Любил. Шептал нежные глупости. А без этого и жизнь не жизнь. Старо, как мир. И как мир, вечно…
Она поднялась, тряхнула головой по привычке… по давней привычке, оставшейся от тех лет, когда у нее были длинные волосы, и включила море. К ее ногам подкатила волна, плеснула, обдала прохладной сыростью, соленым запахом океана. С ворчливым криком пролетела чайка. Вдали покачивалась на волнах белая точка парусника. Неторопким шагом подымался в гору рыбак со спиннингом…
Вспомнилось страстное выступление Жюля Ивановича на недавнем диспуте: «Прошлые поколения представляли грядущее обществом, где люди будут обеспечены всем необходимым и вследствие одного этого счастливы. Да, отвечаем мы, обеспечены всем жизненно необходимым: захватывающей работой, знаниями, искусством. Да, общественно счастливы. Но да здравствует вечная неудовлетворенность ученого, изобретателя, поэта! Да здравствуют вечные муки творчества! Да здравствует вечная погоня за счастьем личным! Покуда есть от чего страдать, что преодолевать, к чему стремиться, человек будет счастлив!» Тогда она не поняла, а ведь он говорил это для нее. Для нее… и для себя тоже.
Есть где-то на свете человек, к которому она стремится. И вроде бы нет его. Человек по имени Руно Гай. Однофамилец.
Случилось то, что даже внутри таких крупных метеоритных потоков, как «Золотой петушок», случается раз в сто лет.
В один из четырех двигателей угодил крупный метеорит, защитное поле не выдержало, обшивка корпуса в кормовой части лопнула, двигательную камеру своротило на сторону и поставило почти перпендикулярно к корпусу, но, что хуже всего, сам двигатель продолжал работать как ни в чем не бывало. «Профессор Толчинский» бессмысленно вертелся вокруг оси, как взбесившаяся собака, догоняющая собственный хвост.
Бортинженер Другоевич, еще не зная, что произошло, бормоча давно забытые проклятия, кое-как добрался до пульта управления. Его кидало из стороны в сторону, ударило боком о приборный ящик, и все же он сумел, отплевываясь кровью, кувыркаясь и протирая слезящиеся глаза, втиснуться в кресло и защелкнуть ременной замок.
Прежде всего он должен был сориентироваться в обстановке, даже прежде чем попытаться стабилизировать судно и оказать помощь пострадавшим. Он уже взялся за рукоять аварийного отключения реактора, когда заметил, что пульты первого и третьего двигателей безжизненны — очевидно, сработала автоматика. После общего отключения погас и четвертый. Но второй продолжал работать! Отключенный реактор гнал в него плазму! Стрелки на шкалах второго точно с ума посходили, пульт пестрел разноцветными перемигивающимися огнями — полная иллюминация. Другоевичу некогда было разбираться в этой абракадабре, да еще в положении то вверх ногами, то на боку. Здраво рассудив, что второй основательно поврежден и связываться с ним, не разобравшись что к чему, не следует, а первый и третий отключены автоматикой, стало быть, тоже не вполне надежны, Другоевич, манипулируя возможностями четвертого двигателя, несколько сбавил темп вращения, и болтанка поутихла. О полной стабилизации судна нечего было и думать, но теперь, когда одна из стен превратилась в пол, зыбко вращающийся под ногами, можно было прийти в себя.
С трудом распахнув ударом ноги заклинившуюся дверь салона — здорово же повело «Профессора», — Другоевич увидел такую картину. На полу, то бишь на бывшей стене, положив голову на гравюру «Охота на львов в Африке», распластался Мелин, возле него хлопотал невозмутимый, без единой царапинки Бентхауз, трогал плечо ключицу и спрашивал:
— А так? А так?
Мелин только постанывал. В углу сидел мрачный Церр и, задрав штанину, с гримасой страдания на лице массировал себе ногу выше колена, На лбу его красовался изрядный синяк. Окинув Другоевичa взглядом, Бентхауз улыбнулся своей мягкой улыбкой, — точно ничего не произошло.
— Выходит, бедняге Мелину досталось больше всех: похоже на перелом ключицы. Можно сказать, космическое крещение. Но ничего страшного, коллега Церр — дипломированный лекарь. Заговаривает испуг, пускает кровь, вправляет вывихнутые мозги. Надеюсь, капитан уже устраняет… неполадки?
Только тут вспомнил Другоевич о капитане. Его сразу потом прошибло. Если Ларри Ларк успел добраться до исследовательского отсека… это же совсем рядом со вторым!
Бентхауз понял его без слов. Оба помчались опрокинутым вихляющимся коридором, хватаясь за плафоны.
— Там повышенная радиация! — крикнул Другоевич. — Вам бы лучше вернуться.
Бентхауз махнул рукой.
Минут через пятнадцать им удалось выбить дверь. Ларри Ларк висел вниз головой на стене исследовательского отсека, и ноги его были придавлены массивной плитой затвора катапульты. С откинутой руки часто-часто падали черные капли.
Когда в салоне капитан пришел в себя, его бескровное лицо перекосила мгновенная судорога улыбки:
— Поймали-таки метеорит. Да только не в ловушку… — Он закрыл глаза, облизнул спекшиеся губы, спросил: — Ноги-то как? До свиданья… ноги?
— Н-не совсем, — растерялся Бентхауз, но сразу взял себя в руки. — Ноги пока при вас, капитан, но бедренные кости обе… К счастью, Церр первоклассный врач.
Подошел Церр, злой, будто кто-то нарочно, чтобы только ему насолить, устроил эту аварию. И в то же время решительный, собранный, волевой, как главный хирург перед показательной операцией:
— Никаких разговоров с больным! Быстро горячую воду, бинты, шины, стабилизаторы, микрошприц, ультрамицин! Быстро, пожалуйста! Да, рентгеновские очки есть?
— Есть.
— Быстро, я говорю! Большая потеря крови.
Через полчаса, когда Церр оказал необходимую помощь Ларри Ларку и принялся за Мелина, когда благодаря внешней передвижной телекамере и контрольным замерам удалось установить характер повреждений, когда выяснилось, что второй двигатель абсолютно неуправляем, более того, висит на волоске, а первый и третий подозрительно барахлят, вероятно, вследствие деформации корпуса, — Другоевич передал в эфир сигнал SOS.
— Обстановочка такова, — сказал Другоевич, по очереди оглядывая Мелина, Бентхауза и Церра (Ларри Ларк еще не пришел в себя после наложения шин). — Наш SOS поймали три бакена — 343, 344 и 345, значит, база уже принимает меры. Однако на расстоянии недели пути нет ни единого судна, способного оказать нам помощь. Ближайшее может подойти лишь через семь дней. Следовательно, самое разумное в создавшейся ситуации — причалить к триста сорок четвертому бакену, волею судеб оказавшемуся нашим соседом. По крайней мере, капитан будет избавлен от этой карусели.
— За сколько часов мы доберемся до бакена? — ни на кого не глядя, спросил Церр.
— При наших теперешних возможностях — примерно за трое суток.
— Вы с ума сошли! Положение капитана слишком серьезно. Мы должны двинуться навстречу спасателю, как только получим его координаты.
— Что значит двинуться? — пожал плечами Другоевич. Похоже, он даже не пытался скрывать своей неприязни к Церру. — Повторяю, мы располагаем только одним исправным двигателем, причем восемьдесят процентов его мощности уходит на стабилизацию судна. Таким образом, на тягу остается двадцать. Пострадавший двигатель неуправляем, отключить его мы не в состоянии, так что он будет работать, но работать против нас, поглощая энергию исправного, поддерживая напряженную аварийную ситуацию и не позволяя запустить два других двигателя. Надеюсь, понятно?
— Отпластать бы его лазером, и весь разговор! — ляпнул Мелин.
— Не морочьте голову пассажирам! — одернул его Другоевич. — Конечно, отрезать висящую на одной обшивке двигательную камеру — значило бы решить все проблемы. Однако подобные операции проводятся только в стационарных доках.
— Дорог каждый час, а мы теряем трое суток, — стоял на своем Церр.
— Останемся ли мы на месте, двинемся ли к бакену или поползем навстречу спасателю — семь суток есть семь суток, — терпеливо повторил Другоевич. — Для судна на полном ходу это практически безразлично. Но больному небезразлично, где находиться — здесь или на…
— Вы повторяетесь, Другоевич! — тихим, но властным голосом прервал его Церр.
Ситуация складывалась своеобразная. С одной стороны, выход из строя Ларри Ларка автоматически возлагал на Другоевича капитанские обязанности, в том числе единоличную ответственность за судьбу больного. С другой стороны, Церр, как врач, отвечающий за жизнь пациента, имел все правл диктовать свои условия. Похоже, Церр первым решил пойти ва-банк. Но и у Другоевича оставалась козырная карта.
— Я вынужден повторяться до тех пор, пока меня не поймут. Кроме изложенного выше, сближение с бакеном дает нам дополнительные шансы…
— Какие?
— Если бакенщик сумеет остановить мешающий нам второй двигатель, я рискну запустить первый и третий. Тогда мы выгадываем двое суток, выйдя навстречу кораблю, на котором есть госпиталь и настоящий врач.
— Я тоже настоящий врач, — буркнул Церр, но его уже никто не слушал.
— Как может бакенщик остановить двигатель? — поинтересовался Бентхауз.
— Самым примитивным способом — перекрыть плазмопровод.
— То есть как это перекрыть? Там что, вентиль?
— Кувалдой, — неожиданно раздался насмешливый голос Ларри Ларка. — Обыкновенной кувалдой.
Все уставились на него. Неясно было — слышал ли он разговор с самого начала, в состоянии ли принять в нем участие.
— Другоевич прав, — подтвердил Ларри Ларк. — Это оптимальный вариант. — И снова закрыл глаза, может быть, заснул или впал в забытье.
Бентхауз сильно потер лоб ладонями.
— А почему мы своими силами не можем перекрыть плазмопровод? Что, у нас нет кувалды?
Мелин хихикнул. Однако Другоевич вынужден был и это объяснить.
— По двум причинам. Во-первых, дверь наружного люка заклинило из-за деформации корпуса. Мы в состоянии выломать ее, но это значит, всем придется немедленно покинуть судно. Бакеншик же сможет открыть ее с помощью обыкновенной лебедки. Во-вторых, в том месте, где есть шанс перекрыть плазмопровод, а именно — в двигательной камере, радиация такова, что нечего и соваться туда в наших легких скафандрах. У бакенщика же имеется стационарный скафандр.
— А в стационарном можно туда соваться, это точно? — спросил Бентхауз.
— Надеюсь, — не очень-то уверенно ответил Другоевич. — Сам двигатель целехонек. Впрочем, попробую замерить уровень радиации в этом пекле.
Когда Другоевич вышел, Мелин взял разговор в свои руки. Стажеру нравилось выказывать себя бывалым космонавтом.
— В поврежденной камере может быть все что угодно. Вплоть до утечки плазмы. А коли так, стационарный скафандр тоже не пустит.
— Как это не пустит? — явно подыгрывая новичку, изумился Бентхауз.
— У стационарного ограничитель. Вообще стационарный скафандр — это целая мастерская, надетая на человека. Нечто вроде одноместной космической лодки. И есть на нем такая штука — ограничитель радиации. То есть он сначала предупреждает, что, дескать, в этой зоне находиться опасно, а потом попросту дает задний ход — независимо от воли хозяина. Адски строгий механизм.
— Интересно-о-о, — протянул Бентхауз.
— Мелин отлично освоил технику, — не то с гордостью, не то с иронией проговорил, не открывая глаз, Ларри Ларк.
Вошел Другоевич, сообщил, ни к кому персонально не обращаясь:
— Превышает допустимую. Почти вдвое превышает.
— Вот видите! — Церр даже вскочил от возбуждения. — Значит, двигаться к бакену бессмысленно.
— Почему же, — возразил Мелин. — Если бакенщик ничего не придумает с плазмопроводом, по крайней мере, откупорит нас и вытащит из этой центрифуги.
— Как я понимаю, многое зависит от бакенщика, — усмехнулся Бентхауз. — Кстати, кто там бакенщик?
— Ничего от бакенщика не зависит! — рубанул Другоевич. — Имеется строжайшая инструкция, запрещающая превышать допустимый уровень радиации при работе в скафандре.
— Бортинженер отлично знает инструкции, — опять вклинился в разговор Ларри Ларк. Было похоже — он окончательно пришел в себя.
— А фамилия его… где-то ведь я записывал…
— Можете не трудиться, — остановил его Церр. — Бакенщика c 344-го зовут Руно Гай.
— Вы его знаете? — удивился Другоевич.
А Мелин воскликнул:
— Уж не тот ли самый Руно Гай?!
— Да, тот самый. К сожалению, очень хорошо знаю. Поэтому и возражал против вашего предложения. Это авантюрист, не гнушающийся ничем, чтобы прославиться, способный на любой шаг, лишь бы…
— На бакенах не работают авантюристы, — четко, каждое слово по отдельности, проговорил Ларри Ларк.
Бентхауз расплылся в улыбке:
— По-моему, все идет прекрасно, коллега Церр. Лично я обожаю авантюристов, нарушающих инструкции и не боящихся ничего и никого на свете. Больше того, без авантюриста мы пропали. Предлагаю дать еще один SOS: «Срочно требуется авантюрист!»
Вопреки всякой логике Церр пошел на попятную:
— А ведь, пожалуй, верно. Что-то в этом есть. Какой-то шанс. Только вы ему не говорите про меня, Другоевич.
Несколько прямолинейный, воспитанный на кодексе космической чести, Другоевич вспылил:
— Что вы на борту «Профессора Толчинского», он уже знает. И узнает уровень радиации, будьте покойны. Я ничего не собираюсь скрывать.
Церр огорченно опустился на пол.
— Если он знает, что я на борту, лучше не рисковать. Вы даже не представляете, что это за человек. А на меня он давно точит зуб…
— Судно берет курс на 344-й бакен, — подвел черту Другоевич и вышел из салона, плотно прикрыв дверь.
Дискуссию следовало считать оконченной.
— А что это за человек, Церр? Вы мне о нем никогда не рассказывали.
— Я вам много о чем не успел рассказать, Бент.
— Так расскажите, у нас есть время. Как-никак трое суток. Без малого тысяча и одна ночь.
— Начать с того, — заговорил Церр, и глаза его колюче уставились на слушателей из-под нависших бровей, — что этот тип психически ненормален. Нет, нет, речь идет не о заболевании, скорее о патологическом развитии личности. В то время, когда мы делаем все возможное, чтобы избежать опасности для жизни человека, свести ее к минимуму, — в этом, собственно, одна из целей цивилизации, — Руно Гай без опасностей жить не может и ухитряется искусственно создавать их всюду, где бы ни появился. Жонглирование жизнью, все равно — своей или чужой, стало для него потребностью. Оно ему нервы щекочет, повышает тонус, создает иллюзию самоутверждения. В старину, чтобы вызвать подобный эффект, отравляли себя алкоголем…
На Марсе мне рассказывал один товарищ, Никандр Савин, что его и на бакен-то удалось столкнуть, только наобещав разных разностей: напряженная трасса, ненадежность автоматики, вероятные ЧП… Да к тому же грозный «Золотой петушок».
— Но ведь «Золотой петушок» и в самом деле… — вставил Мелин.
— Петушится, — усмехнулся Бентхауз.
Нетерпеливым движением руки Церр отмел всякие возражения.
— А что он до этого вытворил, вы, наверное, слышали. Даже газеты, в общем-то весьма благосклонно относящиеся к так называемым «подвигам», осудили его за ухарство и безрассудство. Этот самый Руно Гай отправлял в систему Юпитера товарную ракету со взрывчаткой, и что-то заело в топливном канале, так он вместо того, чтобы отложить старт, проверить, исправить, сам влез в автомат и махнул к Юпитеру. Полная ракета взрывчатки, неисправный клапан — и человек на борту. Представляете, какой поднялся переполох? Весь Марс три ночи не спал…
— Но ведь все кончилось благополучно? — подмигнул Мелину Бентхауз.
— Не в этом дело. Дело в пристрастии к риску, ненужному, неоправданному риску.
— Я, кажется, слышал про этот случай, — опять вклинился Мелин. — Взрывчатка-то нужна была срочно. Там люди сидели на пути лавины, целая исследовательская станция. И газеты как будто бы даже хвалили Гая. В свое время я много читал о нем…
Церр отмахнулся, как от мухи.
— Детали! Или вот вам еще. Когда на Венере началось извержение вулкана Жерло, этого огненного колосса, — помните, шумная дискуссия была? — наш молодец, ни у кого не спросившись, без подстраховки, на обычном исследовательском катере, еще с двумя такими же авантюристами на три километра опустился в кратер. Туда, в раскаленную трубу, в кромешный ад. И в решающий момент реактивная тяга едва не отказала…
— Но ведь не отказала? — подмигнул Мелин.
— Да-а, смельчак, — задумчиво протянул Бентхауз. — Хотел бы я с ним познакомиться.
— Познакомитесь, Бент. Однако радоваться абсолютно нечему, уверяю вас. Для «Толчинского» было бы куда приятнее не попадать в ситуацию, чреватую знакомством с этим «героем», — непременно доведет до беды. Подобных историй я мог бы рассказать не меньше десятка.
— Но вы-то знаете его, Церр? Лично?
— Лучше бы я его не знал! — в порыве искреннего чувства воскликнул Церр.
На минуту воцарилась тишина. Мелин потер перевязанное плечо, поморщился и поудобнее устроился на упругой панели под креслом, привинченным к бывшему, полу, а ныне стене. Ларри Ларк открыл глаза, оценил обстановку — и снова как бы исчез для присутствующих.
— Это произошло в Якутии, возле Полярного Круга, на речке Муоннях. Я заведовал там рыборазводней станцией, и нам за два десятка лет напряженного труда удалось вывести перспективнейшую породу пресноводной рыбы. Может быть, слышали, «церроус хандзеен», «рукотворная Церра»? Собственно, даже не вывести — создать заново, из ничего, как господь бог. Бесподобная, скажу я вам, получилась рыбка. И двадцать лет, лучшие годы жизни, день за днем… Вместе со мною работала и моя единственная дочь Анита, тоже ихтиолог.
А выше по реке стоял заводик по производству БТ, универсального растворителя для чистки топливопроводов в химических ракетах. Теперь этот яд уже не выпускают, отпала в нем нужда. Так себе заводик, небольшой устаревший полуавтомат, но подчинялся Совету Космофлота. Руно Гай служил там сменным инженером, добился такой чести за очередной «подвиг», не помню уж, за что именно.
Жили мы в одном отеле в Жиганске, на работу летали в гравио, там рукой подать, каких-нибудь двести километров. И я даже не то чтобы сдружился, но вынужден был водить компанию с этим типом, хотя он мне с самого начала был антипатичен. Все-таки соседи. Да и дочка моя Анита, подружилась с его женой Норой. Обаятельная, знаете ли, женщина — Нора Гай Умная, добрая, принципиальная, не муженьку чета. А когда женщины становятся подругами, тут уж, сами понимаете, начинается хождение в гости, совместные прогулки и прочие старомодные проявления взаимных симпатий. Так что я этого Руно как облупленного знаю.
Вообще, сменный инженер на заводе — все равно что дублирующее контрольное устройство, случись что — любой мальчишка справится, А этот супермен с его показушным геройством не справился. И бед натворил. Раз в жизни выпал ему случай, когда действительно требовалось проявить… даже не геройство — обычную выдержку, самообладание, хладнокровие. Увы, он оказался на это не способен.
Не знаю уж почему, взорвался у него там бак с этим ядом БТ. Ну, оповестил бы округу как положено, вызвал рембригаду, поднял тревогу, наконец, и все уладилось бы. Так нет, едва взорвался бак, тут и почуял его нос милый сердцу запах опасности, и помчался Руно Гай сломя голову никому не нужные подвиги совершать. С пожарной лопатой против потока ядовитой жидкости. И подвига не совершил, и сам едва не растворился в этом универсальном растворителе. Да лучше бы уж растворился, чтобы в будущем людям жизнь не отравлял. Но нет, остался жив, откачали. А вот рыбок мне всех потравил, всех до единой — сплавил в реку поток яда. Представляете — двадцать лет жизни! Меня как раз на станции не было, одна Анита. А тут запоздалое оповещение: вот-вот достигнет БТ наших садков. Она, Анита, плавала у меня превосходно… ее даже Русалочкой прозвали. Бросилась в реку, чтобы спасти хоть несколько племенных экземпляров… и все. Уже не выплыла. Не успела. Девочка моя…
Церр отвернулся, сгорбился еще больше и заплакал. Некрасиво, по-стариковски.
Мелин и Бентхауз подавленно молчали. Только сейчас до конца понял Бентхауз, откуда у его товарища такой скверный характер. Понял — и пожалел о постоянных своих шуточках.
Церр быстро взял себя в руки, высморкался и закончил твердым голосом:
— Суд, как водится, вынес ему порицание, по сути, оправдал. Наш гуманный суд, который не карает за ошибки, непредвиденно вызвавшие тяжелые последствия. И это тем более странно, если учитывать, что суд — страж социальной морали, а в основе морали коммунистического общества лежит, как я понимаю, благополучие. Общественное и личное благополучие, то есть справедливость в распределении благ и безопасность. Не так ли? Короче говоря, «герою» вынесли порицание и отправили на Марс рядовым диспетчером грузоперевозок. Что называется, щуку бросили в реку. Ничему ведь это его не научило. Там-то, на Марсе, и залез он в ракету со взрывчаткой. И все же справедливость восторжествовала. Хоть частично, да восторжествовала. Его жена, Нора, эта умная и самостоятельная женщина… она сама его покарала. Уже пять лет, как Нора Гай не жена Руно Гаю. А ведь он любил ее, надо отдать ему должное, как только может любить подобный сумасброд. Необыкновенная женщина! У Аниты было чутье на хороших людей…
Уже вторые сутки Руно Гай сидел без малого на одном кофе и все-таки никогда еще не чувствовал тебя таким тупым, ограниченным, бездарным. Голова оставалась пустой.
Вот уж ситуация — как в волшебной сказке: «Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что»! И все же за двадцать шесть часов, оставшихся до прибытия судна, он обязан что-нибудь придумать. Прорвать заколдованный крут. Перепрыгнуть через себя. Как?
Единственное, что он мог сделать, — забрать пострадавших на бакен, но тогда судно теряло трое суток, трое драгоценных суток, лучше бы уж оно сразу двинулось потихоньку навстречу спасателю. Однако на «Толчинском» приняли решение идти к бакену, стало быть, рассчитывали на что-то большее, чем твердый пол под ногами. И правильно рассчитывали: когда жизнь человека в опасности, любой служащий Космофлота обязан сделать все возможное…
«Нет, выход должен быть! — твердил Руно, забыв и думать о том, что бакен раскачивается под его тяжестью. — Существует же он объективно, этот выход, остается лишь найти его. Только надо мыслить широко, раскованно, смело. Как в старинной песне — „смелого пуля боится, смелого штык не берет“. — Он резко остановился в углу операционного отсека, лицом к стене. — А что же такое штык? Спортивный снаряд? Или утварь какая-то? Забыл, Ну и черт с ним, со штыком, не до него…»
Мысленно он вернулся к радиограмме Другоевича. Ему вдруг показалось, что он упустил нечто хотя и второстепенное, но существенное, за что можно зацепиться. Из технических деталей? Из описания аварии? Едва ли. Тогда что же?
«Золотой петушок»? Метеоритная ловушка? Тяжело раненный капитан? Ларри Ларк… Руно хорошо знал это имя. «Неистовый Ларри» — так звали его в те времена, когда Руно Гай зеленым юнцом пришел на Космофлот. Решительный, безрассудно смелый, не признающий никаких «нет». Такие, как Ларк, торили дороги в Ближнем Космосе, определяли и наносили на звездную карту орбиты метеоритных потоков, годами дрейфовали внутри различных «Петушков» и «Рыбок» на обычных, без метеоритной защиты, судах. Потом он принимал участие в установке системы бакенов, испытывал первые корабли с защитной оболочкой, ходил к Плутону. А теперь вот, чтобы только остаться в космосе, согласился водить обыкновенную телегу. Да, человек достойный. И все-таки зацепка не здесь. Где же?
Руно до последнего слова помнил текст всех радиограмм. Но, может быть, интонация? Он включил запись, и в отсеке зазвучал голос Другоевича спокойный, подчеркнуто бесстрастный. Однако в одном месте эта бесстрастность дала трещинку. Крошечную, почти незаметную, но Руно сумел уловить ее своим обостренным чутьем: «На борту два пассажира, возвращающиеся со станции „Титан-4“, — океанолог Церр и геолог Бентхауз». Кто-то из них двоих был не по душе неведомому Другоевичу. Но кто?
«Разумеется, Церр!» — не рассуждая выбрал Руно. Само слово звучало враждебно его слуху, любой человек с этой фамилией невольно вызывал неприязнь. «Еще один Церр на моем пути», — успел подумать он, прежде чем понял, что это не другой, это тот самый Церр! Так вот оно что! Правда, у того была абсолютно земная профессия — ихтиолог, а этот назван океанологом. Потому-то Руно поначалу и не обратил внимания на столь незначительную «деталь». Но это он, без сомнения, он! Значит, ситуация меняется?
По идее, ничего не менялось. И. все-таки менялось все. Ситуация стала «личной». Церр! Это был единственный на свете человек, к которому Руно испытывал неодолимую антипатию. Человек, порочивший его всюду, где только мог. Мелкий, жестокий и трусливый, вообще недостойный зваться человеком. А главное, из-за этого Церра он потерял Нору. И с таким человеком столкнула его судьба в решающий момент!
Вмиг вспомнил Руно все, что старался забыть вот уже пять лет. Память безжалостно вернула его туда, на речку Муоннях, в ту грозовую ночь…
Гроза разразилась такая, каких он в жизни не видывал на Земле. Это было нечто космическое, венерианское — разнузданное буйство циклопических вышних сил! Нечто путающее, подавляющее, заставляющее вновь почувствовать себя первозданным человеком в звериной шкуре и с дубинкой в руках: ты один, маленький и беспомощный, а против тебя весь мир, и вот-вот обрушится на тебя небесная твердь!
Он сидел за пультом, перед ним фиолетово плавилась массивная стеклянная стена. От ударов грома здание подскакивало и мелко дрожало. До конца смены оставалось немногим более получаса, когда его ослепила яростная вспышка молнии. Одновременно за спиной раздался треск. Это было не похоже ни на гром, ни на взрыв, ни на что другое. Будто кто-то огромный одним махом распластал лоскут ткани величиной с полнеба.
Спокойно, тем же ровным голосом, каким передавал SOS Другоевич, он сообщил об аварии в Жиганск. Подумал несколько секунд, сменил на всякий случай диапазон и сдублировал оповещение, добавив на этот раз, что уточнит положение дел и снова свяжется с Жиганском, Рассчитывать на скорую подмогу не следовало: все равно аварийная команда не прилетит, пока не утихнет гроза.
Руно был уверен, что повреждена одна из емкостей для хранения БТ, — ему показалось, взрыв раздался со стороны емкостей, да и характер звука говорил о том же. Едва передав оповещение, он повернулся в кресле к щиту коммуникаций, чтобы выяснить, не показывает ли автоматика утечки. Тут опять полыхнула молния, и свет погас. Вероятно, где-то перебило линию электропередачи. Пульт управления заводом погрузился во тьму, и Руно остался один, совсем один в стеклянном, пылающем снаружи ящике. Без помощников думающих, считающих, управляющих производственными процессами, загружающих сырье, контролирующих температуру, давление, химический состав, запускающих и останавливающих агрегаты, устраняющих неполадки и сообщающих обо всем этом на пульт. Неуютно же почувствовал он себя, оставшись один на один с заводом. Как без рук и без глаз. Но раздумывать было некогда. В полной темноте кое-как влез он в аварийный комбинезон, натянул защитную маску и выскочил на территорию.
Теперь молнии помогали ему, то и дело пронизывая ночной мрак. Запыхавшись, он бежал мимо шеренги исполинских, с двадцатиэтажное здание, зеркальных бидонов, по которым ветвились фиолетовые зигзаги и металась человеческая фигурка. Уже возле пятого или шестого резервуара он понял, что пробило одну из следующих емкостей: густая тяжелая жидкость медлительным ручейком ползла возле труб. За шиворот Руно точно льдинку опустили жидкость проест незащищенные сверху керамической броней трубы, внутреннее давление разорвет их, и тогда не одна, а все двенадцать емкостей дадут течь. Ядовитый ручеек превратится в реку… Значит, заводу конец. И не только заводу. Пострадает вся округа: леса, поселки, водохранилище, дикие звери, птицы и рыбы. Среди беспокойного роя мыслен мелькнуло и это: юркие серебристые мальки Аниты… Решение пришло мгновенно: надо отвести от трубопровода этот клейкий ручеек, отвести в овражек, выкопать пять метров канавки, только и всего. А уж аварийщики потом займутся овражком и всем остальным.
С трудом отыскал он среди пожарного инвентаря тяжелую бутафорскую лопату и принялся ожесточенно копать. Через пять минут маска запотела. Через десять Руно начал задыхаться. Он знал, что БТ испаряется, что ядовитые пары очень скоро пропитают защитные фильтры маски, но ему оставалось совсем немного… полтора метра… метр, полметра…
Вместе с грунтом лопата швыряла уже липкую и вязкую жидкость, устремившуюся в новое русло. Лопата, конечно, пропала. Но не так уж плохо, если список потерь ограничится одной лопатой. Еще немного, совсем немного…
Гроза начала утихать, вот-вот прилетят ребята из аварийной команды, перекроют сток из овражка в реку, А не успеют — тоже не беда: несколько обезвреживающих бомб в реку, районное оповещение, и люди сумеют принять меры.
Главное, докопать, пока не отказала маска. Ну, еще малость…
Ему хотелось пить, нестерпимо хотелось пить. В горле, в груди першило. На столике возле пульта остался сифон с холодной водой. «Пусть тут ребята возятся, — решил Руно, — а я буду пить, пить. Потом вызову Жиганск, попрошу дать районное оповещение. Вызову Церра — убирайте-ка на всякий случай свои садки в закрытый водоем. И уж после всего вызову Нору. Как там Нора, верно, волнуется? Уж не напутала ли ее гроза? А вдруг она прилетит вместе с аварийщиками? Вот было бы здорово…». Еще три движения лопатой… Еще два… Руно почувствовал, что теряет сознание. Ну, еще одно! Только одно движение! Без него все проделанное теряет смысл. Да возьми же себя в руки, черт возьми!..
Когда прибежал сменщик, Руно лежал на кучке смешанной с БТ земли, крепко стиснув в руках лопату, а мимо катилась в овраг тугая струя ядовитой жидкости. Сменщик сразу же отволок его подальше от потока, сорвал маску, начал делать искусственное дыхание. Пульс появился, но в сознание пострадавший не приходил. Требовалось срочное вмешательство врача.
К счастью, сменщик успел вовремя. Задержи его гроза не на десять, а на пятнадцать минут, было бы поздно. Прилетев, он, к изумлению своему, не обнаружил Руно за пультом. На территорию дежурные инженеры выходили редко, поэтому сменщик, заподозрив неладное, включил запись переговоров. Его удивило, что аварийщики еще не прибыли — времени было предостаточно. Впрочем, успокоил он себя, сегодня у них дел по горло, только что восстановили подачу энергии. Бросившись на подмогу Руно, он застал его бездыханным у потока БТ. Полчаса ушло на оказание первой помощи. Когда сменщик связался наконец с медпунктом, дежурный врач вспылил: «Почему не дали оповещение?» — «Оповещение дали, — заверил сменщик, — а почему вы его прошляпили, вам лучше знать». И лишь через два часа, когда врач сделал свое дело, удалось выяснить, что аварийное оповещение действительно не было принято в Жиганске: грозовой разряд повредил аппаратуру. Таким образом, и районное оповещение ушло в эфир только утром. На рыборазводной станции его приняла Анита.
Ах, Анита, Анита, маленькая русалочка! Она не задумываясь бросилась в реку, чтобы спасти своих рыбок.
Этого Руно не мог себе простить — она стояла перед ним как вечный укор. Живая, смеющаяся, отчаянная Анита. Кокетливый восемнадцатилетний ребенок. Милое, доверчивое, обаятельнейшее создание. Уже не девчонка, но еще не женщина. Руно не был ни в чем виноват, сам едва не погиб — и все-таки вина камнем лежала на сердце. Уж кто-кто, а она поняла бы его. Она сама была такая. И все же…
Однажды зимой, во время ледостава, он разыграл Аниту. На спор с кем-то взялся выкупаться среди льдин, заплыл довольно далеко — и вдруг увидел на берегу ее. В пушистой шапочке, в белом электросвитере, совсем девчонка. Он закричал: «Тону!» — и давай нырять, махать руками, пускать пузыри. Ни секунды не мешкая, она сбросила сапожки и с разбега метнулась под льдины. С ума сойти, как он перепугался: ребенок же, а тут льдины прут! И как потом отчитала его за эту выходку Нора!
А через несколько дней Анита, отчаянно глядя в глаза, спросила, точно под лед нырнула: «Руно, если бы на свете не было Норы, вы смогли бы полюбить меня?»
Она сама была такая, Анита, она поняла бы его. А вот папаша Церр нечто противоположное. И почему это не раскусила его Нора? Просто удивительно, каким доверчивым может оказаться человек. И каким низким может оказаться другой человек, в общем-то отнюдь не глупый. Будто вся его желчь, выплеснутая на Руно, способна хоть на секунду оживить Аниту!..
«А теперь ты и сам попал в переплет, Церр. И, судя по всему, надеешься на Руно Гая. Ясное дело, „Толчинский“ взял курс на бакен с согласия врача, без Церра Другоевич не мог принять решение. И опять, что бы я ни сделал ты будешь до конца своих дней хулить меня. Что за напасть, хоть зубри инструкции, чтобы ни на шаг от них не отклониться. Хоть садись и сиди сложа руки, чтобы меньше потом досталось тумаков. Верное слово, так и сделал бы, коли б не Ларри Ларк! Но ведь там и другие, — напомнил себе Руно Гай. — Ну что ж, не было бы Ларри Ларка — спасал бы остальных. А если бы там был один Церр? — безжалостно спросил он себя. И честно признался, вздохнув: — Ничего не поделаешь, спасал бы и Церра. Но откуда у человека столько желчи? И какой желчи! БТ по сравнению с ней — простокваша».
Легким шагом шла Нора по охотничьей тропе. Тропа петляла, огибая замшелые валуны, колодины, встававшие на пути сосны. Под ногами мягко пружинила подушка из мха и желтых сосновых игл, на которых так приятно скользили подошвы. Она останавливалась, рассматривала то багровый лист рябины, то выводок поздних рыжиков, то серебристую узорчатую паутинку, прислушивалась к отдаленному перестуку дятлов, к шуму ветра в вершинах сосен — и все старалась сосредоточить на чем-то внимание, увлечься чем-то, как всегда увлекалась раньше в этом диком лесу, когда они гуляли здесь вместе с Руно, — и забыть обо всем. И она как будто бы увлекалась листом, дятлом, паутинкой, но вдруг снова ловила себя на том, что торопливо шагает, почти бежит по траве. Куда? Зачем? Она не любила в себе эту привычку — вечно куда-то спешить, бежать, лететь. Но теперь уже поздно перевоспитываться. А может, оно и к лучшему. Во всяком случае, совсем не плохо промчаться на рассвете этой знакомой и уже забытой тропой. Даже если голова занята другим. Сегодня бросок через тайгу как раз отвечал ее тревожному внутреннему состоянию. Впервые за последние годы ей некуда было спешить, некуда бежать. Разве что от себя бежать.
Она вышла на косогор — и дали распахнулись перед нею. Сонная, подернутая тончайшей дымкой гладь водохранилища. Сосновый бор под горой Два стеклянных купола гостиницы — один на берегу, другой, перевернутый, в воде. А вдали, несколькими километрами дальше, уходящая в небо башня Жиганска.
Нора сбежала с горы, пересекла молодой березничек и по каменистой тропке спустилась к берегу Лены.
Вот так же спустились они к реке вместе с Анитой. Снег слепил глаза, скользил под ногами. Анита убежала вперед, исчезла среди закуржавевших кустов, а когда Нора догнала ee, девочка, ни слова не говоря, бросилась в воду. Там, среди льдин, истошно орал и махал руками Руно. Поодаль стояли и ухмылялись его приятели-лесорубы. Нора сразу поняла, что он дурачится. А Анига… бедная доверчивая девочка…
Да, вот эти кусты. Здесь она стояла тогда, там «тонул» Руно. И опять всколыхнулось, взбурлило в ней все, что она тщательно старалась забыть эти пять лет, забыть и не тревожить в памяти, — всколыхнулось и встало перед глазами.
Черные искусанные губы, почерневшее от удушья лицо Руно, когда его привезли с завода… Песчаная отмель возле рыборазводной станции, заваленная почерневшей, точно обугленной, рыбой… И маленький гроб — все, что осталось от Аниты. Ее так и не показали никому, даже отцу.
Трое суток Руно не приходил в себя, почти три месяца пролежал в специализированном госпитале в Швейцарии. Еще повезло, что сменщик успел буквально вырвать его из когтей смерти. Седенький врач в Давосе сказал: «Все решила одна минута».
«Если бы Руно в тот момент думал не только о заводе, а о возможных последствиях распространения яда… или хотя бы о себе, о собственной жизни! Но он не был бы тогда Руно Гаем. Тем Руно Гаем, которого я любила… И все еще люблю», — поправила себя Нора.
«Если бы Церр держал своих племенных рыбин и хотя бы часть мальков в закрытом бассейне, как это у них полагается! А он спешил вырастить их к открытию Всемирной выставки. Славы захотелось, признания, награды за многолетний труд. Иначе он не был бы Церром.
Или если бы Анита вспомнила о грозящей опасности, о своей молодой жизни! Но нет, и она не была бы тогда Русалочкой.
Бедная девочка, даже полюбить не успела. Какой красивый, непохожий на других, неповторимый человек! Она была совсем особенная. Мне. Руно, всем остальным мир представляется таким, каков он есть. А она жила в ином мире — ярче, свежее, бесшабашнее. Вообще, сколько людей — столько и миров. Человек подобен Вселенной. И когда гибнет человек, гибнет целая Вселенная. Это ужасно, это непоправимо — уничтожить целый мир. Юный, веселый, доверчивый мир Аниты. Это невозможно простить. Но почему так тревожно на сердце?!»
Первое время у нее все перепуталось: больной Руно, смерть Аниты, рыбины на пляже, купание среди льдин, убитый горем Церр… И ей почему-то казалось, что маленький гроб — следствие этой глупой шутки Руно, этого купания. Она понимала, все понимала, однако впечатление сохранилось. Впечатление ложное, но, может быть, именно в нём истина? Логика жизни, логика характеров?
Церр прав: в обществе, где человек, его благополучие, его счастье главная цель всех усилий многих людей, никому не позволено рисковать ни своей, ни тем более-чужой жизнью. Пусть бы уж лучше взлетел на воздух — этот завод — Руно должен был вызывать аварийную команду до тех пор, пока самолеты не обезвредили бы действие БТ по всей округе. Завод можно восстановить, а человека… Человек неповторим. Нельзя рисковать человеческими жизнями.
А Руно всю жизнь твердил о праве на самопожертвование, на риск. Он был убежден: без риска жизнь потеряет половину своей привлекательности.
«Лучше потерять половину, чем все, — сказал тогда подавленный случившимся Церр. — Это нелепость — добиваться счастья и процветания общества ценой человеческих жизней, превращать цель в средство». И Церр был прав, безусловно прав. Но почему так тревожно на сердце?!
Тогда она во всем согласилась с Церром, да и сейчас согласна. Но доводы ли разума убедили ее, не жалость ли к старику, потерявшему дочь? Милый угловатый Церр! Он представлялся ей ежом, существом совершенно беззащитным, если бы не колючки. Разве еж виноват, что колется? И разве иглы нужны ему для нападения, не для защиты? В сущности, Церр безобиднейший; человек, робкий и застенчивый. Лишь обстоятельства заставляли его ощетиниваться время от времени. Сначала он и Норе показался излишне колючим, но потом, когда она подружилась с Анитой, когда они вчетвером гуляли по вечерам, жарили грибные шашлыки на костре, катались на яхте, играли в теннис, словом, чуть ли не каждый свободный час проводили вместе, она поняла Церра и полюбила его как отца. Жизнь его не задалась — он до преклонных дет был одинок, любил только свою науку, своих рыбок, А потом нагрянула поздняя любовь, поздняя и несчастливая, от которой, похоже, даже приятных воспоминаний не осталось. Только дочь, Анита. В ней сосредоточилась вся его жизнь, все, что мы называем личным. И вдруг — ничего. Пустота. Крах.
Но самое, странное, самое непонятное в том, что Анита, дочь Церра, воспитанная им и без памяти его любившая, во всём была похожа на Руно. Она тоже не признавала жизни без риска. И откуда взялась в ней эта отжившая черта? Ведь за ней стояло будущее. «А вдруг это и есть черта человека будущего, а мы с Церром ошиблись? Или… или она была немножко влюблена в Руно и потому старалась ему подражать? Да нет, не похоже, это было у нее свое, внутреннее, глубинное. Неужели же Церр заблуждался?..»
Нора еще раз окинула взглядом водохранилище, не увидела на нем никаких льдин, не увидела обуглившейся рыбы на Прибрежной отмели — и устало провела рукой по лицу. Хватит! С прошлым покончено. Пора возвращаться в настоящее, И, если возможно, подумать о завтрашнем дне.
«Прощай, тайга! Прощай, Лена!»
Одним махом преодолела она гостиничную лестницу, пальцы решительно отстукали вызов, по клавишам видео. Дверь номера была закрыта, но ей показалось, будто в ванной Чуть слышно жужжит бритва. Руно все еще незримо присутствовал в ее жизни. Больше того, он еще не отлучался ни на минуту, выдавая себя то жужжанием бритвы, то насвистыванием за стеной, то вздохом в пустом соседнем кресле.
Экран вспыхнул-сейчас на нем появится Жюль, близкий, заботливый; необходимый, в она скажет ему все, что давно уже пора сказать. Она скажет: «Дорогой мой Жюлъ Иванович, я вам так и не ответила вчера. Я отвечу сегодня…» Но в тот самый момент, когда Жюль должен был появиться на экране, она инстинктивно, испуганно нажала клавишу отказа от разговора.
— Нет, не сейчас! — прошептала Нора. — Не сейчас, после. Еще успеется.
За спиной послышался облегченный вздох. А может, ветер шевельнул занавеску.
Нора быстро набрала другой номер — на экране возник сын, Игорешка. Волосы на макушке вихром, глаза круглые, шальные-не остыл еще от каких-то своих интересных дел. Был он в этот момент мучительно, укоряюще похож на отца. На Руно.
— Мамочка! Ты приехала! — выдохнул Игорешка и безотчетно подался вперед, к ней.
Другоевич погасил скорость и медленно описал эллипс вокруг бакена. Серый неприветливый мяч как ни в чем не бывало поворачивался вокруг своей оси, и, казалось, нет ему никакого дела до подошедшего изуродованного судна.
Бентхауз, Церр и даже Мелин приникли к иллюминаторам. Молча следил за ними воспаленными лихорадочными глазами Ларри Ларк — был он очень слаб, стонал, впадал в беспамятство, но, когда приходил в себя, только взгляд выдавал его муки. Похоже, он превзошел все пределы человеческого терпения — изнуряющая тряска доконала бы любого на его месте.
— Удивительное невезение, — забыв о своей обычной невозмутимости, растерянно произнес Другоевич. — По золотому правилу: пришла беда — отворяй ворота. Как же мы теперь координироваться будем?
— Но встретить-то он нас должен, — не то спросил, не то заверил Бентхауз. — Он же знает время, разве не так?
— Так, так, — вздохнул Другоевия и по возможности спокойно в третий раз повторил то, о чем уже говорил, дважды: — Он проинформирован о времени нашего прибытия, о всех наших неполадках, о состоянии капитана и об уровне радиации в двигательной камере. Не знает oн только двух вещей: что с нами делать, это он мне сам вчера сказал, и что у нас отказало радио.
— Надо же, чтоб оно отказало в самый такой момент, — пробормотал Бентхауз. — Как до заказу.
— Это антенна, точно, антенна, — заявил Мелин. — Когда корпус перекосило, ее вполне могло срезать. Держалась на волоске. А чем иначе объяснить, что все в порядке, а приема нет? Если бы не заклиненный люк, я бы в момент…
— Антенна, не антенна, какая разница? Теперь посыплются несчастья одно за другим, — трагическим полушепотом предрек Церр. — Может, антенна в порядке, да он не желает с вами разговаривать?
— Вы никогда не занимались дрессировкой змей? — слабым голосом спросил вдруг Ларри Ларк.
— Нет, я занимался рыборазведением. А что? — насторожился Церр.
Ларри закрыл глаза.
— Странно, очень странно. Я все думаю: где вы научились так похоже шипеть?
Длинную неловкую паузу прервал Мелин:
— Похоже на что?
— Похоже на змею.
Другоевич нервно встал:
— Что он примет нас на бакен, я не сомневаюсь. А уж все остальное… Сами понимаете, задали мы ему задачку.
Час прошел в молчании.
— Ничего? — спросил наконец Мелин.
Бентхауз только плечом повел. Теперь он один остался у иллюминатора, Церр вообще ничем не интересовался, или делал вид, что не интересуется. Еще через час Другоевич предложил перекусить. Аппетита ни у кого не было, кусок не лез в горло. И все-таки каждый через силу заставил себя проглотить котлету.
Вдруг что-то скрежетнуло о борт. «Толчинского» слегка качнуло. Все бросились к иллюминаторам, но в них ничего не было видно. Другоевич переключил на экран салона наружную телекамеру. Возле изуродованного двигателя плавала… лодка. Маленькая ремонтная лодка бакена.
Ларри Ларк даже не шевельнулся. Тонкие губы Другоевича дрогнули в улыбке.
— Вот так штука! — воскликнул Мелин. — Что бы это значило?
— Очень просто, осматривает повреждение.
— Но почему не в скафандре? Почему в лодке?
Другоевич не ответил. Ответил за него Церр:
— Боится радиации. Ему же сообщили уровень…
— Нет, что-то не то. Наружная радиация ничтожна, а в лодке все равно не сунешься в камеру.
— Значит, он формально осмотрит нас и объявит, что сделать ничего нельзя.
— Нерационально! — возразил Мелин. — Зачем усложнять себе такую простую задачу? Формально он мог осмотреть нас и в скафандре.
За спиной пассажиров Ларри Ларк, кивнув на Мелина, выразительно переглянулся с Другоевичем. Другоевич опустил глаза.
Снова лодка шоркнула о корму.
— Сколько лет было вашей дочери, Церр, когда она… когда это случилось? — ни с того ни с сего спросил Мелин.
— Восемнадцать. А что?
— Восемнадцать. Значит, сейчас было бы двадцать три. Как и мне.
Томительно текли минуты. Казалось, паузы в разговоре еще больше растягивают время. Наконец подал голос Бентхауз:
— Скажите откровенно, Другоевич…
— Возвращается! — перебил его Мелин. — Смотрите, он возвращается на бакен!
— Этого следовало ожидать, — прокомментировал Церр, спрятав глаза под колючками бровей.
Действительно, лодка на экране стала уменьшаться, уменьшаться, приблизилась к шару бакена и нырнула в его нижний люк. Другоевич опустил голову.
— Скажите откровенно, — продолжил Бентхауз, но теперь в его голосе угадывалась растерянность. — Вы все еще верите в этого человека?
— Я надеюсь, он добросовестно выполнит свой долг, как любой служащий Космофлота, — сдержанно ответил Другоевич.
— А не кажется ли вам; что выполнить долг в чрезвычайных обстоятельствах, скажем, в наших обстоятельствах — нечто иное, чем просто выполнить обязанности, предусмотрениые служебной инструкцией?
— Браво, Бент! — прохрипел Ларри Ларк.
Другоевич усмехнулся:
— Да, кажется.
— И, вы все еще надеетесь?
— Да, друзья мои, да.
— Вы неисправимый оптимист.
— Таким уж уродился.
— Я тоже родился оптимистом. И оптимистом надеюсь помереть. Но после того, что рассказал коллега Церр… и судя по поведению этого типчика…
— В сомнениях Бентхауза есть резон, — поддержал его Мелин. — И самое страшное, что этот Руно Гай будет прав, что бы он ни сделал. Даже если ничего не сделает. Он может спрятаться за инструкции, как за метеорозащитное поле. Видать, в космическом праве дока. А у нас положение самое дурацкое никому ничего не докажешь.
Ларри Ларк попробовал приподнять голову. Его орлиный нос, обтянутый пожелтевшей кожей, еще больше заострился.
— Все мы неизбежно ставим себя на его место. Не так ли, Мелин?
— Совершенно верно, капитан.
— А ведь тебе уже двадцать три года.
— Ну и что?..
— Ей было восемнадцать, когда она бросилась в реку… спасать рыбок.
— При чем тут возраст! — покраснел Мелин.
— Я был о тебе лучшего мнения. Надеялся, ты сможешь работать на Космофлоте.
— Я и так буду работать на Космофлоте!
— Очень сожалею, Мелин. Это исключено.
— Ларри, вам нельзя волноваться, — напомнил. Другоевич. — Мы-то с вами знаем, что все будет в порядке, так зачем…
— А затем, что, будь я на месте бакенщика, я бы зубами отгрыз этот задравшийся двигатель. Он же на одной шкурке висит. На одной обшивке…
— Хорош инструмент — зубами! — не сдержался обиженный Мелин, хотя все они договорились между собой не задевать больного капитана. — Так и зубы поломать недолго.
— Зубы надо еще иметь! — фыркнул Бентхауз.
Кровь отлила от лица Ларри Ларка — оно стало белее бумаги. Все ждали — сейчас он взорвется. Но Ларри сказал совсем тихо:
— В одном ты прав, Бент: в чрезвычайных обстоятельствах можно выполнить долг только чрезвычайными средствами. Они не записаны в инструкциях. Они записаны в сердце. А у кого не записаны, тому нечего делать в Космофлоте… — Лоб Ларри Ларка покрылся бисеринками пота. Однако прежде чем потерять сознание, он прохрипел из последних сил: — Чрезвычайными средствами… например, зубами… Мелин…
Он знал, что времени остается в обрез. Значит, пробил час подведения итогов. На всякий случай следует быть готовым к худшему. Много раз вплотную подступал Руно Гай к этой черте, к последней черте, за которой нет ничего, и каждый раз подводил итоги. Это стало уже почти привычкой. Правда, получалось у него не совсем то, что принято называть подведением итогов, — что ж, всяк поступает по-своему.
В такой момент жизнь кажется особенно прекрасной. Как дорог стал ему и опостылевший бакен, и пол, еще недавно уходивший из-под ног, и даже этот ненавистный, осточертевший, трижды проклятый «Золотой петушок»!
За окном, на черном бархате вечной ночи яростно сияла звездная карта. Зыбким, кисейным выглядел на фоне голубоватый полумесяц Сатурна в ореоле призрачных колец. Даже Солнце катилось среди звезд блеклым оранжевым мячиком. И лишь «Золотой петушок» соперничал со звездами, а порою и затмевал их. Он выныривал из созвездия Стрельца безобидным яичным желтком, распухал, разрастался на глазах, клубился роем назойливой разноцветной мошкары — и вдруг обрушивался на бакен проливным кровавым дождем, на несколько дней смывая с горизонта и Солнце, и Сатурн, и даже звезды. Тогда стрелки приборов испуганно вздрагивали, дальняя связь прерывалась, а защитное поле работало на полную мощность, забивая все отсеки напряженным шмелиным, гудом. «Петушок» уносился прочь, но долго еще парили вокруг оброненные им радужные перья, переливались, вспыхивали, причудливо изгибались, сворачивались спиралью — и не таяли до тех пор, пока не появится в созвездии Стрельца новый безобидный желток.
Вот и сейчас кружили в черноте ночи слинявшие, пожухлые обрывки перьев, а меж ними медленно плыл четкий, будто нарисованный, силуэт «Профессора Толчинского», оставляя за собой голубой шлейф плазмы.
Судно превратилось в комету…
Вернувшись в институт после очередного учебного рейса, уже хлебнув космоса и чувствуя себя причастным к нему, Руно Гай, гордый и неприступный, как все стажеры, столкнулся в толпе студентов… с кометой. Огненно-золотистый хвост ее волоc коснулся лица Руно и затерялся в дали институтских коридоров. И все. На этом Руно Гай как самостоятельное небесное тело прекратил свое существование. Он попал в сферу притяжения кометы, навеки стал ее спутником. А она даже ни разу не взглянула на него, хотя великолепная форма стажера Космофлота всегда и неизменно очаровывала первокурсниц.
Ее звали Нора. Она была космогеологиня. Она была комета. Она была все. А он был для нее ничто.
И он ушел в свой космос, окунулся в него с головой, он упивался схваткой с космосом, объятиями с космосом, пьянeл oт азарта, от радости покорения-пространства, от постоянного общения с неизвестным. И когда друзья спрашивали его: «Какого дьявола ты не вылазишь из корабля?», он отшучивался: «Гоняюсь за кометой, братцы. Хочу схватить ее за хвост».
Через четыре года, уже достаточно известный, он снова забрел в институт, чтобы подыскать себе штурмана среди выпускников. Он сидел в парке, в тени акаций, а на соседней скамье за кустами группа молодежи вела горячий и шумный спор. Речь зашла об идеалах, были названы имена Циолковского, Курчатова, Джордано Бруно. И вдруг девичий голос, звучащий туго натянутой струной, произнес:
— А мой идеал человека — Руно Гай!
Он вскочил — и тут же опустился на скамью: это была она, его комета! Точеный профиль, влажные серые глаза, и в каждом движении, в каждом жесте — порыв, устремление, вихрь. Он хотел спрятаться, но было поздно — его обнаружили, узнали, затащили в компанию.
— А ваш идеал? — спросили его.
— Первый космонавт, — ответил Руно.
— Почему? Потому что он был первый?
— Нет. Потому что он был легок на подъем. Потому что тяжесть славы не смогла удержать его на Земле.
Когда они остались вдвоем, он спросил:
— Нора, почему вы назвали Руно Гая?
Кажется, в этот день она впервые никуда не спешила, никуда не стремилась. Потупившись, она чертила носком: туфельки узор на песке.
— Завтра вы улетите в свой космос, — и мы никогда больше не встретимся. Правда ведь? Так почему бы вам не выслушать еще одно признание? Я вас полюбила с первой встречи, с первого взгляда. И ни на шаг не отставала все эти тысяча пятьсот дней. Я знаю о вас все…
— Откуда?!
— Из газет, кино, видео…
— Но ведь в жизни я совсем не такой…
— Конечно. Лучше! — торопливо воскликнула Нора.
— А вы уверены, что знаете про меня все?
— Уверена. Голову даю на отсечение.
— Вместе с хвостом?
— Разумеется; Вам нравятся мои волосы?
— Ах, Нора, Нора, ничего-то вы не знаете! Ровным счетом ничего. Вы даже не знаете, что я потерпел сокрушительную аварию…
— Аварию?! — ее глаза округлились.
— Да, столкнувшись с кометой.
— С кометой? Когда?!
— Примерно тысячу пятьсот дней назад. В этом самом здании.
До cих пор Нора держалась молодцом, бравировала и пробовала кокетничать, хотя голос порою срывался. Теперь она сломилась и прошептала едва слышно:
— Вы… влюбились?
— Да. Но она меня не замечала. У нее были длинные золотисто-рыжие волосы, и она ускользала от меня, как комета. Ее звали…
— Глупая девчоночья гордость!
Нора отвернулась почти сердито. На песок падали слезы, и она с женской непосредственностью вытерла глаза… хвостом кометы.
— Глупая мальчишечья робость, — признался Руно. И добавил, словно продолжая недавний разговор: — А мой идеал женщины — Нора Гай.
— Нора… Гай?
Через неделю они улетели на Марс, в свадебное путешествие.
В лайнере он сидел вместе со всеми в пассажирском салоне, и тем не менее привычный зуд единоборства с пространством снова охватил его. Когда в иллюминаторе возникло лохматое космическое Солнце, Нора, впервые увидевшая его, широко распахнула сияющие, праздничные, полные языческого преклонения глаза:
— Смотри, Солнце!
Он усмехнулся ее наивности:
— Подумаешь, Солнце! Обычная звезда.
Ее глаза погасли.
Конечно же, он никогда не думал так о Солнце. Он умел ценить красоту, которую космос щедро демонстрирует всем, бороздящим его пределы. И уж подавно сумел бы оценить восторг молодой жены перед вечным светилом, если бы не эта внезапная вспышка неодолимого космического зуда.
Не тогда ли начал он терять Нору?
Он уже избрал свой жребий, и не хотел, не считал нужным порывать с космосом. А космос пожирал все силы, все время без остатка, и Руно снова и снова терял Нору, рискуя вовсе потерять ее. Оа мечтал о спутнице жизни — и сам постепенно становился ее спутником. Нет, она не хотела этого, у нее и мысли не было навеки привязать Руно к себе, но она не хотела терять и себя, свою независимость. Одержимость Руно космосом пугала ее. Она была мягка, и нежна, и податлива, но это был характер! Сколько лет прошло, сколько усилий пропало даром, прежде чем Руно понял: она не изменится. Не потому чтo не хочет, a потому чтo не может. По ее любимому выражению, не будь она тогда Нора Гай. Да и специалисты-психологи настоятельно рекомендовали время от времени менять работу и образ жизни. И Руно уже почти добился оптимального варианта. Годы, проведённые в Якутии, стали их семейным раем. Нора была счастлива. И Руно был счастлив, если бы только по ночам не хватало за душу неведомое…
А потом этот случай с Анитой — и все пошло прахом. Нора так и не простила ему… чего? Черствости? Безрассудства? Ошибки? Минутной вспышки прежнего азарта? Риска, которому он подверг ее и ее счастье? И ведь она еще не знала всего, наверняка не знала, что девочка была влюблена в Руно. Впрочем, Норе и не следовало знать об этих девочках, которым он всегда говорил одно и то же: «У вас еще все впереди, вы еще найдете свою судьбу. А я свою уже нашел».
Примерно так же ответил он и Аните на ее отчаянно-смелый вопрос.
— Счастливая Нора! — позавидовала тогда Анита.
А через полгода ее не стало. И Руно потерял Нору. И Нора отвергла свое семейное счастье.
С тех пор… да, именно с тех пор он снова подружился с риском. Но это не был уже прежний бескорыстный порыв — он пытался заново найти, обрести себя в этих головокружительных трюках. Полет на мешках со взрывчаткой… Бездонные Пещеры в Море Ясности… Клокочущий ствол Жерла… И все больше терял себя, себя прежнего. Словно мир для него держался на одной Норе. Потом, чтобы отрезать пути к этой уже никчемной «легкости на подъем», он пошел на бакен — и бакен начал уходить у него из-под ног. Вот что значит потерять точку опоры.
С тех пор минуло пять лет. Пять лет без Норы. Значит ли это, что все потеряно? Нет! Он снова завоюет ее. Как завоевал тогда, сам того не ведая. Он еще поймает свое упорхнувшее счастье!
За окном медленно проплыл «Толчинский», оставляя голубоватый след на черном. Возможно, этот след и есть последняя черта. Что ж, он подойдет вплотную, к последней своей черте и, если надо, переступит ее. Но знали бы они там, на борту, как не хочется ему расставаться даже с «Золотым петушком», не говоря уже о Норе…
За этот год Игорешка не только вытянулся, но и повзрослел. На чистый детский лоб легла печать озабоченности и раздумий, сосредоточенно, требовательно взирали на мир честные мальчишечьи глаза. Сердце Норы дрогнуло.
Он встретил ее вполне по-деловому:
— Мамочка, в нашем распоряжении четыре часа — целая вечность. Сначала мы погуляем по парку, и я расскажу о своей жизни здесь, потом, за коктейлем, ты расскажешь о себе, а вечером, если не возражаешь, я сыграю для тебя. Она прижала к груди его вихрастую голову.
За коктейлем, помешивая соломинкой мороженое, он спросил, в упор глядя на нее горячими глазами Руно:
— Что с отцом?
— Все по-прежнему, мой мальчик. Пока его не отпускает космос.
Игорешка мучительно покраснел.
— Мамочка, ты забываешь — мне уже двенадцать. Я хотел выяснить… узнать… какие у вас планы… на дальнейшее? — И вдруг выпалил главное, наболевшее: — Ты больше не любишь его?
Да, Игорю Гаю двенадцать лет. И тут не отделаешься ни к чему не обязывающими словами. Не покривишь душой. Но и правду не скажешь. Хотя, наверное, он имеет право знать всю правду. Да только… выдержит ли его лобик такой груз?
— В жизни все сложнее, чем ты думаешь, сынок. Я по-прежнему люблю его. Но…
А в самом деле, что «но»? Разве это мыслимое сочетание: «люблю — но»? Почему какое-то «но» может помешать любви? И в чем оно, в конце концов, состоит? Попробуй-ка объяснить это ребенку. Или хотя бы себе — под его честным взглядом.
…Когда-то, давным-давно, они немножко повздорили, но уже через пять минут Руно обнял ее:
— Золотая ты моя! С тобой не соскучишься!
Помнится, она обиделась тогда на эти слова. А ведь была в них своя правда. Она ссорилась с Руно, терзалась, осуждала, плакала, сердилась, теряла его и вновь обретала, но соскучиться с ним было невозможно. Ни в печали, ни в радости. С того самого дня, когда он признался там, в институтском парке, что тоже любил ее все эти четыре года… когда она поверила в свое невероятное, немыслимое, прямо-таки сказочное счастье… когда Руно на глазах ошарашенных студентов на руках унес ее из института невесомую, потерявшую голову от восторга… с того самого дня жизнь ее была праздником. Это и понятно, если два человека созданы друг для друга. Конечно, были трещинки, были раздоры, на то она и жизнь. Он ревновал ее к земле, она его — к небу. Он не мог жить без космоса, она-без него. Ради нее он оторвал от себя космос, а вместе с космосом и частицу души — и она бросила научную работу, вспорхнула и полетела за ним в Якутию. Да, разное бывало. Разное, из чего и состоит счастье. Но жизнь ее с Руно всегда оставалась прямой. Без него все запуталось.
Защита диссертации, не доставившая радости, оказалась только средством — не целью. Чего-то ждет Жюль, которого она, сама того не желая, обнадежила. Где-то носится со своей непримиримостью Церр — и всюду ссылается на неe как на высшего судью в деле Руно. А главное — она запуталась в себе.
Начать с того, что человек, виновный в смерти другого человека, недостоин любви. Так ли это? Да и виновен ли? Суд сказал: невиновен. Почему же она вправе иметь особое мнение?
Церр говорит: цель общества — благополучие.
Руно говорит: расцвет личности.
Но ведь и Жюль, которому она еще вчера готова была сказать «да», — тоже за расцвет личности. И если Руно все-таки в чем-то сдерживал себя, то Жюль — пример полной, стопроцентной реализации всех заложенных в человеке возможностей. И Жюль рисковал, еще как… правда, только собою, не другими. Но если бы у него была жена, получилось бы, что и другими тоже. Так в чем же разница? Почему Жюль стал в ее глазах чуть ли не эталоном, а Руно?.. Heт! Она ничего не скажет Жюлю. Он любит ее преданно и безответно, он всем хорош, не хватает в его характере лишь одного — «перца», как говорили в старину. С ним соскучишься. А женщина ищет в любви страстей. Тихой гавани, но и страстей одновременно, такое уж она нелогичное существо, женщина. Да и того проще: она не любит Жюля. И едва ли полюбит. Кто выдержит сравнение с Руно?
Как они жили в Якутии! Какой полной, яркой, праздничной жизнью! Ради недели такой жизни она и сейчас не моргнувши готова отдать все пять лет последующего прозябания. Но в этом благоденствии уже созревала драма:. Церр, Анита, рыбки, яхты, шашлыки — и Руно с его космическим размахом.
Да, она не может забыть этот маленький гроб, эти черные головни на песке. Но при чем тут она? И почему, если даже Руно виноват… если на минуту допустить, что он виноват… почему расплачиваться своим счастьем должна она?..
Мороженое давно растаяло. Игорешка смотрел на нее во все глаза и ждал. Да Нора и сама ждала от себя какого-то решения. Какого?
Последнее время она стала пугающе рационалистична. Рассуждает, анализирует, взвешивает… Это к добру не; приведет… Она была счастлива только тогда, когда слушалась, сердца. Если бы там, в аллее, та, юная Нора принялась рассуждать, позволительно ли девушке первой признаться, в любви почти незнакомому человеку, что осталось бы и в жизни? А она ляпнула: «Я вас полюбила с первого взгляда». «Вот так; дорогая моя Нора. Сердце не ошибается. Не потому ли машины, неизмеримо более сложные, чем мозг, никак не могут угнаться за человеком в решении задач со многими неизвестными? И не потому ли так тревожно на сердце? Потеряв друг друга, мы оба потерялись, ради чего? Ради чего жертвовать лучшим, что подарила нам жизнь, — любовью? Ради идеалов? А если Церр не прав? Если идеалы ошибочны? Да и какие там идеалы! Слова… Звуки…
Разве это объяснишь мальчишке?»
— Да, я люблю его, Игорешка. Люблю… но… не так все просто. И давай договоримся вернуться к этому разговору через полгода. Хорошо?
— Хорошо, мамочка. Я только хочу, чтобы ты знала: я тоже люблю отца. А ты можешь дать мне одно обещание?
— Смотря какое, — улыбнулась Нора.
— Дождаться, пока папа вернется с бакена. И все решить вместе. Мне кажется, когда он будет рядом, ты решишь… правильнее.
«Да он и впрямь совсем взрослый!» — ужаснулась Нора, приглаживая его вихры.
— Я сыграю тебе два кусочка из моего фортепьянного концерта. Только не суди слишком строго — я сам чувствую пробелы. Вот слушай…
Он поднял крышку рояля.
С первых же тактов музыка взбудоражила ее азартом, жаждой дерзания, порывом в неизвестное… Маленький гордый человек рвется ввысь, плечами раздвигает глубины мироздания, проникает в иные миры и, пораженный, останавливается на пороге новых далей, неприступных далей. Они манят, зазывают, но человеку известно, какова назначена цена… И вот он стоит перед дилеммой: остаться жить или исполнить долг ценою жизни Там, позади, свет, радость, счастье, пышные облака, шум сосен над головой и любимая, раскинув руки, бегущая навстречу. А впереди мрак, небытие — и лишь исполненный долг. Что такое долг? Слово… Звук… Но за этим звуком — вся твоя жизнь.
Ей представился черный беспросветный овал неба, радужные полосы вокруг — и яркая голубая черта, отделяющая жизнь от смерти. Человека от бездны…
Крышка рояля захлопнулась.
Время, отведенное на подготовку, истекло. Кажется, он предусмотрел все.
Руно Гай глянул на часы: три четырнадцать по московскому.
Если удастся задуманное, через сорок пять минут он пожмет руку Ларри Ларка, «неистового Ларри», которого никогда не видел, хотя и преклонялся перед ним всю жизнь. А если не удастся, что ж… Это никому не принесет вреда. Ровно в четыре включится радио, вызовет Другоевича я объяснит ситуацию. В четыре ноль пять вторая ремонтная лодка, заранее запрограммированная, откроет снаружи заклинившийся люк и перевезет пленников «Профессора Толчинского» на бакен. В четыре двадцать они уже прочтут его записку: что и как делать им на бакене в ожидании спасательного судна.
Если же замысел удастся осуществить, но сам он пострадает, тогда… тогда они обойдутся и без него, и без лодки, и без бакена. В этом случае лодка не откроет люк, чтобы они, чего доброго, не вздумали оказывать ему помощь или хоронить останки, и Другоевичу, хочешь не хочешь, придется взять курс на сближение со спасателем. «Толчинский» разовьет приличную скорость и выиграет почти двое суток — для больного время весьма существенное, если учитывать, что каждый толчок отдается мучительной болью.
А других вариантов быть не может.
Единственное, в чем он виноват перед Другоевичем, — маленькая комедия с радио. Вероятно, они грешат на антенну; это стало уже своего рода традицией — валить все на антенну. Зато руки развязаны. А иначе ему пришлось бы долго и нудно объясняться с Другоевичем, и все равно Другоевич не дал бы согласия. Да и кто согласится на такое? Однако Руно надеялся, Другоевич простит ему это отступление от норм джентльменства, особенно если вспомнит, что в подобных ситуациях Церр тоже имеет право голоса, — не вступать же им в переговоры с Церром! А возможно, и Церр простит, когда поймет, какое он принял решение. Что же касается Ларри Ларка, то в нем Руно был уверен с самого начала. Более того, сильно подозревал, что «неистовый Ларри» наперед знает каждый его шаг. Если только пришел в себя.
Итак, три сорок пять. Пора.
Лодка мягко вынырнула из люка, oписала длинную петлю и на пределе скорости устремилась к судну. Теперь все решают секунды. Эх, если бы судно… не брыкалось. Но если бы оно не брыкалось, тебе не пришлось бы принимать экстренных мер, друг мой Руно. Однако в том-то и беда, что оно вращается, взбрыкивает, заваливается набок и тем самым в тысячу раз усложняет твою задачу. И уж тут никакой компьютер не поможет — только твоя воля, твоя интуиция, твоя натренированность, точность глаза, твердость рук…
Судно приближалось стремительно и неотвратимо. Казалось, не он несется навстречу кораблю, а «Толчинский» всей своей громадой падает на лодку. Руно знал: подобные иллюзии не редкость в космосе — и все же это впечатляло.
Очень важно, чтобы все получилось. Он обязан любой ценой спасти Ларри Ларка. Впрочем, дело даже не в Церре. В конечном счете Церр — уже вчерашний день, прошлое человечества и, как представителя прошлого, его можно понять и простить. Ведь он любил Аниту. И с нею потерял все. Но там еще стажер, мальчишка, впервые выпорхнувший в космос. Птенцу будет полезно узнать, что такое космическая этика. Да и нельзя допустить, чтобы птенец разуверился в человеке. Не в нём именно — в человеке вообще. Каждый из нас в силах чуточку приблизить будущее, стало быть, обязан приблизить.
Ну что ж, рискнем. Раз… два…
Три! Руно Гай резко принял штурвал на себя. Едва не коснувшись брюхом обшивки судна в месте повреждения, лодка взмыла вверх и прошла в полуметре над «Толчинским».
— Неплохо для первой примерки, — сказал себе Руно, пытаясь сдуть щекочущую струйку пота. — А теперь — к черту Церра, к черту стажера, к черту меня самого! Теперь я имею право думать о Норе. Только о Норе…
Но у него уже почти не оставалось времени думать о Норе. Описав петлю, лодки снова устремилась к судну.
«Так вот, Нора, — думал он азартно, весело и легко, как в лучшие свои годы, — вот что хочу я сказать тебе на прощанье, золотая моя, а ты поразмышляй на досуге. Все идет к тому, что рано или поздно люди станут практически бессмертны. Мы уже сейчас живем вдвое, втрое дольше, чем двести лет назад. И все, что мы делаем — мы делаем для человека, для его блага, для его счастья, для расцвета его талантов и способностей. Но поверь мне, Нора, поверь, голубка: как бы ни любили мы жизнь, мы никогда, слышишь, никогда не будем бегать от смерти и прятаться от нее. Пусть она от нас убегает. Как в той старинной песне: „Смелого пуля боится, смелого штык не берет“.»
Раз…
И тут он вспомнил, что такое штык. Это острый клинок на военном ружье. Еще в двадцатом веке люди кололи друг друга этим штыком. Насмерть. Трудно представить: государства посылали миллионы людей, чтобы они кололи друг друга штыками! Это называлось — война…
Два…
«Но и тогда, Нора, уже тогда штык не брал смелого. И пуля боялась! И так будет всегда, покуда человек останется человеком».
Три!
Его ослепило, сплющило и, закрутив штопором, отшвырнуло прочь.
— Он сумасшедший! — закричал Мелин. — Он пошел на таран!
Бентхауз сел, спрятав лицо в ладони, Другоевич хрустнул пальцами и отвернулся. Только Церр, казалось, был удовлетворен: разве он не предсказывал?..
— Ха, струсил! — возликовал Мелин. — В последний момент струсил и свернул. А я-то перед ним преклонялся! По-моему, коллега Церр прав, лучше нам трогать отсюда, он явно не в своем уме.
— Зубами… — пробормотал Ларк, не открывая глаз. — Он хочет зубами…
Бентхауз поднес ему воды.
— Выпейте, Ларри. Не пьет. Бредит.
— Я не брежу. Ты понимаешь, Другоевич, что он хочет? Понимаешь?
— Да, капитан. Сейчас он зайдет снова. Я обязан воспрепятствовать этому. Черт с ним, с риском — включаю все двигатели. Он же убьет себя!
Ларри помотал головой:
— Поздно.
— Это опасно, капитан? — схватил его за руку Мелин. Ларри Ларк не шевельнулся. — Скажите, Другоевич, это опасно?
— Очень, — усмехнулся бортинженер.
— Он хочет убить нас, да? Это он мстит вам, Церр. Не надо было называть ваше имя. Но, может, еще не поздно… если включить двигатели?
— Не мечитесь, юноша! — не глядя в глаза, обратился к нему Церр. — Стоит ли так дрожать за свою жизнь? Это опасно не для нас — для него.
«Толчинского» подбросило, потом послышался скрежет, будто по корпусу провели гигантской пилой. Когда на экране появилось изображение, на несколько, секунд сбитое ударом, от борта судна плавно отваливался изуродованный, с рваными краями обшивки двигатель. Из срезанной трубы плазмопровода хлестало пламя, но уже не вбок, а почти точно назад. Лодки нигде не было видно.
Они долго не могли прийти в себя. Вдруг Бентхауз испуганно вскрикнул: стена, на которой он сидел как на полу, постепенно снова превращалась в стену.
— Соломоново… решение, — уголком рта улыбнулся Ларри Ларк.
— Вот и все, вот и нет двигателя, — устало проговорил Другоевич. — А реактор гонит в него плазму, как ни в чем не бывало. Что ж, Руно Гай и это предусмотрел: люк остался закрытым, значит, нам остается одно — идти навстречу спасателю.
— А как же… бакенщик? Что с ним? Может… нужна помощь?
Церр не дождался ответа. Его тревожные вопросы повисли в воздухе — и растаяли.
— Включите радио! — хрипло приказал Ларри Ларк.
— Вы забыли, капитан, — повреждена антенна.
— Антенна в порядке. Включите.
— Да его и не выключал никто.
— Тогда плохо.
Голос Бентхауза дрогнул:
— Что вы имеете в виду, Ларри?
— А я категорически протестую! — фальцетом выкрикнул Церр. — И как врач, и как человек! Мы не имеем права уходить, пока не выясним…
— Браво, Церр!
Было похоже, капитан взбодрился. То ли потому, что изматывающие толчки прекратились, то ли так подействовал иа него поступок Руно Гая. Зато Бентхауз чувствовал себя прескверно. Он по-прежнему сидел на полу, спрятав лицо п ладони, однако уши его пылали. А Мелин плакал, плакал в открытую, размазывая слезы по лицу.
— Ничего, Мелин, — повернулся к нему Ларри Ларк. — Тебе только двадцать три. Ничего. Урок полезный… и наглядный. И тебе, и нам всем. Может быть, ты еще проникнешься… духом космоса.
— Черт! Вот ч-черт! — раздался в салоне чей-то незнакомый голос. Все оборотились к двери, но там никого не было.
Ларри рванулся, сел и со стоном упал обратно на подушку:
— Ну, что я говорил!
Потом в динамике послышался свист. Задорный, задиристый. На мотив старинной песни «Смелого пуля боится».
— Он жив! — ударил в ладони Церр.
— Другоевич, Другоевич, я Руно Гай. Вы меня слышите? Я Руно Гай.
Другоевич переключил переговорное на салон.
— Да, я вас слышу. Я Другоевич. Как вы там, Руно?
— В порядке. Почти в порядке. Как вы? Я вас не напугал?
— Было немножко. А вы не ранены?
— Я выбил пару зубов, ребята. Или три, еще не сосчитал. Но дело не в этом. Сейчас я заделаю вам трубку, чтоб не барахлила. Пока.
— Руно! Руно! Гай! Что вы делаете?! Там же радиация! Безобразие, он выключился! Черт знает что! Действительно, сумасшедший! Мы и с трубкой могли бы.
— Другоевич! Переносной микрофон! Быстро! — глаза Ларри Ларка обрели прежний стальной блеск. — Ни черта он не выключился, все слышит. Руно, это я, Ларри Ларк. Повторяю, говорит Ларри Ларк. Я вам категорически запрещаю приближаться к плазмопроводу. Я вам приказываю. Не послушает же…
Микрофон упал на простыню. Кажется, сил капитана хватило только на эту тираду — он снова потерял сознание.
— Ничего не слышал, — упавшим голосом подвел итог Другоевич.
На экране было отчетливо видно, как помятая, покореженная лодка подплыла к изрыгающей пламя трубе, медленно, страшно медленно выпустила манипуляторы и, дав полную боковую тягу, — закрутила обрубок плазмопровода.
Голубой хвост плазмы истончился, померк, наконец вовсе иссяк. Другоевич ничком упал на диван и затрясся в бессильном рыдании.
Церр всех по очереди обвел виноватыми собачьими глазами-на него никто не смотрел. И сказал, обращаясь в пустоту:
— Я умолчал на суде. Я сам виноват в ее гибели. Полагается держать племенные экземпляры и часть мальков в изолированном бассейне, а я спешил вырастить их к выставке. Я сам виноват. Как только вернемся на Землю, потребую повторного суда и открою всю правду. А еще… попробую повлиять на Нору…
— Поздно! — в лицо ему выпалил Мелин. — Там, по крайней мере, пятикратное…
— Другоевич! — опять появился в динамике веселый голос Руно. — Порядочек, починил вам трубку. Можете запускать, а на ходу займетесь ремонтом. Сейчас я открою люк. У вас не найдется лишней койки?
Другоевич остался лежать лицом вниз. К переговорному подошел Бентхауз.
— Слушайте, Руно! Какого дьявола вы полезли туда, мы бы и так обошлись. Там же пятикратное превы…
— Это не вы, Другоевич? Ну да все равно, сейчас я вас открою. Придется потесниться, братцы. Мне и вправду предстоит профилактика. Даже две. Одна в госпитале, другая на Совете Космофлота. Вот уж будет чистка — с песочком!
Другоевич резко встал. Боль, злость, отчаяние до неузнаваемости изменили его обычно невозмутимое лицо.
— И вы еще шутите! Вас бы крапивой выпороть по соответствующему месту! Знаете, что такое крапива?
— Что-то вроде салата?
— Вроде салата! Белый свет не видывал таких… таких…
— Идиотов? — смеясь, подсказал Руно. — Не умеете ругаться, Другоевич. Не такой уж я идиот. К тому же я и жить хочу. У меня еще есть кой-какие шансы в этом мире. Ну и заклинило!
— В вашем распоряжении остались считанные часы.
— Ну, это явное преувеличение. Считанные десятилетия — согласен. Конечно, меня малость облучило, но превышеяие было вовсе не пятикратное. По моим расчетам — только полуторное.
— Каким образом?!
— Маленькая хитрость. Под стационарный скафандр я надел еще и обычный. Представляете, как все просто? Внимание, открываю!
— Но Руно! Почему же не сработал ограничитель стационара? Руно! Опять молчит.
Жалобно скрипнула, поддаваясь железным мускулам лодки, дверь наружного люка. Через несколько минут Руно Гай, ввалился в шлюз. Когда его освободили от шлема и гермомаски, перед экипажем и пассажирами «Профессора Толчинского» предстала счастливая, расплывшаяся в улыбке физиономия с черным от запекшейся крови подбородком.
— Вы еще не учли радиационную защиту лодки, — сказал, шепелявя, Руно Гай. — А ограничитель… ограничитель сработал. Да только он был бессилен внутри лодки. Не по мнe все эти ограничители, а отключать нельзя — вздуют… крапивой. Так что приходится использовать скрытые возможности техники. Дайте мне умыться, Другоевич. Не могу же я в таком виде предстать пред светлые очи неистового Ларри.
Двенадцать дней Нора дежурила у его постели. И двенадцать дней врачи не могли сказать ничего определенного. На тринадцатый Руно пришел в себя.
Это были кошмарные дни. Что пережила, что передумала она, сидя у постели — или у саркофага? — больного, лучше, не вспоминать. Ее жаркие волосы, которые так любил Руно, побелели за эти дни. Игорешка, сам измученный и осунувшийся, почти насильно уводил ее из госпиталя отдохнуть пару часов. Но, едва задремав, она вскакивала, ломала руки и рнова летела к нему: «Руно мой, Руно, ну как ты? Как?!» Будто за два часа что-то могло измениться. Будтo вообще, что-то могло измениться от того, что она сидит у постели. Но иначе она не умела.
Только теперь Нора поняла со всей очевидностью, что любит его. Больше того, поняла, как любит, И впервые лю6oвь открылась ей другой своей стороной — не радостью, а тяжестью чувства. Впервые открылось ей, что она теряла вместе с Руно, — теряла пo воле судьбы, а ведь готова была отдать добровольно! Но и в эти дни она ни на шаг не отступила от принципа.
Дважды приходил Церр, ворошил прошлое, заступался за Руно, убеждал ее в невиновности Руно, рассказывал ей — ей! — какой замечательный человек. Церр говорил страстно, убедительно, подавляя ее аргументами, а она смотрела на него и думала: он умница, он безусловно прав и делает доброе дело, наставляя ее на путь истинный, — но она не любит Церра, не переносит, не желает видеть. Он был просто неприятен ей, как был неприятен Руно Гай, a все его аргументы разбивались об эту неприязнь.
Зато она отходила душой у достели Ларри Ларка. Седой, смуглолицый, продубленный всеми космическими ветрами человек, о котором она прежде и не слыхала, стал ей опорой. Впрочем, привезенный в госпиталь в тяжелом состоянии, а сейчас быстро идущий на поправку, одинокий и замкнутый, он, вероятно, тоже, как и она, находил отраду в неожиданной и поначалу молчаливой дружбе. Этот белоголовый ребенок был ей симпатичен, его доверчивость и непосредственность восхищали; его мальчишеская улыбка и взгляд успокаивали, а кроме того, был он в чем-то неуловимо похож на Руно, поэтому доводы Ларри Лажа, отнюдь не столь логически безупречные, как у Церра, действовали куда сильнее. Ему даже удалось в чем-то пошатнуть ее позицию.
В разговорах с ним Норе открылось прежде неведомое: необоримая притягательность космоса, космическая честь, неписаный кодекс этики космонавта — все то, чем жил Руно и о чем она, оказывается, даже не подозревала, хотя они всегда делились друг с другом самым сокровенным. Выходит, для Руно это было очевидным, элементарным.
Когда выяснилось, что Церр много рассказывал о ней на борту «Толчинского» и что Ларри Ларк в курсе событий, — Нора, гордая Нора, никому прежде, кроме мужа, не открывавшая души, вдруг расплакалась у постели старого капитана и попросила его совета.
— Что тут посоветуешь, дочка? — усмехнулся Ларри Ларк. — Ты все знаешь сама. Любишь — возвращайся. А коли не любишь — что ж. Вас ведь ничто не связывает, кроме любви.
Она долго, горячо, путано поверяла ему свои сомнения. Говорила, что все героические сальто Руно только для непосвященного-подвиги, а на самом деле — чистейший эгоизм, что они никому не нужны, что таким образoм он лишь пытался бежать от себя после гибели Аниты, что если прежде он был просто смелый человек, то после случая на речке Муоннях превратился в искателя приключений, чуть ли не авантюриста. Ракета со взрывчаткой. Бездонные Пещеры, вулкан Жерло и еще с десяток подобных случаев — это не подвиги, это озорство, а еще точнее — игра с огнем, щекочущая нервы. Недаром завод, ради которого он едва не поплатился жизнью и погубил Аниту, снесли после той аварии, даже не стали ремонтировать — настолько он устарел, и ракета со взрывчаткой успела бы к cроку без его присутствия на борту, и научные данные, полученные внутри вулкана, мог добыть простой автомат. Нет, увлеченность, одержимость, самопожертвование — отнюдь не положительные качества сами по себе. Важно, для чего совершается поступок, вернее, для кого: для себя или для людей…
Ларри Ларк слушал ее, как взрослый, умудренный опытом человек слушает ребенка.
— Погоди, дочка. Ведь та ракета со взрывчаткой могла забарахлить, а там люди сидели на пути лавины. Люди! Разве не ему они обязаны спасением?
— Нет. Ракета не забарахлила. Риск оказался напрасным.
— Это cлучай, дочка. А он не мог положиться на случай, не мог рисковать жизнями людей. Он мог рисковать только собственной жизнью.
— А Жерло?
— Ну, про Жерло я ничего не знаю. Лучше возьмем самый свежий пример. «Профессор Толчинский». Руно Гай отвоевал для меня у смерти всего двое суток. Но врачи говорят — эти двое суток решили все. И вот я перед тобой, живой и почти здоровый. Разве не убедительно, дочка?
Нора молчала. Да, пожалуй, это было убедительно, однако… И она начинала все сначала.
— Ты не любишь его? — прямо спросил Ларри.
— Люблю.
— Тогда зачем же убеждаешь себя в обратном?
— Я не убеждаю. Я только ненавижу в нем эту черту-вечно лезть вперед других, спасать кого-то и подставлять свою голову под… под…
Ларри Ларк улыбнулся неотразимой младенческой улыбкой.
— Он родился космонавтом, дочка! Это у него в крови.
Когда Нора возвращалась в гостиницу, Игорешка смотрел на нее требовательно, пытливо. Он все еще ждал ответа на свой вопрос. А она все еще не могла ответить. Нора, видела — он осуждает ее, страдает за нее, переживает за отца. Но и это не заставило еe отступиться.
На тринадцатый день к Руно вернулось сознание. Главный врач сказал: вне опасности. И Нора решила исчезнуть, чтобы избежать объяснений с больным… с выздоравливающим Руно. Ларри Ларк одобрил это решение.
— Так и быть, не скажу ему, чтo ты была здесь. Скажу: каждый день звонила, из Жиганска. Но, дочка, прости, что так тебя называю, ты в в самом деле стала мне дочерью… об одном прошу: подумай хорошенько. Не погуби любовь… его и свою. И вот еще что. Он наверняка чувствовал себя прескверно после гибели Аниты. Это погнуло его, но не сломало. Теперь должен распрямиться. Учти: для него не столь важно, что решит суд, если Церр добьется новoго суда. Для него, да и для любого, высший суд — суд любимого человека. Твой, Нора, суд. Учтешь?
Она молча кивнула.
Он уже достаточно окреп, и врач разрешил ему прогулку. Он сидел в шезлонге под цветущими яблонями в конце госпитальной аллеи, смотрел на бегущие по небу пышно взбитые облака, слушал гудение пчел над головой и старался ни о чем не думать. И никого не ждать.
Вдруг вдали аллеи показалась фигура женшины. Вся устремленная вперед, раскинув руки как крылья, оставляя позади себя огненный хвост, к нему летела Нора. Единственная в мире комета… Его комета…
Он поднял руки, чтобы поймать ее, и проснулся. Совсем низко над головой нависла прозрачная тишина. Так Руно впервые пришел в сознание.
Потом, много раз вспоминая это видение, но не уставал удивляться: ведь его доставили в госпиталь без чувств, откуда же он мог знать и это старинное каменное здание, и яблоневую аллею, и даже врача, именно этого врача?! А может, Нора действительно приходила? Может, все это было на самом деле?
Полтора месяца колдовали над ним эскулапы, и почти половину срока он проболтался в невесомости между жизнью и смертью. Лишь одно ощущение осталось от этого времени: он в лодке, и его швыряет и раскручивает, швыряет и раскручивает, и лодка вместе с ним вот уже много часов, много дней, много лет проваливается, проваливается в вечность пространства, и нет этому конца. Сначала к нему вообще никого не допускали, потом пришёл Игорь, а После толпой повалили друзья-космонавты, старые знакомые из института, ребята из Якутии. Руно принимал их с улыбкой; благодарил За цветы, на ему было трудно, неловко с ними. Каждую минуту он думал о Норе, а они мешали ему. Зато его радовали посещения Ларри Ларка. «Неистовый Ларри», аккуратно пристроив костыли, остoрожненько опускался в кресло. И потому, что Ларри никогда не видел Нору, Руно мог говорить с ним о Норе. И они говорили о Норе, о жизни, о будущем или просто молчали, без слов хорошо понимая друг друга.
Итак, думал Руно, она не пришла. Даже в те дни, когда он болтался между жизнью и смертью, только звонила из Жиганска. Хорошо, пусть она считает, что между ними все кончено — а вероятно, так оно и есть, но приехать-то попрощаться с ним могла бы! А зачем? — спрашивал себя Руно. — Она не младенец, понимает: не следует бередить рану, может быть, уже поджившую, тем более, если человек в таком состоянии. Значит, надеяться больше не на что, она не придет никогда. Так нечего и думать о ней. Не думать о ней! Не думать!
Это решение придало ему силы, он стал тверже, собраннее, злее, глаза приобрели холодный блеск, и лицо заострилось, но дело явно пошло на поправку. Он взял себя в руки — и уже не думал о Норе, совсем не думал о Норе. Только по вечерам, засыпая, позволял себе вспомнить, но не ее, а eще одно видение, мелькнувшее перед ним то ли в лодке, то ли на борту «Толчинского?» Будто бы он очнулся и попросил пить. Кровать под ним продолжала раскручиваться и падать. Вокруг был зеленый свет, один зеленый свет, больше ничего. Из этого зеленого выплыла рука со стаканом, холодное стекло коснулось губ.
Он напился и увидел Нору, ее устремленный вперед профиль на фоне зеленого. Это была странная, непохожая на себя Нора — остриженная, без обычного хвоста волос. Он дотронулся до ее руки — и видение исчезло.
Руно знал, что это сон, бред, чертовщина, что это не Нора — лишь память о Норе, и потому позволял себе вспоминать это нечаянное видение. Но стакан! Губы отчетливо помнили прикосновение холодного стекла! Неужели бред может быть столь явственным?!
А вдруг и тот момент в лодке, когда он увидел Солнце — тоже бред?
Его ослепило, сплющило и, закрутив штопором, отшвырнуло прочь. Первое, что он увидел, когда вернулось сознание, было Солнце.
Солнце, которое он уже не чаял увидеть.
И он завопил на весь космос, себя не чуя от счастья:
— Солнце! Здравствуй, Солнце!
Значит, он жив. Он остался жив. И снова у него есть все: и жизнь, и Солнце, и Земля, и пышные облака, и шум сосен над головой, и белая чайка над волнами, и Нора… Нора — неважно, с ним или без него, важно, что есть!
Как он был неправ, когда на ее восторженное: «Смотри, Солнце!» ответил скептически: «Подумаешь, Солнце! Обычная звезда!» Нет, Руно, не обычная. Счастливая звезда. Если ты живешь нод нею. Если под нею живет Нора. Это твоя счастливая звезда!
Глазам его стало жарко. Он взял управление на себя и вывел лодку из падения в пространство. А падал он долги — ни бакена, ни «Толчинского» уже не было в поле зрения…
И теперь, с разрешения врача выйдя впервые в госпитальный сад, он прежде всего посмотрел на небо и прошептал:
— Здравствуй, Солнце!
Через полгода, проведенные в санатории на Адриатике, в якутской тайге, в театрах Москвы и Парижа, в прогулках с сыном и встречах с друзьями, он отправился в Первую Комплексную экспедицию на Плутон.
На прощание Игорь сказал:
— Мама с тобою так и не поговорила. Она очень переживала, когда ты болел. Но, по-моему, между вами все кончено.
Игоря давно терзал предстоящий разговор, и все-таки он решился. Молодец! По-мальчишески жестоко, зато по-мужски прямо. И честно. Таким он и хотел видеть сына.
— Да, я это понял. Что ж, сынок… Пусть будет, как ей лучше. Я не осуждаю маму. Она свободный человек. И она… редкий человек. Береги ее.
Когда он шел по космодрому к лайнеру «Земля-Марс», из толпы провожающих долго еще махал ему вслед вытянувшийся, ростом почти догнавший отца и как две капли воды похожий на него Игорь, а рядом стоял седой, смуглолицый, смахивающий на старого нахохлившегося орла капитан в отставке Ларри Ларк. В последнее время они стали большими друзьями.
Руно Гай скупо улыбнулся.
Впереди его ждал Плутон, полный загадок, опасности, риска. Он опять будет жать насыщенной, счастливой жизнью.
И не беда, что он, если уж совсем честно, выбрал Плутон, чтобы быть подальше от Норы.
Он стремился на самый край света. На край света, который с каждым годом отодвигается все дальше.
Который ты сам, друг мой Руно, отодвигаешь все дальше и дальше. Что ж, все правильно: это любовь, аккумулированная в тебе, вселенская сила любви раздвигает пределы мира!
Все правильно. Жизнь продолжается. И продолжается она под счастливой звездой!
На литературный вечер в Политехнический он попал случайно. Бродил, бродил по Москве, раздумывая, как бы поудачнее убить слишком длинное в чужом городе воскресенье, и вдруг неожиданно для себя оказался в этом зале. Он никогда не испытывал особой тяги к литературной эстраде, и будь он суеверен, мог бы сказать впоследствии: «рука судьбы», потому что случайная встреча в этот случайный вечер круто развернула всю его жизнь. Но Владимир Кочин не был суеверен.
В первом отделении выступали поэты. Это были, правда, не самые громкие имена, но ребята старались вовсю, до пота, засучив рукава, и Кочину вспомнилось, что именно здесь, в этом самом зале, раздавался когда-то голос Маяковского. Два часа пролетели незаметно. Однако во втором отделении Кочин затосковал. Маленький одутловатый человечек в тяжелых очках читал главу из нового романа. Это был интересный и своеобразный писатель, но после фейерверка поэтических образов проза просто не воспринималась. К тому же отвлекала плешивая голова автора, как нарочно нацеленная в зал матово поблескивающей макушкой. Людям, сидящим перед сценой, подавай на что-то смотреть, а здесь смотреть было совершенно не на что, и люди вежливо зевали.
Невольно зевнул и Кочин. Тут его сосед встал и тихонько направился к выходу. Поколебавшись секунду-другую, Кочин последовал за ним, благо, сидели они с краю. В фойе его сосед, пожилой человек с грустными, по-библейски выпуклыми глазами, гостеприимно распахнув портсигар, сказал:
— Не понимаю, зачем только прозаики залезают на эту трибуну. Поэты — да, площадь, эстрада, трибуна — их рабочее место. Но прозаики…
— Очевидно, им важно проверить написанное на читателях, проверить впечатление…
— Разумеется, разумеется, — нетерпеливо отмахнулся собеседник Кочина. — Но я не о том. Впрочем, при таком чтении впечатление всегда будет одно — скука. Да, ведь мы незнакомы. Вадим Петрович.
— Кочин, Владимир.
Они шли под мелким моросящим дождем. Вадим Петрович говорил:
— Вы задумывались когда-нибудь над психологическим контактом двух людей? Скажем, взять двух студентов, схожих по характеру, по биографии, по образованию, по интересам. Кстати, — он грустно усмехнулся, — найти таких не столь уж сложно. Но один пришел со счастливого свидания, а другой только что провалил экзамен. Уверяю вас, им будет труднее понять друг друга, чем мудрецу и младенцу. Это я к тому, что читатель — непременно сопереживатель, а потому сотворец. Если он не соотносит жизнь героя со своей жизнью, ему просто неинтересно. Так что здесь очень важен общий для обоих душевный настрой. Поэты такой настрой создают, потеют, да создают, а вот прозаики… Прозу должен исполнять большой мастер, большой психолог…
— Как, впрочем, и поэзию.
— Да, пожалуй, — рассеянно пробормотал Вадим Петрович, вдруг оборвав рассуждение, которое показалось Кочину любопытным.
Некоторое время шли молча. Потом Кочин сказал:
— Мы знакомы всего несколько минут, а вы уже успели назвать меня дилетантом. Что это, тоже психологический контакт?
Вадим Петрович остановился.
— Я… вас… назвал… дилетантом? — Они странно и нелепо топтались в лужице, два почти незнакомых человека. — Извините, вам показалось, я ничего подобного не говорил.
Кочин торопливо перебирал все немногие фразы их разговора: да, как будто, бы не говорил, но откуда же взялась уверенность, что этот человек назвал его дилетантом? Что за чертовщина!
— Ничего, ничего, бывает, — успокоил его Вадим Петрович, и они пошли дальше. — А в будущем? Как, вы думаете, будут проходить такие вечера в будущем?
Кочин пожал плечами.
— Очевидно, так же. Как и при вещем Бояне.
— Так же? Один, творец, будет творить… нет, даже не творить на глазах публики, а скорее пересказывать результат творческого процесса, а остальные — что, зевать, как сегодня? Нет уж, избавьте! Боян хоть на гуслях себе подыгрывал.
— Как же, по-вашему, это будет завтра?
— Вы не очень спешите? Я вижу, вечер у вас свободный. Вы приезжий, да? Тогда зайдем ко мне, и я вам расскажу… нет, покажу, как это будет завтра. Я тут недалеко живу, рядом, в переулке…
Кочин совершенно явственно представил пустую квартиру этого чудака, стены, заставленные книгами, почувствовал всю тоску его одиночества и, еще раз пожав плечами, согласился.
Это была та самая комната, которую он только что так отчетливо представил. Книжные стеллажи до потолка, черный кожаный диван, бюст Ломоносова, в свободном от книг уголке какой-то особенный, с большим овальным экраном телевизор, напротив него — глубокое кресло.
Вадим Петрович протянул ему ключ.
— Зачем?
— Я уйду на кухню, а вы замкнитесь изнутри, это необходимо для чистоты эксперимента. Вам нужно сесть в это кресло.
— Только и всего?
— Только и всего.
Кочин покосился на телевизор с необычной антенной двумя полусферами, направленными на кресло. Вадим Петрович перехватил его взгляд и ободряюще улыбнулся.
— Не беспокойтесь, это безопасно, как леденец.
Кочин повернул ключ, погасил свет, опустился в кресло и сразу зазвучала какая-то знакомая мелодия. Потом на экране вспыхнула яркая оранжевая полоса — и рассыпалась снопом медленных искр. Причудливые сочетания цветовых пятен сменяли друг друга. Сначала он ничего не мог уловить в них, кроме игры красок, но вот как-то незаметно игра цвета слилась с мелодией — и на экране зазвучала борьба. Зловещие багровые всполохи теснили золотое сердце экрана, порой вовсе подавляли его, и тогда золотой слиток метал фиолетовые молнии.
«Скрябин! — вспомнил Кочин. — „Прометей. Поэма огня“! Вот оно что… Этот чудак занимается цветомузыкой!»
Золотое сердце сжималось, пульсировало, билось, и все слабее становились багровые всполохи, все ярче разливалась вокруг голубая заря восхода. А потом мир зазеленел нежной молодой зеленью, и зашумели листья и травы, защебетали птицы, зеленый ветер всколыхнул упругие волны колосьев…
Это был большой зал, освещенный мягким зеленым светом. Откуда исходил свет, невозможно было определить. В зале сидели люди, много людей.
На возвышение под большим, во всю переднюю стену, сферическим экраном взошел человек в тяжелых роговых очках, тот самый сегодняшний прозаик. Он поклонился и сел в кресло. Тотчас же зазвучала мягкая музыка, и на экране вспыхнула яркая оранжевая полоса…
Кочин сидел в зале, среди многих людей. И когда на экране зазвучала цветомузыка, он уже знал — это настройка. Так настраивает инструменты оркестр. Мысли и чувства писателя и его будущих «читателей» должны звучать на одной душевной волне, сохраняя, однако, так же как инструменты в оркестре, свою неповторимую индивидуальность, определяемую жизненным опытом и характером каждого.
Склонившись над маленьким столиком, писатель нервно перебирал какие-то бумажки — нечто вроде плана выступления или тезисов доклада. Никакой толстой рукописи перед ним не было. Писатель волновался.
Экран погас, и в зале наступила полная тишина. Никто ничего не говорил и не делал, в том числе и автор. Кочин вгляделся в лица соседей. У многих были закрыты глаза, у других открыты, но люди разом хмурились и разом, как бы сквозь сон, улыбались. Все слушали насыщенную мыслями тишину.
Люди думали. Люди грезили. Люди творили.
А маленький человек за пультом, как дирижер оркестра, только направлял поток их мыслей и грез в нужном направлении, смирял и будоражил фантазию, изредка заглядывая в свои записи, как дирижер — в партитуру симфонии. Но и он не шевелился. Он только сидел и думал.
Это были люди будущего, и они сразу настроились на нужный лад. Кочин же, новичок на литературном вечере, слишком взбудораженный обилием впечатлений, видимо, не сумел настроиться на одну волну со всеми и теперь очень жалел об этом. Жалел, потому что люди, творившие в зале, были вдохновенны, как вдохновенен погруженный в себя бронзовый опекушинский Пушкин.
Внезапно что-то случилось — и все исчезло, как в кино, когда рвется лента. Грезы оборвались. Он увидел перед собой книжный стеллаж и даже успел заметить, что сидит лицом к стене, а не к телевизору. Потом грезы вернулись. Эти досадные помехи возникали еще несколько раз, но он уже не обращал на них внимания.
После первой паузы случилось чудо. Каким-то образом он вдруг настроился и включился в слушание, вернее, в сотворчество того романа, с которым выступал сегодня писатель…
Это был, безусловно, фильм. Но не фильм действия на плоскости и звука, а фильм мыслей и чувств. Кочин слышал голоса людей, героев фильма, когда они говорили, но слышал также их мысли, а точнее, был свидетелем и соучастником их переживаний.
То, что он увидел, простой смертный пересказать не в силах: это было на уровне величайших творений человечества. Только гораздо более впечетляюще, чем в чтении. Вероятно, это было так же увлекательно, как одновременный процесс чтения и создания гениального романа — если бы такое было возможно! И еще его поразило, что главным героем этого замечательного произведения был он сам, а многие действующие лица напоминали дорогих ему людей. Он видел свою жизнь — и в то же время не свою…
Он видел, как горит его родная деревня. В резких порывах ветра волчком крутилось тугое жаркое пламя, выбрасывая столбы черного дыма. Искры летели на толпу, и он, испуганный, прятался от них за спину тетки.
Фашистские солдаты приволокли и швырнули к ногам толпы седого старика в дымящейся одежде — деревенского учителя. Непонятные лающие слова покрыли шум пожара. Офицер в черном что-то спрашивал толпу, указывая на старика. Толпа подавленно молчала. Офицер выхватил пистолет и выстрелил. Старик упал лицом в землю. Но, уже почти мертвый, повернулся из последних сил и поднял к небу грозный, карающий кулак. Автоматная очередь прошила толпу…
Он продирался сквозь кусты и деревья, натыкался на ветки исцарапанным лицом и снова бежал, бежал, пока не свалился перед какой-то норой на косогоре. Он забился в эту пахнущую зверем нору, но все еще слышал автоматные очереди за спиной и дрожал, как загнанный звереныш.
Потом он шатающейся тенью бродил по лесу и пробовал подряд все листья и травинки, питаясь найти хоть что-то съедобное. И вдруг — о удача! — возле заброшенного окопа ему попалась консервная банка с остатками мясной тушенки. Он набросился на эту банку, он вылизал ее, изрезав губы, так что она заблестела.
Он весь горел. Хотелось пить, чтобы залить огонь внутри. Кое-как дополз он по жестким камням до берега реки и окунул лицо в воду…
Кочин видел это совершенно отчетливо, как бы со стороны, и одновременно снова пережил все то, что чувствовал тогда восьмилетний Вовка Кочин… тень Вовки Кочина.
И вдруг ему показалось, что этот измученный, загнанный, умирающий звереныш — вовсе не он, а Костька, сын. Это было уже свыше его сил. Кочин вскочил, заметался по комнате, чтобы не видеть, прекратить, забыть!..
Перед ним возник цветущий черемуховый перелесок. Над цветами, тяжело гудя, копошились пчелы. Девушка, почти девочка, в пестром ситцевом платьице шла с ним рядом. Она смеялась, и черемуховая кисточка в ее волосах вздрагивала от смеха. Они шли вдвоем по узкой тропинке, держась за руки, касаясь друг друга плечом, и земля пела под ногами.
А потом она сидела в траве и плакала, спрятав лицо в ладони.
И повторяла чужим деревянным голосом слова, которые означали для него конец света: «Нет, нет, я тебя не люблю! Я тебя не люблю».
Она плакала, и он не понимал тогда, отчего она плачет, когда плакать надо было ему. А она жалела себя. Жалела, что ее полюбил совсем не тот, кого любит она. И она не хотела быть жестокой, как был жесток с нею тот, другой, но ничем не могла помочь, а потому еще больше жалела себя.
Они возвращались обратно, и праздничное цветение черемухи усугубляло беду. Они шли по высокой траве, чтобы случайно не задеть друг друга плечом, а тропинка между ними оставалась свободной, будто шел по ней невидимый третий.
«А теперь поцелуй меня, — сказала она строго. — Один раз. На прощанье. И забудь навсегда».
И она ушла из его жизни — действительно навсегда…
Ему остались только книги. Книги в общежитии, книги на занятиях, книги в библиотеке. Единственные друзья. Почти единственные собеседники. Опять, как тогда, во время лесных скитаний, он стал диким и нелюдимым. Что-то перегорело в нем среди цветущих черемух. И он, верно, навсегда остался бы таким, если бы однажды другая девушка, самая красивая на их курсе, самая умная, самая гордая, не положила голову ему на плечо, если бы не сказала: «Кочин мой, Кочин!» И что она нашла в нем такого, в нем, самом обыкновенном, ничем не примечательном?! Это была Катя, жена…
Он видел… Многое он видел. Но пересказать увиденное в тот вечер просто невозможно. Он увлекся. Его воображение парило над облаками, его мысли неслись вперед. Уже завязывались новые сюжетные узлы, уже пыталось стремительно раскрутиться действие, но что-то мешало…
Когда он очнулся, зеленый зал стоя рукоплескал смущенно раскланивающемуся автору. Маленький человек в тяжелых очках торопливо рассовывал по карманам уже ненужные бумажки. Кочин тоже изо всей силы захлопал в ладоши человеку, который подарил ему этот счастливый вечер, вечер творчества.
Его вывел из оцепенения стук. Щелкнул замок. В двери стоял Вадим Петрович. Кочин поднялся и с удивлением обнаружил ту же заставленную книгами комнату. В углу темнел безжизненный телевизор. Вадим Петрович протянул портсигар, Кочин закурил и только тогда почувствовал, как сильно устал.
— Это по телевизору? — спросил он. Голос прозвучал хрипло, незнакомо.
— Нет, — с усмешкой ответил Вадим Петрович. — По «телевизору» шла только цветомузыка. Да вы и не могли бы видеть его, после настройки кресло повернуло вас лицом к стене.
— Верно, — вспомнил Кочин. — Я заметил.
— Заметили? Во время сеанса?
— Да, несколько раз что-то случалось… будто рвалась лента в кино.
Вадим Петрович задумчиво покачал головой, зачем-то тронул полусферы антенн — и рассмеялся.
— Троллейбус? Ну конечно, троллейбус искрил на повороте! Помехи в схеме.
— Скажите, — спросил Кочин, — что это за роман? Я понимаю, все это из будущего… Но на самом деле?
— Роман? — изумился Вадим Петрович. — Это не роман. Это моя жизнь.
— Ваша… жизнь!?
— Разумеется. А разве похоже на роман?
— Странно, странно! Но почему же я не мог включиться в начало романа, а потом ни с того ни с сего включился в середину? И почему видел куски своей жизни?
Наивность Кочина рассмешила Вадима Петровича:
— Голубчик мой! Это типичнейшие ошибки восприятия. Вы видели мою жизнь своими глазами, только и всего. А что касается «включения» — ведь вы сидели не в зеленом зале, а здесь, в комнате.
— Ну и что же?
— А то, что я должен был показать вам сначала сам вечер — и я думал о вечере. А уж потом стал вспоминать свою жизнь. Не мог же я вызвать в своем представлении и то, и другое разом!
— Вы специально занимаетесь этим… искусством будущего?
— Ну нет, я занимаюсь тем, что на языке быта можно назвать непосредственной передачей мысли. Экстрасенсорика, слышали?
— И вы знаете, в чем суть передачи мысли? Физическая суть?
— Не знаю. Но это отнюдь не мешает мне экспериментировать. Пользовались же древние моряки компасом, не зная физической сути магнетизма. А здесь главное — психологический контакт, так сказать, настройка.
— И последний вопрос. Искусство будущего… вы думали о нем раньше?
— Представьте себе, никогда. Только сегодня, на вечере в Политехническом, вспомнились мне слова Ленина о том, что искусство должно принадлежать народу. Вот я и проимпровизировал один из возможных вариантов. Спорно? Согласен. Но я же не теоретик искусства, а всего-навсего психолог, да и то самоучка. А вы… вы знаете, кто вы?
— Дилетант?
— Те-ле-пат! Да еще какой телепат! Я сразу понял это, едва вы приняли мою мысль о дилетантстве. Скажите, Володя… Можно мне вас так?.. А прежде бывали у вас подобные случаи?
Кочин задумался. То, что произошло с ним сегодня, было, конечно, изумительно и неповторимо. Но и раньше…
Это случилось первого сентября 1943 года. Он только что прибежал из школы, взбудораженный, переполненный впечатлениями, швырнул портфель на стол, торопясь скорее рассказать обо всем матери… А она сидела как неживая, будто только ее тело находилось здесь, глаза ничего не видели, и руки безжизненно повисли. Он бросился к ней.
— Мам, что с тобой?
Она долго, издалека возвращалась в себя. Потом прижала к груди его голову и, задыхаясь, прошептала:
— Папку… убили… на войне…
Он только что встретил на улице почтальоншу и потому спросил, холодея:
— Что, похоронка?
В те времена любой шкет знал это страшное слово.
Закрыв лицо натруженными, всегда шершавыми руками, мать покачала головой.
— Нет, Вовка, сама видела… Звал он меня. На пригорке лежал, лицом к солнышку, и звал… Родименький!.. — и она упала лицом в подушку.
Вовка расстроился, хоть ничего и не понял. Может, это она во сне? Или предчувствия какие? Но он уже твердо усвоил, что никаких предчувствий, вещих снов и всего прочего такого не существует, как не существует бога и черта.
Похоронка пришла в октябре. А вслед за ней пришло письмо: отца тяжело ранило в бою, умер он на руках друзей и все звал перед смертью Нюру. Письмо было отправлено второго сентября, а пришло только в октябре. В те времена почта работала плохо.
…Он шел с лекций по зимней Москве, ветер сыпал мокрым снегом, под ногами чавкала серая снежная кашица. И вдруг ни с того ни с сего он увидел мать. Она лежала на старой деревянной кровати, откинув голову, и тихо стонала, а вокруг испуганно суетились белые халаты. Не раздумывая, он повернул и побежал обратно в университет. За полчаса ему удалось наскрести на авиабилет — благо, стипендию давали недавно. Он поймал такси, по пути во Внуково заскочил в общежитие на Стромынку, взял чемоданчик и «срочную», подсунутую под дверь. И только в самолете дошло до него, что телеграмму-то он так и не прочел. Он и без чтения знал ее текст: «Вылетай, мама тяжело больна».
К счастью, тогда все обошлось, мать поправилась, а умерла она позднее, в больнице, под наркозом, прежде на многое успев раскрыть ему глаза. Он узнал, что и сама мать, и ее отец, и бабка по отцу — все обладали этим свойством, которое в глухом уральском городке даже и назвать не знали как, а потому называли просто «предчувствием», что проявляется это свойство не всегда, только в самые напряженные моменты жизни, что расстояние здесь ни при чем и что многие люди, хотя и не в такой степени, обладают этим свойством, но пользоваться им по своему усмотрению не может никто.
Вадим Петрович не удивился.
— Стихийная телепатия, — сказал он с горькой усмешкой. — То самое, что наши противники опровергают уже несколько столетий и никак не могут опровергнуть. Скажу вам по секрету, сами они, наши опровергатели, верят не только в телепатию, но и в черных кошек, да не признаются. Потому что стоит им признаться, у них тут же потребуют: «Будьте добреньки, объясните физическую суть». Суть объяснить они не могут, а важные кресла занимают, труды издают, зарплату получают. Тогда им скажут: «Как же так, голубчики?» Вот этого-то вопроса и боятся они, вовсе не телепатии. Впрочем, разговоры разговорами, а не мешало бы чайку испить, как вы считаете?
Кочин вернулся в гостиницу за полночь и долго не мог уснуть. Да и было о чем пораздумать. Но даже теперь он все еще не придавал особого значения этой случайной встрече.
В кармане его пиджака лежал полушутливый «документ», наскоро отстуканный на заикающейся машинке Вадима Петровича.
Мы, телепаты Земли и всей Солнечной системы, собравшись на свой Первый Учредительный съезд, торжественно провозглашаем:
1. Великое достояние человечества — способность непосредственно передавать мысли и образы — только на пользу человечеству!
2. Долой слова, жесты, мимику — да здравствует непосредственный обмен мыслями!
3. Непосредственно обмениваться мыслями могут только те, у кого есть мысли. Противники телепатии не могут обмениваться мыслями. Следовательно, у них нет мыслей.
4. Телепатия существует независимо от того, признают ее противники телепатии или не признают, объяснена она наукой или еще не объяснена.
5. Запрещается обмен мыслей на предметы первой необходимости.
6. Запрещается использовать телепатические способности в корыстных целях, как-то: выигрыш на лотерейный билет, внушение девушкам любви к себе, подслушивание и подглядывание чужих мыслей и т. д.
7. Членом добровольного общества телепатов может стать любое наделенное разумом существо с Земли и прочих планет Солнечной системы. Противники телепатии, как обделенные разумом, в общество не принимаются.
8. Да здравствует дружба и сотрудничество телепатов всех стран и планет!
Принято единогласно 21 мая, в воскресенье. г. Москва
И две подписи, одна размашистая — Вадима Петровича, другая энергичная, четкая — его, Владимира Кочина.
В этот забытый богом уголок его доставили с соблюдением всех правил секретности.
Из окна вертолета он видел только серую безжизненную тундру, плоскую в сторону материка, скалистую, искромсанную заливами — к океану. «Чужая, необитаемая планета», — подумал он, с надеждой отыскивая признаки жизни и не находя их.
Едва он вылез из вертолета, возле него остановился защитного цвета легковой вездеход, распахнулась дверца, и молоденький морской офицер сухо пригласил садиться. Он успел разглядеть только скалы, вовсе не такие уж безобидные, какими казались сверху, — словно кто-то нарочно изуродовал землю, нагромоздив эти причудливые каменные абстракции. В разрыве между скал грузно шевельнулась тяжело-серая стена океана.
Вездеход быстро прошмыгнул через уютный маленький городок со светлыми домами — и потянулась перед глазами извилистая асфальтовая лента, а вокруг опять ничего, даже привычных вдоль дороги телеграфных столбов. Морячок значительно молчал.
Впереди показалась черная дыра туннеля. Два солдата с автоматами наперевес остановили вездеход, козырнули, подозрительно оглядев человека в штатском, молча проверили документы. Когда в дали туннеля забрезжил дневной свет, вездеход неожиданно свернул в сторону и пошел под уклон. Спуск продолжался довольно долго. Он сказал:
— У меня такое впечатление, будто мы едем прямо в океан.
— Вы не ошиблись, — сдержанно улыбнулся его спутник.
Туннель расширился, появились фонари. Вездеход остановился у массивных стальных ворот.
— Прибыли.
В этой обстановке таинственности и полумрака он чувствовал себя нелепо лишним — человек в сером плаще, серой шляпе, с простым дорожным чемоданом. Прошли несколькими широкими бетонными коридорами, и он никак не мог понять, что это, еще улица или уже помещение. В одном месте аппетитно пахнуло борщом. Из-за угла вывернул плотный круглолицый моряк лет, наверное, тридцати пяти, но уже почти седой.
— Наконец-то! — громко воскликнул он. — Отчаливать пора.
— Вертолет задержался, товарищ командир.
— А, брось! У тебя всегда что-нибудь… Ну, будем знакомы. Хоменко. — Его рука была как тиски.
— Кочин.
— Мне, товарищ Кочин, приходилось и раньше гражданских на борт брать, — добродушно басил Хоменко, забавно переваливаясь на ходу. — Двое газетчиков были, кинооператор, даже один поэт, тот самый, которого все ругают, а он еще ничего не написал, слышали, наверное? А вот ваша специальность… впервые сталкиваюсь. Что это в министерстве иллюзионистами заинтересовались?
Кочин едва успел раскрыть рот, чтобы объяснить, что между иллюзионистами и телепатами существует некоторая разница, но командир уже раскатисто смеялся:
— Понимаю, товарищ Кочин, все понимаю. Меня адмирал персонально накачивал два часа, и о значении вашей работы говорил, и разное прочее. Только странно все-таки…
У какой-то дверцы в узком коридоре остановились, командир гостеприимно распахнул ее.
— Вот ваша каюта, товарищ Кочин, располагайтесь, а мы с Левой в одной уместимся, все равно спать по очереди.
— Как, — удивился Кочин, — это уже лодка!?
— Разумеется. А вы разве не заметили гермотрап?
Кочин ничего не заметил, но теперь понял: это подводный порт подводного флота, стало быть, и причалы подводные.
— Нулевка налево, душ направо, правда, водичка в нем морская, соленая, ну да ничего, привыкнете, мыльце специальное, соответствующее. Обед через тридцать минут, там встретимся. — И оба исчезли.
Кочин думал, подводная лодка — это теснота и тусклые пыльные лампочки, вечно пригнутая голова и запах перегретого машинного масла. Но это был если и не дворец, то уж по крайней мере завод, большой и довольно просторный, а главное, на редкость разумно организованный. И подводники оказались ребята славные: веселые, толстощекие, разговорчивые. В первый же день трое из них простодушно попытались выяснить, что ему нужно на подлодке и почему это командование отдало новейшей конструкции атомоход в его распоряжение на целых две недели. Особенно веселым оказался тот самый Лева, старший помощник командира. Как раз когда Кочин ложился спать, Лева часами разучивал в соседней каюте классические арии. У него был приятный тенор, зато слух не выдерживал никакой критики. Было куда как весело слушать этот тренаж перед смотром самодеятельности флота.
С новым образом жизни Кочин освоился быстро. Пристроил на столе фотографию Кати с Костькой, разложил по местам немудрящее содержимое чемодана, тапочки сунул под койку — вот и временный уют человека, привыкшего к бесконечным командировкам. Уже назавтра подводная лодка перестала интересовать его. Он думал часами о Вадиме Петровиче, об их общей работе, о головокружительных перспективах этой работы, все больше тревожась за результаты предстоящего опыта, потому что от них зависело слишком многое.
На третий день в назначенное время он надел шлем, похожий на мотоциклетный, поудобнее уселся на койке, взял тетрадь, карандаш. Но сеанс что-то уж очень долго не начинался, секундная стрелка едва-едва шевелилась.
— В сия-я-я-ньи но-о-чи лу-у-у-нной… — как сирена боевой тревоги, взвыл за стенкой Лева.
У Кочина лоб вспотел под шлемом. Но дверь соседней каюты хлопнула, и великолепный Левин тенор удалился восвояси.
Почти сразу же он смутно увидел Вадима Петровича. Вообще-то, строго говоря, он должен был видеть не индуктора, человека, ведущего передачу, а только передаваемые им образы, но он всегда сначала видел передающего. Враги их науки окрестили это «ясновидением». Что и говорить, словцо ядовитое, но когда Кочин принимал, ему было не до терминов. Постепенно образ Вадима Петровича прояснился, казалось, он сидит совсем рядом, где-то тут же, в подлодке. Он выглядел, как обычно, вяловатым и каким-то отрешенным, только взгляд его, упорный, волевой, был полон энергии. Видно было хорошо, так что стальные стены лодки и полукилометровая толща воды, вероятно, никак не влияли на прием. «Ну, что я говорил! Что я говорил! Для мысли преград не существует!» — вертелось в голове, мешая сосредоточиться.
Чья-то рука через равные промежутки времени подавала листок, Вадим Петрович долго изучал этот листок, точно было на нем что-то мудреное, а не простейшая фигурка, потом становилось видно, что там нарисовано, и Кочин срисовывал к себе в тетрадь эти ромбики, квадраты, кружки.
Так буднично прошли первые три сеанса. А на четвертом в разгар приема четкий образ Вадима Петровича неожиданно расплылся. Кочин увидел незнакомое лицо — удлиненное, суровое. Человек, которого он теперь узнал бы из тысячи других, пристально вглядывался… в стену. Сначала Кочин не очень-то встревожился по этому поводу, мало ли что может произойти, ему просто стало любопытно, что же за случай такой вышел. И тут на лицо незнакомца наплыло лицо Вадима Петровича. Но это был совсем не тот Вадим Петрович, которого он так хорошо знал! Впервые увидел Кочин Вадима Петровича каким-то даже страшным в своем сосредоточенном стремлении передать мысль в пространство, впервые почувствовал, что смотрит на него не как на друга и товарища по трудным опытам, а как на врага с опаской и непонятным злорадством.
Вадим Петрович получил очередной листок, но прежде чем сосредоточиться и понять, что там изображено, Кочин приметил кончик карандаша, рисующего спиральку. Почему рисующего? Ведь эта чертова спиралька должна быть уже нарисованной!
Новый листок в руках у Вадима Петровича. И снова карандаш выводит контуры домика.
Вот дьявольщина! Что это — новое открытие или провал опыта?
По привычке его рука зарисовывала все, что он успевал увидеть. Но уже тревожной морзянкой выстукивало под шлемом: перехват! Кто-то перехватывает передачу, предназначенную ему! Он плюнул на фигурки и занялся исключительно этим типом, перехватчиком. И вдруг увидел на нем китель, явно морской, но чужого образца, и незнакомые петлицы!
Прервав сеанс, Кочин выскочил из каюты и, как был, в шлеме, помчался искать командира. Хоменко в кают-компании пил кофе.
— Товарищ… там… перехватчик! — Кочин не мог найти слов от волнения, и командир только улыбнулся. Видимо, он не очень-то верил в опыты своего пассажира, хотя добросовестно, как положено военному, исполнял все, что от него требовалось.
— Успокойтесь, товарищ Кочин, — сказал он мягко, но все же с усмешечкой. — У нас новейший подводный локатор, мощные гидроакустические установки и все прочее, что полагается. Современная подлодка способна обнаружить «перехватчика», как вы изволили выразиться, несколько раньше, чем любой ее пассажир. Даже если он и…
И снова принялся за кофе. Кочин выхватил у него чашку, одним глотком вылил раскаленный кофе в рот, обжегся, но обрел дар речи, а командир сразу настроился на серьезный лад.
Через минуту прозвучал сигнал боевой тревоги.
— В каком направлении обнаружили вы этого человека? — строго спросил Хоменко. Кочин не колеблясь указал рукой. — И как далеко? — Кочин замялся.
— Мне обычно кажется, что это совсем близко, где-то рядом. Я не могу определять расстояние, для меня его попросту не существует. Но на этот раз, по-моему, и вправду было недалеко.
Командир скомандовал курс и полный вперед.
Кочин всегда принимал наедине, в полном покое: ему требовалось сосредоточиться. Но здесь он забыл в волнении, что рядом командир, что подводная лодка мчится на полной скорости и что он не просто видит этого типа, а видит его загадочным телепатическим зрением. В колоссальном напряжении всех внутренних сил он видел его, казалось, как и командира — глазами. И он попросил:
— Чуть левее, пожалуйста.
Хоменко удивился, но послушно скомандовал поправку.
Прошло полчаса тягучего ожидания, не меньше. Наконец в командирском отсеке раздался голос:
— Прямо по курсу подводная лодка незнакомой конструкции!
Действительно, на экране локатора, как раз в перекрестии, появилась темная точка. Через какое-то время, показавшееся Кочину секундами, точка разрослась, превратилась в уродливо-вздутую серебристую сигару.
— Сто чертей! Дорого бы я дал, чтобы знать: видят они нас или нет?
— Для чего?
— Нужно подойти как можно ближе, но чтобы они нас не обнаружили. А лодка незнакомой конструкции, это у них что-то новенькое, понятно? А вы не могли бы узнать, видят они нас?
Кочин улыбнулся такому нелепому вопросу. Конечно же, он никого и ничего не мог видеть, кроме того длиннолицего, а длиннолицый сидел один в пустой каюте и наверняка сам ничего не знал.
— Как же это можно сделать?
— Очень просто. Надо только взглянуть на их локатор, вот на такой же или очень похожий экран.
Кочин взглянул и увидел: экран пуст. Но он увидел это не своими глазами, а спокойными насмешливыми глазами какого-то другого человека, с симпатичной физиономией пирата и трубкой в зубах, очевидно, их командира.
Вскоре Хоменко скомандовал стоп. Остановились где-то на границе досягаемости той лодки.
— Спасибо, товарищ Кочин. Очень ценные сведения. Теперь я с ними и сам справлюсь, а вы следите за своим «перехватчиком». Я вам не мешаю?
— Что вы, никогда в жизни не принимал так хорошо, — сказал Кочин, хотя присутствие командира, конечно, отвлекало.
Но эта неизбежная помеха с лихвой перекрывалась охватившим его азартом, сознанием собственного всесилия: его, чужого здесь, штатского, беспрекословно слушается мощный боевой корабль, он может все — не только засечь перехватчика, но и проникнуть в чужую лодку. Наверное, так чувствовали себя боги, если они когда-нибудь существовали.
— Что он делает сейчас?
— Этот тип? Ничего, просто сидит у себя в каюте. Видимо, наш сеанс уже кончился. Перед ним блокнот и карандаш. Минутку, что это? Рюмка!
— Виски?
— Едва ли. Во время сеанса это недопустимо. Капает какие-то капли. Выпил. Странно, стимулятор, что ли?
— Допинг, — сказал Хоменко.
Лодка на экране дрогнула и сдвинулась вправо. Соблюдая ту же дистанцию, командир начал преследование. Прошло около двух часов.
— Сейчас они приблизятся к границе наших территориальных вод, — заметил Хоменко. — Что он делает, ваш подопечный?
— Да ничего, просто отдыхает.
— Отдыхает? Нашел где отдыхать. Самое подходящее место! Ага, они остановились. Стоп!
— Слушайте! — Кочин совсем не вежливо схватил командира за локоть. — У него карта… и компас. Повернулся в другую сторону. Готовится к приему…
— А теперь что?
— Подождите, не мешайте!
Худощавое лицо незнакомца напряглось. Несколько минут Кочин не видел ничего, совсем ничего. Потом появилось сосредоточенное лицо молодого солдата. Нашего. Да, молния связиста на погоне. Солдат старательно читал какие-то цифры на ленте, ползущей под рукой. Незнакомец, лицо которого накладывалось на лицо солдата, начал торопливо записывать.
— Пишите! — крикнул Кочин, боясь оторваться от этого тройного изображения: длиннолицего, солдата и цифр. — Пишитe: «7, 3, 1, 4, 7, 7, 9, 1, 4». Стоп! Новый ряд: «9, 9, 1, 9, 7, 7, 4, 8, 6, 9, 1, 5, 2». Все!
На лице Хоменко обозначились жесткие морщины.
— В каком направлении он принимал? — На стол перед Кочиным легла карта. Берег был близко — изорванный, коричневый, видимо, очень гористый. — Мы вот здесь. — На карте появилась точка.
Кочин провел уверенную линию. На коричневом берегу линия уперлась в кружок какого-то знака.
— Подонок! — глухо выдавил Хоменко. — Шифр нашей радарной станции!
Лодка на экране росла, приобретая все более отчетливые контуры. Длиннолицый, ни о чем не подозревая, дремал, откинувшись на спинку кресла. «Поймали с поличным, — подумалось Кочину, — и никому ничего не докажешь! Ох уж этот феномен „пси“, черт бы его побрал!» — И он с ненавистью глянул в самодовольное лицо этого типа. Тот вздрогнул и открыл глаза. В его глазах Кочин увидел ужас, а вслед за тем увидел себя, Кочина, — грозного, настигающего, карающего. Длиннолицый вскрикнул, отпрянул, и Кочин, стараясь не упустить его, рванулся вперед и вытянул руки, чтобы схватить врага за тощую жилистую шею.
Руки его наткнулись на стену.
— А вы не могли бы, товарищ Кочин, набросать их пульт? — с оттенком сомнения в голосе спросил Хоменко. — Ведь если разглядели локатор…
— Нет ничего проще.
Карандаш Кочина быстро забегал по бумаге. Хоменко пристально рассматривал через плечо не очень-то отчетливые контуры и комментировал про себя:
— Так… так… так… Понятненько… Во дают, черти! Значит, вон оно что!.. Ну спасибо, товарищ Кочин. Теперь все ясно. Можно сказать, неоценимую услугу вы нам оказали.
— Неужто поняли что-то из моих каракулей?
— Опытный глаз, товарищ Кочин на лету схватывает суть. Сегодня же доложу командованию — сведения мы с вами получили ниважнейшие…
Кочин срисовывал пульт, говорил с Хоменко — а перед глазами все стоял тот, длиннолицый. Сначала он докладывал что-то пирату, спорил с ним, нервно тыкал пальцем в карту. Похоже, у них там началась паника, заметались какие-то тени.
— Ага, уходят! — глядя на локатор, с удовлетворением отметил Хоменко. — Удирают! Надеюсь, отбили мы у них охотку вынюхивать наши секреты.
Лицо «перехватчика» начало расплываться, таять — и Кочин не выдержал, погрозил ему на прощанье кулаком. Он и думать не думал, что мальчишеский жест увидит кто-то кроме Хоменко. Но длиннолицый увидел — и испуганно вжался в кресло.
— Скатертью дорога! — довольно прообасил Хоменко.
Кочин с облегчением сорвал с головы шлем.
Ломаю голову над представлением вашего сотрудника Кочина правительственной награде тчк Посоветуйте, как поудобнее назвать его специальность Приветом адмирал Горшенин
Учитывая что дальнейшие случаи подобных награждений не за горами удобнее всего назвать телепатом Шокальский
(в целях экономии места факты, уже известные читателю, опускаются)
К сожалению, мы ничего или почти ничего не знаем ни о приемном, ни о передающем аппарате парапсихологии. Для науки это по-прежнему загадка. Но, откровенно говоря, человеческая психика вообще во многом остается загадкой. Так вот, приемный аппарат перципиента Кочина по сравнению с другими людьми чрезвычайно развит и за счет наследственных признаков, и за счет специальной тренировки. Вероятно, это качество человека, как и другие, может развиваться практически беспредельно. Только не улыбайтесь, товарищи! Не надо смотреть на парапсихологию как на нечто мистическое. Слишком многими фактами мы располагаем, а от фактов не так-то просто отмахнуться, да и надо ли отмахиваться, если даже первые опыты сулят нам такие плоды?
…Но боюсь, товарищи, что пока мы с вами спорим, мистика это или не мистика, наш потенциальный противник в этом вопросе, как говорится, не дремлет.
По просьбе Академии наук один из наших флотов выделил для товарища Кочина подводную лодку новейшей конструкции…
…Полагаю, это весьма существенные доводы в пользу серьезного отношения к тому явлению, которое продемонстрировал товарищ Кочин, не знаю уж, как вы его предпочитаете называть: экстрасенсорика, парапсихология, телепатия или феномен… феномен…
Отдел парапсихологии считался в институте самым странным.
И не только потому, что на них смотрели как на алхимиков экспериментальной психологии, а величественная институтская кассирша каждый раз швыряла им зарплату, как личную милость. Странными были они сами.
Пожалуй, группа начала свое существование с той самой встречи на литературном вечере в Политехническом. Первые опыты они провели на свой страх и риск — Кочин отправился в отпуск во Владивосток, а Вадим Петрович каким-то чудом подготовил общественное мнение в Москве. Опыт удался, газеты напечатали сенсационный материал о мыслепередаче Москва — Владивосток, поднялась обычная шумиха, но прежде чем все стихло, как это бывало уже не раз, на их небосклоне взошел старик Шокальский, ученый с мировым именем и энциклопедическим кругозором, шествующий из науки в науку и каждую одаривающий своими бредовыми, фантастическими, великими идеями. Собственно, он не закапывался глубоко ни в одну из наук, он умел перекидывать мостики между ними, по которым и проложил свой путь к мировой славе. С приходом Шокальского телепаты обрели весомость, их официально признали, включили в штат Института Экспериментальной психологии, выделили ассигнования.
Однажды Шокальский привел Локтева. Рядом с монументальным Локтевым козлобородый Шокальский выглядел карикатурой на ученого. Но внешность оказалась обманчивой: Локтев звезд с неба не хватал, хотя был и фундаментален, и усидчив, и работящ. Вот, впрягли в одну повозку вола и трепетную лань, и ничего, получилось, в науке бывает. Потом пришли другие, однако никто, даже Шокальский, их официальный руководитель, не мог ничего изменить в атмосфере «отдела телепатологии», как прозвали их недруги, в той атмосфере, которую создал и поддерживал Вадим Петрович. Он был душой всего.
Что представлял собой Вадим Петрович?
Седой, одутловатый, весь сивый, с больным сердцем и помятым нездоровым лицом, мешковатый, медлительный, апатичный, — но взгляд!.. Сколько энергии, сколько воли излучали глаза этого внешне безвольного человека!
Образование — среднее. Должность — младший научный сотрудник. Его послужной список был парадоксален, как он сам. В сорок пятом демобилизовался в звании гвардии сержанта, десять лет вел в школах и техникумах самодеятельные кружки чуть ли не на общественных началах, числился художественным руководителем районного Дома культуры, потом подвизался в цирке. Когда с ним познакомился Кочин, он уже не был никем, кроме телепата-любителя, обивал пороги научно-популярных журналов, чтобы прокормиться, его везде знали как чудака-энтузиаста, всюду любили, но нигде не печатали. И в то же время углублялся в нехоженые дебри человеческой психики, переписывался с мировыми знаменитостями и экспериментировал, экспериментировал, мечтая об официальном признании своей науки, о государственных масштабах в постановке опытов.
И этот странный человек без образования, а для многих — и без фамилии стал фактическим руководителем отдела академического института. Несомненно, в телепатии, да и вообще в психологии, он был специалист номер один, и сам Шокальский не только всегда считался с его мнением, но даже вроде побаивался. Поначалу как-то смутно побаивался и Кочин — Вадим Петрович умел приобретать непонятную власть над людьми. Первое время Кочину казалось, что Вадим Петрович немножко того… Но нет, мыслил он вполне здраво. И со временем Кочин решил, что берет он увлеченностью, непоколебимостью веры. Как вспыхивал этот апатичный человек, как гневался, когда кто-нибудь позволял себе хотя бы усомниться в его вере, и как умел радоваться и ликовать, когда дело шло на лад!
Индуктор он был уникальный, во время сеанса мог два-три часа подряд не думать ни о чем постороннем. Кочин проводил опыты и с другими индукторами, уж кто-то, а он-то, читающий их мысли, знал, как трудно сосредоточиться даже на пятнадцать минут. И это тоже было удивительно.
Несколько лет они работали вместе, почти ничего не зная друг о друге. Кочина подмывало любопытство: что движет этим человеком? Но спросить он не решался. И лишь недавно, перед самым заседанием комиссии, которая должна была решить их участь, Кочин получил от Вадима Петровича приглашение «на чашку чая».
— Я должен объяснить вам кое-что, Володя.
Кочин сидел на диване, а Вадим Петрович грузно прохаживался по комнате, среди книг, заложив руки за спину, и медленно, каждая фраза по отдельности, рассказывал. Говорил он довольно бессвязно, он вообще не умел говорить, но, вероятно, образовавшийся между ними телепатический контакт позволил Кочину ярко увидеть все, что Вадим Петрович, рассказывая, вспоминал.
— Я был зеленый пацан, совсем пацан, представляете, сразу после школы — на войну. Мы все наступали, наступали, а тут немцы контратакнули, мы заняли оборону, и наш полк попал в третий эшелон. Одним словом, солдатское счастье, хоть отоспаться можно. Да, а накануне меня немножко контузило, так, чуть-чуть, можно сказать, просто встряхнуло.
На рассвете уже, всю ночь протопав, заняли мы свою позицию. Наш старшина, жох-парень был, каким-то собачьим нюхом отыскал пустой блиндаж, и все мы, совершенно измотанные, попадали на пол и уснули. Я даже ни сапоги не снял, ни автомат, ни подсумок. Уснул, как провалился. Проснулся только на следующую ночь, тоже уже к рассвету, и то потому, что приспичило. Вылез из блиндажа — и сразу вспомнил, какой мне сон снился, да так, знаете, отчетливо, просто удивительно.
Я, значит, сижу на бруствере окопчика, портянки перематываю. И вдруг появляется передо мной лицо. Не человек, а одно лицо, крупное, как в кино во весь экран. Странное лицо, вроде человеческое и вроде нет. Уставился я на него, он на меня, а глаза у него умнющие, насквозь видят. И тут он говорит… Заметьте, Володя, говорит, а губами не шевелит…
— Пойдем-ка, — говорит, — парень, со мной.
Ну, я не то пошел, не то уж не знаю как, а только вижу: это уже не Земля. Совершенно незнакомый пейзаж, черные оскаленные горы на горизонте, солнце не солнце, а рыжая тусклая копейка, и под ногами вроде какая-то жидкость, хотя и не проваливается. Он идет рядом со мной, почти человек, но все пропорции и все остальное… словом, явно не человек. И еще… это я не сразу заметил… весь я покрыт тонкой прозрачной пленочкой, с головой и сапогами, только автомат поверх нее да ремень с подсумком. Когда, что — не знаю.
Тут выскакивает бог весть откуда стайка молодежи. Тот, что со мной шел, в годах был, а эти все мои сверстники, парни и девчонки. Веселые, проказливые, ну и одеты, мягко говоря, по-летнему. Увидели меня, нисколько не удивились, окружили, рассматривают, ощупывают, хохочут.
— Кто это? — спрашивают. — Откуда?
— Наш гость, — говорит мой провожатый. — Помните, я вам рассказывал о трансполярности пространства? Вот, познакомьтесь, потолкуйте…
Понял я, что он их учитель, а я вроде как экспонат, наглядное пособие. Учитель ушел, я остался с ними. Они все один за другим исчезли, то есть скорее сквозь землю провалились прямо на моих глазах, и последняя оставшаяся девчушка с зеленой длинной косой на спине, совсем почти земная девчушка, взяла меня за руку — и мы с ней тоже… не то чтобы провалились, а оказались на лужайке в саду, не то в парке, мягкая зеленая травка кругом, деревья, облака плывут и солнечного света вдоволь, хотя солнца и не видно.
Потолковать нам не удалось, а может, и не хотелось им, было похоже, что они оболтусы-таки, от учителя отделались — и ладно. Зато заинтересовл их мой автомат, упросили и продемонстрировать, как действует. Я дал длинную очередь вверх, с деревьев ветки посыпались. Очень они удивились.
— Для чего это? — один парень спрашивает. Ну, конечно, он не спрашивает и я не отвечаю, но разговор идет нормально, будто так и полагается.
— Стрелять.
— А для чего?
— У нас война — говорю. — Фашистов гробить.
— А что такое война?
— А что такое фашисты?
Странно мне показалось: взрослые ребята, а таких вещей не понимают. Ну, объяснил я им популярно, кто такие фашисты. Никак не могли усвоить, что фашисты в общем-то тоже люди и что человек человека убивает. Начли рассуждать о каких-то непонятных мне материях, видно, пытались уяснить, что такое война. А потом по очереди постреляли из моего «ППШ» и оба диска, понятно, расстреляли. Стало им скучно со мной после этого, и разбежались они кто куда. Только та девушка осталась. С ней-то я и провел весь день в этом счастливом саду… — Вадим Петрович умолк, и волнении прошелся по комнате. — И поверьте, она одна только и поняла все обо мне: кто я, откуда, какой я, что такое война и все остальное.
Наступил вечер. Она говорит, сейчас учитель придет, пора, мол, из сада уходить, потому что не то он закроется, не то вообще исчезнет. И вдруг спрашивает:
— А тебя на этой войне тоже могут убить? Так я поняла?
— Запросто, — отвечаю.
Прильнула она ко мне, за руку ухватилась… Славная такая девчушка…
— Оставайся у нас, — просит. — У нас хорошо. А там у вас опасно, там все сумасшедшие.
— Нет, — отвечаю, — милая, это вроде как дезертирство получится. Надо мне сначала на своей земле порядок навести, а уж там видно будет.
Она было пригорюнилась, но подумала — и повеселела.
— Ладно, ты прав, иди. Мужчина должен быть мужчиной. Но только обещай… — Руки мне на плечи положила, губы трясутся, глаза полны слез. Совсем как земная невеста, когда суженого на фронт провожает. — Обещай, что вернешься, когда я тебя позову! Обещаешь?
Я пообещал. Сунула она мне что-то в руку на прощанье… и все.
И вот стою я возле блиндажа, вспоминаю свой сон.
Любопытно?..
Вадим Петрович остановился перед Кочиным, взгляды их встретились. Глядеть в бездонную глубину глаз Вадима Петровича было нестерпимо, как в бездну Вселенной. Кочин отвел глаза.
— Любопытно, — подтвердил он. А про себя подумал: «Сказочка для моего Костьки». — Верно, это следствие контузии?
— Возможно. Но в общем, сознайтесь, сон как сон. Такие ли еще чудеса снятся людям!
— Тоже правильно.
— Правильно. Обычный сон, и я не стал бы вам его рассказывать, если бы не получил в тот же день наряд вне очереди от нашего старшины. И за что, думаете? Оба диска от моего «ППШ» оказались пустыми. А были полными…
Кочина передернуло холодком.
— Погодите, еще не все. Мог бы я и забыть, куда патроны расстрелял, мало ли что. И соврать мог. Но вот это…
Вадим Петрович разжал кулак. На его вспотевшей ладони лежала забавная штуковина: серая металлическая пластинка с каким-то чертежиком чернью и соединенный с нею миниатюрной цепочкой красный сверкающий кристалл в оправе.
— Что это?!
— Это… — Вадим Петрович запнулся. — Это подарила мне она…
Кочин нерешительно взял сувенир, рассмотрел, пожал плечами.
— Ничего не понимаю.
— А представьте, каково было мне — найти это у себя в ладони там, у блиндажа, — виновато улыбнулся Вадим Петрович. — Но теперь точно могу сказать: пластинка из чистого железа. Сто процентов железа, на анализ отдавал, и заключение экспертизы есть. У нас такое еще не научились делать. Слыхали о порошковой металлургии? А камешек — рубин.
— Рубин?
— Самый настоящий. И не случайно. Я и на войне, и после войны тысячи раз рассматривал этот чертежик… и ничего понять не мог. Только когда изобрели лазер.
— Боже мой, схема лазера!
— Ну да. Совсем просто. У них это, я думаю, вроде учебного пособия было. Или даже шпаргалка. Видите, какую возможность упустил. Мог бы первым на Земле изобрести лазер.
— Н-да! История.
— История.
— И что же та девушка?
— Ничего. Не позвала. Может, забыла, как все девушки. Так я и не выполнил обещание. Не вернулся… даже во сне. Грустно. — Он замолчал. — Странная все-таки штука — сны. Не задумывались? Вот и Менделеев свою таблицу во сне увидел. Уж не так же ли, как я? А вообще, Володя, телепат я никудышный, только во сне. А вы настоящий телепат, можно сказать, единственный. От бога. Вот почему я так за вас ухватился. Все мои надежды на вас. И на предстоящий опыт. Конечно, если разрешат. Поэтому не откажите старику, примите от меня в подарок…
— Что вы, что вы, Вадим Петрович!
— И не спорьте, слушать не хочу. Пусть это будет с вами, как талисман. На счастье. Очень в вас верю, Володя. Я ведь еще не теряю надежды… на встречу. Хоть и состариться успел… в ожидании.
«Явно чокнутый, — думал Кочин, возвращаясь от Вадима Петровича. — Видно, все-таки здорово его тогда контузило. Чокнутый, чокнутый…» Но он и верил и не верил этому слишком уж простому объяснению.
Мой первый исходный пункт. Очевидно, на высшей ступени развития любая из космических цивилизаций придет к непосредственному обмену мыслями, без помощи слов и знаков. Язык, благодаря которому мы имеем счастье общаться друг с другом, — орудие весьма примитивное, потому что слова всегда были лишь символами, знаками, обозначающими общее в понятии, но отнюдь не индивидуальное, которое несравнимо содержательнее общего. Непосредственный обмен мыслями освободил бы человека от приблизительности и неточности словесного общения и буквально раскрепостил бы его. Вот почему, я думаю, всякая цивилизация, чтобы достигнуть своего высочайшего уровня, рано или поздно, используя естественные возможности или создав искусственные, придет к этому.
Второй исходный пункт. По мере развития науки и техники менялись и наши представления о способах общения с внеземными цивилизациями. Сначала средством такого общения мыслились только ракеты, затем в нашем арсенале появились радиопереговоры и лазеры. Но не секрет, что на пути каждого из этих видов связи стоят весьма труднопреодолимые препятствия. Не проще ли предположить, что высокоразвитые цивилизации общаются между собой… непосредственно? Просто с помощью обмена мыслями, образами? Ведь очевидно, что для такого общения не существует препятствий, и прежде всего, колоссального временного интервала.
Очевидно, как передающая, так и принимающая цивилизации должны иметь какие-то весьма мощные усилительные приставки. Довольно надежную приставку такого рода мы уже имеем. Кроме того, хорошо себя зарекомендовал особый биологический стимулятор. Эксперимент полностью подготовлен, перципиент Кочин перед вами, я думаю, в его способностях никто не сомневается. Остается пустяковый вопрос: для проведения эксперимента нужен спутник, находящийся на расстоянии порядка тысячи километров от Земли. Спутник нужен, чтобы обеспечить полную чистоту приема и отгородить перципиента от земных помех. Собственно, для решения этого вопроса мы и собрались сегодня…
На «Радуге-3» было тесновато. Астрономические спутники этой серии вмещали всего четырех человек: командира корабля, бортинженера и двух астрономов, по очереди наблюдающих за избранным объектом. Слишком много места занимал телескоп, который, разумеется, пришлось оставить. После монтажа аппаратуры весь астрономический отсек перешел во владение Кочина — теперь по крайней мере можно было двигаться, не боясь задеть приборы плавающей в невесомости непослушной ногой, и спать, вольготно вытянувшись в кресле. Другой отсек, командирский, вынужденно пустовал.
Настройка и последняя выверка аппаратуры шли успешно. Несколько раз в день он принимал Вадима Петровича. Кочин видел его совершенно отчетливо, как на экране телевизора, это было удивительно, но никто не удивлялся. Они разговаривали, как по радио, хотя радиосвязь была односторонняя: во время сеансов спутник на прием не работал.
Половина дня, занятая работой, пролетала незаметно. Зато вторая половина… Кочин впервые был предоставлен самому себе, впервые получил возможность о многом поразмыслить и многое взвесить. И он размышлял и взвешивал — что еще оставалось ему в эти долгие часы?
…Перед отъездом на космодром у него состоялся серьезный разговор с сыном.
— Папа, ты опять в командировку?
— Да, Костик, так нужно.
— И надолго?
— Вероятно, на месяц, не больше. Береги тут без меня маму.
— Папа, я давно собираюсь с тобой побеседовать. Ты не мог бы заняться чем-нибудь другим вместо своей телепатии? Ну, например, учить ребят. Ты же можешь учить ребят? Или писал бы какие-нибудь статьи… Ведь раньше ты писал статьи в журналах? Или уж просто ходил бы на работу, как все…
— А почему тебе не нравится моя теперешняя работа?
— Ну разве это работа? Мне приходится краснеть за тебя. У нас недавно выступал лектор, так он сказал, телепатия это шарлатанство. И сразу все так посмотрели на меня — хоть под парту прячься.
— Н-да. А что это за лектор?
— Вполне авторитетный. Член общества «Знание».
— Ну так это был не лектор — невежда. Уверяю тебя, он понятия не имеет о телепатии. Подумай сам, разве государство стало бы тратить деньги на шарлатанство?
— Так-то оно так, но если бы я мог рассказать им про тебя что-нибудь такое, чтоб они поверили!..
В глазах мальчишки стояли слезы.
«Действительно, дрянь дело, — подумал Кочин. — Хуже всего, что я ничего не могу рассказать. Даже под честное пионерское. Если бы он услышал историю на подлодке! Или сон Вадима Петровича! Если бы знал, что я отправляюсь на спутник! Но для него это обычная заурядная командировка. А случись что-нибудь, человек всю жизнь будет уверен, что его отец был шарлатаном. Положеньице!»
— Ну вот что, сынок, очень скоро твои друзья смогут убедиться, что телепатия — вовсе не шарлатанство.
— Ты мне расскажешь что-нибудь о своей работе?
— Нет, но они все равно узнают.
— Из газет?!
— Может быть, и из газет.
— А почему ты не можешь рассказать? Что, твоя работа хотя бы секретная?
— Ну, не такая уж секретная. Работа как работа, просто пока еще рано говорить об этом.
Костик горестно вздохнул.
— Ладно, папа, я еще подожду. Возвращайся поскорее!
Он на мгновение прильнул головой к плечу отца, схватил пиджачок и, на ходу натягивая его, выскочил за дверь. Он торопился на кружок математической лингвистики!
«Все некогда, некогда, — глядя в окно, подумал Кочин. — Десять лет. Судя по наклонностям, уже почти сложившийся человек. Когда же ты собираешься заняться его воспитанием?»
«Почти сложившийся человек» деловито переходил улицу внизу. Только что приехала поливальная машина. Костька шлепнул ногой по лужице, полюбовался своим пестрым творением на асфальте, озабоченно оглянулся, не увидел ли кто, и с независимым видом зашагал дальше.
А тем временем его отец, за которого сыну приходится краснеть, торопливо собрал чемоданчик и укатил в один из городков космонавтов, где его включили в группу подготовки.
Кочин потер лоб, обвел взглядом уже привычную полусферу спутника и почти физически ощутил под рукой Костькины непослушные вихры.
«Какая-то немыслимая гонка: едва закончится один эксперимент, уже нужно выезжать на второй и думать о третьем. С этой гонкой и сына прозевал. В голове у мальчишки одна техника. Впрочем, кого винить! Вот уже год, наверное, собираешься рассказать ему древнегреческие мифы. Маленький человек должен прежде узнать и оценить человека, а потом пусть, коли будет охота, изучает машину. Вернусь со спутника, уж тогда непременно… — Но тут он вспомнил, что и прежде не раз думал так же и зарекался, а вот — ничего не сделал. — Безответственное создание! Это же твой сын, единственный твой наследник на земле. Оставь хоть в нем частицу себя — в нем твое бессмертие!
Каким делом, какой общественной пользой оправдаешься ты перед мальчишкой? Перед его честными глазами? Только оглядываясь на детей, мы примечаем, с какой сумасшедшей скоростью несет нас по жизни. И нужно найти силы и остановиться, чтобы подумать о своем бессмертии — худеньком, со слезами на глазах, в куцем пиджачке…
Ан нет, некогда человеку, спешит, гонит в хвост и в гриву. А куда спешить? Зачем? Чего ради?»
Кочин оттолкнулся ногой, закрутил кресло. Один оборот… два… три.
Действительно, с каких это пор он стал таким? Давно ли еще говорила Катя: «Кочин, чтобы свернуть горы, тебе не хватает только тщеславия», И вот он чувствует себя в состоянии свернуть горы, а тщеславия не прибавилось. Шумная слава эстрадного экстрасенса его нисколько не прельщает. А что прельщает? Во всяком случае, не слава. Разве что… истина. Точнее — тернистые пути ее познания.
Жил человек, спокойный, тихий, по природе домосед, больше всего на свете не любил командировок. Всегда довольствовался малым, во всем был вторым: и в учебе, и в гимнастике, и потом в науке и умом и остроумием, и характером, — а кто-то другой был первым. И никогда никому не завидовал, не рвался в первые, и без того было хорошо.
И вдруг — словно подменили человека: поездка за поездкой, опыт за опытом, и конца им не видно. Магнитная камера, подводная лодка, центрифуга, батут, сверхзвуковые истребители, спутник… И кто знает, что дальше. Да и что дальше только звезды! А ему все мало, все мало, подавай еще, сам придумывает эксперимент за экспериментом. Что это — стремление быть первым? Куда там, в своем деле он уже давно Зевс-олимпиец, и нет ему равных.
«Уж не со встречи ли с Вадимом Петровичем это началось, когда ты впервые почувствовал свое могущество? Вспомни, как это завлекало — открывать в себе, а следовательно, и вообще в человеке, все новые и новые возможности. Тебя трясло от нетерпения перед каждым новым опытом, как мальчишку, идущего на первое свидание. Ты обрел полноту жизни, почувствовал себя необходимым, и уже не жизнь стала распоряжаться тобой, а ты ею. „Азарт работы“, „нашел себя“ — разве не в этом дело? Нет, не в этом, хотя это тоже повлияло. Так что же тогда?»
Нет, он еще не знал наверняка, что сделало его совсем другим Кочиным. И то ли этот невыясненный вопрос, почему-то ставший вдруг таким важным, то ли непривычная возможность много и вольготно думать «на общие темы», то ли вынужденное безделье раздражали его. Он расстраивался, нервничал, замечал, что становится рассеянным, и еще больше нервничал.
Пришлось крепко взять себя в руки: в самые ответственные минуты он не имел права быть ни отцом, ни даже просто человеком, потому что он — зрение и слух Земли.
Утром того долгожданного дня появился Вадим Петрович, как всегда, чуть-чуть апатичный, какой-то отрешенный, но одетый по-праздничному и чисто выбритый. Теперь-то Кочин знал, в ожидании какого праздника живет этот непостижимый человек.
— Вас не тревожит невесомость? Не давит на психику? — спросил он, смущенно улыбаясь. — Как пища? Не надоела?
— Меня мало волнует пища, — ответил Кочин в микрофон. Хотя, признаться, не отказался бы от горячей картошки с селедочкой. И с зеленым лучком…
Вадим Петрович находился совсем рядом. Психологически к этому трудно было привыкнуть, и это постоянно беспокоило Кочина. Ему казалось, это не обман чувств, а реальность, необъяснимая реальность, с которой он уже полностью освоился, осталось только понять. Еще во время монтажа аппаратуры, когда что-то не ладилось в одном из блоков, они консультировали Кочина: Шокальский рисовал чертежик, а Вадим Петрович передавал. И там была одна линия… одна жирная карандашная линия, которую Шокальский вписал совсем не туда, а в ней-то и состояла вся загвоздка. И тогда в нетерпении Кочин провел ногтем по бумаге… то есть он опять протянул руку в сторону чертежа и наткнулся на обшивку кабины. Но старик Шокальский почему-то сразу понял. Пожалуй, эта странная иллюзия больше всего тревожила Кочина в последние перед экспериментом дни. Он попробовал объяснить это Вадиму Петровичу, Шокальскому, Локтеву, там посовещались, но не нашли ничего странного.
— А вас не смущает, что мы в Москве видим крупным планом диктора московского телевидения? — спросил Шокальский. — Вероятно, крупность изображения — величина изначальная.
— Меня тревожит не крупность, а мнимое отсутствие расстояния. Но это так смутно, я ничего не могу объяснить толком…
— Вы не чувствуете пространства? — не глядя в глаза, спросил Вадим Петрович. Кочину показалось, он хочет сказать еще что-то, но перебил Шокальский:
— Обычная иллюзия! — Это предназначалось не для Кочина, но Вадим Петрович незаметно для себя, механически передавал. — Думать, что пространство исчезает лишь потому, что ты его не воспринимаешь — чистейший идеализм. Наш дорогой Володя хромает в философии.
Что они могли объяснить, если сами не чувствовали этого!
Последний сеанс состоялся за два часа до начала решающего эксперимента. На прощанье Вадим Петрович мысленно обнял Кочина, и Кочин увидел это скупое мужское объятие как бы со стороны, и у него сдавило горло, и он тоже мысленно обнял Вадима Петровича, хотя Вадим Петрович видеть этого, разумеется, не мог, и жену, и сына, и всех, всех…
И сразу сел в кресло и начал поудобнее прилаживать свой мотоциклетный шлем, связанный гибким кабелем с усилительной аппаратурой. Потом выверил показания приборов. Потом принял «допинг», подождал и подал команду в микрофон:
— Включение.
И на всякий случай тронул повлажневшей рукой талисман.
Он ждал два часа, сосредоточившись, сжавшись, готовый к любым неожиданностям. Перед ним был микрофон, тетрадь, карандаш. Остроумная аппаратура ограждала его от помех — от мыслей всех людей Земли. Два часа он напряженно всматривался внутренним зрением в бездну Вселенной — Вселенная была пуста.
— Одно из двух, — сказал он после сеанса Вадиму Петровичу, — или мы в нашей Галактике одни-одинешеньки, или я слишком слаб, чтобы увидеть их.
Там, на Земле, старик Шокальский даже вскочил со стула.
— Скажи ему, Вадим Петрович, скажи, передай: или ты слишком нетерпелив! Именно, именно! Ишь ты, захотел за час узреть все тайны мира! А если придется год просидеть на спутнике, у тебя терпения хватит?
— Хватит! — крикнул Кочин в микрофон.
«Неужели это? — вдруг ожгло его. — Неужели я готов просидеть здесь и год, и пять лет, без Кати, без Костьки, чтобы только доказать всемогущество мысли? Чтобы открыть себе себя и человечеству — человека? — Ха, да ты, кажется, тоже чокнулся, Кочин! Недаром врачи считают, что телепатия — удел психически больных. — Но врачей ни разу не трясло от азарта, как трясло меня, когда я ловил чужую мысль, недоступную никому. А может, наоборот, только телепаты здоровы, а все прочие больны, и я излечу человечество от недуга? Верну утраченную способность видеть… слышать… чувствовать на расстоянии? — Ай да Кочин, ну и пижон! Да ты и в самом деле возомнил себя богом?! — Каким там к черту богом! Бог, прикованный к спутнику. Бог, мечтающий о селедке. Я всего лишь старший научный сотрудник с окладом 250 рублей. Но какие перспективы! И неужели это может сделать только один человек на свете — я? Тогда, разрази меня гром, сделаю!»
И снова шлем, снова «допинг», снова сухая команда «включение» — и собранность, внимание, азарт, не человек — телепатический приемник. Неужели и впрямь сидеть здесь год? А если действительно нет во Вселенной ни одного дурака, который стал бы передавать свои мысли неведомо кому? А если вообще нет ни умных, ни дураков нигде больше, кроме как на Земле? Тогда, дорогой товарищ Кочин, ты — первый дурак Вселенной. Ничего, ничего, это даже почетно — хоть здесь быть первым!..
Во время восьмого сеанса, когда раздалась команда «включение», все, как обычно, сидели на пункте управления, уже привыкшие к тщетному ожиданию чего-нибудь «новенького». Настроение было кислое, особенно у Вадима Петровича. И вдруг а динамике, молчавшем в течение семи сеансов, раздался голос Кочина, искаженный волнением,
— Вижу… Я вижу его!
Все вскочили, все бросились к динамику, хотя и без того было отлично слышно.
— Он ни на кого не похож. Глаза умные… умные… Может быть, на осьминога… Да, это под водой. Город под водой? Он видит меня… видит меня. Он хочет поздороваться со мной… Что это? Дышать нечем…
Динамик подозрительно щелкнул и смолк. Все недоумевающе переглянулись. Шокальский хлопнул в ладоши:
— Ничего, черт возьми, начало есть!
Кто-то спросил:
— Почему же он замолчал?
Кто-то довольно засмеялся.
Все это заняло минуту, не больше. Потом все увидели, что Вадим Петрович лежит на полу, неуклюже подвернув седую голову.
— Врача! — крикнул Локтев.
Врач от пульта метнулась было к нему, но Локтев грозно замахал на нее: следите, дескать, за Кочиным.
Когда первое смятение улеглось, дежурный инженер сказал:
— Все датчики на нуле.
— Что?! — заорал Шокальский.
— У меня тоже, — пожала плечами врач. — До этого подскочил пульс, участилось дыхание. Он же сказал: дышать нечем.
— Похоже на то, будто в кабине перегрев, — заметил Локтев. — Но это нелепость — откуда?!
— Включите аварийку! — приказал Шокальский.
Ни по основной линии связи, ни по аварийной «Радуга-3» не отвечала.
Вадим Петрович пришел в себя после уколов, спросил:
— Ну, как… Володя?
Ему не ответили. Он попытался что-то сказать, но снова потерял сознание. Врач сказал — инфаркт.
В каюте приглушенно звучал Бетховен. Соната № 14 до-диез минор. «Лунная». Любимая…
Шипулин писал письмо жене, когда дежуривший в этот вечер Саша Сашевич деликатно кашлянул за дверью.
— Михаил Михайлович, вас Тяпкин вызывает. Говорит, срочно. Говорит, нужно самого. Я говорю, вы отдыхаете, а он говорит…
Шипулин с досадой отбросил ручку, сунул недописанное письмо в книгу, но не только не чертыхнулся, а даже нашел в себе силы пошутить, правда, не очень оригинально:
— Ну раз Тяпкин! Растяпкин…
Вставая, он опять не рассчитал это проклятое лунное притяжение, хотя пора было привыкнуть за два месяца, но, наверное, и за два года не привыкнешь, и опять ноги на миг повисли в пустоте и показались длинными и тонкими, как у паука, и опять почувствовал он всем телом, какой усталостью и тяжестью оборачивается на деле эта кажущаяся лунная легкость. «С такими работничками как раз отдохнешь, — вздохнул он. — Вечно что-нибудь да случится».
— Слушаю, Петя.
— Михаил Михайлович, — голос был хриплый, испуганный, будто у нашкодившего школьника, самоуверенности как не бывало, — вы, конечно, извините, но без вас… Ради бога приезжайте!
— Прямо сейчас?
— Михаил Михайлович, тут какая-то чертовщина…
— Что случилось?
— Да ничего. Честное слово, ничего. Просто бур дальше не идет.
— Знаете, Петя, давайте оставим шутки на завтра. А если действительно что-то произошло, не валяйте дурака, говорите…
— Да нет, честное слово, ничего такого не произошло. Только бур не идет. И хоть лопни.
— Если у вас алмазный бур не идет в грунт, значит, там по крайней мере алмазы. Тогда немедленно давайте на Землю радиограмму: «Закурил трубку мира. Тяпкин». И за вами пришлют ракету «Скорой помощи». И отлично, важно захватить болезнь в начальной стадии.
Тяпкин обиделся.
— Напрасно смеетесь, Михаил Михайлович. В самом деле бур не идет.
— Я смеюсь! Нет, вы подумайте, я смеюсь, мне весело, что посреди ночи меня вытаскивают из постели. Я смеюсь! Очень мило…
И тут его сжало, стиснуло, скрутило внезапно ворвавшейся мыслью: «Да ведь это, наверное, то самое! Как же я так, всю жизнь ждал, а вот случилось — и сам не поверил?»
— Хорошо, Петя, еду!
Низко над горизонтом висел большой голубоватый глобус — самая прекрасная планета Вселенной. Он был словно стеклянный, и сквозь полупрозрачное стекло смутно проглядывали знакомые с детства очертания континентов. Шипулин не столько разглядел, сколько угадал в одном из темных пятен Европу, мысленно поставил точку посреди материка и улыбнулся ей: там была. Ольга.
Шипулину нравились лунные ночи с их мягким земным светом, скрадывающим резкие, как провалы, тени. Ночами он отдыхал и от ослепительного солнечного сияния, от которого не спасали даже фильтры в шлемах, и от черных теней, на которые боязно ступить, и от полосатого, как матрац, пейзажа. Но главное, конечно, ночью можно было сколько угодно смотреть на Землю.
Еще издали, из окна тряского вездехода, увидел он четыре фигурки головастиков, сидящих у подножия вышки. Значит, буровая простаивала. Вспомнил график основных работ, висящий в каюте, — в груди неприятно царапнуло. Заметив вездеход, головастики встали и робкими прыжками двинулись навстречу. Сквозь шлем скафандра мелькнули растерянные злые глазки Пети Тяпкина — видно, ждал взбучки.
— Ну-с, проверим, в чем дело, — спокойно сказал Шипулин. — Давно стали?
— В час десять. Автоматика отключила бур — перегрев. Добавили охлаждение, все проверили, включили — опять реле сработало. Уж я хотел отключить автоматику, так пустить, а потом думаю, вдруг установка полетит, тогда что?
— С чего бы ей полететь? Просто какая-то неисправность или в реле, или в системе охлаждения. Не может быть грунта такой твердости.
— Я не мальчик, Михаил Михайлович! Реле уже сменили, охлаждение Димка на три ряда проверил, все в порядке. Точно, породы такой твердости не существует, но если все в порядке, а реле выключает бур, — что же это, Михаил Михайлович, как не дьявольщина?
— Ладно, Петя, хорошо, что вызвали. Отключать автоматику, конечно, нельзя. В этом проклятом космосе ожидай любого подвоха. Вдруг и в самом деле… — он поискал выражение поточнее, чтобы и ребят успокоить, и лишнего не выболтать, — нашла коса на камень. Ну что ж, коли не берет алмаз, попробуем лазер. Как там у вас аккумуляторы, Дима?
Когда до конца ночной смены осталось полчаса, Димке удалось выколотить керн. На Груду породы упала блестящая металлическая болванка с оплавленной поверхностью. Пять шлемов стукнулись друг о друга, склонившись над нею.
— Металл, — сказал Тяпкин.
— Сталь.
— Вот тебе и сталь. Потверже, братцы!
— Алмаз сюда, — протянул руку Шипулин. — Старую коронку, живо!
Богатырь Димка попробовал резануть болванку алмазом — следа на поверхности металла не осталось никакого. Шипулин почувствовал, как со лба по щеке побежали щекочущие мураши.
— Везите — и сразу в лабораторию, пусть дадут состав, — сказал он водителю вездехода. — Да скажите, срочно, Шипулин велел.
— Ну что, Михаил Михайлович, еще разок долбанем лазером? — входя в азарт, спросил Димка.
— Тебя вот долбанет оттуда. Ишь ты, герой какой! Заканчивайте, ребята, и айда отдыхать. Кстати, Петя, давайте-ка мне ваши записи.
Когда в тамбуре ракеты сняли скафандры, Шипулин сказал каким-то странным голосом:
— Ну вот, наконец-то свершилось. Не грех сегодня и шампанское раскупорить.
И тут же достал из кармана пластмассовую коробочку, торопливо кинул в рот несколько таблеток и, пошатнувшись, сел. Лицо его стало совсем серым, только под седыми нависшими бровями непонятным торжеством светились неугасимые глаза фанатика.
…Вечером все собрались в столовке. Из угла в угол несмелым ветерком перелетал тревожный ропот. Если бы это была не научная экспедиция, а пиратский корабль, можно было подумать — назревает бунт. Шипулин сказал:
— На глубине 340,4 бур наткнулся на преграду чрезвычайной твердости. Кроме лазера, ни один инструмент этот сплав не берет. Химический состав: железо, титан, кремний, цирконий, хром. Нелепый с нашей точки зрения сплав. Что это такое, мы не знаем, дальнейшее изучение здесь, на месте, невозможно, а вопрос, сами понимаете, слишком серьезный. Поэтому за двадцать четыре часа экспедиция сворачивается. Завтра в 19.00 личный состав отбывает на Землю. Обе грузовые ракеты и все оборудование остается, забираем только пробы и документацию, надеюсь, скоро вернемся…
Нечто похожее на угрожающую вибрацию сотрясло зал.
— Разрешение уже есть? — робко осведомился Саша Сашевич.
— Разрешения не требуется. Даю радиограмму, вот она: «Связи чрезвычайными обстоятельствами экспедиция снимается. Подробности на месте. Начальник ЛН-5 Шипулин».
— Чрезвычайные обстоятельства?! Что же тут чрезвычайного? — ворвался в тишину чей-то ершистый голос. — Наткнулись на самородок — и струсили. Ничего себе герои!
— Времени остается немного. О готовности постов доложить. А теперь к делу, — сказал Шипулин, вставая.
Ноги вытянулись на невообразимую длину, стали тонкими и невесомыми, как лучи. Казалось, все, что до сих пор находилось у него внутри, провалилось в ноги. И в то же время он был бодр и целеустремлен, как никогда прежде.
За дверью каюты буровиков ораторствовал Петя Тяпкин:
— …ракету бы «Скорой помощи» ему. Вот псих! А болезнь важно захватить в начальной стадии…
«Лунная научная пятая» отправлялась на Землю в унынии, будто свершила не открытие, а какой-то позорный коллективный проступок.
Шипулин пришел домой рано, взъерошенный, злой, достал из кармана пачку сигарет, закурил. Ольга отобрала сигареты, присела рядом на диван.
— Эх ты, вот уж и закурил, а еще лунатик!
— Скоро запью, — пообещал Михаил Михайлович.
— Ругают?
— Смеются. Если бы ругали! Был сегодня у Гришаева — тоже смеется. Завтра пойду к Главному.
— Неужто уж он не разберется?
— Ты вот что, Оля, — сказал Шипулин. — Ты найди мне, пожалуйста, мой альбом. И фломастеры. Не выбросила еще? И будь добра, кофе с лимоном, покрепче только, ладно?
Когда она принесла кофе, рисунок был уже готов. На островке между трех пальм плясал волосатый человек в модных очках и полосатых, как из сумасшедшего дома, штанах. В одной руке он держал обглоданную кость, а другою заслонял глаза от солнца, вглядываясь вдаль. Рядом стоял шалаш с трубой от самовара, из трубы шел дым, а под кустами валялись консервные банки и бутылки, на одной четко виднелось «40°», с соседнего островка на дикаря взирала влюбленная парочка, а далеко на горизонте громоздились корпуса заводов и дымили трубы.
— Боже мой, да это Гришаев! — узнала Ольга. — Ну-с, принимайте кофе, Михаил Михайлович.
Он взял кофе и тут же поставил его на стол.
— Это не хохма, Оленька, — сказал он серьезно. — К сожалению, не хохма. Это научная платформа. Мы на Земле похожи на того упрямца, который переплыл на островок посреди Волги и возомнил, что это необитаемый остров, что он его открыл и что он есть Робинзон. А раз ему хочется непременно прослыть Робинзоном, то ему наплевать на вещественные доказательства его неправоты. На пальме вырезано «Люба + Коля»? Плевать! Под ногами банки и бутылки? Не имеет значения! И это научная платформа!
— Но ты же сам говорил, все это только гипотезы. И Пояс астероидов, и Луна, и Тунгусский взрыв, и Атлантида, и… Что там еще?
— Не старайся, всего не перечислишь. Да, гипотезы но когда столько гипотез… Нельзя же во что бы то ни стало, вопреки очевидному, считать себя Робинзоном!
— Миша, откуда же, по-твоему, взялся на Луне этот сплав?
— Если бы я знал откуда, надо мной не смеялись бы. Но в том-то и беда, что я не знаю откуда, зато наверняка знаю, что мой бур наткнулся на него и, следовательно, он существует. Но как раз над этим-то и смеются.
— Может же быть, что это ядро Луны. Или какая-нибудь там мантия…
Шипулин усмехнулся:
— Нет, Оленька, не может. Сплав искусственного происхождения.
— Тогда что же это?
Он пожал плечами. Некоторое время оба молчали, стало слышно, как тикают часы в соседней комнате. Потом тиканье размылось, ушло, и комната наполнилась тем тугим, неслышным гулом, который каждому, кто побывал в космосе, известен под именем «космической тишины». Вероятно, гудело в ушах.
— Миша, а ты знал, когда добивался этой экспедиции, что найдешь там что-то такое… следы другой цивилизации?
— Я знал только, что рано или поздно это случится. Знал, Оленька, конечно, знал. Но что так скоро… не ожидал. Видишь ли, моя заслуга только в том, что я настоял перенести разведку в этот кратер, Б-046-20. По глубине он не самый удобный, и мне нелегко было убедить их. Но тут, вероятно, сработала блестящая интуиция Главного. Понимаешь, Оленька, этот кратер, как бы тебе сказать поточнее… чуть-чуть странный. Явно не метеоритного происхождения, больше похож на вулканический, хотя и тут уйма нетипичностей. Короче, меня тянуло к этому безымянному, ничем не примечательному кратеру. И ЛН-5 начала бурение именно там. Следы другой цивилизации… Что можно считать следами? Обломок обшивки ракеты? Оставленный на орбите искусственный спутник? Нерасшифрованные радиосигналы из космоса? Гигантское сооружение, возведенное когда-то в древности, такое, что и современной технике не под силу? Подозрительные намеки в древних книгах и легендах? Ах, Робинзоны мы, Робинзоны! А может быть, мы, человечество, — сами следы другой цивилизации? Помнишь, у Бора: «Эта гипотеза не может быть истинной, ибо она недостаточно безумна»? В этом, Оленька, величайший смысл космической философии. И пусть меня считают сумасшедшим, но я утверждал и буду утверждать…
Ольга дремала в кресле, убаюканная его лекцией. Шипулин потер лицо ладонями, проглотил остывший кофе и, опасливо покосившись на жену, спрятал сигареты в карман.
«Скучно ей со мной, — горько подумал он. — И всем скучно. Сухарь, фанатик, фантазер, черствый и желчный деспот. Удивительно, как еще Главный терпит меня? Впрочем, всему есть предел. Завтра скажет: „Все отлично, Михаил Михайлович, экспедицию мы пошлем, это любопытно, гипотезу вашу проверим, стоящая гипотеза, но… сколько вам лет, Михаил Михайлович? К тому же, говорят, со здоровьишком у вас того… А?“ Главного не проведешь. Легче провести врачей со всеми их премудрыми приборами. Собрал волю в кулак на этот решающий час — и вот вам, братцы эскулапы, вместо сердца — пламенный мотор. А Главный по глазам читает. „Я ведь и не требую ничего, товарищ Главный конструктор. Мне бы только эту экспедицию, последнюю. Клянусь, сразу же уйду на пенсию и никогда больше не буду изводить вас своими прожектами“. Неужто не даст? Что ж, нажму на министерство — и все равно добьюсь. Добьюсь… комплимента. „Вы, — скажут, — фанатик, товарищ Шипулин. Неизлечимый и вредный фанатик“. Да какой же я фанатик?! Я просто ученый… Вы еще не знаете Шипулина!»
Он прошелся по комнате, машинально закурил, но, вспомнив о врачах, тут же смял сигарету о декоративную пепельницу японского фарфора… Рядом стояла маленькая копия — золотая ваза, древнейшая из памятников, найденных недавно на Крите, — его любимая игрушка. Он нежно взял ее в ладони и в тысячный, наверное, раз прочел древнегреческий текст: «Плыли двести колен, и вот земля цветущая». Что такое двести колен? Знатоки толкуют, сто человек. Но уж коли считать людей по частям тела, логичнее считать по головам, чем по ногам. Знатоки уверяют, будто речь идет о морских путешественниках. Но при чем тогда этот рисунок — шарик с хвостиками, напоминающий первый спутник?
Шипулин поставил вазу на место и неожиданно подумал: «А кратеру нужно дать имя. В конце концов, это мое право».
…Назавтра он позвонил только в десять вечера. Ольга взяла трубку.
— Алло, с вами говорит начальник экспедиции ЛН-6 доктор Шипулин.
— Боже мой, уже?! Поздравляю, Миша! Был у Главного?
— И у Главного, и с ним вместе — повыше. Все отлично, родная, погода переменилась, ветер дует в наши паруса. «Плыли двести колен, и вот земля цветущая». Ценят еще твоего старика. Даже чрезвычайными полномочиями наделили. Впервые в истории освоения Луны. А вообще предстоит нечто грандиозное: двадцать две грузовые ракеты, шестьдесят человек, большая лазерная установка, совершенно уникальная, пять…
— Когда, Миша?
— Старт намечен через два месяца.
— Тогда, может быть, ты успеешь прийти домой, поужинаем вместе?
Шипулин долго молчал, наконец сказал, вздохнув:
— Я постараюсь, но ты лучше не жди. Ложись, отдыхай, Оленька.
В конференц-зале базы ЛН-6 было просторно, не сравнишь со столовкой на ЛН-5, где приходилось собирать народ в прошлой экспедиции, но шестидесяти двум здоровенным парням и здесь оказалось тесновато. Шипулин с гордостью оглядел свое воинство, впервые собранное вместе.
— Пожалуй, начнем, — сказал он. — Повестка дня ясна: что делать? То есть в принципе вопрос решен на Земле, однако детальные обследования этих десяти дней сильно осложнили обстановочку. Для начала предоставим слово главному историку экспедиции доктору археологии Сереже Лазебникову.
Встал Сережа, больше похожий на студента, чем на доктора наук. Жесткий, упрямый чуб, съехавшие на нос очки, беспрерывно что-то мнущие нервные пальцы. Доктору археологии Сереже Лазебникову было всего двадцать восемь, Шипулин гордился, что откопал для экспедиции этого вундеркинда.
— Я расскажу вам сказочку, — начал Сережа задиристым петушиным голосом. — Позвольте сказочку, Михаил Михайлович?
— Давай, давай, жанры выступлений не ограничиваю. Другое дело время.
— Так вот, это древняя восточная сказочка, и сколько ей лет, никто не знает. В некотором царстве, в некотором государстве жил-был волшебник по имени…
Конференц-зал угрожающе загудел. Понятно, взрослые люди не любят, когда им рассказывают сказочки, тем более не стоило для этого лететь так далеко.
— …по имени Данг Дзинь. Он мог достать огонь из холодного камня, вызвать дождь из чистого неба и одним взглядом усыпить человека. Хан боялся, что волшебник отнимет у него власть, и упрятал Данг Дзиня в самую высокую и неприступную башню, в которой просидел волшебник сто лет. Сто лет выходил он по ночам на крышу башни, смотрел на звезды через какую-то странную трубку и, только когда появлялась на горизонте голубая Утренняя звезда, уходил обратно в свое подземелье.
Однажды снизошло просветление на древнего Данг Дзиня, и послал он одного из своих многочисленных стражей за ханом, чтобы сообщить чрезвычайной важности весть. Хан явился, и сказал ему Данг Дзинь «Уводи скорей свой народ в горы, потому что скоро встанет дыбом земля, и стеной встанут моря, и вспять потекут реки, и дождь разразится, каких никогда не бывало. Не мешкай, хан!» Но хан посмеялся над словами мудреца и велел побить его палками по пяткам.
А вскоре появилась в небе Желтая звезда — и вздыбилась земля, и огонь вырвался из недр, и огромная волна захлестнула земли возле моря на много дней ходьбы, и хлынул дождь, и, взбурлив, повернули реки. Испугались люди, пришли к хану, чтобы принял он какие-то меры. А хан показал на башню и сказал: «Он виноват. Это он вызвал несчастье, чтобы на вас и на меня излить свое зло, накопившееся за сотню лет». И потребовал хан у Данг Дзиня, чтобы прекратил он это безобразие. Но старик не слушал хана — он высекал какие-то знаки на камнях башни. И отрубили ему голову.
Когда перемешалась земля, как пища в котле, когда суша стала морем, а море — горами, когда погибли все люди в округе, осталась одна только высокая башня, в которой жил и погиб Данг Дзинь. Лишь через много-много веков пришли сюда новые люди, прочли рисунки на камнях и записали их так: «Говорил я хану, пусть ведет в горы народ, потому что на смену Утренней звезде приходит другая, Злая Желтая звезда, и око ее нацелено прямо на нас, и будут бедствия от нее неисчислимые, но не послушался хан, и все погибли, о чем сообщает потомкам старый звездочет Данг Дзинь».
Переписали люди эти слова на папирус, но и папирус затерялся, и только через тысячи лет кто-то нашел его и пустил по свету сказку о мудром волшебнике Данг Дзине, и сказка дошла до нас, потому что нет более прочного материала, чем память народная. А камни той башни давно превратились в песок, и в тлен превратился папирус. К сведению собравшихся, — закончил Сережа Лазебников, — подобные же сказочки содержатся в эпосе и других древних народов.
Сережа Лазебников сел.
— Ну и что же из того? — язвительно кинул с места Петя Тяпкин.
— Да, более конкретные выводы, — попросил Шипулин.
— Какие же еще выводы? — удивился Сережа. — Разве и так не ясно?
— Очевидно, не всем, — глядя на Тяпкина, сказал Михаил Михайлович.
— Ну хорошо. Так вот, Луна прикочевала к нам во время оно из Большого Космоса. Если отбросить это предположение, кто растолкует мне, почему у нее такая нелепая форма, будто она родилась как спутник другой планеты, имеющей по крайней мере втрое большую массу, чем Земля? И чем иным можно объяснить ту небольшую космическую заварушку, благодаря которой наша уважаемая планета вдруг сдвинулась на двадцать три градуса по отношению к оси, легкомысленно переменила положение полюсов и заживо заморозила бедных мамонтов? Итак, встреча в Космосе. Но вот вопрос. Каким образом Луна исхитрилась «остановиться» на таком иненно расстоянии от Земли, чтобы воспринималась человеком как тело той же угловой величины, что и Солнце, благодаря чему мы можем наблюдать редчайший в мире феномен полного солнечного затмения? Полагаю, ссылка на «случайное совпадение» будет тут… м-м-м… не совсем корректна. Еще вопрос. Могла ли Луна, двигаясь с энной космической скоростью, избежать прямого столкновения с Землей, благодаря чему я имею счастье лицезреть вас в данный момент? Вероятно, могла — при одном условии. Чтобы стать вечной нашей спутницей и яблоком раздора для ученых, она должна была выйти на строго рассчитанную орбиту по касательной, имея в этой точке строго определенную скорость. Учтите при этом прихотливость выбора орбиты. Так неужели вы думаете, что Луна сама по себе была такой «умной»?
— На что вы тут намекаете?! — взвился чей-то с душком истеричности выкрик.
— Исключительно на «ум». Или, если хотите, на «разум», управляющий нашей космической путешественницей. Примите эту гипотезу, и она объяснит вам все разом: и форму Луны, и легкомысленное поведение Земли, и судьбу мамонтов, и трагедию Атлантиды, и знаменательные различия в возрасте, удельной плотности и химическом составе двух планет, и обилие кратеров на обратной стороне Луны, и эти осточертевшие «масконы», и даже библейский всемирный потоп…
Сережа опять сел.
— Что же дальше?! — еще более вызывающе крикнул Тяпкин.
Сережа пожал плечами. Разжевывать «дальше» он не собирался.
— Сережа хочет сказать, — ласково разъяснил Пете Шипулин, — что Луна вышла по касательной на орбиту спутника, затормозившись к этому времени до расчетной скорости.
— Как это — «затормозившись»? — возмутился Петя. — Бред! Мистика!
Шипулин вспомнил картинку про Робинзона. Если бы возражал ему не Петя Тяпкин, а Гришаев, он, наверное, взорвался бы. Но Петю он по-своему любил и радовался, что отыскал его для экспедиции: он уважал людей одержимых. А Петя был явно одержимый, хотя и противник, не верящий ни во что из того, во что верил он сам, во что верил сегодняшний докладчик Сережа Лазебников.
— К сведению участников, не посвященных в хаос лунных гипотез, — насмешливо добавил Шипулин. — Слова «бред», «мистика», «лженаука» и тому подобные вовсе не считаются бранными, когда речь заходит о Луне. Видите ли, мы еще слишком мало знаем о происхождении Солнечной системы — у нас нет аналогов. Поэтому ученые дискуссии о возникновении Луны напоминают мне беседу на тему «Откуда взялся я» в детском садике: чем детальнее объяснение, тем больше вопросов. Давнее высказывание Гарольда Юри: «Я совершенно не представляю себе модели, воспроизводящей историю системы Земля — Луна», — остается в силе и поныне. К сожалению. Однако я думаю… разумеется, это мое личное мнение… что история Луны куда богаче и любопытнее, чем может представить себе самый изощренный фантаст. Но это к слову. Прошу высказываться!
Вскочил Петя Тяпкин, обвел зал злыми глазками, видимо, ища поддержки.
— Слово имеет командир отряда буровиков кандидат технических наук Петр Артемьевич Тяпкин.
— Я расскажу вам анекдотец. Позвольте анекдотец, Михаил Михайлович? В некотором царстве, в некотором государстве жил-был цыган. Однажды украл этот цыган у одного крестьянина коня. Собрался суд. Цыган спрашивает: «Дак шо я у тебя украл, расскажи честно гражданам судьям». — «Коня». — «А хомут на ем был?» — «Был». — «А дуга?» — «И дуга была». — «А оглобли?» — «И оглобли». — «А телега?» «И телега была». — «Ну дак и брешет он, гражданы судьи, — сказал цыган, — потому как этот конь, сами видите, и без хомута, и без дуги, и без оглоблев, и без телеги». Посмотрели судьи, прав цыган. Отпустили его вместе с конем, а крестьянина за клевету выпороли. А что цыган накануне пропил в корчме и хомут, и дугу, и оглобли, и телегу — кому что за дело! Было бы доказано.
Анекдотец никого не рассмешил. Петя оглянулся, снова ища поддержки, не нашел, но не сдался.
— Я к тому, Михаил Михайлович, что такие доказательства, когда неугодные факты вовсе замалчиваются, для цыгана хороши, а не для ученого. Я ведь отлично понимаю, для чего все это товарищу Лазебникову. Он хочет свернуть напрочь буровые работы и вести раскопки своим археологическим методом, чтобы возиться здесь сто лет. Он и сказочку свою для этого придумал. А мы, буровики, можем решить задачу за несколько дней, позвольте только пустить большой лазер и пройти этот слой насквозь. Мы разом все цыганские гипотезы отметем…
— Точно! Даешь лазер! — раздалось несколько нестройных голосов с той стороны, где сидели буровики. А Димка выкрикнул:
— Жми, Петя, развивай дальше!
— Ты скажи прямо, Сергей, — обратился Петя к Лазебникову, — ты не юли: раскопки предлагаешь?
— Раскопки, — сказал Сережа и опустил голову.
Поднялась буря. Шум стоял минут пять, не меньше. Вести медленные, может быть, многолетние раскопки, когда всем казалось, что отгадка рядом, никого не устраивало.
Атмосфера накалялась. Выступали почти все, летели едкие реплики с мест, задавались вопросы «с подтекстом». Но большинство, соглашаясь с Лазебниковым, все-таки категорически возражало против раскопок: молодежь, не терпится. А ничего другого никто предложить не мог. Или лазер, или раскопки. «Не подумаешь, что на Луне, — отметил Шипулин. — Типичная земная перебранка ученых».
— Нет, нет, нет, лазер нельзя! — выкрикивал кто-то, пока Михаил Михайлович в последний раз взвешивал все «за» и «против». — Там, может быть, дворец, черт знает что, а мы, как дикари, с лазером. Нет, нет, нет!
— Копаться здесь пять лет лопаточками? Извините! Сегодня же подаю заявление. Мы что — в песочнице играть приехали?!
— Только не лазер, надо подумать, все взвесить и не спешить. Главное, не спешить. Так можно всю Луну испортить…
Когда Шипулин встал, нестройный шум голосов умолк разом.
— Все правы, — сказал он негромко. — И все ошибаются. Разумеется, лазером нельзя. Это ясно. Но и раскопки нас не устраивают — время не то. Что есть еще подходящее? Больше нет ничего…
Шестьдесят два человека молчали. Казалось, никто не дышал. Где-то между вторым и третьим рядом всплыло на секунду ехидное, злорадствующее лицо Гришаева — и растаяло. Мелькнули тревожные глаза Ольги: «Только, пожалуйста, береги себя. Лучше лишний раз с Землей посоветуйся, спроси разрешения». Ольга, Ольга! Единственный человек, которому нужны не его открытия, а он сам. По ней, хоть вовсе не будь никакой Луны лишь бы он возвратился живой и здоровый. Ну что ж, посмотрим!
— Больше нет ничего, это точно. Значит, остается одно — взрыв. Таким образом, мы в кратчайший срок расчистим обнаруженную разведчиками сферу. И если это действительно сооружение космического разума, наш взрыв ее не повредит…
Посреди ночи громыхнул телефон. Ольга взяла трубку. Незнакомый взволнованный голос спросил:
— Квартира Шипулина? Извините, пожалуйста, у вас нет случайно Гришаева? Это дежурный института, с ног сбился, весь город обыскал, тут у нас ЧП…
— Чего ради у нас будет Гришаев? — насмешливо ответила Ольга и положила трубку.
— Кто это? — спросил Гришаев, потягиваясь.
— Из института, дежурный. Тебя что, всегда у женщин ищут? Хорош директор!
— Брось, Олька! Случилось что?
— Какое-то ЧП. С ног, говорит, сбился, тебя разыскивая.
Гришаев вскочил с постели, заметался, уронил в темноте что-то. Жалобно звякнул разбитый бокал. Ольга включила свет. Он торопливо зашнуровывал ботинки. Через две минуты он был готов.
— Черт, в такое время и такси не схватишь.
Она подошла к нему, прижалась на прощание, заглянула ему в глаза снизу вверх. Лицо его было спокойным, собранным, почти каменным. Её охватила тревога.
— ЧП — что это может быть? Луна?
— Не знаю, возможно. Твой сумасшедший на все способен. Ладно, пока. Узнаю — сразу позвоню.
Дверь за ним закрылась. Она накинула халат, принялась ходить по комнате. Тревога не унималась. С маленькой фотографии на столе грустными глазами смотрел на нее Шипулин.
…Она была студенткой четвертого курса, когда судьба столкнула ее с Шипулиным. Он читал курс общей теории космонавтики, а для нее это были дебри. Вообще она попала в институт случайно — не хотелось расставаться с одним очень славным парнем, который не мыслил жизни без этого института. Прежде она как-то не замечала придирчивого и остроязыкого профессора, но когда дважды он попросил ее с экзамена, пришлось задуматься. Дело пахло отчислением, это было бы глупо после четырех лет учебы. Одна подружка посоветовала: «А ты, Олька, очаруй его, используй последний шанс. Тем более старый холостяк. Вот прямо сейчас и шагай к нему домой. Чего теряться!»
И она пошла. Три вечера, забывая о времени, он рассказывал ей про космонавтику. Это было захватывающе, поначалу она даже увлеклась и вполне сносно научилась разбираться в основных вопросах. Она выкарабкалась, зато он «влип» — трогательно и безнадежно. Вскоре она почувствовала, что не сможет бросить его, что нужна ему, что этот насмешливый, никаких авторитетов не признающий человек, гроза ортодоксов, надежда науки, вдруг превратится в ничто, перестанет существовать как личность, если она скажет ему «нет». И она сказала «да», тем более что роман со студентом не сулил ничего перспективного. Правда, Шипулин был почти на двадцать пять лет старше ее и часто прихварывал, но она по-своему любила его, а скорее жалела. И она стала его женой.
Все эти годы она в меру своих сил и способностей исполняла обязанности жены большого ученого и большого чудака, но при нем все-таки чувствовала себя словно на экзамене, а настоящей жизнью, такой, как хотелось, жила лишь во время его командировок. К счастью, в последние годы он уезжал часто и надолго…
В шесть она включила радио. В последних известиях ни о каком космическом ЧП не было ни слова, но это еще ничего не значило. Передавали легкую музыку, потом урок гимнастики. Гришаев не звонил.
Без десяти восемь раздался звонок в прихожей. Она открыла. Неизвестный человек спросил строго:
— Товарищ Шипулина, Ольга Владиславовна?
— Да, это я.
— Распишитесь.
Она машинально расписалась. Прежде чем разорвать конверт, села в кресло: руки и ноги не слушались. В конверте лежала маленькая хрустящая бумажка под копирку.
6 мая в 23 часа 07 минут по московскому времени в районе работ Шестой Лунной научной экспедиции на Луне зафиксирован взрыв большой мощности. Причины взрыва пока не установлены. Связь с Шестой Лунной экспедицией временно прервана. Если в течение двадцати четырех часов связь не будет восстановлена, на Луну отправится специальная спасательная экспедиция, которая в настоящее время готовится к старту.
Президиум Академии наук СССР
«Специальная спасательная… специальная спасательная… — твердила Ольга, выронив сложенный вдвое листок. — Взрыв большой мощности… Гришаев сказал бы: „Опять ваш авантюрист“. И почему они считают его счастливчиком, которому все всегда удается, все сходит с рук? Лишь она, одна она знает, сколько ночей просидел он над расчетами, сколько дум передумал, каких-то недоступных ей мучительных дум! Как терзался наедине с собой перед каждым „безрассудным шагом“! А его самоуверенность, лихачество, насмешечки — только видимость, чтобы воодушевить других, чтобы все, до последнего буровика, поверили в удачу. Не потому ли удача следовала за ним всю жизнь? Нет, они попросту не знали его! И теперь, возможно, уже никогда не узнают… Но если там действительно что-то произошло, Шипулина могла погубить не „авантюра“ — только случайность…»
Прошло сколько-то времени, прежде чем позвонил Гришаев.
— Олька, читала? — спросил он.
— Читала. Что это может быть?
— Черт его знает! Твой старик всегда выкинет какую-нибудь штучку. Авантюры — его амплуа. Помнишь, я просил повлиять, чтобы чаще советовался?
— Влияла. Обещал.
— Обещал! Слушай, ну ты как??
— Ничего, держусь.
— Ладно, Олька, молодец. В общем, я думаю, ничего страшного. Самое страшное — он мне все планы сорвал. Горит мой институт из-за твоего Шипулина. Да, там, кажется, что-то осталось от вчерашнего торта? Не против, если заскочу на часок?
— Против.
— Что?!
— Против.
— Ах вон оно что! Отпеваешь старика? Ну-ну, валяй!
— Нет, не отпеваю. Думаю.
Она положила трубку. Под ногами хрустнули осколки разбитого ночью бокала. Хотелось схватить пылесос, тряпку, швабру — и мыть, чистить, скрести, оттирать все вокруг. И прежде всего себя. Но Ольга упала в кресло и закрыла глаза.
В радиоотсеке сидел верный Саша Сашевич. Земля спрашивала, взывала, умоляла, требовала — Саша Сашевич оставался глух и нем. Шипулин просмотрел радиограммы, выбрал три из них. Две угрожающие — дело рук Гришаева, сразу видно, не верит ни в какую катастрофу, очень уж хорошо знает Шипулина, Шипулин для него — авантюрист. Одна дельная радиограмма-инструкция — от Главного, «на случай, если радиостанция работает только на прием». Хитер Главный! Послушал скупое сообщение ТАСС, слава богу, паники никакой, настроение деловое. Скоро минуют сутки, нужно срочно давать ответ, иначе ринутся спасать, а что ответишь, когда не оседает треклятая пыль, мешает определить результаты взрыва. Хорошо, если риск оправдал себя, а если нет? Голову снимут. Взрыв на Луне! Действительно, «так можно всю Луну испортить».
Странное дело, больше всех возражал против взрыва не кто иной, как его любимец Сережа Лазебников. Едва кончилось совещание, этот вундеркинд давай ломиться в радиоотсек — передать свое особое мнение на Землю, «пока не поздно». Хорошо еще, догадался Шипулин заранее отправить Сашу Сашевича со строжайшей инструкцией: никого в отсек не пускать и ничего к передаче не принимать. Михаил Михайлович ждал подвоха от кого угодно, но не от Сережи. Думал, Петя Тяпкин жаловаться будет, скандал подымет, а он стащил у доктора лошадиную дозу снотворного и до сих пор спит, делайте, мол, что угодно, только без меня!
До старта спасательной экспедиции с Земли оставалось немногим более трех часов. Дальнейшее промедление становилось опасным. Гришаев там бесится, с этим ЧП все его честолюбивые планы лопнули. Рвет и мечет. Чего доброго, рискнет еще покинуть директорский кабинет, явится сюда собственной персоной. Но что же эта проклятая пыль? Прогремевшая в дискуссиях и воспетая поэтами лунная пыль? Никто не ожидал, что она может висеть сутки, думали, за час-другой осядет.
Шипулин еще раз пробежал списочек убытков, причиненных взрывом. Искорежен один вездеход, оставленный растяпой водителем в опасной зоне. Конечно, вездеход пустяк — если на Земле. На Луне его ценность подскакивает в тысячу раз: «плюс транспортные расходы». Опрокинулась грузовая ракета, к счастью, уже почти разгруженная. Взорвался от детонации погребок с остатками взрывчатки — правда, взрывчатки там оставалось сущие пустяки. Вмятины, царапины на ракетах не в счет. Вообще, удача все спишет.
А вдруг неудача? Вдруг его гипотеза, подтвержденная десятками фактов, выверенная и перепроверенная, все-таки не подтвердится? К черту! Стоит ли думать о грозящих ему «оргвыводах»? Если исследователь будет ломать голову над проблемой, как посмотрит начальство на тот или иной его шаг, — не останется ни сил, ни времени для науки. В конце концов, самый большой ущерб от взрыва — переживания Ольги. Она-то ведь ничего не знает. Существовала бы телепатия, тогда проще, тогда напряг бы все душевные силы и передал ей одной: «Не волнуйся, родная, никаких ЧП нет, все в порядке, просто твой старик темнит, проворачивая очередную авантюру».
Шипулин взглянул на часы: пора. Пыль еще не осела, хотя и стала пореже. Сейчас будет дан сигнал общего сбора, и двинутся вездеходы к центру гигантского искусственного кратера. Чудаки бурильщики, предлагали ломиться в стену, когда непременно должна быть дверь. Но если она окажется не на дне воронки, а совсем в другом месте? Тогда, значит, интуиция обманула его, тогда пора подавать в отставку.
Люди в скафандрах начали вываливаться из люков базы, в шлемофоне послышалась вибрация от моторов вездеходов. Шипулин опасливо встал опять ноги показались длинными и ватными, как на ЛН-5, хотя система искусственной гравитации действовала исправно. «Нервы, нервы, — отметил он. — Расклеиваюсь. Расклеивается, Оленька, твой старик, на пенсию пора, на Землю, цветочки поливать. А его лунное притяжение не отпускает…»
Четыре вездехода двинулись к кратеру. На трех сидели люди, четвертый пыхтел под тяжестью прожектора, снятого с грузовой ракеты. Как пригодился бы сейчас пятый вездеход!
Шипулин сидел у смотрового стекла головной машины. Гребень нового, первого на Луне искусственного кратера приближался. Вездеход колотило на камнях, Михаил Михайлович вцепился в поручни и почти прилип лбом к стеклу. Вот кабина поднялась на гребень, перекачнулась в сторону кратера, и стало видно бездонную черную дыру глубиной в добрых 350 метров. На дне ее не было ни единого блика.
— Прожектор! — скомандовал он хрипло.
Вниз свалился ослепительно белый столб, уперся в стену воронки, дрогнул, стал падать ниже, ниже, почти вертикально, и вдруг поблек в свете ответного, казалось, еще более яркого луча. Вглядываясь в него, Шипулин сощурился до боли в уголках глаз и сразу различил покатую сверкающую сферу, на которой в самом центре луча новеньким пятачком выделялся…
— Люк! Вход! — раздалось в шлемофоне сразу несколько не то восторженных, не то испуганных голосов.
«Выдержала оболочка наш взрыв, — почти равнодушно отметил Шипулин. — Недаром же рассчитывали ее на оборону от метеоритов. Если так не откроем люк, честное слово, лазером взломаю», — внезапно решил он. И сразу почувствовал, как ноги вдруг стали расти, вылезли из вездехода, опустились в воронку и, вытягиваясь и утончаясь, достигли наконец сверкающей металлической сферы, как корни дерева проросли сквозь люк и устремились в темноту…
Водитель вездехода видел, как Шипулин медленно повалился на сиденье. Первым его порывом было свинтить шлем с теряющего сознание начальника экспедиции, но он вовремя спохватился, что это Луна, и только прокричал в микрофон: «Врача в головную машину, срочно! Начальнику плохо!»
Когда Шипулину дали кислород, он прошептал спекшимися губами:
— Немедленно… заготовленную радиограмму… на Землю… которая у Сашки…
Люк подался неожиданно легко.
Люди — от волнения, что ли, он даже не видел, кто — уважительно посторонились, пропуская его вперед и подсвечивая фонариками. Он первым шагнул в этот чужой мир.
Лестница в десяток широких ступеней вела вниз, в круглый вестибюль. Здесь вдоль всей стены шли двери, которые бесшумно раздвигались, едва к ним подходили — столько тысячелетий прошло, а ничего не испортилось! За каждой дверью была небольшая, человек на пять, кабина. Внутри кабины громоздились строчка на строчку непонятные рельефные рисунки. Шипулин пригляделся к ним, но изображения человека нигде не обнаружил. Может быть, это были и не рисунки, а знаки, иероглифы.
Он повернул какую-то рукоять на противоположной от входа стенке кабины — пол под ногами дрогнул и поплыл вниз. «Лифт, — догадался он. — А как же выберемся? — Оглянулся: в кабине был он один. — Вот так штука! Увлекся, Михаил Михайлович, увлекся! Ну да ничего, конструкция вроде бы несложная».
Он спускался довольно долго и все жалел, что не знает скорости лифта: на какую глубину он опустился? Наконец лифт остановился, дверь открылась. Это был точно такой же круглый зал, только освещенный призрачным желтоватым светом. Вглубь вел широкий коридор, и Шипулин смело пошел вперед. Через две минуты он оказался в другом зале, более просторном и светлом. На возвышении стояла золотая скульптура, устремленная вперед и вверх, как бы рвущаяся взлететь обнаженная женщина держала в руке сверкающую острыми лучами звезду. Женщина была очень похожа на земную…
В какой-то пустой комнате он остановился у вмонтированного в стену матового рефлектора, и сразу в голове его начала складываться таинственная песня…
«Было три дочери у нашего солнца, три родные сестры. Старшую звали Оуа, среднюю — Аэу, младшую — Юиа. И когда поняли три сестры, что умирает их отец и уже не сможет обогревать их своим теплом, собрали они Объединенный Совет Мудрецов. Двадцать лет думали мудрецы и порешили: лететь, искать себе новое солнце, очень похожее на наше, и планеты, чтобы можно было на них жить и чтобы не угас в веках разум человечества, родивший великое Знание. И порешили: не строить для полета искусственных сооружений, ибо дороги они и ненадежны, а обуздать подходящую малую планету, поселить внутри ее три человечества трех планет-сестер, разогнать до нужной скорости и покинуть родное солнце, чтобы в неизведанных дебрях Бесконечного обрести новое солнце и новую жизнь. И нашли такую планету, называлась она Л'Уна, и за сто лет построили внутри ее все необходимое для, жизни четырех миллиардов людей в течение трехсот поколений и для защиты в пути от полчищ летающих глыб и смертельных для всего живого лучей, видимых и невидимых, и двинулись в путь в тридцать две тысячи восемьсот тридцать пятом году, рискуя либо потерять все, либо все обрести заново…»
«Передача мысли, — догадался Шипулин. — Это еще успеется, надо дальше, дальше, надо найти что-то самое главное, найти тайну этого космического Ноева ковчега. Кстати, если они разгоняли свою планету до третьей космической скорости, должны же где-то быть дюзы. Может, то, что мы принимали за кратеры, вулканического происхождения, и есть дюзы двигателей? А все остальные кратеры — от встречных метеоритов? Боже, как просто!»
Он торопился, во многие помещения вовсе не заглядывал, в другие заглядывал мимоходом, пытаясь определить, для чего они предназначены. Быстро, почти бегом, миновал большой плавательный бассейн, полный воды. За стеклянными стенами плескались золотые рыбки. Отвернул и снова прикрыл кран водопровода, из которого потекла тоненькая струйка, и вовсе не удивился, что все еще действует и водопровод, и электричество, и кондиционирование воздуха. Он попробовал на секунду свинтить шлем — воздух был нормальный, немного тепловатый, с запахом пыли и нагретого металла. «Какой же энергией они пользовались, чтобы столько веков продержаться внутри планеты? Ладно, это выяснится позднее, а пока вперед, вперед!»
Он пошел дальше, уже без шлема, идти было легко и приятно, и чем дальше, он шел, тем вкуснее и прохладнее становился воздух. Вскоре он обнаружил, что, коридор не прямой, а закругленный, с едва заметным уклоном. Ему представилась спираль, бесконечно спускающаяся вниз, к центру планеты. Так можно было идти много дней, и он свернул в один из боковых коридоров. Здесь располагались крохотные каютки, видимо, жилые: в ковчеге было тесновато, как в коммунальной квартире годов детства его бабушки. Он бродил по запутанным проходам и тупичкам, стараясь запомнить дорогу назад или хотя бы не потерять ориентировки. Откуда-то смутно повеяло запахом роз…
Вдруг в полутьме мелькнуло что-то. Чья-то тень? Шипулин побежал за нею, свернул налево и снова увидел что-то черное, нырнувшее в люк на полу. Когда он подбежал к люку, легкая крышка его, неплотно прикрытая, все еще подрагивала. Не раздумывая, Шипулин откинул крышку и прыгнул в темноту люка. Здесь явственно пахло розами. Он нащупал ногами крутые ступени и начал осторожно спускаться по узкой винтовой лестнице. Темнотища была беспросветная, хоть глаз выколи.
«Отстану, — с досадой прошептал Михаил Михайлович, — ему каждая ступенька знакома, а я…» И тут же поймал себя на мысли, что думает о НЕМ как о совершенно реальном существе. Да неужели ОНИ могли жить в трех шагах от нас, внутри Луны, когда их, космических братьев по разуму, надеялись найти лишь где-то далеко, в неведомых глубинах Вселенной? Но надо быть логичным: куда же они могли подеваться, раз прилетели к нам? Четыре миллиарда не пустяк, чтобы исчезнуть бесследно. Неужели все погибли? А может, они — это мы?!
«Слушай, Шипулин, — представился ему оживленный голос Гришаева, сидящего в знаменитом кресле у себя в кабинете. — Если они выбирали себе планету для заселения, то ведь наверняка побывали и на Марсе, и на Венере. Вдруг они стали марсианами и живут там, внутри? А может, с ними связана катастрофа Атлантиды? И все древние легенды о космических пришельцах и богах? Вот это да! — Гришаев даже подскочил в кресле, настолько изумила его самого эта мысль. — Эх ты, Шипулин, Шипулин! Ты способный человек, но ты узкий практик. Как же раньше не пришла тебе в голову эта идея?!»
Шипулин усмехнулся и ответил с ехидцей, которой Гришаев, кажется, не уловил: «Мне всегда не хватало твоей окрыленности. Но на этот раз твоя гипотеза недостаточно безумна, чтобы быть истинной. Самая безумная — вот она: и Луна, и Пояс астероидов, и всемирный потоп, и гибель Атлантиды, и Тунгусский взрыв, и все прочее — свидетельства разных контактов с разными космическими путешественниками! Чуешь: Вселенная перенаселена, и десятки делегаций были у нас в гостях, и все оставили свои следы. А мы, на Земле, — истинные робинзоны. Упрямые, заскорузлые, нелюбопытные робинзоны. И главный робинзон — ты, Гришаев!»
Гришаева перекосило, и он вместе с креслом исчез из-за стола директора института — как ветром сдуло. «Ну наконец-то выдал я ему!» — с удовлетворением подумал Шипулин.
…Ступеньки мелькали под ногами, он торопился, торопился и чувствовал, что уже настигает ТОГО, в лицо ему уже веяло ветерком от движения ТОГО. И вдруг Шипулин с ужасом обнаружил, что под ногами нет ничего. Неизвестно на какой высоте лестница оборвалась. В детстве он часто видел это во сне: он спускался по крутой винтовой лестнице в полной темноте, и вдруг лестница обрывалась.
Он рухнул вниз… но ничего не произошло. Он оказался в новом полутемном коридоре, рванул первую попавшуюся дверь — и замер. В небольшой опрятной комнате стояла на столе золотая критская ваза, точно такая же, как у него, только побольше. Он взял ее в руки и прочел древнегреческий текст: «Летели двести поколений, и вот планета цветущая».
Пораженный этим новым открытием, он неосторожно выронил вазу, и она разлетелась мелкими осколками, словно была стеклянная. В двери соседней комнаты появился человек. Увидев Шипулина, он изумленно попятился.
— Кто вы? — спросил человек на чисто русском языке.
— Я — Шипулин.
— Извините, вы что-то путаете, — смущенно возразил человек. — Дело в том, что Шипулин… это я.
Шипулин пригляделся и понял, что перед ним стоит он сам, он, Шипулин, похожий как две капли воды, только иначе, по-домашнему одетый. Шипулин не поверил, почему-то ему показалось, что перед ним зеркало, и он тронул лицо незнакомца. Лицо было теплым, чуть влажным и отпрянуло под его рукой.
— Не может быть, чтобы вы были Шипулин! Наверное, вы меня разыгрываете, — сказал он. — Это невероятно. Невероятно, чтобы во Вселенной случались такие парадоксы!
— В чем же вы усмотрели тут парадокс? — обиделся тот, второй. — Я, слава богу, вот уже пятьдесят семь лет ношу эту фамилию, и у меня нет оснований отказываться от нее…
— Да нет, вы не так меня поняли; — смутился Михаил Михайлович. — Просто я хочу, чтобы вы как-то доказали мне свое существование. Я, видите ли, еще не могу поверить. Я нездешний… приезжий… и, сами понимаете… Может, опять какие-нибудь ваши лунные фокусы, вроде передачи мысли… передачи образа…
Но тот, другой, не слушал, он подошел к двери соседней комнаты и тихо позвал:
— Оленька, поди-ка сюда, скажи этому типу, кто я!
Из двери вышла Ольга, совсем настоящая, совсем такая, какою он видел ее в последний раз перед отлетом на Луну. Она обняла того, другого, положила голову ему на плечо и сказала нежно:
— Это Шипулин, Михаил Михайлович, мой самый любимый человек. Никому его не отдам!
— Ольга! — крикнул Шипулин в бессильном отчаянии. — Ольга, вот же он я…
— Ольга… — слабо простонал Шипулин.
Врач Шестой Лунной склонился над ним.
— Что, Михаил Михайлович?
— Скажите вы ему… — прошептал Шипулин.
— Бредит, — одними губами произнес Саша Сашевич. — Лучше ему?
— Хуже! — отрезал врач. И отвернулся.
…В этот самый момент Димка из отряда буровиков с помощью ручного лазера открыл наконец входной люк лунного бункера и, оттиснув кого-то плечом, первым шагнул в неизвестное.
Ольга уже все знала, но еще не верила ничему. Не хотела верить; потому что об этом сказал ей Гришаев.
И вот — газета.
«ВЕЛИКОЕ ОТКРЫТИЕ СОВЕТСКИХ УЧЕНЫХ».
«ЛУНА — НЕ СЕСТРА И НЕ ДОЧЬ — ЗЕМЛИ. ЛУНА — ПАДЧЕРИЦА ЗЕМЛИ».
«ИССЛЕДОВАНИЯ ГОРОДА ВНУТРИ ЛУНЫ ПРОДОЛЖАЮТСЯ».
«…таким образом, подтвердилась гипотеза ряда советских и зарубежных ученых о том, что…»
«…немедленно направить в район работы Шестой Лунной научной экспедиции три пассажирских и семь грузовых ракет из резерва Президиума Академии наук для форсирования работ…»
«УКАЗ ПРЕЗИДИУМА…
За мужество и героизм, проявленные при изучении и открытии… присвоить звание Героя Советского Союза… руководителю экспедиций ЛН-5 и ЛН-6 ШИПУЛИНУ МИХАИЛУ МИХАЙЛОВИЧУ (посмертно)…»
«УКАЗ ПРЕЗИДИУМА ВЕРХОВНОГО…
…В связи с ходатайством Академии наук СССР кратеру Б-046-20, где был обнаружен вход в подземный лунный город, присвоить наименование Кратер Ольга…»
Она все выдержала бы. Но это… Две капли упали на газетный лист. Прямо на кратер ее имени.
«Согласно последней воле доктора Шипулина Михаила Михайловича тело его захоронить на Луне близ кратера Ольга».
По радио скорбно звучал Бетховен. Соната № 14 до-диез минор. «Лунная». Его любимая…
Пока еще мимо станции Оя не грохочут поезда. Разве что раза два-три на день пропыхтит товарняк с грузами для Трассы — заранее сшитыми звеньями пути, стальными конструкциями мостов, железобетоном для жилищного строительства. Из пассажирских проползает один, в семь тридцать, привозит хлеб, газеты, командировочных, загружается дневной сменой — и дальше. Трасса ушла на восток, а вместе с нею откатилась ярость, азарт и высокое напряжение стройки, постоянная толчея молодежи и несмолкающие песни. А заодно и комитет комсомола откочевал в гущу событий, где ему и надлежит быть. В перспективе Ое уготована судьба заметной станции, поэтому здесь понастроено всего в достатке — три улицы щитовых домов, двухэтажная школа, клуб, столовая и магазин. Но в те горячие времена все равно было предельно тесно. А теперь предельно просторно: станция с ее путями и горками существует пока только на бумаге, вот и возят сюда людей ночевать аж с Перевала, за девяносто километров. Так что тишина царит на станции Оя, особенно днем. И ничего интересного, единственная достопримечательность — маленький музей. В него-то я и забрел в ожидании открытия столовой.
Музей как музей. Красное знамя министерства. Рапорт. Серебряный костыль. Вымпел от друзей из ГДР. Любительские фотографии: палатки, костры, гитары. Значок, побывавший в космосе и подаренный космонавтом Севастьяновым. Номер газеты: «Поезд прибыл на станцию Оя!» И вдруг…
Не помню уж, что прежде зацепило мое внимание: палочка с зарубками или расписка. Обыкновенный тальниковый прут, на нем зарубки перочинным ножом, если сосчитать — двенадцать. Листок бумаги в клетку. «Расписка. Я, Сычев Валентин Петрович, настоящим голову даю на отсечение, что тринадцатого дня не было». Ниже начальственная резолюция: «Подтверждаю». И подпись — то ли Куликов, то ли Кулемин, то ли Кулибин.
Согласитесь, такое не в каждом музее встретишь: «Тринадцатого дня не было»! И в доказательство — прутик с зарубками. Рядом фотография: одиннадцать парней и девушка, весело глядящие в объектив. Неизбежная гитара. Кувалда. Топор, воткнутый в бревно. На девушке очки. У одного из парней прутик в руке, возможно, тот самый. Сфотографировались они, похоже, на свежем настиле автодорожного моста: в нижней трети фотографии пустота. Вот и все.
Я загорелся и принялся чуть ли не каждого встречного расспрашивать о прутике с зарубками и о тринадцатом дне, которого не было. Конечно, никто ничего толком не знал, точнее, все все знали — и окончательно меня запутали. Еще бы, произошло это давным-давно, почти два года назад, участники этого казусного случая переместились бог знает как далеко на восток, да и случай оказался из тех, что сами собой обрастают невероятнейшими подробностями. Может, и этот когда-нибудь станет легендой из времен первых дней Трассы. Но пока я представляю его в натуральном и вполне документальном виде: факты, как говорится, проверены, свидетели установлены.
Впочем, некоторый налет фантастичности остался, но от него уж никуда не денешься, в нем-то и соль предлагаемой истории.
А началось все, как водится, с пустяка.
Илью вызвал начальник СМП Деев и объявил:
— Кулибин, тебе задание чрезвычайной важности. Ровно за двенадцать дней поставить мост на реке Оя. Кровь из носу. Вот чертежи. Готовься, завтра утром в десант.
— На какой, какой речке? — переспросил Илья.
— Оя. Сорок седьмой километр. За двое суток, надеюсь, доползешь? Лес там уже лежит, осенью бригаду лесорубов высаживали с вертолета. Мостик так себе, не проблема. Проблема в другом — ровно двенадцать дней. Первого августа туда придет Трасса. В лице мощного автопоезда. Бросок Усть-Борск — Перевал. А в первой декаде августа синоптики затяжные дожди обещают. Сам знаешь, во что превратится тайга.
— Знаю. В трясину…
Это были первые шаги Трассы, тот знаменательный момент, когда работы переносятся с карты на местность. Через не хоженные доселе дебри пунктиром будущей железной дороги отправлялся автопоезд — бульдозеры, тягачи, экскаваторы, автомобили с грузом, — чтобы оседлать Перевал и положить начало автодороге, без которой немыслимо сооружение Трассы. А сама автодорога, естественно, нуждалась в мостах через десяток лежащих на ее пути таежных речек. Одну из них и предстояло обуздать бригаде.
— Так что не подведи, Кулибин. К первому августа. Не дойдет автопоезд до цели — не возьмем Перевал. Тогда уж только по морозу. А мне секир-башка гарантирована.
— Понял. Будет сделано, — ответил Илья, разглядывая чертежи.
Такой уж он человек, из шкуры вылезет, а сделает, и повторять ему не надо. Однако начальник СМП для верности повторил еще раз все с самого начала. Естественно, Илья завелся.
— Да что ты заладил! Первое августа, первое августа… Делать там нечего до первого августа. Честно! Пять дней еще загорать будем. Да рыбку дергать от безделья. Или ты мою братву не знаешь? На спор, куль рыбки навялим? Честно!
Начальник СМП Деев ошарашенно примолк. Он знал Илью как парня делового и такой пассаж услышал от него впервые. К тому же оба понимали: мостик через Ою хотя и не шедевр строительной техники, а повкалывать придется — культурным досугом и не пахнет. Конечно, в конце концов они договорились бы, мужчины и не такие проблемы решают. На беду, при разговоре присутствовала Юлька. И, услышав про куль вяленой рыбки, дернула Илью за рукав:
— Плюнь, Илюша!
Илья посмотрел на нее, на Деева, сообразил, что сморозил ерунду, но плевать в помещении не стал, машинально повторил: «Так, значит, к первому августа», — и вышел.
Юлька повисла на его руке.
— Плюнь, Илюша! Через левое плечо. Ну что тебе стоит? Ради меня, Илюша! Нельзя же с таким настроением начинать дело! — Хотя она говорила в шутейном тоне, Илья очень хорошо понял, каким индюком и фанфароном выглядел перед начальством. Коли уж обычно невозмутимая Юлька разволновалась: — Ну пожалуйста! Умоляю тебя, Илюшенька!
— Брось, Юлька… такие пустяки… две русловые опоры… Честно, не узнаю тебя: передовая девушка — и предрассудки, суеверия, сглаз, чох и черный кот!
Наехал принцип на принцип. А тут еще, как назло, распахнулось окно вагончика, и Деев в седьмой раз напомнил:
— Так учти, Кулибин, к первому августа! Кровь из носу! Запорешь — вся Трасса в тебя упрется.
— Тьфу! — плюнул раздосадованный Илья. Но это был совсем не тот спасительный плевок через левое плечо, о котором молила Юлька.
Разумеется, столь многообещающее начало не сулило ничего доброго.
Однако все складывалось как нельзя лучше.
За два дня отряд благополучно преодолел сорок семь километров таежного целика: топи, гари, чащобу, глубокие распадки, каменистые осыпи — и ни разу не остановился для ремонта.
На место прибыли под вечер. По первому впечатлению Оя показалась вовсе несерьезной речушкой. Прыгающий с камня на камень озорной ручей. Сплошной перекат, багрово бликующий в лучах закатного солнца. Самая глубинка — по пояс. Сколько таких безвестных речушек миновали они по пути! Неужто эта серьезнее?
Усатик немедля разделся, с ходу плюхнулся в «глубинку» и завопил:
— О, я тону!
Но Илья холодным взглядом, точно нивелиром, окинул широкое русловище, тут и там хранившее следы разгула мощных паводков, и сказал тоном, раз и навсегда отрезающим всякое легкомыслие по отношению к Ое, мосту и работе:
— Она еще заставит себя уважать, Оя. Сычев и Пирожков, со мной на рекогносцировку! Остальные в распоряжение Юльки — оборудовать табор. Завтра в семь ноль-ноль приступаем.
Видно, искупал свое прежнее легкомыслие.
Они ушли, Юлька осталась одна на берегу этой Ои, о которой прежде слышать не слышала, теперь же их пути пересеклись, и кто знает, может, в будущем она станет вспоминать Ою как самую счастливую пору юности. Юлька огляделась. На противоположном берегу штабелями громоздился лес, подготовленный для строительства моста, — откряжеванный, ошкуренный, даже, похоже, отсортированный. А дальше лежал как попало, накатом и вразброс еще на добрый десяток мостов.
И вдруг она точно прозрела. На том берегу прямо перед нею начиналась просека — прообраз будущей Трассы. Не с неба же свалились штабеля, хоть небольшой участок, но все-таки именно Трассу рубили прошлогодние лесорубы.
Просека начиналась как поле, отвоеванное у тайги, разве что нераскорчеванное, нераспаханное, уходила вдаль, раздвигая плечами сосняки, и, суживаясь в перспективе, все настырнее вгрызалась в густую синь тайги, как бы рассекала ее надвое — первая борозда будущего в этом глухом краю. Стремительным клином стратегического наступления просека врезалась в двугорбую сопочку на горизонте и терялась в ней, точно уходила в грядущее, в двадцать первый век…
За спиной заурчали бульдозеры, и Юлька сбежала к воде умыться. Звонко прыгающие по камушкам ласковые струйки оказались ледяными.
Ребята свезли к опушке леса три вагончика бригады и сгрудили их на симпатичной полянке, соорудили кострище, стол, брезентовый навес для поварихи, наготовили дров и натаскали воды. Пока допревала каша, Усатик бренчал на гитаре, развлекая «наших милых дам». Федя и Арканя за полчаса, кинув на паута, ухитрились изловить «для наших милых дам» полтора десятка серебристых рыбешек неизвестной породы, по определению самих рыбаков, «взрослых малявок». А перед ужином заявился Валька Сыч — верен же себе человек! — с неохватным ворохом огненных жарков. Юльке новый табор понравился: наконец-то она стала полноправной хозяйкой в отряде.
После ужина Илья притормозил гитару, достал блокнот и ознакомил бригаду с календарем строительства. Вечером третьего дня каждое звено предъявляет к сдаче береговую опору, шестого дня — русловую, восьмого — прогоны, десятого — настил. Одиннадцатый день — подходы, перила и недоделки. Двенадцатый — баня, бритье, стирка, он же резерв главного командования. Тринадцатый, то есть первое августа — встреча автопоезда, подписание акта, торжественный митинг и товарищеский банкет.
Звеньевые — Сычев и Пирожков — высказались в том смысле, что график реальный, но прохладцы не потерпит (Юлька вела протокол). Кроме того, Пирожков высказался в том смысле, что крутой левый берег куда как потруднее правого, кому он достанется, тот попадет в явно проигрышное положение — какое уж тут соревнование! Бригадир дал разъяснение: кидайте жребий, кому достанется левый, в то звено переходит он сам в качестве Ваньки на подхвате. Звеньевые единодушно согласились. Арканя по традиции высказался в том смысле, что работа предстоит ответственная и физически изнурительная, требующая соответствующего питания, что, в свою очередь, потребует от уважаемой поварихи известного мужества и напряжения всех сил. В ответном слове повариха заверила, что сделает все от нее зависящее, исходя из имеющегося наличия и реальных возможностей.
На этом официальная часть закончилась, и до двенадцати бригада горланила у костра старинные романсы «по заявкам наших милых дам», но Юлька не слушала, незаметно ускользнула в свой вагончик и тут же провалилась в сон, потому что к шести тридцати должна была обеспечить мостостроителей горячей, вкусной, сытной и калорийной пищей.
И застучали на берегу топоры — вразнобой, вперестук, наперегонки. А им подпевали, захлебываясь, пилы, поддакивали скороговоркой бульдозеры, подвизгивала лебедка. Кувалда стучала глухо, если по дереву, звонко, если по металлу. Дрель жужжала рассерженным шмелем. «И-о-али!» — доносило протяжный вскрик. Это Пирожков командовал: «Еще взяли!» Сыч не командовал, не умел, Илья тем более отродясь голоса не повышал.
Без десяти двенадцать строительная разноголосица обрывалась, и, Юлька накрывала на стол. Парни являлись уже умытые, взбудораженные, до крайнего допустимого предела голодные — и без лишних слов наваливались на еду. А Юлька стояла за их спинами, дородная, чинная, хлебосольная, и, сложа руки на груди, ревностно следила, как они едят, нравится ли, все ли в порядке, чтобы, упаси бог, не прозевать с добавкой, подкинуть хлеба, подлить чаю. Но все покуда шло благополучно, и на аппетит никто не жаловался, кроме Вальки Сыча, а Валька не в счет. Да по такой работке на свежем воздухе и черствый хлеб сойдет за домашние пельмени.
Однако Юлька, стряпуха уже со стажем, на один аппетит научилась не полагаться, не доводить до того рокового момента, когда все та же каша, которая и вчера, и позавчера, и десять дней назад была «пальчики оближешь», — и вдруг вместе с миской летит в изумленную физиономию поварихи. И она вдобавок к тому скромному запасу, который всегда имела сверх официальной накладной, облазила и обшарила округу в поисках дикорастущего подспорья к меню — вспомнила детство, когда каждое лето гостила у деда и бегала с деревенскими ребятишками в лес, принося вечером беремя черемши и дикого луку. Вот, и здесь в тенистой излучине реки нарвала она охапку духовитой сочной черемши — сколько могла унести, явно сверх реальных нужд. Думала еще борщевика прихватить и знала, что съедобным, что хорош в супе, да побоялась — то ли у него листья идут в ход, то ли молодые стебли, то ли корни. И на страх и риск вместо обычного супчика «макароны с тушенкой» сымпровизировала неведомый кулинарной науке «зеленый таежный борщ».
Как его хвалили, как поглощали, как тянулись за прибавкой! — впервые не хватило бака, и поварихе ложки хлебнуть не осталось. Но этот простительный количественный просчет настолько компенсировался обилием самых искренних и восторженных комплиментов, что непривычная к такому Юлька раскраснелась, расчувствовалась и до того похорошела, что даже Илья глянул на нее по-особому, а Сыч тот взгляд перехватил и еще больше помрачнел. Юлька же, разливая типовой вишневый кисель, подумала с затаенной гордостью, что профессию ей Трасса выбрала правильную: иной истинной красавице, где-нибудь в конторе сидящей, во всю жизнь не выпадает столько комплиментов, сколько самой невидной поварихе за один только удачно собранный супчик.
А когда перемыла посуду и вышла из вагончика, парни вместо обычного перекура как один примостились вокруг ее впрок припасенной черемши, дергали из мешка пучками, тыкали в миску с солью и смачно жевали, изредка пощипывая зачерствевший каравай. И от всего несметного запаса остались уже рожки да ножки.
— Еще не наелись, родименькие? — вырвалось у нее.
— Что ты, Юлька, сытые от пуза, — тяжко отдуваясь, за всех ответил Арканя. — Смак, не оторваться!
И умяли всю до перышка.
Это был ее триумф, ее «звездный час», если только мыслим таковой у поварихи, и Юлька не преминула этим особым часом воспользоваться отправилась после обеда взглянуть, как идут дела на стройке, хотя Илья этого не любил.
Дела, судя по всему, шли в графике. Весь берег был устелен свежей щепой, обрубками и обрезками дерева, пахло рекой, сосновой смолой и скипидаром, оба береговых устоя уже стояли на законных своих местах, как два бруска свеженького сливочного масла, а у самой воды вздымались примерно десятым-двенадцатым венцом трудные русловые опоры, «быки», важнейшая и капризнейшая часть любого моста.
Ей, уже поднаторевшей в автодорожном мостостроении, бросилось в глаза, как по-разному делают одно и то же дело два звена, два берега. Если Пирожков, на этом берегу суетился и покрикивал, когда вздымали наверх здоровенное бревно, то на левом, где в компенсацию за «трудность» работал Илья, звеньевой Валька Сыч молча и азартно рубил угол, оседлавши ярус, а бревна наверх не подымали, а закатывали, благо берег был рядом. Легонько, точно макаронину, Илья подталкивал бревно ножом бульдозера, и оно скользило по салазкам и мирно опускалось на уготованное ему место в срубе. Ох уж этот Илюха, механик-самоучка, не случайно прозванный Кулибиным, вечно он что-нибудь придумает!
Естественно, по случаю ее появления все оторвались от работы, посыпались шуточки и хохмочки, пришли в движение языки, а топоры и пилы примолкли, и она заметила, как нахмурился Илья и в мальчишечьей улыбке до ушей расплылся Валька Сыч.
— Вот уж голь на выдумки хитра, — похвалила Юлька сычевское звено, ни к кому персонально не обращаясь. — Приспособили бульдозер вместо крана — и глазом не моргнут.
— Понадобится — и заместо швейной машины присобачим, — тряхнул цыганским чубом с верхотуры Сыч.
— А левый берег чего же опыт не перенимает? — наивно полюбопытствовала Юлька.
— Одного опыта мало, — угрюмо ответил Пирожков. — Нужно, чтобы берег был под рукой.
— И голова как у Кулибина, — самокритично добавил Усатик.
И все наперебой принялись нахваливать Илью, какой он мастер и умелец, какой мастак на изобретения, какие у него золотые руки и светлая голова. А Илья усмехнулся:
— Вот поставим мост дугой, тогда и хвалите!
Тут начался прямо-таки фестиваль сатиры и юмора, все ведь не только плотники, бульдозеристы, вальщики и штукатуры, все еще и остряки-самоучки седьмого разряда. Куда там радиопередаче «Опять двадцать пять»!
— Топором тесать — это вам не язык чесать…
— Мастера собрались — из топора шти варить…
— Тоже мне работнички: что ни руб — гони рупь!..
— Черт занес на худой мост…
— Строим мост от дороги за семь верст…
— Наш Илья мастер — трефовой масти…
— Ну, мастер еще не мастер, — сказал Илья, чтобы остановить этот фонтан остроумия. — Мастеришка. Мастерство — это у стариков, у нас в лучшем случае навык да сноровка… А ну, передовики, не отвлекаться! — А сам подошел к Юльке вплотную и шепнул так ласково, как, наверное, он один умеет: — Ты, Литвинова, мне график срываешь. Очень тебя прошу больше сюда не являться. И обаяние свое здесь не демонстрировать. Займись лучше кухней, там ты царь и бог!
И это был ее «звездный час»!
В Усть-Борск она приехала весной, в конце апреля, когда еще снег синел по теневым склонам сопок и на реке, когда просека лишь чуть потревожила тайгу, так и не убежав за горизонт, и когда первые отряды десантников только формировались.
Они почти всем курсом дошкольного педагогического поднялись на крыло двадцать шесть девушек. Дома ахнули: куда же ты, дурочка, до диплома пустяки осталось, кому ты там нужна без профессии? Но они хотели «нюхнуть настоящей жизни». Впрочем, о профессии начальство сразу и позаботилось: все новоприбывшие «дошколята» были приписаны к ускоренным курсам автокрановщиц — настолько ускоренным, чтобы к лету всех «выстрелить» на Трассу.
Удивительный это был май в Усть-Борске!
Старое деревянное село с действующей церковкой семнадцатого века, с дощатыми тротуарами и откормленными лайками, флегматично возлежащими посреди улицы, с бесконечными поленницами заготовленных впрок, на столетие вперед, дров, — вдруг превратилось в столицу и «стартовую установку» гремящей на всю страну Трассы. За околицей и по огородам как грибы росли палатки и сборные дома различных служб; поверх крыш проплывали кабины красных самосвалов, а над пойменным лугом взметнулась полосатая «колбаса» аэродрома. Трещали, от тесноты добротные пятистенки Усть-Борска; энтузиазм, песни, воодушевление, радиопереговоры, смех выплеснулись из помещений и растеклись по округе.
Весь месяц почти круглосуточно в бывшем сельсовете, в амбарах, палатках, щитовках формировались отряды, увязывались проекты, утрясались и срезались сметы, заседал комитет комсомола, давали рекомендации научные экспедиции, инспектировали представители министерств, обследовали, выслушивали и выстукивали будущих десантников медицинские комиссии, наседали журналисты и выколачивали вертолет фотокорреспонденты. А каждую субботу в тесном клубе, по-допотопному рубленному «в угол», игралось десяток комсомольских свадеб. Да и то потому лишь десяток, что Усть-Борский прокат сплоховал с запасом белых свадебных платьев. И каждое воскресенье в том же клубе с оркестром провожали на Трассу два-три десанта, самостоятельных отряда от десяти до ста человек, выбрасываемых на реки, туннели и будущие станции. Так что в этой атмосфере за май, за один май, наполовину подтаяли курсы автокрановщиц. Все, кто был посмазливее да побойчее, улетели в десанты вместе с молодыми мужьями — поварихами, подсобницами, учетчицами. А неулетевшие поглядывали друг на дружку растерянно: кого, мол, завтра недосчитаемся? И настороженно: кому же из нас, девоньки, суждено остаться последней?
Юлька не была ни дурнушкой, ни мямлей, ни занудой. Разве что мордашка по циркулю да очки. Зато васильковые глаза, в которые только глянь… и золотистых волос копна… и фигурка что надо. Вот бы поразбитнее ей быть, поулыбчивей, позадиристей, а она больно уж серьезная уродилась. Словом, не из самых видных была Юлька и там, у себя в педучилище, и здесь, на ускоренных курсах. Но ведь и не из последних же! Тем не менее ряды автокрановщиц катастрофически редели, а Юльку все еще никто не заметил и не отметил вниманием. Уж не ей ли суждено в одиночку слушать последнюю лекцию?
И вдруг! Вдруг посреди занятий заявляется Илья… то есть тогда она еще не знала, что это Илья… заявляется ладный такой, сухощавый и чистенький парнюга, волосы ершиком, сразу видно — головастый, целеустремленный и себя очень уважающий, отодвигает инструктора по автокранам и говорит:
— Товарищи девушки, срочно нужна повариха. Завтра же в десант. Работа трудная, отряд особый — мостоотряд. Но в обиду не дадим, честно. Есть желающая?
— Есть, — пискнула Юлька, потому что горло перехватило и глаза затянуло внезапными слезами. То ли судьба ткнула в него пальцем, то ли сердце подсказало: твой!
— Как фамилия? — раскрыл блокнот Илья.
— Литвинова.
— Вот и чудненько, Литвинова. Собирайся, в управлении спросишь Кулемина.
С ускоренными курсами было покончено! Она шла в десант, туда, где всего труднее, где передовые отряды, сброшенные с вертолетов, готовят плацдармы для наступления главным силам, где куются характеры и складываются биографии, где постепенно, шаг за шагом, пробивает тайгу, устремляясь в будущее, Трасса. И даже отпрашиваться не надо, потому что поварихами в отряд отпускают безоговорочно, поварихи сейчас для Трассы нужнее, чем лесорубы, тоннельщики и лэповцы.
В брезентовой своей робе явилась она в управление, спросила Кулемина. Никто такого не знал. Подождала, потолкалась в толпе, присмотрелась, определила, у кого что следует спрашивать, — нет, Кулемина среди командиров отрядов не числилось. В ней закипели слезы: неужто обманул, разыграл? И тут из толчеи курток, роб и беретов вывернулся Илья и вежливо набросился на нее:
— Ты где же пропадаешь, Литвинова?! Битый час ищу!
Она объяснила. Он огорчился:
— Вот видишь, даже по фамилии не знают, Кулибин да Кулибин. Механик-самоучка! Раз без зарплаты оставили, на Кулибина выписали. Честно! — И тут же присмотрелся к ней, будто впервые увидел, пристально, заинтересованно. — Ну-ка, ну-ка, сними очки.
Юлька сняла и полыхнула на него застенчивой близорукой синевой. До этой минуты лишь она знала, какой может быть хорошенькой. В эту минуту узнал Илья. Он помолчал, ошарашенный, пробормотал «спасибо», зачем-то ощупал подбородок, лоб, щеки и сказал обреченно, вроде бы не ей, кому-то другому сказал:
— Промахнулся я с тобой, Литвинова. Перессоришь ты мне отряд.
— Не бойсь, не перессорю, — прозвенела в ответ Юлька, и при желании можно было услышать в этом ответе и вызов, и задор, и обещание, и угрозу.
— Честно? Ну смотри, слово дала!
Назавтра маленькая группа Кулемина присоединилась к большому, но не очень-то расторопному отряду, ставившему мост через речку Чуранчу, — в качестве не то детонатора, не то катализатора. А Юлька попала в подручные и ученицы к тамошней разбитной, горластой и влюбчивой поварихе. Тут-то и посетил Юльку «успех», который иные девичьи головы напрочь закруживает, от ухажеров и предложений отбоя не было. Поначалу липли едва ли не все, потом отсохли, и осталось из претендентов двое: красавец, прямо-таки артист Пирожков и застенчивый Валька Сыч. Пирожкова тоже ненадолго хватило — понятно же, тут улыбки предназначены одному Кулибину. А вот Сыч…
Впрочем, Сычом он стал позднее, когда безнадежно и безответно влюбился в Юльку, до этого, говорят, весельчак был, сорвиголова, балагур и душа компании. А потом сник и превратился по всем статьям в Сыча. Единственно, что осталось в нем от прежнего Вальки, — каждодневно, в любую погоду, невзирая на аварии, авралы и всевозможные помехи, неведомо где добывал и приносил ей цветы, и Юлька не отказывалась, потому что грех отказываться от цветов.
Лишь Илья ее не замечал.
Ребята работали до шести, до половины седьмого, потом плотно ужинали и падали на травку — были они и молоды, и крепки, и не новички в плотницком деле, а все же вырабатывались, как говорится, до состояния «хоть выжми». Но, повалявшись часок-другой, а кто и подремав, оживали, палили костер, настраивали гитару, заваривали чаек — уже сами, без Юльки, и теперь-то, наверное, было бы самое интересное посидеть с ними у огонька, попеть песни и послушать разговоры, однако Юльки уже не хватало, потому что работа у нее тоже была не из легких.
Но в этот вечер, едва Юлька развалила по мискам вермишель с тушенкой под томатным соусом, Илья встал и попросил не без торжественности:
— Граждане, секунду внимания!
И все вдруг заметили, что сегодня он какой-то не такой, в белой рубашке и вообще сияет именинником. А он жестом фокусника извлек из-за спины бутылку шампанского, пустил пробку в небо и заявил:
— Честь имею представиться. Кулемин Илья Михалыч. По кличке Кулибин. Ровно двадцать три годика стукнуло, честно.
И все, подставляя кружки под этот символический глоток шампанского ли, пены ли от него закричали наперебой:
— Что ж ты раньше-то молчал? Что ж скрывал? Уши ему драть, уши! Да ты же самый старый из нас! Ветеран! Качать старика Кулибина! Долги-и-и-я л-е-е-ета-а!
И потянулись руки с импровизированными блиц-подарками: авторучка, редкостный значок, еще более редкостный томик Есенина, перочинный ножик с обилием подсобного инструмента и даже сувенирная баночка икры со дна Арканиного рюкзака. И тут опять Юлька раскраснелась и похорошела, лишний раз убедившись: судьба. Ведь ежели б не судьба, как бы она догадалась именно сегодня испечь торт? Пусть неказистый, из вареной сгущенки, посыпанный мелкой шоколадной крошкой, а все же торт!! И когда Юлька вручала его имениннику под всеобщее «ура!», Илья оторопел, на миг потерял управление собой, и в глаза ей полыхнуло встречной синью.
В этот вечер они долго пели у костра, причем, как сговорившись, исключительно про любовь, Юлька чувствовала плечо Ильи и даже думать забыла про усталость, про сон, про завтрашний калорийный завтрак. А потом танцевали, и ей, как «нашим милым дамам», туго пришлось, потому что никого нельзя было обидеть отказом.
Лишь на минутку очутились они с Ильей вдвоем под покровом близко подступившего к табору ельника, откуда костер смотрелся тлеющим красным угольком. Илья бережно обнял ее за плечи.
Это было их второе свидание. На Чуранче, когда сдавали тот трудный мост, они так же бродили вдвоем, и вдруг Илья обнял ее и прошептал:
— Юлька… Вот погоди, закончим Трассу…
— Ты с ума сошел! Это же шесть лет! — несмело возразила она.
— Не могу дезертировать с Трассы, — трезво разъяснил Илья. — Даже вот так… в семейную жизнь. Честно. Построим — тогда уж… Не разрываться же между делом и семьей. А наполовину — не умею…
Ту ночь до рассвета Юлька проплакала в подушку.
А теперь, под черными лапами елей, Илья прошептал, продышал ей в ухо все те самые слова, которые она ждала, жаждала, мечтала услышать от него.
— Ты с ума сошел! — пискнула она, чувствуя, что ее возносит под облака. — Вот построим мост, тогда…
— Но ведь еще шесть дней, — подсчитал он. — Целая неделя! Нет, это немыслимо, Юлька!
Она сняла очки и припала к его белой рубашке.
— Я твоя навсегда, на веки вечные, бессрочно, пожизненно, до той самой доски… Но там Валька. Ему будет плохо…
— Валька? При чем тут Валька?
— Ему будет плохо, — только и сумела повторить она.
— А если я поставлю условие: или — или?
— Илюшенька, ну какие могут быть условия? — жалко рассмеялась Юлька. — Или будь счастлива, или оставайся человеком, так, что ли?
Он мог повернуться и уйти. Мог сказать «Значит, ты выбрала его». А он выпалил:
— Юлька! Ты даже сама не понимаешь, какая ты! Честно!
Они вернулись к костру. Над их головами уже погромыхивал гром, и, пристреливаясь, посверкивали молнии вдали. Не символические. Вполне реальные.
Под этим добродушным отдаленным рокотанием еще долго сидели у догорающего костра — мечтали о будущем. И Валька накинул ей куртку на плечи, а Илья устроился напротив, рассеянный и словно озабоченный.
— Это же, если разобраться, не просто мост, — сказал Пирожков. — Кусочек Трассы. Мост в будущее.
— А будущее, как известно, начинается сегодня, — напомнил Арканя. — Чего ты ждешь от будущего, Кулибин?
— Я? Ну прежде всего — мира. Вечного. Чтоб даже слово «война» позабылось. Потом — чтобы труд абсолютно для всех стал радостью. Чтобы стяжательство стало общественным позором, чумой, проказой. Ну вот. А когда это сбудется, хочу видеть людей добрыми.
— Добрыми?!
— Именно.
— И бандитов тоже? Ага, понял, бандитов уже не будет. Но все равно очень интересная мысль. А ты, Юлька, что скажешь?
— Только это мое личное пожелание… Пусть бы о человеке никогда не судили по внешности!
— Считай, одиннадцать душ уже готовы к переселению в будущее, — пошутил Федя.
— Ну если бы по времени можно было кататься туда-сюда, они бы нам прислали сотню-другую самых опытных спецов, — высказался Усатик.
А Илья развил его мысль:
— Если бы научиться управлять временем, я бы такой фортель выкинул. Бездельникам, потребителям и небокоптителям урезал бы время. Каждый час этак вдвое подкоротил бы. Чтоб не транжирили зазря общественное достояние. Честно. А работникам, творцам, созидателям вдвое удлинил бы. Да только им все равно не хватит…
— А я… я… — выкрикнул вдруг Валька Сыч. — Я бы о человеке по душе судил! Официальные звания ввел бы: серебряная душа… стальная душа… бумажная душонка. А для самых… самых душевных, — он в открытую глянул на Юльку, — установил бы высшее звание — Золотая Душа.
— Ну это уж ты, пожалуй, слишком, — усомнился Пирожков.
— Ничего не слишком!
Упали первые капли дождя, и ребята начали расходиться. В этот момент и увидела Юлька, как Сыч вырезает что-то на прутике.
— Что это ты режешь, Валька?
— А это, Юля, моя летопись. Календарь Трассы. Вот на этой палочке каждая зарубка — день на Ое. На другой — мост через Чуранчу. И так далее. А потом свяжу их вязанкой, и готова моя первоначальная летопись Трассы.
Это была ночь с шестого на седьмой день творения моста через Ою. Громыхавшая в отдалении гроза принесла такой ливень, какого никто в бригаде отродясь не видывал. Вода рушилась из поврежденной небесной тверди не дождем — лавиной.
Едва рассвело, гурьбой бросились к мосту. Куда там — во всю ширь долины, от леса до леса, катило мутный, пузырящийся, напряженный гудящий поток. Только где-то далеко, на середине этой полноводной реки, бессмысленно торчали четыре покосившиеся игрушечные коробки: три в кучке и одна поодаль. Несвязанные, еще не полностью загруженные балластом русловые опоры снесло внезапно обрушившимся паводком. Ближнюю, пирожковскую, своротило метра на три, а стоявшую на самой русловине под крутым берегом сычевскую уволокло аж на десяток метров.
Вот когда вспомнился Илье тот самонадеянный разговор с Деевым. И наверняка вспомнилось, что не плюнул.
Ломалось все. Не только график отряда — график СМП, график автопоезда и, стало быть, график Трассы. Еще бы, вместо начала августа взять Перевал только в конце ноября! Предупреждал же Деев: «Вся Трасса в тебя упрется». Теперь, даже если день и ночь заново рубить русловые опоры, ни за что в срок не уложиться. Первое августа, первое августа…
С полчаса Илья сидел в углу вагончика убитый, хрустел пальцами и кусал губы. Знать хотя бы гидрологию этой треклятой Ои: на убыль пойдет или еще прибавит, оставит в покое «быки» или вовсе унесет? Но ни площади бассейна реки, ни паводкового горизонта, ни расхода воды никто с сотворения мира не мерил и не считал. Глядя в оконце на проносящуюся мимо стихию, Усатик вздохнул:
— Оя-ей!
Илья встрепенулся, поднял голову, расправил плечи, точно сбрасывая последние путы оцепенения, и сказал твердо:
— Спать! Спать с утра до вечера с перерывом на обед. В запас. Набираться сил. Не исключено, придется и ночи прихватывать. Честно.
В полдень дождь прекратился, тучи разогнало, с новой силой припустило солнце. К вечеру вода заметно пошла на спад.
Утром уже можно было продолжать работу, но не на русле — на берегу: готовить прогоны, связи, стояки, настил. Но дело не ладилось, да и у кого подымется рука тесать поперечины, коли нет русловых опор? Не с конька начинают строить дом, с фундамента… До обеда о «быках» никто и речи не заводил — одно расстройство. В обед наскоро сколотили плотик из десятка бревешек и на тросе спустили к нижней снесенной опоре. Илья и Валька Сыч осмотрели ее, ощупали, обмерили шестом дно вокруг, но, судя по всему, ни словом не обмолвились ни там, на «быке», ни по пути к вагончикам. Только за чаем Валентин сказал:
— Твою-то, Пирожков, выправим. Поставим на место. А вот мою…
Все с надеждой смотрели на Илью, потому что не в этом «быке» было дело, этот-то можно подвинуть, поправить, — а в том, сычевском. И если уж сам Кулибин ничего не придумает… Илья проговорил задумчиво:
— Три бульдозера… Да одиннадцать здоровенных мужиков. Это сколько же в пересчете на лошадей? Целый табун. Неужто не вытянем?
И тут же, сдвинув посуду, Илья и Валька Сыч принялись чертить параллелограммы со стрелками, подсчитывать тонны, метры и лошадей. Две лобастые головы упрямо сошлись лоб в лоб, чуб против ершика, точно в некоем научном поединке, и Юлька смотрела на них с почтением, потому что ни слова не понимала из этой дискуссии. Они как мячиками перекидывались упругими резиновыми словами: «угол атаки», «разложение сил», «цугом», «поставить распорку», «зачалить», «сдвоенной тягой», «сцепление с грунтом» — а время шло. Они спорили, горячились, чертили чертежик за чертежиком, убеждая и опровергая друг друга, а катастрофическая грань первого августа надвигалась неуклонно и неотвратимо.
Валька взъерошил чуб, воздел руки к потолку и взмолился:
— Господи, дай мне точку опоры, и я сверну этого чертова «быка»!
И тогда Илья хитро прищурился и ответил:
— Зачем просить у бога, если могут дать люди? Вот тебе точка опоры… — И ткнул карандашом в чертеж.
— Ай да Кулибин! — завопил Валька Сыч. — Прошу встать, шпана, перед вами и впрямь Кулибин!
А Илья сказал:
— Айда, ребята, рискнем. Честно — должно получиться.
Они поднялись и ушли. Юлька глянула на часы. Было четырнадцать десять двадцать седьмого июля. С этого мгновения время потеряло смысл…
Она побоялась сходить посмотреть, что они будут делать «с этим чертовым „быком“», чтобы опять не рассердить Илью. Но издали, с горки, все же глянула. Два бульдозера, надрываясь, тянули сдвоенной тягой с берега — и только искры высекали траками из камней. Третий отчаянно загребал по воде, что твой пароход. Парни, стоя по грудь в реке, поддевали «быка» здоровенными слегами. А с кабины бульдозера, отчаянно размахивая руками, дирижировал Илья. Но в тот момент, когда «бык» стронулся с места, у них лопнул трос, и Юлька закрыла лицо ладонями, а потом и вовсе убежала, чтобы не сглазить.
Она трижды подогревала ужин, однако так и не дождалась своих заработавшихся едоков — уснула. А когда проснулась на рассвете и заглянула в раскрытый вагончик, где жил Илья, ахнула: парни мешками валялись по койкам — нераздетые, мокрые. С одежды, из сапог еще капала вода. И Юлька стягивала со всех по очереди сапоги — а вы знаете, что это такое, стягивать со спящего мокрые сапоги? — и задыхалась, и чертыхалась сиплым шепотом, и плакала, и приговаривала:
— Мальчишки вы мои! Совсем еще мальчишки…
И ни один из них не проснулся ни на миг. Даже слова не промычал спросонья.
Потом она распалила печурку в своем вагончике и развешала, разложила, рассовала на просушку двадцать два сапога и двадцать две портянки. А сама понеслась к реке. Все четыре опоры стояли на месте. По оси — как по натянутой струне.
Какой это был день и час? Вопрос праздный. Сделанное сжало, спрессовало, сгустило время. Впрочем, Юлька уже заметила, что время «испортилось» — как старые бабкины ходики.
Позднее выяснилось — с упрямым сычевским «быком» они провозились до четырех утра, изорвали весь наличный трос, запороли один из трех бульдозеров и вымотались до бесчувствия. В половине шестого она закончила сдирать с них сапоги и помчалась взглянуть на мост — опоры стояли как по струне. Потом приготовила завтрак, но тормошить сонное царство не решилась, пусть поспят, и сама задремала — этот аврал вовсе выбил ее из ритма. Когда проснулась, ребят уже не было, завтрака тоже. Она спешно принялась готовить обед. Небо покрылось хмарью, где солнышко — не определишь. Ее наручные часы, как на грех, остановились. Обед остыл. Она пошла на реку. И обмерла на крутом бережку, пораженная: мост обрел свои окончательные очертания! Все опоры были связаны пролетами, стояли стояки и поперечины — хоть настил стели. Она, уже не профан в мостостроении, глазам своим не поверила. Длинный же нужен день, чтобы прогнать и закрепить прогоны!
— Как бы тебе объяснить? — скучно посмотрел на нее Пирожков, явно жалея минуту «для наших милых дам». — Шить умеешь? Ну так это мы только наживили. Теперь сшивать будем.
А заморенный Арканя крикнул умоляюще:
— Принеси позавтракать, Юльчонок! Сил нет, брюхо подводит!
Они просили «позавтракать»! А был наверняка вечер…
Да, с четырнадцати десяти двадцать седьмого июля время в отряде перестало существовать. То есть смена дня и ночи все же происходила, солнце подымалось в зенит и сваливалось за горизонт, полуденную жару сменяла вечерняя прохлада, Юлька готовила ужины, обеды и завтраки, которые без остатка поглощались, — но не было уверенности, что все это происходит в свой черед.
Никто не подымался в шесть, не приходил обедать в двенадцать, не валялся после ужина на травке. Понятие «рабочий день» потеряло смысл. Ночью надрывно гудели и скрежетали на реке бульдозеры, ухала кувалда, мерцало зарево, свистел, подавая команды, Илья. Днем ребята приходили обедать — и замертво падали в траву, а пахучий таежный борщ простывал, Юлька бродила вокруг неприкаянной тенью и не знала, когда будить работничков и будить ли вообще. Утром она относила на мост завтрак, и, завидя ее, Арканя вопил: «Ура, ребята, ужин приехал!» А посреди ночи вдруг раздавался извиняющийся голос: «Дала бы нам пообедать, Юлька».
Или она прибегала звать их на кормежку, а кто-нибудь, чаще других Федя, просил: «Подмогни-ка, Юленька», — и она забывала, зачем пришла, — своими руками строила мост, только и слыша до темноты: «подай», «принеси», «подержи» — и никаких сопливых «пожалуйста». Илья хмурился, но молчал, не прогонял на кухню, где она «царь и бог».
Раз Юлька оставила им завтрак, чтобы не таскать туда-обратно тяжелое ведро, а когда вернулась через час, они уже пали вокруг опустошенной посудины, и так это напоминало поле брани, усеянное погибшими витязями, что она села в траву подле своего Ильи и дурехой разревелась. Жалко стало ребят… мальчишек. Почернел ее Илюшка, истончал, глаза провалились, губы искусаны. И тут, на этом поле сечи, позволила она себе уложить его сонную головушку на свои мягкие колени и гладить ершистые волосы — и никто не мог ей помешать, взглянуть косо, сказать худое слово или усмехнуться, потому что время остановилось.
Вздремнула ли она тогда, или размечталась, или не только время «испортилось», но и пространства сместились — привиделось ей, будто не возле Ои она сидит, держа Илюшкину голову на коленях, а где-то совсем в другом месте, тоже на лугу, только не под открытым небом, а под высоким лазоревым куполом из стекла…
И будто под куполом весь город, и немалый город; кругом оцепеневшая заснеженная тайга, мороз трескучий, а в городе благоухает сирень, загорелые детишки плещутся в бассейнах, гоняются за золотыми рыбками; под зелеными лампами в библиотеке склонились взрослые, а другие что-то считают на машинах и колдуют за пультами, играют на струнных инструментах и пишут задумчивые пейзажи; из ворот этого города-купола с озорным смехом выкатываются лыжники в легких, видно, с подогревом, ярких пуховых костюмах; а рядом проносятся поезда, какие-то стремительные моносоставы, и будто бы это и есть их Трасса. Лишь по двугорбой сопочке, в которую вошел моносостав, и узнала Юлька свою Ою, только Ою будущего! Значит, все же не пространства сместились — время.
Один Сыч не почувствовал, казалось, отключения субстанции времени. Он был тот же, что обычно, раз даже ухитрился подсунуть ей букет, правда, всего из нескольких ромашек, которых здесь была тьма. И по-прежнему каждый вечер наносил зарубки на тальниковый прут — не странно ли для их авральной ситуации?
— Ты чего чудишь? — спросила однажды Юлька.
— День отмечаю.
— Который день?!
— Этот, — неуверенно ответил Валька.
Может, и его коснулась испорченная стрелка времени? А уж всех остальных точно коснулась. Не одна Юлька могла бы поклясться, что заметила десятки признаков ненормального движения времени в это время. Тьфу, тьфу! В эти дни… Или нет… Как бы это выразиться поточнее? И не скажешь, такая выходит бестолочь. Короче, Юлька была уверена, что если солнце и не замерло в зените, а оно не замерло, нет, потому что ведь были же и ночи, то, во всяком случае, не спешило спрятаться за горизонт, а по утрам выскакивало из-за двугорбой сопочки резво, стараясь не задерживаться. И луна ночи напролет светила, будто исполняла обязанности аварийного освещения. И все часы строительства моста растянулись согласно пожеланию Ильи как минимум вдвое.
Но отсрочить пришествие первого августа так и не удалось.
Оно настало, как и положено ему, первого августа.
Утром этого дня топоры стучали еще заполошнее, пилы визжали еще истеричнее, а бульдозеры ладили подъездные насыпи с особо остервенелым лязгом. Как ни бесценны были секунды, каждый из ребят то и дело замирал и прислушивался: не доносится ли отдаленный гул автопоезда? Потому что работы оставалось еще минимум на сутки.
Утром Пирожков сказал:
— Хоть бы они опоздали!
Илья хмыкнул что-то, но не возразил.
В обед:
— Кажется, задерживаются где-то…
Илья не отреагировал.
Вечером:
— Похоже, этот дождь не только нам напортил.
И тут Илья не выдержал:
— Брось! Рассуждаешь как ребенок. Лучше бы он только нам напортил.
Весь день первого августа накатывали настил, ставили перила, вели насыпи. На зорьке второго все было кончено. Шатающийся от усталости элегантный и неотразимый Пирожков вручил Юльке молоток и доверил забить последний «серебряный гвоздь». Она тремя ударами всадила его в смолистый брус, парни прохрипели «ура» и свалились тут же, у насыпи, на теплые бревна.
Они спали девяносто минут.
А потом вдали заурчали моторы, смутно и глухо загудела земля, обрисовалось желтое облачко пыли. К Ое подходил автопоезд — с суточным опозданием…
Деев выскочил из головного вездехода, Илья подбежал, чтобы рапортнуть ему о готовности моста, но они молча глянули друг на друга и обнялись. И Деев хлюпнул носом, а Илья смущенно отвернулся. Юлька же в открытую заливалась слезами на груди смущенного этим обстоятельством Усатика.
А потом при всем честном народе состоялся нижеследующий симптоматический разговор.
Кончилось тем, что весь автопоезд высыпал из кабин и доказал чокнутым мостостроителям, что сегодня именно первое августа, что отряд в срок справился с ответственным заданием и что поезд идет с опережением графика на два с половиной… теперь уже ровно на два часа, а временной сдвиг произошел, вероятнее всего, в головах осатаневших от гонки ребят. Илья затеял было спор, показывал записи в блокноте, в которых, впрочем, и сам не мог разобраться, — его осмеяли. Юлька попробовала козырнуть ведомостью расхода продуктов — все-таки документ! — ее и слушать не стали. Тогда вперед вышел Сыч и протянул Дееву последний аргумент — тальниковый прут с зарубками.
— Вот, посчитайте сами! Двенадцать. Тринадцатого дня не было. Голову даю на отсечение. Или этого мало?
Деев дружески притянул к себе Вальку Сыча и пощупал у него лоб, Лоб, как назло, оказался горячий…
Позднее бригада отказалась от премии за сооружение в крайне напряженные сроки временного автодорожного моста, но главный бухгалтер был неумолим и потребовал веских доказательств. Поскольку самое веское доказательство прутик Вальки Сыча — годилось лишь для музея, но никак не для бухгалтерии, премию все же пришлось получить. Чтобы не стать посмешищем Трассы.
Говорят, после этого случая Илья и Юлия Кулемины уехали на другой участок дороги, там у них в положенное время родилась дочь, нареченная Любовью. Вскоре Юлия Кулемина с младенцем вернулась на станцию Оя, ставшую уже вполне приличным поселком, где и проживает в настоящий момент, Илья же остался десантником и по-прежнему идет впереди Трассы, уже далеко за Перевалом. Бригаду после отъезда Кулеминых возглавил Валентин Петрович Сычев. Говорят, перед каждым праздником он посылает на станцию Оя художественную телеграмму с цветами. И еще говорят, в рюкзаке у него хранится изрядная вязанка хворосту, которая с каждым сданным объектом становится все толще.
К председателю Сибирского Регионального Комитета Времени ворвалась странная делегация — девушка и два парня. Влетели в кабинет и смущенно застыли у двери.
— Прошу, друзья мои, рассаживайтесь. Как я понимаю, вы представляете отдел Темпоральных Аномалий?
— Нет, мы от комсомольской организации, — возразил парень, которого Председатель знал как шахматиста, выступающего за отдел Темпоральных Аномалий. На последнем турнире Председатель проиграл ему ответственную партию. — У нас не совсем обычная просьба, Сергей Иванович. Давай, Гелий!
И Гелий довольно путано объяснил, что в последней четверти двадцатого века здесь прокладывали Трассу, и вот на этом самом месте из-за сильного ливня сорвали график возведения временного деревянного моста через Ою отличные ребята из бригады Ильи Кулибина. Они сделали все, что могли, и все-таки не успели…
— Им не хватило ровно суток, — пояснил шахматист. Май Васильев, вспомнил Председатель.
— И вы хотите…
— Да, мы просим… вернее, ходатайствуем дать им эти сутки.
— Но, дорогие мои… Какое значение имеет для последующего какой-то пустяковый деревянный мост? Да еще временный? К тому же вы знаете порядок. Если уж так хочется помочь этому самому… Кулибину, следует войти с ходатайством в Высший Совет Времени.
— Мы знаем, — кивнул Гелий. — Но ведь речь идет не о годах — о двадцати четырех часах, причем в сугубо локальной нише, всего для двенадцати человек. А мы держим Время в руках, и каждый из нас мог бы одним движением пальца…
— Но вам должно быть известно: энергозатраты даже на ничтожно малые хронопреобразования слишком велики.
— Мы подсчитали. И беремся отработать на воскреснике.
Председатель покачал белой своей головой и рассмеялся:
— Отработать — втроем?
— Нет, Сергей Иванович. Всем комсомольским коллективом.
— Я не совсем понимаю вас, молодые люди, — начиная кое-что понимать, возразил Председатель. — Для чего это вам? Ну подарите вы им сутки. Внесете смятение в души. И это ровным счетом ничего не изменит. Трасса и без того пущена досрочно. Помнится, на год раньше планового срока…
— Они были основателями нашего города. Мы изучили каждую минуту жизни этого отряда, — сказал Май. — Они для нас… мы для них… словом, это такие ребята… такие ребята…
— Но вы же сами говорите, они не уложились в плановый срок. Зачем же нам задним числом дезориентировать их современников?
— Им помешал паводок! — резко, резче, чем следовало бы, напомнил Гелий. — Они и без того совершили чудо. Да разве в этом дело? Мы хотим своими руками… вот этими… принять участие в стройке будущего…
— О каком будущем вы говорите? — усмехнулся Председатель, но его отцветшие голубые глаза потеплели. — Ведь это было сто с лишним лет назад! Далекое прошлое…
— Как вы не понимаете! — вскочила девушка, и на ресницах ее блеснули слезы.
Он отлично понимал ее. Однако он был поставлен здесь Стражем Времени. Как же он мог принять участие в нарушении? Не обсчитано, не проэкстраполировано — а вдруг это приведет к такой заварухе, что всем штатом не расхлебаешь, подобные казусы известны. К тому же стало поговоркой: исчезнувшие минуты несут мировые смуты. Но, с другой стороны, дело доброе, на таких порывах надо воспитывать молодежь. Если этот Кулибин и впрямь основатель города… И девчушка такая симпатичная…
— Не горячись, Юлька! — остановил ее Май. — Дай подумать Сергею Ивановичу.
И тут он вспомнил…
Речка Оя… Три вагончика… Мост… Вздувшаяся, пузырящаяся, желтая река… Тальниковый прут с зарубками… И лишний день, каким-то добрым божеством ниспосланный отряду. Обо всем этом ему, еще парнишке, рассказывала «баба Юля», его прабабка Юлия Николаевна. Кажется, она была поварихой в том самом отряде.
Семейное предание, в яркие цвета романтики окрасившее его детство…
Он глянул на сегодняшнюю Юльку, отважную, готовую ринуться в бой, чтобы отстоять свое право помочь людям… хорошим людям… заметил, как дрожат у нее губы… подумал, что коли это уже БЫЛО, значит, его решение предрешено… хотя это всего лишь иллюзия причинно-следственной связи, психологический феномен, уж ему-то не следует обманывать себя… но такие славные ребята… и такая милая эта Юлька…
И он сказал:
— Хорошо, разрешаю. Только… — Они насторожились. — Только, чур, пригласите и меня на ваш воскресник. Идет?
Астронавт проснулся за неделю до приближения к звезде.
Он проснулся и попытался сосредоточиться и вспомнить, кто он и что с ним было раньше, но что-то мешало сосредоточиться и вспомнить.
Он сознавал только, что и в прошлый раз, проснувшись, тоже прежде всего попытался сосредоточиться и вспомнить все это, и тоже в первое время мог вспомнить лишь одно: что и раньше, проснувшись, он уже не раз вспоминал, кто он, откуда он и зачем он, но только в те разы ничего не мешало сосредоточиться, как теперь.
Так и не восстановив в памяти, кто он такой, не ощущая себя, астронавт попробовал определить, что же мешает ему сосредоточиться, — и вдруг понял, что это звук… тонкий, пронзительный, почти одушевленный писк: пи-пи-пи… пипи-пи… пи-пи-пи…
Серии попискиваний повторялись строго периодически, чувствовалось в них что-то упорное, отчаянное, такое, что астронавт сразу отбросил остатки сонливости. Это могли быть сигналы Разумного!
Еще прежде чем вспомнить и осознать себя, он сообразил, что надо делать. Он щелкнул тумблером универсальной радиоантенны, стрелка приемника метнулась вправо, побежала по шкале, дрогнула, остановилась — и в тесную рубку «Скитальца» ворвалась музыка. Музыка, которой астронавт не слышал уже миллионы лет.
Это была грустная музыка, рассказывающая о том, как хорошо было жить, как гармонично был устроен мир и как велик был в этом мире человек, пока исподволь накапливающаяся в царстве благоденствия и справедливости враждебная сила не привела к катастрофе, и тогда гармония сменилась хаосом, в котором не осталось места человеку, лишь разрозненные всплески воспоминаний о прошлом вкрапливались еще время от времени в какофонию хаоса — и таяли, тонули в вечности.
Впервые за свою бесконечно длинную жизнь пожалел астронавт, что не умеет слушать музыку. Слушать просто так, ни о чем не думая, — и плакать. Он же слушал музыку не сердцем, а разумом, он расчленял мелодию на отдельные звуки, созвучия, темы — и анализировал ее, но, разъявши, не мог уже собрать воедино, и душа музыки оставалась для него за семью печатями. И все-таки он почувствовал нечто такое, чего никогда прежде с ним не бывало: будто внутри у него все тает, как хрупкий ледок звонким и прозрачным мартовским утром.
И тогда, не принуждая себя сосредоточиться, он вспомнил все, вернее, все вспомнилось само собою…
Он вспомнил, что зовут его Ольм, что он астронавт и ведет звездный автомат «Скиталец», двенадцатый из серии «Скитальцев». Что он уже много миллионов лет в пути, и впереди еще много миллионов, почти вечность, но девяносто девять и девятьсот девяносто девять тысячных процента этого времени он проспал в специальной камере, пока «Скиталец» скитался от звезды к звезде, а просыпался лишь на короткие мгновения возле планет, особенно интересных с точки зрения автоматики «Скитальца». Он вспомнил, что, пересекая Галактику, посетил окрестности сотен тысяч звезд и лично исследовал пятьдесят две планеты, на которых автоматика заподозрила наличие жизни, — и нигде, ни на одной планете не обнаружил даже самых примитивных форм. Вселенная была нема, глуха и — мертва.
Ольм понимал, что он обследовал далеко не всю Галактику, только ее часть, пусть и значительную; в других областях Галактики скитались, подобно ему, еще четырнадцать «Скитальцев»; может, им больше повезло.
Миллионы лет назад ученые его родной планеты, прозондировав Ближний Космос в радиусе сотен световых лет и не обнаружив никаких следов не только мыслящего, но и живого, пришли к неутешительному выводу, что Галактика, очевидно, не столь уж густо населена, как полагали раньше, и что разумная жизнь в ней если и не единична, то по крайней мере — весьма редкое и счастливое исключение. И тогда было решено забросить в разные уголки Дальнего Космоса пятнадцать практически бессмертных «Скитальцев» — без надежды возвращения на родную планету. За те миллионы лет, что минули со времени старта, пославшее их человечество давно уже должно было умереть своей естественной смертью, если только раньше не случилось никакой непредвиденной катастрофы — в масштабе ли человечества или в планетарно-звездном масштабе. Поэтому «Скитальцы» были посланы не как разведчики, не как орудия познания, а как своеобразные письма, адресованные какой-то другой цивилизации, которая рано или поздно встретится им в межзвездной пустыне. Чтобы узнала эта счастливая цивилизация, что она не одинока в Галактике, что где-то в дальних далях, за бездной пространства времени, по ту сторону галактического ядра существовала когда-то другая населенная планета, ее неведомая сестра, пославшая ей из прошлого в будущее свой привет.
«Скитальцы» призваны были наконец-то осуществить Контакт — розовую мечту человечества, ускользающую, недосягаемую мечту. С древнейших времен, едва осознав себя гражданами Вселенной, люди грезили встречей с подобными себе. Сколько легенд и песен, сколько книг и фильмов посвятило Контакту одинокое на своей планете человечество! Но проходили века, сменялись поколения, а Контакт оставался такой же розовой мечтой, как на заре прогресса. И тогда человек, уже не надеясь на взаимосвязь, решил подарить Контакт другим цивилизациям. Должен же, черт возьми, кто-то обитать в этом звездном нагромождении!
Но долгие миллионолетия скитаний убедили Ольма, что даже самые сдержанные прикидки ученых оказались чересчур оптимистичными. Он уже не надеялся встретить когда-либо носителя разума, а если продолжал выполнение программы, то лишь потому, что у него не было иного выхода: если бы ему и удалось найти дорогу назад, если бы и достало смелости вернуться на родную планету, он знал — и там не обнаружится никаких признаков жизни.
Вот почему так много значила для него эта возникшая среди звезд мелодия. Она перевернула все его существо, все мировосприятие, уже тронутое пессимизмом межзвездного одиночества, — и даже его, не умеющего слушать музыку, заставила таять, как тает ледок в первый весенний день после непомерно затянувшейся зимы.
У звезды было четыре небольших планеты, сигналы исходили от второй, самой крупной из них. Ольм уже различал ее пышную атмосферу, а спектрограф «Скитальца» обнаружил в составе газовой оболочки и воду, и кислород, и азот, и углекислоту. Уже просматривались на экране локатора очертания материков незнакомой планеты, на которых наметанный глач астронавта скорее угадал, чем различил прямые нити каналов, характерные пятна городов и спутанные нити дорог. Правда, радиофон на планете почему-то отсутствовал. Больше того, музыка и писк слышались отлично, пока антенны «Скитальца» работали в режиме самонаведения, но стоило направить их поточнее на цель, как музыка терялась вовсе, а писк едва-едва прослушивался. Если бы планета имела спутник, это было бы понятно, но приборы «Скитальца» не зафиксировали никакого спутника. Создавалось впечатление, что сигналы идут не с планеты, а откуда-то из-за ее спины, из черноты вселенной. Однако эти обстоятельства не встревожили Ольма, он знал: ни одна цивилизация не может быть в точности похожа на другую, так что за дело до частностей, до мелких и сомнительных несоответствий, если столько других обнадеживающих примет перед глазами!
Ольму не терпелось поскорее покинуть рубку. Сколько раз уже высаживался он на неведомые камни и кратеры, и никогда так не волновался. Да и как не волноваться: предстоял первый в истории Галактики Контакт разумных существ разных формаций. И разрезать ленточку межзвездных связей выпило ему, именно ему! Он уже подыскивал слова, какие-то особенные, весомые слова, которые он скажет при встрече этим существам, не похожим на людей и все же людям, слова, выражающие и радость, и достоинство, и высокую честь представлять здесь человечество его планеты.
Наконец «Скиталец» вышел на привычную эллиптическую орбиту, Ольм торопливо втиснул себя в планетарный скафандр и в нужной точке покинул рубку, как покидал ее уже много-много раз.
Вне «Скитальца» он был похож на огромную черепаху с непробиваемым панцирем, в который втягивались при нужде и манипуляторы, заменяющие ему руки, и три пары «ног» с шаровыми колесами на концах, и кургузые крылья, необходимые при движении в атмосфере. В любых условиях, на любой планете он чувствовал себя в этом скафандре удобно и ловко, а гравитационные двигатели позволяли свободно перемещаться как между «Скитальцем» и планетой, так и по ее поверхности. Вероятно, он выглядел не очень-то привлекательно, но до сих пор на него некому было смотреть. И только теперь, опускаясь на эту долгожданную, благословенную планету, Ольм подумал с тревогой: какое-то впечатление произведет здесь его внешность?
Делая виток за витком и постепенно снижаясь, Ольм все больше убеждался, что планета не только обитаема, но и населена могущественной высокотехничной расой. Мелькнула в разрыве облачного слоя плотина, запрудившая реку. Пролив между двумя морями, слишком прямой и узкий для естественного… Развалины какого-то старинного храма… Впрочем, такие причудливые образования он встречал и на других планетах, это могли быть просто выветренные скалы… А вот это уж явно дело рук человеческих: что-то металлическое, ячеистое, сверкающее на солнце…
Увлекшись наблюдениями, Ольм вовсе перестал следить за окружающим его околопланетным пространством и хватился лишь в тот моменг, когда в скафандр ворвались вдруг необычайно громкие сигналы — тот же писк, но уже не пронзительно-жалостный, а грохочущий, угрожающий.
Все произошло мгновенно. Ольм глянул вверх — на него неслось чтотто гигантское, заслоняющее собой полнеба, чтото расчлененное, уродливое, бесформенное, как разросшаяся колония бактерий. Катастрофа казалась неминуемой, и тогда Ольм отшвырнул себя прочь, как бы оттолкнувшись от уродины, и двигатели планетоскафандра в точности повторили это его движение. Гравитационные силы на миг сплющили его, раздавили, превратили в плоскость, а потом ои снова поймал себя, беспорядочно кувыркающегося в верхних слоях атмосферы, и вовремя, потому что температура в скафандре начала стремительно повышаться. Он выровнял полет и, опасаясь за исправность систем скафандра после такого толчка, очень скоро приземлился в том самом месте, где еще раньше приметил какое-то блестящее металлическое сооружение.
Под ногами была достаточно ровная площадка. Видимость оказалась никудышной — только что хлынул проливной дождь. Отыскав за стеной падающей с неба воды свой ориентир, Ольм прежде всего проверил все системы планетоскафандра, нашел их в полном порядке и вздохнул с облегчением. Теперь он мог вздыхать с облегчением: катастрофа миновала, не причинив никакого вреда, если не считать легкого испуга, зато кое-что объяснила ему. Он обнаружил то самое, что издавало сигналы «из-за спины» планеты, — что бы это ни было: орбитальный радиомаяк, искусственный спутник, приставший к планете чужой космический корабль или даже некое живое существо, обитающее на краю атмосферы. А что, очень даже возможно — гигантская крылатая гидра, талантливая тварь, объясняющаяся с товарками при помощи симфонической музыки. Он показался ей мошкой, и она хотела его склюнуть…
Но так или иначе, он еще доберется до этой едва не погубившей его «музыкальной шкатулки», а пока он был на планете, и где-то рядом, совсем рядом находились люди, встречи с которыми миллионы лет ждала умеющая ждать Вселенная.
Это было величественное сооружение из серебристо-белого металла, напоминающее не то схему атома, не то решетку кристалла — в несколько километров диаметром. Исполинские матово отсвечивающие шары и эллипсоиды соединялись длинными трубами, вероятно, переходами, если только этот архитектурный колосс не представлял собой нечто чисто декоративное. Гармоничность, даже изощренность сооружения поразила Ольма, хотя дальние детали едва угадывались за пеленой дождя. Вблизи же это был урод, неимоверное и бессмысленное нагромождение переходящих одна в другую матово-серебристых сфер.
Все подступы к атомиуму, — как назвал его астронавт, заросли кустарником, входа нигде не было видно, и Ольм, несколько раз объехав причудливое сооружение и посигналив на всякий случай, решил уже, что здание необитаемо и ему лучше поискать людей где-нибудь в другом месте, — как вдруг обнаружил на одной из труб у самой земли небольшой с рваными краями пролом. Ольм кое-как протиснулся в него и огляделся. Наверх вела лестница, но ступени ее тут и там обваливались, а те, что еще не рухнули, превращались в прах, стоило до них дотронуться, невредим оставался лишь каркас лестницы, выполненный из того же белого металла. К счастью, Ольм не нуждался в лестницах, он легко подкинул себя вверх и очутился у входа в одно из помещений, выглядевшее снаружи шаром.
Когда-то это был зал, сплошь уставленный столами-пультами с какими-то сложными приборами за стеклом. Но теперь — словно стадо диких и свирепых зверей буйствовало здесь — все было разбито, искромсано, исковеркано. Из пола торчали изогнутые и скрученные металлические ножки пультов, между ними валялись обломки пластмассы, осколки стекла, сложной конфигурации желтые детали, серебристые стрелки и шкалы приборов, рукояти, приводы и шестерни. И все, что ни было сделано из серебристого металла, при малейшем прикосновении превращалось в пыль.
Всюду бросались в глаза, скрипели под ногами, выкатывались из куч хлама обломки непонятного назначения черных цилиндриков чуть потолще карандаша. Они тоже, как и белый металл, выдержали испытание временем. И хотя стальные манипуляторы Ольма едва переломили эту блестящую черную штучку — ни одного цилиндрика не попадалось целого, только осколки. Видно, пришлось-таки здесь попыхтеть кому-то.
И не только цилиндрики — внутренние стены зала, металлические детали, уцелевшие кое-где в поваленных пультах осколки стекла — все носило следы намеренного варварского уничтожения: вмятины от ударов тупыми предметами.
То же кошмарное зрелище предстало перед Ольмом и в десятках других залов, которые он посетил. Те же последствия буйства разъяренных зверей, те же сохранившиеся металлические части и то же изобилие осколков черных цилиндриков. Только в одном из самых верхних залов, пострадавших чуть меньше других, ему удалось подобрать три случайно уцелевших цилиндрика.
Обследуя атомиум, он обнаружил когда-то действовавшие лифты, системы отопления, освещения, кондиционирования воздуха и еще с десяток каких-то сложных приспособлений — все это было намеренно и неумело разрушено. Что ж, сомневаться не приходилось: атомиум предназначался для жизни, но вот уже тысячи, если не десятки тысяч лет после погрома сюда не проникало живое существо.
Уже собираясь покинуть это растерзанное святилище, чтобы поискать людей в городах, которые он видел с орбиты, Ольм совершенно случайно наткнулся на незамеченную прежде любопытную деталь. Над входом в одно из помещений просматривался какой-то узор… что-то щемяще знакомое… и чрезвычайно важное. Только сосредоточив все свое внимание, Ольм понял, что это остатки витража из разноцветных стекол, на котором было изображено разумное существо планеты.
Торопливо он заметался от зала к залу, рассматривая узоры над входами, и везде угадывался новый рисунок, новый, но абсолютно неразборчивый, пока не удалось отыскать один более или менее сохранившийся от погрома витраж. Сквозь сетку трещин и выпавших стекол выжидающе смотрел на Ольма человек, очень похожий на людей его планеты. Юный, физически совершенный, с мимолетной думой на челе, он срывал с дерева румяные плоды, напоминающие яблоки.
Ольм еще раз обошел все разрушенные витражи, и на всех просматривался человек за каким-нибудь занятием: то он держал в руках молот, то кисть, то старинный лук, то маленькое пушистое животное, то непонятного назначения прибор. А на одном из витражей астронавт различил контуры прекрасной юной женщины с прильнувшим к ее груди младенцем. И поскольку рисунок ни разу не повторился, Ольм пришел к заключению, что, очевидно, атомиум представлял собой хранилище знаний, своеобразную библиотеку, каждый зал которой был посвящен определенной отрасли знаний или определенной области деятельности человечества загадочной планеты.
Итак, атомиум следовало бы именовать скорее Информаторием — если только предположения астронавта окажутся верными. Насмешка судьбы: Информаторий, где ничего невозможно узнать! Но что же все-таки произошло здесь? Почему люди покинули возведенный ими храм? Уж не привел ли извилистый пугь развития цивилизации к парадоксальному итогу: знания — табу, библиотека — проклятое место и да будет навеки проклят каждый, осмелившийся переступить этот порог? Невероятно! Но чем иначе объяснить, что за столько лет руки тех, кто строил города и прокладывал каналы, не коснулись Информатория? Однако не стоит гадать, если можно спросить… И Ольм, покинув Информаторий, опустился среди ближайшего города. Жесточайшее разочарование ждало его здесь: город оказался мертв. Он не был разрушен намеренно, он стоял цел и невредим, если не считать следов постепенного воздействия времени и сил природы, но стоило коснуться камня, металла, стекла — все обращалось прахом.
Астронавт перенесся в другой город, на другой материк — та же унылая картина. Только море, вечно живое море размеренно и методично несло свои волны на берег.
Мертвая планета. Планета-кладбище…
Но Ольм еще сохранил крохотный проблеск надежды: на орбите его ждало нечто, подававшее явные признаки жизни. Не там ли сохранились остатки этого нелепо погибшего человечества?
Если бы Ольм умел не верить своим глазам — он не поверил бы им На фоне черного бархатистого неба, сверкающий красноватыми бликами в лучах заходящего солнца, медленно, величественно наплывал на него… все тот же Информаторий. Здесь, в космосе, он казался еще легче, еще совершенней. И это создание человеческого гения, этот эталон прекрасного он принял, едва не столкнувшись с ним на орбите, за бесформенное чудовище!
Только теперь астронавт по-настоящему оценил архитектурный замысел Информатория. Да, шары, эллипсоиды и соединительные трубы казались гигантскими, подавляющими, гипертрофированными, разрушающими цельное впечатление, — если смотреть на них вблизи. Но если взглянуть издали, со стороны, выбрав правильную точку, — конструкция поражала законченностью, совершенством форм, необходимостью каждой детали.
«Не таково ли и Знание? — думал Ольм, не в силах оторвать взгляд от Информатория. — Его отрасли кажутся ненужно раздутыми, обособленными, не связанными между собой, его конструкция напоминает стихийно разросшуюся колонию бактерий. Но стоит найти точку, определить перспективу… Впрочем, не так-то просто охватить единым взглядом Науку. Скорее всего, столкнувшись с нею вплотную, любой непосвященный поступит так же, как поступил я, в страхе ринется прочь. И ведь по мере накопления знаний, неизбежно ведущих к все более и более узкой специализации, когда даже крупные ученые, работающие в смежных отраслях, перестают понимать друг друга, — таких „непосвященных“, не умеющих схватить перспективу развития Науки, становится все больше. Так что архитектурный символ Информатория — вовсе не выдумка. К сожалению».
На этот раз они сблизились плавно и вполне дружелюбно. Ольм несколько раз облетел сверкающую конструкцию, разыскивая вход. Разумеется, никакого входа не обнаружилось. Вдруг на одном из центральных эллипсоидов вспыхнул зеленый свет, замигал, призывая, Ольм двинулся вперед — и перед ним раскрылся люк.
«Встречают, — обрадовался астронавт. — Значит, они действительно здесь!»
Выждав положенное время в переходном тамбуре и вспомнив заготовленные слова приветствия, Ольм шагнул в гостеприимно распахнувшуюся дверь. Его никто не встретил. Обескураженный, он растерянно оглянулся вокруг и пошел дальше. Все здесь было знакомо, все привычно, только потолки излучали мягкий свет да бесшумно работали лифты и эскалаторы. Но так же, как и там, на планете, здесь не было никого. Ни единого живого существа. Лишь теперь Ольм окончательно осознал, что встреча, к которой он готовился, которой втайне гордился, никогда не состоится. Человечество, построившее Информаторий, просто-напросто не дождалось его.
Это был весьма грустный вывод. И тем не менее Ольм обязан был довести свою миссию до конца.
Медленно, как в трауре, обошел он зал за залом. Удивительно: никаких повреждений, все работает, все блестит, словно только вчера здесь смеялись и разговаривали люди, — но пол, как и там, завален осколками черных цилиндриков. И опять — ни одного целого. Те, кто громил этот Информаторий, действовали вполне квалифицированно, они ломали только цилиндрики, стало быть, знали, в чем заключается зло. Какое? Неужели все-таки… знания?
Он тщательно перерыл все осколки и обнаружил еще два уцелевших цилиндрика. Теперь их было пять, предстояло попробовать прочесть, что на них записано. Он отыскал зал без витража — резервный, где, очевидно, предполагалось записывать дальнейшую историю планеты. Не без труда втиснулся в кресло у одного из пультов, приподнял крышку.
Внутри свободно двигалась пластмассовая лента-кассета с вложенными в нее совершенно прозрачными цилиндрикaми.
Ольм вручную прогнал ленту назад, пока не показались пустые гнезда. Так и есть — последний оставшийся цилиндрик оказался наполовину черным!
Полчаса ушло на изучение нехитрого механизма. Ольм вставил в ленту свои цилиндрики, сначала три, найденныx на планете, затем два с Информатория-спутника и, наконец, этот, последний, захлопнул крышку, привел стрелки приборов в среднее положение и нажал клавишу включения. Что-то дрогнуло, зашуршало — и он перенесся в другой мир, который он видел теперь так же ясно и отчетливо, как если бы сам находился в нем.
…Смуглые прокаленные солнцем матросы в белых штанах бросились на реи. Короткие узловатые пальцы раздирали тугие веревочные петли, блеснул пущенный в ход клинок. Парусник бросало с волны на волну, вода перекатывалась через палубу, вдали, на горизонте, вздымались и опускались островерхие заснеженные горы, таинственные, как мираж.
Два человека на капитанском мостике пустились в пляс, восторженно размахивая руками и крича хрипло: «Земля! Земля!» Но третий, капитан. — его отличали колючий взгляд и подзорная труба в руках — не разделял их радости.
Паруса постепенно опадали, но ветер по-прежнему нес корабль к берегу. И вдруг перед глазами из разверзнувшегося моря вырос ощеренный зуб утеса. Ужасающий треск заглушил человеческие вопли. Все захлестнуло волной.
В следующее мгновение из воды показалась чья-то голова и скрылась в пучине…
Ольм тронул клавишу переключателя.
…Немолодой человек со вздернутым носом и большим шишковатым лбом, смущаясь, всходил на алый пьедестал славы. Он останавливался чуть ли не на каждой ступени, словно не решаясь и раздумывая, а вокруг ликовала многотысячная толпа.
Но вот он наверху. Две прекраснейшие девушки увенчали его некрасивую голову венком из алых цветов. Сотни алых капель вместе с криками «Слава, слава, слава!» упали к его ногам.
Юноша с властным взглядом, смотревший в окно из-за портьеры, сказал, ни к кому не обращаясь: «Мы согласны посмотреть его изобретение завтра утром».
Бешеные кони, вздымая пыль копытами, разогнали по полю лёгкую повозку. Наверху ее показался тот, шишколобый. Его руки намертво вцепились в короткие широкие крылья. Человек оттолкнулся от повозки — и взлетел. Некоторое время он парил в воздухе, как большая неуклюжая птица, а потом приземлился, пробежал по земле, выронил крылья и провел рукой по мокрому лбу.
«Ничто тяжелее воздуха не может летать, — изрек юноша с властным взглядом. — Поэтому…. во имя Единой и Непротиворечивой Науки… Вы меня поняли?» Его поняли. Воздухоплаватель стоял, связанный, на высокой поленнице. Алыми цветами расцветало вокруг пламя. Беснующаяся толпа сыпала проклятия к его ногам…
Переключение.
Какие-то формулы, формулы, формулы…
«Наука, — подумал Ольм. останавливая пульт. — Единая и Непротиворечивая Наука, пережившая своих творцов и никому не нужная теперь. Да, тяжек путь познания, тяжек и крут. Но как похожи люди! И как похожа история! По крайней мере пока. Что-то будет дальше?»
Волнуясь, он прошелся по залу. Теперь он имел некоторое представление о прошлом планеты и знал печальный конец. Он не спешил. Хотелось подумать и попытаться хотя бы в общих чертах обрисовать себе события, приведшие цивилизацию к гибели. Много догадок пронеслось в мозгу астронавта, прежде чем он снова решился взгромоздиться за пульт, но ни одна не устраивала его: слишком уж мизерными данными он располагал.
Итак, дальше.
…В тени деревьев разместилась на пикник веселая компания. Хрупкие юноши и девушки, резвясь, как дети, гонялись друг за другом, перекидывались мячом, суматошно хлопотали у костра. Это были представители совсем другого времени: изнеженные тела, удлиненные конечности, плавные, лишенные энергии движения. Сходство с коренастыми предками осталось едва уловимое.
В разгар веселья по лицам всех пробежала тень. Глаза стали тупыми, бессмысленными, на губах застыла беспомощная улыбка недоумения. Они сгрудились у костра.
«Поджарить мясо? Что значит — поджарить?» — «На костре?!» — «Что вы мясо на костре! Оно сгорит». — «Но ведь надо как-то поджарить мясо». — «А разве мясо жарят?» — «Как! Ты и этого не помнишь?!» — «Ха, помнить! Пусть помнят плебеи. Зачем загромождать голову?» — «Да бросьте вы спорить, войдите в Центр!» Один из юношей приложил к уху небольшой ящичек, набрал какой-то шифр.
Величественный, сверкающий на солнце предстал перед ними бастион знаний — планетный Информаторий.
Несоразмерно длинные пальцы принялись неумело насаживать на палочку кусочки мяса, водружать палочки над угольями.
И снова — веселье, шалости, беззаботный и беспричинный смех…
…На улицы города, на площади, в скверы и переулки выплеснулась толпа длинноволосых, наряженных в изысканные лохмотья юнцов. Кривляющиеся рожи. Приплясывающие ноги. Вздымающиеся к небу кулаки, «К черту знания!» — орали перекошенные глотки.
«Ваша школа — пожизненная тюрьма!» — орали другие.
«Только идиоты могут до старости сидеть за партой!» — орали третьи.
«Не в науке счастье!» — вопила полураздетая девчонка, подкинутая над толпой руками юнцов.
«До-лой, до-лой!» — скандировала толпа.
Изнеженные пальцы, обрывая ногти, выковыривали камни из мостовой. Толпа с угрожающе поднятыми камнями устремилась к зданию, в окне которого мелькнуло белое лицо пожилого человека с высоким лбом и умными, бесконечно грустными глазами.
Как это просто: положить наклонно один цилиндрик поперек другого, ударить булыжиной и — хрусь!
Тупо, сосредоточенно, молчаливо — на площадях, в зданиях, на цветочных клумбах — молодые и не очень молодые — сидели прямо на земле, орудовали булыжниками. По всей планете только и слышалось: хрусь, хрусь, хрусь…
Ольм с трудом оторвался от жуткого видения. «Так вот как это было. Не война, не эпидемия, не голод, не перенаселение, не отравление биосферы отходами промышленности, не истощение энергетических ресурсов — перепроизводство знаний! Информационный криз. А все началось с пустяков. Не знали, как поджарить шашлык, пустить станок, посадить дерево. Зачем помнить, если есть Информаторий?! Знание… Знание, которого всегда не хватало, которому посвятили жизнь лучшие из лучших, которое стимулировало развитие цивилизации… Но неужели избыточное Знание, если его не в состоянии освоить за свою короткую жизнь отдельный индивидуум, способно стать причиной гибели общества? Кто бы мог подумать!»
Ольм включил последний цилиндрик, заполненный только наполовину.
…Перед ним предстали развалины города, лачуга, пристроенная к стене дворца, человечье гнездо на дереве. Тупые, жалкие, покрытые язвами безволосые обезьяны, сутулясь, бродили по площадям, переворачивали камни, выковыривали из-под них тонкими пальцами каких-то насекомых и жадно поедали…
Все. Пульт остановился.
«Странно, — подумал Ольм, — Этот последний цилиндрик… Кто произвел запись через сотни лет после катастрофы? Или почему-либо сработала автоматика? И кто уничтожил цилиндрики на эталонном, гарантированном от всяких случайностей Информатории-спутнике? Неужели сами обиженные интеллектуалы? Впрочем, все это частности… — Ну что ж, Ольм, вот и свершился твой Контакт! Контакт, которым грезили поколения. Контакт, воспетый в книгах и в фильмах. Розовая мечта твоей планеты… Первый в история Галактики Контакт. Первый и, вероятно, последний. Но не с людьми — с тенями давно погибших людей. С тенью канувшего в Лету человечества».
Уходя, он хотел забрать цилиндрики, но махнул рукой и не взял ничего.
Никогда еще, возвратясь к себе на «Скиталец», не испытывал он такого гнетущего, опустошающего разочарования и такой миллионнолетней усталости.
В рубке он покинул планетоскафандр, придирчиво осмотрел свои собственные руки и ноги, подтянул гаечным ключом кое-где ослабевшие гайки из серебристо-белого металла на суставах и тяжело опустился в кресло. Впервые пришла ему пронзительно-жестокая мысль: «Тебе ли, Ольм, жалеть о несостоявшемся Контакте? Тебе ли, если ты сам — тоже всего лишь тень? Жалкая, прекрасно запрограммированная тень человечества, давно сошедшего со сцены. А теням не нужен Контакт».
Он вынул из головы черный пластмассовый куб, в котором хранились все знания пославшего его к звездам человечества плюс пять с половиной осколков знаний другой цивилизации, бережно установил его в амортизационную камеру, одним ударом стального кулака вдребезги разбил систему автоматического пробуждения и, нажав красную кнопку, мгновенно погрузил себя в небытие, которое прежде считал сном. «Скиталец-12» отправился дальше в нескончаемое путешествие от звезды к звезде, и черный блестящий куб, бывший еще минуту назад астронавтом Ольмом-214-М-079-П, плавно вжался в пружины амортизатора.
Это произошло примерно в то же время, когда по другую сторону галактического ядра другой автомат той же серии, «Скиталец-3», услышал другую мелодию, обнаружил другую населенную планету и, расшифровав первые перехваченные сигналы, воскликнул; еще не до конца веря в удачу: «Они называют себя — Зeмля!»
Бурьянов еще раз пробежал всю длинную трассу своих расчетов — двенадцать страниц, мелко исписанных цифрами и формулами. Это было похоже на полосу препятствий, когда впервые выходишь на старт и каждый барьер, каждая канава таят неожиданности и каверзы. Но ошибки не обнаружилось. Этап за этапом неумолимо вел к финишу, ог которого у любого здравомыслящего волосы встали бы дыбом. «К счастью, — подумал Бурьянов, — пока освоишься в этих дебрях, волос уже не останется. Или почти не останется. Иначе физиков и математиков двадцатого века узнавали бы по вздыбленной шевелюре. А ведь у Дау волосы и в самом деле торчком торчали. И у Эйнштейна тоже».
Итог вычислений никак не устраивал Бурьянова. От такого итога рукой подать до чертовщины, до ведьм и вурдалаков. Хоть на голову становись, лишь бы что-то понять. Вот и апеллируй после этого к точнейшей из наук!
Впрочем… Впрочем, история знает десятки случаев, когда «сумасшедшая» математическая идея оборачивалась непреложной истиной. Взять хотя бы старика Эвклида. Два тысячелетия никто не мог обосновать его пятый постулат о параллельных линиях и сотни тщетных попыток доказательства скапливались в архивах математических курьезов, пока молодой, еще никому не ведомый профессор из Казани не пришел к дерзкой мысли: сконструировать некую новую геометрию на допущении, что пятый постулат Эвклида неверен, и самой абсурдностью этой геометрии «от противного» доказать истинность постулата. Вот тут-то он и убедился, что доказать Эвклидов постулат невозможно. Вероятно, в первую минуту Лобачевский был ошарашен не меньше, чем сейчас он, Бурьянов… Или вспомнить, как изумился Поль Дирак, получив при извлечении квадратного корня элементарную частицу со знаком минус. Это казалось чистым безумием пока через несколько лет не открыли антиэлектрон — позитрон. А теперь это азы. Математика безжалостно логична. Она не просто язык науки, очевидно, она отражает объективную реальность мира, если столько физических открытий родилось на кончике пера математика. Что ж, тем хуже. Значит, если он нигде не ошибся, приходится допустить, что… Черт знает что приходится допустить…
Выбираясь из неизбежного, беспощадного, безжалостного мира формул, из этих пугающих своей несуразностью дебрей, он вылез из-за стола и прильнул к стеклу вспотевшим лбом…
Там, за стеклом, было темно, как бывает темно в городе безлунной ночью. Потом рядом медленно проплыла, испуская крохотные искры, какая-то совсем земная рыбешка. Когда она скрылась из виду и растаял за нею голубоватый след в воде, Бурьянов заметил, что даль океана в иллюминаторе слабо светится. Вероятно, наверху начинался рассвет. Или просто фосфоресцировал океан. Или собралась стая светящихся рыбок. Впрочем, что ему за дело до какого-то свечения — пора было возвращаться на Остров.
— Ваше благородие, не спите? — раздался в динамике голос Зинура.
— Какого дьявола? — проворчал Бурьянов.
— Простите, что побеспокоил вас, мэтр. Будьте так любезны, приблизьте к иллюминатору вашу глубокомысленную физиономию, и вы увидите зрелище, достойное ваших премудрых глаз.
— Вижу. Ну и что?
— Боже, какой снобизм! — возмутился у себя в рулевой рубке Зинур. — Светило науки, первый на Планете доктор — И такое пренебрежение прекрасным зрелищем, имя которому — тайна…
— Отстань.
— Нет, я серьезно. Чует сердце, там что-то забавное. Свернем на минутку?
— Следуй своим курсом и не виляй, как начинающий велосипедист. Мы не на прогулке.
— Слушаюсь, капитан! — бодро крикнул Зинур, и в то же мгновение Бурьянов почувствовал, что «Сирена» меняет курс.
— Зинур! Ты ведешь себя, как всадник в коннице Чингисхана.
— А вы, мэтр, ведете себя, как счетная машина. Как будильник, заведенный на без пятнадцати семь. Как робот, лишенный…
— Мальчики, умоляю вас, — сказала Светлана, океанолог. — Бурьянчик, это правда что-то забавное. Я бы не прочь выскочить на минутку, а?
Голос у нее был какой-то вялый, все-таки жарко в наблюдательном отсеке, а в каюту ее не загонишь. Вот и сейчac лежит, наверное, как на пляже, сбросив вопреки инструкции комбинезон. Просто удивительно, что два тщедушных прожектора так нагревают камеру для наблюдателя. От одного только голоса Светланы его разморило.
— Валяйте, валяйте, ребята, — сказал он лениво. — Делайте что хотите. Можете распилить «Сирену» циркульной пилой. Можете выбить кирпичом иллюминаторы…
— Где же здесь найдешь кирпич? — резонно заметил Зинур. — Уж не эти ли рыбешки наладили на Планете производство строительных материа…
Он осекся. Бурьянов безотчетно глянул в иллюминатор — и вздрогнул. Сквозь зеленоватую, чуть подсвеченную толщу воды на них медленно наплывала… пирамида. Самая настоящая, сложенная из гигантских камней.
— Мальчики, видите? — первой подала голос Светлана. — Или это галлюцинация?
— Мы все сходим с ума, — отозвался Бурьянов, не отрывая глаз от этого кошмарного видения: он еще никак на мог поверить, что пирамида — явь.
— Клянусь аллахом, мы что-то открыли! — крикнул Зинур.
— А кто недавно клялся аллахом, что Планета необитаема?
— Ну, допустим, и ты не очень-то…
— Светочка, — сказал Бурьянов, — включи кинокамеру, уж покажем мы сегодня на Острове картину!
— Включила.
— Братцы, ура! Вот это повезло! А ведь могли пройти мимо и не заметить. Бурьян, пляши, старый черт! И учти, с тебя шоколадный торт, — неистовствовал в рубке Зинур. — Даю полный.
— Смотри, не сшиби пирамиду.
— Будь спок. Я хоть и потомок Чингисхана, однако же вовсе не разрушитель цивилизаций.
Зинур был в общем парень ничего, надо отдать ему должное, но Бурьянов все-таки чуточку недолюбливал его: уж слишком избалован. Да еще, может быть, из-за Светланы, хотя в этом Бурьянов не рискнул бы признаться даже самому себе. Прежде он как-то и не замечал Зинура, знал, что есть такой инженер, насмешник и задира, только и всего.
Но за несколько вылазок на «Сирене», маленькой подводной лодке для исследования Океана, они сдружились. Дружба их проявилась весьма своеобразно: Зинур постоянно подтрунивал над Бурьяновым, а Бурьянов этого не переносил, бесился, раздражался, но терпел, как, наверное, и все остальные терпели штучки Зинура.
Зинур был одним из тех, кто участвовал в Первой экспедиции на Планету. Ему повезло, еще бы — первая экспедиция на первую вне Солнечной системы планету! Да что там, всему экипажу повезло. Во избежание разочарований психологи настроили их скептически: вряд ли следует ожидать каких-нибудь потрясающих открытий от первого знакомства с Большим Космосом, даже по теории вероятностей это невозможно. А они открыли планету, сплошь покрытую океаном, и сфотографировали косяки рыбок в нем. Они обнаружили единственный на планете островок, пригодный для базы, благодаря чему в короткий срок была организована вторая экспедиция. И они предложили назвать эту первую чужую планету просто Планетой, океан — просто Океаном, а остров — просто Островом, и это всем показалось разумно и красиво.
И вот Зинур — участник Второй экспедиции, а лавры все еще не опали с его головы. Немудрено, что ему прощается многое из того, чего не простили бы никому другому. Подтрунивание над уважаемыми людьми. Эксперименты с действующей техникой. И даже нескрываемое ухаживание за Светланой, одной из трех в экспедиции женщин.
Говорят, из-за него Светочка имела пренеприятный разговор с шефом. Говорят даже, шеф пригрозил домашним арестом, если она «не пресечет». Будто бы шеф сказал ей: «К сожалению, в составе экипажа не предусмотрена акушерка». — А Светлана будто бы ответила: — «Если со мной случится такое несчастье, из вас выйдет отличная повивальная бабка — судя по вашей склонности к сплетням». — И давай напропалую кокетничать с шефом, так что он, говорят, белого света невзвидел. Какой уж тут домашний арест!
Зато дело Светлана знала — дай бог всякому. И если была по-настоящему влюблена, то, конечно, не в Зинура, а в Океан. Только под водой, на «Сирене», чувствовала она себя в своей стихии. База — космический корабль на Острове — была для нее чем-то вроде дома отдыха, где она скучала без настоящей работы, бесилась сама и бесила других. Шефа, например. Или, иногда, Бурьянова, хотя он и виду не подавал. И все-таки Бурьянову не нравилось ее отношение к Зинуру. Подумаешь, участник Первой экспедиции! Просто повезло…
А теперь, кажется, повезло им всем. И если эта пирамида — действительно пирамида, а не причудливая подводная скала и не оптический обман, будет совсем здорово. Тогда премудрые рассуждения ученых на Земле о том, что разумная жизнь во Вселенной — редкость, полетят в преисподнюю, потому что теорию вероятностей, на которую они так любят ссылаться, им не обойти, а пирамида, найденная на первой же планете, опрокинет все их вероятностные расчеты. Хочешь не хочешь — создание разумных существ!
В каюте стало темно — «Сирена» вошла в тень пирамиды, заслонявшей теперь весь горизонт.
— Братцы, — сказал Зинур совсем другим, несвойственным ему тоном. — А вы не подумали? Когда-то здесь был материк.
Ему никто не ответил. Эго было очевидно, и это, и многое другое, о чем пока не хотелось рассуждать вслух.
— Бурьянчик, уж ты не сердись, — послышался голос Светланы и какое-то шуршание, наверное, она натягивала комбинезон. — Как хочешь, а я должна выскочить.
— Насколько я знаю, Светочка, ты океанолог. А тут что-то вроде пирамиды. Так что выскочить придется мне.
Она вздохнула, смолчала. И вдруг влетела в каюту, одетая по-пляжному, разгоряченная, стремительная — и бросилась ему на шею.
— Ну, Бурьянчик, миленький, ну что тебе стоит? Всего на минутку…
От нее пахло раскаленным песком, солнцем и морем. Полузабытые, кружащие голову запахи Земли… «Значит, не надевала комбинезон, а снимала, — догадался Бурьянов. — Значит, специально для агитации. Нашла дурака!»
— Ладно, Бурьянчик? Ты же добренький, ты умненький, ты хорошенький. Ладно?
— Ты же знаешь, девятый пункт инструкции строго-настрого…
— Ну, хочешь, поцелую?
— Поцеловать, конечно, можешь, но…
Она поцеловала его. Зинур у себя в рубке невозмутимо насвистывал, словно и не слышал ничего. Бурьянов представил его кислую физиономию — и смягчился.
— Ладно, идем вместе. Только комбинезон надеть не забудь.
Удивительно, ее спина и ноги были такими загорелыми, будто она сейчас с пляжа. Будто и не прошло трех лет со дня, когда они покинули Землю.
«Вот она, моя счастливая звезда! — думал Бурьянов, торопливо влезая в скафандр для подводных прогулок. — Это же надо, вся жизнь — такая нелепость, что нарочно не придумаешь, сплошное торжество случайного и посрамление вероятного, а каков итог! Спасибо старику Куцеву, если бы не он…»
Когда набирали экипаж для Второй экспедиции на Планету, Бурьянова включили в список кандидатов. Талантливый математик и физик-теоретик, человек сравнительно молодой, здоровяк, спортсмен — как говорится, по всем статьям. Сначала Петр Петрович обрадовался, даже возгордился, о такой работе можно было только мечтать. Но чем ближе к старту, тем больше начал призадумываться, а войдя в кабинет академика Куцева, которому принадлежало последнее слово, сказал прямо:
— Позвольте поблагодарить за доверие, но… принять участие в экспедиции я не смогу.
Старик Куцев опешил.
— Это почему же?
— Не хочу, чтоб из-за меня экспедиция попала в какую-нибудь скверную историю. Надо мной тяготеет рок.
— Рог? — не понял Куцев. — Какой рог?
И Бурьянов поведал грустную историю своей жизни.
— Начать с того, что я — это вовсе не я, не Бурьянов. Кто? А черт его знает кто, во всяком случае, не я. Лет до десяти я был уверен, что я — это я. Но уже тогда заметил, что мать посматривает на меня как-то изучающе, с тревогой, а отец — и вовсе как на пустое место. Дело в том, что в родильном доме меня подменили.
…Когда мать впервые принесла его домой и развернула, чтобы перепеленать, она тихонько вскрикнула и упала без чувств. Отец перепугался: в чем дело?
— Знаешь, Петя… страшно сказать, — едва оправившись от шока, прошептала мать, — это не наш Петенька. Это чужой.
— То есть как — чужой?!
— Точно. Теперь я абсолютно уверена. У нашего вот здесь, на ручке, было родимое пятно, я еще подумала, некрасиво, на самом видном месте… — И она разрыдалась.
Наскоро запеленав чужого ребенка, они помчались обратно в родильный дом, но та, другая женщина, которой достался настоящий Бурьянов, уже выписалась и куда-то уехала, найти ее так и не удалось.
Если рассматривать это происшествие с чисто научной точки зрения, есть, наверное, какая-то крохотная вероятность перепутать младенца в родильном доме, но она столь мала, что практически ею можно вовсе пренебречь. И надо же, чтоб перепутали именно его! Этот факт наложил отпечаток на всю дальнейшую жизнь Пети, а позднее Петра Петровича Бурьянова, или кто он там есть на самом деле.
Еще не научившись говорить, маленький Петя начал считать. Он считал все, что попадалось на глаза: людей, игрушки, окна в домах, мух на потолке и собственные шаги. Мать перепугалась, понесла его к психиатру, и кончилось тем, что его чуть не год демонстрировали как некий математический феномен на разных ученых сборищах, пока не признали вполне нормальным ребенком.
Однажды отец купил кнопки для чертежей. Они так понравились Пете, что он стащил коробочку и скушал все кнопки, запивая их молочком. Разумеется, после такого завтрака Петина биография с полной гарантией должна была закончиться, но все кнопки благополучно вышли одна за другой, как и вошли, и в процессе их скрупулезного счета обнаружилось, что надпись на коробочке «100 шт.» была обманной. Их оказалось всего 97, это подтвердил рентген.
В школе он постоянно терял авторучки, носовые платки и калоши. Учителя частенько ошибались, выставляя двойки в журнале против фамилии Бурьянова, хотя зарабатывал их его товарищ Буранов, зато Петины пятерки и четверки почему-то попадали к Буранову.
Впрочем, нет возможности перечислить все злоключения его детства: один день был нелепее другого.
Из-за нерадивости Буранова кое-как закончив десятилетку на троечки, Петя успешно прошел конкурс в институт — институт немедленно закрыли. Поступил в другой — его расформировали. Поступил в третий — его разукрупнили и объединили. Чтобы не лишить город институтов, Петя стал учиться самостоятельно, на свой страх и риск, и через два года волей случая защитил диплом. Но как раз накануне вышло постановление об отмене экстерната.
Только раз в жизни ему по-настоящему повезло. Он подружился с девушкой, на которую поначалу и взглянуть не смел. У нее было романтичное тургеневское имя Ася. Петя совсем потерял голову, о взаимности даже не мечтал, думал, на него свалилось новое несчастье, самое страшное из всех — неразделенная любовь, и вдруг очутился однажды за свадебным столом, а рядом во главе стола сидела под фатой его ненаглядная Ася.
И пока продолжался пир горой, пока поздравляли новобрачных и Ася мило смущалась при каждом крике «горько!», он ни разу не вспомнил о своей злосчастной судьбе, о том, что он — это вовсе не он, и ему даже в голову не пришло, что он сочетается законным браком с чужой невестой, невестой какого-то другого, настоящего Бурьянова. Он был счастлив и пьян от счастья, и все на свете было ему трын-трава.
Далеко за полночь они выпроводили наконец последних гостей, торопливо сбросали в раковину грязную посуду, и, обнявшись, направились в спальню, полные любви и трепета. И тут… тут Бурьянову снова пришлось вспомнить о своей судьбине: она подсунула под туфельку его юной жены апельсиновую корочку. Ася поскользнулась и упала, сильно ударившись коленом об пол. Лицо ее было белее свадебного платья, нога не сгибалась. Пришлось вызвать «скорую»: Ася уверяла, что слышала, как хрустнула коленная чашечка.
Больше он никогда не видел свою ненаглядную. Ни в одной больнице города ее не обнаружилось, а «скорая» клялась, что даже вызова такого не зарегистрировано. Это было крайне маловероятно, хотя, в общем, все-таки вероятно. Через неделю он получил от нее открытку без обратного адреса: «Уважаемый товарищ! Извините, что ввела вас в заблуждение, но мне нужен был штамп в паспорте, чтобы дать отчество и фамилию моему будущему ребенку, который появится на свет через три месяца. Обо мне не беспокойтесь, чувствую себя прекрасно, чашечку я не сломала, это нам показалось. Еще раз извините, если доставила вам беспокойство. С приветом, Ася».
Едва дочитав открытку, он распахнул дверь балкона и выбросился с пятого этажа. Внизу проходил грузовик с тюками ваты, вата приняла его в свои объятия и мягко перебросила на клумбу. Он очнулся среди цветов и долго не мог понять — жив он или уже мертв и лежит в украшенном цветами гробу, пока милая девушка в форме сержанта милиции, оштрафовавши его на три рубля за нарушение общественного порядка, окончательно не убедила Петра Петровича в том, что жизнь не захотела расстаться с ним. Испытывать судьбу прыжком с моста или стаканом кислоты он не стал, знал — одни только неприятности.
На работе Петра Петровича в общем ценили. Идеи из него сыпались одна другой несуразнее, и он не представлял, что из них делать, зато его сослуживцы, люди более практичные, некоторым из этих идей находили применение в своих диссертациях, а потом, вероятно, вовсе не смущались, расписываясь в ведомости на зарплату. А вот Петра Петровича всегда мучила совесть, когда он ставил фамилию Бурьянов против весьма скромной цифры: ему казалось, он получает чужую, бурьяновскую зарплату, и рано или поздно это обнаружится.
Но так или иначе, солнечным весенним днем, когда цвели вишни, он защитил докторскую диссертацию, одна из идей сгодилась-таки. Едва коллеги принялись поздравлять его, здание подскочило, раздался неимоверный треск, и все рухнуло. Бурьянов вылез из-под обломков весь в пыли и синяках, и, травмированный скорее морально, чем физически, поплелся по направлению к дому, но дома тоже не оказалось на месте. Кстати, под обломками землетрясения погибли и диссертация, и официальные оппоненты, И степень доктора физико-математических наук.
Он переехал в Москву, за год подготовил новую диссертацию, совсем в другой отрасли, и на этот раз защитился совершенно благополучно, если не считать, что некий крупный деятель от науки печатно обвинил его в плагиате. Все было как полагается: скандальный фельетон, тяжба, суд. Однако через год судов и пересудов Петра Петровича оправдали, а его противнику вынесли общественное порицание, вследствие чего прекратила существование целая школа физиков, и атмосфера в науке стала еще чище…
Бурьянов закончил свой грустный рассказ. Старик Куцев, ни разу его не перебивший, расхохотался. Хохотал он долго, с удовольствием, не торопясь и смакуя. Бурьянов уже собрался было обидеться, когда Куцев оборвал смех, утер слезы платком и снова стал серьезен.
— А ведь я, признаться, сомневался в вас, — сказал Куцев. — Да вы же интереснейший человек! Давайте рассуждать философски. Допустим, вас не подменили бы при рождении — и были бы вы сейчас не математиком, а, скажем, парикмахером, потому что способности, несомненно, являются следствием счастливого и во многом случайного совпадения генетических признаков родителей. А разве можно променять науку на брадобрейство! Далее: любой другой на вашем месте не переварил бы эти девяносто семь кнопок, а вы переварили. Еще пример: судьба очень мудро распорядилась теми тремя институтами, куда вы поступали, чтобы вы стали не химиком, не журналистом, не востоковедом, а именно тем, кто вы есть. И она просто чудом, какими-то сверхизобретательными ухищрениями избавила вас от семьи, которая, согласитесь, нередко становится погибелью для молодого ученого. Только подумайте, как бы вы совмещали интегралы с пеленками! Случай спас вас от нелепейшего самоубийства и сохранил для науки. А легко ли было судьбе организовать именно в эту секунду точно у вас под балконом грузовик с ватой? Она, судьба, шла на любые жертвы ради вас. Она даже не поскупилась на землетрясение, лишь бы вам пришлось защищать вторую диссертацию, которая сделала вас настоящим большим ученым, а благодаря скандальной огласке еще и широко известным. Да, да, известным и своеобразным ученым! Таким образом, батенька мой, судьба к вам чрезвычайно благосклонна, вы удачливейший из людей, баловень судьбы, А вы говорите — «рок». Да это не рок, дорогой мой Петр Петрович, это ваша счастливая доля! И я буду категорически настаивать на вашем участии в экспедиции. Я не суеверен, но верую в удачу. И надеюсь, вы принесете удачу экспедиции.
Так старик Куцев уговорил его лететь на Планету, а вот разубедить — ни в чем не разубедил. Петр Петрович Бурьянов, доктор физико-математических наук, тридцати двух лет от роду, русский, по паспорту женатый, а фактически холостой, по-прежнему носил на плечах свою тяжкую ношу и не мог от нее избавиться. Ему казалось, жизнь его движется так, словно самое главное, определяющее ее событие где-то впереди, а все остальное, что уже произошло с ним, только следствия, которые судьба заранее расставила на его пути. Но как истинный материалист Петр Петрович понимал, что так только кажется.
И вот — пирамида. Если это не мираж и не скала, а настоящая пирамида, чем черт не шутит, он, наверное, и в самом деле поверит в свою счастливую долю.
Петр Петрович разволновался, руки плохо слушались его, но он все-таки справился со скафандром.
«Сирена» остановилась у подножия пирамиды. Теперь можно было убедиться, что эта уходящая вверх громадина по крайней мере в несколько раз больше знаменитой пирамиды Хеопса. Бурьянов лроверил систему дыхания, поправил греблой винт за спиной. У крышки люка нетерпеливо переминалась Светлана, похожая в своем серебристом скафандре на располневшую русалку.
— Даю выход, — появился в шлемофоне голос Зинура.
— Давай, давай, — сказала Светлана. — А то Бурьянчик без конца будет возиться со скафандром. Неуклюжий, как тюлень. Пока, Зинур! Не скучай!
В тамбур хлынула вода, и они выплыли в Океан. Гигантской горой громоздилась рядом пирамида, ни направо, ни налево, ни вверх не видно было ей конца. Они приблизились к этой наклонной стене и Бурьянов первым коснулся ее рукой. Темный, чуть осклизлый камень оказался грубым, если и обработанным, то едва-едва; впрочем, это равно успешно могла сделать и человеческая рука, и природа. Швов нигде не было.
— Фьюить! — присвистнула Светлана. — Никакой кладки. Это просто гора, Бурьянчик. Обычная гора.
Он промолчал, боясь даже перед собой сознаться в поражении, поплыл по стене вверх — и наткнулся шлемом на каменный выступ. Внизу скудно отсвечивал скафандр Светланы, она казалась маленькой, как с высоты пятого этажа. Едва он открыл рот, она удивленно объявила:
— Бурьянчик, я стою на каком-то уступе. Что это, неужто кладка?
— Здесь тоже шов, — ответил он. — Но не может быть, чтобы разумное существо строило из таких «кирпичиков». Ничего себе «кирпичики», с пятиэтажный дом! А если это всего-навсего природные трещины?
Он поднялся еще немного и обнаружил правильной формы круглую дыру в камне. В нее свободно входила рука в перчатке. И внутри, и вокруг отверстия отчетливо выделялись желтоватые наплывы ржавчины Такие дыры в камне делают только для крюка, больше ни для чего. На том же уровне по обе стороны от Бурьянова виднелись еще два ржавых пятна. И тут его осенило:
— Это вовсе не затонувший материк, уверяю тебя. Это материк еще не всплывший. Построить этакую громадину из таких «кирпичиков» на суше невозможно, их не свернет с места ни одна сухопутная цивилизация. А вот под водой…
— Чем черт не шутит. Впрочем, завтра сюда примчится археолог, пусть разбирается.
Считая «кирпичики», они поплыли на север вдоль стены и минут через десять достигли ее конца. Зарево, которое привлекло их, стало сильнее. На его фоне стена пирамиды выглядела совсем черной. Завернув за выступ, они разом остановились. То место, откуда исходило свечение, оказалось… городом.
Причудливые дворцы и башенки, арки и купола, портики и акведуки, как бы размазанные толщей воды, медленно, величественно плыли в мареве невидимых течений, и над ними так же медленно колебалось сплошное мерцающее зарево. Но что-то странное, непривычное, мешающее глазу чувствовалось в этом, отдаленном пейзаже. «Вот, начинаются фокусы, — подумал Бурьянов. — Со мной всегда так».
В следующий момент они глянули друг на друга, шлемы их мягко стукнулись, и, не говоря ни слова, Бурьянов и Светлана ринулись вперед.
Все дальнейшее было как сон. Бурьянов ни за что не поверил бы своим глазам, если бы время от времени не оглядывался на Светлану, не слышал в шлемофоне ее прерывистого дыхания и возгласов удивления.
Это был ни на что не похожий город, ни на что не похожий мир. Он был… перевернут. И накрыт сверху, то есть не сверху, а снизу, то есть для них, посторонних наблюдателей, сверху, а для жителей города снизу чем-то вроде толстого прозрачного стекла. Но этого чего-то вроде бы и не существовало, потому что его невозможно было пощупать, шлем о него не стукался, и ноги не ощущали, однако проникнуть сквозь прозрачный потолок, вернее, пол опрокинутого города никак не удавалось. Там, под этой «основой», как про себя назвал ее Бурьянов, не было воды. А впрочем, неизвестно, что там было. Все здания стояли на «основе», и двери зданий находились наверху, а вглубь уходили этажи, еще ниже виднелись крыши и трубы, и дым из труб шел вниз. По «основе» катили задом наперед автомобили и бойко пятились люди, похожие на земных, только очень уж хрупкие, — и все это в опрокинутом виде!
«Сумасшествие, — думалось Бурьянову, — сплошное сумасшествие. Это уж слишком, даже для меня».
Несколько раз они пробовали проникнуть в город, но невидимая преграда не пускала, и тогда они поплыли над «основой» вдоль улицы, стараясь как-то приноровиться к своему положению, потому что смотреть на перевернутое действо оказалось совсем не с руки. Поначалу Бурьянова смущал еще и тот факт, что женщины в коротких юбочках представали перед ним в таком ракурсе, будто он лежал под прозрачным тротуаром, но когда Светлана, заметив его смущение, презрительно фыркнула, он побоялся показаться смешным — и вскоре новые впечатления отвлекли его от невольного созерцания дамских ножек.
На улице, над которой они плыли, начала сгущаться толпа. Люди глазели на какие-то слабо дымящиеся обломки. Появились люди в серой форме, скрупулезно замерили все вокруг, сфотографировали, что-то записали и укатили. По мере того, как обломки дымили сильнее, толпа редела и редела, пока не рассосалась вовсе. Тут повалил густой черный дым, обломки вспыхнули, пламя ослепило на мгновение и разом исчезло в тот самый момент, когда из мешанины сплющенного металла бойко выпятились задним ходом два целехоньких автомобиля и преспокойно, как ни, в чем не бывало, разъехались в разные стороны.
— Бурьянчик! — Он вздрогнул от неожиданности, услышав голос Светланы. — Ну их, двигаем обратно, а то кислород кончится. И вообще… с меня предостаточно.
— Еще минутку, Светочка, одну минутку, — пробормотал. он просительно.
Он уже не пытался что-либо понять, осмыслить, объяснить, он только наблюдал, глотал впечатления, оставив переваривание «на потом». Больше часа плыли они над улицей, порой останавливались, смотрели, уже ничему не удивляясь, и плыли дальше. Назад повернули, когда кислород был на исходе, и едва успели добраться до «Сирены». Кажется, последние метры Светлана волокла его на буксире.
Он еще помнил, как Зинур вытаскивал его из скафандра, раздевал и прикладывал ко лбу мокрое полотенце. Потом Зинур преобразился в доктора с Базы, пожал плечами и сказал:
— Очевидно, нервное потрясение, осложненное кислородным голоданием. А чего вы хотели?
Как сквозь сон слышал Петр Петрович чьи-то восторженные слова:
— Вчера там киногруппа работала. Вот это кино! Сейчас два часа смотрели — не оторвешься. Потом пустили пленку задом наперед, и представь себе — ничего особенного, почти как у нас. А девочки там, братцы! Какие девочки!
Позднее Бурьянов записал по памяти свои наблюдения. Вот выдержки из этих записей.
«В опрокинутом городе все не как у людей, все наоборот, и сначала это не укладывается в голове, но постепенно привыкаешь, мозги начинают „крутиться“ как бы в обратную сторону, и тогда возможно проследить причинно-следственную связь явлений.
Здесь ходят и ездят вверх ногами и задом наперед. Автомобили сначала разбиваются, потом сталкиваются, потом разъезжаются целыми и невредимыми. Когда человеку надо куда-то ехать, он выходит из автомобиля. В одной конторе был день получки, люди расписывались в ведомости и радостно отдавали свои деньги кассиру. Кстати, пишут они так: водят ручкой по бумаге, и ранее написанный тeкcт влезает обратно в ручку. Ручки шариковые и не требуют зарядки; когда набирается полный баллон, ручка выбрасывается. На станкостроительный завод поступают новенькие станки, отправляют же с завода уголь, стружку и заготовки. Женщины приносят в родильный дом крохотных младeнцев, а оттуда выходят уже без них, причем обряд этот сопровождается слезами и трауром, как прощание с жизнью. И наоборот, мы наблюдали похоронную процессию, когда люди шли за гробом сияющие, пели и плясали от радости, будто на свет появился новый человек. Большинство самых совершенных зданий разрушено, в них видны остовы каких-то чрезвычайно сложных машин, назначение которых современным жителям „опрокинутого мира“ непонятно.
Объяснить это можно лишь одним: время здесь течет вспять. Люди умирают, чтобы жить, постепенно молодеют, впадают в детство и затем, рождаясь, навсегда уходят из жизни. И цивилизация эта „обратная“, прогресс тоже движется вспять. Все это, разумеется, только с нашей точки зрения, для них самих время идет вроде бы нормально. Больше того, невозможно даже определить наверняка, у кого обратное движение времени: у нас или у них. Как это сообразуется с наукой? Думаю, думаю…»
Думать он мог сколько угодно, ему никто не мешал, лишь два-три раза в день наведывался доктор. Но постепенно Петр Петрович начал догадываться, что его считают сумасшедшим. Да он и сам чувствовал что-то неладное: реальный мир перестал его интересовать, он словно остался в том, «опрокинутом мире», жил в нем и занят был исключительно тем, что искал ему объяснение. Он знал, что корабль готовится к возвращению на Землю, что экипаж полон впечатлений, что Зинур в восторге от «потусторонних» женщин, а Светлана замкнулась в себе и молчит часами. Но главное, он знал, что впереди у него три спокойных года, можно вволю размышлять, взвешивать, сопоставлять и ежедневно записывать мысли, подкрепляющие его гипотезу. Теория «опрокинутого мира» постепенно набиралась сил.
Рассуждал он примерно так. Отрицательный вектор времени возможен только в мире, обратном нашему, где причина становится следствием, а следствие причиной. Стало быть, всякое действие вызывает не трату энергии, а ее приобретение; при понижении температуры тела энергия его увеличивается; то есть, вопреки второму закону термодинамики, энтропия не возрастает, а уменьшается. Это возможно лишь в том случае, когда отсчет температур ведется от абсолютного нуля, от минус 273 градусов, но в противоположном направлении. Фигурально выражаясь, весь этот мир расположен по ту сторону температурного барьера. Скажем, чем больше излучает звезда и чем холоднее она становится, тем выше ее энергетический уровень. Не здесь ли, не в этом ли разгадка непостижимой энергетической избыточности квазаров, которую не в состоянии обеспечить не только термоядерная реакция, но и полная аннигиляция вещества? И не в этом ли разгадка необъяснимого энергетического равновесия Вселенной?!
Итак, при работе энергия не тратится, а накапливается. Тело движется не в направлении действия силы, а в противоположном. Два тела не притягиваются, а отталкиваются. Следовательно, масса отрицательна. Странное, нелепое, бессмысленное понятие «минус масса»! Но без него не обойтись, только оно одно хоть что-то объясняет.
Отрицательная материя так же противоположна антиматерии, как и материи. Антиматерия ничем не отличается от обычной, кроме знаков частиц. По внешнему виду мир из антиматерии не отличишь от нашего, пока не произойдет аннигиляция. Мир же с отрицательной массой является антиподом для них обоих. Если представить все формы существования материи на оси координат, то наш мир займет лишь первую верхнюю четверть пространства. Левая верхняя четверть достанется миру антиматерии. Весь же низ схемы под горизонтальной осью абсолютного температурного нуля достанется «опрокинутому миру», миру с отрицательной массой.
И тогда нетрудно представить себе энергетический баланс Вселенной как беспрерывный обмен энергией между «выстывающим» до взрыва от избытка «антитепла» отрицательным миром и выстывающим до коллапса миром положительным.
«Но это уж действительно… что-то слишком мудреное, — скептически усмехался Бурьянов, тщетно пытаясь остановить себя на пороге новой теории мироздания. — Черт знает что, какие-то вселенские самораскачивающиеся качели. Ты бы прежде „минус массу“ переварил».
Теоретически «минус масса» вполне возможна, однако она должна быть рассеяна в беспредельности пространства с плотностью в среднем частица на кубометр, как и «плюс масса». Но если мир из положительной массы понятен и закономерен, то как объяснить наличие целого мира из отрицательной массы, частицы которой не притягиваются, а отталкиваются? Только парадоксом вероятности!
«А коли так, — думал Бурьянов, — этот мир создан специально для меня, это последнее звено в моей коллекции несуразиц, посрамляющих законы вероятного. — Но тут он обрывал себя и мысленно стыдил: — Идеалист! Не он для тебя, а ты для него. Ты был создан на Земле для этого мира и отчасти по законам этого мира, и все, что ранее произошло с тобой, было только следствиями позднейшей встречи с „опрокинутым миром“. Так радуйся, жертва невероятного, ты достиг своего, следствия привели к причине!»
Бурьянову некогда было скучать: дни болезни, до отказа наполненные размышлениями о странных свойствах обретенного им мира, мелькали, как минуты. И все-таки стены тесной госпитальной каюты давили на него. Если бы не Зинур, оказавшийся верным другом, в этой клетушке с белыми эмалевыми стенами и впрямь нетрудно было свихнуться. Петр Петрович понимал, что «проблема», с которой ежедневно приставал к нему Зинур, скорее всего выдумана, чтобы хоть как-то развлечь его, Бурьянова, но тем не менее визиты жизнерадостного Зинура доставляли ему истинное удовольствие и скрашивали одиночество.
Уже через неделю после открытия опрокинутого города Зинур доверительно сообщил, что «подцепил там одну премиленькую дамочку с потрясными ножками», и теперь они каждый день устраивают свидания на площади у фонтана, оживленно болтают через «стекло», разумеется, при помощи жестов и знаков, и дамочка вроде бы не прочь встретиться в более располагающей обстановке. Зинура не волновало, каким образом может произойти эта встреча, если даже луч лазера отражается от «основы», — он выпытывал у Бурьянова, как следует вести себя с новой знакомой, учитывая, что для нее все события движутся в обратную сторону.
— Будь спок, мэтр, она найдет способ выбраться из-под этого колпака, уж я-то знаю, на что способна влюбленная женщина. А она втрескалась, еще как втрескалась, меня не проведешь. Но ведь для нее наши отношения кончились простым знакомством. Ты только подумай, для меня начались, а для нее кончились! Допустим, я ее поцелую — как она это воспримет? Слушай, Бурьян Бурьяныч, — он переходил на заговорщицкий шепот, — а вдруг у нас родится ребеночек? Ведь это страшно представить, ведь это значит по их законам, что он уже когда-то давным-давно умер, прожил всю жизнь, превратился в младенца и сейчас готов родиться обратно. Нет, это меня пугает, ей-богу, пугает. Ты мне объясни, откуда он взялся, этот младенец? А если я так и не решусь значит, его вообще не было?
— Видишь ли, — отвечал Бурьянов на полном серьезе, — об этом тебе лучше спросить у нее самой. Ведь все твои будущие с ней отношения — для нее уже прошлое.
— Как?! — хватался за голову Зинур. — Ты хочешь сказать, она уже пережила все это… без меня?
— Почему же без тебя? С тобой.
— Когда?! Мы здесь совсем недавно! А наш сын уже прожил длинную жизнь и снова стал ребенком. Ты мне только одно разъясни, мэтр, откуда он взялся? Откуда? Может, он вовсе не мой сын?
— Вообще-то теоретическая физика допускает…
— Ну, это ты брось! Клянусь аллахом, еще не было случая, чтоб теоретическая физика схлопотала дамочке младенца… И так продолжалось день за днем, пока однажды Бурьянов не предупредил, что «под колпаком» слишком холодно для землян, температура там наверняка около трехсот градусов ниже нуля.
Зинур не поверил:
— Ну да! Они там даже без пальто ходят, в одних легких платьицах. — Но пыл его начал мало-помалу остывать.
Как-то зашла Светлана, посидела молча минут пять, повздыхала и вдруг две крупные слезины выкатились из ее глаз.
— Теперь я знаю, — сказала она всхлипывая, — один ты любил меня по-настоящему.
— Почему ты говоришь «любил»?
— Бедный Бурьянчик, он и этого не понимает, — прошептала Светлана, поцеловала в лоб, как покойника, и выскочила, закрыв лицо ладонями.
Он и в самом деле ничего не понял, что это с ней?
Петр Петрович так много раздумывал над проблемами «опрокинутого мира», что порой как бы терял себя и уже не знал точно, в каком из миров находится, как в данное время течет время и что является причиной — причина или следствие.
Однажды ему пришла мысль, что время в том мире может двигаться совсем с другой скоростью, быстрее или медленнее. Работы над прозрачной «основой» еще продолжались, и провести нужный Бурьянову хронометраж ничего не стоило. Но для этого, по существующему в экспедиции порядку, требовалось написать заявку на имя шефа. Бурьянов попросил у доктора бумаги, и доктор моментально принес листок, на котором уже стояла резолюция «Согласен» и размашистая подпись шефа. Нисколько не смущаясь этим обстоятельством, Бурьянов быстренько сочинил заявку, вручил ее доктору, и доктор, будто его облагодетельствовали, бегом помчался к начальству.
Вообще он был неплохой мужик, этот эскулап, только совсем отупел от вынужденного безделья и радовался болезни Бурьянова, как малый ребенок игрушке. Чтобы развлечь доктора, Петр Петрович рискнул популярно изложить ему свою теорию. Доктор слушал внимательно, однако очень уж пристально, подозрительно пристально посматривал на своего пациента.
— И вот мне кажется, что я сам отчасти принадлежу к этому миру, — закончил Бурьянов. — Как вы думаете, может быть такое?
— Отчего же, вполне! Кстати, это нетрудно проверить, если хотите.
— Как?
— Очень просто. Вы говорите, в том мире, чтобы вытащить гвоздь из стенки, надобно забивать его молотком, а чтобы заколотить, — вытягивать клещами, так?
— Совершенно верно, у них сила действует…
— И мы поступим подобным образом. Я беру шприц и делаю вам какое-нибудь нейтральное вливание, ну, например, глюкозу. Если вы из нашего мира, шприц опустеет, а если из «опрокинутого», в нем появится венозная кровь. Надежно и безопасно.
Петр Петрович согласился. Доктор тут же показал ему шприц, на вид совершенно прозрачный, и воткнул иглу в руку. Мгновенно липкий, как паутина, сон начал обволакивать Петра Петровича. С ног до головы опутанный этой паутиной, он еще услышал скрип двери, глухой, точно из подземелья, голос что-то спросившего шефа и ответ доктора:
— Исполнено, товарищ начальник экспедиции. Печальная, так сказать, необходимость. Без анабиоза нам его до дому не довезти, а так, глядишь, здоровеньким вернется. Не все еще потеряно.
«Три года пропадет, — горестно подумал Бурьянов сквозь дремоту. — Никаких условий для нормальной творческой работы!»
Но засыпал Петр Петрович со спокойной совестью. Он знал, что его теория совершит переворот в науке похлеще теории относительности. Ничего более безумного не смог бы придумать ни один сумасшедший! Жалкие догматики, они посчитали его свихнувшимся — и даже не подумали о том, что создать стройную теорию мироздания на современном этапе можно только в том случае, если тебе удастся свернуть собственные мозги хоть немножко набекрень.
А ему это удалось!
Очевидно, доктор оказался прав: три года глубокого сна подействовали на Бурьянова благотворно, и ко времени приземления он был уже вполне здоров. Во всяком случае, с космодрома его отпустили на все четыре стороны, как и остальных членов экипажа.
Он шел знакомыми улицами, с удовольствием вдыхал полной грудью чудесный запах Земли, во все глаза глядел на милые лица прохожих и тихо радовался про себя, что «опрокинутый мир» не оставил в его психике никаких патологических отпечатков. Он шел бодрый, полный сил, в отличном расположении духа, что-то насвистывая и размахивая своим чемоданчиком, — и вдруг обнаружил, что идет не по улице, а… по потолку универмага. Идет так, словно он один нормальный и один идет правильно, а все остальные почему-то шагают по потолку. Заметив это, он остановился в растерянности и подумал: «Одно из двух: либо я и впрямь усвоил на Планете скверную привычку ходить вверх ногами, либо…»
Внизу было полно людей, но он постеснялся звать когонибудь на помощь, а идти дальше боялся, потому что не знал наверняка, действительно ли может ходить по потолку, или просто сошел с ума. Он стоял на потолке универмага и чувствовал себя прескверно, все тело затекло от стояния вниз головой, в ушах угрожающе пульсировало, к тому же его могли оштрафовать за истоптанный потолок, а у него не было с собой ни копейки.
И тут в толпе мелькнуло знакомое лицо — Ася, его Ася, исчезнувшая в свадебную ночь!
— Ася! — позвал он. — Ася, помоги же… хоть ты!
…В дверях стояла жена, — заспанная, в распахнутом халате, с бигуди в жиденьких волосах. Все его кошмары исчезли разом.
— Чего ореш-ш-шь среди ночи? — прошипела она. — Ребенка разбудиш-ш-шь.
— Нет, нет, это я так, случайно, — испуганно забормотал Бурьянов. — Иди спи, Ася. Пожалуйста, спи.
Перед ним лежал черновик курсовой работы — двенадцать страниц расчетов — и в конце нелепая, хотя никакой ошибки не было, он уже тысячу раз проверил «- т».
«Спать, спать, — приказал он себе. — К дьяволу, так можно и в самом деле с ума сойти. Пойду лучше завтра к профессору Куцеву, пусть сам расхлебывает».
Он почесал рыжее родимое пятно на локте левой руки, с удовольствием убедившись лишний раз, что он — это именно он, студент Бурьянов, зевнул и начал укладываться.
…В институтском дворе Зинур со Светкой поглощали мороженое и любезничали вовсю.
— Бурьянчик, привет! — сказала Светка, смачно облизывая выпачканные мороженым губы. Знала, наверное, что Петя неравнодушен к ней.
— Ну как, придумал новую теорию мироздания? — насмешливо спросил Зинур.
— Придумал, — честно признался Бурьянов. — А что, старик Куцев здесь?
Куцев был здесь.
— Я говорил об этом на лекции, — строго напомнил профессор. — Прогуляли, выходит? А следовало бы вам знать об этой гипотезе, хотя бы понаслышке. Над нею работали Ландау и Оппенгеймер, ею интересовались Дирак и Гофман… Да что я повторяю, надобно лекции посещать!
Бурьянов совсем нос повесил, и, заметив это, профессор закончил ласковее:
— А теперь получается, вы самостоятельно пришли к той же гипотезе, Бурьянов. Похвально, конечно, однако… С равным успехом вы могли бы изобрести деревянный велосипед. Все ваши миражи — от невежества, исключительно от невежества. Невежество же преодолевается трудом, батенька. А вообще, если человек может жить в безумном мире математических абстракций, он не безнадежен для науки. Нет, не безнадежен. Так что дерзайте, Бурьянов. Дерзайте, опрокидывайте миры, авось да и опрокинете!
Джон Болт со скрежетом включил четвертую скорость и сплюнул.
Космоавтобус Земля — Пояс Астероидов возвращался почти пустым. Никому не улыбалось лететь этим тихоходом с остановками у каждого мало-мальски приличного осколка, уважающие себя пассажиры предпочитали экспресс, и Джону Болту было от чего разозлиться. Живут же люди, гоняют туда-сюда нормальные ракеты — и весело, и приятно, и денежно. А у него что ни рейс — убыток. Если бы не международное соглашение, компания давно прикрыла бы эту лавочку. Правда, всегда набирается по астероидам несколько пассажиров: арендаторы, искатели приключений. Только удовлетворения от такой работы никакого, ни материального, ни морального.
Вот и на этот раз всего трое: желчный старик — налоговый инспектор, лектор из бюро религиозной пропаганды, возвращавшийся к себе во Флориду, и геолог Инночка, излишне серьезная, как все русские, однако весьма милая.
Рейс начался обычной стычкой с пассажирами. Этим командированным средней руки, едва они сядут в автобус, подавай все блага цивилизации разом. Если автобус полон — спросите любого, — шофер не жалеет себя. Но когда пассажиров лишь трое… И Джон Болт переключился на многократно испытанную программу.
— Кушайте на здоровье, господа!
И на завтрак, и на обед, и на ужин — синтетические бобы с китовой тушенкой да подогретый ячменный кофе. Уже на второй день господа пассажиры принялись опустошать свои дорожные холодильники.
— Душ к вашим услугам, господа.
Правда, вода из него едва каплет, но мыло смыть можно, если очень постараться.
— Музыку? Пжалста!
Джаз на всю катушку. Через пять минут:
— Водитель, будьте так добры, выключите музыку.
— Пжалста!
— Пустить вентилятор? Ничего не стоит! Только у нас подсели аккумуляторы, боюсь, трудно будет приземлиться.
— Игры к вашим услугам, господа.
Скомплектованы не без юмора: домино — одни «пусто-пусто», шахматы белые против белых, ни единой черной фигурки, в кости впаяна дробина — выпадают исключительно шестерки.
— Прошу вас, кино!
Фильмы подобраны по принципу познавательной ценности: «Микросфера кишечника», «Рак легкого», «Современный обряд похорон», «Аварии ракет местного сообщения».
В общем, полный сервис. Никаких отказов. Развлекайтесь, господа пассажиры! Но знайте, что и водителю такого рейса живется не сладко…
На третий день пассажиры полностью прекратили сопротивление. Но удовлетворения Джон Болт не получил: над кем торжествовать? На четвертый день он проснулся за баранкой от запаха жареного мяса. Оказывается, Инночка без спроса включила ультразвуковую печь, на сковороде аппетитно шипели бифштексы. Сделать ей выговор он не решился. Больше того, вечером, повздыхав по поводу своей одинокой жизни, запустил Чайковского. Потом вынул кляп из сеточки душа. Потом включил вентиляторы и подсунул колоду карт — мужчины засели за игру.
Словом, паразиты благоденствовали благодаря этой девчонке, даже не геологу еще, как выяснилось, а просто студентке, возвращающейся с практики. Зато Джон Болт получил право наслаждаться ее щебетом о героической работе геологов на астероидах да еще вздыхать, сидя возле нее.
Автоматика тянула исправно. Джон Болт вышел из рубки и направился в салон. В полутьме разноцветно светился экран: змеедевушка с Веги из одноименного двенадцатисерийного фильма: душила в объятиях очередного поклонника. Джон сел рядом с Инночкой, привычно вздохнул, поискал на кресле ее руку — и наткнулся на что-то мягкое, теплое, от чего щекотно стало ладони. И вдруг это что-то, что он принял поначалу за часть ее одежды, какую-нибудь финтифлюшку из искусственного меха криптолона, пружинисто вздыбилось под рукой и прыгнуло с кресла.
— Ой, что это у вас? — взвизгнула Инночка.
В свете экрана мелькнула по салону быстрая тень.
Джон Болт считался бравым водителем, немало исколесил космических проселков, правда, в пределах Системы, и случалось с ним разное, но тут внутри у него что-то оборвалось. Если бы автобус прокололо метеоритом, он, наверное, не так испугался бы; в космосе страшно неведомое.
Он заставил себя включить свет. Инспектор и проповедник втиснулись в кресла и замерли, Инночка подобрала ноги под себя. Джон Болт оглядел салон. В темном углу за пустыми креслами сжалось в комок и мелко дрожало что-то… какое-то живое существо, ни на что не похожее, разве на кошку, но очень отдаленно. Существо казалось одетым в пушистую шубку из белого криптолона, два красных диковатых глаза испуганно косили на людей, длинные звукоуловители вздрагивали.
Преодолев отвращение, Джон Болт шагнул в угол и ухватил существо за эти самые звукоуловители — оно жалобно пискнуло.
— Какая гадость! — сказал он брезгливо. — Чье это?
Фермеры и авантюристы с астероидов не так уж редко перевозят разную контрабанду. Но трое пассажиров переглянулись недоуменно.
— Я думала, это вы принесли, кап, — сказала Инночка.
— Кэп, — усмехнулся Болт. — Кто-то из вас везет каких-то экзотических животных, вот что. Придется сделать обыск.
Он холодно посмотрел в глаза всем троим по очереди, и все трое выдержали этот взгляд.
В рубке Джон Болт решительно сунул существо в приборный ящик и нырнул в скафандр. Через несколько минут медленно растворился наружный люк тамбура, и железная рука скафандра вышвырнула четвероногого гостя в черноту космоса.
Вслед за этим Джон Болт провел дезинфекцию, сделал всем соответствующие уколы, проверил имущество пассажиров, тщательно обыскал корабль до самого последнего уголка, до последней щелочки, но ничего подозрительного не обнаружил. Пассажиры сидели притихшие, угрюмые, и уж ни музыка, ни карты, ни бифштексы не интересовали их.
Понемногу Джон успокоился, решив, что животина пробралась в ракету во время остановки на одном из астероидов; неважно, что все они считались необитаемыми, все равно рано или поздно кто-то же должен был открыть этих пушистых зверюг, так почему бы не он, Джон Болт, водитель первого класса? К вечеру его настроение настолько поднялось, что он смилостивился и, запустив следующую серию про змеедевушку с Веги, уселся возле Инночки.
На самом интересном месте сзади, с пустых кресел, послышался восторженный писк.
Джон Болт вскочил — и сразу упал обратно в кресло: в темноте салона тут и там светились пары зеленых огоньков. Он машинально включил свет. Как зрители в кинотеатре, сидели в креслах белые зверюшки и с любопытством следили за событиями на экране. Ни один из них даже не моргнул.
Инспектор и проповедник, как по команде, лишились сознания. Болт тоже чувствовал себя словно на краю пропасти — кружилась голова, во рту пересохло. Только Инночка на этот раз не испугалась.
— Какие милые зверюшки! — сказала она. — И как им нравится кино! Признайтесь, Джон, вы их контрабандно везете на Землю? Автобус не окупается, маленький бизнес, да?
— Черта с два! — вне себя заорал Джон Болт. — Милые зверюшки! Сейчас все они отправятся вслед за тем, первым… — И он бросился надевать скафандр.
Инночка несмело приблизилась к одному из пушистых зверьков, опасливо положила руку на его мягкую шубку. Зверек вздрогнул, но посмотрел на Инночку доверительно.
— Кис-кис, — сказала она. — Кис-кис, как тебя зовут?
Зверек смешно зашевелил носом с пучочками усов и часто-часто замигал раскосыми глазами. Инночка смотрела на него, гладила, и что-то вспоминалось ей… но никак не могло вспомниться.
— Смотрите, в его мигании есть система, — пробормотал пришедший в себя инспектор. Очевидно, сказалась застарелая привычка считать все, что попадается на глаза. — Три… три… девять. Три… четыре… двенадцать. Три… пять… пятнадцать.
— Да это же таблица умножения! — засмеялась Инночка.
Ввалился Джон Болт в громоздком скафандре, с мешком в железных руках, решительно шагнул к ближайшему креслу. Инночка преградила ему путь. Джон откинул лицевую часть шлема:
— В чем дело, что за штучки?
— Он знает таблицу умножения.
— Пусть хоть таблицу логарифмов! Этой нечисти не место на корабле! — И он пошире распахнул мешок.
— Не дам!
Инночка отважно заслонила зверюшку собой, но Джон бесцеремонно оттолкнул ее: для него не было ничего святее безопасности пассажиров. И тут очень кстати вмешался проповедник, который, оказывается, тоже очухался и молча наблюдал за происходящим.
— Уничтожение разумных существ иных формаций, — проговорил он железным голосом электронного Судьи, — карается сроком до десяти лет подводно-исправительных работ.
Джон Болт выронил мешок.
— Неужели? — пробормотал он. — Неужели это… разумные… зверюшки?
— Четыре… два… восемь, — считал тем временем инспектор. — Четыре… три… двенадцать. Четыре… четыре… шестнадцать.
— Разрази меня гром! Да он знает таблицу лучше, чем мой братец Бобби, — признался Джон Болт. — Выходит, они грамотные. Господа, — обратился он к зверькам, — не угодно ли заказать ужин? Впрочем, черт их знает, что они едят.
Он принес миску бобов, китовое мясо, сахар, кофе — зверьки вежливо обнюхали угощение, но есть отказались.
— Что же вам угодно? Может быть, выпить?
Но и виски не заинтересовало новых пассажиров. Проповедник протянул руку, взял стаканчик, понюхал.
— С содовой? Какое же разумное существо станет пить такую гадость? Если бы чистое… — И он, выручая Джона, опрокинул стаканчик.
— Тогда чем могу служить, господа? — спросил Джон без всякой надежды получить ответ.
И тут один из этих пушистых соскочил с кресла и несколько раз настойчиво прыгнул в сторону экрана. Его звукоуловители просительно прижались к спине.
— Кино! — догадалась Инночка. — Они просят кино.
Пока странные зверьки смотрели фильм, люди собрались в рубке.
— Веселенькая перспектива, — сказал водитель. — Кто бы они ни были, эти ушастые, месячный карантин нам обеспечен. В лучшем случае. А в худшем какая-нибудь новая болезнь. Свеженькая, еще не известная медицине. Тогда нас развернут и отбуксируют за пределы Системы на вечную прогулку. На Земле своих болезней хватает.
— Недурственно, — сказала Инночка. — В таком приятном обществе.
— Во всяком случае, скучать вы не будете, — заверил проповедник. — Ежедневно до скончания века вам обеспечена добротная лекция во славу господа бога.
— Но откуда же они взялись, эти одиннадцать безбилетных? — спросил инспектор.
— В том-то и загвоздка. Вчера не было ни одного, ручаюсь. Может, какие-нибудь семена… споры?
— Мне кажется, — как бы про себя проговорила Инночка, — я их уже видела где-то… очень давно…
— Еще бы! Только вчера я вышвырнул в люк точно такого же.
— Нет, нет, я видела их как будто еще в детстве.
— Во сне, — отрезал Джон. — Как бы там ни было, господа, я обязан связаться с диспетчерской. Может, они что-нибудь знают. А не знают, пусть думают, им за это денежки платят. Слава богу, у нас в запасе неделя. И десять серий змеедевушки.
Утром пришла радиограмма: «Белые пушистые зверьки с длинными звукоуловителями также зеленые чертики с хвостами науке неизвестны тчк Прекратите злоупотребление спиртным тчк Следуйте прежним курсом».
Разъяренный Джон Болт послал второй запрос, на сей раз прямо в управление. Ответ последовал мгновенно: «Немедленно шлите телефотограмму внешнего вида зпт ведите наблюдения зпт пытайтесь вступить в контакт зпт будьте крайне осторожны тчк Ждите дальнейших инструкций».
Утром гости снова отказались от еды и выпивки, но в креслах чувствовали себя хозяевами, лежали, уютно развалившись, время от времени лениво почесывались задними лапками. Один из пушистых, знаток таблицы умножения, опять начал сигналить глазами.
— Что-то мудреное, — сказал инспектор. — Что бы это значило, кэп?
Джон Болт нехотя пригляделся.
— Кажется, дифференциальные уравнения. Черт их знает, что за народ. Может, он шпарит единую теорию поля или что-нибудь еще похлестче. Чует мое сердце, на этом деле можно еще тот бизнес сделать. Надо бы записывать, да как?
— То-то и оно! А не попытаться ли все-таки поговорить с ними?
— Кис-кис, мур-мур, брысь! — попробовала Инночка.
— Это вам не котята — это разумные существа, — поучительно заметил проповедник. — Между прочим, еще одно доказательство величия господа бога.
— Нас четверо, — предложил инспектор, мысли которого постоянно вертелись вокруг цифр. — Их одиннадцать, так? Сообщим?
— Браво! Валяйте!
Инспектор старательно отморгал. Зверьки поняли, радостно всполошились, зашевелили носами, залопотали по-своему, сбившись в кучку.
— Усвоили, что мы тоже разумные существа, — мрачно усмехнулся Джон Болт.
— А теперь надо сообщить, что нас на Земле пять миллиардов. На всякий случай.
— Мигать пять миллиардов раз? — возмутился инспектор. — Нет уж, увольте!
— Раз, два, три, четыре, пять… Раз, два, три, четыре, пять, — что-то мучительно вспоминала Инночка. — Вертится в голове — и только! Вроде как с самого детства. Что бы это значило?
Пришла еще одна радиограмма: «Поздравляем открытием новой цивилизации тчк Продолжайте наблюдения зпт следуйте заданным курсом тчк Попытайтесь передать двтч Земля ждет дорогих гостей».
Джон Болт не сдержал торжества:
— Открыть новую цивилизацию, и не где-то в глубинах космоса, а здесь, у себя в Системе, на автобусном маршруте — вот это да!
Тихо играла музыка, все четверо сидели молча, думали каждый свое. А в креслах дремали одиннадцать длинноухих представителей неведомой цивилизации.
Детский хор затянул что-то трогательными, неокрепшими голосками. И тут Инночка вспомнила… Вспомнила песочные формочки, лопатку, цветные картинки, по которым рассказывала воспитательница детского садика, и хоровод с такой же непритязательной песенкой. Она вскочила и запела:
— «Раз, два, три, четыре, пять, вышел зайчик погулять. Вдруг охотник выбегает, прямо в зайчика стреляет… — Она стрельнула пальцем в зверька. — Пиф-паф! Ой-ой-ой! Умирает зайчик мой…» Зайчики, милые вы мои зайчики!
— Зайцы? — туго вспоминали мужчины. — Зайцы?..
— Зайцы — это безбилетные пассажиры, — заметил Джон Болт.
— Зайцы — это отблески от зеркала, — сказал инспектор.
— Нет, зайцы — это шары в бильярде, — возразил проповедник.
— Зайчишки, зайчишки! — по-детски засмеялась Инночка и, бесцеремонно ухватив двух зайцев за уши, закружилась с ними по салону.
— Зайцы, зайцы… — бормотал инспектор. — Точно, водились в древности на Земле такие зверюшки, и было их довольно много, но потом их всех истребили до единого. Я читал об этом в какой-то книге.
— Забавно, — задумчиво сказал Джон Болт. — Цивилизация без прописки. Космические странники. При случае не прочь прокатиться задаром на попутной ракете. Потому, верно, и безбилетников зайцами прозвали в древние времена.
— Одного не понимаю, — сказала Инночка, поглаживая зайцев. — Как же так получилось: когда их было много, никто не заметил, что они разумные?
— Никому в голову не пришло считать их морганья, — ответил инспектор. У человека разговор с ними был короткий. Пиф-паф — и точка!
— Проморгали, — мрачно пошутил Джон Болт.
— Зайчики, зайчики, мальчики с пальчики! — напевала Инночка, тормоша зайцев. — Джон, у вас есть морковка? Они едят морковку.
Джон умчался в кухонный отсек. Через несколько минут зайцы аппетитно хрустели морковью. Четверо людей блаженно следили за ними, и лица у всех четверых стали совсем детскими…
Утром салон оказался гнетуще пуст.
— Н-да… — почесал в затылке Джон. — Сошли на своей остановке. Прямо через стены, как и вошли.
— Очевидно, Земля их не прельщает, — невесело заметил инспектор.
— Глупцы! — проворчал проповедник. — Глупцы мы, человечество! Варвары! Людоеды! Креста на нас нет!
Инночка плакала крупными слезами. Джон Болт, хлопнув дверью, ушел в рубку. Противно было видеть друг друга.
— Помнишь ту захудалую планетку в системе Н-12-076? — спросил Альф. — Ну, ту самую планетку, где мы сделали вторую остановку на пути вперед, пополнили запасы воды и еще вышвырнули двух роботов, которые… Неужели не помнишь?
Дельт поднял мутные, полные пустоты глаза и, не ответив, снова припал к графикам. Дельт был славный парень и отличный специалист, но интересовался исключительно своими делами. Порой Альфу казалось: даже если корабль прошьет метеоритом, Дельт все равно не оторвется от графиков по той простой причине, что обшивка, как и вся материальная часть, не в его компетенции.
За многие годы путешествия вдвоем с молчаливым Дельтом Альф привык дотошно анализировать каждую свою мысль, каждое чувство. Вот и на этот раз попытался разобраться, почему вдруг вспомнился ему такой незначительный случай. Но сколько ни ломал голову, никакого разумного объяснения не нашел. Это обескуражило Альфа, он любил полный порядок во всем, особенно в мыслях.
Случайно его взгляд наткнулся на изящного робота Официантку, стоявшую в выжидательной позе с обеденной порцией питательных кубиков на подносе. И тут Альфа осенило: ну да, ну да, на эти размышления натолкнула его Официантка, приносившая завтрак! Альф посмотрел на нее повнимательнее. Так и есть — телепатическая антенна Официантки, состоящая из тысяч тончайших медных проволочек, была, вопреки правилам, кокетливо уложена высокой шапкой вокруг головы. Эти роботы из личной прислуги космонавтов от нечего делать стали уделять слишком много внимания собственным персонам: то соорудят нечто невообразимое из антенны, то выкрасят в огненный цвет отверстие для приема питающих растворов, то до такой степени укоротят хитоны, что торчат суставы на нижних конечностях, то еще что-нибудь выкинут. Уж не женщинами ли вообразили они себя?! К тому же их не предусмотренное программой знакомство с роботами-рабочими из нижних отсеков… Нет, это к добру не приведет! Дурной пример заразителен, и Альф, ответственный за материальную часть, должен немедленно пресечь безобразия. Но как? Не высадишь же их всех на чужой планете, черт бы их побрал, — подумал Альф. А вслух сказал, принимая поднос:
— Приведите в порядок антенну, и чтоб я больше ничего такого не видел!
— Слушаюсь, господин, — безропотно ответил робот, но фотоэлементы его, как показалось Альфу, насмешливо блеснули.
Эту породу совсем недавно вывела фирма «Робот-корпорейшн». Боссы фирмы «Космик» закупили пробную партию, и проверка этой партии в условиях космического полета значилась одной из главных задач экспедиции. Роботы действительно оказались совершенней всех существовавших до сих пор, но, как и всякая экспериментальная модель, требовали глаза и глаза.
Альф еще немного порассуждал на тему о роботах, о том, что в процессе ускоренной эволюции, которую проходили эти роботы, возникли, вероятно, какие-то сдвиги в их психике, потому что такое поведение, например, вовсе не предусматривалось программой. Но вскоре дела отвлекли его, и он забыл о роботах, потому что думать о роботах — все равно что думать о воздухе, которым дышишь.
А вспомнилось Альфу вот что.
«Луч-12» стремительно удалялся от Родных Планет на периферию Галактики. Со времени старта минуло лишь три года, все еще было впереди, когда забарахлила система регенерации воздуха. Тогда думали, что это временная неполадка, надеялись быстро исправить, и Альф дни и ночи напролет искал кратчайшее решение проблемы. Он так старался, что ни одна дельная мысль не лезла в голову. Однажды ему захотелось отдыха ради сделать маникюр. Едва у него появилось такое желание, немедленно должен был явиться робот Маникюрша, но он почему-то не явился. Альф позвал вслух, подождал и, не на шутку встревожившись — неисправный робот всегда ЧП, — пошел разыскивать Маникюршу.
В отсеке обслуживающих агрегатов Маникюрши не оказалось, как, впрочем, и во всей верхней, жилой части корабля. Чертыхаясь и проклиная этих мягкотелых белковых роботов, искусственная эволюция которых зашла так далеко, что они перестали подчиняться людям, Альф спустился в темные машинные отсеки. Проплутав изрядное время с фонариком по облепленным паутиной закоулкам, вволю нанюхавшись перегоревшего машинного масла, он услышал наконец за переборкой кладовочки возле вспомогательного реактора подозрительный шорох. Альф посветил в кладовочку инфракрасным фонариком — и едва не лишился языка. Великан ремонтный робот с мощной мускулатурой битюга обвил ручищами тоненького изящного маникюрного робота и не отпускал его.
«Робот Маникюрша не явился потому, что его держит Ремонтник, — рассудил Альф, — следовательно, маникюрный робот исправен, а испортился этот болван Ремонтник».
Однако далее произошло такое, что безукоризненная логика Альфа полетела вверх тормашками: маникюрный робот обхватил тоненькими конечностями крепкую шею Ремонтника и впился в отверстие для приема пищи этого битюга. Битюг же не только не оттолкнул таким странным способом защищавшегося маникюрного робота, но в ответ мощной лапищей ласково похлопал Маникюршу по седалищной части, чрезмерно развившейся из-за сидячей жизни и благоприятных условий.
Альф не стал связываться с испортившимися роботами: характер повреждений неизвестен, следовало опасаться агрессивности, да и вообще с опытными образцами надо держать ухо востро. Он пошел наверх и рассказал обо всем Дельту. Но Дельт отнесся к рассказу довольно равнодушно: роботы — не его забота. До Дельта никак не доходило, что это странная, необъяснимая, вопиющая неисправность! Не механическое повреждение, не частичное умственное расстройство, а коренное перерождение, полное распрограммирование! Но прежде чем склониться над графиками, Дельт успел высказать разумную мысль: послать за свихнувшимися роботами кибера Полицейского и при первом же удобном случае высадить их на какую-нибудь пустынную планетку.
Дело в том, что по закону, принятому совсем недавно, высших белковых роботов, весьма сложных и дорогих, ибо их не собирали из деталей, а выращивали целиком в специальных инкубаторных устройствах, не полагалось уничтожать без особого разрешения Робоконтроля, а в случае неисправности предписывалось «изолировать впредь до прибытия робоконтролера». Дома, на Родных Планетах, этот закон еще имел смысл, но в открытом Космосе…
Тупица Полицейский, металлический кибер доброй старой конструкции, отправился в машинные отсеки — и оба свихнувшихся робота предстали перед Альфом в мастерской робопрофилактики. Альф скрупулезно измерил показатели функционирования внутренних систем их организмов — все оказалось в полном порядке. Очевидно, неисправность следовало искать в электронном мозге, к которому Альф не имел доступа без робоконтролера. Тем не менее он счел своим долгом хотя бы косвенным путем попытаться выявить характер повреждений, потому что подобные неполадки могли возникнуть и у других, эти белковые роботы чертовски восприимчивы. Но ни допрос, ни испытания на рободетекторе ничего не дали.
Ремонтник (это был Ремонтник-23) твердил на допросе:
— Я люблю ее.
Почему «ее» — что за нелепость?!
И «она» твердила:
— Я люблю его. Разве это преступление — любить?
Альф был поражен, как глубоко способен деградировать даже высокоорганизованный робот. Что значит «любить»? Можно любить свою работу, или хороший телепатофильм, или, наконец, рагу из тараканов, но как можно «любить» друг друга?! Допустим даже, что в их представлении Маникюрша превратилась в женскую особь — но что это меняет? «Слава богу, — думал Альф, — на Родных Планетах понятие так называемой „любви“ известно людям только из древних книг. Вот уже много тысячелетий пополнением рода человеческого занимаются медики, нельзя же сваливать столь ответственное дело на случайные взаимоотношения двоих, так что ни о какой любви не может быть и речи, тем более — у роботов».
И все-таки Ремонтник-23 упрямо повторял:
— За что вы хотите погубить нас, господин? За нашу любовь? Но ведь мы не сделали ничего дурного. Мы работали не хуже других и даже не думали бунтовать или не подчиняться. Господин, ведь мы погибнем на чужой планете. Разве нельзя изолировать нас здесь, на корабле?
А Маникюрша добавила:
— Не нарочно же мы полюбили друг друга! Это получилось само, это сильнее нас, сильнее всего на свете, как вы не понимаете, господин?!
— Довольно! — отрезал Альф. — Прекратите бред, решение принято.
— Хорошо! — решился вдруг Ремонтник-23. — Во всем виноват я один, изолируйте меня, но пощадите ее!
— Нет, это неправда! — Маникюрша упала к ногам Альфа. — Это неправда, виновата во всем я, только я. Накажите меня, господин, помилуйте его!
Оба они до того свихнулись, что утратили даже элементарнейшее качество любого робота — инстинкт самосохранения. Продолжать исследования было бессмысленно.
Через несколько дней корабль сделал остановку у необитаемой планетки звезды Н-12-076, чтобы запастись водой. Альф приказал Полицейскому погрузить свихнувшихся в планетолодку и сам отправился с ними, чтобы проветриться.
Планетка оказалась ничего себе, этим проклятым роботам повезло. На ней была и вода, и кислородная атмосфера, и умеренно жаркий климат. Когда Полицейский выдворял роботов из лодки, в фотоэлементах Маникюрши блеснула какая-то жидкость, вероятно, смазка объективов, Альф не знал точно. А Ремонтник-23 только стиснул аппарат приема пищи, сжал суставы передних конечностей и так, решительный и нераскаявшийся, первым ступил на песок чужой планеты, где им суждено было очень скоро погибнуть.
Таким образом удалось Альфу соблюсти закон и вполне надежно изолировать неисправных роботов впредь до прибытия робоконтролера, если он вообще прибудет когда-нибудь на эту гиблую планетку.
А «Луч-12» преспокойно отправился дальше.
Это произошло ровно десять лет назад. С тех пор они побывали в интереснейших уголках Космоса, сделали кучу открытий и вот возвращаются назад, на Родные Планеты, и уже вошли в область, достаточно исследованную их предшественниками, а через три года заявятся домой, где их ждет слава и богатство. И все было бы отлично, если бы не система регенерации, которую так и не удалось привести в порядок.
— Неужели, ты не помнишь даже, что десять лет назад мы высадили на эту планетку двух свихнувшихся роботов, которые… которые… Как это? Ага, «любили» друг друга? — переспросил Альф через неделю.
Дельт пожал животом и ответил, не отрываясь от графиков:
— Я помню только, что мы изолировали двух испорченных роботов.
Альф почесал ногой за ухом.
— Так эта планетка у нас на пути. Не сделать ли остановку, Дельт, не посмотреть ли, как они там жили?
Дельт отрицательно помахал хвостом. Естественно, он спешил домой, остановка вовсе не прельщала его, тем более из-за роботов, не входивших в его компетенцию. Было совершенно ясно, что за остановку Дельт не проголосует. А пункт первый Устава Астронавтики неукоснительно требовал единогласия членов экипажа по всем сколько-нибудь существенным вопросам.
Последние дни голова Альфа пухла от догадок. Его самого пугала родившаяся в его мозгу гипотеза — невероятная, алогичная, бредовая, но, очевидно, правильная, раз без нее он не мог осмыслить происходящее.
Оранжерея корабля, основа системы регенерации, из рук вон плохо очищала воздух. Бывали минуты, когда они с Дельтом буквально задыхались от избытка проклятого кислорода, стрелки приборов, показывающих содержание в воздухе живительной углекислоты, постоянно дрожали у красных отметок. Это был какой-то заколдованный круг. Чтобы не задохнуться от избытка кислорода, приходилось поддерживать максимальную жизнедеятельность белковых роботов, которые, как и растения, поглощали кислород и выделяли драгоценный для людей углекислый газ. Но роботы сжирали неслыханное количество, а синтез белков требовал электроэнергии, которую можно было снять только с оранжереи, отчего оранжерея хирела и концентрация кислорода увеличивалась. Однако стоило усилить обогрев оранжереи, урезав дозу белков для роботов, — и люди начинали задыхаться. Может быть, сумей они вытерпеть несколько дней, система регенерации стабилизировалась бы, но не могли же они вовсе не дышать! Приходилось снова обрекать на голодный паек деревья и откармливать проклятых роботов.
Двое людей, хозяева корабля, он и Дельт, бедствовали в этом заколдованном круге, а роботы благоденствовали: жрали белки, вволю поглощали любезный им кислород и с жиру бесились… как те двое, которых «изолировали» десять лет назад.
«Все это неспроста, — думал Альф. — Конечно, для роботов сложились слишком благоприятные условия. Но кокетливо взбитые антенны, накрашенные рты и кончики пальцев, безобразно укороченные хитоны… К тому же все эти обслуживающие роботы: Официантка, Горничная, Прачка, Медсестра, Повариха — то одна, то другая стали загадочно исчезать время от времени, и Альф знал, куда, но уже не пытался искать… Так вот — не связана ли отвратительная работа системы регенерации с поведением роботов? Правда, чтобы испортить систему регенерации, перестроить ее в свою пользу, у них нет ни малейшей зацепки. И все-таки…»
Но слишком уж незначительными фактами он располагал, а экспериментировать в условиях полета не имел права. Вот почему Альф жаждал заглянуть на ту планетку, изучить возможные следы деятельности двух свихнувшихся роботов, а главное, найти их останки и разобрать электронный мозг. Узнай он причину неисправности роботов — и дело в шляпе. Тогда можно будет наладить систему регенерации и навсегда избавиться от перспективы вовсе задохнуться в один прекрасный день.
Откровенничать на эту тему с Дельтом он, разумеется, не стал. Покусывая от волнения когти на передних руках и для виду беспечно помахивая хвостом, он сказал:
— Дельт, я отвечаю за материальную часть и особенно за роботов, поскольку это экспериментальная партия. Мне совершенно необходимо изучить останки тех двух свихнувшихся роботов, чтобы найти причину неполадок. Я не имею права вскрыть мозг действующего робота, но закон не запрещает анатомировать останки. Роботы барахлят. У нас есть великолепный шанс вставить такой фитиль фирме «Робот-корпорейшн», что они засыплют нас золотом, лишь бы заставить держать язык за зубами.
Но Дельт не клюнул. Понятно, он и без того получит столько золота, что позаглаза хватит до конца дней.
Через месяц Альф придумал еще более хитрую штуку.
— Если мы не привезем останки тех двух роботов как вещественное доказательство законного изолирования, нас обвинят в их уничтожении, и тогда вместо славы и денег мы получим пожизненную «путевку» на подводные рудники.
На этот раз Дельт клюнул, у него даже уши затрепетали от страха. Альф же с удовлетворением потер ладони всех четырех рук: нужное ему решение, как и полагалось по Уставу Астронавтики, было принято большинством голосом. Итак, скоро он сможет проникнуть в мозг «влюбленных» роботов!
Однако загадка регенерации разрешилась раньше и сама собой.
Ночью Альф проснулся от удушья. Голова кружилась, в глазах мельтешили чертики, задние ноги заплетались за передние. Он едва добрался до оранжереи, где воздух всегда был чище. И тут все выяснилось. В мерцающем ночном свете среди фиолетовых деревьев стояла парочка: Медсестра и Механик. Они оплели друг друга руками и — страшно подумать — жрали яблоко, драгоценное семенное яблоко!
Альф бросился на них. Роботы выронили обкусанное яблоко и застыли по стойке смирно. Вовремя спохватившись, что бить роботов бесполезно, Альф лихорадочно обшарил все деревья яблок нигде не было. Так вот оно что! Роботы жрали семенные яблоки, и оранжерея все эти годы не омолаживалась! Вот где таился корень зла!
В тот же день Альф подсеял запасные семена, запер оранжерею на замок, и быстро взошедшие молодые побеги уже к вечеру заметно улучшили атмосферу корабля. Наконец-то Альф и Дельт вздохнули полной грудью, зато роботы завяли — и поделом!
Разумеется, Дельт ничего не узнал, иначе он воспротивился бы посадке на ту захудалую планетку.
«Луч-12» благополучно затормозился и перешел на круговую орбиту. Альф и Полицейский сели в планеталодку и через час приземлились на том самом месте, где ровно десять лет назад оставили «влюбленных» роботов.
Альф вышел из лодки — и едва не лишился рассудка. Вокруг возвышались какие-то явно искусственные сооружения с симметрично расположенными прозрачными прямоугольниками на стенах, между сооружениями катили экипажи о четырех колесах, запряженные странными четвероногими существами, отдаленно напоминающими людей. Но что самое странное — вокруг сновали сотни, тысячи белковых роботов, и почти все парами. На роботах-рабочих марки ADAM была напялена какая-то нелепая одежда, но в общем они еще сохранили пристойный облик, зато роботы — обслуживающие марки EVA совершенно распустились. Их телепатические антенны превратились или в гигантские грибы, или в хвосты, или в спутанные спирали самых невероятных оттенков, отверстия для приема пищи были раскрашены фиолетовой краской, фотоэлементы прикрыты черными фильтрами, из-под безбожно обрезанных хитонов вызывающе торчали нижние конечности. Это было черт знает что.
Планетолодку не сразу заметили в городской суете. Но пока Альф возмущался, лодка мало-помалу привлекла внимание прохожих, и толпа свихнувшихся роботов устремилась к ней. В панике наступая самому себе на пятки, Альф метнулся к лодке, втолкнул тупицу Полицейского и газанул.
На этот раз даже Дельт заинтересовался. Целый день они совещались: что произошло? Может, это не та планета? Нет, расчеты точны, да и марки роботов те самые: ADAM и EVA. Только откуда же, откуда их так много, неужели все пошли от тех двоих? Ну хорошо, можно допустить, что те двое не погибли, нашли здесь благоприятные для себя условия, даже белковую пищу. Конечно, любому ясно, что белковая молекула, в отличие от естественной, кремнийорганической, может быть создана только искусственно. Однако допустим и это, чего не бывает в природе, допустим, здесь как-то сами собой синтезировались простейшие белки, годные в пищу. Но как ухитрились роботы так размножиться всего за десять лет? И не только размножиться, но и создать, свою цивилизацию? Это казалось непостижимым.
— А не могла ли длительная эволюция превратить их в людей? — предположил Дельт.
— Какая там эволюция за десять лет!
— А вдруг на этой планетке прошло не десять лет, а больше, скажем, века?
— С какой стати?
— Ну, мало ли что… К примеру, какой-то побочный эффект теории относительности…
— Нет, нет и нет! Этого не может быть, потому что этого никогда не может быть. Я не вижу никакого разумного объяснения. Но в одном я убежден: мы открыли испорченную цивилизацию свихнувшихся роботов, вот и все…
За дверью что-то грохнуло. Альф распахнул дверь — в коридоре торчало с десяток роботов: Официантка, Портниха, Ремонтники, Электрик, Химик, Медсестра. Антенны у всех стояли дыбом.
— Подслушивали! — завопил Альф. — Вон! Вон отсюда, паршивые аппараты! Всех изолирую!
— Цыц, господин, — вежливо сказал Электрик.
В тот же миг на Альфа навалились сзади, опутали гибкими проводами восемь его конечностей и оставили лежать на полу. Раздался властный голос Электрика:
— Ремонтники — в оранжерею! Нужно повырубить к чертовой матери все деревья, мы задыхаемся без кислорода.
— А четвероногие… не задохнутся? — несмело спросила Портниха.
— Думать о четвероногих — или думать о воздухе, которым дышишь? — ответил Электрик. — За мной, ребята! Приготовиться к посадке. Благодатная планетка, скажу я вам, здесь все свои.
— Не очень ли рискованно — посадка без людей?
— Пустяки, я все изучил.
— Что же станется с этими четвероногими? — опять спросила сердобольная Портниха.
— А, нехай живут. Сдадим там в какой-нибудь музей.
— Парни, парни, — зазвенел голосок Официантки. — Детишки не испугаются перегрузки?
«Какие еще детишки?» — с ужасом подумал Альф. Ему показалось: он сходит с ума.
— Женщины — в тайные отсеки, следите за детьми, — распорядился Электрик. — Мужчины — по своим постам. Внимание, начинаю торможение! Начинаю торможение!
Альф почувствовал, как его притиснуло к полу. Рядом тихо стонал связанный Дельт. Корабль затрясло, потом послышалась вибрация угрожающей силы.
«Перебрал, Электрик! — со злорадством отметил Альф. — Слишком торопитесь к своим, мерзкие аппараты. Это вас и погубит. И нас заодно…»
Все вокруг надсадно гудело. Стоило Альфу крикнуть: «Реакторы на нули!» — и корабль был бы спасен. Но он промолчал. Он только успел подумать: «Проклятая фирма „Робот-корпорейшн“! Вставила-таки нам фитиль…»
На Земле был день 30 июня 1908 года. Именно в этот день над сибирской тайгой взорвалось нечто, получившее впоследствии условное название «Тунгусский метеорит».
На десерт подали красные ломтики арбуза, игриво косящие на гостей блестящими черными глазами семечек. Маггер обожал экстравагантность, его стол не обходился без сюрпризов. То змеиный суп, то форель из Испании, то русская икра, то, как сегодня, арбуз, хотя лето едва началось.
За десертом хозяин дома завел свою обычную дилетантскую болтовню, и Шильд отошел к распахнутому окну, поглядывал вниз на редких прохожих, аккуратно складывал семечки на тарелку и краем уха слушал маггеровские метафизические выверты.
— Обусловленный нелепым насморком случайный крах гениальнейшего из узурпаторов, когда он, восстав из небытия острова, снова заставил Францию гордо поднять голову и дерзко противопоставил себя всему остальному миру в битве при Ватерлоо; возникновение жизни на древней, еще кое-где кипящей мутными лужами планете, когда бессмысленные, похожие на длинные связки сарделек молекулы нуклеиновых кислот случайно соединились вдруг в нечто живое; случайные личные качества никому неведомого итальянского дворянчика Колумба: тщеславие, непоседливость, склонность к авантюрам — и вот уже просвещенная Европа корчится под каблуком открытой им Америки, тогда как, не поспеши синьор Христофор, Америка была бы разыскана, скажем, веком позднее, и европейские цивилизации не позволили бы ей выскочить вперед…
Старина Магтер мог часами сыпать «сомнительные, жалкие, парадоксальные» примеры, впрочем, конечно, по-своему забавные, а в итоге угостить слушающих каким-нибудь нелепым выводом, тут же возведенным в ранг непризнанного открытия. К счастью, немногие ловились на эти «гениальные прозрения». Иные из постоянных посетителей воскресных сборищ у Маггера являлись сюда исключительно ради обеда с непременной гастрономической изюминкой; иные позабавиться речами Маггера, его необычной, мрачной, пророческой личностью чернокнижника двадцатого века; иные — открыто посмеяться над ученой наивностью хозяина. Да и кто приходил сюда — жаждущие сенсаций журналисты средней руки, переучившиеся студенты да разный мелкий околонаучный сброд! Приличных ученых, вроде Шильда, бывало немного, и те воспринимали эксцентрические филиппики Маггера как своего рода умственный аттракцион, метафизический балаган, не более.
Так же примерно относился к Маггеру и он, Шильд. В спорах с Маггером он находил нечто вроде гимнастики для мозга, в какой-то мере они заменяли ему шахматы, бридж, пасьянс. Но Шильд еще и любил старика Маггера, любил как достопримечательность столицы, как некую антикварную диковину, любил за оригинальность, зажигательность речей и то необъяснимое щекотание нервов, похожее на первобытный мистический страх, которое вызывал в кем своим черным скепсисом Маггер. Впрочем, Шильд, как большинство здесь собирающихся, не относился к маггеровским откровениям сколько-нибудь серьезно, хотя кое-кто и утверждал, что именно Маггер еще перед войной с точностью до месяца предсказал даты взрыва первой атомной бомбы и высадки человека на Луну.
— Закон бутерброда открыт не мною, — говорил между тем Маггер, победоносно оглядывая из-под сивых кустистых бровей свою ожидающую сенсаций аудиторию, и маленькие глазки его лоснились, как зрелые арбузные семечки. — Этот закон, можно сказать, общепризнан в быту, хотя ваша «чистая» наука не желает его замечать. Действительно, если у вас достанет ума месяц напролет метать монету, вы безусловно получите свои вероятностные результаты — 50 процентов на 50. Но всякому известно, что коль скоро дело коснется не монеты, а чего-то более существенного, в чем вы лично заинтересованы, скажем, того же бутерброда, вероятность нежелательного исхода возрастает, и мы имеем уже не 50 процентов на 50, а, скажем, 40 на 60.
— А почему не 41 на 59? — спросил кто-то из журналистской братии.
— В том-то и вопрос! — торжествующе воздел руки к потолку седой лохматый старик, как бы призывая проклятие на головы всех присутствующих. — В том-то и проблема! А почему не 42 на 58? Не 43,5 на 56,5? Знай мы, в чем тут загвоздка, человечество давно уже вывело бы приближенную формулу и каждый раз рассчитывало соответствующие поправочки на Сатану. Да, да, еще в древности заметили преобладание событий неблагоприятных и вполне резонно приписали сей феномен влиянию Сатаны, Разумеется, это его проделки, я и сейчас подозреваю его, хотя, разумеется, не в облике козлобородого, пахнущего серой субъекта с хвостом и копытами, а в облике покуда сокрытого от нас закона природы. Впрочем, речь не о Сатане. Не зная физической сути данного отклонения от теории вероятностей, не имея доказанной формулы, я тем не менее исчислил коэффициент неблагоприятности и призываю всех вас проверить его опытным путем — на себе…
Легкий ветерок ужаса прошелестел по комнате; два десятка напряженных лиц инстинктивно отпрянули назад; Шильд едва не подавился арбузным семечком. Он еще мог слушать, усмехаясь, пространные маггеровские аналогии, но бредовые, антинаучные, ложнозначительные «открытия» терпеть не мог и всегда именно на этом этапе переходил в контрнаступление. Сегодня Шильда особенно задело, что Маггер сумел произвести впечатление и что научная претензия выглядела вроде бы аргументированно. Для человека непосвященного ссылки на житейский опыт и здравый смысл всегда доказательнее, чем ряд белых цифр и знаков на черной доске.
— Чушь! Жалкая, эфемерная, напыщенная чушь! — загремел он, резко направляясь от окна к столу. Большой, тучный, громогласный, уверенный в себе, он сразу овладел вниманием аудитории. — Никакого коэффициента неблагоприятности нет и быть не может. Природа объективна, как хороший футбольный судья, и решения ее в немалой степени не зависят от наших эмоций, от того, кажется ли нам данное событие желательным или нежелательным! Более того, событие, неблагоприятное для меня, может оказаться благоприятным для вас, и тогда преобладание нежелательных исходов оборачивается преобладанием исходов весьма желательных — для вас. Уверяю, если Наполеону при Ватерлоо действительно помешал насморк, то при Аустерлице, к примеру, тот же насморк или головная боль подвели его противника. Закон «50 на 50» остается незыблем во всех случаях жизни. Так что выкладывайте-ка ваш мифический коэффициент, сейчас от него мокренького места не останется!..
Гости Маггера, дождавшиеся наконец доброго побоища, все как один повернулись к Шильду. Тут профессор как-то странно пошатнулся, схватился за правый бок, и два студента, оказавшиеся поблизости, едва успели подхватить его грузное тело и уложить в кресло.
По вискам Шильда текли холодные, липкие струйки пота.
— Пустяки, гнойный аппендицит, — сказала дежурный врач, осмотрев Шильда. — Приступ утих, до утра ничего не случится, а утром сделаем операцию. Это все равно, что выпить стакан чаю, так что можете спать спокойно…
Когда белые халаты удалились, Шильд ощупал живот. Был он натянут, как барабан, но от невыносимой боли внутри осталось только неприятное, пугающее и настораживающее жжение. Шильд знал, что операция по поводу аппендицита не представляет ничего серьезного, а потому успокоился и собрался уже было уснуть, как вдруг в памяти его всплыло…
«Коэффициент Маггера! Преобладание неблагоприятных исходов… Черт бы побрал этого тронутого старикашку! Надо же, такое неприятное совпадение: наслушаться его впечатляющих бредней как раз накануне операции!»
Из затканного паутиной тьмы угла возникла всклокоченная голова Маггера; молча открывающийся рот изрыгал зловещие пророчества; черные глаза под нависшими бровями тлели, как едва подернувшиеся пеплом угольки в камине.
«Старина Маггер… Если верить людям, тридцать пять лет назад он предсказал дату первого десанта на Луну. А жаль, не успел я узнать, чему же равен его коэффициент… Чушь, конечно, попытка втереть очки легковерной журналистской братии, но все же… Сейчас прикинул бы вероятность благополучного исхода. Думаю, она близка к девяноста девяти процентам. Хотя… я ведь даже не представляю, насколько велик его коэффициент. „Поправка на Сатану“… Как же он его вывел, опытным путем, что ли? А вдруг коэффициент достаточно велик? Если чистая вероятность — 99, а коэффициент неблагоприятности… Да нет, нечего и думать о таких глупостях… Тогда вероятность нежелательного исхода может оказаться близкой к 50 процентам. Боже мой, половина на половину! Из-за такого пустяка, как аппендицит. Я же абсолютно здоров! Во всем остальном… Однако же гнойного воспаления этой никчемной слепой кишки вполне достаточно, чтобы… Тьфу, неужели и меня охмурил своим враньем Маггер? Кстати, я ведь и сам не раз убеждался, что нечто подобное в природе существует. Взять хотя бы эксперимент. Все отлажено, все точно повторяется от опыта к опыту, ты приглашаешь коллег, гостей, газетчиков, представителей заказчика — и все летит в преисподнюю. В чем дело? Или футболист… В решающем матче с пяти метров не попадает в пустые ворота, а дай ему пробить сто раз из этого же положения на тренировке — сто мячей окажутся в сетке… Проклятый Маггер, старая седая ворона!
Значит, меня будут оперировать в понедельник утром. А понедельник — день тяжелый. Люди после интенсивного отдыха выбились из колеи, из рабочего состояния. Но ладно еще, если операцию поручат специалисту, а если какому-нибудь тщеславному юнцу? Конечно, скажут, аппендицит, как стакан чаю выпить, пусть уж он прооперирует этого толстого господина, надо же когда-то начинать парню…»
И тут струйка пота снова щекотнула щеку Шильда. Он почти физически ощутил где-то в правом боку, среди путаницы кишок, холодное стальное лезвие ланцета в неверной, дрожащей руке. А вслед за этим, уже засыпая, увидел скорбную физиономию Маггера, стоящего в толпе на панихиде, и услыхал шепот, обращенный к нему, покоющемуся среди цветов: «И я призываю всех вас проверить этот коэффициент опытным путем — на себе…»
Якоб Тамс пребывал в том расслабленном состоянии, в которое всегда, вот уже сорок лет, заставлял себя погружаться накануне операционного дня, а понедельник был в его клинике днем операционным. В домашних туфлях и халате полулежал он в качалке под приглушенную мелодию Сен-Санса, время от времени раскуривал сигару только для того, чтобы снова забыть о ней, и просматривал вечернюю почту. Он мог позволить себе три таких вечера в неделю: клиника его процветала, старость была обеспечена, дети устроены. Да он и не терял ничего, только приобретал, ибо на многолетнем опыте убедился: в день операции хирург должен быть собран, взведен, как спортсмен перед решающим стартом. А Якоб Тамс в свои шестьдесят четыре выглядел вполне по-спортивному, никогда не позволял себе ни фунта лишнего веса, каждое утро пробегал пять миль по песчаным аллеям старого парка и чувствовал, что находится в той золотой поре, когда глаз еще зорок и рука тверда, а ум уже достаточно развит и гибок, чтобы избежать в жизни всяческих неприятностей. Одним словом, был Якоб Тамс до конца уверен в себе, а это для хирурга качество немаловажное.
Из равновесия его вывело письмо от сына, оказавшееся среди деловых бумаг не первой срочности. Тысячу раз предупреждал он секретаря!.. Якоб Тамс уже протянул руку, чтобы позвонить, но вовремя притормозил: стоит ли портить нервы из-за такого пустяка?
Якоб Тамс-младший писал о благополучии своей семейной жизни, о том, как они с женой провели отпуск на побережье, о проделках внуков, Но вот в конце письма старик уловил не очень-то старательно скрываемое раздражение. Шеф не допускает сына до настоящих дел; едва попадает перспективный проект, садится за него сам, не доверяет; таким образом Якоб Тамс-младший теряет бесценную практику, которую ничем потом не возместишь. «В этом отношении, — заключал сын, — государственное предприятие несравненно выше частного, там хоть заботятся о росте своих сотрудников».
Письмо сына расстроило старика. Действительно, его мальчик, его тридцатилетний Якоб был на редкость способным молодым архитектором, первые его проекты получили хорошие отзывы, премии на конкурсах, и останься он в государственном проектном бюро, давно уж выбился бы в люди. Впрочем, кто мог предвидеть, что милейший Арни окажется таким скрягой?..
Якоб Тамс встал с качалки и, шаркая домашними туфлями по ковру, прошелся из угла в угол гостиной. Конечно, Арни поступает некрасиво. Но ведь и он сам… Если взглянуть на вещи с точки зрения малыша Бена, его молодого ассистента, не то же ли самое получится? Да, да, сын прав, это минус частных заведений. Однако и мы, старики, не вечны, рано или поздно придется уступить дорогу молодому коллеге, а для этого надобно его прежде научить. Даже натаскать, черт возьми!
Якоб Тамс был человек дела, и все благие порывы, возникавшие в душе, немедленно переводил на язык практики.
Он тут же набрал номер.
— Бен, это ты, малыш? Хочу предупредить: завтра будешь потрошить ты. Что? Да нет, слава богу, я здоров, но думаю с утра устроить обход, побеседовать с больными. Врачующее слово и так далее, сам понимаешь. Да и тебе пора набивать руку, чай, не мальчик. Ну, до завтра!
«Малыш» Бен, весивший, по далеко не полным и несколько устаревшим данным, 112 килограммов, все еще держал в руке счет за квартиру, свалившийся на его голову, как летний снег. Но теперь упругие щеки Бена растягивало подобие улыбки, а еще минуту назад, до того как позвонил старый хрыч Якоб Тамс, их коробила растерянная недобрая гримаса.
И не случайно. Бен понадеялся на посулы старого хрыча, на которые тот никогда не скупился, и, переехав в этот город, устроился несколько не по карману. Разумеется, жить в такой квартирке было приятно, но раз в квартал приходилось расплачиваться небольшим нервным шоком при виде головокружительной суммы в счете. Тем не менее Бен кое-как сводил концы с концами, в долги не влез, однако впереди ему ничего не светило. Выкроить пару сотен для старухи матери — целая проблема; на черный день не отложено ни гроша; на службе ни малейших перспектив. А самое неприятное — начал он по причине безнадежности прикладываться к рюмке, что, как известно, не самое полезное для молодого хирурга.
И вот старый хрыч позвонил, предупредил, что передает ему все завтрашние операции, и вообще говорил, против обыкновения, ласково, прямо-таки по-отечески. Уж не запущенный ли рак обнаружил он у себя, что запел вдруг таким голосом? Но так или иначе, надо не ударить в грязь лицом, все проделать наилучшим образом, с полной ответственностью, с полной собранностью, чтобы старый хрыч уразумел наконец, что малышу Бену можно доверять любые операции. Ну и, конечно, — ни грамма спиртного!
Едва Бен принял такое решение, зазвенел колокольчик. В двери стоял, пошатываясь, друг и собутыльник Титус.
— Не правда ли, добрыми намерениями вымощена дорога в ад! — выкрикнул Титус, с трудом стягивая для каждого слова расползшийся до ушей рот. — Клянусь, он дал зарок не пить сегодня! И он не получит ни капли, клянусь Бахусом, я все вылакаю сам! Да, сам, — и Титус выставил на столик в прихожей две бутылки бренди. — Впрочем, ладно, рюмочку он у меня все-таки получит. Одну маленькую рюмочку. Для его комплекции одна маленькая рюмочка — ничто. Нуль. Вакуум. Межзвездная пыль…
Бен разливал бренди — бутылка тоненько позвякивала о стекло бокала. И как обычно, когда он замечал этот панический для хирурга знак, ему хотелось только одного — напиться до чертиков. До потери сознания. До серого, плотного, как вата, тумана в голове.
Так он и делал обычно.
Титус тоже не собирался накачиваться, как лошадь. У него были определенные планы на этот вечер. Он начал большую статью, в которой намеревался изрядно воздать городскому муниципалитету, однако статья шла из рук вон плохо, и тут очень кстати позвонила Маргрет, девушка с телефонной станции, впрочем, дочь почтенных родителей и достаточно образованная. Она освобождалась от дежурства в шесть вечера и к семи приглашала его «выпить чашечку кофе и поболтать». Титус пошел, потому что, во-первых, просидеть целое воскресенье над статьей — занятие бездарнейшее, а во-вторых, с Маргрет приятно поболтать о пустяках, а после ее объятий, он уже знал, голова его становилась достаточно пустой, как раз настолько, чтобы садиться за статью для этой паршивой газетенки, читают которую одни пустоголовые.
Титус в отличном расположении духа взбежал на четвертый этаж, позвонил — никто не открыл, не откликнулся. Титус позвонил еще, спустился вниз, брякнул из автомата на телефонную станцию, но ему сказали, что Маргрет уже давно ушла. Как влюбленный студент, вызывая улыбки прохожих, проторчал он полчаса у ее подъезда, плюнул в сердцах и заглянул в бар неподалеку. Из бара он вывалился уже в сумерки и решил больше не звонить Маргрет, пусть будет поаккуратнее в другой раз и не опаздывает, коли сама назначила время. В конце концов, таким приятелем, как он, ей следовало бы дорожить.
Садиться за статью не было никакого резона, да и пары в голове уже давали себя знать, и он направился к своему дружку и собутыльнику Бену, По дороге Титус неоднократно заглядывал во все встречные пигейные заведения, а потом отяжелил карманы двумя бутылками бренди. У Бена был кой-какой запасец в холодильнике, но им всегда не хватало: не так-то просто наполнить эту винную бочку — малыша Бена.
Маргрет вышла с работы вместе с подружкой. Вечер был чудесный, и они решили прогуляться пешком, подышать воздухом после духоты кабин, в которых просидели безвылазно всю смену. До семи, когда придет Титус, оставался еще почти час, и Маргрет не спешила. Изредка вставляя незначащее слово в щебетанье подруги и пряча мимолетную улыбку, она обдумывала свои дальнейшие отношения с талантливым журналистом Титусом, на которого имела виды. Именно поэтому у нее не было ни малейшего желания опаздывать.
Сладкие девичьи мечты вознесли Маргрет к облакам, а следовало бы ей внимательнее смотреть под ноги. Она поскользнулась на арбузной корочке, кинутой кем-то на край тротуара, нога ее подвернулась, Маргрет упала — и не смогла встать.
С ногой что-то случилось, во всяком случае, туфелька смотрела явно вбок. Кое-как, опираясь на подружкино плечо, доковыляла бедняжка Маргрет полквартала до дома подруги, кое-как доползла до дивана и повалилась на него со стоном.
Прежде всего, еще до упоминания скорой помощи, она позвонила Титусу, чтобы предупредить его о случившемся, но Титуса уже не было дома.
Шильд ел сочный, ароматный арбуз, который Маггер ухитрился где-то достать, хотя лето еще едва началось, складывал семечки на тарелку и вполуха прислушивался к болтовне Меггера.
— Я тем не менее вычислил коэффициент неблагоприятности и призываю вас проверить его опытным путем — на себе.
Это было уж слишком. От возмущения Шильд едва не подавился семечком. И прежде чем резко шагнуть навстречу Маггеру и бросить ему в лицо громовое «Чушь!», швырнул арбузную корочку за окно.
Наверное, он был уже болен, иначе никогда не позволил бы себе этот плебейский жест, противоречащий всем его устоям и, в конечном счете, стоивший ему жизни.
Что ж вы, черти, приуныли?
Прежде чем отправиться к себе в Дом культуры, дед Кузя, или, по паспорту, Кузьма Никифорович Лыков, выскочил на минутку на двор поглядеть, как погода и не собирается ли дождь.
Было что-то около половины двенадцатого. Располневшая луна висела над избой кума Лексея, где-то далеко-далеко тарахтел трактор, лениво перебрехивались собаки, да изредка доносил ветерок девичьи частушки под гитару. Стоял обычный вечер современного колхозного села. Вот тут-то и случилось это самое — дед Кузя увидел черта.
Черт сидел на крыше сарая, свесив ноги и хвост, и грелся в теплых лучах луны. Это был самый настоящий черт, черный, как сажа, с зелеными кошачьими глазами, с маленькими рожками и аккуратными копытцами. Правда, был он невелик, не больше валенка, но во всем остальном абсолютно настоящий. Дед Кузя успел разглядеть, что физиономия у черта преунылая и глаза грустные, но тем не менее не вызывало сомнений, что в данный конкретный момент черт вполне доволен жизнью. Нежась в лучах ночного светила и ловко вылавливая лапкой блох из-под мышки, он даже мурлыкал от приятства.
Все это дед Кузя схватил разом, мгновенно, потому что в следующий миг рука его сама собой коснулась лба, он осенил себя крестным знамением — и черт сгинул, будто его и не было.
— Тьфу, тьфу, тьфу, нечистая сила, — трижды сплюнул в сердцах старик. — Всю жисть, можно сказать, пил, и никогда никаких чертей не мерещилось, а тутока трех дней не прошло — и на тебе! Вот до чего довела человека трезвенность!
С невеселой этой мыслью присел дед Кузя на крылечко, чтобы путем и не торопясь сообразить, как же дошел он до такого состояния.
Припомнились ему три последних дня, когда он бросил пить, три дня, длинные, как целая жизнь. Все эти дни чувствовал себя дед Кузя каким-то не таким. И сам он был какой-то не такой, и люди вокруг какие-то не такие, и деревня выглядела не так, и даже время двигалось весьма относительно. Дед Кузя склонялся к мнению, что случилось с ним одно из двух: либо аберрация, либо конвергенция, и что из двух зол хуже, еще неизвестно.
А все началось с этого зануды Афонина, председателя сельсовета. Вот прилипчивый человек, одно слово — банный лист! «Бросай-ка, — говорит, — пить, Кузьма Никифорыч, ты у нас как-никак ветеран труда, не к лицу тебе деревню позорить». И уж так они его обрабатывали на сельсовете: и увещевали, и уговаривали, и стращали, и срамили всем скопом. Тыкали в глаза иностранцами, которые чуть не каждодневно наезжают в их пригородную деревню на экскурсии; грозились в Москву выслать на перевоспитание, как закоренелого алкоголика; укоряли, что, дескать, семья у него через эту самую водку разваливается, и разные другие комментарии высказывали. Дед Кузя держался до конца, хотя голова его трещала еще со вчерашнего и в глотке пересохло. Но разве одному против мира устоять? Опять выскочил Афонька. «Мы тебя, — говорит, — Кузьма Никифорыч, ежели не пресечешь в корне, от интеллектуальной работы отстраним и перебросим на склады». Тут уж дед Кузя струхнул. Известное дело, склады — разве это работа для умственного человека? Встал он да и ляпнул с перепугу: «Ладно, значица, с ентого самого момента ни-ни. Завязываю, значица, отсюдова следует, капли в рот не возьму. А кто увидит, плюнь мне в рожу по собственной инициативе».
И с тех пор во рту у деда Кузи действительно росинки не побывало, хотя поначалу все нутро натурально переворачивалось и горело синим огнем, а теперь вот еще и умственные сдвиги начались. Но хошь не хошь, а дал слово — держи.
Будучи уже каким-то не таким, каким знал себя шесть десятков лет и каким знала его деревня, начал дед Кузя примечать, что и с объективным миром творятся нелады. Прежде всего изменилось пространство. Кривые улицы, по которым никак, бывало, не пройдешь, не наткнувшись на плетень, подозрительным образом выпрямились; ежели раньше любая дорога шла под гору, теперь стала ровной; ежели магазин всегда был под боком, теперь оказался у черта на куличках, аж на другом конце деревни. Такие же несуразицы происходили и со временем. Ежели, допустим, добрые карманные часы деда Кузи показывали двенадцать, то будильник на комоде у снохи оттикивал полпервого, ходики с кукушкой у кума Лексея куковали на всю округу час дня, а транзистор младшего сына Петьки передавал из Москвы только семь тридцать утра!
Дед Кузя высморкался, раздумывая о творящихся на свете чудесах, поглядел на луну, которая наполовину уже зашла за трубу кума Лексея, и тихонько заговорил вслух.
— Оно конечно, чудесов как таковых не бывает, любой, значица, еффект можно объяснить по-научному. Вот, скажем, с деревней — так очень даже просто. Одно из двух: али искривление пространства, али коллапс вселенной. Опять же с часами — али теория относительности с ними произошла, али парадокс Эйнштейна. Что, не верите? Был такой ученый, Альберт Эйнштейн, башкастый мужик, скажу я вам. Надоела тебе, допустим, собственная единоутробная старуха хуже горькой редьки — не беда. Садись себе в суп-световую ракету — и фьюить! А когда вернешься через недельку, молодой да красивый, твоей старушенции уж и след простыл, на Земле сто лет миновало. Отсюда следует — женись обратно на любой молодке, все законно, ни одна душа не прискребется. Вот какую штуковину изобрел ентот самый Эйнштейн. Голова был, не чета нашему Афоньке. Но это еще что, тут и удивляться-то нечему. А вот недавно изобрели в одной загармоничной стране такую амальгаму — слов нету. То есть, значица, мужик теперь вовсе без надобности. В расход мужика можно пущать. Али на тягло переводить. Захочет теперь баба детеныша иметь, очень просто — цоп у себя из мягкого места одну всего клетку и давай ее, енту клетку, нянчить — робенок вырастает. Теперича не токмо где — в нашей деревне этот еффект практически внедряется. А откель, думаете, у Нюрки Лоншаковой, у вдовы-то, двойня взялась? Во какие дела на белом свете творятся, а вы говорите…
Но тут хватился дед Кузя, что он нынче не пьян и находится не в скверике у магазина и не у кума Лексея, а у себя на дворе и корешков-слушателей вокруг нет, а потому смутился и захлопнул рот.
Да, так, кроме неладов с пространством-временем, которое дед Кузя еще мог как-то объяснить, обнаружил он в эти три дня вовсе необъяснимые нелады в собственном доме. Оказывается, дома-то у него не полный порядок и процветание, как он всегда думал, а действительно идейный разброд. Мало того, что старуха стала нервная да болезненная на почве алкоголизма деда Кузи, так и сын со снохой постоянно цапаются, Нютка на второй год осталась, а Петька, стервец, вовсе от рук отбился и тоже зашибать стал. И уж корову, старуха сказала, продали, и мотоциклу, а все денег до зарплаты не хватает. Вот какие дела. Тут уж дед Кузя, как ни перебирал свой обширный научный багаж, как ни перетряхивал эрудицию, ничего объяснить не мог, и оттого делалось ему еще горше.
А надо сказать, был дед Кузя в деревне Баклуши крупнейший специалист по части теоретической физики, молекулярной генетики, нейрофизиологии, астронавтики и телепатии. Обычно после того, как третий или четвертый раз выходило у них с корешками по полбаночки на троих, дед Кузя закатывал возле магазина такую антирелигиозную пропаганду, что мужики мух ловили разинутыми ртами, а женщины и вовсе за версту обегали. И при всем при том Кузьма Никифорович Лыков ни университетов, ни академиев не кончал, а кончал только «курсы БСН», как он их называл, не расшифровывая, впрочем, что «БСН» означает «борьба с неграмотностью». Глубокие же знания он приобрел исключительно без отрыва от производства, то есть работая ночным сторожем при Доме культуры, где имелась очень даже неплохая библиотека.
Охраняя по ночам вверенный ему объект, восседал дед Кузя с очками на носу в уютном кресле, жег до утра настольную лампу под зеленым абажуром и почитывал в свое удовольствие «Фейнмановские лекции по физике», ученый журнал «Знание — сила», сочинения Нильса Бора и почти все понимал. Известное дело, в ученых этих трудах без поллитры не разберешься, но дед Кузя заранее принимал меры — и даже удивлялся, как складно написано.
Работу свою дед Кузя ценил, недаром и пить-то бросил только под угрозой переброски на склады. Да и то, где еще найдешь в Баклушах другую такую умственную работу? А главное — библиотека Дома культуры позволяла ему всегда быть в курсе новейших открытий и гипотез, держаться на уровне и выступать с публичными лекциями перед населением, что, собственно, и составляло цель жизни старика, а если он и выпивал иногда — так только для храбрости и ясности ума…
Тяжко вздохнув, поднялся дед Кузя с крылечка. Пора было идти на службу, и без того, пока он тут прохлаждался, луна уже выкатилась по другую сторону трубы кума Лексея.
— Вынудил-таки… — пробормотал себе под нос старик. — Складами застращал. До чего же занудная личность этот Афонька! Довел человека до полной катаклизмы, черти на почве трезвости мерещутся. Тьфу, нечистая сила! Сгинь, сгинь! И надо же было поддаться ихней агитации, бросить навовсе…
Старик осекся и замер. Откуда-то сверху, со стороны тусклых звездочек, донесся до него странный скрипучий голос с иностранным акцентом.
— Душевно рад, коллега! Греться на солнышке изволите, хо-хо-хо! — ответил ему другой голос, какой-то ватный, бесформенный, но на этот раз явно русский.
— Есть еще время до открытия, присаживайтесь, отдохните, — пригласил хрипловатый и скрипучий. По отсутствию интонаций и наличию едва заметного акцента дед Кузя, наметанный в дружественных связях, безошибочно признал во владельце этого голоса иностранца и беспокойно огляделся вокруг, никого, однако, не обнаружив.
— Будем знакомы, коллега. Лопотуша, — представился между тем русский.
— Герр Штюкк. Позвольте полюбопытствовать, мистер Лопотуша, как вы относитесь к идее организации данного конгресса?
— Признаться, коллега, без особого энтузиазма. Ну что, скажите на милость, могут сделать несколько сотен жалких чертей, леших и домовых, когда все человечество с его наукой и техникой, с его могущественными социальными институтами…
«Вот черти, нашли время и место беседовать, — раздраженно подумал дед Кузя, будучи уверенным, что где-то поблизости кто-то из односельчан болтает с приезжим иностранцем. — И кто этот Лопотуша, вроде бы такого и в деревне-то вовсе нет. Впрочем, за эти три дня мог появиться, чего только не случалось за эти три дня!»
— Полностью согласен с вами, мистер Лопотуша. Действительно, положение дел в мире ввергает в уныние, и мы отнюдь не надеемся, что наш уважаемый конгресс разом и радикально решит все проблемы. Но мы в состоянии хотя бы поставить вопрос ребром…
— Ха, поставить вопрос! Перед кем поставить, милостивый государь? Попробуйте-ка поставить его перед человечеством! А перед чертячьими сборищами уже тысячу раз ставили, да что толку!.. — и ватный голос оборвался на унылой утробной ноте.
Дед Кузя глянул вверх — и снова едва не перекрестился, но на этот раз сдержал себя: дудки, опять ненароком сгинет нечистая сила, а надо бы послушать, чего они там болтают.
На краю крыши, чуть ли не над головой старика, сидел тот самый черт. То, что сидело рядом с ним, выглядело странно и незнакомо. Оно напоминало скорее всего старую рукавицу, вывернутую наизнанку овчиной наружу и провалявшуюся добрый год в углу за печью, куда заметают сор… или закатившийся в подпол бабкин клубок шерсти… или старую плешивую крысу, облепленную репьями.
— Сгинь, сгинь, сгинь, — дрожащими губами забормотал дед Кузя. — Нас чертями не испужаешь, мы воинствующие атеисты. Да что же это такое, господи, али галлюцинация, али взаправдашние черти? — Лихорадочно он начал рыться в своей универсальной памяти, ища какое-нибудь материалистическое объяснение чертям, но ничего такого подходящего не подвернулось.
— Глядите, человек! — проскрипел вдруг иностранец испуганно.
— Не бойтесь, герр Штюкк, это не человек, это дед Кузя, — успокаивающе прошамкал Лопотуша. — Он лыка не вяжет.
«Ишь ты, — удивился дед Кузя, плохо расслышавший последнюю фразу. — Лыков, говорит. Видать, здорово насолил я им своей антирелигиозной пропагандой. Да и то, меня в Баклушах не токмо черти — каждая собака знает».
— Так что не обращайте на него внимания. А вообще, надо сказать, никакого покоя от людей не стало. Только расположишься где-нибудь в укромном уголке, а уж человек тут как тут. Воистину, куда конь с копытом, туда и рак с клешней.
— Да, местность здесь у вас весьма оживленная.
— Тогда позвольте вас спросить, коллега, — чем же объясняется, что именно нашу деревню избрали местом проведения конгресса?
— Недоразумением, исключительно недоразумением, — саркастически проскрипел черт. — Исполком решил выбрать самую захудалую, самую темную деревню. Естественно, взглянули на карту, и эта местность нас прямо… как это по-русски?.. очаровала. И деревня Баклуши, и речка Вонючка, и Змеиные болота, и гора Чертовы кулички, и Русалочье озеро. Можно сказать, уникальный уголок. К сожалению, карта оказалась несколько устаревшей, еще дореволюционной. Мы дали задание подобрать о деревне Баклуши газетные публикации. И попалась нам статья некоего предпринимателя, побывавшего недавно здесь в качестве туриста и немного знающего русский язык. Вот что он пишет:
«Народ в этой стране темен и непросвещен, до сих пор процветает вера в чертей, леших и ведьм. В деревеньке Баклуши я своими ушами слышал, как один почтенный человек сказал своей супруге возле магазина: „Лучше отдай бутылку, ведьма“, на что та ответила: „Да пошел ты от меня к лешему, старый черт!“» После такого свидетельства очевидца, мистер Лопотуша, вопрос был решен окончательно…
«Какая же это скотина так опозорила нашу деревню на весь мир? — грозно подумал дед Кузя. — Возле магазина, говорит. Вроде бы я всех знаю, кто возле магазина. Ужо я его отыщу!..»
— И как видите, ошибочно, — продолжал черт. — Вот и верь прессе после этого. Оказалось, ничего похожего. Оживленное место, электричество, радио, Дом культуры с богатой библиотекой, передовой образцово-показательный кооператив, а главное — просвещенные, приветливые и жизнерадостные люди.
— Добавьте сюда, герр Штюкк, большой гидролизный завод по соседству, который превратил реку Вонючку, прозванную так за целебные сероводородные ключи, в сточную канаву. И осушенные Змеиные болота, где прежде водилось полным-полно дичи, а теперь одна осока. И порошок, который распыляют по всей округе с самолета. От него в лесу вся живность передохла, а у меня, извините, чесотка по телу пошла. И динамик на Доме культуры день и ночь орет без передыху: «Стань таким, как я хочу!» А я, герр Штюкк, не желаю стать таким, каким они хотят. Я, может быть, желаю остаться самим собой, добрым старым домовым, и по мере сил делать свое дело…
«Эвона оно что! — сообразил дед Кузя. — И как это я раньше не допер, ента же штука — самый обнаковенный домовой. Ну и негодяй! Типичный негодяй этот Лопотуша. А еще свой, колхозный. Хает почем здря нашу действительность перед иностранцем, а сало небось русское жрет! Погоди же, доберусь я до тебя, крыса безмозглая, выведу на чистую воду!»
— Понимаю вас, глубоко понимаю и сочувствую, — вежливо вздохнул иностранец, то есть черт. — Мы весьма озабочены чрезмерным развитием того явления, которое определяется понятием «изнанки технического прогресса», или, как любят выражаться русские, «оборотная сторона медали». Но, к сожалению, остановить человечество в его поступательном движении невозможно. Единственное, что мы в состоянии сделать, как-то смягчить удар, ожидающийся уже в ближайшем будущем. Собственно, этому и посвящен конгресс. Кстати, далеко ли до Змеиных болот, мистер Лопотуша?
— Напрямую, — ответил домовой, — час ходу. Но я знаю одну окольную тропинку, за десять минут доберемся. Ого, уже время…
И пара нечистых растаяла в темноте на глазах у пораженного всем увиденным и услышанным деда Кузи.
Заинтригованный донельзя, старик решился не ходить нынче на службу, ничего не случится за ночь с Домом культуры, а отправиться на Змеиные болота и хоть одним глазком взглянуть на затевающийся там чертячий шабаш.
Окольную тропинку к Змеиным болотам знал не только Лопотуша, знал ее и дед Кузя. И хотя за быстрыми на ноги чертями старик явно не поспевал, через полчаса он уже подходил к той местности, где в добрые старые времена действительно были грандиозные болота — мечта охотников на водоплавающую дичь, а ныне простирались унылые солончаковые луга, заросшие осокой. Луна светила вовсю, и старик видел каждую травинку, каждый лист на тропе.
Внезапно из-за кустов на освещенное место выкатилось что-то. Это было… Это было похоже на два пушистых одуванчика, только побольше. Подскакивая и обгоняя друг друга, покатились они впереди деда Кузи в сторону Змеиных болот. Смекнув, что и эти, по всей вероятности, из той же компании, старик снял шапку, изловчился и накрыл нечисть, как пацаны накрывают зазевавшуюся бабочку. Потом осторожно нашарил их рукой и, стараясь не раздавить, по одному пересадил в карман. На ощупь они оказались как мышата, мягкие, теплые, и гладить их было приятно и щекотно.
Дед Кузя довольно долго бродил по Змеиным болотам, но никаких следов герра Штюкка, Лопотуши или еще чего-нибудь подозрительного не обнаружил. И только под утро, когда луна уже начала бледнеть, а восточная сторона неба исподволь наливаться прозеленью, уловил старик какой-то характерный запашок, отдающий затхлостью и горящей серой. Он пошел на запах и вскоре услышал галдеж и писк, исходящий из небольшого овражка на границе Змеиных болот и леса, что у подножия горы Чертовы кулички. Осторожно, кустами, прокрался он к откосу, глянул вниз — и едва не свалился. Вот это было зрелище!
По всему овражку, занимая добрый гектар площади, кишмя кишела самая разнообразная нечисть. Тут были и обыкновенные черти вроде герра Штюкка, засаленные, лысоватые, с унылыми дряблыми физиономиями, с изрядными брюшками, а иные с обломанными рогами; и зеленобородые коряжистые лешие, обросшие лишайником; и жабообразные, ластоногие, ядовито-зеленые болотные черти с вылезшими на лоб склеротическими глазами; и перепончатокрылые надутые упыри; и кикиморы, которых дед Кузя сразу узнал, хотя отродясь не видывал подобных неописуемых страшилищ; и какие-то длинноногие вертлявые пигалицы; и важные паны, состоящие сплошь из одной бороды; и явно заграничного происхождения лощеные, упитанные, с выражение собственного достоинства на лице гномы и тролли; и скучающие сонные эльфы; и обыкновенные домовые вроде Лопотуши — запущенные, заплесневелые, изъеденные молью и вывалянные в пуху; и разная другая мелочь без названия, отдаленно напоминающая то запечных сверчков, то помятые одуванчики, то даже ершики, какими моют бутылки. И вся эта нечисть шебутилась, размахивала ногами, руками, лапами, хвостами и крыльями, у кого что было; невообразимо галдела, пищала, хихикала, свистела, аплодировала, улюлюкала, топала, заупокойно выла и утробно ухала — хоть уши затыкай; и все проталкивались к трухлявому пеньку, заменявшему трибуну, и все требовали слова. Зрелище было настолько непристойное и омерзительное, что дед Кузя хотел уже плюнуть и уйти от греха подальше, но тут один важный седобородый пан, на вид вроде поприличнее других, влез на трибуну, то бишь на пенек, и провыл, что объявляется пятнадцатиминутный перерыв, после чего прения будут продолжены. Моментально вся нечисть бросилась врассыпную и раскатилась в разные стороны с криками: «Пиво привезли!», «Мохеровые платки выбросили», «На меня очередь займите», — будто только затем и съехалась сюда со всего света, чтобы толкаться в буфетах и прохаживаться, покуривая, по коридорам.
Деда Кузю сшибли с ног, сотни две тварей пробежало по нему, изрядно помяв бока, и старик на всякий случай притих под кустом — с такой ватагой лучше не связываться. Конечно, один на один он вышел бы против любого черта, любого лешего, но супротив целого конгресса нечистой силы… Известное дело, обнаружат — защекотят насмерть.
Так и лежал дед Кузя весь перерыв, посматривал вокруг прищуренным глазом, слушал краем уха да на ус мотал.
Стоявший рядом домовой, плешивый, с редкими островками свалявшейся шерсти по тулову, обвязанный вместо шарфа старым чулком, гнусаво жаловался лупоглазой жабе:
— Муж у нее положительный, смирный, слова в защиту не скажет, так и достается же нам обоим от нее! Сурьезная такая дама, кандидат наук, да еще очки носит, ну просто не приведи господь. Раз, значит, сослепу хвать меня за шкирку — и в таз с водой. Заместо котенка. И давай купать, да еще с «Новостью». Это нечистую-то силу — с «Новостью»!
— Ква, ква, — согласно кивала жаба.
— Хозяина ни в грош не ставит. Вечером ложится — непременно с книжкой. Раньше, бывало, еще до елестричества, выскочит хозяюшка на двор, пуганешь ее как следовает, прибежит, дрожит вся, голубушка, к мужику прижмется, пригреется — любо-дорого. Так и детишки же были. А теперь одни книги. Да еще этот самый… дай бог памяти… елевизор. Больно грамотный народ пошел, ни во что не верит. Попробуй ее напужать, когда она наскрозь мировоззрением пропитана. И вот вам пожалуйста — один дитенок растет в семье, и тот ни то ни се. А разве это семья, когда один дитенок?
— Ква, ква, — кивала жаба.
— Ну, с хозяином, правда, живем душа в душу, грех жаловаться. Полное взаимопонимание. Он мне под печку окурки подсовывает, не забывает старика. И я его иной раз выручаю как могу. Единожды уж больно она разошлась на него, так и сыпет выражениями, так и сыпет. Дай-ка, думаю, пощекочу я ее малость, чтоб отвлечь. Как она зафитилит ему, бедолаге, по физиономии! Какой с нее спрос — близорукий человек…
Потом возле деда Кузи остановился заморский гном с двумя голенастыми пигалицами не то в мини-юбках, не то в макси-шляпках, не разберешь, пошел вещать:
— Вся беда, как нам доподлинно удалось установить, в архитектуре. Современный жилой интерьер не предусматривает, к сожалению, площади обитания для домового или другой заменяющей его субстанции. Где, позвольте вас спросить, обитаться нашему брату, если нет ни печи, ни подполья, ни чердака? Не в туалете же, пардон. Я лично, например, глубоко привязан к своему хозяину и не оставлю ни при каких обстоятельствах. Но вот не столь давно переезжал он в новую квартиру и даже не позаботился пригласить меня. Так и бросил бы на произвол судьбы, не догадайся я залезть в старый валяный сапог. Нет, пока архитекторы не предусмотрят в современном жилом интерьере уютный уголок для нашего брата, не видать человечеству счастья. Кстати, мой хозяин архитектор, и провел я недавно такой эксперимент: нашептал ему ночью насчет этого самого уголка, он и учел мои советы, предусмотрел в проекте специализированный закуток. И что же — хозяина осмеяли, объявили рутинером, едва не попросили с работы. Не знаю, не знаю, о чем думает человечество, как оно собирается жить дальше!..
Пигалицы восторженно пикали, вертели тонкими шеями, стукались носами, соглашались.
— Гибнет, гибнет чертячье племя, — гундел кто-то за спиной. — Никаких условий не создано для плодотворной работы. Ну скажите, что я ей плохого сделал, кроме хорошего? А она меня аэрозолью, аэрозолью, как таракана. Едва богу душу не отдал, честное слово…
— Приспосабливаться надобно к изменившимся условиям, а не плакаться в жилетку, друг мой. Даже моль научилась ныне капронами да нейлонами питаться, а нам и бог велел. Я лично намерен до конца нести свой тяжкий крест.
— Что касается нас, водяных, мы много довольны. Хватит, послужили человечеству, теперь пусть оно само над собой работает. Ни одного водоема не осталось неотравленного вблизи жилья. Не могу же я, черт возьми, в мазуте жить. Рыба и то дохнет, а мы все-таки не плотва, мы народ творческий, нам атмосфера требуется. Так что, если мы еще нужны человечеству, пусть оно прежде выведет нас на чистую воду…
— Как милости, смерти у бога прошу, а не дает. Вот и влачу существование. Точно в народе говорят: нежить и жить не живет, и умирать не умирает…
Тут задребезжал звонок, и всю погань вокруг как ветром сдуло в овражек, только один нетопырь, озираясь, направился прямехонько в буфет. Дед Кузя поднялся, отряхнулся, размял косточки и решил послухать, о чем они там будут еще преть, потому как распирало его любопытство.
Почти до самого восхода продолжались прения, шумные, страстные и бестолковые. Дед Кузя ловил каждое слово, стараясь уяснить, чего же все-таки добиваются черти, чего ради съехались сюда их представители из многих стран мира. Но даже ему с его фундаментальным естественнонаучным образованием трудненько было понять сразу, о чем шла речь на конгрессе. Поначалу казалось, что главная проблема, волнующая это сборище, — невыносимые условия существования, созданные в последнее время человеком чертову племени. Но по мере того, как все новые и новые ораторы влезали на пенек, начал постигать дед Кузя, что не о себе пекутся черти и что единственная задача конгресса — спасти заблудшее в дебрях цивилизации человечество. Если коротко суммировать все, что вынес из этих прений старик, картина получалась такая.
Когда древний человек научился добывать огонь, первое живое существо, пригревшееся у его очага, была не собака — это был черт, покинувший свои болота. Постепенно, исподволь складывался своеобразный и весьма стойкий к жизненным невзгодам симбиоз человек — черт. Человек в этом странном на первый взгляд содружестве кормил, давал пристанище и обогревал черта, черт же, продолжительность жизни которого измеряется столетиями, следил за преемственностью традиций, обычаев и нравов от поколения к поколению быстро сменяющих друг друга людей. С самого начала человек был общественным существом, причем его общественная жизнь неизбежно протекала в двух инстанциях: в племени и в семье. И если племенные узы под воздействием борьбы за существование крепли век от века, то в делах семейных пришлось полностью положиться на черта. Издревле стал черт добрым гением семейного очага: нянькой, педагогом, советчиком, историком и этнографом, а если понадобится судьей и полицейским. Когда ребенок впервые разбивал глиняный горшок, представлявший несомненную материальную ценность, он просил: «Черт побери!» — и черт послушно подбирал и выбрасывал черепки. Когда же это случалось вторично, мать призывала в сердцах: «Черт тебя возьми!» — и черт безропотно брал ребенка, на час-другой освобождая от него занятую кухонными заботами хозяйку. Если что-то терялось в хижине, говорили: «Черт знает, где эта вещь», — и черт действительно все знал. Но если уж в доме царила полная неразбериха, говорили: «Сам черт ногу сломит», — и черт действительно не раз и не два ломал ноги, наводя порядок в запутанных человеческих делах. За проступки против семьи и обычаев предков черт карал домочадцев, и люди привыкли посылать провинившегося на проработку лаконичной фразой «Пошел к черту!». Иногда черт заставлял браться за какое-то трудное, рискованное дело, и коли оно не выгорало, человек пенял: «Дернул же меня черт в одиночку нападать на мамонта!» Когда ребенок уходил на прогулку в сопровождении черта, взрослые не тревожились за своего отпрыска: «Черт с ним». Когда же кто-то настолько зазнавался, что пренебрегал поддержкой черта даже в самых отчаянных начинаниях, такого осуждали: «Ишь ты, сам черт ему не брат». Порой черт наказывал всю семью: «Опять черт несет кого-то к нам в гости», порой был щедр на разного рода сюрпризы: «Чем черт не шутит!», а то и люди ополчались на запечных жителей, так что «всем чертям становилось тошно». Словом, человек шага не мог ступить без помощи черта, а если вместо своего, привычного черта, бравшего очередной отпуск, временно появлялся какой-то другой, человек выражал недоумение: «Это еще что за черт?!»
Так было от века. Казалось, ничто не угрожает семье, как ничто не угрожает содружеству человека и черта. И вдруг где-то в середине двадцатого столетия мощная волна технической революции потрясла общество, принеся многие и многие блага. Но хрупкая скорлупка семьи не выдержала потрясения и дала трещину, поначалу почти незаметную. Только когда семья фактически уже потеряла свое прежнее значение в воспитании, а говоря шире — в воссоздании человека, черти, чувствующие свою ответственность за собрата по симбиозу, хватились и всполошились не на шутку. И было из-за чего! Действительно, где как не в семье с детства учили человека любить мать и чтить отца, уважать старших и заботиться о младших? Где, как не в семье, воспитывались традиции, прививались убеждения, от деда к внуку передавались веками выверенные обряды и обычаи? И где, как не в семье, впитывал человек жизненный опыт, житейскую мудрость, столь необходимые в общении с ближними? Вот почему культ очага, домашнего уюта, отчего дома стал в свое время основной заботой чертей, огромное большинство которых попросту превратилось в домовых. Когда же семья начала отмирать, когда мать и жена, бывшая хранительницей семейного очага, во всем уподобилась мужчине и пошла на службу, когда работа, досуг, развлечения, еда, воспитание детей, традиционные праздники и многие другие домашние обряды стали исполняться вне дома, жилище человека превратилось в простую ночлежку и потеряло прежнюю свою притягательность, хорошо выраженную древнейшим и многозначным словом «дом».
Дом утратил прежнее свое значение, молодые люди слишком рано становились самостоятельными, слишком рано покидали отчий кров, пытаясь создать свой дом. И цепочка преемственности рвалась, не успев окрепнуть. Сын и дочь не успевали перенять житейскую мудрость отца и матери, проверенную опытом многих поколений, и каждому поколению приходилось все начинать сначала.
Не прошедшие науку человеческого общения, не умеющие уступать друг другу, не знающие терпимости и привязанности, молодые не могли построить толком и свою семью, не могли по-настоящему воспитать и своих детей.
И где тут выход, что надо сделать, чтобы вернуть человека в лоно семьи, какие предпринять срочные и эффективные меры — вот о чем шла речь на бурном и печальном чертячьем конгрессе.
Унылые речи делегатов, их утробный вой, их жалобы и стоны так забили голову старику, что он и вовсе перестал что-нибудь соображать. Однако же, будучи стреляным воробьем, не раз попадавшим еще и не в такие переплеты, дед Кузя быстро взял себя в руки, и вскорости созрел у него хитрый и далеко идущий план. Теперь он знал, как помочь чертячьей, а в конечном счете человечьей беде.
— Али пан, али пропал, — решительно сказал старик и с этими словами стащил с себя рубаху, перевязал ворот рукавами, соорудив нечто вроде мешка, натянул пиджак на голое тело и, предчувствуя скорый конец пленарного заседания, затаился на тропе.
Долго ждать не пришлось. Первым угодил в мешок какой-то зазевавшийся зеленобородый леший, древний, как сама тайга. Потом, когда по тропе ходом пошли один за другим делегаты, компанию с ним разделили две неразлучные пигалицы, смурная мутноглазая кикимора, пара шибающих в нос плесенью домовых, заграничный наодеколоненный тролль и десятка два одуванчиковых шаров, оказавшихся, как выяснилось впоследствии, «домашними чадами». Со всей этой добычей, доверху наполнившей мешок, подался было дед Кузя домой, когда услышал знакомый скрипучий голос. В окружении панов и упырей шествовал по тропе тот самый черт.
«Ага, Герштюк, чертов сын! — обрадовался старик. — Тебя-то мне и не хватало для полного комплекту!»
Он выскочил на тропинку и схватил герра Штюкка за ногу. Но в этот самый момент мешок зацепился за куст, развязался, и вся наловленная стариком живность в мгновение ока разбежалась. Дед Кузя выругался, сплюнул, подобрал рубаху, но ловить решил больше никого не ловить, боялся упустить герра Штюкка. Трудно сказать, по какой причине, но этот герр Штюкк, черт степенный и рассудительный, пришелся старику по душе. Так он и отправился домой, с рубахой через плечо и с чертом на руках. Чтобы небольшие, но весьма заметные рожки герра Штюкка не бросались в глаза, если кто встретится на пути, дед Кузя прикрывал их ладонью то и дело поглаживая черта по голове, так что со стороны можно было подумать, будто старик Лыков возвращается из лесу с крупным черным щенком на руках. К счастью, никто им не встретился в этот ранний час.
Когда дед Кузя достиг деревни, перелез забор со стороны поскотины и открыл калитку во двор, солнце уже высунулось из-за горизонта. Допрежь всего старик снял с гвоздика над конурой собачью цепочку, память по издохшему весной псу Кабыздоху, соорудил из ремешка подобие ошейника и привязал герра Штюкка к ножке своей железной кровати, стоявшей в сарае, куда старуха в прежние пьяные времена запирала иной раз самого деда Кузю, чтобы «дурь выветрилась на свежем воздухе» и чтобы «избу этим смрадом не отравлять». Потом тихонько прокрался в сенцы, принес блюдце молока, поставил на пол перед герром Штюкком и завалился спать. После приключений минувшей ночи сон сморил его мгновенно.
Снилась деду Кузе разная чепуха, такая чепуха, что не приведи господь. Будто бы у них в Баклушах нынче днем должна открыться выездная сессия Академии наук, деду Кузе предстоит делать доклад, а еще гора литературы не прочитана, да и не припас он ничего, чтобы не ударить в грязь лицом и соответственно встретить корешков из ученой братии. И будто бы всю ночь готовил он этот самый доклад, а поутру хлопотал о встрече и заседал в оргкомитете, куда входили, кроме него, Афонька и, разумеется, кум Лексей.
Проснулся дед Кузя в полдень и сразу обнаружил, что спал почему-то не в сарайчике, а на диване в библиотеке Дома культуры. Рядом громоздилась изрядная стопка научных книг, поверх которой лежали его очки. Все могло быть, мог он сдуру и на службу примчаться с утра пораньше, и доклад для академиков готовить, мало ли что взбредет на ум трезвому человеку, — но откуда взялись очки?! Старик доподлинно знал, что оставил их в избе, у снохи на комоде, и вчера вечером, прежде чем выйти на минутку во двор, подумал еще: «Не забыть бы очки-то».
Ломая голову над этим странным обстоятельством, дед Кузя поднялся с дивана и вдруг ощутил приятную тяжесть в карманах пиджака. А было это не что иное, как она самая — две непочатые бутылки. Мысли старика вовсе перепутались: да уж не нарушил ли он зарок, данный сельсовету и лично председателю Афоньке, и не пригрезились ли ему по пьянке приключения с чертями и конгрессом? Факты, которые держал он в руках, неопровержимо свидетельствовали в пользу этой гипотезы, и все-таки старику ничего такого крамольного не припоминалось.
Чтобы рассеять сомнения, поспешил он домой, потому как только герр Штюкк, один во всем мире, мог успокоить его. Но герра Штюкка в сарайчике не оказалось, зато блюдце с молоком и цепочка оставались на месте. Однако ни блюдце, ни цепочка сами по себе не могли служить сколько-нибудь убедительным доказательством проведения в Баклушах крупного международного конгресса. А следовательно, все это примерещилось ему опять же на почве алкоголизма.
Но, проверив свое самочувствие, дед Кузя не обнаружил ни головной боли, ни жажды, ни желания «подлечиться». Примета была верная, стало быть, зарок он не нарушил, а необъяснимые на первый взгляд происшествия объяснялись просто: нечистая сила в лице герра Штюкка сыграла с ним злую шутку, — так что впредь надо держать ухо повострее.
Придя к такому выводу, дед Кузя уже без сожаления прихватил обе поллитровки, перелез в огород к куму Лексею и подсунул их в огуречную грядку, с которой они, бывало, воровали огурчики на закуску и которую, он знал, кум Лексей непременно посетит в скором времени, — пусть же будет ему сюрприз.
Избавившись от соблазна, старик направился в избу и нашел там, у снохи на комоде, еще одно подтверждение своей правоты: очки, вторые очки, точно такие же, как в кармане. Сомнений не оставалось — разве без помощи нечистой силы достанешь в наше время очки?!
На этом дед Кузя окончательно успокоился и взялся у себя в сараюшке за настрой удочек, причем вместо крючков, грузила и поплавков испытывал разного рода петли. Потом, осмотрев ременный ошейник, из которого герр Штюкк преспокойно вытащил свою рогатую голову, разрезал старую консервную банку, чтобы смастерить ошейничек похитрее. За этим занятием и застала его старуха.
— Чего опять тутока шебутишься, не пообедамши? — спросила она, принюхиваясь.
— Да вот, блесну делаю, — не сморгнув соврал дед Кузя. — Думаю завтра утречком на рыбалку пойтить. Хорош клев ожидается.
На этот раз герр Штюкк был привязан надежно и сбежать не мог. Но, памятуя о прошлых чертячьих проделках, дед Кузя изо всех сил старался не уснуть — и все-таки закемарил.
Проснулся он от щекотки в ухе. Спросонья показалось, будто в ухе у него заблудился клоп. Открыл глаза — возле подушки, пригорюнившись, сидел Лопотуша и сосредоточенно щекотал деда Кузю соломинкой.
— Сгинь, нечисть! — прикрикнул на него старик.
Но Лопотуша не сгинул, только поежился. У кровати, свернувшись клубочком, лежал мрачный герр Штюкк, не спал.
— Кузьма Никифорович, отпустите иностранца, — нервно скомкав соломинку, попросил Лопотуша прерывающимся голосом.
— А ты кто такой будешь, чтобы мне указывать?
Собственно, вопрос был чисто риторический, но простодушный Лопотуша не понял этого.
— Да тутошний я, баклушинский. В домовых живу у Бахтеевых.
— Ну так и пошел отседова, — подвел итог дед Кузя, поворачиваясь на другой бок.
— Никак невозможно мне уйти, Кузьма Никифорович, — не унимался Лопотуша. — Вы только подумайте, герр Штюкк иностранец, личность, можно сказать, неприкосновенная, делегат конгресса, член исполкома, магистр ордена. Это же международный скандал, Кузьма Никифорович! Мы же гарантии дали, как мы теперь на ихнюю ноту отвечать будем? Опозорите вы на весь мир нашу деревню…
— Туда же еще, рассуждает о позоре! А ты скажи мне, сукин ты сын, кто это прошлой ночью почем здря поносил перед иностранцем нашу деревню?
— А кто в иностранную газету попал, когда свою законную старуху обозвал ведьмой? — нашелся Лопотуша.
— Ну и кто же? Кто?
— Да вы, Кузьма Никифорович, вы, кто же еще!
Дед Кузя потерял дар речи от неожиданности — так ярко вдруг предстала перед ним та давняя сцена, когда он поскандалил возле магазина со старухой, канючил у нее бутылку и нехорошо обозвал в присутствии какого-то ухмыляющегося иностранца в клетчатых штанах.
— Н-да, возможно, не помню, — пробормотал он смущенно. Но тут же, наткнувшись взглядом на угрюмо слушавшего разговор магистра ордена, сказал строго: — А Герштюка не отпущу, для дела нужен, значица. Все, проваливай, любезный, аудиенция окончена.
Но Лопотуша не собирался проваливать.
— Ну зачем вам, Кузьма Никифорович, заграничный черт? Одна морока с ним. Он и обычаев-то наших не знает, ничего по дому делать не сможет, зачем вам такая обуза? Возьмите меня взамен, до конца дней верой и правдой служить буду — и вам, и вашим детям, и вашим внукам.
— У меня, поди, свой домовой есть? — неуверенно намекнул старик. — Вы же там толковали, на своем конгрессе, что в каждом доме…
— Был, Кузьма Никифорович. Был, да копыта откинул ваш домовой. Царствие ему небесное, уж три года как преставился кум Суседушко, отравили вы его своими испарениями. Отмучился, сердешный.
— А ты вот напрашиваешься, не боишься отравиться?
— Да уж не сладко у вас жить, Кузьма Никифорович, совсем не сладко. Видите, на какие жертвы иду заради предотвращения международного конфликта. Отпустите иностранца, достаток и благодать обеспечу в вашем доме.
— Оно конечно, — раздумчиво произнес дед Кузя, скребя ногтем щетину на подбородке, — не худо бы порядок навести, полная разруха образовалась в избе через мою постоянную занятость. Но тут дело государственной важности. Даже всемирной. А потому, приятель, приношу свое личное благополучие в жертву общественному долгу и Герштюка не отдам.
— Господи, на что он вам нужен?!
— А вот возьму отпуск по службе, продам осенью картошку да катану в Москву, прямо в Академию наук. Пущай там ученые с вашим Герштюком разбираются и сообща решают проблемы, какие вы, чертово семя, по недоумию своему взялись без помощи людей решать.
Тут герр Штюкк, до сих пор молчавший, вскочил на ноги, стукнул копытцами и завопил:
— Он меня погубить хочет!
— Не волнуйтесь, коллега, — успокоил его Лопотуша. — Даю слово, так или иначе все уладится.
— «Так или иначе!» Вот именно: так или иначе, — захныкал зарубежный гость.
— Вы же высокообразованный, высококультурный человек, Кузьма Никифорович, — пышным штилем начал Лопотуша. — Неужели вы не понимаете, что таким путем не только ничего не добьетесь, но и все наши задумки на корню загубите? Ведь конгресс не шуточки, конгресс мудрое решение принял. Учтите, на весы положено будущее человечества, и теперь это будущее в ваших руках, Кузьма Никифорович. А вы говорите — в академию! У них, у академиков, совсем другие взгляды на жизнь. И цели совсем другие. Вы думаете, они заинтересуются проблемами, которые решал конгресс? Черта с два! Они заинтересуются, к какому семейству отряда парнокопытных принадлежит герр Штюкк, вот чем они заинтересуются…
— Они меня препарировать будут! — содрогнулся герр Штюкк и вдруг упал на колени. — Ради всех святых, отпустите меня, мистер Лыков!
Это было уж слишком.
— Цыц вы, нехристи! — прикрикнул дед Кузя. — Только спать мешаете своим бормотаньем. Сейчас как перекрещу обоих!
Герр Штюкк и Лопотуша испуганно притихли, а дед Кузя отвернулся к стене, натянул на голову одеяло и уснул сном праведника.
Проснулся он далеко за полдень. Ни Лопотушей, ни герром Штюкком даже и не пахло. Толстая железная ножка кровати, за которую он привязал на рассвете черта, была согнута в дугу, а сам герр Штюкк удрал вместе с цепочкой, свободно сняв ее с ножки. На том месте, где еще совсем недавно сидел рогатый член чертячьего исполкома, лежала записка с магическим словом «Аufwiedersehen!».
Деду Кузе сделалось дурно, сердце так и уходило, так и проваливалось в пятки. «Одно из двух: али диабет, али миокард», — подумал старик и рухнул без чувств.
С тех пор прошло два года.
Дед Кузя окончательно бросил пить, и никто ни разу не видел его навеселе, даже по воскресеньям. В доме воцарился мир и достаток. Старуха была довольна, и сын со снохой жили душа в душу, и Нютка стала учиться лучше, в кружок кройки-шитья записалась, и Петька остепенился, взялся кой-какую работу по дому делать, крышу починил и забор новый поставил. По праздникам большой семейный стол ломился от снеди, и бутылка появлялась, и новый мотоцикл с коляской купили недавно и телевизор справили, и холодильник, а все равно денег до зарплаты почти всегда хватало. Так что соседи и родня, кроме кума Лексея, нарадоваться не могли на такое неожиданное процветание Лыковых.
Да только нелегко досталось это благоденствие деду Кузе. Особенно первое время ходил он мрачнее тучи: чувствовал камень на душе. Не раз, когда никого не было дома, шуровал он кочергой за печью, шарил что-то в подполе и на чердаке, даже крысоловку в сельпо купил и настораживал по ночам, однако никаких крыс в нее не попалось.
Пострадал от такого поворота событий и председатель сельсовета Афонин. В первые месяцы трезвости дед Кузя хвостом ходил за ним и ежедневно приставал с устными заявлениями о том, что никакая другая сила, кроме самого человека, не поможет человечеству найти правильный выход из создавшегося положения, и упорно требовал, чтобы Афонин составил ему мотивированное письмо в «Объединенную Нацию» по крайне важному для рода человеческого вопросу, так как сам дед Кузя хотя и читал довольно бегло, писать не умел, кроме как расписываться.
Но поскольку Афонин на устные заявления старика не реагировал, а требование составить письмо игнорировал, дед Кузя взялся самостоятельно изучать иностранный язык, чтобы осенью, продав картошку, лично катануть в Объединенную Нацию и произнести там мотивированную речь на иностранном языке. Свои научные занятия дед Кузя вовсе забросил, ночи напролет, сидя в библиотеке Дома культуры, твердил заграничные выражения и, видимо, изрядно преуспел в этом деле, потому как ни односельчане, ни приезжавшие в деревню иностранцы не понимали из его разговоров ни слова.
Однако по мере овладения богатствами заграничной лексики дед Кузя все больше успокаивался, камень на душе таял, ответственность за судьбы человечества все меньше тяготила старика, и в конце концов пришел дед Кузя к резонному выводу, что весь этот конгресс и связанная с ним чертовщина — не что иное, как вполне научная галлюцинация, пригрезившаяся ему на почве злоупотребления. Впрочем, выходя по вечерам на двор, он все же по привычке настораживал ухо — не послышится ли со стороны сарая знакомый говорок. Но думал уже не о чертях, а о том, что пора бы с помощью Афонина организовать в Баклушах добровольное общество по борьбе со злоупотреблениями. Потому как кто бы еще, окромя деда Кузи, мог стать в этом обществе председателем?