«Четвертая пуля» Рене Бурдье — увлекательное расследование частным детективом целой серии убийств.
Из сборника «ТЕРРА-Детектив»
1.0 pusikalex. Соответствует бумажной книге.
Разбуженный телефонным звонком, Роберт Клид протянул руку к аппарату и, поморщившись, снял трубку. Прозвучал любезнейший голос.
— 14 часов, месье Клид.
Клид с трудом удержался от крепкого словца.
— Уже? — проворчал он.
Голос с легкой усмешкой повторил:
— Да, уже…
Клид взглянул на часы, стоявшие рядом с телефоном. Часовая стрелка действительно замерла на цифре 2. Не поблагодарив, он повесил трубку, чувствуя себя разбитым, одуревшим от усталости и сна. Лег он в 8 утра, проведя ночь за составлением отчета по делу Дербле. Исключительно мерзкое дельце, в котором ему в довершение всего едва удалось уберечь собственную шкуру.
Он вновь с благодарностью вспомнил о своем учителе дзюдо. Роланд Дербле был упрямым типом, но зато как забавно он стал гримасничать, когда затрещала его рука! Мигом отбросил свой стилет, прекрасную антикварную вещь, которой не иначе как собирался восхитить Клида, приставив к его горлу. Нет, прекрасная вещь — дзюдо! Без него частное сыскное агентство Роберта Клида на Елисейских полях, 121 не имело бы сегодня директора.
Клид молниеносно вскочил, отбросив покрывала, и уселся на полу спиной к деревянной кровати. Задравшаяся тонкая шелковая голубая пижама оголила нежнейшую кожу — «прямо девичью», как умильно говаривала некогда его матушка. Матери иногда говорят совершенно непонятные вещи, но со временем Клид сам оценил ее слова.
Обладатель этой «девичьей» кожи был на самом деле весьма мужественным: рост метр восемьдесят, квадратные плечи, объемные мускулы, накачанные занятиями три раза в неделю у старого Чанга… Клид был гордостью клана самцов, и Создатель его во всех отношениях баловал. Непослушные черные волосы падали на крутой высокий лоб. Темные глаза, тонкий нос и полные чувственные губы придавали его лицу безусловную привлекательность. Поэтому, как бы ни старался он казаться циничным, очень мало людей, особенно женщин, оставались безучастными к его обаянию. Интерес, проявляемый к нему противоположным полом, можно было оценить по степени мужской враждебности.
Вот таким был сыщик, глупо и несправедливо названный «Шерлоком Холмсом романтических старых дев».
Роберта Клида такое определение только веселило. Он плевал на то, что о нем говорили или думали другие. Ему нравилось его дело и он надеялся однажды доказать, что работает не хуже прочих, прошедших полицейскую школу или нет.
Он, во всяком случае, школу прошел. Лучшую из всех — школу Сопротивления: на счету у него четыре года игр с гестапо. Четыре года практического курса, за которой младший лейтенант с 1940 года получил пять нашивок на рукаве. Париж освобожден, салоны, входить в которые ранее ему воспрещалось, распахнули двери перед молодым героем. Салоны и политика. Ничто из этого не соблазняло «полковника Шарло».
Сама атмосфера столицы вызывала у него отвращение — все эти «бравые вояки», осыпающие проклятиями, плевками и ударами бедных женщин, согрешивших не с тем, с кем надо. Какой жалкий «триумф»! Не дожидаясь прибытия генерала де Голля, второго «Спасителя», которому Франция отдалась за четыре года, он уехал в Первую армию, где вновь стал младшим лейтенантом Робертом Клидом.
Утренние газеты лежали на леопардовой шкуре возле кровати. Клид погладил рукой прекрасную кошачью голову, скользнул пальцами в необъятную пасть и взял, наконец, первую из пачки — «Эклер-Пари». Тут дело Дербле было вынесено на первую страницу в пятую колонку.
НЕТ БОЛЬШЕ ТАЙНЫ ДЕРБЛЕ
РОБЕРТ КЛИД РАЗОБЛАЧАЕТ УБИЙЦУ
«ДАМЫ С ЗЕЛЕНЫМ КОЛЬЕ»,
что была убита собственным сыном,
пожелавшим уплатить карточный долг.
Начиналась статья приятно: «Роберт Клид, подобно фокусникам, вытягивающим на глазах у изумленной публики из рукава кролика великолепных пропорций…»
Клид оценил. Он ненавидел публикации подобного рода, но эта, несомненно, пойдет агентству на пользу. Он сказал сам себе, что при случае можно будет пропустить стаканчик за своих друзей-журналистов. Давно уже это ему не удавалось. Он закурил первую за день сигарету и принялся за чтение.
Статья была весьма хвалебная. Журналист больше с пылом, чем с талантом, преподносил «диалоги» Клида с убийцей, не скупясь на соответствующие комментарии. Затем журналист пустился в описание того, как блуждала в потемках полиция.
«Может быть, никогда, — писал он, — наша полиция не представит уже столь убедительного доказательства своей неспособности, как это было в случае бесконечно долгих заблуждений ведущего следствие комиссара Винсена. По прошествии тринадцати дней после обнаружения трупа богатейшей „дамы с зеленым колье“ этот хмурый Винсен все еще не отказался от своей первоначальной версии: убийство с целью ограбления».
«То, что мадам Дербле была заколота ножом в своей собственной ванне — то, что априори, казалось, исключает версию простого воровства и убийства в состоянии аффекта — его ни в коей мере не убедило. Судья Ребель, поддерживая обвинение, казалось, согласился с этой идеей фикс. Не заявил ли он нам вчера утром, выслушав в своем кабинете семью потерпевшей, а, следовательно, и ее сына, что „…никоим образом не позволительно интерпретировать результаты расследования в ином направлении. Дело будет затяжным, — добавил он, — но нужно рассчитывать на терпение и способности комиссара Винсена, преследующего убийцу. В такого рода делах, — заключил он убежденно (наши читатели знают, что мы далеки от того, чтобы эту убежденность разделять), — время — лучший помощник справедливости“.
Таким образом, убийство могло бы остаться безнаказанным, если бы дочь покойной не обратилась в отчаянии к Роберту Клиду. Всего за три дня он — а это его первое криминальное дело — расставил все по местам, нашел причину и разоблачил убийцу — „неуловимого“ убийцу, по утверждению комиссара Винсена. Месье Ребель не счел возможным дать свою оценку столь благополучного исхода на проходившей спустя несколько часов пресс-конференции. Мы его понимаем. Что касается комиссара Винсена, то он просто-напросто исчез. Стыдливо — да простят нас читатели, — подобно кошке, которая знает, чье мясо она съела…»
Клид криво ухмыльнулся. Этот тип зашел слишком далеко. Сверхлюбезен в его адрес и чрезвычайно суров по отношению к Винсену. Статьи подобного рода не способствуют налаживанию отношений с полицией.
Задребезжавший телефон подтвердил это. Клид отбросил газету, прежде чем снять трубку. Раздался все тот же приятнейший голос, голос Веры, его секретарши.
— Некая мадам Дравиль срочно просит соединить с вами. Перевести разговор на ваш аппарат?
Какое-то время Клид раздумывал. Он не знал никакой мадам Дравиль и к тому же чувствовал крайнюю необходимость разрядиться. Сердито бросив сигарету, начавшую обжигать губы, в пепельницу из оникса, он резко бросил:
— Послушайте меня внимательно, Вера. Вы, конечно, воспитанная девушка, в противном случае вы не стали бы секретаршей Клида. Ясно? Потому ответьте, что меня нет в агентстве, что я долго буду отсутствовать, что я нахожусь в провинции, на другом конце света, если так вам больше нравится; ну придумайте что-нибудь, неважно что, лишь бы меня на сегодня оставили в покое.
Вера ничуть не удивилась, но ответила:
— Эта дама очень настаивает, месье Клид. Она говорит, что это очень важно, что речь может идти о жизни ее мужа. Она утверждает, что он исчез.
Клид прервал ее, прорычав:
— Но Боже мой, что вы от меня хотите? Мало ли что она говорит или о чем может думать. Я провел всю ночь на ногах! Или вы думаете, что я много спал в две предыдущие ночи!
Потом несколько мягче продолжил:
— Знаете, не ломайте голову, моя бедная Вера. Я знаю этот трюк. Муж удрал от своей жены, потому что сыт ею по горло. Это классический случай.
Вера была шокирована:
— О! Месье Клид, вы не знаете…
Клид занервничал, он не чувствовал себя в состоянии продолжать эту дискуссию, и потому опять сорвался:
— Ну да, я знаю! Это мое ремесло — знать то, что пустышки вроде вас, дурехи чертовы, не знают и не будут знать всю свою жизнь. Я вам говорю, что муж ей изменил и бросил; вы меня слышите: бросил! Это, я думаю, ясно?
Вера ответила не сразу. Она тяжело вздохнула. Клид слышал, как она высморкалась. Затем заставила себя извиниться.
— Вы правы. Я не знала… Но она кажется такой несчастной…
Клид был тронут столь непривычным для Веры тоном, и это решило все.
— Хорошо, — сдался он, буркнув: — переведите разговор на меня.
Подождал несколько минут. Бледный зимний день брезжил сквозь щели в оконных шторах. Мебель в комнате была светлых тонов, современная, с четким геометрическим контуром. Электрический радиатор, обогревавший комнату, немного перестарался — стало жарковато. Клид растянулся на кровати, полностью разоблачившись. Он уже начал сожалеть, что так быстро поддался на уговоры Веры. Усталость брала свое…
Аппарат затарахтел. Он поднес трубку к уху.
— Месье Клид?
Голос был низкий, немного глуховатый. «Благовоспитанный», — подумал он, решив быть учтивым.
— Мой секретарь, — спокойно начал он, — сообщила, что вы настаиваете на разговоре со мной.
Женщина облегченно вздохнула.
— Да, я уже объяснила мадемуазель… Я вас, конечно, беспокою, месье Клид. Но мне так нужно поскорее вас увидеть… Мой муж…
Клид ее прервал.
— Секретарь ввела меня в курс дела, — бросил он. — Я благодарен за доверие, которое вы оказываете нашему агентству. К сожалению…
Она в свою очередь не дала ему закончить фразу, расплакавшись.
— Я очень вас прошу, не говорите мне, что вы отказываетесь от расследования. У меня одна надежда на вас. Это будет ужасно, если вы откажетесь. Не решайте сразу, подумайте, месье Клид. Я вас прошу.
Она говорила отрывисто и страстно. Клид легко представил ее с кругами вокруг глаз, рукой сжимающей телефонную трубку — рукой утопающего, хватающегося за соломинку. Он готов был уже повесить трубку, но женщина взяла себя в руки. Нет, это не работа для его агентства — история с улизнувшим мужем… Женщина заговорила вновь, прежде чем он на что-то решился.
— Мне нужно вас увидеть, нужно…
Клид решил разом со всем покончить.
— Вы известили полицию? — спросил он.
— Нет.
Женщина ответила очень быстро, так, будто этот вопрос показался ей несправедливым.
— Между тем это первое, что вы обязаны были сделать, — грубо буркнул Клид. — С вещами подобного рода прежде всего имеет дело полиция, мадам. За счет наших налогов они даже создали специальную службу. Они называют ее…
Казалось, она его не слышит. Она вновь повторила «нет» совсем тихо.
— В таком случае… — попытался закончить он.
— Нет! — Теперь она почти кричала. — Только не полиция, я не хочу, я не могу. Постарайтесь меня понять из чувства сострадания. Только вы можете что-то сделать. Только вы…
Клид выругался, не стесняясь собеседницы.
— Приезжайте, — настаивала она. — Я заплачу столько, сколько понадобится. Вот мой адрес: улица Ранелаг, 53. Третий этаж. Мадам Дравиль, мадам Жан Дравиль. Я сегодня никуда не пойду. Если что-то произойдет раньше чем вы решитесь, я вновь позвоню.
Клид машинально взял блокнот и записал адрес. Мадам Дравиль настаивала.
— Я вас умаляю. Я дошла до предела… Я…
Клид подумал, что надо будет встретиться с Вернье. Это слегка сняло напряжение.
— Послушайте, — бросил он. — Рассчитывайте на нас. Один из моих детективов навестит вас сегодня же.
Она пробормотала нечто похожее на благодарность. Даже не стараясь понять, что, Клид почти бросил трубку. Его вновь охватила злость на Веру. Что за нужда заставила ее повесить ему на шею это дельце? Он обозвал ее в душе неизлечимой идиоткой, пообещав себе как можно скорее от нее избавиться, и позвонил служанке, чтобы принесла завтрак.
Пятидесятилетняя женщина была столь же уродлива, как и предана. Он называл ее «моя дуэнья», подшучивая над ее наклонностями, и был крайне привязан к ней за ее безотказность. Она молча выслушала его распоряжения и тотчас же отправилась на кухню.
Клид слышал, как закрылась дверь. Он встал и, недовольно бурча, направился в ванную.
В половине четвертого Клид остановил свой «альфа-ромео» перед домом 53 по улице Ранелаг. Снег вновь падал на заледенелый асфальт, делая совершенно невозможным управление машиной. Клид предпочел немного пройтись пешком. Он пересек тротуар и вошел в холл, где на стене висела табличка с перечнем всех квартиросъемщиков.
Детектив бросил взгляд на список. Так, третий этаж… Две квартиры, как и на каждом этаже. Справа и слева. Слева жил некий месье Дармон, издатель. Справа — Дравили, без указания профессии мужа.
Клид поднялся на лифте, не спеша вышел из кабины («Спуск запрещен» — прочел он, перед тем как закрыть стальную дверь) и позвонил в квартиру справа. Решение приехать самому пришло внезапно. Душ благотворно повлиял на него, он вдруг почувствовал себя в хорошей форме и прекрасном настроении. Он уже не думал столь мрачно о Вере и всю дорогу из агентства размышлял лишь о том, как извиниться за свою грубость.
Он надел свой серо-стальной костюм и пальто темно-серого цвета. Серовато-жемчужный галстук красовался на безупречной рубашке, отглаженной «дуэньей». Без фетровой шляпы, оставленной в машине, Клид казался моложе, чем был на самом деле — тридцать два года и один месяц, если точно.
Жюльетта Дравиль открыла ему сама, оказавшись невысокой, скорее даже миниатюрной женщиной лет под сорок. Ее можно было бы назвать красивой, если бы ее лицо не несло на себе следов такой безумной усталости. Просторное шелковое платье, крайне простое и изысканное, чудного изумрудного цвета, скрывало ее фигуру до пят. Очень красивые глаза небесной синевы вспыхнули, когда Клид представился. Он проследовал за ней в небольшой салон, выслушивая бесконечные слова признательности.
Жюльетта Дравиль, должно быть, долго плакала и казалась бесконечно утомленной. Она рухнула на канапе, обхватив колени руками, склонив голову, жалкая и совсем растерянная. Руки ее дрожали. Клид чувствовал, что немного нервничает при виде такой угнетенности. Это было неприятно. Он удивленно пожал плечами, располагаясь в кожаном кресле напротив, перекинул ногу на ногу и, не спрашивая разрешения, закурил. Он чувствовал необходимость выглядеть солидно.
Жюльетта Дравиль еще раз поблагодарила его. Клид с раздражением подумал, что отныне она будет держать его на крючке, ни на минуту не отпуская, отравляя его дни до тех пор, пока ее муж не будет найден либо не вернется сам. Он проклинал себя за то, что пришел сюда. Эта женщина была прилипчива и чертовски надоедлива. Вытерев глаза, она попыталась благодарно улыбнуться. Клид взял разговор в свои руки.
— Что вас заставило считать, что ваш муж действительно исчез? — спросил он, делая упор на последние слова.
Жюльетта Дравиль ответила не сразу. Она старалась взять себя в руки. Голос Клида вернул ее в самую гущу драмы. Слезы брызнули вновь из-под бледных ресниц.
— Он уехал вчера утром на машине, — произнесла она наконец. — Отправился в окрестности Солони на съемки фильма.
— Что? — Клид был удивлен. — У него роль в кино?
И тут же почувствовал, что ляпнул что-то не то. Лицо Жюльетты Дравиль внезапно стало непроницаемым, а взгляд буквально обдал его океаном недоверия.
— Извините, — заспешил Клид, невольно пытаясь выкрутиться, — я редко хожу в кино и неспособен вспомнить фамилию хотя бы одного артиста…
Хозяйка ему помогла.
— Мой муж очень известен, — ответила она почти безразличным тоном. — Он играл главные роли в нескольких фильмах. Последняя его картина «Удача Дон Жуана» была в прокате в «Рексе» еще на прошлой неделе.
Клид слегка улыбнулся, чего она, впрочем, не заметила. Он подумал о том, что действительно вляпался; этот тип, должно быть, сбежал с одной из партнерш. Он вспомнил, о чем твердил Вере, еще не зная своей клиентки. Жюльетта Дравиль могла сказать «прощай» своему супругу-дон-жуану, «очень известной» звезде кинематографа. По крайней мере, распрощаться на время с этим обрюзгшим фатом.
Она продолжала.
— Жан должен был звонить мне вечером. Он этого не сделал. Я бы не беспокоилась, если бы вчера вечером не позвонил его режиссер, часов в одиннадцать…
Клид посмотрел ей прямо в глаза. Такое ослепление казалось ему столь удивительным, что было даже трогательным.
— Ваш муж мог задержаться из-за аварии, несчастного случая, — попытался вставить он.
Жюльетта медленно покачала головой.
— Нет, — ответила она. — Жан позвонил бы мне, а если бы произошел несчастный случай, то кто-нибудь меня уже уведомил бы. Жандармерия… госпиталь… Я думала об этом всю ночь.
— Несомненно, вы правы, — спокойно подтвердил Клид. — В таком случае нужно взвесить другие варианты, как вы думаете? Что-то более подходящее…
Она внезапно подняла голову.
— Вы имеете в виду другую женщину, не так ли? Вы думаете, он уехал с другой?
Не спуская с нее глаз, он, улыбаясь, кивнул. Ее глаза вдруг совершенно высохли, и Клид прочел в них негодование.
— Нет, тысячу раз нет! Ваше предположение абсурдно!
Ее протест прозвучал не убедительно, и Клид улыбнулся еще шире. Женщина покраснела и отвела взгляд.
— Жан не изменял мне. — Она говорила очень мягко, будто старалась убедить саму себя. — Он любил меня всегда. Он относился ко мне с той же страстью, что и в первые дни нашего брака.
Клид начинал скучать. Он бросил взгляд в окно. Снег налипал на стекла. Он подумал о том, как холодно на улице. Мысль оказаться за рулем машины и вновь исполнять танец шимми отбивала всякое желание уходить. Тут было так приятно…
Он освободился от пальто, бросив его на спинку кресла. Понимая, что молчание все более тягостно для женщины, он все равно не нарушал его. Она слегка пошевелилась, вцепившись ногтями в бедра, пытаясь задержать припадок истерии. Клид поискал глазами звонок, чтобы вызвать, в случае необходимости, служанку, шаги которой слышались в других комнатах.
Его сигарета потухла. Он взял другую, помял ее и постучал слегка о ноготь, прежде чем закурить, как делал это во время войны, да так и не избавился до сих пор от этой привычки. Он почувствовал взгляд Жюльетты Дравиль, следившей за каждым его движением. И тут в его мозгу промелькнула мысль. Нет, без всяких сомнений, он идиот, но все же стоило бы выяснить…
Он выпустил колечко дыма.
— Что заставляет вас думать о преступлении?
Вопрос заставил Жюльетту Дравиль вздрогнуть. Во второй раз она отвела глаза.
— Я не знаю. — Голос ее был неуверенным. — Предчувствие…
Клид чувствовал — она пытается что-то скрыть. Это неприятно кольнуло. Встав, он шагнул к ней. Она с беспокойством смотрела, как он приближается — спокойный и уверенный в себе, — и вдруг не выдержала, зарыдала.
Клид вздохнул, взял ее за руки, отвел их от лица, чтобы они не закрывали глаз.
— Что это за история с предчувствиями? Такое же предчувствие мешает вас обратиться в полицию? Вы меня считаете полным идиотом, мадам Дравиль?
Она отрицательно покачала головой. Клид в нетерпении щелкнул языком.
— Достаточно! — Теперь он говорил с ней резко. — Я уже слышал эту песню, надоело! Я хочу рассказать вам о вашем предчувствии. Вы знали о том, что муж вам изменял. И вы его убили, чтобы покончить с этим. Только вернувшись к себе, вы вспомнили, что оставили улики. И вы подумали о том, что с моей помощью можете все устроить. Частный детектив ведь существо продажное, не так ли? За немалую плату, конечно. Но вот…
Он слегка передохнул, прежде чем продолжить.
— Вот малость, о которой вы не подумали, такая малость…
Она смотрела взглядом приговоренного к смерти.
— Эта малость состоит в том, что Клид никогда не продается, а уж тем более в подобных комбинациях.
Она брезгливо посмотрела на него. В какой-то миг казалось, она вцепится ему в лицо.
— Вы подлец, подлец, подлец!
Клид с силой оттолкнул ее. Она казалась совершенно опустошенной. Не обращая больше на нее внимания, Клид взял пальто и, перекинув его через руку, направился к двери, испытывая страстное желание поскорее убраться отсюда. Это была неприятная ситуация, и интуиция подсказывала, что лучше удалиться. А интуиция его подводила редко.
Так было и на этот раз. Он не дошел еще до дверей, как вскочившая Жюльетта Дравиль поспешила к нему в надежде остановить. Клид обернулся — она была на грани обморока.
Он поспешно обнял ее за плечи и заставил вернуться на место, ласково уговаривая:
— Доверьтесь мне, расслабьтесь, я попытаюсь вам помочь.
Женщина взяла его за руки, подняв взгляд, полный слез.
— О, да, — промолвила она, — да… мне нужна помощь.
Клид в знак согласия слегка сжал ее руку.
— Конечно. Но прежде всего скажите мне, за что вы его убили…
Комиссар Винсен дремал в своем бюро, откинув голову на спинку кресла, вытянув ноги под столом и бессильно свесив руки. Рядом со школьной чернильницей его сигарета дотлевала в пасти черного льва, служившего пепельницей.
Уже два дня он вел нормальную жизнь, с отдыхом в установленные часы и сном в своей постели. Мадам Винсен готовила его любимые «простые домашние лакомства». Обеденный мусс с шоколадом все еще тяжелым грузом лежал в желудке. По крайней мере, это не тушеная говядина. Было бы чересчур — проглотить и то, и другое, зная свое вялое пищеварение.
Комната пропахла табаком, окурками, десяток раз зажженными и в конечном счете заброшенными на краю стола или раздавленными каблуком. Старые досье покрылись пылью, громоздясь штабелями с того дня, как он засел в бюро номер 47. Ни одна уборщица не рисковала зайти к Винсену. Бывало, призадумавшись об этом, он по вечерам приоткрывал окно для «обновления воздуха». Но подобные мысли приходили к нему крайне редко, особенно в зимние месяцы.
Он один был способен выдержать подобную атмосферу, находя ее даже очень подходящей. Сослуживцы тщательно избегали визитов к нему; что же до подчиненных инспекторов, те входили в бюро лишь по настоятельной просьбе своего патрона. В полиции никогда не называли бюро комиссара Винсена не иначе как «медвежья берлога». И все знали о чем идет речь, и о ком.
Винсену это не казалось несправедливым. Ему все было безразлично.
Он захрапел. Его сиеста всегда заканчивалась так: громким храпом.
Потом он вздрогнул и открыл глаза. Из-под стола приятно грел электрорадиатор. Винсен фыркнул, — протер глаза и зябко потянулся. В бюро чувствовалась прохлада. Сигарета уже погасла. Он вытащил ее, вновь прикурил и поднялся.
Войдя, он бросил свое пальто на стол. Теперь подняв его и порывшись в карманах, тяжелым шагом направился к окну. В стекле отразилась широкоплечая коренастая фигура крестьянина из Руерга — оттуда он был родом.
Винсен имел репутацию самого хмурого комиссара в парижской полиции. У него на лице редко было написано желание если уж не улыбнуться, то хотя бы стать приветливым. Человек-скала, стоящий на своем месте, «в своем ряду», как без устали вечерами повторял он мадам Винсен, рассказывая ей о историях «Дома».
Но сейчас комиссар задержал свой взгляд на Сене. По реке поднималась баржа, вспенивая воду своим тяжелым форштевнем. Крышки люков исчезли под слоем снега. На корме Винсен различил силуэт моряка в непромокаемом плаще. Тот курил трубку, укрывшись в рулевой рубке. О чем он мог думать?
В памяти комиссара всплыла песенка, с успехом исполнявшаяся до войны Ли Готи:
Потом шло судно под названием «Проходи мимо». Его сирена переливчато засвистела. Двое мальчишек остановились на берегу реки и какое-то время следили за скользящей по ее середине посудиной. Комиссар забавлялся, наблюдая за ними. Судно опустило свою трубку, приближаясь к мосту Сен-Мишель. Когда оно скрылось за быками моста, ребята помчались искать иных развлечений.
Комиссар вернулся к столу и сел. Трехэтажная связка бумаг ожидала его внимания. Текущие дела… Винсен безрадостно посмотрел на них. Он ненавидел бюрократическую сторону дел: отчеты, подведение итогов, антропометрию.
Сигарета его давно погасла. Он выплюнул ее на паркет и раздавил каблуком. Затем, вытянув ноги к радиатору, взял одно из дел, раскрыл его и принялся читать, но отказался от этого после третьей строки и закрыл папку. Все это могло подождать еще несколько минут. Он достал своей кисет с табаком, блокнот курительной бумаги. Табак был свежий, приятный для пальцев завзятого курильщика.
Скручивая сигарету, Винсен подумал о бутылочке старого винца, которая, к сожалению, заканчивалась. В полдень он даже не решился пропустить маленький стаканчик, который поднесла жена. Эта бутылка была последней в его прошлогодних припасах, привезенных из провинции. В этом году он не смог совершить свой традиционный «маленький набег» из-за чертового гриппа, приковавшего его к постели в последний момент перед отъездом. Комиссар подумал, что надо написать кузине Сиреди.
Телефон зазвонил именно в тот момент, когда он хотел провести языком по бумаге «жоб», названной так, наверное, потому, что она предназначена для небогатых курильщиков. Прежде чем снять трубку, он тщательно скрутил сигарету, послюнявил ее и только после этого ответил.
— Комиссар Винсен, — бросил он, поднеся трубку к уху.
Свободной рукой поискал спички в карманах пальто, положил коробок на стол рядом с сигаретой. Слушал он собеседника нахмурив брови, качая тяжелое пресс-папье. Время от времени невнятное бормотание срывалось с его губ. Мало-помалу в его маленьких глазках стали появляться искорки удовлетворения. Машинально он вернул дело на место, в первую пачку.
— Хорошо, месье заместитель. Конечно…
Стекла зазвенели от порыва ветра. Винсен посмотрел в окно. Снег валил густыми хлопьями. День начинал угасать, между тем была еще только половина четвертого. Чертовски рано!
— Согласен, месье заместитель. Пресса уже в курсе? Отлично, тем лучше. Я бы предпочел…
Нет, это настоящая буря, способная разнести в куски проклятые стекла.
— Да, да, я займусь, месье заместитель. Мои наилучшие пожелания…
Он положил трубку, позвонил посыльному, зажег спичку и прикурил сигарету, все еще глядя в окно.
— Месье комиссар…
Винсен повернул голову.
— Вот-те на, Берже! Уже на службе?
— Полчаса уже, — ответил посыльный, довольно ухмыляясь.
Суховатый, чертовски подвижный, было — заметно, что он чувствовал себя не в своей тарелке под взглядом комиссара, но тем не менее стоял на вытяжку — не из уважения к тому, а скорее от нетерпения.
Винсен стряхнул пепел.
— Хорошо, — надменно бросил. — Самое время показать, что вы из себя представляете: смышленый вы парень или полный идиот, подобно большинству ваших коллег. Узнайте мне тотчас же: первое — номер телефона Жана Дравиля, киноартиста, улица Ранелаг, 53, это не составит труда; второе — время отправления ближайшего поезда на Орлеан, что не сложнее первого. Ясно? Отлично. В вашем распоряжении пять минут!
Берже козырнул и вышел. Винсен слышал его торопливые шаги по коридору, пока снимал трубку, чтобы связаться с женой.
Жюльетта Дравиль умоляюще сложила руки.
— Нет, месье Клид, я не убивала Жана. Я клянусь вам, что подобная мысль никогда не приходила мне в голову. Я не знаю, сможете ли вы понять, поймете ли вы… Я…
Она запнулась, ожидая поддержки, дружеского внимания. Клид оставался безмолвным. Жюльетта Дравиль нервно тряхнула головой. В ней появилось что-то демоническое с этими прядями волос, закрывающими лицо, и безумно изломанным ртом. Платье открывало часть еще молодой шеи и тонкое белье.
— У меня не было любовных связей до него. — Она покраснела. — Он был первым. И ничто не могло оторвать меня от него. После каждой интрижки он возвращался ко мне таким же, каким был на свадьбе, точно таким…
Беседа приобрела доверительную окраску. С напускным безразличием Клид позволил ей высказаться, но его мозг регистрировал каждое слово с невероятной точностью.
— Он был еще ребенком, нежным и слабым, — продолжала она. — Я была ему нужна, да и сама не могла представить себе жизнь без него. И после этого вы хотите, чтобы я его убила?
Клид отметил, что она говорит так, будто ее муж действительно мертв. И был убит. Она быстро произносила спой монолог глухим голосом, размеренно, подавшись вперед, с устремленным в пустоту взглядом. Ей хотелось освободиться от воспоминаний.
— Это правда, — призналась она, — что я не забеспокоилась, не дождавшись от него телефонного звонка вчера вечером. Но я обманула вас, сказав, что испугалась лишь после звонка постановщика. Это ложь. Просто мне было тяжело. Я с самого начала подозревала, что Жан повез с собой женщину. А…
Женщина заколебалась, стоит ли рассказывать дальше. Мешала стыдливость или, может быть, гордость. Она вздохнула.
— Я провела ужасную ночь, борясь с ревностью. После этого дрожала все утро. Жан знал, что одно слово может меня обрадовать. К половине двенадцатого я решила поделиться своим беспокойством с подругой. Позвонила, она назвала меня ненормальной и выругала как следует. Мне это было необходимо. Я вновь почувствовала себя увереннее. Затем около часа, когда раздался телефонный звонок, я была уверена что это Жан. Я тут же все забыла, все простила. Но это был не он, а женщина со странным акцентом. Она сказала…
Она задохнулась. Клид привлек ее голову к своей груди и слегка погладил по волосам. Только сейчас он заметил седину в темных прядях.
— Она вам сказала?..
Жюльетта Дравиль медленно расслабилась, подняла голову и взглянула на него. Клид смотрел на нее с сочувствием. Она решила, что нашла друга, что он перестал подозревать ее и готов прийти ей на помощь.
— Она мне сказала: «Вы не увидите больше своего мужа живым». У меня вырвался крик. Она рассмеялась. Я просила ее сказать, что произошло с Жаном. Она повесила трубку, не проронив больше ни слова. Вот с этого момента я действительно начала волноваться. Сначала я подумала известить полицию, но потом решила, что они посмеются надо мной. Мне вспомнилась статья в утреннем выпуске «Фигаро» с вашим именем. О вас написали много хорошего…
— Журналисты часто пишут обо мне хорошее, — усмехнулся Клид. — У меня много друзей в их среде. В любом случае вы поступили правильно, обратившись ко мне. Постараюсь вам помочь. Со своей стороны попытайтесь откровенно отвечать на мои вопросы.
Она кивнула в знак согласия. Клид слегка оттолкнул ее. С некоторых пор он смотрел на нее с неподдельным интересом. Ее рассказ действительно начинал его интриговать. Он не знал еще, чем все обернется, но время не будет потрачено напрасно, в этом он был уверен.
Она робко улыбнулась ему, и он захотел узнать, что стоит за ее улыбкой. Надеялась ли она выиграть свою партию? Он сказал себе, что нет. Жюльетта Дравиль казалась достаточно умной, чтобы лелеять подобную иллюзию. Он старательно обдумал вопрос, прежде чем прервать непродолжительное молчание.
— Как складывались ваши отношения?
Он знал, что на этот раз она не солжет.
— Очень плохо, — горестно покачала она головой. — Жан мне изменял. Уже давно он перестал мной интересоваться. Он вел, в некотором роде, вольный образ жизни. Я видела его редко и только тогда, когда нужно было обсудить один из его контрактов. Ведь до нашей свадьбы я была его импресарио… В остальное время он здесь никогда даже не обедал. Возвращался домой только на ночь…
— Каждый день?
— Почти каждый день. У него своя комната. Я слышала, как он проходит через салон…
— Случалось ему приводить с собой женщин?
Она сжала пальцы.
— Да. — Ее голос был подобен дуновению ветра. — Иногда он был не один.
— Знали вы этих женщин?
— Нет. Я не видела их. Они проходили через салон. Я слышала смех, обрывки фраз. Я знала. После этого я плакала всю ночь.
— Доводилось вам в благоприятный момент говорить ему о его поведении?
— Первое время — да. Но я уже давно перестала от него чего-то требовать. Он не любил сцен.
Клид кивнул в знак согласия.
— Как он чувствовал себя в последнее время? Не казался нервным, чем-то озабоченным?
— Абсолютно нет, — сказала она. — Он был как никогда весел. Этот фильм ему нравился, он говорил, что это будет его лучшая роль. Он обнял меня вчера перед отъездом. Это произошло впервые за два последних года.
— Вы хотите сказать, что он не… посещал… своего импресарио?
— Он хотел поделиться со мной новостью о предложенных ему съемках в Квебеке. И лишь только уходя…
Она вздохнула.
— Я подумала, что он разыграл передо мной комедию; все же я была счастлива.
— В котором часу он покинул вас?
Жюльетта Дравиль вновь овладела собой. Ниточки морщин избороздили ее лоб, будто она размышляла или хотела показать, что с трудом пытается уточнить время.
— Должно быть, между девятью тридцатью и десятью часами. Скорее в десять часов, но не позже.
— Хорошо, — согласился Клид. — Скажем, в десять часов. В конечном счете это не столь важно. Он не говорил, что прихватит с собой пассажира?
— Нет. Он путешествовал всегда один. Терпеть не мог оказывать услуги.
Клид поднялся и вернулся к своему креслу. У него затекла нога, он вытянул ее и поморщился. Клид отдавал себе отчет, что ничуть не продвинулся. Надо вести игру пожестче.
— Не было ли перед его отъездом звонка, письма, нежданного визита?
Морщинки вновь покрыли лоб Жюльетты Дравиль.
— Естественно, письма были. Он всегда получал большую почту. Но я не могу вам сказать точнее… Горничная приносит их, как только он проснется, она может сказать точнее. А относительно визита могу сказать точно — никто не приходил.
— Спасибо. Телефон?
— Я переводила звонок в его комнату. Один — единственный. Слышала, как он согласился на половину двенадцатого утра. Было около восьми тридцати. Он только что принял ванну.
— Об этом звонке он вам говорил?
— Уходя, он мне действительно сказал, что очень торопится, что в Блуа его ждет друг к завтраку.
— Назвал имя?
— Сказал мне просто «друг», и ничего больше.
Характерный визг тормозов донесся с улицы, сопровождаемый криком женщины. Жюльетта Дравиль вздрогнула.
— Как скоротечно все, — произнесла она, словно размышляя вслух. — Несчастные случаи, любовь, смерть…
Клид не ответил. Хорошо, что Жюльетта Дравиль обещала говорить правду, но у него было смутное чувство, что она что-то скрывает. Что же в конечном счете? Ибо не могло все быть так просто, как она излагала. Он был совершенно убежден, что история о женщине, сыгравшей роль вестника судьбы, слишком надуманна. Но чего он не понимал, так это почему Жюльетте Дравиль пришла в голову подобная мысль, как и того, что она от этого ждала. И еще меньше — почему она обратилась к нему, а не связалась обычным путем с полицией. С ними это могло бы проскочить. «Роман безутешной возлюбленной» их вполне бы устроил, почему бы и нет? В полиции так сентиментальны…
«Но все-таки, чего она ждет от меня? Чем я ее устраиваю в этой истории? Что я создам ей алиби? Что я позволю исчезнуть трупу? Что я загримирую убийство в самоубийство? Что примусь сваливать вину на другого? Вместо прямого ответа она продолжает морочить мне голову, словно полному идиоту. Возможно, она подумывала предложить мне взятку за укрывательство ее мерзких деяний. Но видя, что план не удался, решила меня разжалобить». Клид удовлетворенно улыбнулся, констатируя про себя: «С ума сойти, до чего могут иногда дойти даже умные женщины».
Когда он вновь посмотрел на Жюльетту Дравиль, та расправляла складки на платье. Внешне она вроде бы расслабилась, но неуверенные жесты разоблачали показное спокойствие. Она, должно быть, изо всех сил старалась взять себя в руки, мобилизовав всю свою волю.
Слышно было, как горничная напевала в соседней комнате, изрядно фальшивя и неприятно спотыкаясь на высоких нотах, непривычных для ее простенького голоса. Клид едва преодолел желание крикнуть, чтобы она заткнулась. Его удержало только нежелание попасть в глупое положение.
Он поднялся, прошелся по салону. Об обстановке можно было спорить. Представлены там были все стили, и все выглядело случайным. Старинный Севр привлек его внимание и на мгновение задержал взгляд. Прекрасная вещь. Подлинно прекрасная. Что она делала в этой странной компании? Подарок, помещенный здесь из простой любезности?
Клид уже готов был задать вопрос Жюльетте Дравиль; ему не терпелось узнать, не ошибается ли он. Но потом он решил, что и так потерял много времени. Картины были столь же заурядны, как и мебель. Огромное количество нечищеного серебра… Да, состояние Дравилей явно не из глубокой древности.
Он вновь остановился перед хозяйкой. Их взгляды встретились. Клид смотрел холодно и тяжело. Теперь у детектива была своя версия происшедшего.
— Где вы нагнали вашего мужа?
Вопрос был задан твердо и холодно. Ему показалось, что она вздрогнула. Но это был лишь миг: легкая дрожь губ, не более.
— Но я его не нагоняла, — запротестовала она.
Клид не настаивал. Он снова повернулся к старинному Севру. Вопреки удивительной силе воли Жюльетта Дравиль не смогла противостоять ему. Прямые вопросы ее сбивали. Клид подбросил свой случайно, она на него не ответила. А был ли он готов утверждать, что она накануне встречалась с мужем там, куда он отправился? В Блуа, по ее утверждению, или где-то еще? Убила ли она мужа? Вот на что ему предстояло дать ответ.
Служанка затянула новый романс. Клид шагнул к дверям и велел ей замолчать. Девушка беспрекословно повиновалась. Он вернулся назад. Закинув ногу на ногу, Жюльетта Дравиль болтала розовым шлепанцем.
Зазвонил телефон. Хозяйка взвилась, как пружина. Клид уже держал руку на аппарате.
— Комиссар Винсен, полиция. Я хочу поговорить с мадам Дравиль.
Клид не задумался ни на секунду.
— Я брат мадам Дравиль, — ответил он.
Жюльетта Дравиль хотела вырвать трубку, он оттолкнул ее, не сильно, но решительно.
— Хорошо, очень хорошо, — пробормотал комиссар.
— Моей сестры нет, — быстро продолжал Клид. — Если хотите, можете связаться с ней примерно через час. Или можете передать через меня…
У Винсена вырвался вздох облегчения.
— Мне бы хотелось, дорогой месье…
— Визор, комиссар.
— Месье Визор, — послушно повторил Винсен. — Это дело деликатное. Ее муж найден в 2 часа убитым в номере отеля по улице Жанны д’Арк в Орлеане. С пулей в сердце. Нас только что известили…
Клид не мог не выругаться. Комиссар продолжил.
— Прошу прощения, месье… Ви…
— Визор, — вежливо повторил Клид.
— Благодарю. Я был, быть может, грубоват. Пожалуй, лучше, если вы все сами объясните сестре…
— Естественно, — подтвердил Клид. — Рассчитывайте на меня.
— Посоветуйте ей, — продолжал Винсен, — не уходить из дома. Нам будет нужно…
Он нес околесицу, бедняга. Клид вообразил его поправляющим галстук или стучащим пальцами по столу. Это позволило ему найти нужное слово: «освидетельствование».
Клид повесил трубку, поблагодарив. Неизбежность встречи с Винсеном немного его расстроила.
— Что это? Чего хочет от меня полиция? Он мертв, да? Его убили?
Жюльетта Дравиль набросилась на него с вопросами, задавая их замогильным голосом. Клид прислонился спиной к стене, непроницаемый, с оценивающим взглядом. Мертвенно-бледная женщина принялась его трясти. Он не шелохнулся.
— Ну ответьте же, скажите что-нибудь, не оставляйте меня в неизвестности, я имею право знать!
Она уже кричала. Клид сознавал, что она так просто не сдастся. Ему даже доставляла известное удовольствие мысль, какой камень повиснет на Винсене.
— Полиция просит вас не покидать квартиру, — нейтрально сообщил он.
Она взвилась.
— Где Жан? Я хочу поехать к нему. Быть может, я ему нужна…
Клид зло оборвал ее:
— Конечно нет, вы о нем уже позаботились.
Он почувствовал, как у нее ослабели руки, но даже не шелохнулся, когда она упала навзничь, — ограничившись звонком горничной, и ушел в соседнюю комнату в поисках другого аппарата.
«Предположение об убийстве с целью ограбления, выдвинутое полицией, не выдерживает критики, учитывая практически затворническую жизнь жертвы, не принимавшей никого, кроме своей подруги, дамы того же возраста, что и он. В подобной обстановке сама жертва, члены ее семьи…»
Вера вздохнула. Вот уже который час она не отрываясь печатала отчет.
Поднявшись, она прижалась лбом к оконному стеклу. Красивая тридцатилетняя девушка, чьи длинные волосы цвета старой меди ниспадали на плечи крупными локонами, рассыпая там и сям золотистые блестки. Они красиво обрамляли округлое лицо с высокими скулами, оттеняя удивительно выразительные глубоко посаженные глаза цвета морской волны.
Она казалась и умной, и чувственной. Хрупкий стан танцовщицы делал ее притягательной для мужчин. И она действительно принадлежала к той категории женщин, которых вечно обсуждает противоположный пол во время перекура. «Роковая женщина», — говорят дамы с претензиями, высокомерно поджав губы.
Снегопад на улице уменьшился. Вера взглянула на небо. Оно было темно-серым, значит, такая погода еще надолго.
По дороге медленно ползли автомобили, покрытые снегом. Ребятишки забавлялись бросанием снежков в прохожих. Один из снежков попал тучному прохожему в шляпу, тотчас слетевшую на землю. Он разгневанно погрозил ребятам кулаком. Вера искренне, по-девичьи, рассмеялась. Ребята бросились врассыпную. Но бояться было нечего — мужчина, казалось, был удовлетворен. Подняв шляпу, отряхнув ее и вновь надев, он зашагал своей дорогой.
Вера вспомнила, что Клид предоставил ей два дня отпуска. Утром она отправила посыльного в агентство, чтобы взять билет в спальный вагон поезда на Гренобль. Два дня свободы без телефона, без машинки и отчетов, вдали от этого невозможного типа, циничного, самоуверенного, большого любителя женщин и спорта.
На губах Веры появилась горькая улыбка, она невольно взмахнула рукой. Не расслабляться! Ее поезд отправляется в десять вечера. Осталось меньше шести часов. Она вновь уселась за маленький столик с пишущей машинкой и принялась методично стучать по клавишам.
«Дербле-младший, вдруг зачастивший в дом по проспекту Опера, бал, что называется, заядлым игроком. Кончилось тем, что мать отказалась выдавать все возрастающие суммы, вызванные его порочной страстью. Из-за этого он несколько раз угрожал ей. Напуганная, она запретила ему переступать порог ее дома. Поэтому у Роланда Дербле было превосходное алиби, проверенное полицией. Впрочем…»
Вера занервничала. Текст становился нечитаемым. Фразы путались, перечеркивались, тяжеловесные буквы теснились в неровном ритме почерка. Обычно Вера легко расшифровывала подобные каракули, но здесь Клид поистине превзошел себя. У нее появилось желание взять пальто и шляпку и забросить к чертям все: бюро, отчет, Клида.
Но она прекрасно знала, что не сделает этого. Из-за Клида, для Клида. И что толку? У него для нее всегда находились лишь неприятные слова, как если бы он постоянно пытался обидеть ее, унизить. В самом ли деле он никогда ею не интересовался? Должно быть, принимал ее за шикарную мебель, являющуюся гордостью его агентства.
Вера закурила сигарету и на пять минут расслабилась. Это стало ее привычкой: при необходимости хорошенько поработать — расслабиться на миг, как она говорила. Клид никогда не делал замечаний, находя ее в таком состоянии. Он считал ее чрезвычайно работоспособной и целиком полагался на нее, никогда этого не показывая. Она была самой способной во всей его небольшой команде.
Телефонный звонок раздался, когда ее пять минут уже истекли.
Вера выбросила сигарету, прежде чем снять трубку. Она узнала нетерпеливый голос Клида.
— Вера? Прикажите Клеру поднять все сведения о некоем Жане Дравиле, живущем в Отей…
Она не разобрала.
— В Аркей?
Клид торопливо повторил:
— Отей. Вы меня хорошо слышите? Отей, дом 53 по улице Ранелаг. Дальше. Срочно откройте дело и свяжитесь со мной сегодня вечером в 10 часов в кафе Крике, в Орлеане.
Вера нервно крутила карандаш.
— Невозможно, месье Клид, в 10 часов отходит поезд на Гренобль, и я буду там…
Послышался веселый смех.
— Ах, да, я забыл. Отлично, тысяча извинений, Вера. Для вас снег растаял. У нас работа, срочная, много работы.
Вера вздрогнула, словно пронзенная электрическим током. Хватит с нее кавалерийских методов, которые использовал Клид.
— Ничего не поделать! — Она пыталась говорить спокойно, но Клид почувствовал ее напряжение. — Я купила билет в спальный вагон, родители ждут меня, и все детективы мира, включая и вас, не смогут ничего изменить…
Клид неловко извинился.
— Ну ладно, тем хуже, Вера. Я надеялся… Воспользуйтесь отпуском получше, малышка.
Вера была сражена этим видимым спокойствием и тотчас пошла на попятную.
— Клид… Месье Клид, договорились. Сегодня вечером в 10 часов в Крике. Я записала.
В трубке послышался раскатистый смех Клида.
— Я был уверен, что вы не бросите меня на произвол судьбы. Это не ваш стиль. А теперь — до свидания. Я очень тороплюсь. У меня тоже уходит поезд…
Вера не обратила внимания на ироническую интонацию.
— Что произошло? Что-то с дамам Дравиль?..
Клид начинал нервничать.
— Пусть ваша мадам Дравиль отправляется к черту! О! Пошлите Вернье на улицу Ранелаг. Пусть понаблюдает за ней. Пусть также записывает все ее похождения, консьержка поможет за небольшую мзду, и скажите ему, чтобы поторапливался. Заодно поручите Клеру собрать максимум сведений о покойном, его связях, романах и тому подобном. Пусть не забудет также проверить все, что происходило с вашей протеже за последние двадцать четыре часа.
Его голос стал мягче.
— Ее мужа убили в номере отеля. В Орлеане. Купите последний выпуск вечерних газет, если хотите узнать больше. У меня нет времени на объяснения.
Он тут же повесил трубку. Вера медленно положила свою.
Что за мерзкое создание! Ни слова благодарности! Это в его привычке вести себя в подобных ситуациях так бесчувственно и невоспитанно! Она в очередной раз позволила себя провести. «Малышка», — почти нежно сказал он… Что за комедия! Как она его ненавидела!
Она вошла в комнату, где Клер с Вернье обсуждали футбольный матч. Слышались имена Копа, Фонтена, Пиантони — ничего не говорившие ей имена. Инструкции шефа они выслушали молча, и не успела она закончить, как оба взялись за свои пальто.
Когда они ушли, она заперлась в кабинете Клида, чтоб нареветься вволю.
В Обрэ Клид, выйдя из вагона первого класса, тотчас заметил коренастую фигуру комиссара Винсена среди немногочисленных пассажиров третьего класса. Ни на миг у него не возникло мысли уклониться от встречи с полицейским. Ему плевать, что мог подумать тот о его присутствии. В остальном, как бы ни повернулось дело, ему все равно долго не проработать, чтобы комиссар не узнал об этом.
С тех пор как он покинул Жюльетту Дравиль, предоставив ее заботам горничной, у Клида было время подготовиться к этой встрече. Он даже надеялся на эту встречу и именно потому отправился поездом, оставив свою машину в гараже возле Аустерлицкого вокзала. Винсен уже готов был спуститься в подземный переход, когда он его окликнул.
— Эй, комиссар!..
Винсен обернулся, подобно орудийной башне. Какое-то время он выбирал манеру поведения.
— Добрый вечер, — выдавил он из себя.
Но все же протянул руку. Клид вежливо пожал ее, корявую руку крестьянина. Он возвышался над Винсеном на целую голову.
— Добрый вечер, комиссар.
Винсен выглядел как обычно: мрачный, суровый, замкнутый. Его пальто из тяжелого черного драпа было распахнуто, открывая потертый голубой костюм, служивший комиссару уже с десяток лет. Косо повязанный галстук болтался на плече. Они спустились по лестнице. Старый полицейский продолжал молчать, с окурком, прилепившимся в уголке губ, с покрасневшим от холода носом.
Местный поезд на Орлеан уже подали к перрону. Они расположились во втором классе. Клид закурил и, казалось, заинтересовался вокзальной суетой. Через два пути медленно отравлялся привезший их из Парижа поезд. В распахнутом окне прощально махали руками. Проводник прыгнул на подножку и захлопнул дверь. Молодая пара немного пробежала за вагоном, прощальный взмах рукой — и развернувшись, молодые люди устремились к подземному переходу.
Винсен отбросил окурок, как только поезд тронулся, и разложил перед собой вечерние выпуски парижских газет, купленные перед отъездом. Клид знал их заголовки наизусть, пробежав их в соседнем киоске, когда покупал очередную пачку сигарет. Роланд Дерблей и Клид все еще оставались главной темой. Но, без сомнений, ненадолго. Ближайшие выпуски очистятся от этого «хорошенького дельца» на третьей или пятой страницах. Сейчас в редакциях кое-кто кипятком писает! «Убийство дон Жуана» — это произведет фурор…
Детектив подумал, что работа репортера достаточно близка ему. Какое наслаждение доставляют подобные моменты…
Решение созревало у комиссара по мере приближения к Орлеану. Теперь, когда этот чертов Клид висел у него за спиной, он сожалел, что не доверил дело инспектору. Ввязался сам в показавшееся несложным дело, стремясь себя реабилитировать, — и вот опять столкнулся с противостоянием! Ибо Клид — этот Клид! Иначе говоря, этот тип умеет пользоваться своим серым веществом. Они уже несколько раз встречались по одному делу, и каждый раз Винсену открывали счет, как говорят боксеры.
Уже давно комиссар не спорил больше о превосходстве детектива. Еще меньше от этого страдало его собственное честолюбие. Превратности дела Дербле тут ничего не изменили. Замешательство, испытываемое им в последнее время в присутствии детектива, состояло из странной смеси чувства восхищения, бессильной ярости и зависти.
Свой вопрос он постарался отсрочить как можно дольше. Клид, несомненно, не ответит или уклонится. Так с ним всегда. Он согласится, если сочтет возможным, но чаще всего брезгливо отмахнется. Тем хуже.
Комиссар решился кинуться в омут.
— На кого вы работаете, Клид? — спросил он.
Как он и предполагал, Клид иронично покосился, но ответил неопределенным жестом.
— Еще не знаю. Может быть, на прусского короля.
— Он давно умер, — в тон ответил комиссар.
— Ну, знаете, — неподражаемо улыбнулся Клид, — у него могут быть родственники…
Лицо комиссара вновь замкнулось.
— У меня впечатление, что мы напрасно теряем время. Ваше участие в расследовании видно невооруженным взглядом. Убийство на любовной почве, как вы считаете?
Он тут же упрекнул себя за вопрос. Клид подхватил мяч на лету.
— Так как вы прислушиваетесь к моему мнению, дорогой комиссар, я его выскажу: пока вы не возьмете убийцу Жана Дравиля, меня будет интересовать это любовное преступление.
Винсен принялся раскуривать остаток сигареты. Напоминание о последнем провале было жестокостью. Клид пожалел, что затронул эту тему. Винсен был добряком и одним из лучших полицейских Франции. На его счету числилось немало крупных дел, и журналисты не всегда столь сурово к нему относились. При небольшом везении он может еще вытащить немало дел. Клид обещал себе помочь ему в случае угрозы провала.
Комиссар все еще прикуривал сигарету. Уже догорало пламя третьей спички. Клид достал свою зажигалку в тот момент, когда Винсен выпустил первый клуб дыма. Комиссара удивил поступок детектива, он кивком поблагодарил его и загасил остаток спички, начавший жечь пальцы, бросив его на пол.
Клид отвернулся, чтобы скрыть улыбку. Он добился перемирия.
Комиссар не пытался вновь вступить в разговор. В его голове бродили неприятные мысли. Его темный табак распространял зловоние. Клид поднялся. Поезд подходил к перрону.
Он опустил оконное стекло и высунулся наружу. Увидел взволнованную толпу на перроне. Это были репортеры, ожидавшие комиссара. Они, должно быть, получили конфиденциальную информацию у орлеанских сыщиков. Заскрипели тормоза. Винсен в свою очередь поднялся и сгреб газеты.
— Мы прибыли, комиссар, — сказал Клид. — Удачи.
Поезд остановился. Клид открыл дверь и вышел в тамбур. Затем спокойно спрыгнул на противоположный путь.
Комиссар еще не успел выйти, как к нему бросились репортеры. Они окружили его. Только в этот момент он понял, что Клида рядом нет.
Клид выбежал из здания вокзала. Несколько машин стояли на площади, среди них он узнал зеленый «пежо 203» Лода. Клид звонил ему из бистро, где подали мерзейший кофе, за несколько минут до отхода поезда. Лод тотчас подключился к делу. Возможно, он уже добыл какие-то сведения.
Лод встретил Клида с видимым удовольствием, без промедления запустил мотор. Они отъехали в тот момент, когда комиссар, окруженный журналистами, выходил из здания вокзала. Комиссар осмотрелся вокруг, будто кого-то разыскивая, и Клид не сомневался, что искали его.
Лод уверенно вел машину. У него было узкое лицо, немного грубоватое, белокурая прядь падала на лоб и заставляла легким движением головы поминутно ее отбрасывать. Это смахивало на тик. Клид подумал, что Лод должен пользоваться успехом у женщин. У некоторой категории женщин, не слишком обращающих внимание на манеры…
В тонких губах была зажата погасшая сигарета. Казалось, он ни о чем не думал. Но это только казалось. Клид знал, что Лод весь в напряжении именно тогда, когда его вид говорит об обратном. Между тем ему и самому не хотелось разговаривать.
Откинув голову, Клид закрыл глаза. Так приятно было снять напряжение. Тяготы трех предыдущих дней навалились на него, появилось желание заснуть, и он почувствовал, что продрог до костей. Мотор убаюкивал своим ровным урчанием. Он подумал, что неплохо бы выпить хорошего кофе, очень крепкого и горячего. Он нуждался в хорошей встряске.
Лод свернул на улицу Патей и, проехав метров тридцать, остановился перед роскошным трехэтажным зданием.
Клид узнал место. Он бывал здесь несколько раз во время войны. У фрицев был пакгауз на противоположной стороне улицы. А невдалеке было гестапо. Они с Лодом прекрасно работали в двух шагах от красного знамени со свастикой. Их дружба восходила еще к тем временам.
Клид выпрыгнул на тротуар и тотчас попал в снежную бурю. Он наклонился и вошел в дом вслед за Лодом. С удовольствием вздохнул, снимая пальто в теплом вестибюле. И вновь подумал о кофе. Крепком и горячем.
Снег таял в его волосах и скользил по затылку, затекая под воротничок рубашки. Он достал платок и тщательно вытерся.
Открыв дверь салона, Лод вошел и посторонился. Он тоже подумал о кофе. Чашки стояли на столе. Клид выбрал местечко и уселся перед одной из них. Лод же направился на кухню. Через некоторое время он вернулся с дымящимся кофейником в руке. Клид благодарно улыбнулся ему.
— Я подумал, что это немного порадует вас, полковник, — сказал Лод, наливая себе.
— Несомненно, — ответил Клид. — Я всегда полагал, что вы обладаете даром провидения. Я думал о чашечке кофе с момента нашей встречи на вокзале.
Клид поставил пустую чашку на стол, закинул ногу на ногу и закурил. Жизнь показалась ему прекрасной. Он думал о Жюльетте Дравиль, о том, как та его провела. Представил ее падающей в обморок в салоне. Великолепная сцена! Но, может быть, в конечном счете она не совершала преступления…
Итак… Он подумал, что она не похожа на женщину, позволяющую загнать себя в подобную ловушку. Зачем она пыталась всучить ему это дельце? Если она действительно не имела к нему отношения, почему тогда занервничала при вопросе, где она настигла своего мужа? Вся соль вопроса была в этом где. Естественно, она отрицала встречу со своим мужем — Дон-Жуаном, но это был ответ не на тот вопрос. Пусть она не желала отвечать, где находился он, но должна же была вознегодовать:
— Как я могла!..
Если бы не звонок комиссара, детектив был уверен, что сумел бы ее запутать. Винсен ускорил процесс. В худшем смысле. После ухода Клида дражайшая мадам Жюльетта естественно переключилась на четвертую скорость. Он был готов побиться об заклад, что Вернье опоздает на улицу Ранелаг. И решил позвонить Вере. Достаточно было протянуть руку к телефону. Но после некоторого колебания Клид передумал. Вера еще ничего не знает. Должно быть, сейчас она одна в бюро, ожидая 10 часов вечера и сожалея о своем «заснеженном поезде».
Ему захотелось ее встряхнуть. Вера была прекрасной девушкой, и он во многом рассчитывал на нее. Он попытался представить ее за пишущей машинкой и понял, что получается с трудом. Должно быть, нанимая ее два года назад, он нашел ее в своем вкусе, но с тех пор почти ни разу не взглянул на нее толком.
Лод налил коньяк. Клид взял свой бокал и залпом опустошил его. Ничто в его лице не дрогнуло. Он продолжал думать о Вере. Она, должно быть, хороша сейчас… Он схватил бутылку и налил себе еще.
Лод согревал спиртное меж ладоней. Профессия эксперта-счетовода научила его терпению…
Клид вновь выпил залпом. И почувствовал себя полным оптимизма. Коньяк был превосходным. Он поблагодарил Лода, прищелкнув языком.
— Да бросьте вы свою дрянную работу, старина. Так будет лучше, — заметил он, расслабившись.
Лод усмехнулся.
— Ваш телефонный звонок доставил мне удовольствие, Клид. Последние шесть лет вы почти не использовали мои интеллектуальные возможности, я уже стал подумывать…
Клид ответил такой же ухмылкой.
— Не мог же я посоветовать людям, чтобы они отправили кого-нибудь на тот свет в ваших краях. Такое не принято.
Лод покачал головой.
— Ужасно! Кончается тем, что расслабляешься, видишь кругом цифры и только цифры.
Клид удивленно моргнул.
— Вы хотите сказать, что-то не выгорит?
Он казался встревоженным. Лод успокоил его жестом.
— Напротив, все хорошо. Здешний комиссар мне знаком. Я встречаюсь с ним каждую пятницу за партией в биллиард, которую он всегда проигрывает. Он позволил взглянуть на вашего субъекта. Ничего сенсационного. Хорошенькое дельце, очень чисто сделанное. Пуля в сердце. На лице ни удивления, ни тени испуга. Наоборот, вот такая улыбка. Он роскошно растянулся на кровати, в пижаме. Цветастая ткань, очень дорогая, немного… для кокоток.
Он, конечно, знал своего убийцу. Я думаю, что речь идет о его кошечке.
— Из-за пижамы? — спросил Клид.
Лод сделал первый глоток. Он провел языком по губам, с медлительностью гурмана отнял свой бокал. Казалось, он размышлял над вопросом Клида.
— Пижама? Дело не в этом, — наконец произнес он. — Скорее улыбка. Дравиль действительно смахивал на типа, встретившего девицу, из-за которой готов на все. К тому же кровать в беспорядке. Покрывало валялось на полу. Конечно, все, что нужно, он получил до того… Вот забавно, она это сделала, скорее всего возвращаясь из ванны. Так как его голова была повернута в противоположную сторону, он ничего не заметил.
— Может быть и так, — сказал Клид. — Если не…
— Вы видите происшедшее по-иному?
— Вполне возможно, что убийца и девица, с которой он проводил время, не одно и то же лицо…
Он подумал о Жюльетте Дравиль, и эта мысль не показалась ему столь уж глупой. Она могла совершить это после ухода соперницы. Дравиль, думая что вернулась любовница, расплылся в улыбке. Она же выстрелила, как только он повернул голову, не дав ему времени подумать об ошибке.
— Другая женщина? Вполне возможно, — согласился Лод, — говорят, этот тип на такое способен. Тогда, если вы правы, это может осложнить дело.
— Наоборот! — Клид недобро улыбнулся. — Если это так, я уже знаю убийцу.
Он замолчал. Если Вернье вовремя прибыл на улицу Ранелаг, Вера сможет уехать в Гренобль с опозданием на двадцать четыре часа. Он посмотрел на Лода, соображая, стоит ли вводить его в курс дела, но решил пока этого не делать. Лучше вначале узнать, где Жюльетта была в то время и какие еще сведения он сможет получить.
— Вы знаете, что Винсен занялся этим делом?
— Да, знаю, — кивнул Лод. — Комиссару сообщили об этом при мне.
— Не подарок, а?
Лод рассмеялся.
— Не совсем. У него было такое лицо… Поставьте себя на его место, такие дела здесь нечасты.
— Ну хорошо. Вы что-то выяснили у персонала отеля?
Лод самодовольно ухмыльнулся.
— Это нелегко с сыщиками за спиной. Мне удалось пока наткнуться на служанку, которая кое-что знает. Я ей назначил встречу здесь на половину девятого.
Он посмотрел на часы.
— Примерно через час, — уточнил он.
— Не подложит она вас свинью?
— Это бы меня удивило, — Лод раскатисто расхохотался. — Эта девица с иллюзиями.
Клида такой аргумент не убедил.
— Не сомневайтесь, старина, — успокоил Лод. — Все выгорит. И еще как!
Почти четыре часа на посту!
Вернье начал постукивать ногами. Мороз кусал его за уши; он их уже не чувствовал. Принялся ругаться во весь голос. Из-за ветра, пытавшегося его повалить, снега, нещадно стегавшего лицо, из-за мадам Дравиль, о которой он ничего не знал, кроме того, что разделались с ее мужем и что консьержка находила ее «что надо», из-за Клида, превратившего его в сторожевую собаку в подобную погоду.
— Омерзительное ремесло!
Вернье излил душу и зашагал снова. Несколько шагов влево. Стоп! Разворот! Несколько шагов вправо. Стоп! Как в казарме на посту. За исключением того, что винтовки у него нет. И он вынужден прятать руки в карманах.
Сам не зная почему, принялся думать о Вере. Спрашивал себя, почему она работает с Клидом. Такая красотка изнуряет себя за пишущей машинкой!
В который раз подумал, что не прочь бы провести с ней хоть несколько мгновений. И ухмыльнулся. Он не привлекал женщин. Те находили его слишком маленьким, узкоплечим, малопривлекательным, с головой, взгромоздившейся на костлявую шею, покрытую сморщенной кожей. Потому, может быть, и правильно, что он не связывался с Верой. Она не похожа на других. Совершенно.
Он начал рисовать сладостную картину. Губы Веры, ее смех, ее тело…
Выругался, зябко передернув плечами. Подобного рода вещи случаются только в кино. С типом, подобным Дравилю, к примеру. Ибо экран имеет своих неудачников, рогоносцев, ублюдков. Дравиль с его торсом жонглера и ослепительной улыбкой подходил как нельзя лучше. «Вечный первый любовник», как пишут в «Синемонд».
Сердцеед, разве нет? Субъект, привлекающий пташек, принадлежащих другим или никому. Он должен был за это поплатиться. Негодяй! И нужно было, чтобы он получил пулю от девицы, у которой на него зуб. Клид счел, что эта идея неплоха.
Вернье принялся ворчать сквозь зубы. Его терзало, что Клиду пришла подобная мысль в такое время. Он закашлялся. К черту Клида с его мыслями! Перед ним вырисовывался госпиталь, если не с воспалением легких, то уж с бронхитом непременно. И все ради чего? Боже! Чтобы все утрясти!
Он почувствовал голод. Он уже забыл, что подобное чувство бывает, и подумал, что неплохо бы размяться и проглотить легкий завтрак вместо бессмысленного топтания здесь.
«Да, месье Клид… Хорошо, месье Клид… Отлично, месье Клид…»
Вера — это совершенно другое дело. Впрочем, Вера хорошо сказала:
— Месье Клид просит вас быстренько сделать…
Она не отвечает за подобные приказы, а лишь их передает.
Он взял сигарету, извел пару спичек, прежде чем прикурил. Дьявольский ветер! Чертовская работа! Омерзительный снег! Отвратительный тип!
Он выпустил свой гнев, как паровоз выпускает лишний пар, и стало легче. Даже немного успокоило.
Мерзкий… Он все еще думал о Клиде. Тот пользовался успехом у женщин. Они бегали за ним толпой. У него была своеобразная манера одаривать их комплиментами. Своеобразная манера, это точно. Во всяком случае, это их заводило. Как быков, завидевших…
Уморительные мысли порою приходят! Разве так было с Зели? Несомненно да, тем более перед той не надо было размахивать красной тряпкой. Удивительно, что с ней творилось. Но все же это была связь, о которой он мечтал.
Зели не была ни молода, ни кокетлива. Истеричная старая дева, скрывающая свой нрав. Ему повезло по возвращении с позиций расквартироваться у нее. Она была высокорослая и суховатая, одетая, как монахиня, в платье бутылочного цвета, до самого горла закрывавшее плоскую грудь. Он не обратил на нее поначалу внимания. «Фот фаш комнат, зершант…», — сказала она с акцентом тех мест. «Спасибо, добрый вечер» — это все, что он смог ответить. Она сама пришла к нему в постель в ту же ночь.
Восемь дней он чувствовал себя мужчиной. Он слушал приятелей, рассказывавших о своих приключениях. И только улыбался, ничего не говоря о своих; может быть, из-за того, что не ощущал гордости; может быть, из скромности. Но он избегал расспросов. Это была его первая связь, первая женщина, которой не нужно платить. Однажды после обеда, когда она его не ждала, он застал Зели в ее комнате с другим парнем. Перенес удар, но тем не менее каждую ночь продолжал вести себя так, будто ничего не знал.
Почему ей не иметь кого-то еще? Всю батарею? В конце концов каждого парня, который пожелал бы ее. Она старалась наверстать долгие годы воздержания. Странно, наверстать… На сенокосе, в хлебах, на берегу реки. Она целыми часами могла провоцировать их, сторожить. Дьявол!
Вернье в ярости топнул ногой. Он прекрасно сознавал, что готов начать с Зели все с начала, ибо не мог этого сделать с другими. Она, должно быть, теперь совершенно высохла, одинокая в своем огромном доме, в кровати с призрачно теплыми воспоминаниями, не способными согреть ее увядшую кожу.
Он принялся вспоминать их забавы, первую ночь, бесформенное тело, набросившееся на него. Фурия!
Десять шагов вправо. Стоп! Он принялся постукивать нога об ногу. Башмаки их плохой кожи отсырели. Он взглянул на окна Жюльетты Дравиль. Свет в ее комнате продолжал гореть. Штора слегка колыхнулась. Она давно его заметила. Время от времени проверяла, на посту ли он, подобно верному псу. Она спрашивала себя, почему за ней еще не пришли. Вряд ли полиция разделяет версии Клида…
Он вновь принялся вышагивать, не замечая, что штора вновь колыхнулась. Сигарета не смогла противостоять снежным вихрям. Он с отвращением ее выбросил. Совершенно забыв о голоде, размечтался о деревенской комнате, о старой высокой кровати, которая, казалось, сохраняла запах хороших духов Зели…
Лод кинулся к двери при первых звуках звонка. Перед тем как выйти из салона, бросил взгляд в сторону Клида.
Клид вскоре услышал, как открывается входная дверь. Послышались шаги, затем дверь захлопнулась. Клид отодвинул кресло в темный угол, а второе поставил на свету, невдалеке от себя и прямо напротив. Лод сразу поймет…
Из вестибюля послышались голоса. Клид закурил и спокойно стал ждать. Лод вел переговоры. Его информаторша, должно быть, жеманничала из-за второго мужчины, о присутствии которого он ей сообщил. Наконец она решилась, сама открыла дверь и переступила порог салона, прищурив глаза. Обеспокоенная обилием света, поискала глазами укромный уголок. Лод обнял ее за плечи и подтолкнул к Клиду, поняв, чего тот хочет.
— Мадемуазель Роз-Мари… Мой друг…
Клид, не привстав с кресла, кивнул. Роз-Мари мгновение колебалась, выбирая манеру поведения. Должна ли она протянуть руку? Она лихорадочно пыталась найти вежливую фразу, но уверенность Клида, черты которого она плохо различала, казалось, парализовала ее. Лод вывел ее из оцепенения, усадив в глубокое кресло, поставленное Клидом на свету.
Клид отметил, что ей где-то около двадцати. Глаза небесно-голубого цвета; каштановые волосы обрамляли полное лицо, порозовевшее от холода. Она села на самый краешек кресла, плотно сжав колени, явно стесняясь. Поместила сумочку рядом с собой и вертела в руках шерстяные перчатки.
Клид изобразил попытку привстать.
— Извините, — сказал он, обращаясь к Лоду. — Я вас оставлю.
Лод тут же запротестовал.
— Вовсе нет, старина, нет. Вы ничуть не мешаете.
Он внезапно наклонился к Роз-Мари и поцеловал ее в губы. Клид подумал, что он несколько торопит события, но девица явно придерживалась иного мнения.
— Продолжайте, — сказал он весело. — Я могу считать себя слепцом.
— Идет. — Лод, казалось, был удовлетворен. — Мы это примем к сведению, дружище. Вы, может быть, еще и импотент?
Роз-Мари казалась шокированной. Она вспыхнула и быстро отвернулась. Клид окутал себя дымом. Он счел ее пустышкой и болезненно неловко чувствовал себя с момента ее появления. Невысокого роста, в теле, она действительно была из тех женщин, что оставляют его равнодушным. С сожалением подумав, что Лод менее требователен, усмехнулся.
— Ну ладно, вы мне говорили, Лод, что в ваших краях кое-что произошло. Убийство известного актера должно вызвать заметный интерес…
Роз-Мари старалась спрятать ладони. Стирка, паркетные полы, вся эта мерзкая работа, которую она вынуждена выполнять, обезобразила ее ногти. Она взглянула на Клида.
— Ах, это, — протянула она. — Теперь полно журналистов, жандармов и полицейских. Кто-то даже срочно прибыл из Парижа. Такой старый ворчун.
Она стала вдруг очень оживленной. Клид рассмеялся.
— Это, кажется, вас забавляет, — заметил он.
Она больше не крутила в руках перчатки.
— Я не забавляюсь, — ответила она важно. — У нас совершили преступление, прикончили киноартиста. Это вам не то, что в книгах. Лишний раз я убедилась — жизнь страшнее выдумок. И потом, сыщики так любезны со мной…
Клид, казалось, удивился.
— Сыщики? Это еще почему?
Лод вступил в игру.
— Роз-Мари служит в отеле, где было совершено убийство, — пояснил он. — Полиция выслушала ее одной из первых…
— Почему? — Клид прикинулся идиотом. — Не хотите же вы сказать, что мадемуазель оказалась замешанной в этой грязной истории?
Роз-Мари реагировала на его слова как на удар током.
— Что?
Она вскочила. Грудь ее бурно вздымалась. Гнев еще более подчеркнул ее румянец. Роз-Мари повернулась к Лоду.
— Я лучше уйду, — бросила она сухо. — Извините меня…
Она замечательно разыграла обиженную благородную даму. Лод только рассмеялся в ответ.
— Вы не сделаете этого, Роз-Мари, — он был верх любезности. — Этот тип — шутник. Всю жизнь он так шутит. Посмотрите — он безумно доволен.
Клид действительно позабавился. Девушка изменила свое решение. Она была невиновна, и ее реакция свидетельствовала в ее пользу. Он плохо подумал о ней и почувствовал необходимость исправиться. Роз-Мари улыбнулась ему, как бы извиняясь за свое поведение.
— Мне больше нравится вот так, — призналась она. — Я подумала…
Она вновь уселась. Лод поцеловал ее в глаза, заставляя умерить гнев. Он также почувствовал себя увереннее, ибо опасался худшего. Еще один такой разговор, и Роз-Мари действительно хлопнет дверью. Но он понял, что Клид и он сам не должны обращать внимание на ее живой темперамент.
Он достал третий бокал и разлил коньяк. Они молча выпили. Роз-Мари отпивала маленькими глотками, будто лакающая кошечка. Лод неотрывно смотрел на нее. Пухлые губы удивительным образом оживляли ее лицо. Ему захотелось, чтобы Клид поскорее уехал. Достав пачку сигарет из кармана, он вынул одну, а пачку бросил на стол. Роз-Мари смотрела, как он прикуривает. Она думала о том же. Лод ей нравился, и она приехала получить удовольствие.
Клид, казалось, пытался втереться в их компанию. Он прищелкнул языком.
— Хорошо. Можно повторить?
— А как же! — Лод захлопотал. — Давайте, Роз-Мари, поторапливайтесь.
Он наполнил бокалы. Роз-Мари выпила немного быстрее.
— Отлично, — сказала она.
На ее лице появилась улыбка. Лод воспользовался этим, чтобы наполнить ее бокал снова. Она жеманно противилась.
— О! Нет. Это слишком. Я к этому не привыкла.
— Да выпейте же, — подбодрил ее Клид, любезно улыбаясь. — Это не серная кислота. Я думаю, что смог бы выпить десяток бокалов, не почувствовав ни малейшего неудобства. Это не столь крепко, как кажется, знаете, эти выдержанные напитки…
Лод подыграл.
— У меня есть кое-что покрепче, — сказал он вызывающе. — Если вас больше устраивает?
— Мне хотелось бы взглянуть, — спокойно сказал Клид.
Лод открыл бар и достал бутылку без этикетки.
— Я храню это для знаменательных событий, — объяснил он. — Крепче не бывает.
Клид протянул свой бокал. Оказалось — водка. Он выпил ее не дыша, закрыв глаза. Никогда еще он не пил столь грубо — залпом, в один глоток. Перевел дыхание, улыбнулся и вновь протянул бокал.
— Мы должны отведать это вместе.
Роз-Мари запротестовала.
— Вы что, хотите напоить меня в стельку?
Клид пожал плечами.
— Не будьте идиоткой. Я уверен, вы не из тех девушек, которых легко свалить с ног. И прекрасно это выдержите. Вы ничуть не похожи на парижских жеманниц, которых глоток шампанского отправляет под стол.
На этот раз Клид попал в точку. Роз-Мари казалась весьма польщенной.
— Ну конечно, — сказала она, — без этого в нашем деле нельзя.
Роз-Мари дошла до кондиции. Действительно не в стельку, но на взводе. И теперь рассказывала свою «волнующую историю». Лод нервничал. Он все так же хотел поскорее избавиться от Клида, но тот спокойно курил и, казалось, вовсе не интересовался рассказом девушки. Скоро ли он поймет, что зашел слишком далеко?
— Я только закончила убирать девятнадцатый, — рассказывала Роз-Мари, — он в самом конце коридора, с другой стороны — лестница. Вышла. У меня была щетка и совок, я замешкалась с замком, подождала, не позовет ли хозяйка, перед тем как повернуть ключ. Положила совок на пол. И тут зазвонил телефон.
Клид равнодушно пустил клуб дыма.
— В номере?
— Нет, для персонала, в коридоре. Хозяйка сказала мне, что клиентка этажом выше, из номера 25, срочно меня вызывает. Ну, я ей ответила, что уже иду, только уберу швабру и совок в шкаф. Повесила трубку — слышу, хлопнула дверь. Машинально взглянула туда и увидела здоровяка, уходящего прихрамывая. Я спросила себя: что может делать этот тип в номере 13? Ведь клиента из тринадцатого номера я видела накануне вечером, когда тот приехал, часов около восьми. Правда, я видела его лишь со спины. И этот был ко мне спиной, но спина совершенно другая. Короче, я подняла совок и больше ни о чем не думала. И потом, это мог быть друг, ведь это не запрещено, и клиенты могут делать все, что хотят от…, от их… Ну вы меня понимаете?
— Очень хорошо, — ответил Клид.
— Во всяком случае, тогда я не засомневалась… Все всплыло в памяти, когда шпики задавали мне вопросы. Все это их чертовски заинтересовало, как выражаются у нас. Они спросили меня, видела ли я его физиономию. Конечно нет, ведь он был ко мне спиной. Это их очень раздосадовало. Они спросили меня о его одежде: была ли у него шляпа, был он высокий или маленький, или что-то среднее; не заметила ли я чего-нибудь особенного; слышала ли я что-то, когда он был в номере — ссору, выстрел. Нет, я ничего не слышала. Это тянулось бесконечно. Затем они дали мне подписать показания и кто-то из них сказал: «Вы наш свидетель номер один. Ничего не говорите об этом журналистам, ясно? Ни вашим коллегам. Никому. Возвращайтесь к себе. Вы ангел…» Он еще долго говорил. Я думаю, что комиссар был рад узнать, что у убийцы не в порядке с ногами.
Клид наконец поднялся. Лоду не понравились слова «шпик» и «ангел» и ему ничего не говорила сцена, к которой так готовились.
— Полагаю, мне пора вас покинуть, — сказал Клид. — Я отправляюсь спать.
Он надел свое пальто в прихожей и вернулся пожать им руки. Лод изобразил беспокойство.
— Сможете ли вы найти дорогу самостоятельно? Я не могу вас отпустить одного. На машине я за пару минут…
Клид жестом остановил его.
— Будьте покойны. Оставайтесь с Роз-Мари. И ведите себя прилично. Она храбрая девушка.
Он застегнул пальто.
— И потом, — сказал он, — у меня отличная память. Я знаю вашу дыру как свои карманы.
Роз-Мари еще была в состоянии возражать.
— Вы неблагодарны. Это не дыра.
Клид послал ей воздушный поцелуй.
— Конечно, детка. Это важный город, Орлеан. Он напоминает мне Бекон-ле-Брюйер. Спокойной ночи. Постарайтесь увидеть приятные сны.
Он уже был в прихожей и закрывал за собой дверь.
— Кстати, — спросил он, не оборачиваясь, — вы не сказали, в котором часу вы закончили уборку в номере 19?
— Было что-то около часа. Без пяти…
Горничная только что ушла. Жюльетта Дравиль некоторое время слышала ее удаляющиеся по лестнице шаги. Девушка спускалась быстро, торопясь на свидание. У нее свободный вечер, для нее жизнь продолжается.
Она немного поплакала с Жюльеттой, из солидарности, потому что она любила свою нетребовательную хозяйку. Затем задумалась о себе, о своем нынешнем женихе, сообщившем, что наследует нотариальную контору в провинции («Ну, вообще-то у меня будет время; я не тороплюсь последовать по его стопам»), всем своим видом давая понять, что она имеет дело с человеком из семьи с достатком.
Обучаясь на юридическом факультете — требование преемственности, — он уверял, что его истинное призвание — литература, декламировал свои стихи, на самом деле позаимствованные у Мюссе, Ламартина, Шенье, Арагона, ибо у него была феноменальная память. Он претендовал на роль гения.
— Ты моя вдохновительница, моя муза. В сущности, ты видишь, что я не более, чем твой переписчик. Как будто я пишу под твою диктовку. Однажды я опубликую все это в одной книге и, знаешь, как я назову ее? Твоим именем — «Генриетта», а ниже мелким шрифтом: «Поэмы моей милой». Тебе это нравится?
Конечно. Она была без ума от радости. Генриетта не могла не петь, даже готовя обед. Такое счастье…
Жюльетта Дравиль слышала, как она открыла, потом закрыла входную дверь. Тотчас повисла гнетущая, давящая тишина. Тишина запустения и смерти. Итак, теперь она познала это состояние, когда царит в ночи неподвижное молчание. Ее сердце так билось, что она поняла — она не сможет перенести его. Это ее пугало.
Она подошла к телефону. Набирая номер, она думала о Клиде, о том, как избавиться от него. Сделать все, чтобы никогда больше не видеть его. Позвонив ему, она думала найти в нем союзника. Полагала, что он поймет…
Он ничего не понял. Он был против нее, и она его ненавидела больше, чем кого-либо на свете.
В трубке глухо стонали гудки. Неужели он уже уехал? Ничего ей не сказав, не попрощавшись? Так быстро? Она чувствовала себя покинутой, приговоренной, запертой в тюрьме молчания. Из горла рвались рыдания.
Гудки прекратились. Она закричала: «Анри!» — и это был крик отчаяния.
Анри Бертье не узнал ее голос. Он сомневался, снять ли трубку, потом подумал, что это может быть Жюльетта. Уже давно он ждал этого звонка…
— Наконец-то, — сказал он нежно, — я не осмелился позвонить. Между тем…
Ее страх прошел, только ноги подкосились. Она рухнула на пуфик рядом с телефоном.
— О, Анри… Как вы могли?..
Она задыхалась от слез. Бертье корил себя за то, что сейчас не рядом с ней, что чуть было не покинул ее. Он испугался, думал только о том, где спрятаться. Он попытался защищаться.
— Послушайте меня, Жюльетта. Мне показалось, что служанка видела меня выходящим из номера Жана. Не уверен, но это возможно. Она в это время была в коридоре и…
Он запутался, не сумел объяснить четко. Говорил себе, что они ни о чем не договорятся по телефону. О таком можно говорить только с глазу на глаз.
— Жюльетта!
Он почти кричал, за несколько секунд сорвав голос. Она рыдала.
— Нам нужно увидеться, — продолжал он мягче. — То, что произошло — ужасно, но нам нужно держаться друг друга.
Опять тишина. Она размышляла. Ее голос дошел наконец до Бертье:
— Это невозможно, Анри! Если полиция найдет вас у меня, мы погибнем оба.
Он резко прервал ее.
— Скажите, что вы не хотите больше меня видеть! Ваши прекрасные чувства, ваши обещания, и вот результат!
Жюльетта Дравиль испустила истошный вопль.
— Как вы можете такое говорить, Анри? Вы отлично знаете, что я решила оставить Жана. Теперь в этом нет необходимости. Но это опасно. Могут обвинить нас. Детективы уже…
Бертье вздохнул. Ничего еще не потеряно. Ее надо убедить сделать это быстро, поторопить ее, не дать ей времени раздумывать.
— Оставаться опаснее. Особенно если девушка меня видела и рассказала об этом.
Продолжал он все более настойчиво:
— Все остается в силе, Жюльетта, если вы того хотите. Все. Я сяду в машину и буду у вас через четверть часа. Подготовьтесь.
Он чувствовал, что она готова согласиться.
— Соберитесь быстро, любовь моя, я прошу вас.
Прежде чем ответить, Жюльетта Дравиль выглянула из-за шторы. На противоположной стороне улицы все еще караулил мужчина, она обескураженно отпустила штору.
— О нет, Анри, это невозможно. Полиция поставила человека следить за домом. Он помешает нам уехать.
Бертье громко рассмеялся. Он чувствовал себя уверенно со своими девяноста килограммами мускулов.
— Не беспокойтесь, дорогая. Будьте готовы к моему приезду. Ваш ангел-хранитель ничему не помешает.
Жюльетта Дравиль задрожала. Его тон ее встревожил. Что он хотел сказать?.. Только не было больше сил протестовать. Она повесила трубку и отправилась на поиски чемодана.
Клид толкнул дверь тамбура «Крике» и оказался в ослепительном свете у входа в просторный зал. Снег таял на его лице — пренеприятнейшее ощущение. Он достал платок и вытерся как можно тщательнее. Затем снял шляпу, спокойно ее стряхнул, вернул на место непокорную прядь, пробежав при этом по залу быстрым взглядом. Никто не обратил на него внимания.
На полу, там, где он стоял, снег, занесенный снаружи посетителями, образовал большую лужу. Клид, в свою очередь, постучал нога об ногу и, сняв пальто, стряхнул остатки снега.
Он бывал здесь в 1943 и 1944 годах, тогда по вечерам орлеанская буржуазия тайно тут встречалась и, казалось, Жанна на бронзовой лошади, установленной посреди площади, своей шпагой, направленной в сторону Англии, защищала священный обряд принятия аперитива.
Нацисты очень любили Жанну. Они доказали это, установив новую шпагу после того, как английский авиатор разбил ее, уничтожив несколько домов вместе железнодорожных путей.
«Крике» уцелел в израненном городе. В нем ничто не изменилось. Зеркальный зал, столики, расставленные в три ряда, дубовая лестница, поднимающаяся с первого этажа, стойки, где никто никогда не облокачивался, обрамленные зелеными растениями, афиша на стекле, окаймленная рядами бутылок за кассой, где царила хозяйка, восседавшая на высоком табурете, — любезная, элегантная, немного манерная.
Завсегдатаи, войдя, подходили пожать ей руку; те, кто уходил, оборачивались, желая ей доброй ночи. Сегодня Клид нашел заведение чудесным, смешным и волнующим одновременно, наподобие старого музея. Может быть, из-за воспоминаний о двадцатилетием мальчишке, встреченном в мае 1943 и вскоре арестованном. Клид узнал, что тот умер в лагере. По прошествии семи лет новость показалась чудовищно нелепой. Как бы тот мальчишка, если бы он выжил, помешал миру заниматься опасными играми? Сколько жизней, подобно этой, скошено черными немецкими демонами!
Клид прошел вперед, выбрал столик недалеко от кассы и заказал грог. Тот же самый хозяин с фигурой борца играл неподалеку в карты. Играл неторопливо, уверенно выбрасывая козыри, с мастерством старого карточного игрока шлепая картами по сукну. Клид узнал двух других игроков, он встречал их когда-то за этим же столом.
Напротив хозяина сидел высокий брюнет лет пятидесяти. Верхнюю губу украшали густые усы на американский манер. В свое время Лод говорил, что он один из «столпов» в хорошем смысле слова. У него был сильный голос, чуть глуховатый смех, сразу располагающий к себе. Петлица была обрамлена вышитым крестом, медалью и — это было новым — орденом Почетного Легиона. Он терпеливо вразумлял своего партнера, маленького нервного мужчину, который гневно орал на хозяина за ошибочный ход.
Клид все это уже слыхал. Нет, этот тоже не изменился. Импульсивный, весь на нервах, он так же спорил с «ботами» по любому поводу. Клид иногда думал, что не один он в этом кафе обладает тонким слухом. У разгневанного «боша» мог быть отличный шанс.
Подошел гарсон с дымящейся чашкой на подносе. Все тот же, что продавал «голуаз» по 130 франков за пачку. Бедняга, худой и сгорбленный, пытающийся «выпутаться», как говорили в те времена о бедняках, пробавлявшихся табачным черным рынком. Впрочем, судя по виду, кое-что ему перепало, хоть и не стал богачом. Появилась уверенность и полнота. Он поставил чашку перед Клидом, не сказав ни слова, и удалился.
Клид отпил глоток. Грог был очень горячий. Клид поставил чашку посреди стола и закурил «кравен». Место, где он находился, было прекрасным наблюдательным пунктом. Он мог видеть всех входящих, и ничто из происходящего в зале не ускользало от его взгляда.
Зал был почти пуст. Десяток американских офицеров, все летчики. Два старика. Холостяк потягивал анисовый ликер. Еще четверо игроков расположились за столом в глубине зала. Там тоже ссорились. В зале громко раздался резкий голос:
— Никогда не взяли бы все взятки, если бы ты не играл, как бревно.
Зачинщику ссоры гарсон спокойно указал на дверь. Остальные поднялись, застегнули пальто. Игра была закончена. Проигравшие достали кошельки, каждый протянул купюру гарсону, тот отдал сдачу мелочью и ушел, удвоив свои чаевые. Ссора затихла. Один за другим четверо игроков подошли, перед тем как уйти, пожать руку хозяйке.
Клид посмотрел на часы. Девять тридцать пять. Он спросил себя, зачем, собственно, просил Веру позвонить. Что она может ему сказать? На Вернье надеяться не приходится. Все хорошенько взвесив, Жюльетта Дравиль должна сидеть тихо. Теперь, когда она выбрала роль вдовы, убитой горем, будет держаться до конца. Бедному Вернье обеспечена приличная простуда. Она, должно быть, позабавится, если его заметит. А она его, конечно, заметит.
Детектив вдруг вспомнил, что в этом добропорядочном «Крике» нет кабины телефона. Единственный аппарат находился у кассы, рядом с хозяйкой, на самом видном месте. Он обозвал себя идиотом, увидя входящую толпу журналистов, быстро схватил газету, развернул ее, всем видом показывая, что углублен в чтение спортивной страницы.
Заглавный материал — интервью с велосипедистом Лузоном Бо. Чемпион говорил о своих фурункулах в прошедшем сезоне, как Христос мог бы рассказать о своих ранах на ногах и руках репортеру, оказавшемуся на месте его вознесения. Пустая болтовня, решил детектив, которого «Гигант Бо» ничуть не интересовал.
Специальные корреспонденты парижских изданий прошли за спиной у хозяина в глубь зала. Лишь здоровяк Дюпеш из «Эклер-Пари» на мгновенье остановился. Клид слышал, как он присвистнул сквозь зубы. Хозяин побил бубнового туза.
— О, старина, — воскликнул Дюпеш милейшим басом, — можно сказать, что вы, вы…
Хозяин развернулся, взбешенный. Дюпеш похлопал его по плечу:
— Ну, не делайте такой грозный вид.
Ничего не ответив, бравый мужчина вновь включился в игру.
Дюпеш не настаивал больше и присоединился к своим собратьям, уже рассевшимся и начавшим шумную дискуссию.
Клид согрелся. Он сложил газеты, положил перед собой и с новой сигаретой во рту принялся размышлять о Роз-Мари. Ее история о хромоногом может означать, что ей хотелось быть более важной в глазах Лода. Но это может быть и правдой. Вполне возможно, что тип, замеченный служанкой, мог быть другом, который, по словам Жюльетты Дравиль, позвонил актеру накануне.
Грязное дело по части нравственности? Он задавал себе этот вопрос, когда Лод говорил о пижаме в цветочек. Если это так, какого черта Жюльетта Дравиль собиралась его провести? Легкая усмешка появилась на губах у Клида. Нет, это не выгорит. Напротив, если история с хромоногим придумана, ее автор кто-то еще, но только не Роз-Мари: например, Жюльетта Дравиль.
Пойманная служанкой сразу же после убийства мужа, она могла предложить любую сумму, чтобы та выдала подобную версию, отлично устраивающую как Винсена, так и его орлеанского коллегу. Именно то, что с удовольствием сделает комиссар: объявит большие маневры на обширной территории, блокируя вокзалы, аэропорты, границы и тому подобное.
Клид спрашивал себя, не недооценивает ли он комиссара. Винсен был методичен. Он может просто позвонить в Париж и доверить своим инспекторам заботу о поиске субъекта, отвечающего приметам, сообщенным Роз-Мари, среди знакомых жертвы. И если этот хромой — не призрак, все уже может быть кончено, по крайней мере, определено. Не стоит ломать голову. Комиссар выйдет победителем.
Репортеры принялись за еду. Клид вспомнил, что ничего не ел после жареного бифштекса своей дуэньи. Он заказал сэндвич с полубутылкой бордо. Как только его обслужили, тут же впился зубами в немного зачерствевший хлеб. Стоявший в нескольких шагах гарсон не сводил с него глаз.
«Он может меня помнить. Или видел мою физиономию в утреннем выпуске газет».
Клид налил себе стаканчик, нашел вино неплохим и выпил залпом. То, что Роз-Мари сказала по поводу посетителя номера 13, вновь всплыло в памяти. Когда она рассказывала, то уже была здорово на взводе. И, возможно, хотела схитрить, повторяя сентенцию: «Это вам не то, что в книгах».
Клид сказал себе, что хорошо бы уточнить это с помощью Винсена…
Телефонный звонок прервал его раздумья. Было 21.58. Клид поднялся и оказался у кассы в тот момент, когда хозяйка сняла трубку.
— Месье Клида? Я сейчас спрошу…
Детектив протянул руку к трубке, любезно улыбаясь.
— Это меня, — сказал он. — Спасибо.
Она придвинула к нему аппарат.
— Вы оказываете нам честь, месье Клид…
Клид вежливо остановил ее, указав через плечо в глубину зала. Она кивком подтвердила, что поняла. Он вновь благодарно улыбнулся.
— Добрый вечер, Вера. Как дела? — заговорил он, понизив голос.
— Добрый вечер, месье Клид.
Голос Веры дрожал. Клид немного повысил тон.
— Что произошло, малышка?
— Это так ужасно. Возвращайтесь немедленно, если это возможно. Несчастье с беднягой Вернье. Он в бюро, бредит. Я боюсь, что он…
Винсен миновал тамбур и шагал к нему, раскрасневшийся не только от холода, но и от того, что вечер оказался удачным. Клид прервался, чтобы пожать ему руку.
— Не беспокойтесь, Вера. Я возвращаюсь. Вызовите доктора. Уже сделано? Хорошо. Отвезите его в клинику, если доктор заговорит о госпитализации.
— Вы что-нибудь выпьете? — предложил заметно повеселевший Винсен.
Клид отказался, мотнув головой.
— Не вините себя, Вера, — сказал он мягко, прежде чем положить трубку. — Скоро я буду рядом с вами…
«Зели — это вовсе не имя…»
Вернье только что подумал об этом, потому что у него вдруг появилась мысль напомнить о себе с помощью письма.
МАДЕМУАЗЕЛЬ ЗЕЛИ…
Он представил себе надписанный конверт. Как они странно выглядят, эти четыре буквы. Когда он произносит их, это ни с чем не сравнимо. Он вкладывал в них столько тепла, что не думал о возможности показаться странным. И потом, в деревне все говорили «Зели». Все приятели по батарее говорили «Зели». Ребятишки называли ее Зели. И кюре здоровался: «Добрый день, Зели». Он снимал шляпу, чтобы ее приветствовать, ибо это она украшала алтарь Богородицы цветами каждый год и никогда не пропускала ни мессы, ни вечерни, ни заутрени. Добрый старый кюре, упрямый добряк, охотно закрывавший глаза на то, что делала паства вне церкви.
«Мадемуазель Зели…» Ее мать, должно быть, дала это уменьшительное имя ей еще ребенком, и оно так за ней и осталось. Забавное наследство! Старики в деревне должны знать ее настоящее имя.
Вернье представил, как приедет без предупреждения в наступающих сумерках, как постучит в ее дверь. Три редких удара, так он стучал, когда возвращался поздно, в дни учений по тревоге, например. Она, может быть, уже ляжет спать. Но он будет повторять свой сигнал до тех пор, пока она не выйдет из своей комнаты.
Она подойдет к двери, спросит: «Кто там?» — взволнованным и хриплым со сна голосом. Он ответит: «Это я, Арман». Она удивленно вскрикнет и тут же откроет. Он войдет, захлопнет дверь и обнимет ее неуклюжее тело, еще хранящее под ночной рубашкой тепло постели.
Женщина появилась из-за угла. Чрезвычайно спешила. Казалось, она танцует на высоких каблуках, следуя по узкому расчищенному коридору в снегу вдоль стен зданий, спрятав руки в карманы мехового манто. Вернье собрался пересечь улицу, чтобы увидеть ее лицо: он подумал, что это должно быть красивое лицо, с раскрасневшимися губами и щеками. Ему очень хотелось посмотреть на нее. Это длилось бы не больше секунды, но он будет месяцами вспоминать об этой недоступной женщине, о взгляде, которые она его удостоила. Он сделал было шаг вперед…
Женщина подошла к дому 53. Остановилась, открыла входную дверь. И исчезла внутри.
Улица вновь погрузилась в тишину. Снег уже, можно сказать, не падал. Вернье принялся постукивать нога об ногу. Очень быстро проехал автомобиль, ослепив его светом фар. Он отпрянул назад и вновь обрушил свой гнев на Клида. Он выискивал самые грубые ругательства и цедил их сквозь зубы. Это помогало, так ему казалось.
Потом он вновь вспомнил, что голоден. Он был так же голоден, когда пришел к Зели, но она об этом не подумала. А он не посмел ей сказать. Он представил ее в комнате, еще не пришедшую в себя от удивления. Ибо для нее это был бы желанный сюрприз. Она так хотела его удержать… Может быть, даже выйти замуж! Кто знает? У женщин возникают порой такие мысли…
Вернье спросил себя, пойдет ли он на это. Ведь прежде всего — разница в возрасте. Сколько ей было, Зели? Трудно сказать. Сорок? Пятьдесят? Может быть, много меньше. Ее старил — лгал он себе — шиньон серых жидких волос, позволявших местами видеть кожу.
И еще воспоминания о других парнях с батареи. Капрал Лернье, повар Морнан, коротышка корсиканец Фаруцци, вестовой капитана Бернара, здоровяк Синтей, переспавший со всеми женщинами страны, которые ему нужны были лишь для пополнения списка. И еще Вите, Гранжан, Марло, Дюль, Мареско, Буске. Не считая еще Диссара, мерзавца, которого она пришла развлечь ночью в тюрьме.
Но разве это столь существенно, что она использовала любую возможность? Она права. И потом, все это, уже так старо. Десять лет! Зели, должно быть, забыла все эти имена. И их пороки. И звук их голосов. Это самое главное. Не бороться с воспоминаниями. Быть одному.
Может быть, они и не попросит его жениться на ней, а согласится жить с ним без благословения кюре и росписи у мэра. Вернье сказал себе, что в любом случае, расписанные или нет, он и Зели вызовут смех в деревне. Но на это ему было наплевать. Он в самом деле уже сыт по горло Клидом, агентством и всякими Жюльеттами Дравиль, за которыми нужно наблюдать. Эта работа не для него. Он никогда не любил наушничать и быть чьей-то тенью.
Он вспомнил о женщине в манто, которая вошла в дом 53. В дом Жюльетты Дравиль. Но счел, что уже поздно, чтобы пойти спросить о ней у консьержки. И потом, ведь он решил уйти от Клида…
Вернье перешел на другую сторону улицы. Может, женщина выйдет…
На улице появилась машина. Она шла медленно, зигзагами, будто ослепленная своими же фарами. Вернье подумал, что шофер, должно быть, здорово надрался. Он достал сигарету и повернулся спиной к ветру, чтобы прикурить. Боже праведный! Неужели его желудок не перестанет заявлять о себе?
Подчиняясь инстинкту, он повернулся, услышав, что машина остановилась сзади. Шофер уже открыл дверцу и с видимым усилием пытался выбраться из машины. Вернье отметил фетровую шляпу, надвинутую на глаза, и высоко поднятый воротник пальто. Автомобиль был иностранной марки цвета морской волны или близкого к этому. Он казался очень комфортабельным.
Мужчина, наконец, встал на ноги и с трудом пошел. Он казался совершенно пьяным, к губам прилипла сигарета. Дойдя до Вернье, он коснулся пальцами края шляпы и жестом показал, что хотел бы прикурить. Вернье протянул свою сигарету. Пьяный медленно приблизил лицо. Он больше не пошатывался. Странный блеск сверкнул в его глазах.
Вернье понял на войне, что такое страх: комок, подкатывающийся из живота к горлу. Сейчас он испугался. На защиту времени уже не было. Кулак незнакомца изо всех сил ударил его между глаз. Ноги Вернье подкосились, и он должен был прислониться к стене, чтобы устоять. Вернье пытался достать пистолет, но на него обрушился град ударов. Ему казалось, что начали трещать кости. И тем не менее он не падал. Теряя сознание под ударами, он все еще опирался о стену, время от времени отвечая ударом левой.
Потом достал, наконец, пистолет из правого кармана, навел наугад дуло и нажал курок. Боек тихо щелкнул. Вернье вспомнил, что оружие не заряжено — этого требовал Клид. Он хотел закричать. Апперкот достал подбородок, оторвал его от земли и бросил на стену. Казалось, голова расколется. Он соскользнул на землю и растянулся поперек тротуара.
Бертье склонился над бездыханным телом. Лицо Вернье было подобно месиву, и снег впитывал кровь, текущую изо рта, разбитой переносицы и множества других ран.
Взвизгнув тормозами, такси остановилось. Клид протянул шоферу деньги, выпрыгнул из машины и устремился в вестибюль.
Лифт, естественно, стоял на верхнем этаже. Клид не стал ждать его прихода и бегом поднялся по лестнице. Вера была на лестничной площадке. Она едва держалась на ногах. Клид обнял ее за плечи и повел в бюро. В комнате чувствовался запах лекарств. Доктор, должно быть, использовал всю гамму антисептиков. Детектив рухнул в кресло.
Вера купила бутылку «вуври» и приготовила несколько сэндвичей. Он взял один, налил в стакан вина и молча начал есть.
«Вера — просто чудо», — подумал он…
Она машинально поигрывала ножом для бумаг, глядя прямо перед собой.
Клид съел второй сэндвич и закурил. Теперь он чувствовал себя гораздо лучше. Он сумел поспать около часа в последнем поезде на Париж в 22 часа 05 минут. Этой сиесты хватило для восстановления сил.
В такси он ни на миг не переставал думать о Вернье. Когда Вера сказала, что с тем произошло какое-то несчастье, он сразу понял, что речь идет не о несчастном случае. Он не выспрашивал деталей из-за Винсена, предпочитая не ввязывать комиссара в это дело. Он сам предъявит счет убийце.
Его глаза встретились с глазами Веры. Он нежно улыбнулся. Она, казалось, была на грани обморока. Ее ресницы хлопали, как крылья пойманной птицы.
— Это ужасно, месье Клид, — с трудом произнесла Вера.
Голос ее звучал глухо, она с трудом держала себя в руках, чтобы не расплакаться.
Клид вдруг услышал собственный голос:
— Вы хотите сказать, что он?..
Уточнить он не осмелился. Она отрицательно покачала головой.
— Доктор сказал, что у него есть шанс выкарабкаться. Доктор Батю.
Это был личный врач Клида. Необычный человек, бесконечно преданный. Клид чувствовал, что Веру необходимо подбодрить.
— Вернье выкарабкается, — кивнул он. — Он что-нибудь сказал?
— Нет, — покачала головой Вера. — Какой-то бред, бессвязные слова. «Зели… зеленая машина… он пьян… надоело, надоело…». И еще «Зели!» — несколько раз. Он бредил. Доктор сказал, что у него черепная травма, что это самое опасное. Еще он сказал, что большая потеря крови.
Клид стряхнул пепел с сигареты.
— Как он вернулся сюда?
Вера неопределенно пожала плечами.
— Я не знаю. Какой-то человек проезжал по улице Ранелаг, увидел его лежащим на тротуаре, в снегу, перед домом 53. Остановился, думал, что имеет дело с пьяницей. Когда увидел его голову, хотел просто уехать. В этот момент Вернье пришел в сознание и назвал адрес агентства. Он и привез его сюда.
— Назвал он себя?
— Не захотел, — ответила Вера. — Сказал, что не хотел бы иметь дело с полицией. Но я записала номер его машины, взглянув в окно, когда он вышел. Записка на столе.
— Прекрасно, Вера. Это может помочь, никогда не знаешь, что пригодится.
Какое-то время он молча курил. Это Жюльетта Дравиль. Пусть приготовится платить по счету, Клид чувствовал, что будет жесток. Он хладнокровно поставит последнюю точку. Конечно, это некрасиво, но она сама так захотела.
Он вернулся к происшествию с Вернье.
— Что у него за травмы?
— Доктор Батю сказал, что его вначале оглушили ударом кулака. Потом, как полагает, ударили еще чем-то тяжелым. Но он не может утверждать достоверно — слишком много крови вокруг раны.
Клид выпустил большой клуб дыма.
— Хорошо. Клер что-нибудь принес?
— Немного, я думаю. Он приходил час назад. И был взбешен, когда узнал, что произошло. Сказал, что будет ждать всю ночь, если понадобится.
Клид выбросил сигарету и поднялся.
— Отлично, Вера, благодарю вас. Сейчас вы можете вернуться домой. Возьмите такси и устройте себе день отдыха.
Вера перестала крутить нож и тоже поднялась.
— Не относитесь ко мне как к маленькой девочке, месье Клид, из-за того, что я плакала о бедном Вернье. Я вам клянусь, что выдержу столько, сколько понадобится.
Клид мягко улыбнулся, покачал головой.
— Не в этом дело, Вера, — сказал он твердо. — Я знаю, что могу рассчитывать на вас. Только я слишком долго загружал вас работой и хочу, чтобы вы немного отдохнули. Мне еще понадобится ваша помощь.
Вера медленно застегнула манто, достала зеркало из сумочки и быстро привела себя в порядок.
Клид подошел, едва она закончила. Заметив в ее взгляде что-то странное, открыл рот, словно собираясь что-то сказать, но ничего не произнес. Он отвернулся и вздохнул. И Вера поняла, что он только что подумал о Вернье. Глубокие складки залегли в уголках его рта. Он положил ей руку на плечо и слегка подтолкнул к двери.
— Это мерзкое дело, — сказал он наконец, глухо и решительно. — Вернье — первая неудача. Я думаю, что будут и другие…
Он открыл дверь, вышел на площадку и вызвал лифт. Они молча ждали, пока кабина поднялась на этаж. Вера вошла внутрь. Клид крепко пожал ей руку. Она грустно улыбнулась.
— Доброго вечера, месье, — сказала она, отнимая Руку.
— Спокойной ночи, Вера, — ответил Клид. — Обещайте как следует отдохнуть.
Он толкнул дверь.
— Примите немного гарденала. Это поможет заснуть.
Лифт пошел вниз. Клиду захотелось еще раз услышать утомленный и серьезный голос Веры. Он наклонился в пролет. Она смотрела на него, в глазах блестели слезы. Когда ее уже не стало видно, Клид крикнул:
— Если у вас будет свободная минута после обеда, сходите к Вернье и скажите ему, что я сделаю все необходимое. Это его порадует.
Он так и остался стоять, словно прислушиваясь. Она же спрашивала себя, что может порадовать Вернье и будет ли он в состоянии услышать ее слова.
Клер, лежа на диване, читал газету. Он услышал голоса, но не двинулся с места — это мог быть только патрон. Клид пожал ему руку и уселся за стол. Клер положил газету рядом с собой, но не изменил позы. Было видно, что борется со сном. Клид достал «кравен» и бросил пачку ему. Довольно долго каждый думал о Вернье. Потом Клид кивнул в сторону газет.
— Ты что-нибудь узнал, чего не знают они? — спросил он.
Клер поправил подушку, немного помедлил, будто размышлял над ответом. Потом улегся вновь. Диван был очень удобен. Он находил диван лучшим предметом обстановки в бюро Клида. Стиль ампир вообще-то ему не нравился. Он понимал, что для современного детектива это не предел мечтаний. Но Клид любил солидную и роскошную мебель, некогда стоявшую в рабочем кабинете одного из вельмож Наполеона.
— Консьержка дала мне кое-какую информацию, когда я заходил к ней с Вернье, — ответил он наконец, разгоняя дым рукой.
— Например? — терпеливо спросил Клид.
Клер невольно привстал. Ему нравилось потянуть время, зная, что Клид спешит.
— Это было не слишком приятно, знаешь ли. Она так болтлива, так манерничала, прежде чем начала говорить, — все, естественно, между нами, — что хозяйство ведется из рук вон плохо, что супруги иногда ссорятся, но это со слов горничной, ибо она никогда не подслушивает под дверью; он — отвратительный тип, а она — святая женщина, «потому что нужно быть святой, чтобы сносить жизнь, которую он ей устроил».
Затем она принялась рассказывать о том, что он приводил по ночам к себе женщин. Всегда разных. Друзья их оставили из-за мерзкого характера, деспотизма, вспыльчивости, даже жестокости. Остался лишь некий Бертье, приходивший время от времени, но чаще, когда Дравиль отсутствовал. А также одна дама, давняя подруга, Клодетта Жема, артистка. Ты знаешь кто это? Та, что с успехом сыграла Соломею в «Седьмой ночи».
Нет, Клид не знал. Он набрасывал портрет Веры на листке блокнота, где она записала номер автомобиля, водитель которого пришел на помощь Вернье. Спокойно закончив рисунок, отодвинул его. Конечно, это была она, с ее грустной улыбкой, погасшей перед уходом.
— Кто этот Бертье? — спросил он, не переставая смотреть на рисунок. — Твоя болтунья осыпала его, наверное, цветами. Это любовник Жюльетты, не так ли? Ромео осенней поры…
Клер раздавил сигарету в пепельнице, стоявшей на ковре, под рукой.
— Действительно, я подумал о том же. Бравая женщина говорила о нем, как ты выражаешься, с большой теплотой.
Едва заметная ухмылка Клида больше смахивала на волчий оскал. Жена, муж, любовник. Удивительно классическая история. Ему стало понятно поведение Жюльетты Дравиль.
— Да, — продолжил Клер, — она описала его внешность. Коренастый, здоровый, как шкаф. К несчастью, бедняга…
Клид подумал о хромом, замеченном Роз-Мари.
— К несчастью, — перебил он, — бедняга хромает.
Клер не удивился: Клид всегда уже знает добрую половину того, что ему собираются сообщить. Он попал в точку.
— Да, он хромает. Но не так, как все. Он, по словам консьержки, хромает на особый манер. Что вполне возможно. Я лично знал стольких хромых! И в большинстве своем у них хватало прыти по всякой части. Те еще были ходоки!
Клид восхищенно смотрел на него. Клер лгал с удивительным апломбом. Он никогда в жизни не обращал внимания на походку хромых, но всегда нужно иметь свое мнение…
— Сравнения часто ошибочны, старина. Потому-то утверждают, что Талейран, «чертов хромец», принадлежал к тому исключению, что ты описал. Между тем мы знаем, что щепетильностью он не страдал, и тем не менее, все же опустился до устранения своими руками нескольких людей.
Клид добился своего. Клер одним махом слетел с дивана.
— Ну? Ты думаешь, это Бертье?..
Его глаза оживленно блестели. Клид жестом успокоил его.
— Не спеши. Я ничего не думаю. Я знаю только, что видели хромого, выходящего из номера Дравиля перед тем, как нашли труп. Шпики гонятся за ним с того момента, как Винсен получил эти сведения. Твое дело их опередить.
Клер проворчал для проформы.
— Ты не можешь дать немного вздремнуть? Видишь же, в каком я плачевном состоянии.
Клид прошелся по бюро и остановился перед Клером.
У него не было больше желания шутить. Шанс представился раньше, чем он предполагал, его надо использовать.
— У меня нет выбора, — холодно сказал он, даже не взглянув на Клера. — Бертье мог покинуть Париж с Жюльеттой сразу после того, как разделался с Вернье, как ты знаешь. «Зеленая», о которой малыш говорил в бреду, — это его машина, я уверен.
Клер взял пальто и шляпу.
— Найди такси и отправляйся в «Фе руж», бульвар Госпиталь, рядом с Аустерлицким вокзалом. Там небольшой гараж. Моя машина там, ты возьмешь ее у заправщика. Вот карточка. Оттуда отправляйся к Итальянской заставе. Через нее они должны выехать из Парижа, там ты будешь их ждать, думаю, долго это делать не придется. Зайди в комиссариат.
Тачка наверняка роскошная, что-нибудь из больших американских машин, и в ней будет цыпочка, каких можно встретить на любом перекрестке. Из-за сегодняшнего движения оставь их в покое. Если получится, пристройся в хвосте и утром позвони мне. Если тамошние шпики ничего не видели, поинтересуйся на других выездах. Это не сногсшибательное дело, я знаю, но оно может быть прибыльным. Понял?
— Понял. И если я найду Бертье, что тогда?
— Срочно свяжись со мной. Мне с хромым нужно свести счеты.
Клер протянул ему руку.
— Рассчитывай на меня, все будет сделано.
Клид обернулся, прежде чем уйти.
— Надеюсь, ты сможешь принести хорошие новости, малыш.
Клид натянул резиновые перчатки и принялся взламывать замок. На это ему потребовалось добрых пять минут. Проникая в здание, он отказался использовать освещение, чтобы не переполошить консьержку. Работал при свете электрического фонарика, весь обратившись в слух. Замок оказался не столь уж сложным. Почти детская игра. Он вошел и бесшумно закрыл за собой дверь.
Чувствовалось, что квартира покинута. Он поздравил себя с тем, что один знает об отъезде Жюльетты Дравиль. Было удачей, что люди из полиции не нагрянули раньше. Возможно, что Винсен после показаний Роз-Мари позвонил, сказав, что встречу с вдовой можно на несколько часов отложить. Он, конечно, хотел лично ее выслушать.
Чемодан стоял на полу, рядом с дверью в прихожую. Клид поднял его и поставил на круглый столик на одной ножке. Замок, запертый на ключ, он взломал с помощью перочинного ножа. В чемодане было женское белье и дорожная сумка из рыжей кожи. Жюльетта собрала его, предвидя свой отъезд. Она думала, что все пройдет спокойно. Но появился Вернье, нарушивший весь прекраснейший план, поэтому Бертье, в конечном счете, пришлось жестоко с ним расправиться.
Возможно, Жюльетта наблюдала сцену из окна. Когда она увидела Вернье на земле, то, объятая страхом, поспешила к Бертье, забыв впопыхах чемодан. Зло ухмыляясь, Клид подумал, что она могла бы придумать для утешения что-нибудь получше, ибо со своей стороны Бертье не такой уж подарок. Не каждый же день им будет улыбаться счастье.
Он закрыл чемодан и поставил его на место. В прихожей больше не было ничего, что могло бы его заинтересовать. Дверь была приоткрыта. Он толкнул ее ногой и прошел в достаточно большую комнату, превращенную в салон. Тяжелые шторы полностью закрывали окна. Детектив щелкнул выключателем, свет заструился из декоративной раковины, помещенной на консоли. Клид выключил свой фонарь и убрал его в карман пальто.
В комнате все было в полном порядке. На кресле лежала газета. Клид бросил взгляд на первую страницу. Это была «Монд», датированная средой, ее новости показались детективу недельной давности. Он подумал, что актуальность — действительно зверь с невообразимым аппетитом. Он положил газету и зевнул, удаляясь. Мысль, что он тоже работает на этого монстра, ни на миг не пришла ему в голову.
На правой стене выделялся пурпурный прямоугольник драпировки. Клид направился туда, приподнял ее и оказался на пороге небольшого салона, где Жюльетта несколько часов назад его принимала. Да, он помнил этот второй проем в форме ниши. Он включил свет и выругался. На софе рядом с телефоном неподвижно сидела Жюльетта Дравиль, спиной прижавшись к стене, уронив голову на изгиб спинки.
Она не обратила на него внимания, но это могло быть и притворством. Клид сказал себе, что сейчас произойдет взрыв и его не придется долго ждать. Он решил сыграть в открытую и с развязным видом уселся перед ней. Реакции, которую он ожидал, не последовало. Что же сказать?..
Клид внезапно наклонился. Он только сейчас все понял.
Жюльетта Дравиль была мертва. Она была убита. На ее обезображенном страхом лице глаза остались широко раскрытыми. С уверенностью можно было сказать, что она видела своего убийцу. Но испытать боль не успела. Убийца знал свое дело. Посланная с двух-трех метров пуля проделала в зеленом бархатном платье маленькую дырочку на уровне сердца.
Как и в случае с мужем.
Клид присел на корточки и расстегнул платье. Тело уже заметно остыло. Левая грудь отчасти скрывала рану, но вытекшая из нее кровь расплылась пятном на белье несчастной жертвы. Клид вскочил на ноги. Он понимал, что действовать надо быстро, чтобы не усложнить дело.
В этой комнате тоже ничего не было тронуто. Сумочка Жюльетты Дравиль стояла рядом. Клид открыл ее и осмотрел содержимое. Косметичка, несессер, золотая зажигалка, портсигар из того же металла с дюжиной «голуаз», тонкий носовой платок, бумажник, полный денег, паспорт, удостоверение личности, несколько монет, связка ключей…
Клид опробовал их на входной двери. Это были ключи от квартиры. У убийцы тоже были ключи, которые он, возможно, забрал в номере у Жана Дравиля в Орлеане, и которыми воспользовался, чтобы закрыть оба замка входной двери. Только чтобы закрыть, ибо Клид был уверен, что открыла убийце Жюльетта.
Клид вернулся в салон. Роз-Мари оказала ему большую услугу, рассказав историю о хромом. Благодаря ее болтовне ему все казалось ясным. Нужно было пускаться в погоню. Погоню, сулившую немало опасностей. Дравиль, Вернье, Жюльетта… И ничто не доказывало, что убийца на этом остановится. С двумя убийствами, может быть с тремя — несчастным Вернье, Бертье легко не сдастся. Выбравший такую дорогу до конца идет ва-банк.
Не думая об уликах, Клид закурил «кравен». Тонкий запах табака предупредил его о только что совершенной глупости. Он готов уже было погасить сигарету, но потом сказал себе, что надо быть идиотом, лишив себя такого удовольствия. Винсен никогда не додумается, что Клид приходил сюда посреди ночи и, подобно злоумышленнику, совал нос в дела своей клиентки.
Сам комиссар чтил закон и не мог представить, чтобы полицейский, пусть даже частный детектив, мог отважиться на такое богохульство. Он удовольствуется записью в отчете, что убийца оставил в квартире запах английского или американского табака. Ну и пусть Бертье курил «голуаз», этот кремово-медовый запах может изменить направление поисков.
И отлично для Клида. Просто прекрасно. Ни о чем не заботясь, детектив стряхнул пепел на ковер. Он был один на один с жертвой, у которой пришел искать доказательства, связанные с убийством ее мужа. Ибо с момента, когда он узнал, что произошло с Вернье, после подтверждения Клером существования хромого, Клид рассматривал Жюльетту Дравиль как сообщницу. Пусть Бертье счел необходимым убрать любовницу, это только подтверждало его убеждение.
Он принялся рыться в квартире. В комнате Жюльетты Дравиль в комоде с открытыми ящиками хранилось белье. В трюмо — только предметы туалета. Секретер из красного дерева был единственной вещью, способной его заинтересовать. Клид взломал замок.
В первом ящике оказалось десятка два писем. Все подписаны «Анри». Он их торопливо пробежал. Любовные письма. Они заботливо были разложены по датам. В трех нижних, самых ранних, стоял вопрос «уехать вместе, как можно дальше». Ни в одном и намека на мужа. Бертье был осторожен. Они, должно быть, все обсуждали с глазу на глаз во время свиданий.
Все это не интересно, он ожидал найти письма подобного рода и знал, что в них ничего не будет. Бросил их на дно ящика и задвинул его. Остальные ящики хранили проспекты, квитанции, контракты ее мужа — те, которые они обсуждали вместе. Ничего больше.
Клид поморщился и прошел в комнату Дравиля в противоположном конце квартиры.
Та была похожа на комнату холостяка. Всюду валялись книги. Сценарий фильма лежал открытым на прикроватной тумбочке. Клид вспомнил, что говорила Жюльетта Дравиль об их отношениях. В этом смысле она не лгала. Они жили совершенно раздельно, как два незнакомца под одной крышей. Это слишком заметно по комнате.
Пробили настенные часы. Пять очень долгих ударов. Завод подходил к концу, вскоре они должны остановиться.
Бой напомнил Клиду о времени. Вернулась усталость. Он задумался о Вере, Клере, Вернье. Вера, должно быть, спит, Клер идет по следам Бертье, Вернье бредит в больничной палате…
Ящики стола Дравиля не были закрыты на ключ. Они оказались переполнены фотографиями женщин, письмами, сувенирами. Да, порядок явно не был главным качеством коллекционера любовных приключений. Клид все сбросил в один пакет и сунул себе под мышку. У него не было времени разбираться на месте и он не чувствовал угрызений совести от того, что озадачит Винсена.
Больше ничего интересного в комнате не было. Клид прошел через малый салон, направляясь в прихожую. Казалось, Жюльетта Дравиль сверлит его глазами, полными страха. Именно рядом с этой дверью, где накануне он оставил ее в обмороке, находился убийца в момент, когда нацелил свое оружие. Клид представил себе эту сцену. Жюльетта, парализованная страхом, отступала до тех пор, пока не натолкнулась на софу. Сраженная пулей, она упала на нее, удержанная от падения на пол изгибом спинки.
Ему было неприятно встречать ее взгляд. Бросив сигарету в пепельницу, он принялся осматривать рану. Пуля была пущена мастерски — первое, что пришло на ум; с небольшого расстояния. Оружие среднего калибра. Клид подумал, что Бертье вряд ли подобрал гильзу. Это не казалось ему особенно важным, но он все же принялся искать ее. И быстро нашел: гильза закатилась под секретер. Калибр оказался 7,65, — он положил гильзу в карман, погасил свет и вышел на лестницу, ограничившись тем, что захлопнул дверь за собой.
Он не чувствовал ни малейшего сожаления о Жюльетте Дравиль. Если бы Вернье мог знать, как все произошло, удовлетворение, которое он испытал бы при этом, оказалось бы большим подспорьем врачам, борющимся за «небольшой шанс», о котором говорил доктор Батю.
Клид вздрогнул. Он знал, что его старый друг солгал Вере.
Клид с трудом пришел в себя. Где-то звонил телефон. Он подумал, что скорее всего это в бюро Веры и вспомнил, что придя, забыл переключить линию на себя. Он быстро поднялся, надел халат и побежал к телефону. Звонил Клер. Голос его был заметно мрачен.
— Скажи, старина, что за дела? Я видел ребят, бывших на службе с десяти до полуночи вчера вечером в секторе Итальянской заставы. Ничто не заметил зеленой машины.
Клид резко осадил его.
— Ты думаешь, что они осветят свой путь яркими огнями, да? Разумеется, они смылись без шума, умник. Стоило ли из-за этой сенсационной новости меня будить?
Клера не испугал тон Клида.
— Ладно, — протянул он. — Будь по-твоему. Только если ты говоришь о корректности, то сообщаю, что уже полдень, а в это время уже позволительно звонить добрым людям, не будучи обвиненным в невежливости.
Клид посмотрел на часы. Было действительно три минуты первого. Он проспал шесть часов как убитый.
— Хорошо. Быстрее возвращайся с машиной. Мы позавтракаем вместе. Пошевеливайся, — добавил он, — я предупрежу «дуэнью». Приготовься заодно к новости, которая может испортить тебе аппетит.
Клодетта Жема поднялась навстречу Клиду. Она, как и все, узнала об орлеанском преступлении накануне из вечерних газет. Утренние выпуски пытались поживиться на этом, но не сообщили ничего заслуживающего внимания, вновь и вновь обсасывая тайну запертой комнаты. Только по радио сообщили в утреннем выпуске, что, возможно, Клид заинтересовался делом, но в последующих сводках новостей об этом не упоминалось. Надо было встретиться с детективом, чтобы услышать подтверждение этой новости.
Клид сел на указанное ему место. Он оставил пальто горничной и предстал в своем элегантном пепельно-сером костюме. Закинув ногу на ногу, уселся поудобнее. Клодетта Жема не подала руки, когда он вошел, и ему показалось, что держит она себя настороженно. Он ей любезнейшим образом улыбнулся, но казалось, она не обратила внимания. Клиду подумалось, что он оказался перед хорошо укрепленной цитаделью, следовательно, надо осторожно осмотреть ее, прежде чем играть роль Бонапарта.
Он подождал, пока она усядется. Облегающее кимоно эффектно обрисовывало ее формы.
«Великолепное любвеобильное животное», — восхищенно оценил ее Клид после обстоятельного изучения.
Он понял, почему Клер нашел ее «потрясающей» в фильме, о котором тот говорил и названия которого не запомнил. Под вуалями Соломеи — ее узкая талия, крепкие бедра, стройные и длинные ноги должны, он хотел в это верить, вызывать у мужчин дрожь, дразнить сексуальный инстинкт.
Грудь была неплохой… во всяком случае груди, выступавшие под шелком, не казались искусственными. Лишь лицо вызывало сомнение в том, что оно может принадлежать иудейской принцессе. Нет, не потому, что оно не прекрасно. Напротив, оно было даже совершенно, и Клиду с трудом удалось отыскать хоть один изъян: на щеках под румянами родимое пятно с выступающими волосиками.
При виде странного цвета глаз, он подумал об их сходстве с глазами молодых кошек: зеленые с широкими голубыми зрачками. Она, видимо, была близорука, ибо держала глаза большую часть времени полуприкрытыми. Коротко подстриженные иссиня-черные волосы — ее единственное сходство с жестокой гонительницей Иоанна-Крестителя — завиты «под ангела».
— Я благодарен, — любезно начал Клид, — за то, что вы меня приняли. Счастлив познакомиться с вами. Это редчайшая честь — находиться с глазу на глаз со своей любимой актрисой.
Она нервно передернула плечами, отчего кимоно слегка распахнулось. Клид почувствовал, что по коже побежали мурашки. Из-под шелка выглянули обнаженные груди. Она проследила за его взглядом — и все вновь заняло привычные места.
— Думаю, — иронично ответила она, — что не обижу вас, если попрошу назвать хоть один из фильмов или театральных постановок вашей… вашей любимой актрисы. Итак, я прошу вас оставить весь этот вздор. Ибо я предвижу, что вы пришли не для того, чтобы вроде дурака-воздыхателя нести всякую околесицу насчет моего таланта.
Клид кивнул головой.
— Нет. По правде говоря, нет. Хоть я и ревностный поклонник вашей красоты и таланта, я действительно пришел не с целью нести околесицу — как вы столь любезно заметили по отношению… к другим.
Он протянул ей свои сигареты — она взяла одну, и наклонился к ней, чтобы дать прикурить. Она пользовалась духами, соответствующими ее облику, — пикантными, волнующими, немного беспокоящими. Она была заметно менее изысканна, чем Жюльетта Дравиль, и гораздо менее воспитанна, чем Вера. Тонкие деликатные пальцы заканчивались кроваво-красными ногтями. Нет, она не будет нежна с мужчинами.
Клодетта выпустила дым через ноздри.
— Теперь не пора ли сказать о цели вашего визита? — спросила она холодно. Ее глаза были подобны глубоким расщелинам. Клид улыбнулся, показав тем самым свое расположение к ней.
— Вы, должно быть, ужасно заняты, — констатировал он с улыбкой. — Прямо к цели и сразу же все точки над «і»! Прекрасный девиз. Я предпочитаю ваш образ действий действиям…
Он хотел сказать «Жюльетты Дравиль», но промолчал из боязни быть неверно понятым: женщины становятся удивительно колючими, когда речь идет об их ближайших подругах.
Клид решил попробовать наугад:
— Впрочем, имя вам ничего не скажет, — небрежно бросил он. — Я подумал об одной из моих последних клиенток, устраивающей такие церемонии, прежде чем открыть рот…
Поискал взглядом пепельницу. На столике была одна. Ему нужно было только протянуть руку, чтобы ее взять, стряхнуть туда пепел, предложить сделать то же Клодетте Жема, затем устроить ее возле своих ног. Женщина смотрела на него так, будто он ее совершенно не интересовал. Тем не менее Клид не сомневался, что за длинными ресницами таится испытующий взгляд.
— Я пришел не любезничать, — начал он серьезно. — Ваша подруга мадам Дравиль наняла меня разобраться со смертью ее мужа. Она говорила, что вы близко знали покойного, и я подумал, что вы согласитесь кое-что рассказать о нем.
Она не ответила. Клид поудобнее устроился в кресле.
— Это не затянется надолго, — уверял он. — Я начну. Были вы удивлены, узнав, что Жан Дравиль убит?
— Возможно, — уклончиво протянула она.
— Что это значит?
— Боже, это гроша ломаного не стоит, но я всегда думала, что он кончит подобным образом.
— Да? — Клид весьма заинтересовался. — Это была так, шальная мысль, или же бедняга делал все, чтобы несчастье произошло?
Она перекинула ногу на ногу, тщательно расправив складки кимоно на коленях.
— Мне кажется, он действительно мог подумать, — медленно произнесла она, — что кто-то желал избавиться от него.
Клид посмотрел на ноги, обтянутые нейлоном. Она была совершенной, дразнящей, наводящей на мысль о постели. Она это знала и не скрывала этого. Он поднял голову.
— Значит, кто-то все же хотел его убить? Кто-то из ваших общих знакомых?
Ее губы слегка дрогнули. Она отвечала быстро, почти сухо.
— Я не из вашей команды, месье Клид, и я буду вам признательна, если вы этого не забудете.
Клида даже передернуло. Ему не нравился тон, которым она повела разговор.
— Я не прошу вас обвинять кого бы то ни было, — грубовато оборвал он, — просто скажите, кто, по-вашему, особенно страдал от насмешек месье Дравиля. Вот и все.
— Это одно и то же, мне кажется, — ответила она, не скрывая своей враждебности.
Клид не спеша раздавил в пепельнице сигарету, на три четверти ее не докурив.
—
Лукавство было достаточно заметным, но Клодетта Жема, казалось, приняла игру и развеселилась.
— К чему это? — сказала она с любезнейшей улыбкой, вырисовавшей ямочку на щеке. — Мысль убить Жана могла прийти любому из тех, с кем он имел дело, начиная от друзей по студии и кончая случайным другом или связью. Непостоянный человек, удивительно трудный характер. У его жены, например, было множество оснований.
— Нет, — живо перебил Клид. — Не она, я за это ручаюсь.
— И на чем же основана ваша убежденность?
Клид вспомнил Жюльетту Дравиль, замершую на софе с пулей в сердце.
— Не знаю, — сказал он. — Интуиция. Мне кажется, что она могла это сделать уже давно, если бы хотела. Но по вашим словам, добрая сотня людей желала этого.
Она рассмеялась легким рассыпчатым смехом.
— Это все же многовато, — уточнила Она. — Скажем, десяток, самое большое…
Клид серьезно сказал:
— Вы должны помочь мне составить список.
Она поднялась, не ответив, открыла дверцу бара, достала бутылку «арманьяка», два бокала и поднос. Ее лицо омрачилось, будто вопрос Клида был болезненным. («Я не из вашей команды», — уже протестовала она.) Наливая, она пролила несколько капель на поднос и не могла сдержать легкой досады. Клид пристально наблюдал за ней. Ее, должно быть, приятно держать в объятиях.
— За ваш успех, месье Клид, — сказала она нейтральным голосом, прежде чем села на место.
Клид ответил, умело играя голосом и мобилизовав всю свою неотразимость:
— За вашу красоту, Клодетта, и за нашу дружбу, если вы этого желаете.
Она возмутилась.
— Перестаньте называть меня по имени, месье Клид. Ваша фамильярность — самого дурного вкуса…
Она воспринимала его свысока. Клид рассмеялся.
— Хороший вкус — отлично, дурной — ни то ни се; но самое ужасное — отсутствие вкуса.
Она резко поставила свой бокал.
— Вы любите Стравинского? — спросил Клид, откровенно забавляясь.
Вопрос ее озадачил.
— Какая связь?..
— Эта глубокая мысль — его. Говорю вам, — подчеркнул он, — я — дурно воспитанный тип. Позвольте мне продолжить. Я позволю называть себя Робертом, а вас буду именовать мадемуазель Жема, раз вам это нравится. Это будет чудно, вы увидите.
Она явно спрашивала себя, должна ли она реагировать и как. Клид обезоружил ее. Он смотрел на нее совершенно иными глазами, чем все мужчины. Но она все равно находила его симпатичным, независимо от его манер. Он вывел ее из этого состояния, вернувшись к причине визита.
— Я составил примерный список, — сказал он. — Не желаете взглянуть?
Она равнодушно отмахнулась.
— Во всяком случае, это касается только вас.
— Безусловно, — признал Клид. — В нем всего три имени. Одно из них — убийцы.
Клодетта Жема слегка заинтересовалась, не более. Клид спрашивал себя, зачем он ей все рассказывает. Он вполне мог сказать ей, кто убийца. Он готов был уже решиться на это, но подумал, что она тогда избежит ответа на обвинения против Бертье. Налив себе сам еще бокал «арманьяка», он стал потягивать его маленькими глотками.
Не задумываясь больше о бесцеремонности детектива, Клодетта Жема, улыбаясь, позволила ему допить. Подобный образ действий ей нравился. В мужчинах она любила непринужденность. Это лучший вариант ухаживаний. Но немногие мужчины догадываются об этом…
Клид поставил свой бокал. Теперь, когда он нашел слабое место цитадели, он знал, как им воспользоваться, и достал из кармана бумагу.
— Вот список, — сказал он. — Жюльетта Дравиль записана под номером первым. У нее были, по крайней мере, два основания убить своего мужа. Прежде всего — ревность. Он ей изменял самым гнусным образом. Затем — ненависть. Он сделал ее жизнь невыносимой: многочисленные обиды, ущемление честолюбия и так далее. Должен был настать день, когда чаша терпения переполнится. Но я вас сказал, что думаю об этой версии. Я не считаю ее виновной.
Клодетта Жема кивнула.
— Отдаю должное вашей проницательности! Я действительно знаю Жюльетту с давних пор. У нее были тысячи причин совершить убийство, но никогда она бы на это не отважилась.
Клодетта, казалось, заколебалась.
— Она слишком мягкая женщина, — объяснила она с сожалением, — тряпка. Она умела только плакать.
— Я это понял, — кивнул Клид. — Она действительно не способна на подобное, но могла подтолкнуть на действие вместо себя кого-то другого. Анри Бертье, например. У него также был личный мотив. Ревность. Он был любовником Жюльетты, не решившейся покинуть своего мужа, может быть, из-за личного интереса. Мертвый муж всех устраивал. Можно также предположить, что он достаточно насмотрелся на страдания любовницы. Следовательно, Жюльетте ничего не нужно было вбивать ему в голову. Большая страсть приводит иногда к серьезным последствиям, вы знаете.
Клодетта Жема вытянула ноги.
— Бедняга Бертье, — ответила она, — но вы умеете странным образом трансформировать честных людей в преступников, наводящих ужас.
Клид ухмыльнулся.
— Конечно. Всякий человек честен до совершения своего первого преступления. Моя работа научила меня понимать это.
Он сделал вид, будто просматривает список, спрашивая себя, что будет, если он пойдет до конца. Жюльетта, Бертье… Потом… Да, Клодетта Жема имела право узнать третье имя.
— В зачет идет первое преступление, — сказал он серьезно. — И будет лучше для вас, если Жюльетта Дравиль или Анри Бертье покинули вчера компанию честных людей.
Она глупо уставилась на него.
— Какого черта, Клид, куда вы клоните?
Он заметил, что она стала менее церемонна.
— Третье имя в моем списке — ваше: Клодетта Жема, любовница Жана Дравиля. Любовница, я подчеркиваю это, покинутая им. Мотив: любовная досада, как говорит месье Мольер. Мужчина, занимающийся не моим, а вашим делом, если я не ошибаюсь, — добавил Клид, довольный этим маленьким уколом.
— Что?
Винсен поднял голову. Уже добрых полчаса он терпел упреки патрона, не произнося ни слова. Но если до этого он как-то сдерживался, то сейчас почувствовал, что вот-вот взорвется.
— А то, месье директор: Бертье нельзя найти, Жюльетта Дравиль испарилась из своей квартиры, а Винсен — осел.
Он вложил всю злость в эту реплику. Кулак директора грохнул по столу, в то время как его лицо сделалось пунцовым. Винсен подумал, что у того, должно быть, приступ, и был бы доволен, увидев его замертво упавшим перед собой. Но патрон был крепок. Ругань, последовавшая за репликой Винсена, указывала на то, что в запасе у патрона еще приличный заряд бодрости. Без всякого сомнения: комиссар впервые позволил себе забыться перед ним. Сидя на краешке стола, куда он внезапно уселся, директор весь трясся от гнева.
Винсен спрашивал себя, что за демон вселил в него такую наглость. Перед самой пенсией — это полное безумие. Осмелится ли он рассказать мадам Винсен?
Директор метнул в него яростный взгляд. Комиссар старался выдержать взгляд налитых кровью глаз. Он больше ни о чем не думал, не сожалел. Нож гильотины был занесен над его головой и он сам занес его. Экзекуция займет всего несколько секунд. Он вытянул шею, затылок потяжелел. Печальный конец карьеры…
Директор понемногу начал успокаиваться. Его пальцы разжались. Он открыл рот. Винсен констатировал, что у него недостает зуба. Переднего, на верхней челюсти. Зная его как человека, следящего за своим здоровьем, комиссар заключил, что щербина появилась недавно.
— Не пытайтесь выставить себя умником, — заговорил директор ледяным тоном. — Повторяю, сейчас не время. Я даю вам два дня для завершения дела. Два дня, комиссар Винсен, вы хорошо поняли?
Винсен понял. Два дня — это пинок, смертный приговор. Почему не два часа? Или две минуты? Бертье хорошо укрылся. Он будет дрыхнуть, ожидая момента, когда все уляжется. Комиссар вздохнул.
— Дайте мне восемь дней, месье директор…
Кулак директора снова медленно сжался. У Винсена была улыбка приговоренного к смерти.
— Два дня, это слишком мало — пробормотал он. — Я жду еще…
Второй раз кулак опустился на стол.
— Достаточно! — Щербина в зубах наполнилась слюной. — Я сказал — два дня! Если через сорок восемь часов вы не вытащите этого Бертье, я отстраню вас от дела.
Он помолчал. Недобрые огоньки блеснули в его глазах.
— Шарне, — медленно произнес он, будто очищался от яда, заботясь только об этом.
Винсен внезапно поднялся. Так вот оно что!
— Отлично. Если я не возьму Бертье в установленный срок, посмотрим, как с этим справится комиссар по особо важным делам, может быть, он более удачлив, чем старина Винсен, годный лишь для разведения капусты.
Походивший на бульдога Шарне был протеже директора. Пришедший значительно позже на службу, он недавно был назначен комиссаром по особо важным делам. С подачей шефа, конечно.
— До свидания, месье директор.
Директор не ответил. Он раскрыл перед собой дело и даже не поднял головы. Его рука покоилась на столе. Толстое обручальное кольцо блестело на пальце.
Винсен едва удержался, чтобы не хлопнуть дверью. В коридоре вполголоса беседовали двое посыльных. Они тотчас умолкли и встали на вытяжку перед комиссаром. Винсен испепелил их взглядом. Они все слышали, даже если им пришлось забыть о приличиях и подслушать. Скоро все будут в курсе. Проходя мимо них, он глухо выругался:
— Мерзавцы! Мерзавцы!
Это было все, что он мог себе позволить. И даже это было уж слишком. Никто в этом здании не любил его. Могли ли эти двое как-то отличаться от остальных? К тому же это всего лишь пена. Эти рассуждения стегнули его словно хлыстом. Он остановился, смерил их высокомерным взглядом и, повернувшись к ним спиной, продолжил свой путь.
Сорок восемь часов… Итак, директор выбрал тонкий метод наказания. Голова Бертье — или его. Ибо так это следовало понимать: выстоять или уйти в отставку. Ведь, тысяча чертей, он отлично знал, что Винсен не вынесет предложенной ему альтернативы.
Стареющий комиссар остановился на лестничной площадке. Он полной грудью вдохнул воздух. Воздух «дома». Потом, понурившись, начал тяжело спускаться по лестнице к своему кабинету.
Он думал о Шарне. Комиссаре по особо важным делам…
Клодетта Жема сидела перед Клидом. Глаза ее были устремлены в пространство, подбородок слегка дрожал. Клид даже не шелохнулся, на его губах играла недобрая улыбка.
— У вас прекрасное воображение, — бросила она свистящим шепотом, — а репутация женщины для вас ничего не стоит.
— Вы думаете? — Улыбка Клида стала язвительной. — Ну нет, вы ошибаетесь.
Губы Клодетты Жема стянулись в тоненькую ниточку.
— Я не верю вам, — сказала она. — Вы пытаетесь запугать меня.
— Нет, — ответил Клид, — и вы это прекрасно знаете. Дравиль негодяй. Он вел список своих любовных побед, как какой-нибудь вульгарный деревенский петух. Я нашел этот список. В нем фигурирует и ваше имя с комментариями, делающими вам честь.
Она чуть побледнела.
— Это правда, — призналась она. — И вы могли также заметить, что все относится к давним временам. Уже почти десять лет…
В ее глазах потух блеск. Она попыталась улыбнуться. Клид схватил ее за руку.
— Не беспокойтесь, — уверил он ее. — Все это останется между нами. Ведь это не преступление. Кажется, этот тип имел все данные, чтобы вскружить голову самым серьезным женщинам.
— Он действительно был очень привлекателен. Заставил меня немало страдать, прежде чем я могла остановиться.
Клид с симпатией смотрел на нее. Она вспоминала об этом приключении с трогающей его элегантной чистотой.
— Должен ли я понять, — спросил он, пожимая ей руку, — что инициатива порвать отношения исходила от вас?
Она высвободила руку, момент слабости прошел.
— Да. Отметьте, — сказала она, слегка улыбнувшись, — что у меня не было никакого желания терроризировать его.
Клид пошевелился в кресле. Разговор рисковал перейти в обыденное светское русло, если он не остережется.
— Между тем вы не перестали посещать улицу Ранелаг, — сказал он задумчиво. — Что вас влекло туда?
— Мне нечего делить с Жюльеттой, — спокойно ответила она. — Я осталась ее подругой.
Клид удовлетворенно кивнул.
— Она знала?
Клодетта покачала головой.
— Не думаю. Во всяком случае, она никогда даже не намекнула, что была в курсе.
Клид вновь закурил. Клодетта Жема откинулась на спинку кресла. Темнело. Клид потянулся к бокалу, но она, казалось, не поняла.
— Возможно, что Жюльетта осталась вашей подругой, — сказал он, слегка растягивая слова. — Возможно, она не имела ни малейшего представления о вашей связи с ее мужем. Но, Боже, как вы могли ее провести? Она сама мне говорила, что Жан Дравиль не заботился о конспирации и не пытался скрыть свои любовные похождения. Даже наоборот. Для вас он сделал исключение?
— Естественно, — подтвердила она. — Он не хотел, чтобы Жюльетта знала. Он всегда советовал мне быть осмотрительной. Со своей стороны, я всегда была очень внимательна, я следила за своими высказываниями, взглядами, когда бывала у них. Я была действительно просто подругой, — неожиданно цинично закончила она.
Она не заметила улыбки Клида.
— А бывал… — Клид не знал, почему он колеблется с вопросом. — Бывал ли он здесь?
Казалось, что Клодетта Жема его не слышит. Сумерки заполнили комнату. Она позвонила горничной, и они молча ждали, пока та не задвинет шторы, перед тем как включить свет.
— Вы не ответили мне, — заметил Клид после ее ухода.
Она рассмеялась горловым провоцирующим смехом.
— Это вас не касается, месье детектив.
И потом уже серьезно:
— Не нужно понимать буквально все то, что было сказано в начале нашей встречи. Многие желали смерти, и это правда, Жану Дравилю, но это вовсе ничего не значит. Люди с легкостью говорят: «Чтобы он сдох…», но не становятся от этого убийцами.
— Никогда не знаешь, что заставляет стать убийцей, — возразил Клид. — Я знал достаточно людей, к которым мысль об убийстве пришла самым глупым образом.
— Как вы сказали?
— Да, — повторил Клид, — глупым образом. — Это пришло к ним как… колики. Один раз появившаяся мысль не позволяет от нее избавиться. Она вклинивается в мозг и поглощает. «Это необходимо», — твердит она, — «это неизбежно», — повторяет вновь и вновь. Некоторые сдаются очень быстро. Другие нет. Я, может быть, удивлю вас, но те, кто больше размышляют до, самые несчастные. Совершенного преступления не существует. В самых совершенных рассуждениях всегда найдется вещь, которая погубит преступника.
— Может быть, они просто перестраховываются, — как бы размышляя, заметила Клодетта Жема.
— В основном, да. Слишком заботятся о мелочах. Это наводит полицию на размышления. А когда шпик начинает чувствовать что-то неудобоваримое, это плохой признак для противника.
— Мне хотелось бы вам верить. — Она открыто посмотрела на него, лукаво улыбаясь, ямочка на ее подбородке отчетливо вырисовывалась. — Я должна понять, что ваш визит связан с таким чувством?
Она встала, позволив Клиду не следовать ее примеру. Наполнила стаканы, не переставая улыбаться. Ситуация забавляла ее. Она протянула стакан Клиду, поднесла свой к губам и залпом осушила его. Тотчас же вернулась к дивану и расположилась на нем.
Клид пил медленно. Он позволил ей расправить складки кимоно. Когда ткань скрыла ее ноги, он поднялся и приблизился к ней. Она все еще улыбалась, но теперь улыбка была иной. В ее взгляде прыгали шаловливые чертики.
— Нет, — ответил Клид, — я не шпик, и мой желудок в порядке. Я с самого начала сказал вам, что пришел с единственной целью: получить кое-какие сведения.
Она видела, что глазами он поискал место рядом с ней, на диване, и подвинула ноги. Он сел, поблагодарив ее взглядом.
— Разве я вас не достаточно проинформировала, как вы выражаетесь? Что еще вас беспокоит?
— Ну что ж, итак, — начал Клид, стараясь выглядеть безразличным. — Я…
И вдруг он в досаде запнулся. Лицо Клодетты Жема неудержимо привлекало его, и он стал спрашивать себя, можно ли обнять ее. Казалось, она прочла его мысли и слегка отвернула голову. Он подождал, пока прилив крови пройдет.
— Итак, — сказала она почти резко, — я вас слушаю!
— Я не так уж верю в виновность хромого, — доверительно сообщил Клид. — Это может быть он, а может и кто-то другой. Такая мысль пришла мне во время беседы с вами.
— Так я могу вас наводить на мысль, надо же! — воскликнула Клодетта Жема.
Взгляд Клида стал суровее.
— Да. И даже больше, чем я мог предполагать, — сказал он изменившимся голосом.
Она покраснела, оставив намек без ответа. Клид почувствовал, что вновь начинается головокружение. Он боялся сорваться. Женщина была прекрасна, она немного кокетничала. Он еще не знал, хочет ли она продолжить игру, и, если таково ее намерение, то до каких пор она позволит это.
Он встал и отошел от дивана.
— Все очень просто, — начал он, повернувшись спиной к мадемуазель Жема. — Скажите мне, кто был последним увлечением Жана Дравиля, и я от вас отстану.
Она приподнялась на локте и удивленно посмотрела на него.
— Вы хотите сказать, что она не внесена в книгу… в список?
Клид вновь уселся на диван.
— В бумагах Дравиля нет книги подобного рода, — сказал он, слегка улыбнувшись.
Лицо женщины омрачилось.
Клид водил ее за нос с любезнейшей наглостью.
— Не разыгрывайте оскорбленную принцессу. Я не думаю, что это в вашем стиле. Впрочем, блефовал я сейчас лишь наполовину. Я нашел ваше фото в бумагах Жана Дравиля.
Он лгал. В коллекции Жана Дравиля ее фото отсутствовало. Но оно могло там находиться.
Клодетта Жема вновь опустилась на диван. С руками за головой, она, должно быть, прокручивала неприятные мысли типа: «А если Жюльетта нашла это фото?..»
Клид перевел взгляд с ее лица на грудь, затем вернулся к глазам Клодетты. Она сосредоточенно смотрела в одну точку. Он пожал плечами.
— Не изводитесь так из-за этой истории. Книга или фото, нужен лишь секрет, нас сближающий.
Она повернула голову.
— Ну и наглец вы, — фыркнула она. — Дьявольский наглец.
Клид продолжал улыбаться.
— Это все, что вы хотите и можете ответить на мой вопрос? — начал он, склоняясь к ней. — Что за курочка спала последней с Дравилем?
— А что вы, собственно, можете мне сделать, если я не отвечу? Ничего!
— Ничего, — признался Клид. — Это ваше право. Единственно, что я потеряю, это преимущество перед шпиками. Мне придется повидать и других знакомых Жана Дравиля, все это приведет к потере времени. А я, к сожалению, им не располагаю. Я очень устал и хотел бы сегодняшним вечером немного отдохнуть.
Она перестала держать себя высокомерно. Клид вновь ее заинтересовал.
— Кто же заставляет вас вмешиваться в подобного рода истории? — со вздохом спросила она.
Клид понял, что нужно включиться в игру. Он жалко улыбнулся.
— Ну, честно говоря, никто и ничто меня не заставляет. Вернее, да, я ненавижу шпиков и у меня было только два способа выразить им свои чувства: самому стать преступником или бороться с преступниками. В конечном счете, я склонился ко второму. После достаточно долгих колебаний, — добавил он с иронической ухмылкой. — Я даже хотел довериться жребию.
Клодетта Жема рассмеялась.
— Вы несерьезны, Клид.
— Напротив, я очень серьезен. Посмотрите, сейчас нет никого серьезнее меня. В этом деле, впрочем, — он вспомнил, каким образом пробрался в квартиру Дравиля — квартирный вор всегда обойдет детектива. Нужно уметь делать все. Хорошее и плохое…
— Я понимаю… Вы не из того круга, в котором преобладают четные люди.
Клид наклонился. Она чуть прикрыла глаза. Ее ноздри затрепетали, когда он взял ее за плечи.
— Как ими становятся, честными людьми? Ну вы-то знаете? Я — нет!
— Но я думаю, что вы очень честный человек! — сказала она. — Я даже уверена в этом.
Клид улыбнулся.
— У меня зубы и когти, как у всех. И я уверяю вас, что ни на секунду не задумаюсь пустить их в дело.
Она неуверенно улыбнулась.
— Почему вы так стараетесь показаться циничным?
— А какого черта вы хотите, чтобы это было только видимостью? — спросил он. — Что есть, то есть, знаете ли. И не надо, чтобы у вас были какие-то иллюзии на мой счет.
Она попробовала высвободить плечи, но Клид, казалось, не придал этому значения.
— Я не строю никаких иллюзий, — призналась она. — Я достаточно хорошо знаю мужчин. Даже если бы у вас не было вашего хваленого цинизма, я знаю, что бы вы уже давно сделали.
Она приподняла голову, обхватила руками его шею и притянула к себе.
— В самом деле, почему бы нет? — согласился он, впиваясь в ее губы.
Винсен заканчивал скручивать свою сигарету из «серого» табака, когда Клид толкнул дверь его бюро без всякого предупреждения.
Комиссар поднял голову, нахмурил брови и прорычал сквозь зубы фразу, которую Клид не понял. Он казался не на шутку взбешенным.
Не обращая внимания на «теплый прием», детектив сдвинул пачку дел и уселся на освободившийся край стола. Комиссар продолжал свое занятие. Пересохшая бумага плохо скручивалась, что могло объяснить его дурное настроение. Наконец, комиссар смог прослюнявить самокрутку, зажег спичку и поднес ее к тому, что только в его глазах могло сойти за сигарету.
Клид воспользовался своим «кравеном». Атмосфера не слишком походила на дружескую. Винсен что-то жевал, и это что-то, со всей очевидностью, тоже было причиной его дурного настроения.
Клид положил руку на его плечо.
— Я вам помешал, комиссар?
— Я не слишком жаждал вас увидеть, — признался тот, смерив его злобным взглядом.
Клид ответил комичной гримасой.
— Это заметно, комиссар. Вы выглядите как общипанная курица. Дело в хромом, да? Не такое легкое дело, как вы считали…
Комиссар поднялся.
— Послушайте, Клид, я сыт вами по горло, вашей самонадеянностью, вашим нахальством. Я все же осмелюсь дать вам совет, добрый совет: покиньте это бюро немедленно, если не хотите, чтобы вас вышвырнул посыльный.
— Жаль, — сказал Клид с безразличным видом. — Я оставил дело Дравиля и хотел передать вам кое-какие интересные признания.
— Да? — Комиссар моментально смягчился. — Это вас больше не интересует?
— Совершенно не интересует, — подтвердил Клид, беря свою шляпу. — Всего хорошего, комиссар.
Винсен обошел бюро и догнал его у двери. Это был уже совершенно иной человек. Тон резко изменился, став почти дружеским.
— Ладно, Клид, не будьте идиотом. Патрон только что разозлил меня, и я в ужасном настроении. Мне бы хотелось зависеть только от вас. Это должно быть чертовски приятно.
Клид сел верхом на стул и бросил шляпу на бюро.
— Вы забываете о клиентах, — сказал он, принимая раздосадованный вид. — Нет ничего хуже тупоголового патрона, но деньги-то в их руках, поневоле станешь более требовательным.
Винсен улыбнулся. Он не ошибся. Клид посвящал этому делу все свое время и ему нелегко было от него отказаться.
Он вернулся к своему столу. Почему же Клид оставил дело? Неужели его клиент — а действительно, кто им был? — захотел с ним расстаться? Это уже произошло, Клид не делал из этого тайны.
— Что произошло, Клид? Неурядицы с клиентом?
— Нет, — солгал Клид. — Жюльетта Дравиль, мой теперешний наниматель, исчезла.
Комиссар выругался.
— Если это вы называете признанием, Клид, я должен сказать, что оно устарело. Я знаю об этом
Клид стряхнул пепел в чернильницу.
— Я не желал бы вам того же, старина. — Он раскачивался на стуле, не обращая внимания на громкий скрип. — А вы уже установили личность хромого?
— Это тоже не новость, — сказал Винсен, начиная злиться. — Анри Бертье, фабрикант шерстяных изделий и режиссер, бульвар Эксельман, 18.
На лице Клида ничего не отразилось.
— Полиция отлично работает, — бросил он с заметной иронией. — Вполне очевидно, что невозможно какому-то детективишке, ограниченному в средствах, тягаться с вашей организацией.
Винсен встретил такого рода ложную скромность выразительной гримасой.
— Довольно, Клид. Знаем мы, чего стоят «бедные» детективы вроде вас.
— О! — невольно фыркнул Клид. — Знаете? Ну, отлично, мой комиссар, я не хочу больше тянуть. Вот еще одно мое показание. Бертье был любовником Жюльетты Дравиль. И, конечно, это он убил Жана Дравиля, после того как заманил его в ловушку с помощью, скорее всего, своей любовницы. Как это они осуществили, я не знаю; выясните сами. А вот в чем я уверен — они вместе все детально проработали… Это было бы идеальное преступление, если бы Бертье не засветился в Орлеане, выходя из номера Дравиля. Глупейшая ошибка, происшедшая из-за поспешности.
Он вновь поднес сигарету к чернильнице. Винсен не терпел шуток подобного рода. Он придвинул черного льва, Клид стряхнул пепел на гору окурков.
— Вы, несомненно, заметили, комиссар, что можно войти и выйти из отеля незамеченным. Хозяйка все время на кухне, хозяин постоянно за стойкой в кафе, где отдельный вход. Нет холла, ничего нельзя увидеть по зеркальным отражениям. Идеальное место для грязного дельца. Вот почему я говорю о западне. Очевидно и другое: никогда Дравиль не остановился бы в подобном заведении.
— Он был записан под фальшивым именем, — проворчал комиссар. — Вы этого не знали, да?
— Нет, не знал. Но чем, считаете вы, эта деталь опровергает мою версию? Напротив, она только подтверждает ее. Это доказывает, что Жюльетта Дравиль действительно все предвидела. Она даже позаботилась о своем железном алиби на случай, если слишком любопытный шпик сунет нос в ее дела. Вот почему она решила ускорить поиски ее якобы исчезнувшего мужа. Я отказался. Но она вернулась к этому делу после того, как вы ее известили, — солгал он. — Тогда-то я и отправился в Орлеан.
— Что за сказки вы мне рассказываете, Клид? Почему вы сразу не сказали, что ведете расследование по просьбе Жюльетты Дравиль? Что бы изменилось, поставь вы в известность меня?
Клид перестал качаться на стуле и нахмурил брови.
— Если бы вы узнали об этом, мой друг, вы бы тут же сочинили целый роман и послали инспектора к моей клиентке. А я знаю ваших типов, комиссар! Они понятия не имеют о деликатности. Они быстро бы представили достаточно аргументов, что она мне платит зря.
Комиссар бросил свой окурок на паркет и старательно его раздавил. У его ног уже валялось штук пятнадцать сплющенных окурков. Клид подумал о ковре в своем бюро и поздравил себя с тем, что Винсен не переступал порога его агентства.
— Итак, я отправился в Орлеан… Все же я сомневался, что дорогая Жюльетта не играла со мной комедии; я отправил одного из моих людей на пост к ее дому, с указанием ни на шаг не отставать, если она выйдет проветриться, и следовать за ней пусть даже на край света.
Внезапно серьезность Клида передалась комиссару.
— Я понял. Она ускользнула у него из-под носа.
Клид покачал головой.
— Дело вовсе не в этом. Они постарались упростить свой отъезд. Когда вы вошли в «Крике», секретарша сообщила мне, что беднягу доставили в агентство в плачевном состоянии. Он умер около полудня в клинике, куда его доставили медики.
— Я не знал, — протянул комиссар. — Кто это был?
— Малыш Вернье. Он звезд с неба не хватал, но был прекрасным парнем. Вот как, должно быть, все произошло, комиссар. Бертье, сделав дело, вернулся в Париж на лимузине. Он где-то слонялся до позднего вечера. С наступлением ночи позвонил, собираясь к своей любовнице. Во время разговора она сообщила ему, что дом под наблюдением. Бертье все же отправился на улицу Ранелаг на машине. Уж не знаю, каким образом он подобрался к моему парню так, что размозжил ему голову и обезобразил тело. После чего они с Жюльеттой пустились в бега, и черт знает, где они в данный момент.
Комиссар крутил свой галстук.
— Дерьмовое дело, Клид, — сказал он, как бы выражая соболезнование.
— Дерьмовое дело, верно, — повторил Клид медленно, кивнув головой в знак благодарности. — Потому я здесь, ибо хочу, чтобы Бертье расплатился полной мерой.
— Да.
Тон комиссара был задумчивым. Что-то его заинтриговало, ибо галстук остался в покое.
— Откровенно говоря, Клид, меня удивляет, что вы выходите из игры. С зубом, который вы имеете на Бертье, было бы понятно обратное…
— Это действительно может вас удивить, комиссар. Смысл в том, что я знаю свои возможности. У меня нет необходимых средств, чтобы перетрясти всю страну. Вы — другое дело. Я предпочитаю передать вам эстафету, это более разумно. И потом, я доверяю вам. Вы вспомните о вашем друге Клиде.
Винсен поднялся.
— Не беспокойтесь, вспомнят и о вас, и о вашем парне, когда дело будет в шляпе.
— Я рассчитываю на это, комиссар, — ответил Клид, открывая дверь. — Но велите своим полицейским агентам не орудовать слишком резко с Бертье. Все же он калека…
— Не бойтесь. У меня не пропадают за понюшку табака.
Клид переступил порог. Винсен вновь окликнул его.
— Эй! Скажите, Клид, нет у Жюльетты Дравиль брата?
Клид удивился.
— Не было такого разговора, — сказал он спокойно. — Всего хорошего, комиссар.
Вера прибыла в агентство к восьми часам. День отдыха ее преобразил. Следы усталости и напряжения исчезли с ее лица. Она прошлась меланхолическим взглядом по комнате и начала разбирать бумаги, оставленные на столе, когда ей пришлось уйти среди ночи. Потом она принялась вырезать из газет статьи, связанные с делом Дравиля. Она работала быстро, приклеивая вырезанные статьи на листы бумаги и сопровождая их краткой аннотацией, прежде чем убрать в папку.
Закончив работу, она прошла в комнату детективов. Как обычно, беспорядок, оставленный Вернье, потрясал своим совершенством. Она подумала, что никто и никогда не смог отучить его от безалаберности. Даже Клид с его дьявольским нравом.
Ящики не были закрыты на ключ. Все выдвинуты. «Мне нечего и не от кого скрывать», — говорил бедняга. А между тем и у него, как и у всех, были свои секреты.
Вера перетряхнула ящики, не найдя ничего, что могло бы прояснить, о какой Зели не переставал твердить в беспамятстве Вернье. Ничего. Ни письма, ни фотографии. Обескураженная, она вернулась и села за свою пишущую машинку, закурив сигарету. Тень грусти заволокла ее взгляд.
В другом конце агентства Клид принимал душ в ванной комнате. Он, естественно, не думал больше о Вернье. А если и думал, то лишь прикидывая неприятности, обрушившиеся на агентство в связи с его смертью. Ибо у него был слишком трезвый ум, чтобы снисходить до сожаления.
Вера попыталась встряхнуться. Что хорошего в том, что она станет сокрушаться из-за этого бесчувственного типа!
Как и Вернье, он давно ей стоял поперек горла. Как она была глупа, отказавшись от отпуска! Нет, подобной ошибки она больше не совершит. Ибо она решила уйти из агентства, как только дело Дравиля будет завершено. Она не сомневалась, что ей будет гораздо приятнее находиться по другую сторону барьера, в куда более спокойной ситуации. Ну а Клиду не составит труда найти замену; в кандидатках нет недостатка.
Стенные часы пробили половину. Пасмурный день едва забрезжил, стекла в окне, у которого находился ее стол, запотели. Дождь или снег падали из набрякших влагой облаков? Газеты склоняются к дождю. И в который раз они окажутся правы. Температура за ночь немного повысилась. Прекрасный белый снег, выпавший позавчера, превратился на тротуарах в комья грязи. Вернье говорил, что подобное время прекраснейшим образом сочетается с черными мыслями. Из-за этого Клид не раз одергивал его, да и Вера порой подтрунивала…
Бедный Вернье… Сегодня Вера чувствовала себя способной понять его. Она, вздохнув, поднялась и подошла к окну. На улице было безлюдно. Все спешили укрыться в своих «муравейниках», метро или кабинетах. Жизнь как жизнь…
Вера вернулась к столу. Она думала, что нужно сделать, чтобы поприличнее похоронить Вернье. Вспомнила, как накануне опоздала в клинику. Ей сказали, что уже без малого час, как он мертв. Медсестра предложила ей пройти в морг, куда отвезли тело. Вера отказалась. Мертвецы внушали ей страх. Она чувствовала себя виноватой из-за того, что проспала.
— Он пришел в себя в последнее мгновение, — сказала медсестра. Ему было бы приятно ее увидеть. Он ничего не передавал, нет, просто сказал, что боли больше нет.
Она просто убежала, едва поблагодарив сестру. Из госпиталя помчалась к хозяйке, у которой бедолага снимал комнату. Но и в мансарде, где царил такой же беспорядок, не нашла ничего, что могло бы навести ее на след той женщины. Зели, кем она была? Давняя подруга? Девчонка с панели, в которую он влюбился? Вера почувствовала, что краснеет. Что это на нее нашло?..
Вошел Клид. Он был в элегантной черной пижаме с желтой отделкой. Подойдя к Вере, кончиком пальца приподнял ее лицо за подбородок, встретил ее меланхолический взгляд и дружески улыбнулся. Она почувствовала себя увереннее.
— Ну вот, это пошло вам на пользу, — сказал он, слегка отодвинувшись, но не сводя с нее взгляда. — Я знал, что день отдыха приведет вас в норму. Вот наша Вера уже и свежа, как роза. Но что заставило вас прийти столь рано?
Она объяснила, что надеялась найти в бумагах Вернье хоть какой-то намек на женщину, имя которой он все твердил. Полагала, что надо предупредить ее, прежде чем окончательно решить с похоронами.
— Очень хорошо, что вы подумали об этом, — сказал Клид, — но не стоит всем брать на себя устройство похорон. Я намеревался просить об этом Клера. Свяжитесь с ним и скажите, что он срочно мне нужен. Затем постарайтесь срочно дозвониться до Лода и узнайте у него калибр пистолета, которым воспользовался убийца Дравиля. Он должен это знать, если с толком взялся за дело.
— Хорошо, месье, — кивнула Вера.
Клид подошел к двери своей квартиры. Взявшись за ручку, он замер. Подавленное настроение Веры его беспокоило. Нужно, чтобы Вернье перестал ее занимать.
— Когда вы с ним свяжетесь, напомните, что я жду его отчета. Врежьте ему хорошенько, Вера. Ваша взбучка приносит прекрасные результаты.
Вера недоверчиво улыбнулась. Лод о ней ничего не знал.
— Ну да, — настаивал Клид. — Только поднажмите и не позволяйте ему рассказывать вам сказки. Пусть он чуточку отвлечется от своей Роз-Мари, если она его расслабляет. У них будет еще время все наверстать.
Клер на лету поймал сигарету, которую выделил ему Клид. Спокойно закурил и упал в кресло. Он выглядел не особенно довольным. Двухдневная щетина покрывала щеки и подбородок, цвет его кожи был так же свеж, как транссибирский экспресс после трехнедельного путешествия.
— Я думаю, мне придется уйти от тебя, — бросил он надменно, — если ты возьмешь за правило вытаскивать меня из постели на заре по всяким пустякам.
Клид крутил зажигалку, недобро ухмыляясь.
— Будет лучше, если ты сам бросишь привычку злиться по пустякам, как ты отлично выразился. Что до меня, я не намерен менять свои привычки. Будет хорошо, если ты вобьешь это в голову раз и навсегда. Понял?
Клер пожал плечами. Дискуссия принимала дурной оборот.
— Идет, — сказал он. — Не стоит закусывать удила и изображать некормленого льва, ладно?
Зажигалка Клида грохнулась на бюро.
— Может быть, и надо! — рявкнул детектив резким голосом. — Подобные вещи со мной случаются.
Стук машинки Веры долетел до них, и взгляд Клида смягчился.
— Как далеко ты продвинулся, старина? — спросил он после короткой паузы, вызванной его последней репликой.
— Не думаю, что ты так уж жаждешь знать это, — возразил Клер, все еще злясь. — Я ждал тебя здесь до полуночи.
Клид рассмеялся.
— Ну и что? Тебе никогда не приходилось менять свои намерения? Лучше расскажи, что ты узнал об очаровательной Мари-Жур Аньель.
Это имя в конце концов сообщила ему Клодетта Жема. Настоящее кинематографическое имя.
— Меня удивляет, что ты еще не в курсе, — сердито буркнул Клер. — В самом деле, ты очень забавный тип. Ставишь в тупик и сбиваешь с толку.
— Может быть, — согласился Клид без всякой иронии. — Я действительно знаю немало всякой всячины, а остальную домысливаю. Тем не менее насчет Мари-Жур ты можешь начинать. Я ничего о ней не знаю.
— В самом деле?.. — спросил Клер с сомнением. — Однако ты знаешь, что она была последней победой Дравиля? Это что-то новенькое. Не меньше месяца об этом судачат в кинематографических кругах. Должно быть, малышка просто великолепна. Имея за плечами лишь появление в эпизодах, на съемках последнего фильма она вдруг заполучила одну из главных ролей. Все считают, естественно, что этой удаче она обязана Жану Дравилю.
Клер на какое-то время замолчал.
— Все это ты, конечно, знал?
Клид кивнул.
— К счастью для моего будущего в твоей мерзкой конторе я узнал кое-что поинтересней, — продолжал Клер. — Мари-Жур Аньель уехала из Парижа почти в то же самое время, что и месье Дравиль. Она должна была присоединиться к съемочной группе в Солони, в префектуре Лaмотт-Бевронь. Никто не видел ее там, так же, как и ее «оруженосца». Вернулась она в Париж вчера.
Клид занялся заменой кремня в зажигалке. Очень кропотливая работа. Клер подумал, что таким образом тот скрывает свои чувства, к которым очень трудно привыкнуть. Поставив кремень на место, патрон испробовал работу механизма. Отличная зажигалка, совершенно плоская.
— Это потрясающе, Клер, ты мастерски поработал. — Его голос был ровен. Он задул пламя. — Совершенно необходимо, чтобы я с ней встретился. Мне кажется, что беседа наша принесет немало интересного. — Он улыбнулся. Довольно жесткой улыбкой. — Спасибо. Я действительно сожалею, что заставил ждать себя вечером.
Телефонный звонок прервал его. Звонил Винсен. Они говорили всего несколько минут. Клид очень удивился, что явно противоречило выражению его лица.
— Винсен нашел труп Жюльетты Дравиль, — объяснил Клид, повесив трубку. — Он в панике.
Клер рассмеялся, как от хорошей шутки.
— Я понимаю его. А он еще раззвонил во все колокола! Ты заметил? Всякий раз, как ты суешь нос в какое-то дело, у шпиков все летит кувырком.
Вера приоткрыла дверь.
— Я только что связалась с Орлеаном, месье Клид. Пистолет калибра 7,65. Месье Лод выслал отчет по почте вчера поздним вечером. Мы должны получить его с ближайшей почтой.
Клид посмотрел на нее, как завороженный.
— Спасибо, Вера, — сказал он с необычайной мягкостью. — Принесите его мне, как только получите. Лод больше ничего не сказал?
— Ничего, месье, — ответила, покраснев, Вера.
Клид звонко рассмеялся.
— Я понял, малышка. Он просил вас передать мне всякую ерунду, не так ли? Это его любимый конек, не стоит обращать внимания.
Вера закрыла дверь. Тотчас послышался стук ее машинки. Клер наблюдал за Клидом с неподдельным интересом. Он отметил заметное изменение в его поведении с секретаршей, как будто старина Роберт стал ханжой. Если это так, то это кое-что обещает… Но пока можно заключить пари, что дорогой патрон еще не осознал своих чувств.
Клид вдохновенно выпускал клубы дыма.
— Это то, о чем я думал, — сказал он наконец. — Убийца Жюльетты Дравиль — Бертье. Калибр использованного оружия в обоих случаях один и тот же. Остается найти причину, что заставило Бертье совершить убийство на улице Ранелаг. А это…
Клер присвистнул сквозь зубы.
— Мне кажется, у тебя уже есть мыслишка.
Клид вполоборота покосился на него.
— Ты правильно предположил, — признал он. — Но если думаешь, что я изложу тебе свою версию, то ты попал пальцем в небо, старина. Тем не менее…
Насмешливый блеск появился в его глазах.
— Тем не менее, — продолжал он, — мне хотелось бы знать, совпадают ли наши мысли на эту тему…
Клер подошел к столу, чтобы достать сигарету из пачки «кравен». У него было желание послать к чертям Клида, но он вовремя сообразил, что тот может сам отправить его подальше. Закурив, положил зажигалку и вернулся к креслу.
— Это тебя действительно интересует? — спросил он, выпуская первые клубы дыма. — Ну что же, Бертье вовсе не убивал Дравиля. Все сделала Жюльетта. Только потом приехал Бертье.
— Очень тонко, — одобрил Клид с деланной серьезностью. — Я не рассматривал подобного варианта. Естественно, Жюльетта потом убила и себя. Она пустила пулю себе в сердце, после чего преспокойно вышла, чтобы выбросить пистолет в сточный колодец. Затем вернулась, вовремя став трупом, чтобы доставить своему любовнику массу неприятностей.
— Идиот! Не Жюльетта, это Бертье убрал ее, я здесь согласен с тобой. Но из-за чего?
Скажем, он приехал выяснить обстоятельства дела. Может быть, он угрожал донести на нее. Она чувствовала себя загнанной. И решила отправить его той же дорогой. Он выхватил у нее оружие. Вполне возможно, что выстрел произошел случайно, в схватке…
Клид чуть не зааплодировал.
— Очень красиво. Жаль, что это не совпадает с различными обстоятельствами, которые требуют долгого объяснения. Как говорит храбрый Винсен, я все же дам тебе добрый совет — бойся своего воображения. Или, в противном случае, меняй работу. У тебя есть все, что нужно для известного рода литературы. Эркюль Пуаро стал стар, ты вполне можешь создать его преемника.
Он поднялся, взял пальто в стенном шкафу.
— Я отправляюсь повидать Мари-Жур Аньель, — сказал он, засовывая руки в рукава. — Пока будешь ждать, займись беднягой Вернье. Вера тебе объяснит. Сделай все хорошо, как можно лучше. Затем можешь навести еще кое-какие справки о Бертье, малышке Аньель, Дравилях, и…
Он подумал.
— И о среде, в которой все они живут или жили. Скажи себе, что это может понадобиться. Да! Если тебе придется уходить, оставь номер Вере. Вполне возможно, что ты срочно мне потребуешься.
Клид неторопливо выехал из гаража, пересек боковой проезд, срезал поворот на проспект и, направив свою «альфу» в сторону Этуаль, дал полный газ. Падал мокрый снег, забивая фары; из-за этого впереди невозможно было хоть что-то различить. Он запустил дворники. Елисейские поля были почти пусты.
Уже сворачивая на проспект Гранд-Арме, Клид вдруг передумал. Часы в машине показывали 9.30. Очевидно, слишком рано для запланированного им визита. В этот час прекрасная Мари-Жур Аньель должна быть еще в постели, в своей квартире на бульваре Бино, а ему совсем не улыбалось торчать в салоне и ждать, пока она решит, что вполне в форме для встречи.
Мари-Жур! Не ординарное имя. Девичье имя, которое подходило ей до ее встречи с партнером.
Клид обогнул Триумфальную арку. Он направил свою машину на проспект Фридланд. И тотчас подумал о своем старом приятеле Жаке Масселоне, директоре отдела новостей «Дерньер-суар».
Был час выпуска первых новостей. Они смогут спокойно поболтать. Движение не усилилось; менее чем за четверть часа его маленький болид добрался до бульваров. Две минуты спустя Клид был перед редакцией газеты.
Масселон заканчивал разнос своего стажера, когда его известили о приезде детектива. Это был сорокалетний брюнет, суховатый, с молодым запалом, основательный партнер у стойки в бистро. Правда, его алкогольные упражнения не добавляли ему ни юмора, ни, вполне возможно, здоровья. «Я пью, — охотно провозглашал он, — а у моей жены голова болит».
С ангельским терпением, не щадя фантазии, он выискивал в своем репертуаре самые ужасные эпитеты, осыпая ими свою несчастную жертву. Застыв у входа в редакционный зал, Клид забавлялся этой демонстрацией авторитета. Заметив его, Масселон широким жестом пригласил приблизиться. Стажер выскользнул.
— Твой приезд — удача для него, дорогой, — констатировал Масселон, рассмеявшись. И щелкнул пальцами. — Разве я его ругал! Теперь все в прошлом. Но малыш…
— Ладно, — кивнул Клид, — я видел. Впрочем, я прекрасно знаю твой репертуар.
— Это правда, — признал Масселон. — Я помню, что в молодости вывел тебя из себя…
Клид похлопал его по спине, следуя за ним в застекленное бюро, и сел в кресло, предназначенное для посетителей.
— Это забавно, — сказал Клид. — Я никогда в жизни не встречал столь мрачного типа, как ты сегодня. Хорошая же, чувствую, была пьянка. Великолепно!
Масселон был шокирован.
— Великолепно? Ничего ты не понимаешь, дорогуша. Это была отличная пьянка, но не более. Раньше у меня куда удачнее получалось.
Клид улыбнулся, ничего не сказав. У Масселона были свои «рекорды», которые он ревностно оберегал. Среди журналистов был известен один, в Сен-Жан-де-Люз. Восемь дней не просыхая. «Анисовый ликер, — хвалился он, — выделялся всеми порами тела».
Клид знал историю в мельчайших деталях, слышав ее десятки раз, как от самого Масселона, так и от журналистов, свидетелей памятного события, впрочем, связанного с делом равного размаха: известная личность, президент крупной компании по торговле недвижимостью, был укокошен женой на яхте во время плавания, и труп повис на буе.
Рассыльный принес пачку телеграмм. Масселон пробежал их взглядом, вытащил одну, остальные бросил в корзину. Клид затянулся сигаретой, которую только что закурил. В коридоре раздались шаги, крики, возгласы. Кто-то пробежал. Детектив подумал, что газета — действительно странное предприятие или, скорее, какой-то капризный хронометр, который в определенные часы ускоряет время: быстрее, еще быстрее, удваивая, учетверяя секунды.
— Я не очень тебя отвлекаю? — поинтересовался Клид.
Масселон, углубившись в свое кресло, закурил «голуаз».
— Что за чушь! И все потому, что ты забываешь старых друзей… Даже не знаю, что с тобой случилось. Узнаешь о твоих занятиях из прессы. И еще потому, что твоя секретарша понимает все гораздо лучше, чем ты. С ней можно говорить, спросить у нее новости, она всегда готова нам помочь. Ты многим обязан ей, Роберт. Не каждый атташе по делам печати так сможет.
— Я знаю, — кивнул Клид. — Она делает все даже еще лучше. Мне не нравится только, как вы меня подаете.
Масселон захихикал.
— Винсену это еще меньше нравится, чем тебе. Сегодня утром он собрал всех журналистов, занимающихся делом Дравиля, в своем бюро. И сказал, что сотрет в порошок каждого, кто открыто выражал симпатию в твой адрес в последние дни. Ты понимаешь, ведь ему поручено следствие. Кажется, он чем-то взбешен. Неужели ты сунул нос в дело Дравиля, как об этом одно время ходили слухи?
Клид рассмеялся. Он представил «дорогого Винсена» с окурком в зубах, руками за спиной, лицом к репортерам — «кормилец», желающий стать укротителем.
— И нос, и остальное тоже, — наконец признался он. — Я влип по уши, старина. Я начал даже раньше Винсена. Жюльетта Дравиль была моей клиенткой.
— Мерзавец! — бросил Масселон с деланной угрюмостью. — Ты мог бы, по крайней мере, предупредить меня.
— Мне нечем помочь тебе, — ответил Клид. — В настоящее время я блуждаю в потемках так же, как наш друг Винсен.
— Я спрашиваю себя, — как бы размышляя, заметил Масселон, — что могло его взбесить в подобной ситуации. Ты случайно не выкинул с ним одну из своих штучек?
— Вовсе нет! Я сказал ему, что бросаю дело. Он мне поверил. И поскольку почувствовал удавку на своей шее, решил отыграться на мне. Только…
— Только ты остался в седле?
— Еще бы! Но не вздумай ему сказать об этом. Оставь ловить на досуге типов, которые нарушают законы… Я скажу проще: дай ему провалиться.
— Ты решил поиграть в свое удовольствие, — поморщился Масселон. — А если я дам промашку?
Клид пожал плечами.
— Ты не сделаешь никакого промаха, будь спокоен. Винсен сам увязнет. Я его знаю. Он плохо начал и еще хуже кончит. Побежав за Бертье, он не будет видеть никого, кроме Бертье. А Бертье, тот не дастся ему никогда. Можешь мне поверить.
Масселон не был уверен.
— Ты говоришь так, будто существует лишь один Винсен. Но ведь во Франции есть и еще шпики. Только в Париже, параллельно с Винсеном, работают три бригады. И если я не спою серенады комиссару, не будет новостей для «Дерньер-Суар». Я уже прошел через это.
— Ты у меня вызываешь отвращение, — ответил Клид, — ты вызываешь глубокое отвращение.
Он помолчал, отгоняя дым от лица, затем самодовольно добавил:
— Что меня успокаивает, так это твое будущее, когда комиссар Винсен уйдет в отставку. Твой главный редактор не преминет горячо тебя поздравить, в этом я не сомневаюсь.
— Тем хуже, — заметил Масселон. — Ничего мы не сможем сделать, уверяю тебя.
Клид щелкнул языком.
— Да, — сказало он. — Вот что я предлагаю. Мы пойдем с тобой нога в ногу. Мне необходимы будут одна-две справочки. Ты постараешься дать их мне. В обмен я ничего не стану делать, не предупредив тебя. Идет?
Масселон швырнул свою сигарету на середину комнаты. Предложение Клида было соблазнительным. Но, прежде чем его принять, нужно было все взвесить. Угроза со стороны полиции была, если вдуматься, блефом. «Дерньер-суар» была газетой слишком весомой, чтобы обходить ее. Это можно раз-другой с незначительными делами — и только.
И еще! Полицейские любят полюбоваться своими именами в заголовках… Винсен? Если Клид утверждает, что комиссар погорит на этом деле — значит, он уверен в этом. И выждав, ничего не потеряешь.
Масселон взял еще одну сигарету. Чертов Винсен! Что заставило его объявить войну журналистам? Возраст, может быть… Он скоро должен уйти на пенсию, а в подобные моменты жизнь не сулит профессионалу ничего хорошего…
— Согласен. Я оставлю Винсена копаться в грязи, а мы будем командой. Что тебя интересует?
— Вначале: что за человек Бертье?
— То есть?
— Образ жизни, который он ведет; его привязанности, привычки, темперамент. Я много размышлял о его случае. Я только этим и занимался. И пришел вот к какому заключению: если он убил в личных интересах, то он либо самый последний дурак, либо самый изощренный тип, какого я встречал.
Проследи за моими рассуждениями. Если он запустил в дело пятьдесят миллионов на съемки с Жаном Дравилем, то лишь с мыслью вернуть их, причем с выгодой. Это нормально. Тогда, если он хладнокровно убирает Дравиля до окончания съемок, что он выигрывает? Ничего. Следовательно, он идиот. Напротив, подожди он месяц или два, получил бы огромную известность, обернувшуюся в конечном счете кругленькой суммой в кассе. А тогда он мог бы и избавиться от Дравиля. Ты понял, нет?
Масселон покусывал свою шариковую ручку.
— Можешь не прерываться, дорогуша. Я прекрасно слежу за твоей мыслью. Итак, Бертье как минимум идиот. Так?
— По крайней мере, — заметил Клид, — если он не продумал все прежде, то есть заранее приготовился к убийству. В таком случае он очень предусмотрителен и чрезвычайно умен. Вполне возможны два пути. Первый: свидетелей не оказалось. Полиция не смогла найти убийцу, дело закрыто. Следствие: раскошелится страховая компания, и он возвращает свои деньги. Второй: его заметили, узнали. Тогда он ставил на кон пятьдесят миллионов, которые он потерял, убитая ведущего актера, о чем, быть может, не подумал в пылу гнева. Судьи не признают умышленного убийства, что означает, что с хорошим адвокатом он прекрасно выйдет сухим из воды. Пустяковое дело.
— Хорошо, — согласился Масселон, — что ты предлагаешь?
Клид раздумывал.
— А что я знаю? Я блуждаю в потемках. Я даже не знаю, способен ли Бертье на убийство в порыве гнева. Например, если бы он застал Дравиля в пикантной ситуации, мог ли он действовать, не подумав о последствиях?
— Я понял, — кивнул Масселон. — Ты думаешь, что в постели Дравиля была женщина. До…
— До, ре, ми… неплохой романс, старина. Я действительно подумываю о Мари-Жур Аньель, юной звезде экрана. По тому, что сообщил Клер, мой помощник, похоже, она спала с Дравилем. Не подумывал ли и сам Бертье о ней? Вот о чем я спрашиваю себя и в чем ты бы мог мне помочь. Твои ребята из светской хроники могут быть в курсе?
Глаза Масселона сузились, в них появился хищный блеск. Он до конца вошел в игру.
— Можно выяснить сейчас же, если у тебя есть пара лишних минут.
— Было бы хорошо, — согласился Клид.
Масселон уже снял телефонную трубку. Набрав две цифры, он сразу перешел к делу.
— Доминик? Мои комплименты, дорогуша. Масселон у аппарата. Вы одна?
И изобразил гримасу в сторону Клида.
— Нет, нет. Будет очень хорошо, если вы немедленно придете ко мне в бюро. Здесь знаменитый Роберт Клид. Я буду счастлив вас познакомить.
Он повесил трубку.
— Уже идет. Это Доминик Бланшетт, наш хроникер из отдела кино. Немного со странностями, ты сам убедишься, но несравненных деловых качеств.
Стук каблучков в коридоре известил о ее приближении.
— Вот и она, — сообщил Масселон, когда дверь кабинета открылась и на пороге появилась очаровательная блондинка, достаточно высокая и в теле.
Клид поднялся, Масселон занялся представлениями, после чего Доминик Бланшетт устроилась в кресле между мужчинами. Черное платье, расшитое по воротнику и манжетам золотистыми полосками, плотно облегало ее округлые бедра и подчеркивало ее крупноватую грудь. Она носила слишком крикливые украшения: широкое колье из посеребренных пластин, выдававших турецкую подделку, браслет того же производства, огромный золотой перстень, украшенный камнем, судя по размерам искусственным.
— Я вам нужна? — жеманно обратилась она к Масселону.
— Клид хочет задать вам парочку вопросов, — ответил Масселон. — По поводу убийства Жана Дравиля. Он интересуется этим делом.
— Да? Могу ли я быть вам полезна, месье…
Она уже была возбуждена. Клид заметил, что у нее великолепные зубы и немного отвислая нижняя губа, постоянно приоткрытая. Он наградил ее обаятельной улыбкой.
— Вы очень любезны, мадемуазель. То, что мне хотелось узнать, вовсе не ужасно, вы увидите. Сначала скажите, что говорят в ваших кругах о смерти Дравиля?
Автоматическая улыбка позволила ей оттопырить губку.
— Это вызвало необычайное удивление, — сказала она. — Для многих Дравиль был хорошим приятелем. Гуляка с мерзким характером, но человек добродушный.
У нее был пронзительно тонкий голос, действовавший Клиду на нервы. Он посмотрел на Масселона. Тот, казалось, был равнодушен к разговору. Клид подавил вздох. Доминик Бланшетт не сообщила ему ничего нового. Она явно выдумывала, чтобы произвести впечатление, а то, что она сообщила, к сожалению, совершенно противоречило тому, что он узнал от Жюльетты Дравиль и Клодетты Жема.
За исключением того, что относилось к характеру покойного; тут все три женщины были единодушны — отвратительный.
— Вы говорите, он был прекрасным приятелем, — сказал Клид ледяным голосом. — Забавно. Особа, превосходно его знающая, уверяла меня в обратном. Не далее как вчера вечером. Она утверждала также, что немало людей имело все основания действовать, как убийца в Орлеане. Естественно, вы иного мнения?
Доминик Бланшетт подтвердила, что она придерживается своей версии.
— Ну да? — удивилась она. — Я ни разу не слышала, чтобы кто-то говорил подобное. Наоборот, Дравиль был как сказать… всеобщим любимцем.
Она умолкла, чтобы взять зажженную сигарету, протянутую ей Масселоном, и поднесла ее к губам с видом разнежившейся на солнцепеке кошки. Клид воспользовался этим, чтобы рассмотреть ее получше. Чувствуя его взгляд, она перестала разыгрывать роковую женщину. У нее были круглые черные глаза навыкате, и, несмотря на то, что она перестала притворяться, лицо ее не стало приятнее и конкурс красоты ей не грозил. Тем не менее ее явно не избегали, — чем еще можно объяснить, что ее уши столь ловко улавливали сплетни.
— Хорошо, — отрезал Клид. — Вы знаете, что пословица гласит: кто слышит только колокол…
— Спасибо за сравнение, — хохотнула она. — Могу ли я знать, кто эта особа?
Все-таки она неглупа, эта девушка. У нее довольно острые зубки. Но Клиду было не до смеха.
— Клодетта Жема, — сообщил он.
— А-а, — она вздернула брови, пухлая губа отвисла еще больше. — Его бывшая кошечка. Тогда я понимаю…
— Я не знаю, была ли Клодетта Жема той, кем вы ее назвали, — солгал Клид.
Доминик Бланшетт смерила Клида таким взглядом, будто перед ней сидел ярмарочный уникум.
— Все это знают, — воскликнула она. — Они разошлись только в конце войны. У нее были в то время стычки с комитетом за чистоту зрелищ, членом которого являлся Дравиль. Ей даже запретили сниматься на два года. Ее любовник, укрывшийся в свободной зоне, отказавшись сниматься в «UFA», был, кажется, самым строгим из ее «судей». С тех пор он отказался от встреч с ней.
Бертье же, наоборот, был с ней очень мил. В течение двух лет «покаяния» он дал ей возможность зарабатывать на жизнь дубляжом американской звезды Кэтлин Мэй. Во французской версии он выпустил с ней три фильма, так же, как и с Дитой Фестуччи, итальянкой — «Ночи в Неаполе» и «Мрачный карнавал». С другой стороны, Жюльетта Дравиль оказала ей большую моральную поддержку. Казалось, та никогда не знала, что произошло между ней и ее мужем, и продолжала ее принимать. Она видела в ней настоящую подругу, мне даже довелось убедиться в этом.
Видимо, это было правдой. Во всяком случае, на сплетню не походило. Даже сам тон беседы изменился — стал раскованным, более естественным, почти любезным. Клид в свою очередь расслабился.
— Бертье был в хороших отношениях с женой Дравиля, — сказал он. — Не она ли попросила помочь своей подруге?
— Вполне возможно, — согласилась Доминик Бланшетт. — Как бы там ни было, Клодетта Жема смогла снова заняться своим делом. Бертье вновь помог ей получить главную роль в постановке «Насильников». К несчастью, критика была очень строга к этому фильму, по правде сказать посредственному. Клодетта Жема играла довольно сомнительный персонаж, что помешало ее возвращению на экран.
С тех пор она мало снималась. Несколько второстепенных ролей, подобных Соломее в «Седьмой ночи», вышедшей ранее. Бертье хотел дать ей шанс нового старта в «Удаче Дон Жуана». Жан Дравиль провалил ее, поставив условие: он или она.
Клид смотрел ей прямо в глаза.
— Она могла желать его смерти, — сказал он.
Доминик Бланшетт рассмеялась его словам, как удачной шутке.
— Смерти! Как вам это в голову пришло? Она находила скорее забавным это… упрямство. И охотно смеялась над ним. По правде говоря, я думаю, что она устала от съемок. Она пробовала себя на сцене, и это ее больше устраивало.
Клид и сам склонялся к такому мнению.
— Да, пожалуй, вы правы, — ответил он с признательной улыбкой. — Она не выказывала никакой враждебности к Дравилю?
— Никакой.
— А Бертье?
— Бертье… Я его не понимаю, не могу объяснить его поведение. Я знаю, как и все, — за исключением Жана, который никогда в ней не сомневался, — что он был любовником Жюльетты. Это бросалось в глаза, когда они были вместе. Но он был в прекрасных отношениях с Дравилем.
Масселон вмешался.
— А что, если Дравиль, узнав об… измене, потребовал у Бертье объяснений? Мы знаем его вспыльчивость. Он становится резким, угрожает перегрызть горло всякому, кто теряет его доверие, может даже избить. Бертье испугался. Он вооружился пистолетом, скажем, на всякий случай или потому, что боялся не найти аргументов. И выстрелил.
— Нет, — оборвал Клид. — Это не годится по многим причинам. Во-первых, если бы такая сцена произошла, то ее эхо разнеслось бы по отелю. А поскольку никто ничего не слышал, даже выстрела, то можно думать, что на пистолете Бертье был глушитель. Второе: то, что мы знаем о характере Дравиля, не согласуется с его поведением в Орлеане.
Если предположить, что ему претило быть рогатым, можно ожидать такой реакции: тут же заявиться к Бертье и устроить сцену. Но судя по тому, что мне рассказала Жюльетта Дравиль об их отношениях, подобного рода взрыв маловероятен. Жюльетта для него ничего не значила. Думаю, он рад даже был бы такой ситуации…
— Месье Клид прав, — подтвердила Доминик Бланшетт. — Я не представляю Жана Дравиля в роли оскорбленного мужа. Не ему предъявлять Жюльетте претензии в неверности. А Бертье он скорее был благодарен. Только верность Жюльетты мешала ему затеять развод.
Она одарила Клида улыбкой, но в глазах плясали злые огоньки.
— У него было очень доброе сердце, теперь вы видите?
— Если так судить… — сдался детектив, не скрывая раздражения. — Впрочем, теперь, когда он мертв, это не имеет большого значения.
Он повернулся к Масселону.
— Где твоя гипотеза не выдерживает критики — так это присутствие женщины во время убийства. Кто? Его законная жена? Клодетта Жема? Или эта малышка, Мари-Жур Аньель, о которой я говорил вначале? Первая, о ком я подумал, — Жюльетта Дравиль. Я подозревал ее саму в совершении убийства, еще до разговоров о хромом.
— Я знаю, — продолжал он, обращаясь к Доминик Бланшетт, — что это может показаться вам немыслимым, поскольку вы не слышали об умилительной сцене, предшествовавшей отъезду любимого супруга, которая, якобы, все в ней перевернула. Впервые за многие годы он был, убеждала Жюльетта, очень нежен с ней, можно сказать, ласков.
У меня и в мыслях не было, что она могла подсунуть мне липу. Наоборот, это казалось существенной деталью, тем более что она мне сообщила довольную важную вещь: перед самым отъездом Жана Дравиля ему кто-то позвонил по телефону. Конечно, она перевела разговор на аппарат, стоявший у него в комнате, и потому, якобы, ничего не слышала из разговора. Но ведь она могла подслушать ответы мужа из коридора. Предположим, что Жан Дравиль повторил адрес назначенного места встречи, она его запомнила и использовала это.
Все великолепнейшим образом сходилось, и этой версии я придерживался до тех пор, пока служанка из отеля не сказала мне, что видела хромого, поспешно покидающего номер 13. Эта информация заставила пересмотреть мой сценарий. По второй версии Жюльетта Дравиль больше не считалась убийцей. Она просто передала адрес своему любовнику с известной нам целью.
На следующий день, из страха перед грозящей ему опасностью, — по ее словам, она провела бессонную ночь, — она решается предупредить (мужа, позвонив в Орлеан, прежде чем… прежде чем его уберут. Дравиль выражал ей… признательность в тот момент, когда появился убийца…
— Неплохое воображение, — заметил Масселон. — При условии, что это произошло после так называемой встречи. Раньше это невозможно: либо автор звонка их застигнет врасплох, либо, немного последив за ними, вызывает полицию.
— Тоже недурно, — ввернул Клид. — Если однажды ты останешься без работы, можешь обратиться в агентство Клида, адрес знаешь. Заставив поработать свои извилины, ты мог бы спросить себя, не входил ли этот телефонный звонок в план убийства. Об этом я тоже подумал.
Итак, если бы я нашел, вернувшись из Орлеана, Жюльетту Дравиль живой, я бы, учитывая мою уверенность во второй версии, позволил Винсену засадить ее за решетку. Но я был неправ. Я узнал, что она не покидала в четверг своей квартиры. Значит, не она находилась до или во время убийства в постели с Дравилем.
Остаются Клодетта Жема и Мари-Жур Аньель. Бертье приложил огромные усилия, чтобы примирить Дравиля с первой из них. Конечно, он действовал из любезности к Жюльетте, подругой которой та была, но у него был и личный интерес, это… примирение было выгодно ему как продюсеру.
— Более чем выгодно, — подтвердила газетчица. — Дравиль и Жема на одной афише — это действительно гвоздь сезона.
— Рад, что вы того же мнения… — благодарно кивнул Клид. — Наш добрый самаритянин еще и отличный коммерсант. Эти два довода противоречат мысли, что он мог убрать Дравиля, если с тем находилась Клодетта Жема.
Тогда рассмотрим кандидатуру Мари-Жур Аньель. Я не знаю о ней ничего. Следовательно, я ни за ни против.
Клер сказал мне, что она была последней любовницей Дравиля и что она уехала из Парижа в среду, почти в то же время, что и он сам. Это все.
— Мадемуазель Бланшетт знает об этом, наверное, побольше меня, — продолжил он, повернувшись к ней. — Я буду очень признателен, если она приоткроет свои профессиональные секреты.
Та ответила ему взглядом, в котором можно было прочесть весь набор чувств: от мыслимых до немыслимых.
— Мари-Жур Аньель впервые получила крупную роль, — начала объяснять она. — Это девчонка, совсем простая, наивная, немного робкая, еще не верящая, что «это случилось». Кинокритики называли ее в прошлом году «надеждой экрана номер один», и я искренне верю, что она стала бы ею с выходом фильма. С первого раза ее оценили как одну из лучших актрис. Мне довелось увидеть материалы некоторых сцен, отснятых в студии, там она превосходит Дравиля.
— Была ли она его любовницей? — спросил Клид.
— Может быть да, но может быть и нет, как говорят добропорядочные провинциалы, я не могу сказать точно. Могу лишь констатировать, что Жан крутился вокруг нее, но у меня не сложилось впечатления, что что-то их связывает, я хочу сказать, что-то серьезное. Напротив…
— Напротив?.. — повторил Клид.
Она проявила нетерпение.
— Я, может быть, скажу глупость, но тем хуже! Вы мне нравитесь, месье Клид, и вы не можете быть злопамятным.
— Маловероятно, — ответил Клид, не задумываясь.
Масселон громко рассмеялся.
— Не особенно верьте, Доминик. Ничто не доставляет ему такого удовольствия, как вершить зло. Когда он был мальчишкой, его любимым занятием было выкалывать глаза акулам, приближавшимся к Пон-Неф.
Она бросила:
— Идиот.
Затем продолжила:
— Тем хуже, но я уже решилась. Мне сказали, что особенно опекал малышку Бертье.
Клид повернулся к Масселону, весь сияя.
— Кто вам сказал? Это не сплетни, нет?
Она покраснела.
— Напротив, это очень серьезно. Позвольте все же мне не разглашать источники.
Клид дерзко ухмыльнулся.
—
Она вскочила, лицо от гнева пошло пятнами. Покидая комнату, она хлопнула дверью, оставив замечание без ответа.
— Что на тебя нашло? — спросил Масселон. — Ты ее ужасно завел.
— Она мне действует на нервы, — ответил Клид, словно извиняясь. — Если бы мне довелось работать с подобной девицей, я задушил бы ее через десять минут.
Горничная, маленькая смуглая толстушка, упрямо повторяла заученную фразу:
— Мадам сожалеет… Мадам не может принять месье… Если месье желает оставить мадам записку…
Клид мягко отстранил ее, в три шага проскочил прихожую и ворвался в маленькую комнату, превращенную в будуар. Мари-Жур Аньель стояла у окна, спиной к двери. На ней было дорожное манто серовато-жемчужного цвета, доходившее до колен.
Девушка живо обернулась. Она была очень молода и потрясающе красива. Клид просветленно улыбнулся ей, закрыл дверь и бесцеремонно устроился в комфортабельном кресле.
Она следила за его действиями скорее с удивлением, чем с гневом. Светлая меховая шапочка, из-под которой выбивалась масса тепло-золотистых волос, гармонировала с бледностью ее кожи. Она казалась нервной и необъяснимо взволнованной. Широкие синие круги обрамляли ее глаза цвета озерной глубины. Она напоминала девчонку, которая часами оплакивает свою первую любовную неудачу и не перестает повторять, что все кончено, что жизнь — мерзость, что не будет больше счастья.
Правда ли это? Клид сомневался.
— Сожалею, что нарушаю ваши планы, мадемуазель, — сказал он с подчеркнутой бесцеремонностью, смерив ее взглядом. — Нам нужно поговорить, наедине.
Легкий смех всколыхнул озерную гладь. Девушка, тем не менее, хранила молчание. Со деланным смущением Клид поклонился.
— Извините меня. Не сомневаюсь, что вы даже не посмотрели на карточку, переданную вашим маленьким Цербером, поэтому позвольте сообщить имя джентльмена, позволившего силой войти к вам. Меня зовут Роберт Клид.
— Я знаю, — ответила она.
Весьма уверенная в себе, она выбрала кресло и устроилась напротив Клида. Она явно ощущала себя в прекрасной позиции, позволяющей видеть подачу противника и отбить ее, чтобы атаковать самой. Это позволяло ей чувствовать себя очень спокойно.
— Я немного слышала о вас, месье Клид, и знаю вас по фотографиям, что который день печатают газеты. Я люблю порою их полистать. Знаю по последним публикациям «Паризьен либере», что вы — лучший детектив в мире.
Она пожала плечами.
— Это так, не правда ли?.. Лучший, — протянула она, едва приоткрытые губы обозначили тщательно скрываемую улыбку. — Журналисты любят классифицировать людей… как скаковых лошадей.
Клид стерпел. Девушка оказалась довольно язвительной. Но это оказалось не все.
— Нехотя начав читать, я увлеклась их запалом, — выдала она, любезно улыбаясь. — Теперь я могу сказать, что вы величайший хам, какого носит Земля. Еще одна интересная классификация, месье Клид.
Клид закурил сигарету и выпустил дым ей в лицо.
— И вполне заслуженно, как видите, — заметил он саркастически. — Впрочем, я думаю, вы еще больше походите на нарисованный образ. Действительно, это безумие — коллекционировать качества и недостатки, — добавил он со смешком. — Вам будет чем позабавиться, если вы хотите их все отметить.
Она поднялась рассчитанным движением.
— Я не желаю больше ничего о вас знать. Так что, если вы позволите…
Кивком она указала ему на дверь. Это был отличный смэш[1] красавицы, считавшей себя чемпионкой среди артистов. Клид раздумывал, спустить ей это или нет. Но потом вспомнил, что говорила ему Доминик Бланшетт часом ранее:
«Простая девчонка, наивная, немного робкая, не верящая еще в то, что это произошло».
Он пустил пробный шар.
— Я ничего не хочу! — внезапно бросил он. — Я просто пришел задать вам кое-какие вопросы. Может быть, вам не составит труда ответить на них? Это ваше дело. Только, — продолжал он угрожающим тоном, — я советовал бы вам выслушать меня и подумать, прежде чем принимать решение. Я думаю, что нет надобности ничего уточнять?
Он стряхнул пепел сигареты на ковер.
— Для начала я хотел бы знать, где вы провели утро в четверг.
Клид принял и сам послал смэш. Мари-Жур Аньель, казалось, согласилась на предложенную ей партию. Она вновь села.
— За городом, месье Клид, — ответила она, по всей видимости, искренне. — Работа в студии утомила меня, я решила, что могу себе позволить несколько часов отдыха, прежде чем отравиться на натурные съемки в Солонь.
Клид поправил складки на брюках. Он не поднимал головы.
— Можно узнать, что вы именуете загородом, мадемуазель?
Она чуть вздрогнула, но он все еще на нее не смотрел. Сочтя себя достаточно сильной, чтобы пойти в наступление, она твердо заявила:
— Я не собираюсь ничего уточнять.
Клид поднял на нее тяжелый взгляд.
— Я хотел бы вам помочь. Ваш загород не расположен ли невдалеке от Орлеана, а?
Она нежно улыбнулась. Этот вопрос не мог сбить ее с ног. Она знала, что рано или поздно он его задаст. За этим он и пришел.
— Если вам так нравится, — пожала она плечами, — пусть будет под Орлеаном. Вы знаете, это небольшой городок, но прелестный. И потом, вас это устраивает больше, чем Бове, Тур или Нант.
Клид в свою очередь улыбнулся.
— Скажем скорее, что это ближе к истине.
— Конечно. — Она решила казаться ироничной, отражая его удары. — Речь идет о «правде по месье Клиду», естественно?
Это был хитрый «теннис», острый и интеллектуальный. Клид имел дело с «хорошей ракеткой», которая, зная ограниченность средств, отказывалась вступить в игру с ним.
— Неужели вам трудно признать, что «правда по Клиду» достаточно близка к истине?
Она рассмеялась.
— Почему же мне трудно признать? Я, действительно, в четверг была в Орлеане. Могу ли я теперь узнать, что интересного я там совершила?
Клид пожал плечами.
— Вы мне предлагаете партию в покер?
Она стала гораздо серьезнее, прежде чем ответила.
— Нет. Эта игра вызывает во мне ужас. Я никогда не увлекалась ею. Тем более играть с вами. Говорят, — и я искренне верю, — что ваше знамя — блеф, месье Клид.
Клид спрашивал себя, может быть, он недооценил эту девчонку. У нее потрясающая способность уклоняться.
— Может быть, это часть моих достоинств, — заметил он.
Готовый уже задать новый вопрос, он вдруг смутно почувствовал, что она «сорвалась с крючка» и не слушает его больше. Она упорно смотрела на него, но только для того, чтобы скрыть свое напряжение. Он напряг слух и услышал скрип одной паркетины, затем другой. В квартире кто-то осторожно передвигался.
Клид не мог ошибиться: одна нога слегка волочилась, заставляя скрипеть дерево, когда на него опирались всей тяжестью тела. Шаг, два… пять… Почти бесшумно открылась дверь. Клид пытался понять, что происходит. Об опасности речь не шла, потому что шаги не приближались, а удалялись. Это было похоже на тайное бегство… Но кто? Служанка? Конечно, нет.
Шаги достигли прихожей. У Клида появилось желание выяснить, что происходит. Как бы читая его мысли, Мари-Жур Аньель поднялась и направилась в противоположный угол. Стук ее высоких каблучков по паркету перекрывал все остальные звуки. Она взяла сигарету в шкатулке и, все так же избегая ковра, вернулась назад. Входная дверь захлопнулась в тот момент, когда она садилась. И с лица ее тотчас стерлось напряжение. Было видно, что она очень боялась.
«Но почему? — спрашивал себя Клид. — Или из-за кого? Здесь был некто, боявшийся встречи со мной. Кто-то, кто так же боялся, как и она, с кем она готова была уйти в тот момент, когда явился я».
Мари-Жур закурила сигарету, она еще не полностью овладела собой — серебряная зажигалка дрожала в руке.
«Кто-то ушел. Не сам, я могу поклясться в этом, не по собственной воле. Она должна была заставить его действовать одного, предположив, что у служанки, пытавшейся не пустить меня, это не получится. Следовательно, из них двоих тот чувствовал себя в большей опасности…»
И тут словно вспышка пронзила мозг Клида: тем другим, черт подери, был Бертье. Рев запускаемого мотора донесся с улицы в тот момент, когда Клид вскочил. Мари-Жур Аньель, должно быть, ждала этого звука. Радость сверкнула в ее глазах, но она попыталась скрыть ее под маской безразличия.
Клид склонился к ее отрешенному лицу.
— Ваш Бертье только что совершил огромную ошибку, — сказал он, выделяя каждый слог. — Я вам обещаю, что через час он будет за решеткой.
Она захлопала ресницами.
— Не понимаю, что вы хотите сказать, месье Клид. Я, впрочем, ничего не понимаю во всей этой истории.
Она говорила глухим, бесцветным голосом. Клид снял телефонную трубку.
«Я не понимаю… Скажите пожалуйста! Они все так говорят, когда оказываются припертыми к стене. Они ничего не понимают! Да все, что нужно — это дать понять, что все лопнуло. Когда они поймут это, дела пойдут своим чередом».
Он набрал номер уголовной полиции. Ответила телефонистка. Он попросил Винсена и подождал. Он был взбешен, что его так провела какая-то восемнадцатилетняя девчонка. Но он нее ему больше ничего не надо. Что до Бертье, тот своего шанса не упустил.
Клид не корил себя за хромого. Кто, действительно, мог подумать, что он скрывается у этой крошки, Мари-Жур, имевшей репутацию «простой, наивной и неиспорченной» в глазах даже столь предубежденной особы, как Доминик Бланшетт? Клид, идя сюда, ожидал увидеть ее разбитой и в печали. Он надеялся найти ее настроенной против убийцы ее любовника, а встретил ярую его защитницу.
Чем она руководствовалась? Была ли права журналистка, предполагавшая, что между ней и Дравилем не было ничего серьезного, но зато могла быть с Бертье?.. Тогда это объясняло ее поведение. И влекло за собой массу вопросов. Например, с какого времени она на его стороне? До или после, раз все кончено? И с какой целью — помочь своему покровителю избежать ареста?
Мари-Жур Аньель нервно затягивалась сигаретой. Белесый дым служил ей ширмой; Клид видел лишь расплывчатое пятно лица. Она же должна размышлять, просчитывать, искать выход. Казалось, естественным для нее было бы бороться до конца, отстаивать каждую малость, пусть даже безнадежную. Она поднялась, чтобы загасить «кемел» в пепельнице. Потом повернулась к Клиду, и тот прочел мольбу в ее взгляде.
Он пожал плечами. Час отпущения грехов еще не настал. Если он однажды и придет, это будет не раньше, чем наступит отмщение за Вернье, а Бертье не будет разгуливать на свободе.
Мари-Жур Аньель вернулась к своему креслу. Она собралась сесть в него — и внезапно бросилась к двери.
Бросив телефонную трубку, Клид нагнал ее прежде, чем она схватилась за ручку. Сжав ее кулачки в руке, он бесцеремонно потащил ее к креслу и заставил сесть. Он не отпускал ее, причиняя боль, но ее губы не произнесли ни слова. У этого прекрасного ребенка была масса самолюбия и отваги! Клид поднял трубку свободной рукой. На другом конце чувствовалась нервозность комиссара Винсена.
— Добрый день, комиссар, — сказал Клид. — Прошу прощения…
Комиссар узнал его.
— Добрый день, Клид. Что произошло еще?
Его голос колол, будто кончик шпаги. Клид улыбнулся.
— Я объясню позднее более детально, комиссар. В данный момент я советую вам усилить наблюдение за вокзалами и аэропортами и установить посты на главных магистралях. Бертье только что выскользнул у меня из рук. Я думаю, что он сел в такси, которое вызвал по телефону.
— Бертье? — Видимо Винсен спустился с неба на землю. Судя по его тембру, приземление было не из мягких. — Знаете, Клид, вы поплатитесь за это! Вы ведь мне сказали, что дело Дравиля больше не интересует вас…
Клид отрезал:
— Естественно, сказал. А вы купились, как младенец. Не слишком-то сильны в вашем ведомстве по части интеллекта, а?
Винсен выругался.
— В один прекрасный день, Клид, я вам все припомню. И я вам клянусь, что буду очень рад…
— Хватит, комиссар, вы повторяетесь, — грубо прервал Клид. — Будет лучше, если вместо сотрясания воздуха вы последуете моему совету, ибо птичка может упорхнуть, и на этот раз надолго, так что вы успеете вкусить сладость отставки.
Комиссар грохнул кулаком по столу. Грохот донесся до ушей детектива.
— Не забудьте, — продолжал он, — прощаясь со своей грязной конторой, собрать ваших друзей-журналистов, чтобы еще раз высказать им, что вы думаете о Клиде и его методах. Я думаю, вы их очень заинтересуете.
— Черт побери!
Любимое ругательство комиссара застряло в горле, послышался странный звук.
Клид повесил трубку. «Бравому Винсену» потребуется много времени, чтобы отыграть этот раунд.
Внезапно Мари-Жур Аньель разразилась рыданиями. Как бы ни были крепки ее нервы, но и они сдали. Клид смотрел на нее некоторое время, прежде чем его вновь охватил гнев. Теперь она вновь походила на истерзанную девчонку: роковая женщина — наивная, прекрасная, но по-детски печальная. Может быть, ей грозит кара…
Он пожал плечами. Разумеется, это не метод. Она была еще более скрытной, чем лентяй со шпаргалками, сдающий экзамен на степень бакалавра. Она немало узнала о жизни, эта дорогая крошка. Немало плохого…
Клид подошел ее успокоить. Он решил вести себя с ней сурово и безжалостно третировать до тех пор, пока она не выплеснет все наружу.
— А теперь, малышка, поговорим!
Он почти кричал и мог видеть, как тонкие ресницы хлопают по затуманенным глазам, подобно растерянной птице, застигнутой бурей. Он нашел тон и манеру поведения. Нужно только поднажать. И без всякой жалости! Он вспомнил о том, что сказала ему Вера о лице Вернье — сплошной ране и разбитой голове. Ни на что не обращая внимания, он еще больше повысил голос.
— Я тебе клянусь, что лучше прекратить комедию, и как можно быстрее, если ты не хочешь, чтобы я испортил твой прекрасный портрет.
Тыкание само собой пришло ему на язык.
«Запахло романом из черной серии, — подумал он. — Тем хуже! Это меня успокаивает».
Мари-Жур Аньель мало-помалу приходила в себя. Он освободил ее руки и уселся на подлокотник кресла. Ему нужно было немного подумать. То, что он делал здесь, было совершенно незаконно; если он провалится, это ему дорого обойдется. Очень дорого. Стоит только девушке пожаловаться, и больше никто не услышит о Клиде долго-долго. И уже никогда не будет никакого частного сыскного агентства…
Во всяком случае там, где это произошло, ему только и остается, что нажимать на газ. Если девушка устоит перед нажимом, то, конечно, Винсен отыграется на всю катушку.
— Вначале ты мне скажешь, кому — Бертье или тебе — пришла мысль ликвидировать Жана Дравиля? — бросил он, схватив ее за плечи, чтобы иметь возможность смотреть в лицо.
Она сопротивлялась как-то ужасающе безвольно.
— Никому из нас, — сказала она, качая головой. — Никому. Ни мне, ни ему. Я вам клянусь, — добавила она глухо.
Ее голос осекся. У нее дрожали губы, лицо казалось усталым и было влажным от слез. Она была ужасающе несчастна. Но он вспомнил, что говорила Доминик Бланшетт о ее естественности перед камерой. «Одна из лучших актрис…» Роль, которую она взяла на себя, с каждым мгновением становилась все труднее. Тем не менее она играла ее с неослабевающей силой. Если бы он не был предупрежден, то давно попался бы.
Он поднялся и ногами сжал ее колени.
— Ты можешь продолжать разыгрывать идиотку, это твое личное дело. Только это может принести тебе неприятности. Начиная вот с этой.
С размаху он дал ей пощечину, чуть не выбросившую ее из кресла. Она на мгновение задохнулась, оставшись без голоса, разбитая. Без сомнения, давненько с ней не случалось таких вещей, и ему необходимо было использовать возникшее преимущество. Это длилось недолго. Ее глаза наполнились гневом. Она уподобилась фурии, заставив Клида отступить. Заикаясь от ярости, она принялась поливать отборными ругательствами.
Клид, улыбаясь, позволил ей высказаться.
«Малышка» стерлась, растворилась в лучах воспоминаний. Мари-Жур Аньель показала, что она вышла из возраста игры в куклы. Она кончила тем, что выдала совершенно ужасающее ругательство, замолчала, удивленная, и тотчас его повторила, для большей убедительности. Клид слегка присвистнул с видом знатока.
— Давай, крошка, — зло подбодрил он ее. — Утешься. Это поможет. Но, черт возьми, как ты можешь сквернословить!
Истерика прекратилась. Буря удалялась от озера, взгляд мало-помалу смягчился. Девушка была энергична. Это понравилось Клиду. Он тронул ее за руку.
— Ну все? Сейчас лучше? Теперь можно поговорить? Почему ты хотела избавиться от Дравиля? Ибо идея была твоя. Я не призываю тебя возражать или признаваться, я знаю. Но вот чего я еще не понял толком — это причину, которая могла толкнуть тебя на такое грязное дело. Ты боялась запачкать свои прекрасные ручки?
Она машинально посмотрела на свои руки. Тонкие пальцы, белые до такой степени, что казались бескровными, заканчивались ногтями, покрытыми темным лаком, и походили на оторванные лепестки цветка, оставшиеся живыми, подвижными, парящими над землей, подобно ослепительным бабочкам. Затем взгляд перешел на ладони. Пальцы Клида оставили там синяки. Она провела по ним пальцами, медленно массируя, подняла голову и какое-то время смотрела на Клида. На ее лице не было следов гнева, но детектив смог прочесть там холодную решительность.
— Вы очень умны, месье Клид, — произнесла она ровным голосом, — и мне кажется, что я вам совершенно не нужна для столь страстного действа.
— Да?..
Клид почувствовал, что готов вновь потерять терпение.
— Ты так любишь получать взбучку?
Мари-Жур Аньель отпрянула и прижалась к стене. Ее поведение напоминало о загнанном животном, вставшем лицом к охотникам. Но Клид видел, что ресницы вновь затрепетали.
— Не очень, да? Если так, можно договориться. Будь милочкой, не слишком упрямься, и все будет хорошо. Ты сейчас поймешь, как это просто.
Я начинаю. Дравиль был твоим любовником. По той или иной причине вы не так давно прилично повздорили. И тут он проявил себя таким, каков на самом деле: хам, эгоист, насильник. Ты опустилась на землю. «Дон Жуан» потерял все свое очарование. Ты подумывала стать вновь свободной и поняла, что все происходит, как в кино. Дравиль не соглашался столь быстро положить конец очаровательной интрижке с тобой. Он цеплялся за прелестную Мари-Жур.
Итак, он упрашивал тебя, обещал, клялся, затем стал угрожать. Ты забеспокоилась. Ты устала от него; но он вселял в тебя страх. Новичок в игре «ты мне нравишься, я отдаюсь; ты мне не нравишься, я тебя имела в виду», ты приняла его угрозы всерьез. И искала выход из создавшегося положения.
Это заставило тебя какое-то время размышлять, дней десять, может быть, прежде чем ты подумала о Бертье. Тот тоже увивался за тобой. И вот однажды ты пошла с ним, но поставила условием, чтобы он избавил тебя от другого. Бертье — завлечь его не составило труда — согласился. Ты тщательно проработала сценарий и вы перешли к действию.
Мари-Жур Аньель покинула свое прибежище у стены и подошла к Клиду. Она слушала его, подчинившись магии его речи, с расширенными зрачками и раздувающимися ноздрями. Она была так близка к нему, что он мог проследить пульсацию крови на висках. Ее губы приоткрылись. Он счел, что она сейчас заговорит. После едва заметного вздоха она взяла себя в руки и устроилась в кресле.
Не отрывая взгляда от ее зрачков, Клид закурил. Он почувствовал, что наконец-то она в его руках, и великодушно дал ей несколько секунд. У нее еще будет время покаяться и сожалеть, позже, в стенах камеры Пти-Рокет…
Клиду пришлось приложить усилие, чтобы вспомнить начало их беседы. Длительная пауза изменила даже его голос. Теперь тот достиг ушей Мари-Жур Аньель не суровыми раскатами, а мягким рокотом.
— Это был прекрасный сценарий, отточенный в мельчайших деталях. Жаль, что попалась эта служаночка. Жаль также, что у Бертье такой явный недуг, без этого все было бы шито-крыто. Ты все продумала, и я уверен, что полицейского, даже хорошего, с подобным сценарием обмануть можно.
Заглавие: «Первая пуля для Дон Жуана».
Сюжет: Жан Дравиль, первый любовник экрана, готовится в среду ехать в Солонь, где ему нужно быть на съемках. Звонит телефон. На другом конце провода его маленькая подружка, она же его партнерша, с которой он в настоящее время несколько холоден. Прелестница предлагает ему свидание следующим утром, в половине двенадцатого, в орлеанском отеле. Так как она ведет себя крайне нежно, у него нет желания отказаться и он попадает в западню. В тот же день, в 8 часов вечера, следовательно, за пятнадцать часов до свидания, он приезжает в названный отель, где его проводят в номер, зарезервированный его партнершей.
В четверг, в назначенный час, его подружка присоединяется к нему. После… неизбежных в подобных случаях событий, в 13 часов она покидает его «на минутку» под предлогом неотложной необходимости. Тогда, на сцену выходит Бертье. Дравиль, полагающий, что вернулась его красотка, не удостаивает его взглядом. На лице актеришки играет глупая улыбка. Бертье не оставил ему времени на размышления. Все произошло очень быстро. Не более пяти минут от твоего ухода до исполнения приговора.
Тебе все так же нечего сказать? Может быть, в конечном счете, музыка моего голоса тебе столь приятна, что ты боишься развеять очарование? В таком случае, я должен огорчить — я подошел к концу своей партитуры…
Он подошел к окну. Дождь лил как из ведра. На улице никого не было, кроме жандармов непромокаемых плащах, этих «жаворонков», с трудом передвигавшихся в шквалистых порывах ветра, толкая свои велосипеды. Потоки грязи текли по обочинам дороги, заливая тротуар. И лишь открытый ставень в доме напротив оживлял пейзаж.
Детектив медленно отвернулся и подошел к Мари-Жур. На него самого повлиял извилистый сценарий: Жюльетта Дравиль, затем Бертье; затем еще раз Жюльетта и Бертье, и Клодетта Жема. Теперь Мари-Жур Аньель. Порывы ветра в разных направлениях… Основательно ли зацепился он теперь?
Вся эта история начинала уже утомлять его. Он подумал о заснеженном домике Веры. Ему вдруг захотелось познакомиться с ним и спрятаться там, забыться. С Верой, если он когда-нибудь захочет… Он почувствовал, как сердце забилось сильнее.
Впервые за весь день он подумал о Вере, и показалось, будто та вошла в эту комнату и, протянув руки и улыбаясь, направилась к нему. Она так отличалась от других, от всех других…
Мари-Жур Аньель наблюдала за ним с насмешливым видом. Он подумал, что она ждет от него прямого вопроса.
— По вашему сценарию все происходило именно так? — спросил он.
Она покачала головой.
— Я действительно сожалею, месье Клид, — сказала она с заученной вежливостью. — Я не была в четверг в Орлеане.
— И Бертье не был, естественно?
— Бертье тоже, — подтвердила она спокойным и мягким, даже немного певучим голосом, откинув голову на спинку кресла. Голубое озеро под длинными золотистыми ресницами…
— Ваша история о хромом — невероятный вымысел, чтобы впутать его, — продолжала она.
Партия в теннис обещала начаться вновь, но уже по ее правилам. Свеча, каждый раз свеча в ответ на атаки Клида, с резким смэшем время от времени. Это могло затянуться, и Клид сменил тактику. Он тоже может «резать» мячи и приспособиться к длинным обменам ударами.
Он щелкнул языком.
— Ну так скажи же, — живо спросил он, — ты начинаешь интриговать меня. Где же был Бертье в таком случае?
Она любезно улыбнулась. У нее была очаровательная улыбка.
— Что вам даст, где он был? Ведь вам важно, был или не был он в Орлеане, не так ли? Я вам говорю, нет. Если вы не верите мне, то и не поверите, если я вам скажу, где он был на самом деле.
— Мне, действительно, все равно, раз ты настаиваешь, — согласился Клид. — В этот момент за ним гонится полиция, и он сам скоро ответит на все вопросы.
Она покосилась на детектива и улыбка исчезла с ее лица.
— Ну раз вы так хотите все знать, — внезапно решилась она, — Бертье был со мной в Туре. Он ни на секунду не отлучался от меня. Теперь, я думаю, вы оставите меня в покое с вашими идиотскими расспросами.
Недобрая усмешка заиграла на губах у Клида.
— Ты мастерски лжешь, — бросил он, вновь разъяряясь. — Только со мной тебе не справиться. Бертье мог быть с тобой в Туре в среду. Но вы уехали в четверг утром, чтобы распрощаться с Дравилем в его последней роли.
Она резко перешла в атаку.
— Докажите!
— Не беспокойся, — кивнул он. — Все докажу, в особенности роль, которая отводилась тебе в этом преступлении. С Бертье все ясно. Его отпечатки нашли на оружии, оставленном в номере Дравиля. Комиссар сообщил мне об этом, когда я звонил.
Плечи Мари-Жур внезапно обмякли. Слова Клида подействовали как удар хлыстом. Она прикрыла глаза, пытаясь устоять. Она нашла силы, но Клид понял, что на этот раз — все, конец.
— Вы грязный лжец! И вы пытаетесь поймать меня на такую дешевую наживку?
— Ну хорошо, — сказал Клид, пытаясь казаться безразличным. — Ты объяснишь все следователю. Но если ты считаешь, что проведешь его, то зря рассчитываешь. Будет лучше откровенно рассказать, что и как произошло, если не хочешь закончить свои дни за высокими стенами тюрьмы.
Она опять разревелась.
— Мне все равно, что со мной будет. Я сказала вам правду.
Внезапно Клид прервал ее.
— Ты меня утомляешь. Я сказал тебе, что у нас есть доказательства: стрелял Бертье. И я знаю, что задумала все ты.
— Нет!
Она сдавалась. Клид чувствовал, что его наполняет непонятная жалось. Тем не менее в глубине души он надеялся, что эта девчушка менее порочна, чем кажется. Судьи, может быть, лучше его разберутся в секретах этого маленького существа, которое, казалось, создано для радости жизни, а натворило столько всего для пожизненного заключения. Конечно, окружение, в котором она оказалась, несет немалую ответственность за крах ее надежд. Ибо откуда она родом, эта малышка? Казалось, никто этого не знал…
— Нет? — ласково переспросил Клид.
Она задрожала, как осенний лист, поднялась и шагнула к Клиду. Казалось, она взывала о помощи, но Клид лишь ободряюще кивнул.
— Конечно, вы великий детектив, месье Клид, — севшим голосом произнесла она, — но вы ошибаетесь. Бертье не убивал Жана. Это все я, я одна. Я завидовала. Хотела, чтобы он развелся. Он отказывался. Мы повздорили. Он был, как вы сами поняли, отвратителен. Он сказал мне, что не желает меня видеть, чтобы я убиралась к черту.
Две недели я пыталась забыть его. Я боролась со своей гордостью, но не смогла продержаться долго. Я позвонила ему, чтобы уговорить в последний раз со мной встретиться. Это он выбрал Орлеан. Я подумала, что в таком случае мы помиримся. Но он вначале меня использовал, а потом оттолкнул, пытаясь унизить. У меня был пистолет. Я выстрелила.
Клид обнял ее за плечи.
— А Жюльетта Дравиль? Тоже ты?
Она смотрела на него глазами утопающей.
— Я больше ничего не знаю. Может быть… Ну, да. Она была всему виной. Я ненавидела ее.
Клид взял свою шляпу. Этот ребенок лгал, но было что-то величественное в том, как она все взяла на себя, чтобы спасти Бертье. Может быть, потому они встретились, и она сдержала слово.
Клид открыл дверь и жестом приказал следовать за ним. Она послушалась. Горничная проводила их ошеломленным взглядом. Молодая актриса была почти без сил, и Клиду пришлось поддерживать ее по дороге к машине.
Вид у него был хмурый, почти жестокий. Он как безумный гнал машину к агентству.
Такси, старинное «G7», остановилось в Римском дворике. Бертье взглянул на часы. У него было всего пять минут до отхода поезда. Довольный, что билет в кармане, — Мари-Жур купила накануне — расплатился с шофером, вышел из машины и скрылся в зале вокзала Сен-Лазар. Его багаж был невелик: дорожная сумка да кожаная визитка, где находились паспорт и несколько ценных для него бумаг. Поигрывая посадочным талоном, он расчищал путь в толпе пригородных пассажиров, поднимавшихся по каменным ступенькам лестницы, ведущим на перрон.
С момента бегства он какое-то время колесил по Парижу, трижды сменив такси, боясь, что Клид мог записать номер первого. Он еще надеялся встретить Аньель на перроне у поезда Париж-Гавр. Если Клид не будет слишком надоедать, она будет волноваться за него.
Он столкнулся с женщиной, спускавшейся по лестнице с ребенком на руках. Та обозвала его грубияном, негодяем, хамом. Она громко кричала, он вежливо извинился, не останавливаясь, боясь, как бы инцидент не привлек к нему внимания.
Бертье поднял воротник пальто и пригнул голову. Он понимал, что лишь удача позволила уйти от Клида. Этот человек обладал дьявольским умом. Как ему удалось столь быстро выйти на Мари-Жур Аньель? Говорят, он часто подчиняется врожденной интуиции. Неужели интуиция привела его на бульвар Бино? Этот вопрос не переставал его преследовать со времени его бегства, но он так и не нашел убедительного ответа.
Служащий указал ему перрон, от которого отправлялся скорый — перрон номер 19. Цифра, которая дважды в его жизни оказалась счастливой. Он не смог сдержать улыбки.
«Бог любит троицу, говорят. Я должен выкарабкаться».
Громкоговоритель ревел свои обычные рекомендации. Маленькая тележка-буфет стояла перед вагонами первого класса. Бертье купил два сэндвича, заплатив 500-франковой купюрой, и дождавшись сдачи, направился к своему вагону. Отсутствие Мари-Жур не беспокоило его. Она, возможно, добровольно решила задержать Клида до отхода поезда.
Локомотив загудел. Как все вдруг стало просто… Шпики, Клид, Франция, — все вскоре будет далеко.
— 12 часов 21 минута, перрон номер 19, месье, — подсказал ему железнодорожник.
Не спеша Бертье встал на первую ступеньку вагона. Самое трудное позади. Он знает, что нужно сделать для выезда из Франции после прибытия в Гавр. Ружерон — его давнишний однокашник по Шапталю — будет, конечно, счастлив помочь ему. Он занимает достаточно высокий пост в пароходстве и поможет проникнуть на один из кораблей компании. Под другой фамилией в билете, естественно.
Бертье вошел в тамбур. Тот был пуст. Но ему не суждено путешествовать одному. Два человека, почти бежавшие к вагону, поднимались за ним. Исподтишка посмотрев на опаздывающих, хромой направился в конец вагона. Он уже раскладывал свой багаж в последнем купе, когда почувствовал, что его схватили за полы пальто. Комок подкатил к горлу. Он должен был, прежде чем повернуться, попытаться изобразить на лице гнев.
Двое опоздавших насмешливо смотрели на него. Тот, что задержал его, отогнул борт своего пальто.
— Полиция.
Бертье устало улыбнулся. Не хватило нескольких секунд, чтобы все обошлось.
Перрон номер 19… Удача подобна фее и сопутствует только тем, кто действительно верит в существование летающих тарелок и прочей дребедени.
— Следуй за нами без шума, — угрожающе начал шпик. — Так будет лучше для тебя. И пошевеливайся, нам ни к чему трястись до Гавра!
— Я понял, — ответил обескураженно Бертье. — Теперь и мне нет необходимости.
Полицейские удивленно переглянулись. Они как бы спрашивали себя, не допустили ли они ошибки, был ли тип, выразивший такую покорность, знаменитым Бертье, который совершил три убийства в течение нескольких часов. Тем не менее им предстояло быстро проверить содержимое его карманов.
Убийца не держал при себе никакого оружия. Настоящий идиот! Они взяли его под руки, прихватили сумку и визитку и спустились из вагона, все время держась рядом. Затем повели его к выходу.
Дав последний гудок, поезд тронулся.
12.21… Поезд удачи медленно скользил вдоль перрона номер 19. Бертье волочил ногу. Было холодно в открытом всем ветрам зале. Местами широкие лужи свидетельствовали о дефектах в стеклянном покрытии крыши, державшейся на металлических опорах. Перрон понемногу пустел. Последний вагон миновал нашу троицу. Перегнувшись из окна этого вагона, молодая женщина махала платком. Бертье, проходя, успел заметить слезы на ее лице. Она также сохранит прекрасные воспоминания о перроне номер 19…
Они подошли к последней группе пассажиров, ждущих у дверцы своей очереди, чтобы вернуть перронный билет служащему. Дальше видны были четыре пути, по правому прибывал поезд. Еще слышны был крики, звучащие отовсюду возгласы прощания, свистки проводников — и во всей этой какофонии главенствовал громкоговоритель. Бертье, казалось, решил задержаться. Полицейский, шедший впереди, миновал турникет и потянул его за руку. У хромого был такой вид, будто он только что проснулся.
— Извините меня, — сказал он. — Я был далеко отсюда.
Он продвинулся на шаг. Контролер удивленно взглянул на него, немного обеспокоенно, как ему показалось. Полицейские, должно быть, спрашивали его, когда наводили справки, не заметил ли он хромого, и объяснили, кем тот был. Бертье улыбнулся ему и прошел, волоча ногу. Второй полицейский пытался отделаться от толпы, осаждавшей турникет. Бертье слышал, как он бушует.
Внезапно он понял, что получил новый шанс. Удар локтем в живот заставил сопровождающего рухнуть на землю, выпустив при этом его левую руку. Второй шпик не успел среагировать, как апперкот в подбородок заставил его прекратить всякие действия. Удар правой попал точно в печень. Ротозеи видели, как он завалился, опустив руки. Но ничего не поняли.
Нанеся еще несколько ударов на всякий случай, Бертье кинулся вниз по лестнице, не теряя ни секунды, и оказался на первом этаже. На свободе…
Никому и в голову не пришло броситься за ним в погоню. Наверху люди столпились вокруг его жертв.
На перроне номер 19.
Бертье спокойно пересек Римский дворик и скрылся в метро.
Поезд на Гавр еще не достиг Ансьера.
Клид отнял трубку от уха. Разъяренный голос Масселона неприятно резонировал в мембране. Прочие газетенки, жаловался он, сделали специальный выпуск. Сенсационный поворот дела, о котором «Дерньер-суар» не сообщила ничего. Да, да, Винсен сдержал слово. Он отказался выпустить малышку Алосса в 10 часов, и конкуренты обошли его на повороте.
— Ты подумай, — орал Масселон, — разве не разойдется газета с заголовком на восемь колонок типа: «Убийца Дравиля убил собственную дочь?» и «Даниель Бертье, первая жертва хромого убийцы?»
Клид слушал, нахмурив брови. Каково бы ни было состояние дела, Винсен нанес отличный удар. Не тем, что открыл существование мадемуазель Бертье, для этого не надо быть ясновидящим, просто просмотреть документы… Но Клид не сомневался — преувеличив значение этого банального случая, комиссар поставил своего шефа в затруднительное положение. Как тот сможет забрать у него дело после такого заявления? Действительно, отлично Сыграно. Где Винсен поступил по-свински так это не допустив к материалу «Дерньер-суар».
Масселон продолжал выпускать пар:
— Ты отлично помнишь, что я тебе говорил о промахе, нет? Хорош теперь у меня вид, как я впредь буду объясняться с главным редактором? Старик взбешен!
— Перестань кричать, — прервал его Клид. — Объясни мне лучше, что означает эта находка Винсена. Он думает, что за Бертье ему недостаточно проели печень?
— Может быть, — протянул Масселон. — Или, скорее, чтобы подложить нам свинью за тебя.
— По-моему, это скорее из вредности. Но ты не отчаивайся, у тебя будет случай взять реванш — это я обещаю. И могу сказать, что долго ждать не придется.
— Надеюсь, — вздохнул, успокоившись, Масселон. — Как бы там ни было, история, которую он раскопал, достаточно хороша. Из области романов с продолжениями, но хороша…
Бертье женился в 1930 году на берлинской певице, некой… подожди секунду, я проверю… Марии Таглен.
Клид приготовил блокнот.
— Ты можешь прочесть по буквам? — попросил он, передав ручку и блокнот Вере.
Масселон повторил. После чего продолжил:
— Два года спустя у них появился ребенок. Цветок от цветка, как пишут мои собратья. В 1934 году произошла трагедия. По пути в Милан, где Марию Таглен ждал контракт в Ла Скала, случилась авария. Машина вспыхнула, несчастная сгорела заживо. Бертье, сидевший за рулем, при ударе вылетел наружу. Его подобрали в плачевном состоянии, раздробленную ногу заковали в ортопедический аппарат.
Их малышке было тогда двадцать три месяца.
Безутешный Бертье передал ее кормилице в Ницце. Казалось, она очень напоминала ему покойную. Позже он поместил ее в пансион в Швейцарии. Но два года спустя, когда ей было шесть лет, забрал оттуда. С тех пор никто не видел девочки. Винсен предполагает, — по крайней мере, так пишут мои собратья — что Бертье мог избавиться от нее по дороге.
— Я понял, — сказал Клид. — Винсен хотел сказать, что исчезновение малышки для него тайна, а твои коллеги раздули из мухи слона. То, что я тебе предложил, ничуть не хуже, ты увидишь. Направь ко мне малыша Аллоса и позаботься, чтобы у тебя весь день под рукой был фотограф. Возможно, что Бертье будет арестован через несколько часов, может быть, даже минут.
Он ускользнул у меня из рук в Нейи, у Мари-Жур Аньель, куда я направился от тебя. Подробности я объясню твоему парню.
— Он будет у тебя через полчаса.
— Идет, — сказал Клид.
Он повесил трубку и вернулся к отчету Лода. Два листа, заполненных мелким, очень сжатым почерком. Отличная работа, полная, четкая и позволяющая преодолеть упрямство малышки Аньель. Лод действительно нашел следы женщины в четырех кафе Орлеана в среду и четверг. Та каждый раз связывалась с Парижем по телефону. Лод получил номера на центральной станции. Это номер Дравиля — в первый день и номера Бертье и опять квартиры на улице Ранелаг, дважды — во второй день. Час последнего звонка совпадает с тем, когда Жюльетта Дравиль получила известие от незнакомки со странным голосом.
«Манто из шикарного меха… Низко опущенная вуаль… Меховая шапочка… Юная походка…» Как бы ни смутны были приметы женщины, данные Лоду персоналом кафе, речь могла идти только о Мари-Жур Аньель.
Клид отложил листки. Лод, что ни говори, не потерял своих качеств. Он всегда обладал звериным нюхом. Если сравнить с этой часовой раскладкой остальные бумаги, то казалось, что Клида только вводили в заблуждение. Там не было ничего, что бы не знал он о Бертье до разговора с Масселоном. Мало сведений, заслуживающих интереса, о Жюльетте Дравиль и абсолютно ничего — о Мари-Жур Аньель, хотя его сотрудник специально осведомился о ней среди друзей в «Синемонде». Наоборот, детектив обратил внимание, что очень многое согласуется с четвертой картой, совпадающей с мнением журналиста. Она содержала кое-какие сведения о карьере Клодетты Жема, которые для него были откровением.
Клид, приехав в агентство, оставил Мари-Жур Аньель на попечении сочувствующей Веры. Он открыл дверь, соединявшую его кабинет с бюро секретарши, и знаком пригласил юную актрису пройти к нему.
После сцены в Нейи Мари-Жур Аньель еще не пришла в себя. Клид указал ей на кресло. Она съежилась там, подняв к нему свое маленькое лицо, мраморное от бессонной ночи. Он какое-то время сурово смотрел на нее, пытаясь проникнуть в глубину таинственного озера. Но нашел там лишь глубокую тоску. Взяв за плечи, он заставил ее подняться. Она вся дрожала и должна была повиснуть на нем, чтобы не упасть.
«Эта крошка — настоящая актриса, — подумал он, — или я грубое животное».
Что, если задать ей подобного рода вопрос?
Ну а тип, что расправился с Вернье, не был грубым животным? Он сдавил пальцами плечи Мари-Жур Аньель, оставляя на теле синяки. Она тихонько застонала, как ребенок. Клид устыдился своей грубости и разжал пальцы. За вуалью слез он, казалось, прочел благодарность в голубых глазах.
— На чем мы остановились? Ах, да. Ты говоришь, что вы с Бертье провели ночь в Туре. Ночь со среды на четверг.
Она кивнула.
— И, несомненно, ты вернулась туда, совершив преступление.
— Все верно, — сказала она. — Отправляясь в Орлеан, я не собиралась убивать Жана, клянусь. В отеле мы еще раз повздорили. Он выгнал меня. Я плакала, открыла сумочку, чтобы достать платок. Рука наткнулась на револьвер. Я выстрелила, даже не подумав, что я делаю. Потом я сбежала, не зная, попала ли в него. В Туре я все рассказала Бертье. Он взял машину, и мы вернулись в Орлеан. Он прошел в отель, чтобы выяснить положение дел. Все было спокойно. Он поднялся до номера Жана, считая, что найдет того живым и здоровым и сможет поговорить с ним обо мне.
Клид беззвучно рассмеялся. Этот бедный ребенок лгал с такой же легкостью, как и дышал, переходя от одной версии к другой с невероятной непродуманностью. Она продвигалась по мере того, как находила, как ей казалось, нужную деталь, рассказывая с трогательной искренностью.
— И к своему великому изумлению, — сказал он, — Бертье нашел на постели труп?
— Да. Пуля попала Жану прямо в сердце.
— Бертье, в свою очередь, в ужасе, бежал, — издевался Клид. — К несчастью, горничная в отеле видела его выходящим из номера Дравиля. И вот бедняга обвинен в убийстве и за ним гонится вся полиция. Так как никто, полагали вы, не может — по крайней мере сразу — заподозрить тебя в чем бы то ни было, ты позволяешь ему скрыться и устраиваешь сцену, чтобы он окончательно исчез из поля зрения. За пределы Франции.
—
Клид продолжал игру.
— Нью-Йорк? Я не согласен. Бразилия, если угодно, или Аргентина, или, я не знаю, какие еще там государства. Уругвай?
Голубые глаза засветились. Клид поддался на обман.
— Я ничего не могу больше сказать вам, — ответила она.
И улыбнулась, как бы извиняясь.
— Бертье мог изменить свои намерения, — продолжала она. — И потом, он теперь вас интересует гораздо меньше…
— Ладно. Уругвай, Бразилия или Нью-Йорк — какая разница? В настоящее время его путешествие кончилось. Шпики его задержали и, как ты говоришь, он меня интересует гораздо меньше.
Злобный смешок, которым он сопроводил последнюю фразу, заставил ее вздрогнуть. Итак, ужасная игра возобновлялась? Глаза Клида вновь стали ужасны. Его взгляд леденил. Он вновь обрел тон, с которого началось их знакомство, голос, который был подобен ударам хлыста.
— Сейчас на набережной Орфевр ему готовят прекрасную встречу в стиле, так нравящемся месье Дейблеру, — закончил он, предлагая ей сесть.
Он спрашивал себя, почему он теряет время, когда можно было бы просто передать эту девчонку в полицию. Тем более, что сам он не работает ни на кого. Она вновь принялась плакать. Беззвучными слезами, не пытаясь их скрыть. Клиду стало ее жалко.
— Зачем ты ухватилась за эту глупую историю, — мягко спросил он. — Зачем ты хочешь его выгородить?
Она недоверчиво и безмолвно смотрела на него сквозь слезы. Клид ободряюще улыбнулся. Он теперь действительно хотел удержать ее от неверного шага, который она собралась совершить. Он не переставал спрашивать себя, ради чего она готова так жертвовать собой за Бертье. Бертье, убившего человека, который впервые разбудил ее сердце. Что толкало ее на столь неразумные поступки? Вот что пытался он понять. С таким ключом в руке он смог бы без труда пройти «дорогой смерти»: Дравиль… Вернье… Жюльетта…
Клид взял сигарету, прежде чем протянул пачку Мари-Жур Аньель. После небольшого колебания она взяла тоже. Он дал ей прикурить. Курила она машинально, сжимая тонкими губами мундштук «кравен».
Клид положил ей руку на плечо, словно пытаясь прибавить убедительности своим увещеваниям. Она должна была столько пережить, что угрозы и предупреждения уже не действовали. Надо заставить ее капитулировать, найти ключ, столь тщательно запрятанный. Он принялся ей выговаривать, как это сделал бы старший брат.
— Мне хотелось бы вас убедить, — сказал он, забыв свое тыкание, — что вы не сможете больше ничего сделать для Бертье. Он заговорит, когда им займутся основательно, потому что он допустил оплошность и против него имеются улики.
Теперь время подумать о вас. Вы уже по уши влипли в это дело. Подумайте об этом и оставьте свой ложный тон. Почему вы звонили ему из Орлеана в четверг? Пока я один знаю это и мне не хочется делиться с моим добрым другом, комиссаром Винсеном. Но Бертье рискует быть менее сдержанным, чем я. А знаете, как это называется на языке правосудия? Это называется просто — умышленное убийство. И судьи не церемонятся с теми, кто предстает перед ними с таким багажом.
Она поискала глазами пепельницу, чтобы стряхнуть пепел. Он протянул ей одну. Она стряхнула пепел и приняла прежнюю позу — голова откинута назад, взгляд устремлен в пустоту, губы сжимают сигарету. Она, казалось, ничего не слышала.
Клид нажимал, пытаясь убедить словом.
— Вы должны понять, что бесполезно запираться дальше. Вы не спасете его и только погибнете сами. Ваша версия не выдерживает критики, Мари-Жур, вы не найдете ни одного адвоката, который взялся бы защищать вас перед судьями.
Она тяжело дышала. Лицо все бледнело. Глаза болезненно блестели.
— Да, это не выдерживает критики, я знаю, — сказала она с тем же упрямством. — А между тем это правда, месье Клид. Это я убила Жана Дравиля, и Жюльетту Дравиль тоже. Я одна, без всякой помощи, без соучастника, ибо они доставили мне массу неприятностей, они оба. Бертье тут ни при чем, и я докажу это любому судье.
Вы говорите, что его видели в Орлеане. Я вам объясню, что он делал в номере Жана. Если и нашли отпечатки на пистолете, то потому, что он поднял его с пола или с кровати. Это не доказательство его вины, месье Клид. Вы также утверждаете, что я несколько раз звонила из Орлеана в среду и четверг. Это ложь. Я никому не звонила из Орлеана.
Клид щелкнул языком.
— Вы продолжаете меня не слушать! Ну что же, как вам угодно. Но кто будет расплачиваться за вас, и за Бертье тоже?
Она пренебрежительно пожала плечами.
— Вы плохой игрок, месье Клид. Вы не любите проигрывать. У вас нет никаких улик против кого бы то ни было, но вы вбили себе в голову, что Бертье — убийца, которого вы ищете, и вы не можете думать ни о чем ином.
Клиду не нравился такой разговор.
— Как хотите. Я думаю, что ночь в камере заставит вас одуматься.
И все же он был удовлетворен. Девчонка утверждала, что пистолет был найден в комнате. Это означало, что она не убивала, как бы ни пыталась в этом убедить. Ну ладно, пусть придерживается своей версии. Это единственный способ помочь ей выбраться из западни, разумно — и честно.
— Еще вот что, — заметил он. — Вы знаете, что у Бертье была дочь? Считают, что он мог убить и ее. Это утверждаю не я — вечерние газеты полны этой истории…
— И это вы, — поморщилась она, — обвиняете меня в придуманном романе?
Что ответить? Она права, эта девчушка. Он снял телефонную трубку. Через несколько секунд на другом конце провода отозвался Винсен.
В бюро Клида «малышка Алосс» так долго записывал в блокнот, что даже устала рука. Это его первое «роскошное дело» казалось тем более прекрасным и волнующим, что он был единственным репортером, шедшим по горячим следам.
Клид был вдвойне великодушен. Они были умеете, когда в агентство прибыл Винсен в сопровождении двух инспекторов. Комиссара уведомили перед самым отъездом с набережной Орфевр о «шутке», сыгранной Бертье на вокзале Сен-Лазар с его «ангелами-хранителями». Он тотчас же взъелся на Алосса, настаивая, чтобы репортер «Дерньер-суар» покинул кабинет на время совещания. Клид не позволил этого сделать. Он умел убеждать, и в конечном счете Винсен сдался, но излил столько ненависти, что журналист готов был сделаться невидимкой.
Алосс был парнем не старше двадцати пяти, невысоким и коренастым. Он пришел в «Дерньер-суар» три года назад, и Масселон сразу выделил его из всех новичков. Стажер страстно увлекался выполняемой работой, делая ее с большим рвением. Белокурый, робкий, легко краснеющий, он умел, в случае необходимости, быть столь пронырливым, что ему могли бы позавидовать некоторые старые профессионалы.
Клид ему очень понравился. Как и Винсен — особенно погасшим окурком, прилипшим к краешку губ, надменным голосом и манерой гонять из угла в угол рта погасшую сигарету, как бы находя тем самым необходимые слова.
Мари-Жур Аньель произвела еще большее впечатление. Но по другому поводу. Она была прекрасна, несчастна, а он чувствовал смутно ее отважную душу и видел полную безнадежность во взгляде… Ему хотелось, чувствуя ее невиновность, сделать все для ее защиты, может быть, даже через газету. Полицейские ее жестоко третировали. Да и сам Клид считал ее виновной.
— Какого черта вы ввязались в это дело? — спрашивал Винсен.
— Я сошла с ума. Я его любила, он гнушался мною… я выстрелила. И не знаю ничего больше, — стонала Мари-Жур.
Комиссар и его помощники принялись ее обрабатывать. Это походило на травлю зверя. Она механически отвечала, беря все на себя. Это слишком походило на самоубийство. Клид, казалось, уже готов был вмешаться, когда раздавшийся телефонный звонок заглушил голос девушки. Детектив снял трубку.
Звонила Клодетта Жема. Клид с трудом узнал ее голос. Говорила она глухо и очень быстро.
— Что случилось, моя милая? Вы кажется очень взволнованной.
Она его не слушала.
— Да. Я… Ну… Бертье пришел ко мне. Он мне угрожал. Мне удалось вырвать у него пистолет. И…
Она задохнулась.
— Не волнуйтесь, — успокоил ее Клид. — Я приеду немедленно. Через несколько минут…
— Поскорее, — умоляла она. — Я боюсь…
— Да, — повторил Клид еще раз. И повесил трубку с мрачным видом.
Винсен принялся за свое. Он орал, рычал, увещевал. Клид властно вмешался.
— Прекратите, комиссар. Этой девчонке нет больше необходимости лгать.
Клид какое-то время смотрел на нее, но она не подняла головы. Как она его, должно быть, ненавидит…
— Бертье только что убит при попытке совершить очередное преступление, — продолжал он, взвешивая каждое слово.
Комиссар застонал:
— Бертье? О-о!..
Он оцепенел. В его медленном мозгу долго крутились нескладные мысли, прежде чем он решился разразиться своим любимым ругательством. Но Клид не придал этому никакого значения. Мари-Жур застыла, от ее лица отхлынула кровь.
— Он… мертв…?
Она спрашивала Клида севшим голосом, с неописуемой болью. Он кивнул ей — да. Казалось, она вот-вот упадет в обморок, но, преодолев слабость, в наступившей тишине девушка, как автомат, направилась к детективу и застыла в шаге от него, раскрыв в немом крике рот.
Клид чувствовал прерывистое дыхание на своем лице. Нет, ни слова не сорвалось с ее губ, лишь горячее дыхание больной. Две слезы медленно отделились от ее ресниц. И вдруг нечеловеческий вопль вырвался из ее горла, прежде чем она рухнула на пол.
Клид подхватил Мари-Жур на руки и отнес на диван. Та была без сознания. Он позвал Веру и что-то тихо сказал.
— Положитесь на меня, месье Клид, — сказала Вера просто, когда Клид умолк.
Мари-Жур Аньель, лежавшая на диване, была похожа на спящую красавицу из сказки. Клид пошел за своим пальто и сделал знак Винсену, что пора отправляться. Комиссар пытался что-то продумать и кивнул в сторону дивана.
— Скажите, Клид, что тут происходит? Почему эта девчонка…
Клид пожал плечами. Он только что нашел ключ, который так искал, и чувствовал себя не в своей тарелке.
— Это ее отец, — коротко ответил он.
Винсен вошел первым. Бертье лежал, вытянувшись поперек прихожей, левой рукой схватившись за грудь. Гримаса искривила его губы. Глаза остались открытыми, но смерть еще в них не отразилась. Рубашка на груди была вся в крови. Кровь была и на стене, расплескавшись там, подобно красному цветку. Настигшая его пуля попала в горло, в тот момент, когда он прислонился к стене.
Как предположил Клид, падая, он увлек за собой круглый столик на одной ножке. Стоявшая там китайская ваза разбилась. Всюду на паркете были осколки разбитого фарфора и цветы, плавающие в луже воды. Пистолет лежал рядом с трупом, у его правой руки. Менее чем в метре — выброшенная гильза.
Инспекторы склонились над трупом. Алосс отмечал все, что видел. Винсен, стоя у головы трупа, гонял свой окурок, походя на статую в размышлении. Его маленькие глазки спрятались под густыми бровями.
Клодетта Жема с ужасом наблюдала на происходившим. Клид улыбнулся ей, подошел и взял за руку. Винсен в тот же миг вышел из состояния созерцания. Он был в замешательстве. Клид представил их друг другу. Клодетта Жема протянула руку. Комиссар покраснел.
Клид представил, немного выделив голосом:
— Ас нашей уголовной полиции.
Винсен не любил оставаться в долгу. Но увы, умение дать достойный ответ не выдается как табельное оружие при поступлении на службу в здание на набережной Орфевр… Комиссар в который раз довольствовался мыслью, что будет и на его улице праздник.
Клид взял его за руку и провел в салон. Клодетта Жема шла впереди. Вдруг она пошатнулась и упала в кресло. Клид заметил, как она дрожала, будто все еще переживая драму, стоившую жизни хромому. Он хотел сесть рядом с ней, но не сделал этого, а выбрал кресло, стоявшее невдалеке, и молча опустился в него.
Винсен уже сидел и пытался раскурить свой окурок. Тот почернел, был весь прослюнявлен и не желал загораться. Комиссар отказался от своей попытки после третьей спички, но оставил окурок во рту. Он спрашивал себя, как вести дело с Клодеттой Жема. Ведь она не первая встречная. Для начала не стоит ее рассматривать как убийцу; она действовала в пределах самообороны, а это совершенно иное…
К этому можно добавить, что артистка, имя которой пишут огромными буквами на стенах в Париже, должна обладать такими связями! В магистрате, префектуре, министерстве… Нужно избежать ошибочных действий, комиссар Винсен…
Сидя на краю кресла, нервно теребя галстук, он мечтал о прекрасном завершении своей карьеры. В прихожей двое инспекторов заканчивали предварительный осмотр. Их приглушенные голоса доносились как из подземелья. В дверь позвонили. Три коротких звонка. Клид подумал, что это могут быть только полицейские фотографы, извещавшие таким образом о своем прибытии. Хорошо смазанная машина функционировала как часы, увлекая колесико за колесиком. Через секунду прибудут люди из прокуратуры. Чуть погодя Клид услышал звук вспышки. Конечно, это фотографы начали свое дело.
Клид подвинул кресло поближе к Клодетте Жема и взял ее руку в свои. Она поблагодарила, пытаясь улыбнуться. Ее глаза были грустны, как у заблудившихся в подземелье, но сухи. Она очень быстро реагировала после естественной слабости.
— Как это произошло? — спросил Клид.
Он говорил спокойно, пытаясь ее ободрить. Винсен знал его способности в проведении того, что он называл просто допросом.
— Когда позвонили в дверь, я подумала, что это… вы, — начала Клодетта Жема. — Моя горничная в отпуске с понедельника. Я читала в салоне. Пошла открыть. Он ворвался, грубо оттолкнув меня, глаза его просто выскакивали из орбит. Можно сказать, демон зла во всем своем величии. И он сам закрыл дверь. Я испугалась, и он это понял. Я отступила, но он преследовал меня по пятам, усмехаясь, с безумным взглядом, устремленным в меня.
Тут я уронила круглый столик. Бертье остановил звук разбившейся на полу китайской вазы. Я хотела позвать на помощь, но не смогла, будто чьи-то руки схватили мое горло и сжимали его, сжимали… Какое-то мгновение он смотрел на меня, затем достал из кармана пистолет. Я слышала, как он прошептал:
— Ты такая же, как и остальные…
Я поняла, что он меня убьет. Как Жана или Жюльетту. Эта мысль подстегнула меня, словно хлыст. Я бросилась на него изо всех сил, застав его врасплох. Мне удалось вырвать у него оружие.
Комиссар вынул изо рта окурок. Не решаясь бросить его в пепельницу, положил в карман. «Добрая воля, проявленная… убийцей — его словарный запас не позволял использовать иное слово — объясняла его жест, значительно упрощая задачу». Он справится с минимумом вопросов. Вежливых, корректно поставленных. Как положено комиссару…
— И вы выстрелили? — спросил он.
Она, казалось, пытается защититься. Он жестом приободрил ее.
— Не беспокойтесь. Допустимая степень самообороны. Это ваше право…
Клодетта Жема покачала головой.
— Нет, — сказала она. — Я и не думала убивать. Я хотела удержать его на расстоянии и вызвать полицию. Он тотчас покорно поднял руки. Казалось, успокоился. Это было заметно по его глазам. Я подумала, что мне нечего больше бояться, и на миг упустила его из виду. Я хотела заставить его пройти в салон, где стоял телефон. Он понял, что у него есть шанс, и собрался броситься на меня. Я чувствовала, что проиграю. Закрыв глаза, я выстрелила.
Он закричал. Буквально на миг. И стал падать. Он долго, очень долго падал, держа руку на груди. Я видела только эту руку, пальцы которой сжимали ткань. Это похоже на галлюцинации. Когда он упал на пол, застонал снова. Я думала, что только ранила его. Но склонившись над ним, увидела, что кровь бьет из шеи, и поняла, что убила…
Она постаралась встретиться с глазами Клида. Он ободрял ее, но смотрел строго.
— Я не знала, что делать, — почти извиняясь сказала она. — В полной растерянности я вспомнила о вас.
Кивком головы Клид ее извинил. Он не мог простить себе поведения с Мари-Жур и попыток вырвать у нее тайну. А ключ к тайне — имя ее матери. Мария Таглен, жена Бертье. Это интересное имя Мари-Жур стало теперь понятным. Имя ее матери-певицы — Мария, а первый слог ее фамилии — Таг, что по-немецки означает день, а в переводе — «жур». Фамилия Аньель так же легко читалась простой перестановкой букв. Как же это не пришло ему в голову раньше! Нужен был ужасный крик девчонки, узнавшей о смерти отца…
Что за путаница, о Боже!
Винсен продолжал заниматься своим галстуком. Он пропускал его меж своих коротких пальцев, словно совершая религиозный обряд. Когда Клодетта Жема повернулась к нему, он улыбнулся ей наилюбезнейшим образом.
— Не жалейте, — сказал он своим ворчливым голосом с необычайной игривостью. — В любом случае, он не закончил бы жизнь в своей постели. Если бы наши тупицы не упустили его на вокзале Сен-Лазар, его ждала бы гильотина.
Он добродушно рассмеялся, предчувствуя завершение дела.
— Благодаря вам, — усмехнулся он, — у налогоплательщиков будет экономия.
Никто ему не вторил.
В дверь постучали.
— Кто там? — спросил Клид.
Один из инспекторов просунул голову. Это был самый молодой ассистент Винсена, чуть грассирующий, с живыми глазами — тип парижского уличного мальчишки — гамена.
«Вот один из тех, — подумал Клид, — кто неплохо порезвился, будучи ребенком, на улицах своего квартала».
Инспектор поискал глазами комиссара.
— Закончили, патрон.
Он кивнул в сторону Клодетты Жема. В его взгляде проскальзывало восхищение.
— Это та мадам..?
Винсен тоже кивнул.
— О! Это было сделано классически. Пуля попала в сонную артерию. Настоящий экспресс в потусторонний мир…
Винсен поднялся. Подобные уточнения, как бы ни верны они были, ему казались неуместными. Он поклонился Клодетте Жема.
— Эти господа из прокуратуры ненадолго вас задержат. Они зададут лишь несколько вопросов. Простая формальность. Повторите им то, что сказали мне, и все вскоре станет для вас лишь воспоминанием.
Он поклонился еще раз и направился к двери, чтобы присоединиться к инспекторам — хотел проверить, не пропустили ли они чего-нибудь.
Клид в свою очередь поднялся.
— Секундочку, комиссар, — попросил он. — Я пройду вместе с вами.
Он взял руку Клодетты Жема и поднес ее к губам.
— Я не надолго отлучусь, — прошептал он. — Не более получаса.
Она удержала его руку.
— Очень жаль, — сказала она в тон ему. — Жаль, что вы не можете остаться рядом со мной. Но возвращайтесь побыстрее!
У нее были влажные губы и блестящие глаза. Она уже забыла о Бертье, лежащем тут, рядом, в прихожей, с дырой в горле.
— Да, — обещал Клид. — Скоро вернусь.
Зазвонил телефон. Она отпустила его руку и, улыбаясь, подняла трубку.
Пальцы Клодетты Жема сжались на трубке. Клид видел, как она побледнела. Он замер на мгновение и знаком дал комиссару понять, чтобы тот задержался.
— Но вы ошиблись! — бессильно протестовала Клодетта Жема. — Я не…
Клид услышал щелчок, на том конце положили трубку. Разговор был кратким. Клодетта Жема с задумчивым видом продолжала держать трубку, затем медленно положила ее на место. Она действовала, как во сне. Складка на лбу свела ее брови — она прилагала невероятные усилия, чтобы казаться спокойной. Клид шагнул к ней. Она смело улыбнулась ему.
— Пустяки, — сказала она слегка дрожащим голосом. — Дура или завистница, преследующая меня с недавних пор.
— Да? — Клид, выпрямившись, отстранился. — И что ей от вас нужно?
Она спокойно смотрела на него.
— Если бы я это знала… Но она предпочитает только оскорблять, повторяя всегда одно и то же, и вешает трубку.
Клид закурил свою любимую сигарету и принялся мерить салон шагами. Нервозно куря, он повсюду сыпал пепел. Винсен потер подбородок. Ему казалось, что время тратится напрасно. Он достал свою бумагу и «жоб» и принялся скручивать сигарету. Он ненавидел непринужденность Клида, его манеру держаться, будто у себя дома. Его тонкую иронию, служащую ему то защитой, то орудием нападения, в зависимости от обстоятельств. Скрутив и набив сигарету, он сунул ее в рот, слегка послюнив, и принялся искать в кармане спички. Коробок был пуст. Он не торопясь раздавил его в ладони, не посмев попросить прикурить у Клида, ушедшего в свои думы, и, так и оставшись у двери, принялся жевать табак, ожидая приезда сотрудников прокуратуры.
Клид остановился. Он посмотрел на улицу, прислонившись к стеклу. К зданию подъехала полицейская машина с мигалкой на крыше. Детектив повернулся к комиссару.
— Приехали медики, старина. Неужели вы позволяете им приезжать до прибытия прокурора?
Это был вопрос частного порядка, но Винсен, тем не менее, на него ответил.
— Естественно, нет, — вымолвил он, посмотрев на часы. — Теперь его не придется долго ждать.
— Поторопились бы, — выдохнул Клид сквозь зубы. — Черт возьми! Поторопились бы!
Комиссар выплюнул остатки табака. Клид заметил его трудности и поднес зажигалку, получив в ответ благодарный взгляд. Клодетта Жема, прикрыв ресницами глаза, тоже курила, выпуская дым из уголка рта. Клид окинул ее долгим взглядом. Она была прекрасна. И спокойна. Она, должно быть, грезит о вещах, принадлежащих только ей, навевающих памятные воспоминания.
Детектив склонился к уху Винсена и удивленно спросил:
— Что вы думаете обо всем этом, комиссар? — не зная точно и сам, о чем он спрашивает.
Комиссар выпустил дым через ноздри. Его табак по-прежнему отдавал прогорклым маслом.
— Тысяча чертей! Клид, я не думал, что когда-нибудь сумею избавиться от этого дела. Этот хромой — первейший мерзавец.
Клид, в который уже раз, стряхнул пепел на пастельного цвета ковер.
— Я думаю, — сказал он с язвительно улыбкой, — что вы несколько торопитесь, комиссар.
Комиссар ничего не упустил в своих спокойных рассуждениях. Дело закончено, классифицировано. В каком-то смысле (было бы лучше взять его живым) он счастлив, что не надо гоняться за этим Бертье. Протянись все лишь еще несколько часов, он был бы вынужден уступить Шарне, любимчику директора. Тот теперь воспримет это как укол в сердце. Патрон не любит оставлять невыполненными свои угрозы. Конечно, он вставит ему палки в колеса, если когда-нибудь…
Следственный комиссар Винсен… Мадам Винсен будет счастлива услышать это от Клодетты Жема. Но о чем может задуматься такая артистка? Надо будет зайти к ней через несколько дней, чтобы тонко намекнуть, что без его поддержки… А если министр, или даже префект, заупрямятся, надо будет убедить их.
Клид продолжал на чем-то настаивать. Его голос дошел до Винсена словно сквозь пелену.
— Ибо, в конечном счете, — сказал детектив, — у вас нет вещественных доказательств виновности Бертье.
Он очень забавен, этот Клид. Немного злопамятен. Ему, конечно, не могла понравиться маленькая вздрючка, устроенная журналистам. Комиссар слегка улыбнулся уголками губ.
— Не вам думать об этом, старина, — ответил он покровительственно. — Уликами займутся. Впрочем, это уже не столь важно, есть они или нет. Бертье мертв. Правосудие, таким образом, свершилось.
Клид сухо рассмеялся.
— Браво, комиссар, браво! Предполагаемый убийца мертв. Составляется отчет и — хлоп! — дело закрыто. Удобно, не так ли?
Винсен походил на слона, готового наброситься на поле сахарного тростника. Его шея втянулась в плечи, обозначив их ширину, возраст и отсутствие физических упражнений сделали их покатыми. Под насмешливым взглядом Клида изменилось и выражение его лица. Это уже был не просто полицейский, не получивший благодарности, а человек, жаждущий месте.
— Оставьте меня в покое, Клид!
Старина комиссар бросил это, не повышая голоса. Но гнев заставил задрожать его голос. Клид не обратил на это внимания. Он просто отвел взгляд от разъяренного лица комиссара.
— Послушайте внимательно, — сказал он, — мне жаль разрушать ваши радужные иллюзии. Это дело еще не закрыто, мой дорогой Винсен. Одним словом, Бертье не убивал Дравилей.
Лицо комиссара от ярости пошло пятнами.
— Убирайтесь к чертям, вы, с вашими театральными сценами!
Клид похлопал его по плечу.
— Все будет так, как вы желаете, комиссар. Но прежде всего, я не удалюсь столь далеко, как того желаете вы. По крайней мере, до разъяснения моей маленькой истории господам из прокуратуры. У меня появилась мысль, которая, несомненно, их заинтересует. Они великодушно оценят… театральность вашего друга Клида. К сожалению, это поставит шпиков в смешное положение.
Винсен, хмуря брови, принялся размышлять. Он не любил словечка «шпик» и еще меньше — принятый Клидом тон. Но то, чем угрожал детектив, было серьезным. Господа из прокуратуры… Если чертов детектив говорит правду, это будет катастрофа, тысяча чертей!
Он покосился на Клодетту Жема. Неподвижная в своем кресле, с сигаретой в губах, она издали следила за сценой ссоры с безразличным, как казалось, видом. Почему тогда, если он не был убийцей, Бертье пытался убрать ее? Эта мысль придала уверенности Винсену. Конечно, он прав. Дело сделано! У него появилось желание позабавиться.
— Проваливайте, старина, — попросил он, благосклонно улыбаясь.
Клид вновь иронично улыбнулся.
— Да? Это вас не интересует?
Он открыл дверь в прихожую.
— Лишь один момент, прошу вас, — сказал он. — Присядьте и подождите меня.
Клид тщательно прикрыл за собой дверь.
Клид вернулся в салон, держа в руке завернутый в марлю пистолет Бертье. Он отсутствовал около пяти минут, которые понадобились для объяснения инспекторам, что комиссар требует оружие, чтобы его проверить. Их нетрудно было убедить также взять предложенные Клидом сигареты. Клид использовал возникшее взаимопонимание, чтобы задать несколько вопросов, на которые ему охотно ответили.
Винсен сидел теперь в кресле рядом с Клодеттой Жема, занимая ее разговором до возвращения детектива. Что он мог рассказать ей за эти пять минут, чтобы вдруг погрузиться в глубокое молчание? Клид, несомненно, никогда этого не узнает. Он положил пистолет на сервировочный столик возле телефона, справа от Клодетты Жема, а сам устроился в ранее занимаемое комиссаром кресло.
Молчание затягивалось. Клид подождал момента, когда комиссар выбросит свой расползшийся окурок, прежде чем начать говорить. Комиссар кончиком языка, с величайшей осторожностью, чтобы не рассыпать пепел, вытолкнул его в пепельницу. Клодетта Жема взяла пистолет и держала его на коленях. Драма, казалось, не оставила на ней глубокого следа. Во всяком случае, оружие не вызывало в ней ни угрызений совести, ни воспоминаний.
Комиссар закончил приводить себя в порядок. Сигарета наконец погасла, превратившись в груду пепла. Клид достал свой «кравен» из пачки, прикурил и наклонился, чтобы дать прикурить комиссару.
— Убийца, — начал он спокойно, — не Бертье, а…
Приглушенный пистолетный выстрел перекрыл звук выброшенной гильзы. Клид схватился рукой за грудь, попытался встать, какое-то время качался и наконец рухнул, ухватившись за кресло. Он не проронил ни звука. Выпущенная с метрового расстояния пуля прошила его грудь.
Винсен некоторое время оставался недвижим. Все произошло так быстро, что он спрашивал себя, не фокус ли это. Он даже не сообразил, кто стрелял. Клид больше не шевелился. Он склонился, наконец, над детективом, подчиняясь профессиональной привычке. Клодетта Жема, в свою очередь, склонилась над телом Клида. Она судорожно рыдала. Юный инспектор — тот самый «парижский гамен» — взял ее за плечи. Она подняла залитое слезами лицо.
— Это невероятно, невероятно… Я не знаю, почему я взяла этот пистолет… Курок сработал от моей руки… раздался выстрел… Делайте со мной, что хотите…
Она склонилась над телом детектива, покрывая его лицо поцелуями.
— Роберт, ответьте мне… Скажите, что это неправда…
Клид резко высвободился из ее объятий. Она, стоя на коленях, смотрела на него в ужасе, как на пришельца из потустороннего мира, с онемевшими губами и сразу высохшими слезами. Клид наградил ее холодной улыбкой.
— Ну нет, дорогая, — осклабился он, — я не умер. Я знал, что это оружие очень опасно в некоторых руках, поэтому побеспокоился о безопасности. Ваш пистолет заряжен холостыми.
Он показал, что в его волосатой груди нет дыры.
— Я выходил, чтобы сменить пиджак.
Потом помог Винсену подняться на ноги.
— Извините меня за эту мизансцену, комиссар. Она была необходима для… моей театральной постановки.
Он поднял свою сигарету, поставил на место кресло и сел в него. Инспектора подняли с колен Клодетту Жема. Малышка Алосс все еще дрожал от страха у стены. Такого потрясения испытывать ему еще не доводилось. Винсен, тяжело ступая, шагнул к нему, зная, что тот раззвонит обо всем в своей газетенке. Он хотел было разгневанно схватить газетчика за лацканы пиджака и выбросить вон. Но чувствовал, что не в силах этого сделать.
Клид дал ему понять, что он старый человек, очень старый, таким он отныне и будет. Что за демон заставляет детектива вот так обставлять свое последнее слово!
Клид окликнул его в тот момент, когда он подошел к двери.
— Эй, комиссар! Дождитесь конца истории.
Винсен остановился и вернулся на место. Он уже знал конец. Он знал, что хотел сказать Клид в момент выстрела.
— Если вам так хочется… — мрачно протянул он, признавая поражение.
Жестом Клид пригласил комиссара подойти к нему.
— Итак, на чем я остановился? — начал он, будто пытаясь восстановить нить рассуждений. — Ах, да. Убийца — вот эта очаровательная особа, выпустившая при вас свою четвертую пулю. И это вы ее разоблачили. Вы слышите, Алосс. Повторите Масселону то, что я только что сказал. Комиссар Винсен спас мне жизнь. Это он раскрыл истинного убийцу.
Винсен пробормотал неловкие слова благодарности. Клид с сомнением спрашивал себя, как Масселон воспримет эту инструкцию. Согласится ли он на роль, отведенную ему его «напарником»? Ничто не казалось детективу столь сомнительным, как это.
Господа из прокуратуры проводили свою работу с обыденной размеренностью. Винсен, приняв отведенную ему роль, описал версию, на которой остановился Клид. Прокурор выразил комиссару свое удовлетворение. Час спустя его люди удалились. За ними последовали инспекторы, уводившие Клодетту Жема в наручниках. Убийца была в великолепном настроении, все в целом признавая без особого упорства. В прихожей Винсен отдавал последние указания перед отправлением тела Бертье. Клид слышал рокот его голоса.
В салоне начало смеркаться. Возможно, небо выполнило свое обещание, разразившись снежной бурей. И вдруг раздался смех Клодетты Жема, заставивший Клида вздрогнуть. Что на нее нашло? Не было ничего смешного ни в ситуации, в которой она оказалась, ни в выполняемом медиками мрачном деле.
Нервный срыв? Это было бы не удивительно для женщины, которая со среды постоянно находилась в нервном напряжении. Еще выяснится, что тройное убийство совершено при «смягчающих обстоятельствах», которые раскопают медики. Смех так же быстро оборвался. Но Клиду казалось, что он еще слышит его раскаты. Накануне он уже слышал этот смех, заставивший его вести себя как юного девственника.
Клид закрыл глаза в надежде отвлечься. Он подумал, что страшная усталость и отвращение должны исчезнуть после нескольких секунд забытья. Рядом с ним зазвонил телефон. В полузабытье он снял трубку. Он держал ее и ничего не отвечал. Из трубки настойчиво раздавалось:
— Алло, Клид? Алло?
Клид бросил трубку, взял аппарат двумя руками и со всей силой швырнул его в стену. Это был не гнев. Это была необходимость: ему просто нужно было разрядиться.
Услышав шум, комиссар приоткрыл дверь. Он все понял и воздержался от каких-либо замечаний.
Клид вновь провалился в бессознательное состояние. Он чувствовал необходимость постоять под холодным душем. И не только, еще ему очень не хватало присутствия кого-то честного, нежного. Вера… Ему хотелось услышать ее голос. Но телефон был безнадежно разбит, а он не чувствовал себя способным пройти в соседнюю комнату, где, как он знал, находился другой аппарат. Во всяком случае, он был уверен, что Вера ждет его возвращения в агентство. Вера и несчастная Мари-Жур Аньель…
Вернулся комиссар. Клид посмотрел на него сквозь прикрытые веки. Казалось, что «эффект старения» исчез без следа. Винсен явно чувствовал себя в прекрасном расположении духа. Он бесцеремонно плюхнулся в кресло. Ничто и никто его больше не злил. Он почувствовал уверенность, расправил свою широкую спину, вытянул ноги и поудобнее разложил свой живот. Его сигарета который уже раз перекочевывала из одного угла рта в другой.
Не двинувшись с места, Клид бросил ему свою зажигалку. Винсен долго возился, прежде чем сумел зажечь ее, и раскурил сигарету. Когда он удостоверился, что сигарета хорошо занялась, то привстал и передал зажигалку обратно Клиду.
Вынесли тело Бертье. Носилки с трудом прошли в дверь. Один из несущих выругался. Они были, как подметил Клид, разного роста. Наконец носильщики вышли на лестничную площадку, где вдруг положили свою ношу. Шедший сзади хлопнул дверью, и они начали спускаться по лестнице. Клид слушал звук удаляющихся шагов. Приятное онемение овладело им.
Винсен, сдвинувшись на краешек кресла, завязывал шнурок. Согнувшись пополам, он шумно дышал. Клид заметил это, только разглядев седоватые рассыпавшиеся волосы на смутной темной массе. Действуя против собственной воли, он решил включить свет.
Винсен с трудом выпрямился. От натуги лицо его побагровело.
— Я еще не поблагодарил вас, — сказал он, с трудом переводя дыхание. — Вы мне обтяпали прекрасное дельце.
Клид непринужденно рассмеялся.
— Я спрашиваю себя, — медленно произнес он, — не лучше ли было позволить идти всему своим чередом…
Комиссар с любопытством взглянул на него. Он не ожидал ничего подобного.
Клид подальше оттолкнул сервировочный столик, прежде чем начать объяснять.
— Если бы не эта малышка Мари-Жур, — начал он, — я бы не дошел до этого.
После недолгого молчания комиссар поднялся, подошел к Клиду и положил руку ему на плечо. Он начал понимать.
— Ну, Клид, не стоит огорчаться, вы все же справились, — сказал он, как бы говоря сам с собой.
Клид посмотрел ему в глаза. Этот дружеский шаг его тронул. Он не столь уж неприятен, этот комиссар…
— Да, старина, но как я заблуждался!
У него было осунувшееся лицо, глаза больного горячкой.
Винсен понимающе улыбнулся.
— До сего момента? — спросил он, стараясь смягчить свой раскатистый голос.
Клид тотчас собрался. Комиссар оказался великим ханжой. Это менее романтично, но совсем не обязательно давать ему понять это.
— Нет, — ответил Клид, — но достаточно долго.
Винсен добродушно рассмеялся.
— Ну, ну, такая прекрасная женщина, Клид. Вам не стоит упрекать себя.
— Она чертовски умна, — немного сухо поправил Клид. — Поэтому она от меня ускользала.
Вновь воцарилось молчание, будто охватившее весь дом, улицу, всю землю. Стойкий запах пороха наполнял комнату, смешиваясь с ужасным запахом табака Винсена. В комнате чувствовалось присутствие смерти, свежей крови, еще не остывшего трупа. И Клодетта Жема могла рассмеяться… Действительно, прекрасный случай для психиатров. Ибо она может провести их всех: прокурора, врачей, шпиков, адвокатов, судей.
Сунув указательный палец в рот, комиссар вернулся к своему креслу, ковыряя в зубах. Эта шумная и отвратительная на вид работа требовала терпения. Клид смотрел на него с глубоким отвращением. Короткий палец сгибался, трогал трещину, ходил взад-вперед, как кривой сучок, меж двух рядов почерневших от никотина зубов, стершихся и выщербленных более чем за полувек. Время от времени за работу принимался язык, выполняя работу чистильщика.
Клид отвернулся, еле сдерживаясь. Он спрашивал себя, как мадам Винсен может переносить все это. Он не думал, что она это сносила. Винсен, до того как их отношения расстроились, признался ему, что его жена из «буржуа», вышла за него против воли родителей, провинциальных бакалейщиков. Он всегда был признателен ей, очень любил ее и всегда ею восхищался.
Винсен тем временем закончил свою свинскую работу. Долгожданная цель была достигнута, и довольный комиссар сплюнул содержимое к своим ногам. Вытер палец о рукав пальто, уселся поглубже в кресло и поискал своими серыми глазами Клида. Теперь можно было сказать: «Великий инквизитор» за работой.
— Каким образом вы начали ее подозревать? — спросил он резко. — В какой момент?
Мысль, что малышка Алосс и Масселон не согласятся последовать советам Клида, начала постепенно завоевывать мозг комиссара, и он постарался подсластить безрадостную действительность. Это понял и Клид. Выяснив кое-какие вещи, Винсен, очевидно, надеется привлечь его за «укрывательство подозреваемого». Достаточно было Клиду сказать: «С самого начала, но у меня были только подозрения» — и дело будет сделано. Клид не собирался удовлетворить комиссара; увы, он не так быстро разобрался…
— По правде сказать, комиссар, я блуждал в потемках до конца, или почти до конца. Мне не удалось установить причину с самого начала. Например, я не знал истинной причины разрыва между Жаном Дравилем и Клодеттой Жема так же, как и того, что у Бертье есть дочь. Обо всем этом я узнал лишь сегодня утром. К тому же я получил очень интересный отчет из Орлеана. Обладая всеми этими материалами, я начал усматривать истинный смысл. Но только тогда, когда мне позвонила Клодетта Жема, только тогда, комиссар, я смог понять, что Мари-Жур — дочь Бертье и что тот — не убийца Дравилей. А отсюда заключение — Клодетта Жема и есть убийца. Что до девчонки — это одновременно и сложно, и просто.
Комиссар заворчал.
— Что до девчонки, вы хотите сказать, что просто для вас и сложно для Винсена, не так ли?
Клид готов был согласиться. «Но, — подумал он, — к чему приведет этот новый укол?»
— Не выдумывайте, комиссар. Я не это имел в виду. Просто я не счел нужным усложнять дело деталями, не относящимися к нему. Но если вы хотите…
Винсен ничего не хотел.
— В следующий раз, Клид, поскольку это может подождать. Скажите мне, чем этот телефонный звонок мог прояснить вам положение с Бертье?
— Посудите сами, комиссар. Этот человек только что вырвался из лап ваших неудачников на вокзале Сен-Лазар: у него не могло быть при себе пистолета. По той причине, что они его обыскали, и нельзя предположить, чтобы специалисты своего дела допустили такую ошибку. Тем более он не сопротивлялся, ибо они не надели наручники.
— Это приказ префекта, — заметил Винсен.
— Один из ваших инспекторов, встретившийся перед отъездом с набережной Орфевр с этими коллегами, подтвердил мне, когда я выходил за пистолетом, послужившим в сцене моего убийства, что все точно — у хромого оружия не было.
«Клодетта Жема, — подумал я, — солгала».
Это не было состоянием необходимой самообороны, как представила она. Вывод: оружие, использованное для убийства Бертье, — ее собственное. Ибо это пистолет, я надеюсь, вы заметили, калибра 7,65, идентичного тому, которым были убиты Жан и Жюльетта Дравиль. Он также снабжен глушителем. И в нем недоставало трех патронов, когда ваши инспекторы передали его мне.
Винсен вынужден был изобразить хорошую мину при плохой игре — естественно, Клид и сегодня вывернулся.
— Когда она мне позвонила, я как раз пытался понять, кем могла быть та таинственная женщина, о которой мне говорила Жюльетта Дравиль. Я знал только, что у нее странный акцент и что в четверг, чуть позже того, как Бертье видели покидающим номер Дравиля, она позвонила жене Дравиля, чтобы сказать, что та «никогда не увидит своего мужа живым». Я знал, что та же самая особа несколько раз звонила из Орлеана в среду и четверг.
Комиссар ухмыльнулся. Он, несомненно, думал о чем-то приятном.
— Невероятно, — заметил он, скорчив хитрую гримасу, — вы не подумали о ней, а именно она сунула голову в волчью пасть, как говорится.
Что забавляло его больше всего — так это то, что Клид признался добровольно — он никогда бы не подумал на нее.
Клид с сожалением посмотрел на него. Решительно, этот Винсен — скотина. Не злая, но глупая и безнадежно одряхлевшая.
— Да, — заметил он, пытаясь найти путь к примирению. — Конечно, она выдала сама себя. Когда я собирался вместе с вами отправиться к ней, я попросил свою секретаршу позвонить ей через полчаса и повторить фразу, переданную мне Жюльеттой Дравиль. Я хотел увидеть ее реакцию. Вы ее слышали? Она утверждала, что это звонит женщина, с некоторых пор преследующая ее и оскорбляющая. Что подтверждало, что она и есть звонившая тогда женщина.
Комиссар потер нос и ответил, не поднимая глаз, с желчью в голосе.
— Какого же черта вы устраивали всю эту комедию? Ведь ее уже можно было брать!
— Да, — кивнул Клид. — А через восемь дней первый же судья тут же выпустит ее на свободу, ибо вы можете судить сами, что все, о чем я говорю, довольно трудно предъявить в качестве доказательств. Она все тут же станет отрицать, а меня вы посадите.
Винсен все еще продолжал тереть свой нос.
— Оставим это, — проворчал он. — Вы отлично знаете, что я и не думал осуществлять свои угрозы.
Клид натянуто улыбнулся.
— Я знаю это, — сказал он. — Но не уверен. У меня нет никакого доверия к людям вашей профессии. Это правило, которому я следую неукоснительно, месье комиссар. И для вас я не делаю исключения. Это было бы… скажем так, — неосторожно.
Комиссар не стал придираться к словам. Впрочем, его мозг был занят чем-то другим. Клид говорил о соображениях, пришедших ему в голову утром. Было бы интересным и полезным заставить его уточнить, что он под этим подразумевал. Для своего отчета. Но еще более, чтобы в полном блеске предстать перед журналистами, которые атакуют его, как только «Дерньер-суар» даст специальный выпуск…
Клид подарил ему победу. Необходимо максимально использовать такой подарок. Он выплюнул окурок к ногам, растер его носком ботинка. А Клид в который раз спросил себя, что бы подумала мадам Винсен, будь она свидетельницей подобного поведения.
Винсен вытащил из кармана свой старый кисет. Зашуршала молния, Винсен достал свой «жоб», вырвал листок, свернул его в пальцах. Он делал все чрезвычайно медленно и сосредоточенно. Клид тем временем приближался к рассказу о своих догадках. Комиссар поднял голову. Сигарета могла и подождать.
— Клодетта Жема допустила целый ряд ошибок, — говорил детектив, — рано или поздно я бы вышел на нее. Неизбежно. Она настолько хорошо поняла это, что решила меня убрать.
— Что вы там рассказываете?
— А вы заметили, что Бертье был убит пулей в горло, тогда как две предыдущие жертвы получили пулю в сердце? Это существенная деталь, вы обратили внимание? Совершив свое третье убийство, убийца тотчас звонит мне и рассказывает известную вам версию. Она знала, что я прибуду тотчас. И уверенно дослала пулю в ствол пистолета. Пулю, которой предстояло угодить мне в самое сердце, когда я займусь трупом хромого. Ей нужно будет только вызвать полицию, чтобы рассказать, что Бертье убил меня — он убивал всегда выстрелом в сердце, — прежде чем повернулся к ней.
Вы без труда догадаетесь о продолжении, немногим отличающемся от того, что она рассказала нам. Выстрел был произведен в борьбе с убийцей, попав тому в сонную артерию. И вы бы, комиссар, поверили и заключили, что произошел несчастный случай. Тем более убедившись в ее невиновности, найдя на рукоятке пистолета отпечатки одного Бертье. Ибо, сделав второй выстрел, она, без сомнения, тщательно удалила бы свои отпечатки, прежде чем вложить оружие в руку мертвеца.
Я не заставляю вас верить мне. Но приблизительно так развивались бы события, не будь вас и ваших инспекторов рядом. Я не выдумываю историю для малышки Алосса. Вы действительно спасли мне жизнь, комиссар, вызвав своим присутствием переход на другой путь «экспресса в преисподнюю», — так ваш сотрудник назвал пулю, сразившую Бертье.
Потому-то и заговорила Клодетта Жема о самообороне, чтобы оправдать убийство бедняги Бертье. Если я и прибег к тому, что вы называете комедией, то только потому, что, получив от ваших инспекторов пистолет, я заметил, что у него в стволе — четвертая пуля, о которой я вам только что говорил, и понял — эти граммы свинца предназначены мне. «Несчастный случай», последовавший за этим, лишь подтвердил, что я не ошибался. Прекрасно он был разыгран, не правда ли?
И тем не менее еще раз наша убийца допустила маленькую ошибку.
— Да? — только и сказал Винсен.
— О, да. Она сказала: «Спусковой крючок зацепился», что говорит о знании оружия. Люди, им не владеющие, говорят «курок». Но речь идет не только об этой детали. Никакое совпадение невозможно, ибо я поставил его на предохранитель. Следовательно, нужно было снять его с предохранителя. Значит, Клодетта Жема заметила мою хитрость и действовала сознательно, делая это. Это очень рискованно, но вполне возможно. Она подумала, что я ничего не сказал вашим инспекторам. Во всяком случае, у нее не было другого выхода. Терять ей было нечего, и она не дрогнула. Ее четвертый выстрел был не менее точен, чем три предыдущих, правда, марля создавала небольшую проблему. Усевшись в полуметре от нее, я значительно упростил ее задачу. Но я не думаю, что такой подарок ей был необходим. Клодетта Жема — непревзойденный стрелок.
Кстати, комиссар, знаете ли вы, что два года подряд, в 1938 и 1939, она была чемпионкой Франции по стрельбе из пистолета? Эта интересная деталь фигурировала в отчете моего друга Клера. Информация получена у одного из журналистов «Синемонда». Она не утратила навыка. Это можно утверждать смело, ведь я единственный из четверых остался в живых. Еще одно: там же говорится о том, что в начале своей карьеры Клодетта Жема была пародисткой-звукоподражательницей в мюзик-холле. Ее объектами в то время были Тино Росси, Мари Дюба, Жан Саблон, Эдит Пиаф и многие другие. Прекрасное звено, указывающее на ее голосовые возможности.
Комиссар не шелохнулся. Но его папиросная бумага превратилась в маленький расползшийся клочок, зажатый между пальцами.
— Вот потому-то и было все это затеяно, — продолжил Клид после короткой паузы. — Начнем с самого первого: убийство Дравиля. Вы, кстати, знаете истинные причины их разрыва? Нет?
Комиссар покачал головой, несчастный и разбитый. Его расследование, объяснил он, шло совершенно иным путем. Он совершенно ничего не знал о личной жизни Жана Дравиля. Он знал, что тот женат, и этого ему казалось достаточно. Он даже не копал глубже. Он пришел бы к этому, но…
Клид прервал путаное признание.
— Я узнал об этом сегодня утром, — сказал он. — Клодетта Жема, хорошо посотрудничавшая с оккупантами, была отстранена после освобождения от съемок комиссией по культуре, в которую входил Жан Дравиль. Предполагают, что она изрядно задолжала за те два года, на которые распространялось постановление. А сам Дравиль, как говорят, с тех пор с ней не снимался. Я думаю, что у него был очень важный документ, обличающий ее, но не предъявленный комиссии, — ведь до войны она была его любовницей и, может быть, остаток чувств не позволил ему сделать этого.
Клодетта Жема спокойно делала свое дело. Ей даже было забавно, как Дравиль отказывал ей в партнерстве. Можно было подумать, что она забыла любовника и простила непримиримого судью. Ибо, если бы она и смогла заключить какое-то соглашение с первым, то ничего не могла поделать со вторым, тем более, что у него был против нее опасный документ. Играя в безразличие и делая вид, что ей забавно его упрямство, она, тем не менее, терпеливо готовила отмщение, мечтая совершить чистое убийство…
Комиссар взял другой лист бумаги и насыпал туда табак. Он был всего лишь зрителем крайне захватывающего фильма, напичканного подозреваемыми. Из кисета высыпалась табачная пыль. Клиду стало жаль его и он протянул ему пачку.
Винсен закашлялся, сделав затяжку. Он терпеть не мог хороший табак, но трудно было отказаться от курения. Пачки табака ему едва хватало на день. Чтобы ее растянуть, он часто использовал окурки, которые засовывал в карман, если не было возможности их выкинуть. Это и придавало его сигаретам привкус терпкости и прогорклого масла, который так тяжело переносил Клид. Он стряхнул пыль назад в кисет, прежде чем убрать его в карман пальто. Это вмешательство внесло задержку в развитие событий фильма. Как зритель, желающий разумно расходовать свои деньги, Винсен решил продолжить действие.
— Вы говорили об ошибках? — напрямую спросил он.
Клид казался утомленным. Его ничуть не забавлял подобный тет-а-тет с комиссаром. И вся эта история вызывала приступ тошноты.
— Да, в самом деле, комиссар. На какое-то время перенесемся в Орлеан. У меня там серьезный резидент, человек что надо, который участвовал в Сопротивлении. Уезжая в четверг вечером, я попросил его провести на месте тщательное расследование. Сегодня утром пришел его отчет, откуда я узнал гораздо больше того, на что мог рассчитывать. Отчет фактически содержал рассказ о «чистом убийстве», совершенном Клодеттой Жема. Итак, послушайте.
Вторник. Номер, в котором Жан Дравиль должен был встретить свою смерть, заказан по телефону на утро среды. Хозяйка, принявшая заказ, четко помнит, что звонившая назвалась секретаршей клиента. У этой дамы был «трудно определимый акцент». Получасом позже пожилая дама заказывает номер 15, где она до войны останавливалась с мужем. Она назвала себя: Генриетта Ливе. Она намеревалась прибыть к полудню или сразу же после него в четверг. Естественно, хозяева решили оставить номер за ней.
Среда. В 8 часов 41 минуту телефонная станция Орлеана зарегистрировала связь с Парижем. Вызов производился из орлеанского кафе и предназначался Жану Дравилю. В этом кафе гарсон отчетливо помнит женщину, спрашивавшую в это время о телефоне. Та заказала крем, к которому едва прикоснулась. Она была одета в «дорогое меховое манто, очень роскошное», уточнил гарсон. Низко опущенная вуаль не позволяла рассмотреть ее черты. У нее, сообщил он еще, когда она делала заказ и спрашивала о телефоне, был «очень интересный акцент, американский, или шведский, но не французский».
Четверг. В 9 часов 35 минут вышеописанная женщина заходит в бар в центре города и заказывает разговор по номеру Бертье. Ее просят подождать полчаса. Она выходит, якобы за покупкой. Вернувшись, она еще через десять минут говорит с заказанным номером. Время — 10 часов 12 минут. В этом баре женщина в меховом манто и низко опущенной вуали тоже разговаривает с иностранным акцентом, но служанка, проходя рядом с кабиной, с удивлением отметила ее фразу: «В 11.30, дорогой. Номер 13». Эта девушка утверждает: клиентка, произнося эти нежные слова, говорила без малейшего акцента.
В тот же день, в 11 часов 17 минут — заметьте, как точны на телефонной станции — та же женщина звонила из другого бара, невдалеке от отеля. Все так же с акцентом — определенным на этот раз кассиром как «славянский» — она спросила телефон и на этот раз телефонная станция Орлеана зарегистрировала звонок к Жюльетте Дравиль.
Теперь это была поддерживающая ее надежная подруга, уговаривающая не беспокоиться о своем супруге. Придумано просто гениально. В любом случае она могла сказать, что звонила из дома. Там прислуги не было, недельный отпуск, потому возразить некому. Что до консьержки, то нечего и говорить, что та ничего не видела и может поклясться, что мадам Жема никуда не выходила всю неделю. Проверьте. Вы бы узнали, что «бедная женщина страдала от гриппа с понедельника, месье! Она даже зашла ко мне, чтобы взять аспирин, сказав, что ничего страшного нет, через два или три дня ей будет лучше».
Но вернемся к интересующим нас событиям. Два часа спустя новый звонок Жюльетте Дравиль, уже из четвертого кафе. Это был последний звонок в ее серии. Женщина со «странным акцентом» известила Жюльетту Дравиль о смерти ее мужа.
Итак, Жан Дравиль был убит между двумя этими телефонными звонками. Скорее всего, после 11.17. И убийца допустила одну существенную ошибку. По задуманному сценарию Бертье должен был прибыть в отель около половины двенадцатого. Он это обещал. В «ягуаре» проще простого приехать из Парижа в Орлеан за сорок пять минут, плюс минут десять на все прочее. Но в этот день ни он, ни она не предвидели, что Национальная автострада номер 20 из-за гололеда станет настоящим катком. В нужный момент вы вернемся к последствиям этого факта.
Комиссар забыл о своей сигарете. Та догорала сама по себе, приклеившись к губе. Этот «женский табак» создавал у него впечатление, что в голове марширует небольшая армия, сотрясая ее своими шагами. Ему сказали однажды, что подобные сигареты содержат опиум, тогда вполне возможно, что тот начал на него действовать.
Винсен вышел из оцепенения, вытащив «кравен» и раздавив его между большим и указательным пальцами. Пепел кучей посыпался на его брюки, создав нечто похожее на шампиньон.
— Прекрасная работа, — проворчал он.
Клид понял, что замечание относится к Лоду, и улыбаясь поклонился.
— Подождите еще. Я же говорил, мой резидент — ас. Он выудил еще кое-какие сведения. Итак, эта дама проживала под именем Сесиль Ансело в том же трагическом отеле, как говорят писатели, с вечера понедельника. Она занимала там номер 25, на втором этаже. Потому она выяснила следующее. Номер 13 свободен так же, как и номер 15, соседний с ним. Она выбрала первый не из суеверия, а потому, что он расположен в начале коридора, рядом с лестницей, что позволяет незаметно удалиться. Следовательно, его можно изолировать, заказав соседний.
Кроме этих двух фактов, мой помощник открывает третий: ключ от номера 25 прекрасно подходит к замку номера 13. Все складывается наилучшим образом для созданного убийцей сценария, в котором, вы это заметили, ее талант звукоподражательницы занимает не последнее место.
Позвольте мне теперь изложить вам то, что я тщательным образом восстановил. В среду около полудня Клодетта Жема отправляется в окрестности Орлеана, скажем, в Оливье. Оттуда по автомату она звонит в отель и заказывает номер 13 для «месье Жана Дравиля». Этот месье, уточняет она, должен остановиться в городе на неделю. Немного спустя старческим голосом она резервирует номер 15.
На следующее утро, работая под Мари-Жур Аньель, она назначает свидание Дравилю в его номере на четверг на одиннадцать часов. Она знает, что им хорошо вместе и что Дравиль должен на это клюнуть. Так оно и было. Я не скажу вам, где провел Дравиль день в среду, об этом я не знаю ничего и думаю, что это не существенно. У какой-то женщины, несомненно. Я не знаю даже, под каким предлогом она уговорила его провести ночь на четверг в отеле.
Комиссар заерзал, словно хотел что-то сказать. Клид видел, что его серые глаза оживились. Он нашел неточность в рассуждениях детектива.
— Подождите, Клид, — сказал он. — В ваших… рассуждениях есть прореха. Если все происходило так, как вы излагаете, зачем Клодетте Жема ждать четверга, чтобы совершить преступление? У нее была вся ночь, и она располагала ключом, позволяющим проникнуть в номер Дравиля. Это такой подарок…
Клид тоже докурил сигарету и положил ее, не погасив, в пепельницу. Дым поднимался вертикально вверх, как это изображают на почтовых открытках. На определенной высоте он расплывался, очевидно, из-за сквозняка от окна, создавая какое-то подобие белой птицы. Комиссар повторил: «… подарок», и дым потерял все свое очарование. Клид разогнал его рукой.
— Естественно, — согласился он, насупившись. — Подарок. Но смертельный. Ваши коллеги из Орлеана могли тотчас пронюхать о деле. Они бы допросили хозяев и персонал, проверили алиби каждого клиента, их личность и так далее. Клодетта Жема обитала там под вымышленным именем. Она стала бы подозреваемой номер один.
— Раз она не пожелала раскрывать свое истинное лицо, — упорствовал Винсен, — она могла после убийства сразу же уехать. Никем не замеченная, неизвестная, что же лучше?
«Сколь же прав был директор, желая избавиться от подобного простофили! К счастью, правила набора нового персонала полиции позволяют избежать таких комиссаров Винсенов», — думал Клид.
— Ее отъезд поднял бы всю полицию на ноги, — заметил Клид, все еще храня терпение. — Клодетта Жема могла взять вымышленное имя, но не так легко сменить отпечатки пальцев. Как бы ни была она осторожна, она не могла их не оставить в гостиничном номере.
— Если не предположить, что она всегда была в перчатках?
— Я об этом думал. Остается туалет, где это условие трудновыполнимо, и ванная комната. Это она знала лучше, чем можно предположить. Вот почему постаралась перевести подозрения на постороннего. Надо заметить, что задумана была подобная махинация на грани совершенства.
Так как она изобразила из себя Мари-Жур Аньель, чтобы завлечь Дравиля, то воспользовалась Жюльеттой Дравиль, чтобы заманить Бертье. Она знала от своей подруги, что Бертье ждал подобного звонка. Ведь они действительно решили уехать вместе. Жюльетта рассказала о своих сомнениях и собиралась сказать о своем решении Бертье.
Потому звонок не удивил беднягу, так же, как и нетерпение, проявленное его собеседницей. Он понимал причину ее внезапного отъезда: в подобных условиях Жюльетта не могла действовать иначе, чтобы отрезать все пути к отступлению. В то время у него была лишь одна мысль — лететь к своей возлюбленной. Вот тут-то и появляется неточность, расстроившая совершенный механизм: гололед. Бертье обещал быть в 11.30 на свидании с Жюльеттой. Для Клодетты Жема, знающей, что он любит быструю езду, не было сомнений, что он не сможет не выполнить свое обещание.
Итак, после звонка с утешениями Жюльетте Дравиль, она возвращается в отель. По пути она, используя свой ключ, проникает к Жану Дравилю, делает свое черное дело и поднимается к себе в номер. Окно ее номера выходит на улицу. Теперь она ждет приезда Бертье. Нетрудно представить, в каком трансе она оказалась после долгого ожидания. Зайди горничная в номер 13 — и все прекрасно выстроенное здание рухнуло бы, как песочный замок. Вздох облегчения, вырвавшийся у нее при виде «ягуара» на улице Жанны д’Арк, вызвал больше шума, чем сам выстрел.
Остается закончить это дьявольское дело. Вы, наверное, заметили, комиссар, что в каждом номере есть аппарат для связи с персоналом. Хорошо. Когда Бертье вошел в отель, она звонит в дирекцию. Под каким-то предлогом просит срочно прийти горничную. В действительности все, что ей нужно — это свидетель, заявляющий, что видел постороннего человека, ну например, поспешно уходящего с первого этажа. Удача улыбнулась ей в виде Мари-Роз, видевшей уход Бертье, которому было достаточно подойти к двери номера 13, чтобы стать «хромым убийцей».
Здесь, комиссар, позвольте мне задать вам вопрос. На который час врач отнес смерть Жана Дравиля?
— По первой прикидке, между 11 часами и полуднем…
— И вы продолжаете гоняться за человеком, о котором знаете, что он был замечен на месте преступления после часу дня? Вам даже не пришло в голову проверить его утреннее времяпровождение?
— Конечно пришло! — защищался Винсен. — Я знаю, что он уехал в 10 часов 45 минут.
— Ну вот, вы тоже не подумали о гололеде. Но, Господи, вы должны же были подумать, что могло задержать Бертье на час, может быть, даже на два, в чужом номере!
Комиссар походил на побитую собаку. Как он объяснит это журналистам? А один из них непременно задаст вопрос, подобно Клиду! Он с сожалением вздохнул. Подарок детектива был для него слишком хорош. Нет, все в этом деле от него ускользало.
Он спросил, и это было похоже на мольбу:
— Но почему она выбрала Бертье, которому стольким обязана?
Еще один из вопросов, который могли задать журналисты.
— По двум причинам, — объяснил Клид. — Прежде всего, из-за телосложения и физического недостатка он не мог остаться незамеченным. Затем, так как он автоматически подумает, что это дело рук Жюльетты, назначившей ему здесь свидание, он не пойдет в полицию. Даже если его и арестуют, он будет обвинять себя. С ним убийца сыграла беспроигрышно. Кстати, комиссар, я могу вас уверить, что никакой женщины в постели Дравиля не было.
Это Клодетта Жема, убив его, устроила маленькую мизансцену. Одеяло, сброшенное на пол, и так далее…
Винсен вновь принялся за свой нос.
— Зачем же тогда, убив мужа, она убивает и жену? Ведь ничто не заставляло ее это делать.
— Не уверен, что второе убийство входило в план. Клодетта Жема взяла ключи от квартиры в кармане убитого. Ей необходимо было забрать документ, из-за которого она совершила преступление. С помощью ключей она проникла к Жюльетте Дравиль, думая, что в столь поздний час та спит, не выдержав пережитого потрясения и приняв снотворное. Но все оказалось не так. Несчастная, взволнованная обвинениями в адрес Бертье, Жюльетта готова бежать вместе с ним. И тогда Клодетте Жема поневоле пришлось ее убрать, пустив пулю в сердце.
Взяв в бумагах Дравиля то, что искала, она спокойно возвращается к себе. Теперь она, действительно, совершила «чистое преступление», ибо чуть погодя Бертье приезжает на улицу Ранелаг и по какой-то причине, о которой мы никогда не узнаем, убивает Вернье, открыв, таким образом, свой счет убийств.
Он чувствует себя потерявшимся в Париже, гонимым, как больное животное. Его дочь в провинции, укрылась в отеле или на вилле. У него есть ее номер телефона. Она приезжает по первому зову, укрывает его в своей квартире по бульвару Бино и готовит его отъезд в Гавр, а уже оттуда, возможно, в Южную Америку. Глупая идея путешествия на корабле, никогда бы не пришедшая в голову настоящему убийце. Бертье за время этого грустного дела нафантазировал немало глупостей подобного рода… Он, безвинный, стал объектом погони, и как ни отбивался, петля все затягивалась.
Я приехал сегодня утром в тот момент, когда они готовились вместе уйти из квартиры. Мари-Жур Аньель — а точнее Даниель Бертье, ибо таково ее настоящее имя, это я узнал от журналистов — готова была сопровождать отца на вокзал Сен-Лазар, а может быть, и до Гавра.
Очевидно, я разрушил их планы. Хладнокровный человек держал бы себя спокойно. Я всего лишь частный детектив, следовательно, не очень опасен, ибо не имею права проводить обыск. Но Бертье в который раз запаниковал. Он решил бежать во что бы то ни стало и ушел при известных нам обстоятельствах. После событий на вокзале ему вновь необходимо срочно найти пристанище. Естественно, он вспоминает о Клодетте Жема. Во время ее вынужденной безработицы он позволил ей дублировать иностранные фильмы. Потому надеется, что она отплатит ему тем же.
Клодетта Жема узнала его шаги на лестнице. Неровные шаги, с опорой всем телом на правую ногу… И она вообразила, что он все знает, а ведь он меньше всего подозревал ее. Когда он позвонил в дверь, она уже приняла решение. Положив пистолет на столик в прихожей за вазу, она идет открыть и впускает его. Он криком кричит о своей невиновности, прося на какое-то время спрятать его. Она понимает, что он Ничего не знает. Но он вкладывает столько искренности в свой протест, что даже полицейские, арестовавшие его, подумали об ошибке.
Пока он так возбужден, она берет оружие и приближается к нему. На этот раз он все понял, но слишком поздно. Она стреляет. И вот третья жертва…
Клид поднялся и прижался лицом к стеклу. Вместо дождя пошел снег. Он мягко падал, кружась. Ветер стих.
— Чистое преступление в трех актах, — протянул он, глядя на улицу. — До его бегства я верил, что Бертье и есть убийца супругов Дравилей. Как и вы. Только я предполагал, что убийство инспирировано женщиной. Вначале, после первого акта, я подозревал Жюльетту Дравиль; версия не выдержала экзамена. Конечно, она могла подтолкнуть своего любовника на убийство мужа, подобное происходит почти каждый день. После чего, пытаясь избавиться от ее чар, он в свою очередь убивает ее во время очередной ссоры. Но это слишком похоже на посредственный роман.
Расследование привело меня, таким образом, к Клодетте Жема, одновременно являвшейся подругой и Бертье, и Жюльетты Дравиль. После часовой беседы та меня убедила в своей непричастности.
— Тогда вы принялись за Мари-Жур Аньель, — добавил Винсен. — Как вы ее откопали?
Клид тяжело вздохнул. Комиссар вдруг предстал перед ним продувной бестией, любопытной до неприличия.
— Где я ее откопал? Среди сплетен, комиссар. Кто-то мне сказал, что она была последней победой Жана Дравиля и что Бертье тоже крутился вокруг нее. Мне ужасно захотелось на нее посмотреть.
Я ожидал встретить дикарку, полную желания мстить. Но, напротив, встретил женщину, необъяснимо защищающую убийцу. Я подумал — вот вдохновительница. И пошел напролом, особенно после того, как она провела меня с хромым. Но она не давалась, беря все на себя. Я не мог понять, почему она с таким упорством защищает убийцу своего любовника. Я не знал, что у Бертье была дочь, мой дорогой Винсен, я вам говорил об этом. Поэтому-то мне и не удавалось найти причину ее поведения. Она даже сумела внушить мне, что была любовницей Бертье — своего отца! Для нее все средства были хороши, лишь бы его спасти.
Винсен поднялся и подошел к Клиду, стоявшему у окна. Ему надо было задать еще один вопрос, кое-что уточнить.
— Черт подери, Клид, почему же она просто не сказала нам правды? К чему все эти россказни? Она ведь должна была понимать: рано или поздно мы узнаем, что Бертье ее отец, а не любовник.
— Она это понимала, — ответил Клид. — Но не ей нам было это объяснять. Пока Бертье оставался на свободе, она считала необходимым мешать нам своей ложью.
— Не пойму, зачем? — нетерпеливо переспросил комиссар.
Клид взял его за руку и подвел к двери.
— Зачем? — медленно повторил он. — Потому что она тоже считала, что виновен ее отец.
Клид присел на край своего стола. Он накинул пальто и собирался уйти. Вера подняла глаза, слегка покраснела и тут же принялась стучать по клавишам пишущей машинки.
Наступало безрадостное воскресенье. Ночь тянулась целую вечность. Который был час? 10 часов? Полночь? Вера не знала. Она утратила чувство времени.
После возвращения у Клида была тяжела сцена с Мари-Жур Аньель. Надо было осторожно рассказать ей все, прежде чем отвезти ее попрощаться с отцом, а затем отправить к ее друзьям. Он чувствовал себя подавленным. Вернувшись, надолго закрылся у себя, где расхаживал взад-вперед, не переставая. Затем он прошел в ванную, принял душ и переоделся, всем видом показывая, что собирается уходить.
Вера закончила печатать лист. Клид следил за тем, как она заправляет в каретку новый, затем, склонившись, взял ее ладонь. У нее была нежная чуть золотистая кожа. Клид мягко пожал ей руку.
— Не пора ли заканчивать? — устало спросил он. — Хватит всего этого. Всей этой грязи, этого копания в собачьем дерьме, которое полицейские называют поиском мотивов или позывов, в зависимости от того, к какой категории принадлежат: типа Винсена или учеников Фрейда! Брось эту машинку, работу, бюро! Все брось!
Вера взглянула в окно. Снежинки кружились в свете уличных фонарей. Этот белоснежный балет успокаивающе подействовал на нее.
— Я чувствую себя здесь уютно, — просто ответила она.
Пальцы Клида отпустили ее ладонь. Такой ответ сбил Клида с толку. Он не знал, что следует понимать под словом «здесь». Хотела она сказать: «рядом с вами» или всего лишь «в этой комнате»? Ему хотелось прочесть ответ в ее глазах, но это невозможно сделать, пока она смотрит на танец снежинок.
— Мне жаль вас, Вера, — сказал он серьезно. — Я на несколько недель решил закрыть бюро. Мне нужен отдых.
Он поднялся.
— Можете говорить, что хотите, — продолжал он, располагаясь между ней и окном, — но я не могу поступить иначе. Мне необходимо забыть всю эту гнусность, освежиться и очиститься.
Вера повернулась, чтобы посмотреть на него. Глаза ее странно блестели.
— Я понимаю, — сказала она, пытаясь улыбнуться. — В таком случае, я уезжаю в горы. Думаю, что на меня благотворно повлияет перемена климата.
Ее робкая улыбка стала серьезнее.
— Уже давно я мечтаю побывать в своем «заснеженном домике», как называла его в детстве.
Это был почти шепот, столько страсти вложила она в это воспоминание. Взгляд Клида помрачнел.
— Мне не довелось узнать, что такое заснеженный дом или дом весь в цветах, — сказал он с тайной раной в душе. — Мне даже кажется, что я не был ребенком. В шестилетнем возрасте меня поместили в мрачный провинциальный пансион, ибо мои родители погибли в железнодорожной катастрофе, а дядя не испытывал желания мной заниматься. Это такая тоска — торчать в пансионе, особенно на каникулах, когда мы оставались вдвоем с неким Рибаром, таким же сиротой, и расхаживали по двору подобно тиграм в клетке, под холодным взглядом директора, никогда не покидавшего стен заведения из боязни, что за время его отсутствия кто-то займет его место.
Вечером, в гардеробной, мы выдумывали истории о сбежавших узниках, бродящих по дорогам и непроходимым чащобам, или о белоснежных парусниках, устремляющихся к неизвестным землям с командой, восстающей против тиранов.
Я пытался показать себя. Это было не просто, но используя всю свою волю и массу бессонных ночей, до девятнадцати лет я оставался в заведении. Затем пошел на заработки. Я был подсобным у каменщика, разносчиком в. Халле, угольщиком, водителем грузовика — всем понемногу.
Но свобода, Вера, свобода! Боже, как она хороша! Поверьте, так оно и есть.
Через два года новое злоключение: военная служба. Война застигла меня в казарме, сентябрьским вечером. На следующее утро я увидел первого погибшего. Бедняга, не умевший ни писать, ни читать… Настигнутый осколком снаряда, он упал в двух шагах от священной таблички: «Здесь начинается свободная страна». Его взгляд, казалось, пытался расшифровать эту гордую надпись…
Клид, вздохнув, помолчал.
— Это меня озлобило, — продолжил он, говоря как бы сам с собой.
Взгляд Веры затуманился. Клид был потрясен. Он приблизился и обнял ее за плечи. Ему вдруг стало безумно весело. Он рассмеялся, спрятав губы в золотых волосах.
— Идите, Вера, все решено. Мы оставим ключ под дверью. К черту клиентов! Для начала отключите этого болтуна, — велел он, указав на телефон.
Вера покорно улыбнулась. Она чувствовала, что ее ожидает нечто пугающее и неотвратимо притягивающее. Ей хотелось больше ни о чем не думать. Для этого был Клид. Только он мог успокоить ее сердце.
— Надевайте манто, Вера, — попросил он. — Я увожу вас.
Вера поднялась. Ее грусть рассеялась.
— Куда? — спросила она.
— Посмотрим, — чуть охрипшим голосом ответил он. — Я еще не решил. Все зависит от вас.
Клид ласково развернул ее и привлек к себе. Она не сопротивлялась, лишь ресницы счастливо моргали.
— Что вы думаете, Вера, о маленьком ресторанчике… для влюбленных, вне Парижа?
Склонившись к ней, он нежно повторил вопрос. Она ласково улыбнулась, их лица соприкоснулись.
— Дорогая, — прошептал Клид, — вы думаете, я смогу быть сносным мужем?
Вера почувствовала, что краснеет. Сердце бешено застучало в груди.
— Я уверена, Роберт, — ей казалось, что она кричит, а это был всего лишь шепот.
В дверь постучали. Клид торопливо отстранился от Веры.
Вошел Клер с бумагой в руке. Он тут же понял по разгневанному взгляду патрона, что пришел не вовремя, но не подал виду, хотя состроил огорченную мину.
— Сожалею, патрон. Получил это только что по телефону. Крайне важно.
Клид, вырвав бумагу из рук, прочел, что там написал Клер, и с несчастным видом посмотрел на Веру.
— Я был прав, — сказал он, пытаясь улыбнуться, — лучше было бы отключить телефон. Мне придется отложить на несколько дней начало каникул…
— Из-за чего? — встревожилась Вера. — Это серьезно?
Клид заметил, что на глаза ее навернулись слезы.
— Нет, — уверил он, взяв ее за руки. — Следователь требует моего присутствия послезавтра утром, чтобы восстановить последний акт.
Он печально покачал головой.
— Я надеюсь, мы сможем уехать во вторник. А пока суд да дело, пойдем пообедаем.
Клер остановил их у двери.
— Следователь сказал, что официальное уведомление ты получишь утром в понедельник. Его, кажется, весьма впечатлил специальный выпуск «Дерньер-суар».
Клид даже не взглянул на газету.
— Что за специальный выпуск?
— Настоящая экзекуция старика Винсена, — хохотнул Клер.
Клид нахмурился. Итак, Масселон не обратил внимание на его рекомендацию. Он подложил комиссару свинью за сыгранное с ним утром. Действительно, мир безжалостен…
— Остальные газетенки буйствуют, — продолжал Клер. — Их репортеры направляются сюда. Что им сообщить, пусть ждут твоего возвращения?
Клид, не глядя, отстранил его с дороги.
— Глупость — болезнь неизлечимая, — бросил он сквозь зубы.
Пропустив вперед Веру, Клид вслед за ней вышел на лестницу и закрыл дверь.
Озадаченный Клер так и не понял причину вспышки дурного настроения патрона.
Смэш — скользящий удар (спорт.).