Володя Долгин был фокусник.

Я вспоминаю его как человека длинного, хотя высоким он не был. Он был вытянутым и сутулым. А высокой была его жена Раиса, певшая контральто в Большом театре.

Володя Долгин был большой самоед. Редкость среди фокусников невероятная. Я их много знал, и все они были весьма самодовольные, хорошо спящие по ночам люди. Каждый был носителем какого-нибудь наивысшего титула в их совершенно международной профессии. Каждый хотел написать книгу о подвластной им магии и при этом свято хранил тайну самых сокровенных своих иллюзий. Ни один из них не играл в карты — неловко. Большинство обладало властным характером и административной хваткой, весьма полезной для дальнейшего развертывания своей творческой биографии. И никто из них никогда не испытывал потребности в самокритике.

Володя Долгин был особенный. Он «дергался». Так он называл состояние постоянного недовольства собой и желания покаяться и измениться к лучшему. А между тем Володе-то уже тогда было крепко за пятьдесят. Володя воевал в Великую Отечественную, и были у него большие и настоящие награды. Трудно было поверить, что когда-то он мог кем-то командовать и проявлять чудеса храбрости. Однако это было. Действительно было. Только давно.

Теперь Володя вскакивал до восхода солнца, часа полтора «дергался» самостоятельно, а в семь часов перегибался из своей лоджии в нашу — мы жили под ними — и шепотом, чтобы не разбудить наших жен, звал меня купаться. Мы спускались крутыми тропинками на пляж и погружались в не согревшуюся еще поутру, шипящую у камней пахучую черноморскую воду. Потом мы обсыхали на лежаках, и Володя говорил, что пора ему сменить пластинку, что он заштамповался в бесконечных повторениях своего репертуара. Ну, сколько можно сдергивать часы с руки вытащенного на сцену из зала человека, не привыкшего к публичности и от стеснения не соображающего, где у него рука, где нога, есть ли на руке часы, или он их забыл дома?! Сколько можно вертеть между пальцами податливые шарики — один, два… пять… снова два… один… ни одного. Сколько можно?

Володя Долгин был близок к правительству. Он много летал в правительственных самолетах, преодолевая расстояния, непостижные для заурядного ума. Он объездил десятки стран еще в те годы, когда обычные люди готовились к туристическому пересечению советско-болгарской границы, как к переселению в райские кущи. Он побывал вместе с большими партийными людьми в местах столь отдаленных, что там до них не ступала нога советского человека.

Вполне сознаю, как возбуждено твое любопытство, терпеливый мой читатель. Ты уж подумал было, что орденоносец Володя Долгин служил в спецвойсках или, еще того хуже, в спецслужбах? Ты ошибся! За всеми рубежами нашей великой Родины Володя, как и дома, снимал незаметно с рук часы, вертел между пальцами исчезающие шарики, вытаскивал из пустого цилиндра длинную связку цветных платочков и угадывал любую карту из колоды, вынутую неверной рукой одураченного зрителя.

И еще Володя говорил. Его доброе, располагающее лицо, мягкие доброжелательные интонации да плюс речь на языке присутствующих в зале, кого бы ни угораздило в этом зале оказаться, — все это не могло не покорять. Если собирались странные разноцветные люди, говорящие на каком-нибудь особом диалекте, нигде в мире, кроме данного местечка, не употребляемом, Володя смело и уверенно говорил на этом диалекте. А если в зале собиралось интернациональное общество, то Володя говорил на языке каждой нации и был подобен святым апостолам в день пятидесятницы.

Текст был всегда один и тот же — обаятельная скороговорочка, которой Володя с самых молодых лет сопровождал свои выступления. «Вы убедились, что эти платки связаны прочно? Проверьте еще раз. Теперь уверены? Но если мне вдруг понадобится только один платочек из этой связки… нет, я сам не решаюсь… я попрошу… допустим, вас, выходите сюда на сцену, пожалуйста… да, да, вы, молодой человек (товарищ в черном, месье в синем, мистер в смокинге, пан в красной бабочке, сагиб в белом, синьор в желтой рубашке, сеньор в полосатом). Помогите мне. Возьмитесь за любой платок из этой связки. Теперь потяните. Великолепно! Спасибо! Платки сами развязались! Именно этот платочек я и хотел. Позвольте пожать вашу руку! Поаплодируем моему помощнику. Он просто великолепен! Кстати, который час? Ах, вы не знаете? У вас нет часов? Вы не носите часов? Носите? А где же они? Пропали? Какой ужас. Сейчас мы немедленно вызовем полицию. А пока позвольте предложить вам вот эти часы, они лежали где-то тут в коробочке… а? Похожи на ваши? Ваши или не ваши? Похожи? Удивительное совпадение…» и так далее.

Этот текст Володя сперва говорил сотни раз, потом записал на бумажке, а потом… Выезжал, допустим, министр культуры РСФСР на Дни России в Бангладеш… или выезжал предисполкома столицы в город-побратим Мньяму… Ну как же эффектно иметь с собой этого фокусника! Он за пару первых дней пребывания, пока министра или предиспокома (или Генерального секретаря — и такое бывало!) везде водят, все показывают, кормят, поят, поздравляют, — так он за эту пару дней сам найдет, кого надо, в посольстве или около посольства, поспрашивает, запишет, поучит, подергается и… на тебе! Когда настанет день ответного приема, после какого-нибудь скучного (но обязательного — протокол!) пианиста или скрипача, можно козырнуть бывшим фронтовиком Володей («Как его фамилия… мать его… ну?.. Да!») Долгиным. И почешет Володя как ни в чем не бывало на местном языке. И заулыбаются непроницаемые дипломатические лица представителей стран, далеких пока от социализма. И, может быть, когда снимут с них, дураков, часы, когда заморочат им головы пятью шариками между тремя пальцами, начнут они, наконец, понимать, тупые головы, что социалистический путь — единственно правильный и перспективный, а они со своей частной собственностью на средства производства в полном тупике. Вот же он, наглядный пример: часики были ваши, стали наши! И только от широты души мы возвращаем их вам. Вот вы и улыбаетесь… и в ладоши бьете… косорылые. И все это на вашем же, будь он проклят, тарабарском языке. Для вашей же пользы.

А потому — хороший, настоящий артист этот Володя (как его, все позабываю, фамилия, мать его… ну? Да!) Долгин. И сам его в другой раз с собой возьму, и Василию Кузьмичу порекомендую, когда он в Рейкьявик поедет. Поглядим, как Володька побалакает по-исландски…

И Володя балакал. По-исландски, по-нидерландски, по-тамильски, на суахили, на французском с произношением Мали, на французском корсиканском, на нижненемецком, венгерском, финском, финско-шведском и южнокитайском.

Самым замечательным было то, что Володя НИ СЛОВА не знал ни на одном языке мира, кроме русского. Наизусть! Все наизусть! Бесконечно приставлять одни немыслимые звуки к другим, составляя периоды, в которых глагол неизвестно где, суффикс в три раза длиннее самого слова, а ударение вообще в соседней фразе.

Зубрежке посвящались дни и ночи. Зато… в один прекрасный вечер скромный и обаятельный пожилой человек Володя Долгин с искренней доброжелательной улыбкой на лице делал привычные пассы руками и без видимых затруднений говорил на неведомом ему языке: «Вы убедились, что эти платки связаны прочно? Проверьте еще раз!» и так далее.

Этот текст мучил Володю. Сотни раз он должен был втолковывать те же слова очередному переводчику, обычно плохо знавшему либо местный язык, либо русский язык, либо то и другое.

Нет, вот как сказать «Вы убедились», но в вопросительной форме? Чтобы было так, понимаешь: «Вы убедились???»… Угу… А как «платок»? Как, как? Не может быть! Как? Да, нет, «платок»! Не «пальто», а «платок». Как это у них нет платка? Ну вот это, вот этот предмет как называется?.. Тряпка? Так и говорят? О, Господи! Ну, а как на вашем языке «тряпка»? ХХААПИИСКО-ТАМА? А во множественном числе? Вот, не одна тряпка, а две, три… как сказать «тряпки»? — ХХААПИИСКО-ТАМА КУУНДУКА… О, Господи, сейчас запишу. Скажи еще раз. Так. А «связывать»? Глагол такой, действие такое — «связывать»? «У»? Как это, просто «У»? Одна буква? Ну, допустим, это как раз легко запомнить: ХХААПИИСКО-ТАМА КУУНДУКА У — и все! А как «проверять»? Понимаешь слово — «проверять»? Как по-вашему? Тоже «У»? Не может быть! Точно? И «связывать», и «проверять» одинаково? Вы ничего не проверяете? Вот это да! А я ничего не понимаю. Ну, ладно, запомним — «У».

Мука! Зато успех Володя имел всегда оглушительный! Владельца часов, которые исчезли с руки, а потом благополучно вернулись, нельзя было остановить от визгливого смеха. Когда Володя, доброжелательно улыбаясь, сказал: «КХАТ! КААМУНО СКАЛИ НЭ ОБО ХХААПИИСКО-ТАМА КУУНДУКА У» и вытащил из цилиндра связку платков — представление можно было не продолжать, и дипломатический визит можно было считать законченным. Вся публика — господа в смокингах, тюрбанах и фесках, дамы в хитонах, накидках и сари — все свалились с кресел на пол и стали корчиться в неудержимом приступе гомерического хохота.

То ли переводчик чего недопонял, то ли Володя не до конца овладел местным произношением — неизвестно, но эффект был ошеломительный.

Володя объяснял мне, что все дело, очевидно, в контексте. Как вот, к примеру, в английском языке. Видишь в словаре, допустим, слово «рукоятка», а оно же имеет второе значение: «получать сведения, наматывать на ус» и тут же третье (морск.): «спускать корабль на воду со стапеля». Все дело в контексте в каком сочетании употребляется слово. А так как в данном случае разноцветные зрители впервые в жизни видели явление, подобное Володе Долгину, то это ни с чем не сочеталось, и потому получилась такая чертовщина, что только и оставалось упасть на пол и хохотать до самого фуршет-коктейля.

Скороговорочка, произнесенная сотни раз, записанная однажды на листке из школьной тетради, за последние три десятка лет была переведена на большее количество языков, чем произведения Шекспира, Пушкина и Вальтера Скотта.

Об этом и плакался мне Володя Долгин, лежа на ялтинском пляже после утреннего купания. «Надоело! — говорил он. — Вот как вы в театре играете все время новые пьесы, так и мне хочется обновиться. Придумай мне программу. Трюки я любые срепетирую, но нужна идея. Понимаешь меня? Я многих просил, но не верят — думают, чего ему еще надо — в загранку ездит, весь мир повидал. А я ничего не видел, кроме лиц переводчиков. Не верят».

Высоко в небе летел медленный самолет. Было облачно, и самолет то появлялся, то исчезал. Даже удивительно, как медленно он летел. Или дело не в скорости, просто слишком высоко, поэтому так казалось.

Володя говорил: «Завидую тебе, что ты без снотворного спишь. А я не могу. Дергаюсь. У меня хорошее снотворное — швейцарское. ТАМ покупал. Не подделка. Сперва принимал полтаблетки — чудно засыпал. Потом замечаю — не берет. Стал брать по целой. Было ничего. А последнее время, вроде, хочу спать, и глаза закрываются, а в голове все равно будто турбина крутится…».

Помолчали. Крикливые женщины с соседних лежаков забрали своих детей и погнали их, как гусей, в гору — завтракать. Они питались в первую смену, а мы с Володей во вторую. Прибой усилился. Волны тяжело шмякались о большие камни. Брызги летели далеко и попадали нам на ноги. Это было приятно.

Володя говорил: «Может, все поменять, а? На корню поменять, понимаешь? Сделать в стиле «Старик Хоттабыч» — с бородой, в халате? А?.. Но это ж надо, чтобы кто-то написал… и режиссер нужен… А потом думаю — может, с животными работать? Знаешь, кролик превращается в утку… или в голубя. Правда, хлопотно… Сейчас-то я налегке, а там пойдут клетки, питание у каждого свое… ассистентка нужна…..И опять же — кто напишет текст?.. И так вот до утра крутится в голове… То ли это сны, то ли бессонница — непонятно… Стал я по две таблетки принимать. Ну, тут отрубаюсь полностью. Швейцарцы знают, чего делают. Отрубаюсь так, что Раиса меня растолкать не может. Весь день сплю. Она уже на вечерний спектакль распевается — а голос у нее, знаешь, труба, два этажа вверх, два этажа вниз жалуются. А я не слышу. Ну, я вообще бросил их принимать. Так и дергаюсь. Всю ночь».

С треском рванулась моторка от соседнего пляжа. За ней бодро вскочил на волну лыжник в ярко-красных плавках. Но тут же его закосило, и он рухнул в воду. Мотор смолк, и стал слышен мат и громкое отплевывание. Моторка на малых оборотах пошла назад.

Володя говорил: «Я с этой новой программой всех знакомых задергал. Нужна идея. Я и тебя в покое не оставлю. Вот все двадцать четыре дня буду тебе говорить: дай идею! Поставь мне программу!.. Ну?.. Есть идея какая-нибудь?»

«Есть».

«Ну?»

«Велосипед».

«Что велосипед?»

«Ездишь по кругу на велосипеде и одновременно показываешь фокусы».

«Манипуляции…» — поправил он меня.

«Ну, манипуляции».

«А руки? Они ж на руле».

«А нет, надо ехать без рук. Или, еще лучше, на одном колесе с седлом. Знаешь, в цирке…»

«Разыгрываешь?»

«Да почему? Серьезно, может быть здорово. Если под хорошую музыку. Такой галопчик… Или, наоборот, «Лунная соната»».

«Разыгрываешь…. Это со мной уже делали… Вот было…»

Первый рассказ Володи Долгина

Мы с Гришей Гориным соседи. Вместе собак гуляем. Я его каждый день доставал — ты ж писатель, придумай программу. Мне надо новое, чтоб у других такого не было.

И вот раз, ночь уже была, час ночи, наверное, — звонок! Гриша говорит в трубке: «Володя, мы тут сидим — Арканов, Ширвиндт, Альтов, — и мы все вместе решили тебе номер придумать». Я говорю: «Спасибо, тронут. Ну, так что?» «Пока, — говорит он, — пока мы только решили придумать, но еще не придумали. Мы тебе еще перезвоним. Или ты, может, к нам зайдешь?» Я говорю: «Поздно. Я только что таблетку принял, носом клюю». «Ну, ладно, — говорит. — Подремли. А мы, как сочиним, так тебе сразу позвоним».

Я лег на диван и сразу вырубился. А через час примерно, значит, часа в два — звонок! Телефон рядом и так настойчиво звонит. Беру трубку.

«У нас к тебе вопрос, — говорит Гриша. — Арбуз как, подходит?»

Я спрашиваю: «Для чего?».

«Ты что, — говорит, — отключился? Мы ж для тебя стараемся. У нас вопрос арбуз участвовал когда-нибудь в иллюзиях?»

Я говорю: «Арбуз… вроде, нет, не слыхал».

«Заметано! — кричит Горин. — Не было арбуза! — это он, я слышу, остальным говорит, а они там, слышно в трубке, кричат «УРА-А!», чокаются. — Заметано! говорит Гриша. — Значит, арбуз! Сейчас начнем придумывать. Мы тебе еще позвоним. Ты не спи».

А я как раз чувствую — действует таблетка, самое ей время. Сел в кресло. Даже приемник включил, чтобы не заснуть. И тут же заснул. Прямо в кресле.

Часа в три — звонок. Я совсем ничего не соображаю. Продираю глаза. Хватаю трубку.

Гриша кричит: «Есть! Бери ручку, записывай».

Я дергаюсь. Ручку найти не могу, бумагу найти не могу, очки потерял. А в трубке, слышно, поют что-то, кричат. Гриша говорит: «Ну, готов наконец?».

«Готов».

«Значит, так: ты выходишь в форме официанта. Да-а, забыл, это надо показывать обязательно на пароходе. На волжском пароходе».

«Как на пароходе? А если просто в концерте?»

«Это надо еще подумать. Это новая проблема. Потом придумаем, не перебивай меня! Ну, в общем, выходишь ты в костюме официанта — брюки, конечно, отглаженные, ботинки, носки, что там еще… Ты слушаешь меня?»

«Ну, слушаю, слушаю».

«Ты записываешь?»

«Чего записывать? Ну, брюки, ботинки… дальше что?»

«А дальше вот что: на тебе куртка такая, знаешь, с погончиками в виде таких кисточек и галстук-бабочка. Записываешь?»

«Чего записывать? Ну, бабочка…»

«Не перебивай! На тебе бабочка, погончики… а в руке у тебя салфетка. Понял?»

«Понял. Дальше».

«А теперь самое главное. Ты показываешь левую руку. Держишь ее так растопырив пальцы снизу, как будто на ладони что-то лежит… И говоришь… Записываешь?»

«Записываю».

«И говоришь: «Видите, ничего нет!». Потом — накрываешь ладонь салфеткой. Знаешь, как официанты делают? Знаешь или не знаешь? Если не знаешь, Шура Ширвиндт тебе покажет. Так вот, набрасываешь на ладонь салфетку и говоришь записывай! — говоришь: «Интересно, что мы вам предложим сегодня на десерт?». Хитро так говоришь, понимаешь, как будто тебе и вправду интересно, что там будет на десерт. И все это в костюме официанта, представляешь?»

«Ну, дальше!» — говорю я.

А Гриша орет в трубку: «А дальше ты сдергиваешь салфетку, и на ладони у тебя АРБУЗ! Здоровый, полосатый, килограмм на семь, не меньше!»

«Ну?»

«И тогда ты накидываешь салфетку правой рукой на левое плечо, видишь, все продумано! — правая рука освободилась, и ты ею поглаживаешь арбуз и, так хитро прищурясь, говоришь: «АСТРАХАНСКИЙ!». Только тут важно именно с прищуром и поглаживая, понимаешь? И говоришь: «АСТРАХАНСКИЙ!». Сможешь? С прищуром и поглаживая, сможешь?»

«Смогу».

«Ну, что, нравится?»

«Ничего».

«Не «ничего», а здорово! Это будет класс, когда ты с прищуром и поглаживая, только, знаешь, сказать надо так врастяжку: «АСТРА-ХАН-СКИЙ!» Нравится?»

«Нравится. А откуда же арбуз появится?»

«Вот-те раз! Это уж ты сам придумай. Ты фокусник, это твоя забота».

Там у них за столом захохотали, а я швырнул трубку на рычаг и полез в холодильник — чего-нибудь съесть. Все равно теперь не уснуть… Смотри, плавки уже высохли… Как жарит, а? Вроде, и облака, а все равно жарит.

«Ты купаться больше не будешь?» — спросил я.

«Нет, пойду домой. Подремлю на балконе до завтрака. Сегодня совсем не спал».

Помахивая полотенцем, он пошел наверх.

«Володя!»

Он наклонился с верхней площадки бетонной лестницы: «Чего?».

«Я вот думаю, Володя, с велосипедом, это, ей-богу, перспективная мысль. Представляешь, ты все ездишь, ездишь… а посредине висит такая цветная тряпка до полу. Понимаешь? И вот однажды ты заезжаешь за эту тряпку — буквально на одну секунду — и тут же выезжаешь с другой стороны, но уже не на велосипеде, а на маленьком ослике. А?»

«Вы все сволочи, — сказал Володя. — Только о себе думаете. А вот помочь товарищу — на это вас нет».

Он накинул полотенце на голову — солнце выглянуло из-за облака и жарило напрямую — и ушел окончательно. Досыпать.

Мы всего час отстояли в очереди в чебуречную. Взяли по шесть штук и две бутылки сухого. Как раз освободился дальний столик, и мы уселись над самым обрывом, над морем. Чуть пошел ветерок, и жара начала спадать.

Снизу доносился пляжный гомон. А из-за деревьев с летней эстрады слышался через динамики женский голос и звук аккордеона. Там разучивали греческий танец сиртаки. Голос кричал: «И все пошли, обнявшись за плечи, на-а-лево, нога за ногу… три, четыре… и покачались!».

Володя начал рассказывать.

Второй рассказ Володи Долгина

«Пристал ко мне Герман, ударник. Он раньше у Кобзона стучал, а теперь я даже не знаю, у кого он. Но пристал, ты себе не представляешь! «Мы, — говорит, — едем в Толедо на пять концертов. Ты был в Толедо?» Я говорю: «Ну, был». «Слушай, — говорит, — что там в Толедо толкнуть можно? Я же совсем без понятия. Вот мы, — говорит, — в Финляндию ездили, там, ясное дело, водка идет. Икра тоже… но главное — водка. Мы ее набили целую литавру. Представляешь, литавру с собой взяли! На кой она нам, я же на железках и на малом барабане, а мы взяли литавру. Я снял с нее кожу, набили бутылками, кожу опять натянули. И с общим грузом — Дни культуры были… Турку — Тампере. На таможне этот долбак постучал по коже, а звук бутылочный. У него шары на лоб. А я говорю: «Это наш сюрприз к Дням культуры, особый звук… спецэффект!». И толкнули без всякой лажи. Финны, они всё тут же, в гостинице разобрали. У них такой зусман барает — под тридцать градусов, все зубами стучат. А выпить нечего — одна бутылка на человека в год! Понял? Сухой закон! Так что наша литавра улетела в момент. А с Толедо я совсем не секу — чего везти, куда идти? Володя, не жидись, ну, скажи, чего туда люди возят?»

Я говорю: «Не помню, давно было».

А Герман: «Ну, поднатужься, вспомни! Я, — говорит, — тебя еще найду».

Через несколько дней сталкиваемся с ним в Москонцерте, в коридоре.

Он орет: «Во! Долгин! А я тебя везде ищу! — и потом шепотом: Все! Через две недели едем. Вспомнил, чего им там надо, в Толедо?»

Я говорю: «Не вспомнил».

Герман обиделся: «Володя, что ж ты, как не свой, как парашник какой? Ты сам-то чего возил?»

Я говорю: «Ничего не возил».

Герман: «Ну, может, ты такой человек, но есть же и другие люди, нормальные. Другие люди чего возили? Я ведь чего боюсь, я боюсь нарваться. Такие гады, могут нарочно подставить, по зависти. А ты мужик культурный. Вон Сенька Зельцер — духовик, знаешь его? — он сейчас с кларнета на русский рожок перешел. С народниками, в смысле с оркестром народных инструментов, они в Монровию ездили — это хер знает где, Африка, бля! Так ему посоветовал гад какой-то утюги везти электрические. Хорошо, говорит, пойдут! Сенька мешок утюгов волочил. А там, в Монровии, никто, бля, не гладит, все мятые ходят. И напряжение не наше. Там все на газу и напряжение три вольта!.. Или пять… не помню уже, он говорил. Вроде, три вольта. А на утюге двести сорок! Не тянет. И обратно весь мешок — килограмм тридцать… Володя, выручай! За мной, бля, не пропадет!»

Я говорю: «Так я и не хочу тебя подвести. Я не помню. А чего я так болтану с потолка, а ты потом нарвешься. Не помню — давно было».

Он только рукой махнул и пошел. И, наверное, с полгода я его не видел и забыл про эти разговоры. И вдруг — помню, летом, в страшную жару, — пусто в Москонцерте, в кабинетах жарко невыносимо, все в садик вышли, и что-то мне надо было, подписать, что ли, ищу кого-то, и вот иду по пустому коридору навстречу бежит Герман-ударник. Хватает меня и заталкивает в угол курилки.

«Володя! — прямо-таки рычит и хрипит он. — Уже едем! На тебя одна надежда».

Я говорю: «Куда едете? Вы ж давно уже съездили».

«Отложили, — хрипит, — с документами лажа была, напутали. Только сейчас едем, через неделю. Уже все — визы, билеты… В Толедо! Пять концертов. Говори, чего везти? Что там можно толкнуть? Что ты тайну делаешь из говна? Я ж, бля, не прикуп подглядываю».

Я говорю: «Вот именно, Герман, это тебе не три карты».

Он: «Чего?»

Я: «Ничего, проехали. Ладно, открою я тебе эту тайну».

Он: «Давай! Так чего там, в Толедо, лучше всего толкнуть?»

Я: «В Толедо лучше всего можно толкнуть Эль-Греко».

Герман-ударник замер. Выдохнулся из его горла какой-то длинный шипящий звук, показывающий высшую степень озадаченности. Потом быстрыми заячьими движениями ручек, как лапок, утер пот с лица и шепнул: «Елки! Эльгрека… так… Володя, а где ж… где ее…»

Тут подошел какой-то незнакомый с сигаретой в зубах — кашляет, дым изо рта идет и головой мотает. Герман за его спиной мне знаки делает, что, мол, ни слова при нем! Я и молчу. Тот все кашляет, а сигарету из зубов не выпускает, давится. Потом, наконец, откурился, откашлялся, отплевался и пошел по коридору, закуривая новую сигарету.

Герман говорит: «Володя, а где ее брать, где брать-то эльгреку? Это ж еще надо…»

Я говорю: «Конечно, надо! А ты как думал? Водкой думал Толедо удивить?»

Герман: «Да, нет, я понимаю. А сколько их… Сколько они там возьмут?»

Я: «Эль-Греко?»

Он: «Ну? Эльгрека?»

Я: «Чем больше, тем лучше. Сколько привезешь, столько и возьмут».

Герман: «Володя, у меня всего неделя. А здесь, где его лучше всего брать?»

Я: «Лучше всего Эль-Греко брать в Ленинграде».

Он: «Е!»

Я: «В Эрмитаже».

Он: «Это… в музее???»

Я: «Лучше всего там».

Он: «Это ж еще в Ленинград ехать… а я и не паковался еще…»

Герман выбил зубами какую-то бодрую мелодию, что, видимо, означало активную работу мысли.

«Ну, желаю тебе», — я поднялся со скамейки и пошел к выходу.

«Володя! — крикнул Герман. Коридор был совсем пустой, двери кабинетов все настежь — никого в здании. Можно было кричать, не опасаясь. — Володя! — опять крикнул Герман через весь коридор. — Ну, допустим, я напрягусь. Съезжу. Ну, возьму я эльгреку… а там-то, там-то, в Толедо… к кому мне там?»

«Там все просто! — крикнул я. — Сядешь у вокзала на шестой троллейбус, и до остановки «Рынок». Там спросишь. С руками оторвут».

Я вышел на улицу. Жарко было невыносимо. Я вообще не помню такой жары, как тогда. Разве вот… точно, так же жарко было раз в Испании… в Толедо.

А у нас в чебуречной над обрывом ветерок делал свое дело — стало прохладнее. За разговором легко ушли обе бутылки, и чебуреки были доедены. Приличные чебуреки. Немного пересушены, но ничего, есть можно.

С площадки Зеленого театра доносился «сиртаки», но уже не в кусочках, а полностью. Аккордеон наяривал, а женщина кричала: «Головки наклони-или, и на-а-лево… нога за ногу… вместе, вместе! Только влево… в кучу не сбиваться… и по кругу!».

Отяжелевшие, мы шли по улице Дражинского к нашему дому отдыха. В тени под горой между двух кипарисов бил ключ. Хрустальная вода падала с метровой высоты и разбивалась о бетонный пол в специальном углублении. Мы подставили под струю руки. А когда кисти занемели от холода, омыли лицо и пошли дальше.

Действительно ли была эта история с Германом-ударником, и действительно ли ударника звали Герман — не знаю. Может, так и было.

А вот Володя Долгин точно был. Сутулый, веселый, обаятельный.

Я его помню.