Марин Анн Перрин Ле Пен, младшая дочь Жан-Мари Ле Пена и Пьеретт Лаланн, родилась в пригороде Парижа Нёйи-сюр-Сен[10] 5 августа 1968 г.

Фамилия «Ле Пен», как всегда утверждал ее отец, на местном бретонском диалекте (Жан-Мари родился в Бретани в окрестностях городка Трините-сюр-Мер) означала «главарь», «босс». Но есть и другая версия, согласно которой древние формы этой фамилии (Le Paen, Le Péen) употреблялись для обозначения «язычников» (по-французски «païen»)[11]. Впрочем, в семье Ле Пенов все были добрыми католиками, а традиции, переходящие из поколения в поколение, чтились и соблюдались здесь неукоснительно. Поэтому Жан-Мари, придававший большое значение обрядам, устроил торжественные крестины своей младшей дочери 25 апреля 1969 г. в церкви Св. Марии Магдалины в 8 округе Парижа.

Однако крестного отца для Марин он выбрал весьма своеобразного.

Анри Ботей, известный также под именами Месье Эрик и Император Пигаль, был личностью по-своему выдающейся. Начинал он как скромный ученик пекаря, но довольно быстро сделал карьеру управляющего ночными клубами, барами с сомнительной репутацией и дешевыми отелями для влюбленных. В середине 70-х он был осужден за сутенерство (которое, в отличие от проституции, во Франции запрещено), но каким-то образом ухитрялся вести дела и из-за решетки. Выйдя на свободу, Ботей принял участие в жестокой войне банд за контроль над районом Пигаль. В него несколько раз стреляли, его пытались взорвать — но он выходил из всех переделок живым и невредимым и в конце концов выиграл эту войну. При всем том Ботей вовсе не походил на классического гангстера: это был низенький (1,5 метра ростом, за что его называли за глаза «Rase-Mottes», что можно перевести и как «Недомерок»), очень обаятельный жизнелюб, носивший роскошное пальто из норки и передвигавшийся по городу на белом «Роллс-ройсе». Однако в 1968 г., когда он стал крестным отцом Марин Ле Пен, ни «Роллс-ройса», ни норкового пальто еще не было и в помине: Ботей был просто молодым и веселым парнем, занимавшимся, как все полагали, гостиничным бизнесом.

«Ботей все сделал превосходно, — вспоминала в 1988 г. мать Марин, Пьеретт Ле Пен (к тому моменту уже четыре года как разведенная с Жан-Мари). — Крещение было с большой помпой проведено в церкви Св. Марии-Магдалины. Для тех, кто не верит в „знаки“, приведу только один пример. Капеллан Попо, проводивший обряд, окропил водой лоб Марин и насыпал соль ей на язык…[12] Попо был знаменитостью. Известен он был всей „братве“ как капеллан тюрьмы Френе…»[13]

По словам Пьеретт, когда «Месье Эрика» арестовала полиция, ее муж объяснил ей причину весьма туманно: «Это было предопределено… Он зарабатывал слишком много денег, фискалы его выследили». Но спустя несколько дней Пьеретт прочла в газетах, за что именно был арестован Ботей, и «газеты выпали у нее из рук». Однако Жан-Мари решительно отказался говорить с ней на эту тему; единственное, что он сделал, это строго-настрого запретил маленькой Марин смотреть телевизор, пока не схлынет вся шумиха вокруг ареста «крупнейшего сутенера Парижа». Марин была очень привязана к «месье Эрику». «С ней он был сама любезность и доброжелательность: настоящий крестный…», — вспоминала Пьеретт.

Возникает, разумеется, вопрос, что связывало бывшего «зеленого берета» и ловкого сутенера из парижских предместий? Вопреки распространенному заблуждению Анри Ботей не был родственником Жан-Мари Ле Пена. Зато они оба участвовали в работе Комитета Тиксье-Виньянкура: Ле Пен был руководителем избирательного штаба, а Ботей финансировал избирательную кампанию Тиксье-Виньянкура. Была и еще одна ниточка, связывавшая Жан-Мари Ле Пена и Анри Ботея: Пьер Дюран, журналист, старый друг и компаньон Ле Пена, по свидетельству Пьеретт Ле Пен, был одним из самых доверенных помощников месье Эрика, через которого сутенер руководил своим бизнесом даже из тюрьмы. Но следует иметь в виду, что Пьеретт в своих воспоминаниях все же чересчур пристрастна: позже станет ясно, что у нее были на то причины.

Пьеретт Лалан и Жан-Мари Ле Пен познакомились в 1958 г. — когда ей было 23, а ему 30 — а поженились в 1960. Пьеретт — блондинка-фотомодель — родила мужу трех дочерей: Мари-Каролин, Янн и Марин. Со стороны казалось, что их брак идеален: Жан-Мари окружал жену заботой, и все, что он от нее требовал, — чтобы она всегда хорошо выглядела. В Трините-сюр-Мер, на родине Жана-Мари, она целыми днями загорала в саду, «одетая лишь в собственные волосы», как шутили в семье Ле Пена. «Я для него — как привал для воина», — говорила Пьеретт друзьям. Однако за этим благополучным фасадом бушевали нешуточные страсти, о которых она поведает миру уже после развода. Насколько ее откровения соответствовали действительности — судить трудно; но известно, что впервые о желании расстаться с мужем она заявила еще в 1972 г. — как раз когда Жан-Мари возглавил Национальный Фронт. Но в тот момент все как-то обошлось, и семья Ле Пен, крепкая, словно хорошо сработавшаяся боевая группа, прошла плечом к плечу бурные семидесятые годы. Все пятеро бросали вызов окружавшему их мирку — даже в поездках к морю на уик-энд опускали стекла в «Бьюике» и вовсю горланили песни, эпатируя спешащих на отдых буржуа. Песни были не простые, а военные, например, популярная в годы Первой мировой «La Madelon», а иногда и вовсе боевые марши Иностранного Легиона.

Летом 1972 г., когда Марин было четыре года, сестры Ле Пен проводили каникулы на побережье Средиземного моря в Палава-ле-Фло неподалеку от Монпелье. Однажды старшие сестры, заигравшись с детьми Алена Жаме, одного из друзей отца, принимавшего участие в создании Национального Фронта, попросту забыли Марин на пляже. Только вернувшись домой, они обнаружили, что младшей с ними нет. Были организованы поиски, и через некоторое время малышку нашли. Франс Жаме вспоминала впоследствии, что ее поразила совершенно недетская выдержка четырехлетней Марин: «Хотя она долго оставалась одна, но не впала в панику и не заплакала».

Она росла с сознанием того, что окружающий мир враждебен ей и ее семье.

В школе сестры Ле Пен подвергались постоянной травле. Одноклассники кричали им: «Ваш отец — фашист!», а учителя только отводили глаза. Имя Жан-Мари Ле Пена внушало добропорядочным обывателям страх, но страх испытывали и его дети.

Марин родилась в год, когда Пятую республику сотрясали студенческие волнения, позже названные Красным маем. «Новые левые» правили бал в Сорбонне и Нантере, в моде были Ленин и Троцкий, самые радикальные гошисты самозабвенно цитировали председателя Мао — «винтовка рождает власть!» Правые консерваторы и традиционалисты находились не просто в гетто — они были раздроблены на крошечные партии и движения, которые никто не принимал всерьез. Но шли годы, и усилия отца Марин по созданию единой националистической партии понемногу приносили плоды — и довольно скоро левые, особенно анархисты, увидели в нем своего смертельного врага. В ночь Хэллоуина (во Франции она называется «Ночь всех святых», Toussaint) 1976 г. в окно их дома кто-то бросил самодельную бомбу. По счастливой случайности, никто не пострадал, но взрывом разворотило половину кухни и выбило стекла в доме. Дети — и, прежде всего, восьмилетняя Марин — пережили настоящий шок. «Именно тогда я поняла, что я дочь человека, за которым охотятся, которого хотят убить», — признавалась она много лет спустя журналистам.

Спустя несколько недель семья Ле Пен переселилась из 15-го округа Парижа в более спокойный и безопасный Монтрету. Место было великолепное — считается, что именно из Монтрету (коим заканчиваются Елисейские Поля) открывается лучший вид на Париж. Но и здесь постоянное ощущение нависшей над ними угрозы не оставляло детей. «Там царила атмосфера смерти, — вспоминала гораздо позже средняя дочь Жана-Мари, Янн, которой на тот момент едва исполнилось 13. — Я прятала под подушку зубчики чеснока, чтобы отогнать злых духов»[14].

Поместье, в котором поселилась семья Ле Пен, Жан-Мари унаследовал от эксцентричного миллионера Юбера Ламбера, владевшего процветающим бизнесом по производству цемента и строительных смесей. Монархист Ламбер разделял крайне правые идеи и был большим поклонником Жана-Мари, которого считал эталоном француза, мужественным и решительным. Умер Ламбер при странных обстоятельствах: неизлечимо больной, и, по-видимому, страдавший психическими отклонениями, он, по свидетельству родных, был «полностью изолирован» в последние месяцы своей жизни. Единственным человеком, с которым он общался, был Жан-Мари Ле Пен.

Помимо огромных денежных сумм (по разным данным, от 30 до 40 миллионов «тяжелых франков»), Ле Пен унаследовал от цементного короля трехэтажную виллу площадью в 365 квадратных метров посреди роскошного парка почти в пять гектаров[15]. Именно сюда переселилась семья Ле Пен после взрыва в 15-м округе Парижа.

В Монтрету Жан-Мари Ле Пен устроил «свое правительство и свой двор». Он разработал целую систему ритуалов, например, обязательное фотографирование хозяина и его гостей на верхней площадке лестницы, устраивал праздники, костюмированные вечера. Он очень старался, чтобы члены семьи не думали о нависающей над ними угрозе и наслаждались жизнью. А угроза была вполне реальной: в марте 1978 г. сионистскими боевиками из никому до той поры неизвестной группировки «Коммандос Памяти» был убит — взорван в своем автомобиле — друг Ле Пена, историк Франсуа Дюпра. Ему отомстили за ревизионизм — Дюпра доказывал, что во время Второй мировой войны было уничтожено гораздо меньше евреев, чем официально признанные 6 миллионов, а газовых камер в немецких лагерях смерти якобы не существовало вовсе. Вместе с Дюпра в машине находилась его жена — она чудом выжила, но осталась инвалидом на всю жизнь. Жан-Мари вполне мог чувствовать себя следующим в списке — а хуже всего было то, что невидимые враги не щадили и тех, кто находился рядом с их жертвами.

Но удар, обрушившийся на семью Ле Пен, последовал совсем с другой стороны.

В 1984 г. в поместье Ле Пена в Монтрету гостил журналист газеты Le Figaro Жан Марсильи, работавший над биографией Жана-Мари (к тому моменту Национальный Фронт стал уже заметным политическим явлением). Между молодым журналистом и уставшей от жизни в «золотой клетке» Пьеретт вспыхнула симпатия… и 10 октября 1984 г. мать троих детей и жена лидера Национального Фронта со скандалом ушла из дома вместе с несостоявшимся биографом Ле Пена.

Скандал продолжился и после ее ухода: Пьеретт изо всех сил старалась скомпрометировать имя Ле Пена, давала бесчисленные интервью, не жалея черной краски для описания характера и привычек своего бывшего мужа. Впрочем, не жалела она и дочерей, которые остались с отцом, сплотившись вокруг него, как верные солдаты вокруг своего раненого командира. Чтобы уязвить самолюбие Жан-Мари, фотографировалась обнаженной на обложке «Плейбоя». Фотографии, которые до сих пор можно без особого труда отыскать в сети, вызывают смешанные чувства: все-таки экс-модели к этому времени было уже почти под пятьдесят. Янн Ле Пен, которая увидела фотографии во время своего медового месяца, путешествуя по Юго-Восточной Азии, высказалась про них очень грубо: «…наружу, половая тряпка в ж…е». Пристали репортеры и к Марин, но та нашла другие слова: «Мама — это тайный сад, а не общественная помойка»[16]. Тем не менее, она очень тяжело переживала разрыв родителей: «Полтора месяца я не могла есть — меня рвало каждый раз, когда я пыталась проглотить кусок», — вспоминала она в автобиографии.

А Пьеретт не унималась. Ее рассказы о «зоологическом антисемитизме» бывшего мужа во многом способствовали формированию легенды о «фашиствующем политике», которая сопровождала лидера Национального Фронта долгие годы. Помимо всего прочего, она наотрез отказалась отдавать Ле Пену запасной стеклянный глаз, который всегда носила в сумочке (в драке на предвыборном митинге Ле Пен потерял глаз и носил искусственный). Жан-Мари был в ярости. «Ты приползешь в Сен-Клу (западный пригород Парижа, где располагалась вилла Монтрету) на коленях», — писал он Пьеретт. И не экономил на эмоциях, описывая, что он станет делать с ней в этом случае. Щадя эстетические чувства читателя, не станем останавливаться на карах, которые Ле Пен обещал бывшей жене[17].

Много лет спустя Пьеретт, оставленная всеми своими любовниками и мужьями, без гроша в кармане, действительно вернулась в брошенную когда-то семью — и почти на коленях. Хорошо зная крутой нрав своего бывшего мужа (Жан-Мари уже давно был женат вторым браком на полу-француженке, полугречанке Жани), она попробовала наладить контакты со старшими дочерьми — Мари-Каролин и Янн. Те приняли «блудную мать», сняли ей квартиру и начали планомерную «осаду», целью которой было убедить отца принять раскаявшуюся Пьеретт. И только после того, как Жан-Мари, характер которого с годами смягчился, великодушно разрешил бывшей жене поселиться в садовом домике в Монтрету, младшая дочь Пьеретт, Марин тоже ее простила.

Но это случится только через много лет, а пока шестнадцатилетняя Марин осталась без матери.

Несмотря на то, что жизнь в тени харизматичного и скандального политика, каким был Жан-Мари Ле Пен, значительно ограничивала свободу действий молодой девушки, Марин в полной мере отдала дань соблазнам юности. «Она проводила больше времени в ночных клубах, чем на митингах», — свидетельствовал историк Национального Фронта. Тот же историк осторожно упоминает о том, что будущий президент НФ была весьма неравнодушна к «эфебам», меняя смазливых бойфрендов, как перчатки[25]. Однако к серьезным чувствам она явно была не готова.

В отличие от Янн она получила диплом бакалавра в лицее Флорен-Шмит в Сен-Клу и без особого труда поступила в университет Париж Пантеон-Асса (Panthéon-Assas) — лучший юридический университет Франции, преемник прославленного факультета права средневековой Сорбонны. Под сенью этого университета с 1968 г. функционировал студенческий союз «Группа совместной обороны» (GUD). Как и многие другие студенческие крайне правые организации, GUD возник при непосредственном участии бойцов «Запада», группировки, о которой будет подробно рассказано во второй главе.

GUD был крайне правым союзом, члены которого охотно использовали для убеждения оппонентов бейсбольные биты. За это его периодически запрещали, но GUD, меняя названия, регулярно возрождался, как феникс из пепла[26]. Казалось бы, дочери Жан-Мари Ле Пена была прямая дорога в активисты Группы совместной обороны, но ее отношения с GUD складывались непросто. Она принимала участие в вечерних посиделках Группы в барах Латинского квартала, но не афишировала своих связей с GUD и отнюдь не разделяла ее идеологию. По воспоминаниям однокашников Ле Пен, она в то время вообще не имела ни определенных идеологических воззрений, ни какой-либо политической культуры.[27]

И это несмотря на то, что в ряды партии своего отца она вступила в возрасте 18 лет (в 1986 г.) Тем не менее, именно на этих совместных «выходах» с активистами GUD Марин познакомилась с Фредериком Шатийоном — известным «заводилой» крайне правых акций, основателем ассоциации боевых искусств « Молот Тора». Впоследствии это знакомство еще сыграет важную роль — когда Марин возьмется за формирование своей команды.

Но в этот период своей жизни, хотя она и согласилась вступить в Национальный круг студентов Парижа (CNEP) — студенческое движение, близкое к Национальному Фронту, — политика интересовала ее гораздо меньше, чем возможность сделать карьеру адвоката. Марин окончила университет в 1990 г., затем поступила в Центр профессиональной подготовки адвокатов, блестяще сдав экзамены[28].

Даже такие крайне предвзято относящиеся к Марин авторы, как Фуре и Веннер, признают, что многие ее коллеги по адвокатуре, в том числе и левых взглядов, находили ее «симпатичной» и «трудолюбивой». Что, впрочем, не мешало другим коллегам выражать свое негодование тем, что «дочь того самого Ле Пена» учится с ними под одной крышей. Порой Марин приходилось сталкиваться с настоящей обструкцией: в столовой, например, молодые адвокаты могли демонстративно пересесть за другой столик, только чтобы не обедать рядом с ней. Один из ее соучеников вспоминал: когда он в коридоре Центра обсуждал с Марин какую-то профессиональную проблему, экс-председатель студенческого союза подошел к ним и заявил: «Я запрещаю тебе разговаривать с этой шлюхой!»[29].

Травля, которой Марин подвергалась в школе, продолжалась и в адвокатском сообществе (сам университет Париж-Асса оказался счастливым исключением: в нем было много крайне правых студентов из GUD, да и некоторые преподаватели симпатизировали националистам). Казалось, профессиональная карьера для нее закрыта: не случайно ей настойчиво рекомендовали отказаться от участия в конкурсе на место секретаря судебного заседания: «Из-за вашей фамилии у вас нет шансов добиться успеха в этом состязании». Впоследствии мы увидим, что в демократическом французском обществе даже простое членство в такой партии, как Национальный Фронт, могло послужить причиной увольнения университетских преподавателей права (случай Луи Альо). Но в адвокатуре, к счастью для Марин, царили другие законы: здесь более всего ценились ораторские таланты и дар убеждения. И тем, и другим Марин Ле Пен, несомненно, не была обделена. Одним из состязаний, в котором она проявила свои выдающиеся способности, был «процесс»… над Карлом IX — организатором Варфоломеевской ночи. На этом процессе Марин должна была защищать короля, обвиняемого в «преступлениях против человечности» и «нарушении ночной тишины». Это далось начинающему адвокату нелегко. «Когда день настал, я почувствовала, что не могу произнести ни слова — так силен был мой страх», — вспоминала Марин в автобиографии[30]. Но она преодолела свой страх и заняла второе место (из шести).

В январе 1992 г. Марин сдала очередные экзамены, защитила диплом DEA в области уголовного права и получила сертификат, позволяющий заниматься адвокатской деятельностью (CAPA). Став членом адвокатской коллегии Парижа, она некоторое время стажировалась в юридической конторе, где ей порой приходилось защищать права нелегальных иммигрантов и людей без документов, которые не могли нанять своего адвоката. Позже она вспоминала об этом не без гордости: будучи убежденной противницей засилья мигрантов во Франции, свои профессиональные обязанности Марин выполняла безупречно. Недаром ее отец в своих интервью повторял: у Марин много недостатков, но есть у нее одно достоинство, неизменное с детских лет — ответственность.

В 1993 г., в возрасте 25 лет, Марин в первый раз приняла участие в парламентских выборах, став кандидатом Национального Фронта в 16 округе Парижа, вотчине респектабельных правых, симпатизировавших Жаку Шираку. Победить ей, разумеется, не удалось, но и завоеванные 11,1 % голосов стали вполне достойным результатом для новичка. А в сердце Марин навсегда поселился азартный холодок политической гонки.

Марин проработала адвокатом в Париже шесть лет. В 1998 г. она завершила адвокатскую карьеру, возглавив юридический департамент партии своего отца. С тех пор вся ее жизнь была без остатка посвящена Национальному Фронту.

В 1998 г. Марин и Янн, «сестры-близнецы», приняли самое деятельное участие в проекте мужа Янн, Самуэля Марешаля, который задумал создать новую молодежную структуру Национального Фронта.

Самуэль Марешаль, сын пастора-пятидесятника, вступивший в НФ на год раньше Марин (в 1985 г.), женился на средней дочери президента партии в 1993 г. У него сложились прекрасные отношения со свояченицей (la belle-soeur), которая, используя свой юридический опыт, помогла ему оформить новое движение, получившее название Génération Le Pen — «Поколение Ле Пен». На тот момент молодежная организация НФ — Front National de la jeunesse — находилась в полумертвом состоянии. Ее подкосил раскол, произошедший в Национальном Фронте в 1998 г. по вине Бруно Мегре[31]. Среди активистов FNJ оказалось слишком много сторонников Мегре, многие из них ушли из движения вслед за своим кумиром, а лояльность оставшихся была сомнительна. Марешаль, возглавлявший FNJ с 1992 г., по-видимому, пришел к выводу, что в старом формате добиться оживления молодежного крыла невозможно. «Поколение Ле Пен» изначально задумывалось как более широкая и менее скованная партийной дисциплиной организация, к тому же свободная от «мегретистов». В ряды «Поколения» вступали молодые националисты, разделявшие идеологию «Третьего пути», — то есть находившиеся в оппозиции как к либерализму, так и к социализму, отвергавшие «тотальную американизацию» как в сфере политики, так и в сфере культуры. Одной из задач, которую они ставили перед собой, была защита национальной идентичности перед лицом наползающей на Францию глобализационной угрозы. Среди них было немало и тех, кто считал Мегре предателем.

«Поколение Ле Пен» стало площадкой, на которой Марин встречалась и завязывала полезные контакты с людьми, которые впоследствии станут ее верной армией для штурма руководящих партийных высот.

Филипп Руже, казначей «Молодежного Нацфронта», сторонник «Третьего пути». Жан-Эмиль Номе, журналист, писавший в правых и крайне правых СМИ, таких, как Minute, Présent и National Hebdo, о том, какую опасность представляют для французской идентичности «исламизация и американизация». Гийом Вузийо, член центрального комитета НФ и друг Луи Альо, молодого и многообещающего партийного функционера из Тулузы (в будущем он станет гражданским мужем Марин). И несколько выходцев из GUD — Тома Лаган и Фредерик Шатийон, знакомство с которым Марин свела еще в бытность студенткой факультета права университета Париж-Асса. У парней из GUD, в свою очередь, были друзья, которых они «подтянули» к новому движению, например, рок-музыкант Джек Маршал (вместе с Шатийоном и Лаганом написавший очень интересную книгу «Чумные Крысы: история студентов-националистов 1965–1995 гг.»). Отношения и связи, формировавшиеся в этот период вокруг Марин Ле Пен, были замечательны еще и тем, что зачастую выходили за рамки привычного «гетто» крайне правых групп. Например, упомянутый выше Джек Маршал был глубоко интегрирован в среду «рока французской идентичности» (RIF) — течения, которое было несравненно более широким, чем музыкальная субкультура националистов. А Фредерик Шатийон, несмотря на крайне правую ориентацию, поддерживал контакты с Аленом Соралем — известным французским писателем, социологом и кинорежиссером. До 1993 г. Сораль был членом Французской коммунистической партии, но впоследствии разочаровался в ФКП и перешел на консервативные позиции (в 2007 г. Сораль вступил в НФ, где сразу стал членом ЦК). Впоследствии Сораль и Шатийон основали политическую лево-консервативную ассоциацию « Равенство и примирение», неоднократно выступавшую с поддержкой российской политики, в том числе, на Украине и на Балканах[32].

Отношения Марин с Шатийоном были близкими и доверительными не в последнюю очередь потому, что Шатийон влюбился в подругу детства Марин, Мари д’Эрбе де Тун, впоследствии также работавшую в партийных структурах НФ (в частности, именно она вела видеоблог Ж.-М. Ле Пена «Бортовой журнал»)[33]. Вскоре Шатийон и де Тун поженились.

Вся эта разношерстная компания держалась вместе не только благодаря организаторским способностям Самуэля Марешаля, но и благодаря харизме Марин Ле Пен. Довольно скоро ядро «Поколения Ле Пен» стало заметной политической силой внутри «Вселенной Национального Фронта» — и далеко не всем ветеранам движения это понравилось. В штаб-квартире НФ в Сен-Клу (довольно уродливом здании, неофициально звавшемся «Пакетбот») компанию Марин и ее друзей снисходительно именовали на английский лад «завсегдатаями ночных клубов» (night-clubbers). Один из старых соратников Ж.-М. Ле Пена, Жан-Клод Мартинес, отзывался о них так: «Люди, сплотившиеся вокруг отца (Марин. — К. Б.), знали, что такое война, у них было свое видение мира… А эти не знали ничего, они были бессмысленными мальчишками и девчонками, маленькими негодяями»[34].

Нравы в компании «завсегдатаев ночных клубов» царили весьма свободные. «„Фронт“ — это контробщество, где все спят со всеми», — язвительно замечал барон Лоран де Сент-Африк, автор знаменитой книги-разоблачения « В тени Ле Пена» (Dans l'ombre de Le Pen, Paris: Hachette Littérature, 1998). Так это или нет, но браки среди партийных активистов действительно были делом не просто обычным, но само собой разумеющимся: удивление, скорее, вызывали единичные случаи, когда кто-то из обитателей «Вселенной Национального Фронта» выходил замуж или женился на человеке со стороны.

В 1997 г. Марин вышла замуж в первый раз — за предпринимателя Фрэнка Шоффруа, поддерживавшего НФ (в том числе, и финансово). Брак этот продержался недолго — до 1999 г., но в нем у Марин родилось трое детей (в мае 1998 г. Жеанна, а в следующем году близнецы Луи и Матильда) — все они были крещены в традиционалистской католической церкви Святого Николая в Шардонне[35]. Шоффруа был, мягко говоря, сложным человеком, всегда державшим под рукой пистолет и легко выходившим из себя. Инициатором развода была, по-видимому, Марин — по крайней мере, существует версия, что в семейную ссору, разгоревшуюся после того, как она объявила о своем намерении уйти от Шоффруа, вынуждена была вмешаться полиция, прибывшая, чтобы «успокоить разъяренного мужа»[36].

В 2002 г. Марин вновь вышла замуж, за Эрика Йорио, советника НФ в регионе Па-де-Кале. Этот брак продержался чуть дольше — до 2006 г. После развода Йорио ушел со всех постов в Национальном Фронте и исчез с политического горизонта.

За фасадом довольно бурной личной жизни Марин протекала и другая, не менее динамичная и наполненная событиями. Она пыталась продвигаться по карьерной лестнице в партии своего отца — но это получалось у нее с переменным успехом (во всяком случае, в начале). В 1997 г. ее не избрали в состав ЦК партии на съезде в Страсбурге. Но тот съезд вообще был неудачным для Ж.-М. Ле Пена: в партии набирали силу сторонники Бруно Мегре, который уже не особенно скрывал свое желание сместить старого вождя и самому стать во главе НФ. Именно «мегретисты» забаллотировали кандидатуру Марин: впрочем, возможно, в данном случае к стремлению ограничить всевластие семьи Ле Пен примешивалась еще и ревность. Как утверждают Фуре и Веннер, за кулисами съезда ее избранию активно противился Филипп Оливье — муж старшей сестры Марин, верный сторонник Мегре. По его мнению, лишь одна из дочерей Ле Пена была достойна занять место в ЦК партии — жена самого Оливье, Мари-Каролин[37].

Результаты голосования стали для Марин настоящим ударом. Партия, которую она привыкла воспринимать как одну большую семью, повернулась к ней другой, неприглядной стороной, представ настоящим «террариумом единомышленников» — конгломератом борющихся за власть и влияние групп и фракций, в котором против нее готовы были выступить даже близкие родственники. Впрочем, история эта повлияла не только на нее, но и на ее отца, Жан-Мари Ле Пена, который со все большим подозрением наблюдал за эволюцией своей старшей дочери. Нет никаких оснований считать (как это делают Фуре и Веннер), что Ле Пен-старший до событий 1998 г. прочил в свои преемницы Мари-Каролин. Но то, что раскол, произошедший в партии в 1998 г., заставил его пересмотреть свое отношение к младшей дочери, — не вызывает сомнений.

Впрочем, прежде чем повести речь о расколе 1998 г. и попытке Бруно Мегре захватить власть в партии, необходимо рассказать о том, что же представлял собой Национальный Фронт. А для этого придется заглянуть на тридцать лет назад, в то время, когда в Нейи-сюр-Сен родилась героиня нашей книги, а на улицах Парижа гремели выстрелы и пламенели огненные цветы «коктейлей Молотова».

Вряд ли будет сильным преувеличением сказать, что партия Национальный Фронт стала детищем «революции» 1968 г. Точнее можно выразиться так: не будь в истории Пятой Республики 1968 г., не было бы и Национального Фронта.

Майские уличные бои между левацкими студенческими организациями, такими, как «Движение 22 марта», «Революционная коммунистическая молодежь», «Союз марксистско-ленинской коммунистической молодежи» и ультраправым крылом студенчества выдвинули в первые ряды крайне правых экстремистские группы, принципиально не признававшие парламентских методов борьбы. Среди них выделялись группировки «Запад» (L’Occident) и «Служба гражданских действий» — чисто боевая организация, созданная для охраны митингов правых партий и превратившаяся со временем в полувоенное формирование. Активисты «Запада» увлеченно дрались с левыми, особенно во время акций в поддержку народа Вьетнама. СГД занималась более серьезными делами: торговала оружием, принимала заказы на устранение профсоюзных лидеров, участвовала в подавлении забастовок. В студенческой среде также существовали десятки мелких ультраправых объединений, но все они были разобщены и аморфны. Разногласия между ними были весьма велики, и ни о какой общей идеологической платформе, на которой бы их лидеры могли объединиться, чтобы начать настоящую политическую борьбу, речи, конечно, не шло.

Что, в самом деле, общего могло быть у гангстеров из СГД, неонацистов «Запада» и традиционалистов из группы «За молодую Европу» или проповедовавшими идеологию «третьего пути» консервативными революционерами из группы «Метро-Молодежь»? У «Французского дела» (l’Œuvre française), руководитель которого — Пьер Сидо — был ультраколониалистом, ратовавшим за возвращение Алжира и других отпавших от метрополии «заморских территорий» — и «Национальной реставрации», преемницы «Аксьон Франсез», наследницы идей Шарля Морраса? Объединяла их разве что неприязнь к левым, но и то с оговорками. Ведь были и такие поборники «Третьего пути», как аспирант Института Политических Наук Жан-Жиль Мальяракис, издававший еженедельник «Аксьон Насьоналист», на страницах которого печатались авторы, утверждавшие, что враг номер один — это Соединенные Штаты и правящая там еврейская плутократия, а единственная правильная модель общества — «ни трестов, ни Советов» (ni Trust, ni Soviets). Мальяракис по мере своих скромных сил боролся с масонами (в которых видел замаскированных троцкистов), но при этом не жаловал и консерваторов. В его идеологии причудливо сплетались идеалы Великой французской революции, национал-синдикализма и даже неосоциализма. При всем том Мальяракис считал себя ультраправым и впоследствии на недолгое время примкнул к Жан-Мари Ле Пену.

Весь этот разношерстный конгломерат имел куда больше точек отталкивания, нежели соприкосновения, и подходил под единое имя крайне правой лишь постольку, поскольку ни на одном другом фланге политического спектра места для его компонентов больше не было. Однако входившие в него группировки находились в постоянном движении и развитии, и именно из этой питательной среды под влиянием кризиса 1968 г. и появился в конечном итоге гомункулус Национального Фронта.

Поражение генерала де Голля на референдуме 1969 г. означало вступление Франции в полосу относительной внутренней дестабилизации, в кратковременный, но яркий период повышенной активности экстремистских движений, самый могущественный противник которых добровольно сложил с себя президентские полномочия.

«То было время дубинок и железной руки, — писал журналист Le Monde Ален Ролла, — время последних бойцов ОАС, продолжавших свою алжирскую войну на земле метрополии, где они охотились на выходцев из Северной Африки»[38].

28 апреля 1969 г. генерал де Голль объявил о своей отставке. С 28 мая по 27 сентября только в Париже и его пригородах было совершено пятнадцать нападений на маленькие кафе, принадлежавшие североафриканцам, или на общежития, где жили алжирские рабочие. Проблема иммигрантов из Алжира и других бывших колоний впервые стала одной из самых болезненных в политической жизни страны. В это же время подняли голову многочисленные неонацистские группировки: на стенах Латинского квартала появлялись надписи вроде «Слишком много евреев! Гитлер был прав». На парижском Marché aux Puces большим спросом стали пользоваться старая униформа СС и эмблемы со свастикой.

В это же время в рядах крайне правых произошли важные структурные изменения. 31 октября 1968 г. специальным правительственным декретом была распущена группировка «Запад». Однако некоторые активисты и бывшие руководители «Запада», в частности, историк Франсуа Дюпра[39], ученик и сподвижник Мориса Бардеша, сотрудничавший в его журнале «Защита Запада», выступили с инициативой создания новой организации — идейного центра пестрого конгломерата ультраправых движений. Такой организацией стала созданная 15 декабря 1969 г. группа «Новый порядок» («Ordre Nouveau»), собравшая под своими знаменами около 5000 сторонников, главным образом, молодежь. Очень скоро «Новый порядок», у которого были отделения в Париже, Лионе, Ницце и Марселе, объединил вокруг себя наиболее активные круги ультраправого студенчества.

Но «Новый порядок» не был лишь усовершенствованным «Западом» — в него вошли и некоторые бывшие аппаратчики Комитета в поддержку Тиксье-Виньянкура, и последователи Дорио, и монархисты из «Аксьон Франсез», и бывшие ОАСовцы вроде редактора издания Minute Франсуа Бриньо. Одним из самых энергичных и амбициозных активистов, вступивших в ряды «Нового порядка» в эти дни, был бывший член Комитета в поддержу Тиксье-Виньянкура, руководитель его избирательного штаба, Жан-Мари Ле Пен.

В 1969 г. Жан-Мари Ле Пену исполнился сорок один год. За плечами у него была богатая событиями биография, включавшая в себя два года службы в Иностранном легионе (он служил во Вьетнаме, но в боевых действиях принять участия не успел — гарнизон Дьенбьенфу капитулировал в тот момент, когда Ле Пен закончил четырехмесячный курс подготовки в школе офицерского резерва в Сен-Мексе). В Париж Жан-Мари Ле Пен, тем не менее, вернулся героем. «Его индокитайская кампания, его звание лейтенанта, его зеленый берет завоевали ему уважение со стороны многих студентов Сорбонны», — пишет А. Ролла. Если до службы в Иностранном легионе «потолком» карьеры Жана-Мари был пост президента Корпорации студентов права (с которого он, впрочем, был смещен после скандала), то теперь он замахнулся на большую политику. Ле Пен облюбовал популярный у обитателей Латинского квартала бар «Пантеон», где регулярно выступал с речами, обличающими бывшего премьер-министра Франции Пьера Мендес-Франса за «капитулянтское» прекращение войны в Индокитае.

На почве неприязни к Мендес-Франсу Ле Пен сошелся с Пьером Пужадом — звездой французской ультраправой политики пятидесятых. Пужад, президент Союза в защиту торговцев и ремесленников, был стихийным буржуазным революционером: он сделал себе имя, защищая «маленького человека» от всевластия государства. Пужадизм разрастался, как снежный ком: программа Пужада, привлекшая на его сторону тысячи мелких буржуа, ремесленников, лавочников, предпринимателей, очень скоро переросла свои первоначальные рамки борьбы с «налоговой инквизицией». Пужад требовал пересмотра конституции и сохранения колониальной империи, передачи национализированных предприятий частному капиталу, контроля над профсоюзами, «наведения порядка» в стране. Яркой чертой движения Пужада был откровенный антипарламентаризм: Национальное собрание Пужад, не стесняясь, называл «самым большим борделем в стране». Вместо «слабого» и «социалистического» парламента он хотел вернуть Генеральные Штаты образца 1789 г. Более того — созыв таких Штатов во всех областях, охватывающих все социо-профессиональные группы, где народ мог бы свободно выражать свои чаяния, должен был стать днем рождения новой «народной республики».

Жан-Мари Ле Пен был очарован идеями Пужада. Особенно ему нравилась критика Мендес-Франса (про которого Пужад говорил, что «у этого политика с Францией нет ничего общего, если не считать второго имени») и колониальные притязания президента Союза в защиту торговцев и ремесленников. Ле Пен вступил в движение Пужада и на парламентских выборах 1956 г. был избран депутатом Национального собрания от департамента Сена. Двадцативосьмилетний бывший «зеленый берет» стал самым молодым депутатом Национальной Ассамблеи, а вскоре и президентом фракции пужадистов. Но вскоре Ле Пен разочаровался в Пужаде: стало ясно, что несмотря на угрозы последнего «пустить в ход большую метлу», его движение не располагает достаточными средствами, чтобы вести серьезную парламентскую борьбу (еще бы, с таким отношением к Национальному собранию!) Когда же Пужад выступил против вмешательства Франции в Суэцкий конфликт, Ле Пен демонстративно вышел из его Союза, ставшего, по его словам, «партией обещаний», и уехал в Египет — сражаться.

И вновь судьба посмеялась над Ле Пеном: он попал в Египет спустя день после того, как под давлением СССР и США было заключено соглашение о прекращении огня. Однако рядом, в Алжире, бурлил котел еще одной войны, и в 1957 г. Жан-Мари отправился туда. До мая 1957 г. он был офицером разведки 10-й парашютно-десантной дивизии и занимался оперативным выявлением и нейтрализацией законспирированной сети боевых организаций Фронта национального освобождения (ФНО).

(Позже левые журналисты попытаются обвинить Жан-Мари Ле Пена в том, что во время службы в разведке он применял к пленным бойцам ФНО «недопустимые меры воздействия», или, проще говоря, пытал их. Журналист газеты Libération провел в Алжире несколько месяцев, пытаясь раскопать улики, доказывающие причастность Ле Пена к убийству пленных[40]. Однако доказать ничего не удалось: адвокаты Жан-Мари Ле Пена разгромили журналистов наголову, и газета была вынуждена выплатить лидеру НФ компенсацию за моральный ущерб.)

Вернувшись из Алжира, Ле Пен снова пробует себя в политике. Он организует Национальный Фронт ветеранов — объединение бывших «зеленых беретов», ратующих за сохранение Алжира в составе Франции. Это любопытный эпизод в биографии отца нашей главной героини — хотя бы потому, что «береты» организовали большое турне по всей Франции, собирая подписи в поддержку идеи французского Алжира и интеграции североафриканских мусульман… в единую национальную общность! Лозунгом этой кампании было «Все едины от Дюнкерка до Таманрассета» (город-оазис на юге Алжира. — К. Б.)[41]. Движение «За французский Алжир» было попыткой противопоставить «плохим парням» из ФНО «хороших арабов», ратовавших за сохранение колониального статуса своей родины. Одним из таких «хороших арабов» был алжирец Ахмед Джеббур, студент Коммерческой школы, утверждавший, что в качестве колонии высокоразвитой Франции Алжир добьется больших успехов, чем развиваясь самостоятельно. На одном из митингов в поддержку Джеббура выступавшего с речью Ле Пена сбросил с трибуны один из его бывших «братьев по оружию» — зеленый берет из Иностранного легиона. В последовавшей стычке будущему лидеру Национального Фронта повредили глаз, после чего он несколько лет вынужден был носить черную повязку. Таким образом, Жан-Мари Ле Пен пострадал за поддержку иммигранта-алжирца — спустя двадцать лет это будет казаться жестокой иронией.

История с Джеббуром имела продолжение, важное для понимания идеологических особенностей Национального Фронта. Несколько месяцев спустя Джеббур был ранен в Латинском квартале Парижа террористом из ФНО. Здоровье он поправлял, скрываясь у матери Ле Пена, в Трините-сюр-Мер в Нормандии, а дочь его, Сорайя Джеббур, впоследствии стала видным активистом НФ и входила в Региональный совет партии по региону Иль-де-Франс. Апологеты Ле Пена часто приводили этот пример, защищаясь от обвинений в «биологическом расизме»[42].

Последующие события (путч 13 мая 1958 г., «неделя баррикад» в январе 1960, «заговор генералов» в апреле 1961 г.) во многом сформировали политическую позицию Ле Пена. Он никогда не испытывал горячей симпатии к Салану (по-видимому, еще и потому, что алжирские генералы отнеслись к горевшему энтузиазмом «зеленому берету» совсем не так, как ему бы хотелось), но и второй группе заговорщиков, во главе которых стоял бывший генерал-губернатор Алжира Жак Сустель, тоже не симпатизировал: для него эта группа была слишком «проголлистской». Предоставление Алжиру независимости оттолкнуло от генерала де Голля многих его преданных сторонников. Что уж и говорить о Ле Пене, который никогда в любви к де Голлю замечен не был. К тому же вскоре он лишился своего депутатского мандата, проиграв на выборах кандидату от левых голлистов Р. Капитану.

Тем не менее, в политику Ле Пен решил вернуться на плечах адвоката алжирских путчистов Жана-Луи Тиксье-Виньянкура. Кандидат ультраправых Тиксье-Виньянкур надеялся нанести поражение де Голлю в ходе президентских выборов 1965 г. Уже разгромлена была ОАС, но еще жива была память о резне в Оране[43], всего два года назад был казнен организатор покушения на де Голля подполковник Бастьен-Тири. Шансы его защитника, бывшего главного пропагандиста режима Виши — Тиксье-Виньянкура — на победу казались достаточно серьезными. Ле Пен, возглавивший избирательный штаб Тиксье-Виньянкура, пытался сплотить разнородные (и порой ненавидевшие друг друга) группы и движения в единую крупную партию. Это была первая его попытка создать серьезную парламентскую крайне правую партию, способную конкурировать с партиями политического мейнстрима; и надо признать, попытка неудачная. Несмотря на шумную предвыборную кампанию, которую Ле Пен выстроил по американскому образцу, Тиксье-Виньянкур набрал лишь 5,27 % голосов и во втором туре поддержал Франсуа Миттерана. Ле Пен немедленно вышел из Комитета в поддержку Тиксье-Виньянкура: хоть он и был убежденным антиголлистом, но все же не до такой степени, чтобы предпочесть генералу кандидата левых сил Миттерана[44].

Одновременно с поражением Тиксье-Виньянкура у Ле Пена возникли проблемы иного характера. Помимо политической деятельности, бывший «зеленый берет» занимался бизнесом: вместе со старым другом и компаньоном Пьером Дюраном он владел небольшой фирмой, называвшейся «Общество изучения общественных связей». Название, впрочем, только вводило в заблуждение, поскольку фирма выпускала пластинки с записями военных маршей и песен различных политических движений. Среди них были такие пластинки, как «Песни анархистов», «Ленин и Народные комиссары», «Песни немецкой революции: люди и факты III Рейха». В аннотации к последней было сказано, что «приход к власти Гитлера характеризовался мощным демократическим и народным движением». Левые журналисты углядели в этом попытку реабилитации нацизма, Ле Пена привлекли к суду и приговорили к двухмесячному тюремному заключению и денежному штрафу за пропаганду фашистских идей. Пикантность этой истории заключается в том, что, по уверениям биографов Ле Пена, скандальный текст на обложке «Песен немецкой революции» принадлежал вовсе не Жану-Мари, а еще одному его компаньону, Сержу Женере, позже ставшему видным деятелем голлистского Объединения в поддержку Республики[45].

Крайне правые, попытавшиеся было объединиться вокруг Комитета в поддержку Тиксье-Виньянкура, вновь распались на многочисленные соперничающие группы. Мечте Ле Пена о создании единой мощной ультраправой партии, казалось, не суждено было сбыться. От предложения сотрудничать с голлистами, которые по достоинству оценили его организаторские и ораторские способности, Жан-Мари отказался. Позже, в книге « Французы прежде всего» Ле Пен писал, что «предпочитал оставаться самим собой, Ле Пеном, играющим только за себя, пусть и с минимальными шансами на успех». И, потерпев поражение, он стоически продолжал свой «переход через пустыню»[46].

Переход через пустыню закончился в 1972 году, когда Жан-Мари Ле Пену предложили принять участие в проекте, получившем название «Национальный Фронт».

Вопреки распространенному мифу о том, что Национальный Фронт был создан Жан-Мари Ле Пеном (мифу, к популяризации которого приложила руку официальная партийная пропаганда), действительность была на порядок сложнее.

Фактически Национальный Фронт сформировался вокруг организационного ядра группировки «Новый порядок», о котором говорилось в начале этой главы. Между 1969 и 1972 годами «Новый порядок» стал самой крупной ультраправой организацией Франции. Во многом этому способствовал приход в его ряды опытных аппаратчиков из «Комитета в поддержку Тиксье-Виньянкура», один из которых — адвокат Жан Франсуа Гальвэр — стал первым руководителем организации. Через него был налажен контакт с образовавшимся на руинах Комитета движением Республиканский Альянс за свободу и прогресс (ARLP). Позже Гальвэр был смещен со своего поста гораздо более радикальной группой, во главе которой стоял Ален Робер — студент факультета права и лидер бойцов из Группы объединенных правых.

Частично переняв у «Запада» методику ведения борьбы, «Новый порядок» все же значительно реже использовал «тактику прямого действия». Об отказе от уличных акций речь, конечно, не шла: организация имела в своем распоряжении мобильные отряды боевиков, вооруженных дубинками и железными прутами. Но хотя на счету у «Нового порядка» были такие инциденты, как побоище у Версальских ворот, учиненное в марте 1971 г., опыт запрещенного правительством «Запада» кое-чему научил даже таких экстремистов, как Ален Робер. Поэтому активисты «Нового порядка» стремились организовывать шумные, но бескровные акции (одной из них стала манифестация протеста против визита во Францию Л. И. Брежнева 25 октября 1971 г.)

Но самым главным отличием «Нового порядка» было стремление привести свою идеологию хоть в какую-то систему. Правда, следует признать, что попытки эти не всегда были успешными. «Новый порядок» экспериментировал с отдельными элементами европейских фашистских и национал-социалистических систем. Руководители «Нового порядка» неоднократно подчеркивали, что ориентируются на итальянскую партию «Итальянское социальное движение» Джиорджио Альмиранте, организовывавшую массовые демонстрации и акции протеста[47]. Поддерживали они тесные связи и с немецкой Национал-демократической партией ФРГ. Интересно, что, как и НДП, «Новый порядок» выступал за создание единой Европы, «от Атлантики до порогов Востока», Европы, свободной от иностранной гегемонии — как американской, так и советской.

В конце 1970 г. руководство «Нового порядка» выпустило брошюру «Революция 1970 г. — основные линии современного националистического решения», в котором излагались цели нового «идеалистического и экстремистского государства»[48]. Среди прочего, это государство должно было «запретить опасные и антисемейные идейные течения» и организовывать для молодежи (начиная с десятилетнего возраста) специальные курсы военной подготовки. Отмечалось, что общество, которое стремится построить «Новый порядок», отличается от фашистского, поскольку в нем не будет смешения между государством, партией и человеком (что бы это ни значило. — К. Б.). В этом новом обществе «иерархии заслуг» будет отдаваться предпочтение перед корпоративной организацией, то есть общество будет, скорее, меритократическим, нежели тоталитарным. В заключение авторы брошюры заверяли читателя, что над их теоретическими поисками «продолжают витать идеи Хосе Антонио Примо де Риверы»[49].

Таким образом, идеология «Нового порядка» представляла собой своего рода «ирландское рагу», в котором радикальные лозунги социальной справедливости соседствовали с традиционными и консервативными требованиями восстановления семейных ценностей и «иерархии заслуг», и все это надлежало осуществить в рамках «экстремистского государства». Эта эклектика во многом была обусловлена сосуществованием на платформе «Нового порядка» весьма разнородных элементов крайне правого фланга французской политики, которым подчас было очень не просто достичь компромисса.

Идеологическая слабость «Нового порядка» стала одной из причин поражения организации на первых же выборах, в которых она приняла участие, несмотря на ярко выраженный антипарламентаризм некоторых своих лидеров. Это были муниципальные выборы 1971 г. В 14 районах Парижа за «Новый порядок» проголосовало около 20.000 человек — капля в море для более чем двухмиллионного города. Учитывая тяжелые для ультраправых 60-е годы, это было, пожалуй, не совсем безнадежно — но лидеры «Нового порядка» рассчитывали на большее. Именно тогда им стало ясно, что без полноценной политической партии, созданной по примеру партий мейнстрима, шансов на успех у крайне правых нет. А это было досадно, потому что идеи крайне правых находили отклик в обществе; вот только без эффективной организационной машины конвертировать их в политический капитал не было никакой возможности. Решение о создании «революционной националистической партии» было принято на 2-м съезде «Нового порядка», проходившего в Париже 10–11 июня 1972 г.

Строго говоря, с этого дня и начал отсчитывать свою историю «Национальный Фронт». Недоверие к мейнстримным партиям среди крайне правых было слишком велико — в проекте отказались участвовать такие организации, как «Национальная реставрация», чей лидер Пьер Жюэль принципиально отвергал парламентские методы ведения политической борьбы. Не приняли предложения «Нового порядка» и интеллектуалы, называвшие себя «новыми правыми» и основавшие три года спустя «Группу изысканий и исследования европейской цивилизации» (GRECE).

Зато в рядах бывших членов «Комитета в поддержку Тиксье-Виньянкура» призыв к созданию новой партии нашел самую горячую поддержку. На переговоры с «Новым порядком» пошли две организации, наследовавшие Комитету: уже упоминавшийся «Республиканский Альянс за свободу и прогресс», стоявший на антиголлистских позициях, и «Движение молодой революции», сколоченное капитаном Сержаном из остатков группы ОАС-Метро-Молодежь[50]. К «Движению молодой революции» были близки католики-интегристы, выступавшие против обновленческих идей Второго Ватиканского собора. Из рядов «Движения» вышли, в частности, Р. Мари, Жан-Пьер Стирбуа и Мишель Коллино, которые впоследствии стали видными деятелями НФ.

Переговоры между всеми этими группами и политическими лидерами ультраправых завершились созданием партии, получившей название Национальный Фронт. У этой партии было «три источника, три составные части», представлявшие различные идейные течения французской крайне правой. Во-первых, это были националистические группы экстремистского толка («Новый порядок», бывший наследником группы «Запад»). Во-вторых, консерваторы-антиголлисты, многие из которых испытывали сильный рессентимент из-за потери Алжира и других колоний (ARLP, выросший из обломков Комитета в поддержку Тиксье-Виньянкура, некоторые дочерние группы ОАС). В-третьих, это были молодые интеллектуалы, солидаристы-интегристы («Движение молодой революции», «Группа молодежного действия», католики-интегристы). Новая партия, названная «Национальный Фронт за французское единство», FNUF), была окончательно утверждена 5 октября 1972 г. на собрании, в котором участвовало около 70 представителей крайне правых групп и движений. Зарегистрирована же партия была три недели спустя, 27 октября, и тогда же ее главой (президентом) был утвержден Жан-Мари Ле Пен, представитель консервативного крыла.

Инициатива создания Национального Фронта, таким образом, принадлежала «Новому порядку», а Жан-Мари Ле Пену, в известном смысле, предложили прийти уже «на готовенькое», — на что он, впрочем, охотно откликнулся. Почти сразу же стало ясно, что взгляды Ле Пена на то, какой должна быть новая партия, во многом расходились с позицией лидеров «Нового порядка». В отличие от демагогов «Нового порядка», желавших видеть в членах Национального Фронта «бойцов Революционной Битвы», поднаторевший в политических баталиях Ле Пен ратовал за парламентаризм, призывая к расширению системной политической деятельности и ссылаясь на пример Итальянского социального движения и даже Муссолини[51].

«Мы не говорим больше — власть в дулах винтовок», — заявлял он, явно намекая на «Красный цитатник» Мао, — «мы говорим: Власть находится в избирательных урнах».[52]

Созданная из рыхлого конгломерата националистических групп и экстремистских движений, партия на первых порах не имела своей четкой программы. Полученную «из избирательных урн» власть предполагалось использовать «не для личного стремления к могуществу, а для спасения Нации». Для этого было необходимо установить Новый порядок (в широком смысле этого слова), низложить «прогнивший режим» и разогнать «его слуг», преобразовать рухнувшее под тяжестью пороков общество «с фундамента до крыши» и построить новый мир, который описывался в крайне общих выражениях — мир красоты, мужества, справедливости и «свободной эксплуатации»[53].

По контрасту с расплывчатыми, утопическими целями НФ принципы, на которых строилась новая партия, были сформулированы предельно конкретно: координация деятельности различных групп крайне правых, быстрое реагирование на появляющиеся «привлекательные инициативы ансамбля соединенных сил» вне зависимости от того, какая партия или движение их рождало, и, наконец, обеспечение по-настоящему массовой базы для националистического движения. Именно ориентация на широкое народное движение заставила Жан-Мари Ле Пена объявить беспощадную войну всякому сектантству, которым НФ был заражен, словно стафилококком, с самых первых дней своего существования.

Девизом Национального Фронта в это время был лозунг Ле Пена: «Все, что национальное — наше!» Ряды движения пополнялись «классическими националистами, бывшими ветеранами Алжира, старыми добрыми католиками, обеспокоенными тем, что они видели своих кюре заключающих браки[54] и епископов, голосующих за социалистов… студентами, в которых при виде разнузданности леваков, засилья наркотиков и марксистской пропаганды в лицеях просыпались патриотические чувства»[55].

Однако поначалу курс, взятый Жан-Мари Ле Пеном на создание массового движения, встречал противодействие со стороны лидеров «Нового порядка», имевших сильные позиции в центральном политическом бюро Национального Фронта. Всего в политбюро НФ было шесть человек: президент партии Жан-Мари Ле Пен, вице-президент Франсуа Бринье, генеральный секретарь партии Ален Робер, казначей Пьер Буке, помощник казначея Роже Олендр и помощник генерального секретаря Пьер Дюран. Распределение постов отражало подковерную борьбу между «консерваторами» и «экстремистами». Президента партии держали под контролем представители «Нового порядка» Робер и Бринье, чью свободу действий, в свою очередь, ограничивали старый друг Ле Пена Пьер Дюран и соратник Роже Олендр (бывший начальник службы безопасности Комитета Тиксье-Виньянкура).

Лидеры «Нового порядка» пытались использовать Ле Пена в своих целях, манипулировать им, рассчитывая, что в случае необходимости легко избавятся от него, как избавились уже от бывшего руководителя НП Жана-Франсуа Гальвэра. Но тут, что называется, нашла коса на камень.

Ле Пен отдавал себе отчет, что, пока он остается в статусе «приглашенного руководителя», позиции его в партии весьма непрочны. Укрепить же свое положение он мог лишь одним способом — получить как можно больше голосов на выборах. И поскольку основной задачей Ле Пена было завоевание электората, он всеми силами старался придать НФ облик, резко отличающийся от одиозных группировок «Запад» или «Новый порядок». Для этого нужно было отказаться от крайних методов насилия и террора, которые компрометировали крайне правые организации в глазах избирателя.

В 1972 г. в своей первой программе Национальный Фронт объявил себя «социальной, народной и национальной правой партией», призванной найти альтернативу как голлизму, так и коммунизму и проложить третий путь «между классовой борьбой и господством монополий». По словам французского политолога Ж.-И. Камо, эта программа была следствием компромисса между националистами-революционерами и консерваторами[56].

В дальнейшем влияние «националистов-революционеров», иными словами, экстремистов ультраправого толка, в партии неуклонно сокращалось, а влияние консерваторов, наоборот, росло. Но первые шаги НФ еще отмечены некоторой двойственностью: в первой его программе, например, лишь мельком упомянуты два сюжета, которые очень скоро станут ключевыми для идеологии партии: иммиграция и ситуация с рождаемостью. Иммиграция вообще упоминалась постольку, поскольку она наносила вред здоровью французской нации. Никаких указаний на связь между иммиграцией и безработицей — главная тема пропагандистской машины НФ в течение последующих десятилетий — в этом документе не найти. Французские политологи объясняют это влиянием идеологов «Нового порядка», которые никогда не придавали проблеме иммиграции слишком большого значения[57].

Лозунгами НФ в это время были — «Прогоним воров от кормила государства» и «Преградим дорогу Народному Фронту». Выступая на многочисленных митингах по всей Франции, Ле Пен неизменно подчеркивал, что НФ будет действовать только законным путем, что его цель — борьба с коммунизмом, ослабление голлистов и правящего большинства.

Однако стремление президента НФ к респектабельности и его приверженность исключительно парламентским методам борьбы не на шутку раздражали лидеров «Нового порядка» (в первую очередь Алена Робера), мечтавших о создании массовой неофашистской партии. Ле Пен, в свою очередь, был недоволен экстремистскими замашками генерального секретаря партии и ее вице-президента, отпугивавшими широкие массы избирателей от Национального Фронта. То, что эти опасения были небеспочвенны, подтвердилось на первых же выборах, в которых участвовал НФ: парламентских выборах в марте 1973 г. На них Национальный Фронт с трудом набрал 1,3 % голосов в среднем по стране. Сам Ле Пен получил в 15-м округе Парижа 5,2 % голосов, и это стало высшим достижением новой партии в ходе выборов 1973 г. Крайне правые напугали избирателей и остались маргинальным движением[58].

Поражение на выборах усилило наметившийся раскол в руководстве Национального Фронта. Робер и его сподвижники из «Нового порядка» требовали возвращения к «жесткой и чистой» изоляции и освобождения от рыхлого и бесполезного, по их мнению, балласта. В противоположность им Ле Пен обращался к «священному союзу» правых — националистам, последователям Шарля Морраса, католикам-интегристам: «Воздвигнем вместе дворец Взаимопомощи!» На третьем съезде НФ (1973 г.) группа сторонников «Нового порядка» оказалась в меньшинстве; значительную роль в этом сыграло решение Ф. Дюпра и А. Рено поддержать политику сплоченности и объединения. Ле Пен мог торжествовать: побеждала его линия на преодоление сектантского подхода, осуществлялась мечта о сплочении всех крайне правых сил в единый железный кулак. Однако в реальности до «железного кулака» было еще далеко: НФ все еще оставался рыхлой структурой, пусть и стремящейся к превращению в организацию с жесткой дисциплиной. Он был, по сути дела, первой организацией в истории послевоенной Франции, объединившей вокруг себя все течения в националистическом движении страны, модулем, к которому могли присоединяться все группы, представляющие национальную оппозицию, и в этом заключалась одновременно и его сила, и его слабость.

Слабость была обусловлена наличием множества разнородных движений, мешавших выработке единого политического курса и по-разному проявлявших свою активность. Особенно ярко это выявилось в деятельности «Нового порядка», который, хотя и был истинным «отцом» Национального Фронта, довольно быстро превратился в оппозиционную фракцию внутри партии. После поражения на выборах 1973 г. сторонники А. Робера все чаще стали возвращаться к методам уличной борьбы, устраивая шумные стычки с голлистами и леваками. В июне 1973 г. после одной из таких стычек «Новый порядок» был распущен специальным правительственным указом, повторив тем самым судьбу группы «Запад». Лидеры «Нового порядка» оказались перед выбором: переформатировать в очередной раз свою организацию или раствориться в рядах Национального Фронта. Ален Робер и его группа предприняли попытку захватить власть в партии, но Ле Пен, опираясь на Ф. Дюпра и А. Рено, объявивших себя сторонниками единства, легко отбил их атаку. Робер пытался найти союзника в лице того самого Ж.-Ф. Гальвэра, которого не так давно сместил с поста лидера движения; совместно с Паскалем Гошоном он основал газету «Противостояние», которую, правда, очень быстро пришлось переименовать в «Сопротивление» (Faire Front)[59]. В конце концов, после обструкции, которую члены «Нового порядка» устроили Ле Пену на собрании генеральной ассамблеи НФ (где президент партии выступал с речью об опасности иммиграции!), произошел окончательный разрыв между двумя группами. Ле Пен, проявив недюжинные способности к аппаратным интригам, сместил Робера с поста генерального секретаря НФ, поставив на этот пост Доминика Кабоша, своего старого соратника еще по движению Пужада и «Комитету Тиксье-Виньянкура». С этого момента — осени 1973 г. — и начинает отсчет эпоха «Национального Фронта Жан-Мари Ле Пена», которая будет продолжаться до января 2011 г., когда престарелый президент НФ уйдет со своего поста, уступив его своей дочери Марин.

Столь подробный рассказ о первых этапах становления партии понадобился нам для того, чтобы понять, чем на самом деле был Национальный Фронт до эпохи Марин Ле Пен и чем он не был. Не был он, вопреки расхожим журналистским штампам (особенно любимым левой французской прессой), неофашистским движением, хотя в движении «Новый порядок», породившем НФ, действительно можно найти характерные черты неофашистской идеологии. Однако именно борьба с «родимыми пятнами» «Нового порядка» — выразившаяся, в частности, в отказе от экстремистских методов политической борьбы и приверженности парламентаризму, — позволила НФ стать той силой, которая спустя сорок лет будет претендовать на роль самой популярной партии Франции.

Путь НФ к успеху вовсе не был легким. Поначалу Ле Пена ожидали на нем серьезные разочарования. Он выставил свою кандидатуру на президентских выборах 1974 г., ожидая, что разрыв с Робером и размежевание с экстремистами «Нового порядка» принесет ему поддержку избирателей. Однако в первом туре выборов Ле Пен набрал лишь 0,74 % голосов — во всей Франции за него проголосовало немногим более 190 тысяч человек. Это была катастрофа. Особенно на фоне того, что Ален Робер вместе со своей группой «Сопротивление» основал Партию Новых Сил (PNF — Parti des Forces Nouvelles), в которую, помимо его старых соратников Франсуа Бриньо и Паскаля Гошона, перешли «диссиденты» из Национального Фронта, разочаровавшиеся в лидере-«неудачнике» (Ролан Гошо, Жан-Клод Жакар). И первое время казалось, что ПНС, воплотившая в себе все крайности, которых старался избегать Ле Пен, добивается определенных политических успехов, в то время как НФ, выглядевший по сравнению с ней бойскаутской организацией, терпел провал за провалом. Отчасти дело было в «борьбе поколений» — после разрыва с Робером остались молодые и необузданные студенты, склонные к силовым методам решения политических споров (боевики в синих и красных мотоциклетных шлемах, вооруженные бейсбольными битами и бутылками с коктейлями Молотова — так выглядели активисты ПНС в 1974 г.), а Национальный Фронт представлялся вотчиной взрослых, серьезных и потому скучных аппаратчиков. Кроме того, общественные настроения во Франции в это время не способствовали успехам крайне правых. В начале 1970-х годов произошло сближение коммунистов, социалистов и левых радикалов, была принята совместная правительственная программа левых сил. Парламентские выборы 1973 г. также продемонстрировали значительный сдвиг французских избирателей влево: всего левые партии и движения получили 45 % голосов (около 11 миллионов избирателей).

Все это создавало неблагоприятные условия для развития и усиления правых, а особенно крайне правых партий. Относительные (по сравнению с НФ) успехи ПНС в это время были вызваны, прежде всего, гибкой тактикой этой организации, позволявшей ей блокироваться с классическими правыми партиями оппозиции. Показательно, что во время президентской кампании 1974 г. Робер и его «Сопротивление» поддержали кандидата умеренных правых Валери Жискар д’Эстена: помимо всего прочего, они предоставили ему (за хорошую плату) пятьдесят мотоциклистов «службы безопасности», которые сопровождали кортеж кандидата в президенты во время его поездок по стране и обеспечивали порядок на митингах.

НФ всегда отвергал тактику заключения союзов с классическими правыми; его свобода маневра была ограничена лишь крайне правыми движениями и организациями, и когда во втором туре президентских выборов Жан-Мари Ле Пен отдал свои голоса д’Эстену, он сделал это с демонстративной неохотой, объясняя свой поступок тем, что должен был предотвратить победу кандидата левых Франсуа Миттерана[60].

Была, однако, еще одна причина, предопределившая длительный период неудач Национального Фронта — он очень сильно отличался от «Нового порядка» или «Партии новых сил» по своей природе. Вынесенные на гребне революционной волны 1968 г. организации типа «Нового порядка» хотя и тяготели к объединению всех ультраправых, но были, по сути дела, жесткими структурами сектантского толка. А Национальный Фронт с самого момента своего возникновения представлял собой принципиально новую ступень развития политических объединений крайне правых. Можно сказать, что приблизительно до 1978 г. НФ был своего рода эмбрионом крайне правой организации нового типа — федеративной по своему организационному признаку, способной включать в себя достаточно разнородные элементы, интегрировать их, а самое главное — опираться на по-настоящему массовую поддержку в разных слоях общества.

В 1978 г. произошло событие, серьезно повлиявшее на смену курса НФ. 18 марта в собственной машине был взорван теоретик и идеолог партии, близкий друг Жан-Мари Ле Пена, историк Франсуа Дюпра.

Смерть Дюпра изменила политическую линию Национального Фронта. На место представителей фракции «националистов-революционеров», унаследовавших экстремистскую риторику Нового порядка (Ф. Дюпра, Пьер Буе, Ален Рено, Пьер Поти и др.), пришли гораздо более умеренные «солидаристы» во главе с Ж.-П. Стирбуа. Основными установками солидаристов, проповедовавших идеологию «третьего пути», были антикоммунизм и борьба с иммигрантами-арабами. В отличие от «националистов-революционеров» солидаристы рассматривали Израиль как союзника Франции в борьбе с мусульманской опасностью. К концу 1979 г. солидаристы захватили в партии все ключевые позиции.

Изменение баланса сил в партии спровоцировало серьезный внутренний кризис. Произраильская позиция Ж.-П. Стирбуа привела к разрыву Национального Фронта с многими группами крайне правых, в частности, с последователями Шарля Морраса. Рушился с таким трудом созданный конгломерат националистических сил, трещала по швам и ходила ходуном вся система НФ. Пьер Поти, бывший редактор первого официального печатного органа партии «Боец», опубликовал на страницах журнала «Наша Европа», издаваемого Федерацией национального и европейского действия (ФАНЕ), статью под названием « Фронт умер».

«Испытывая отвращение к талмудическим проискам команды солидаристов, я покинул Фронт, — писал Поти. — Жан-Мари Ле Пен, отдаешь ли ты себе отчет в том, что стал игрушкой в руках сионистов?»[61]

Раскол между старой и новой командами предопределил фиаско Ле Пена на президентских выборах 1981 г. Незадолго перед выборами сложил с себя полномочия генерального секретаря партии последний из фракции «националистов-революционеров» Ален Рено. Многие из верных сторонников Ле Пена усомнились в его верности идеалам и принципам крайне правых. В результате Жан-Мари не сумел даже собрать необходимого количества подписей поручителей для выдвижения своей кандидатуры на выборах![62]

«Мы не были поняты, — с горечью констатировал Ле Пен. — Но мы еще придем, чтобы дать бой социализму!»

Унизительное фиаско не сломило его, как не сломили и прошлые поражения, и будущие удары судьбы — вплоть до последнего удара «ножом в спину», случившегося весною 2015 года. Национальный Фронт провел перегруппировку сил; сотрудничество Ле Пена и солидаристов привело к выработке политической программы, наиболее цельной и логичной за все предыдущие годы существования партии. Ле Пен встал в оппозицию как к левому правительству, так и к правым парламентским партиям. Политику НФ определяла сплотившаяся вокруг него группа, «мозг партии», куда, помимо опытного аппаратчика Ж.-П. Стирбуа, входили убежденный антикоммунист Мишель Коллино по прозвищу Барбаросса, советник по экономическим и социальным вопросам Жан-Мари Ле Шевалье, масон высокого ранга Жан-Пьер Шенарди, чрезвычайно преданный Ле Пену («за Ле Пеном я последую даже в ад», — говорил он), и Ролан Гоше — единственный человек в руководстве партии, представлявший жесткую линию бывшей группы Дюпра. Этот «коллективный разум» разработал новую программу НФ, с которой Ле Пен вернулся в большую политику весной 1983 г. «Нам нельзя называться крайне правыми, — заявил он. — Нас куда точнее характеризует термин „национальные правые“»[63].

Дистанцировавшись от пугавших избирателя правых экстремистов, с их приверженностью насильственным методам ведения политической борьбы, с их антисемитизмом, их симпатиями к нацистской символике и ритуалам, Национальный Фронт начал стремительно обретать популярность. Конечно, достижения 1983–1984 гг. не сравнить с успехами первой половины 2000-х, и все же для ютившегося в гетто маргинального движения, каким был несколькими годами ранее Национальный Фронт, это было колоссальный рывок вперед.

На муниципальных выборах в марте 1983 г. в 20-м округе Парижа Ле Пен получил 11,3 % голосов. А в июне того же года в Париже прошла демонстрация полицейских из Профессиональной независимой федерации полиции. Появившийся перед Дворцом Правосудия Ле Пен был встречен аплодисментами и криками «Ле Пен — президент!»

В сентябре 1983 г. на повторных муниципальных выборах в г. Дре Национальный Фронт получил 16,7 % голосов. Кампанию здесь проводил Ж.-П. Стирбуа.

А в июле 1984 г. на выборах в Европарламент партия Жан-Мари Ле Пена получила 11 % голосов и 10 депутатских мандатов.

Начиналась эпоха «эффекта Ле Пена» — эпоха, в которой Национальному Фронту суждено было играть роль «злодея» на политической сцене, чудовища, безобразного и внушающего ужас, но при этом являющегося неотъемлемой частью политического бестиария Франции.

«И тут появился Ле Пен. Надо было видеть его в 1984 году во время первого выступления по телевидению в передаче „Час истины“, благодаря которой он прописался в гостиных у французов. Он вступает в схватку с журналистами, которые берут у него интервью. Он занимает всю сцену и царит на ней, как тореадор на арене. Долго добивался он, чтобы ему позволили выйти на площадку телестудии. Пришлось даже написать жалобное письмо Миттерану о том, что государственное телевидение игнорирует его. Хитроватый президент шевельнул пальцем, и… Это было самым большим везением Ле Пена. Бывший устроитель скандалов в Латинском квартале, бывший член Национального собрания, где он возглавлял микроскопическую группку, Ле Пен, только что разменявший шестой десяток лет, попал-таки на голубой экран. Тот день 1984 года был днем его триумфа.

Что же увидели телезрители? Они увидели живого типа с острым языком, самоуверенного и антипатичного. Но — он говорил о том, о чем говорить было не принято. Вот он стоя объявляет минуту молчания в память о жертвах коммунизма. Думаете, он первым придумал это? Вспомните, как в свое время Понятовский, друг Жискара, предрекал советские танки на площади Согласия в случае победы левых на выборах! Старый мир с его фантазмами не исчез, и Ле Пен реанимировал его. Он говорил громким голосом о том, о чем другие говорили чуть ли не шепотом. Это стало его лозунгом. Он нравится. Благодаря своей воинственности он стал феноменом телевизионной ярмарки тщеславия. О нем говорят, как о чем-то исключительном. Но это было грубой ошибкой: пойдя по такому простому пути, невозможно понять политическую подоплеку персонажа и того, что он несет с собой»[64].

Какое-то время над Ле Пеном можно было подтрунивать, даже смеяться (и либеральные журналисты никогда не отказывали себе в этом удовольствии), но когда на президентских выборах 1988 г. за него проголосовало почти 4,5 миллиона французов (14,36 % голосов избирателей), стало ясно, что Национальный Фронт — это всерьез и надолго.

А за два года до этого — в 1986 г. — партийный билет Национального Фронта получила юная студентка университета Пантеон-Асса Марин Ле Пен.

Если в середине 80-х Ле Пен был еще «феноменом», то в 90-х он превратился в постоянного игрока на поле французской политики, чья роль становилась год от года все более важной. Предвыборные кампании НФ делали упор на коррупции, которая разъедала «большие партии» — социалистов и Объединение в поддержку Республики. «Все прогнили, кроме НФ», — утверждали идеологи партии. Пропагандистская машина Фронта убеждала избирателей, что между левыми и правыми нет большой разницы (собственно, именно здесь следует искать корни излюбленной «шутки» Марин Ле Пен про «партию UMPS» — то есть Союза за народное движение (UMP) и социалистов (S), сливающихся в одного послушного воле Брюсселя монстра).

«Ни правых, ни левых — только французы!» — возвещал слоган партии на выборах 1995 г. На этих выборах Жан-Мари получил честные 15 % голосов: тогда многим казалось, что это электоральный потолок кандидата от крайне правых. В том же году на муниципальных выборах несколько кандидатов Национального Фронта победили соперников из «больших партий» и стали мэрами ряда больших городов на юге страны — Мариньяна, Оранжа и Тулона. Партия стремилась интегрироваться в низовые структуры французской государственной машины — в советы муниципалитетов, кантонов и департаментов, понимая, что доверие избирателей в регионах — фундамент, без которого невозможно дальнейшее «завоевание» Франции. Броские лозунги НФ привлекали на сторону Ле Пена многих французов, традиционно сочувствовавших крайне правым, — но этого ему было мало. Нужно было во что бы то ни стало выйти из гетто, прорвать блокаду больших партий — а это можно было сделать, лишь выбрав правильную стратегию, которая обеспечила бы Национальному Фронту поддержку тех избирателей, которые раньше голосовали за правых, центристов и даже левых. Борьба за электорат — в сущности, та же борьба за ресурсы; тем, кто приходит к дележу пирога во вторую и третью очередь, не стоит надеяться, что где-то в сторонке лежит, никем не замеченный, лакомый кусочек. Ресурс нужно отнимать у соперников, а для НФ соперниками были все без исключения партии Пятой республики.

Уверенный рост популярности НФ был связан в первую очередь с ростом протестных настроений в широких кругах французского общества. Главная идеологическая «приманка» НФ — борьба с иммиграцией — находила отклик в сердцах все большего количества французов. Поток иммигрантов из Северной Африки и Ближнего Востока в бывшую метрополию достиг уже таких масштабов, что игнорировать эту проблему стало невозможно. Однако «большие партии» как раз этим и занимались — делали вид, что с иммиграцией в стране все нормально. На этом фоне Национальный Фронт был единственной партией Франции, которая не просто придавала большое значение проблеме иммигрантов (особенно мусульман), но и рассматривала ее как ключевую для всей политической повестки.

Но идеи НФ были популярны не только потому, что в них присутствовала простая и понятная идея разделения общества на «своих» и «чужих». Активисты партии все чаще говорили о том, что французскому обществу необходимы перемены: рабочие места и социальная помощь должны в первую очередь предоставляться французам, а не чужакам. Однако речь не шла о разделении на «своих» и «чужих» по цвету кожи или форме черепа: к «французам» причислялись представители любых национальностей при условии, что они разделяют идеалы французской культуры и цивилизации, живут по обычаям новой Родины и ставят интересы ее жителей выше всех остальных (родовых, общинных, религиозных и т. д.). Это была не голая декларация: пример Ахмеда и Сорайи Джеббуров показывает, что представители арабского мира не только могли поддерживать идеи НФ, но и интегрироваться в его организационную структуру.

Однако подавляющее большинство иммигрантов (и особенно нелегальных) рассматривались идеологами НФ как главные виновники роста преступности и безработицы в стране, как балласт, не дающий Франции развиваться экономически и интеллектуально. Последнее обстоятельство подчеркивалось особо: из-за большого количества детей нефранцузского происхождения, плохо говорящих и почти не умеющих писать на языке новой Родины, учителя в школах вынуждены были по нескольку раз объяснять одни и те же вещи; качество обучения — а стало быть, и квалификация выпускников школ — неуклонно снижались…

Таким образом, уже в конце 80-х — начале 90-х годов НФ совершенно сознательно противостоял идеологии «мультикультурализма», которая тогда лишь набирала силу. (В 2010 г. о провале «мульти-культи» объявит бундесканцлер Германии Ангела Меркель — но это никак не изменит иммиграционную политику Брюсселя.)

Левые, разумеется, клеймили «фронтистов» фашистами и расистами: это было гораздо проще, чем вступать с идеологами НФ в серьезную дискуссию о «войне цивилизаций». Между тем, в партии появились серьезные идеологи, спорить с которыми для левых было не всегда комфортно. Самым ярким из них был Бруно Мегре — человек, с именем которого связан наиболее острый кризис в истории Национального Фронта.

Бруно Мегре, бывший функционер голлистской партии Объединение в поддержку республики (ОПР)[65] и лидер движения «Комитет республиканского действия», вступил в ряды Национального Фронта в 1985 г… Талантливый и харизматичный политик, представитель молодого поколения крайне правых (он родился в 1949 г.), Мегре поначалу пришелся по душе Жан-Мари Ле Пену. Возможно, еще и потому, что, как и сам президент НФ, Мегре получил профессиональную военную подготовку (после окончания Политехнической школы в Париже он закончил еще Институт высших исследований национальной обороны (IHEDN) и элитную кавалерийскую школу Кадр-Нуар в Сомюре). Ле Пен почти сразу назначил его руководителем своей избирательной кампании на президентских выборах 1988 г. Как уже говорилось, эти выборы стали своего рода рекордом для лидера Национального Фронта: за него проголосовало в первом туре 4367269 человек, или 14,36 % избирателей (на предыдущих выборах с участием Ле Пена, в 1974 г., ему удалось получить лишь 0,75 % голосов). Роль опытного политического активиста Мегре в подобном исходе выборов была слишком очевидной, и в октябре 1988 г. он был назначен на пост генерального делегата НФ (délégué général du Front national). Это был ключевой аппаратный пост, хотя и менее почетный, но более важный в партийной иерархии, чем пост генерального секретаря. Фактически Мегре стал заместителем Ле Пена: он отвечал за подготовку мероприятий партии, связи с общественностью и т. д.

Амбициозному Мегре этого, однако, было мало. Он претендовал и на пост генерального секретаря партии, который в тот момент занимал представитель крыла «солидаристов» Жан-Пьер Стирбуа. Между Мегре и Стирбуа шла подковерная борьба за влияние на президента Национального Фронта. Завершилась она неожиданно: в ночь с 4 на 5 ноября 1988 г., возвращаясь с митинга НФ в Дре, Стирбуа не справился с управлением своим автомобилем и врезался в дерево. Мегре уже готовился занять освободившийся пост генсека, но Жан-Мари Ле Пен неожиданно предложил кандидатуру Карла Ланга, самого молодого из членов Политического бюро НФ.

Карлу Лангу на тот момент исполнился 31 год. Мануальный терапевт по образованию, в НФ он вступил в 1978 г. и долгое время руководил молодежной организацией НФ (предшественницей Générations Le Pen). В руководство партией Ланг вошел в 1984 г., а в 1987 основал «Движение молодежи Европы», объединявшее ряд молодежных ультраправых организаций европейских стран.

Ланг был избран на пост генерального секретаря НФ единогласно. Руководство НФ при этом выразило надежду, что его избрание должно привести «к прояснению положения в партии». Это был недвусмысленный намек на беспокойство, которое стал испытывать президент национального Фронта в связи со стремительным карьерным взлетом Мегре. Аппаратные вопросы были частично выведены из его компетенции и передоверены Лангу, самому же Мегре предписывалось сосредоточиться на выработке политической стратегии партии.

В 1989 г. Мегре был избран в Европарламент, а с осени 1990 г. возглавил отделение НФ в важнейшем для партии регионе Прованс-Альпы-Лазурный берег. К этому моменту он был уже признанным стратегом французского националистического движения. Еще в 1990 г. при деятельном участии Мегре был создан Институт национального образования (Institut de Formation Nationale, l’IFN), который был призван стать школой партийных кадров для ведения выборных кампаний всех уровней — от муниципальных до европейских. ИНО издавал собственный журнал Identité («Идентичность»), контент которого полностью контролировал Мегре. Identité заполнил давно пустующую нишу идеологического органа ультраправых (НФ в 70-х — 80-х годах был сосредоточен в основном на решении практических задач, идеология не была коньком Ле Пена). Именно Мегре по-настоящему взялся за проблему иммиграции, написав брошюру «Пятьдесят шагов для решения проблемы иммиграции», вызвавшую настоящий переполох как во французских СМИ, так и в рядах французского политического класса[66].

Позиция его была столь же проста, сколь и привлекательна. Слишком долго, говорил Мегре, Национальный Фронт подвергался шельмованию всех политических сил страны — как коммунистов и социалистов, так и умеренно правых партий, ОПР и СФД. Настало время ответить. «Партия должна занять наступательную, а не оборонительную позицию по отношению к „космополитическому социализму“», — заявлял он.

На молодых членов НФ эти простые, но агрессивные идеи оказывали почти гипнотическое влияние. Почти все выпускники ИНО были его горячими сторонниками. Популярность Мегре росла, и чем он становился влиятельнее, тем меньше устраивал его статус «человека номер два» в Национальном Фронте.

«В первой половине 90-х годов в руководстве НФ сложилась непростая обстановка, — пишет российский франковед Н. Ю. Васильева. — С одной стороны, Мегре редактировал все важнейшие документы партии, готовил избирательную кампанию своего шефа на президентских выборах 1995 г., с другой — он все чаще публично критиковал Ле Пена за авторитарный стиль руководства и за нежелание идти на союз с представителями умеренных правых (ОПР и СФД) с целью создания прочного заслона на пути распространения „социал-коммунистической угрозы“. При этом каких-либо принципиальных идейных разногласий в позициях Мегре и Ле Пена не наблюдалось, из чего председатель НФ сделал весьма обоснованный вывод о том, что значительно более молодой новый генеральный делегат партии просто стремится занять его место на политической арене страны»[67].

Раскол между Мегре и Ле Пеном назревал исподволь, но в какой-то момент стал неизбежным. Ситуация усугублялась еще и тем, что президент Национального Фронта, опасаясь чрезмерного усиления Мегре, старался продвигать на ключевые посты преданного ему университетского преподавателя Бруно Гольниша. В 1994 г. Гольниш стал вице-президентом партии, а в 1996 получил из рук Ле Пена так прельщавший Мегре пост генерального секретаря НФ (Карл Ланг сложил с себя полномочия, сосредоточившись на обязанностях депутата, но вновь занял этот пост в 1999 г.). При всем том, Мегре был гораздо влиятельнее Гольниша: на съезде НФ 1997 г. в Страсбурге он — с большим отрывом от конкурентов — был переизбран генеральным делегатом партии, в то время, как Гольниш занял лишь третье место. Съезд в Страсбурге стал своего рода «демонстрацией силы» Мегре. Генеральный делегат, евродепутат, советник региона Прованс-Альпы-Лазурный берег, самый популярный член ЦК партии, «полководец» армии выпускников Института Национального Образования — он готов был бросить вызов стареющему президенту НФ. Прошло совсем немного времени — и он это сделал.

Несколько раз Мегре с триумфом избирался мэром города Витроль в департаменте Буш-дю-Рон. Когда в 1997 г. суд запретил ему участвовать в муниципальных выборах из-за нарушений финансирования избирательной кампании, Мегре объявил, что заменяет свою кандидатуру кандидатурой своей жены, — и этого оказалось достаточно, чтобы за Катрин Расковски-Мегре проголосовало 52 % избирателей.

Гром грянул в декабре 1998 г., когда в подобную ситуацию попал уже сам Жан-Мари Ле Пен (против него был подан иск за оскорбление одного из кандидатов-социалистов). Опасаясь, что из-за судебного разбирательства его не допустят к выборам в Европарламент, президент НФ объявил о намерении сделать лидером списка кандидатов от НФ свою жену Жани. Кому-кому, а Мегре, проделавшему тот же трюк, только в масштабах провинциального города, можно было понять мотивы своего шефа, но «второй человек в партии», уже примерявший на себя костюм президента НФ, закусил удила. Мегре выступил в прессе с резкими заявлениями в адрес Ле Пена, потребовав официального обсуждения вопроса о списке кандидатов в Европарламент на партийном съезде. Очевидно, он рассчитывал, что его авторитет среди молодых членов движения поможет ему скинуть «престарелого» (на самом деле, семидесятилетнего) Ле Пена с поста лидера партии. Увы, он жестоко просчитался.

Жан-Мари Ле Пен провозгласил лозунг TSM — Tout sauf Mégret («Всё, что угодно, только не Мегре!») В авангарде этой кампании выступили такие ветераны движения, как Роже Олендр, Бруно Гольниш и Жан-Клод Мартинес. Примкнула к ним и Марин, у которой с Мегре были старые счеты — как помнит читатель, в 1997 г. именно сторонники Мегре, подстрекаемые свояком Марин, Филиппом Оливье, «прокатили» ее на выборах в ЦК партии на съезде в Страсбурге. Тогда скандала удалось избежать: результаты голосования не были опубликованы сразу, официально было сообщено о сбое в программе обработки голосов. Но потом Жан-Мари Ле Пен заявил, что его дочь пала жертвой внутрипартийного заговора — и самолично внес ее имя в списки членов ЦК (устав партии позволял ему добавить 20 своих кандидатов вне зависимости от результатов выборов).

Как считает историк Валери Игуне, никакого заговора в действительности не было: «Марин просто не имела реальных оснований фигурировать в списке кандидатов. Ветераны движения не питали к ней никакой симпатии. В НФ она не выполняла никаких задач, и начало ее партийной карьеры было довольно скромным. На парламентских выборах в 1993 г. в XVII округе Парижа она получила 11 % голосов… Назначение Марин (в ЦК партии. — К. Б.) усугубило напряженность между сторонниками Ле Пена и соратниками Мегре…»[68]

Как бы то ни было, за год, прошедший со съезда в Страсбурге, многое изменилось. Марин Ле Пен уже не была просто «младшей дочкой вождя», она набрала аппаратный вес.

В январе 1998 г. Жан-Мари Ле Пен создал в рамках партии юридический департамент. Сделано это было по совету Марин, которая и возглавила новую структуру[69]. Став во главе юридической службы партии, Марин ушла из парижской коллегии адвокатов; несколькими месяцами позже она была избрана в региональный совет Нор-Па-де-Кале от департамента Нор.

Было бы преувеличением сказать, что Марин взяла на себя роль тореадора в борьбе с Мегре, но возглавляемая ей юридическая служба воткнула в шкуру этого «быка» немало острых бандерилий. Главной задачей Марин в этот момент было выявление скрытых и потенциальных сторонников Мегре в эшелонах партии — и их нейтрализация. Одним из тех, кого она заподозрила в тайных симпатиях к мятежникам, был Бернар Курсель, шеф службы безопасности Национального Фронта (DPS). Эта «частная армия» НФ насчитывала около 1700 бойцов, многие из которых были бывшими полицейскими, а некоторые — профессиональными наемниками[70]. Кроме того, DPS выполняла функции партийной контрразведки. Служба безопасности всегда была силой, абсолютно преданной Жан-Мари Ле Пену, — однако личность ее руководителя внушала Марин некоторые сомнения. К этому моменту конфликт между сторонниками Ле Пена и Мегре достиг апогея: Жан-Мари был готов даже к вооруженному нападению «мегретистов» на штаб-квартиру НФ («Пакетбот»). Как рассказал Курсель журналистам, пятерых сотрудников DPS, которые «годами доказывали свою преданность», подвергли жесткому тестированию, с целью проверить их готовность защищать вождя. В частности, их спрашивали, готовы ли они стрелять из имеющегося у них оружия в сторонников Мегре в случае, если последние попытаются прорваться в здание штабквартиры. Когда охранники ответили отрицательно, их немедленно уволили «за политическую неблагонадежность». Приказ об их увольнении отдал Карл Ланг, назначенный новым генеральным делегатом НФ[71]. А самого Курселя с поста начальника службы безопасности «ушла» Марин, посчитав его не вполне лояльным[72]. Таким образом, спустя всего несколько месяцев после образования юридического департамента НФ у Марин уже были полномочия увольнять человека, возглавлявшего службу безопасности партии на протяжении пяти лет. «Марин круто пошла вверх», — вспоминал позже Курсель[73].

На внеочередном съезде партии Мегре и его сторонники были объявлены предателями и исключены из партии. Личным ударом для Ле Пена стало то, что следом за Мегре ряды НФ покинула его старшая дочь Мари-Каролин с мужем. Однако раскол хотя и ослабил, но все же оздоровил партию. С 1998 г. никто больше не пытался бросить вызов единоличной власти президента Национального Фронта. Что до Мегре, то он сразу же после исключения из партии основал свое движение, которое назвал первоначально «Национальный фронт национального движения», однако после судебного иска (в подготовке которого также принимала непосредственное участие глава юридического департамента НФ) сменил имя на Национальное республиканское движение (Le Mouvement national républicain). Очень скоро стало ясно, что без массового движения со спаянной железной дисциплиной все организаторские таланты Мегре стоят немногого: на выборах в Европарламент его НРД получило лишь 3,28 % голосов (тогда как для прохождения в главный законодательный орган Европы требовалось преодолеть 5 % барьер). Бывший босс и соперник Мегре, Жан-Мари Ле Пен, эту планку перешагнул, набрав почти 6 % голосов — и получил 5 депутатских кресел в Европарламенте. С позиции дня сегодняшнего, когда НФ довольно легко получает 25 % голосов избирателей и 24 кресла в Европарламенте, эти результаты кажутся скромными, но тогда для партии это был триумфальный рывок вперед. И если у Ле Пена впереди были новые победы и достижения, то звездный час Бруно Мегре остался в прошлом. На президентских выборах 2002 г. он получил немногим более 2 % голосов, и во втором туре отдал свои голоса бывшему боссу и сопернику, которого так и не сумел свергнуть с трона президента Национального Фронта.

5 мая 2002 г. на избирательных участках Франции начали подсчитывать результаты второго тура президентских выборов. Первый тур, состоявшийся 21 апреля, закончился с сенсационным результатом: на втором месте, уступив фавориту гонки Жаку Шираку всего 3 % голосов, оказался Жан-Мари Ле Пен с 16,86 % голосов. Это был настоящий шок, причем не только для левых, но и для самих крайне правых, не ожидавших такого успеха (учитывая, что еще 2,3 % получил «раскольник» Бруно Мегре, кандидаты от НФ и ОПР вообще шли ноздря в ноздрю). «Я плакала от радости весь вечер, как девчонка», — вспоминала Марин Ле Пен[74]. Однако радость оказалась преждевременной. Сработал психологический механизм: французские СМИ не зря двадцать лет выставляли Жан-Мари Ле Пена чудовищем, которым пугают детей. Все политические силы страны сплотились, чтобы не дать «фашисту» и «антисемиту» триумфально войти в Елисейский дворец. И во втором туре лидер Национального Фронта потерпел сокрушительное поражение: несмотря на то, что он улучшил свой результат по сравнению с первым туром (теперь за него проголосовали 17,79 %), разрыв между ним и Шираком составил 64 %.

Вечером этого дня на телеэкранах Франции появилась Марин Ле Пен — впервые. Судя по всему, это была инициатива Алена Визье, директора НФ по связям с общественностью. Он должен был организовать выступление партийных активистов на различных телеканалах — и случилось так, что партиец, который должен был появиться в эфире канала France3, в последний момент отказался от выступления. В панике Визье обратился к Марин.

Марин в это время занимала довольно важный, но далеко не самый высокий пост в партийной иерархии: она возглавляла движение Générations Le Pen — молодежное крыло партии, которое в 1998 г. создал Самуэль Марешаль (муж Янн Ле Пен и отец Марион Марешаль Ле Пен). За пределами НФ ее мало кто знал — или, точнее, не знал почти никто. Однако после 5 мая все изменилось. Марин оказалась очень телегеничной и прекрасно держалась перед камерами; ее дружелюбная и ироничная позиция выгодно контрастировала с брутальной и зачастую хамоватой манерой общения ее отца.

«Франция превратилась в лагерь психологического перевоспитания, — не скрывая сарказма, комментировала Марин итоги выборов. — Французы испугались, потому что их напугали. Им сказали, что если Жан-Мари Ле Пена изберут, реки потекут вспять, солнце не взойдет и начнется новый ледниковый период».[75]

Это выступление имело успех. Ее стали приглашать различные телеканалы; она никогда не отказывалась, а Ален Визье прикладывал значительные усилия, чтобы ее звали на телевидение как можно чаще. Да и сам Ле Пен-старший советовал дочери «ходить на все передачи». Буквально за несколько месяцев из неизвестного функционера молодежной организации НФ и «одной из дочерей Ле Пена» Марин стала медийной персоной, которую стали узнавать на улицах[76]. «Это СМИ сделали Марин той, кто она есть сейчас. Она — как скаковая лошадь. Любители и профессионалы скачек считают, что у нее есть все необходимые качества, и способствуют ее продвижению», — заявил Жан-Мари Ле Пен в 2004 г., когда его дочь уже стала вторым человеком в партии[77].

Грубоватый, в духе Жан-Мари Ле Пена, комплимент показывает, что, по-видимому, именно с этого момента Жан-Мари стал всерьез задумываться о том, чтобы сделать из младшей дочери наследницу своего «королевства». После печальной истории с Янн Пья[78]Ле Пен, по-видимому, на какое-то время отказался от мысли сделать своим преемником человека из клана (Пья, хоть и не родня по крови, все же была его крестницей). Правда, Фуре и Веннер считают, что с 1997 г. за кулисами официальной политики Национального Фронта шла тайная «война зятьев» Жан-Мари Ле Пена. Якобы Филипп Оливье (второй муж Мари-Каролин) и Самуэль Марешаль (второй муж Янн) соперничали друг с другом в стремлении продвинуть каждый свою жену на место преемницы патриарха партии, которого к этому времени стали полу-уважительно, полу-иронически называть Le Menhir[79]. Но эта версия, по большому счету, критики не выдерживает: «хипушка» Янн никогда не обладала лидерскими качествами, довольствуясь скромным постом помощника депутата Европарламента, а Мари-Каролин во всем следовала за своим мужем, что, с точки зрения ее отца, было безусловным недостатком. Таким образом, даже если Самуэль и Филипп действительно лелеяли далеко идущие планы относительно политической карьеры своих жен, сам лидер Национального Фронта в конце 1990-х — начале 2000-х годов считал наиболее вероятным преемником Бруно Гольниша — своего близкого друга и соратника, возглавлявшего избирательную кампанию Ле Пена в 2002 г.[80].

Стремительно восходящая на политическом небосклоне звезда Марин заставила старого лидера Национального Фронта пересмотреть свою позицию.

Но, судя по всему, решение о том, что его наследницей будет именно Марин, патриарх Национального Фронта принял не сразу. И причина тут была именно в политике «де-демонизации», которую Марин активно стала проводить в жизнь, едва укрепившись на посту лидера молодежного крыла партии.

Говоря о де-демонизации (dédiabolisation) Национального Фронта, как правило, имеют в виду комплекс усилий по изменению образа партии в массмедиа, инициированный Марин Ле Пен еще в начале 2000-х годов и достигший — в основном — своих целей после 2011 г. Однако попытки сделать партию более респектабельной, чем представляли ее журналисты, оттереть с одежд Национального Фронта засохшую кровь и грязь семидесятых годов, изгнать старых демонов, поселившихся в «Пакетботе» еще со времен битв между национал-революционерами Робера и Дюпра и солидаристами Стирбуа, — предпринимались, по крайней мере, с 1985 г.

Происходило это по одной простой причине: чем более респектабельной и менее «экстремистской» выглядела партия, тем больше у нее появлялось шансов составить конкуренцию левым и центристам на местных и парламентских выборах. Не случайно же еще в начале 80-х Ле Пен настойчиво протестовал против того, чтобы НФ называли «крайне правой» партией. Именно в рамках первой «де-демонизации» (тогда она еще так не называлась) в ряды НФ были приглашены политики и интеллектуалы, разительно отличавшиеся от классического образа мятежниканационалиста с ОАСовским прошлым: Бруно Мегре (технократ с опытом работы в центристской партии), Бруно Гольниш (профессор-японист), Валлеран де Сен-Жюст — преуспевающий и глубоко интегрированный в парижскую элиту адвокат. Результаты этой первой «де-демонизации» привели к устойчивому росту популярности НФ в 1990-е годы — и были почти сведены на нет расколом Мегре.

Дело в том, что именно Бруно Мегре в какой-то момент стал лицом нового, более респектабельного Национального Фронта. Отчасти это произошло потому, что он долгое время был самым сильным партийным идеологом. Пока Жан-Мари Ле Пен надрывался на митингах, Мегре, спокойный, корректный, всегда точный в аргументации, появлялся в эфире телеканалов, вел интеллигентные дискуссии с противниками Национального Фронта и, как правило, выходил победителем. К тому же, Ле Пен-старший, хоть и понимал, что партию необходимо сделать как можно более приемлемой для широких масс избирателей, ничего не мог поделать ни со своими симпатиями, ни со своим языком.

В 1987 г. высказывания Жан-Мари Ле Пена о «газовых камерах» («это всего лишь деталь Второй мировой войны») стоили ему не только штрафов, к которым его приговорил суд, но и поддержки Оливье д’Ормессона — авторитетного политика, возглавлявшего парламентскую делегацию НФ в Европарламенте. В 1989 г. после печально знаменитого «каламбура» Ле Пена «Дюрафур — крематорий»[81]из партии — за публичное осуждение действий вождя — были исключены такие перспективные активисты, как Франсуа Башло, Паскаль Арриги и даже «крестница» самого Менгира — Янн Пья. Кроме того, из партии вышли сотни рядовых членов.

Спустя несколько лет, когда конфликт двух фракций — лепенистов и мегретистов — уже вызревал внутри Национального Фронта, как гнойный абсцесс, Ле Пен вовсю распинался перед слушателями летней школы НФ о своей глубокой убежденности в «неравенстве человеческих рас». А в декабре 1997 г. президент Национального Фронта гостил в Мюнхене у бывшего офицера Ваффен СС Франца Шёнхубера, возглавлявшего немецкую крайне правую партию «Республиканцы» (Die Republikaner, REP). Во время этого визита вождь НФ не нашел ничего лучшего, чем повторить свою излюбленную формулировку о газовых камерах как «деталях» Второй мировой войны. Левая (и не только левая) европейская пресса каждый раз вцеплялась в такие выходки Менгира, как гончие в оленя — и, разумеется, каждая такая выходка ложилась темным пятном на репутацию его партии. Надо отдать должное Бруно Мегре — он последовательно выступал с критикой сомнительных высказываний Жан-Мари, чем вызывал еще большее недовольство шефа.

Марин Ле Пен, запустив процесс «де-демонизации» на посту лидера «Поколения Ле Пен», фактически следовала путем Мегре. И это не могло не раздражать старых бойцов движения, только что «расправившихся» с опасным раскольником. Многих настораживала ее мягкость в некоторых принципиальных для партии вопросах — например, в отношении к абортам. На состоявшемся в апреле 2003 г. в Ницце XII съезде партии Марин вновь не избрали в состав центрального комитета партии. И опять в дело вмешался Жан-Мари, волевым решением назначив свою младшую дочь на должность вице-президента НФ.

Марин, конечно, не забыла и не простила ветеранам движения этой довольно откровенной фронды. Тем более что она живо напомнила ей события 1997 г., когда благодаря интригам Филиппа Оливье и сплоченной позиции «мегретистов» ее забаллотировали на выборах в ЦК. Но тогда она боролась против Мегре плечом к плечу со старой гвардией — Бруно Гольнишем, Роже Олендром, Жан-Клодом Мартинесом… Теперь же эти люди выступали против нее. Ветераны не питали к ней никакой симпатии. Информаторы сообщали, что Бруно Гольниш — старый друг ее отца — втайне организовал операцию, которая называлась так же, как и кампания 1999 г. против Мегре — TSM, только теперь она расшифровывалась «Tout Sauf Marine» — «Всё, что угодно, только не Марин». Именно Гольниш составлял списки для голосования в ЦК, и, конечно, это он позаботился, чтобы Марин не оказалось среди избранных.

Интрига, направленная на то, чтобы вывести Марин из большой игры, не удалась. Жан-Мари Ле Пен был в ярости: его дочь вновь стала «жертвой заговора аппаратчиков». Президент НФ во второй раз употребил данную ему уставом власть и не просто сделал дочь членом ЦК, но и назначил ее вице-президентом партии, включив, таким образом, в структуру исполнительной власти.

Этим дело не кончилось. Разъяренный Менгир произвел настоящую «революцию сверху», кооптировав в Политбюро партии двадцать наиболее верных сторонников Марин. Те, кто не согласен с моим решением, добавил он, могут подавать в отставку.

Страсти в Ницце кипели нешуточные. Делегаты съезда крайне неодобрительно отнеслись к демаршу президента партии.«Драма Марин, — писал в те дни язвительный „Rivarol“, — заключалась в том, что те делегаты, которые действительно могли бы обеспечить ее триумф на выборах в ЦК, ушли вместе с Мегре, за что она, безусловно, несет свою долю ответственности»[82].

Отчасти это было правдой. Раскол 1999 г. сильно ударил по Национальному Фронту — наиболее активные молодые партийцы, выпускники ИНО, действительно ушли вслед за Мегре, в результате чего партия вновь превратилась в заповедник старых аппаратчиков. У Марин с ними было мало общего. Чтобы победить эту фронду стариков, ей нужно было нарастить собственные мускулы. Позже, в рамках «дедемонизации» НФ она будет избавляться от старых бойцов движения — правда, в основном, руками Луи Альо. Пока же перед ней стояла задача — опираясь на команду верных лично ей активистов, укрепить свои позиции внутри партии. Впрочем, скорее всего, уже тогда она задумывалась и над задачей-максимум: взять в свои руки руль управления Национальным Фронтом.

Такая команда у нее уже была — те самые «завсегдатаи ночных клубов», которые составляли ядро «Поколения Ле Пен». Те самые, над которыми смеялись ветераны вроде Жан-Клода Мартинеса.

В 2003 г. генеральным секретарем этой ассоциации, которая по инициативе Марин была переименована в Générations Le Pen («Поколения Ле Пен»), стал ее доверенный союзник Луи Альо. Гийом Вузийо стал казначеем движения. Выходцы из GUD — Фредерик Шатийон, Жильдаз О’Шиналь, — создавшие еще в 1995 г. рекламное агентство RIWAL, обеспечивали связи движения с журналистским сообществом и широкой общественностью. С помощью «волонтеров» из GUD молодежное движение Национального Фронта активно внедряло в сознание французов новый имидж старой партии. Сверхзадачей была «дедемонизация», инструментами — PR-технологии, незнакомые старшему поколению НФ. В 2007 г. предвыборные афиши «Поколений» удивили не только избирателей, но и многих ветеранов движения: на них Национальный Фронт представляли не блондиныарийцы, а юные метиски с вьющимися волосами. Лозунги представляли собой странное смешение идей старого НФ и «нового поколения» — национальность, ассимиляция, социальные лифты, секуляризм. Пропагандистская машина партии училась работать на новых оборотах: война была объявлена антисемитизму, ревизионизму (в том числе и отрицанию Холокоста) и даже чрезмерной религиозности.

Правда, в 2007 г. этот новый подход не принес Национальному Фронту никаких дивидендов — скорее, наоборот. На президентских выборах Жан-Мари Ле Пен занял всего лишь четвертое место в первом туре с 10,44 % голосов. По сравнению с 2002 г. это была катастрофа.

Левая пресса ликовала.

«Восемь недель назад, между 22 апреля и 10 июня, Жан-Мари Ле Пен исчез из политического пейзажа. Он еще хорохорится и предрекает тысячу бед „иллюзионисту Саркози“, а его дочь Марин поддерживает последний слабый огонек в департаменте Па-де-Кале. Но Национальный Фронт уже обескровлен. Больше того, он никому не нужен и вызывает одни лишь протесты… — писал некий политический обозреватель на страницах Nouvel Observateur. — Подумать только: Ле Пен никому не нужен, Ле Пену пришел конец! Осталась позади четверть века политической жизни Франции. Настал конец его гневным филиппикам, его злобным шуточкам и мрачным пророчествам о том, что страну заводят в тупик. Конец лепенизму, который вселял в нас столько страхов. Мы уже не будем дружно петь, что фашизм не пройдет, не будем вздрагивать от ужаса, который внушал нам официальный монстр Республики. Исчез персонаж, которого французы так и не поняли до конца, но который порождал у них массу фантазмов»[83].

Ле Пен действительно потерпел поражение, воспринятое его окружением и союзниками как знак конца эпохи «Менгира». Стало ясно, что рекордов 2002 г. патриарху Национального Фронта уже не побить — его звездный час прошел. «Акела промахнулся» — а значит, «волчьей стае» нужно было выбрать другого вожака. Но левые радовались слишком рано. Тот «слабый огонек», который Марин «поддерживала» в Па-де-Кале, не потух, а превратился в настоящий лесной пожар — пожар, который станет всерьез угрожать всем партиям французского политического мейнстрима.

Место, где Марин Ле Пен бросила вызов партийной системе Пятой республики, называлось Энен-Бомон.

2007 год был вообще не слишком удачен для Национального Фронта. Сначала провал Жан-Мари Ле Пена в первом туре президентской гонки, затем крайне обидное поражение на парламентских выборах (они проходили в июне, всего через месяц после президентских). За НФ проголосовало более миллиона избирателей (4,29 % голосов) — но партии не удалось провести ни одного своего депутата в Национальное собрание. Исключением не стала и Марин Ле Пен. Для штурма парламента она выбрала 14-й избирательный округ региона Нор Па-де-Кале. В совет региона Марин избрали еще в 1998 г., и она справедливо рассматривала этот бедный шахтерский край как свою главную электоральную базу.

В Па-де-Кале дочь лидера НФ знали и любили, но, несмотря на доброе отношение избирателей, Марин долгое время не удавалось попасть в Национальное собрание Франции от этого округа. В 2007 г. ей даже оказывали поддержку некоторые социалисты, недовольные политикой кандидата от Соцпартии Альбера Фасона: например, Даниель Янссен, социалист, долгие годы занимавший должность вице-мэра коммуны Лефоре, даже возглавил комитет в поддержку Марин, объясняя это желанием «дать пинок Муравьеду» (прозвище Фасона). Несмотря на это, социалисты и правые во втором туре использовали отработанную комбинацию блокировки кандидата от националистов, выступив против Марин единым фронтом. В 2007 г. Марин единственная из всех кандидатов НФ дошла до второго тура голосования в парламент страны, но благодаря совместным действиям Социалистической партии и Союза за народное движение вынуждена была уступить кандидату от социалистов Альберу Фасону (во втором туре она получила 41,65 % голосов против 58,35 % у Фасона). Все это, разумеется, сопровождалось обычной риторикой о недопустимости появления в высшем законодательном органе страны «фашистов» и «расистов». И тогда Марин решила «покорить» коммуну Энен-Бомон — главный бастион социалистов в Па-де-Кале.

Городок Энен-Бомон с населением в 26000 жителей, расположенный в старинном шахтерском регионе Нор Па-де-Кале, был когда-то крупным угольным центром, но затем потерял свое промышленное значение и сейчас считается довольно проблемной коммуной с высоким уровнем безработицы. Муниципалитет Энен-Бомона на протяжении почти трех десятилетий (с перерывами) возглавляли отец и сын Даршикуры — оба видные деятели Соцпартии. Для апробации нового курса Национального Фронта в том виде, в каком его разрабатывала команда «завсегдатаев ночных клубов» (с упором на социальную проблематику), Энен-Бомон был идеальным полигоном. Эта коммуна, заявила Марин, символизирует собой все основные проблемы современной Франции: безработицу, господство криминалитета, закрытие производств[84].

В конце июня 2007 г., сразу после поражения на выборах, Марин сняла в Энен-Бомоне квартиру, а в 2008 г. выставила свою кандидатуру в муниципальный совет коммуны — и с легкостью добилась избрания (она была номером вторым в списке после Стива Бриуа).

Кампания не обошлась без инцидентов: 22 сентября 2007 г. на рыночной площади в Энен-Бомоне к Марин и сопровождавшим ее активистам НФ подошли двое мужчин, затеявших ссору. Внезапно один из них вытащил пистолет. Дальше версии событий расходятся: сама Марин свидетельствовала перед судом, что услышала, как один из сопровождавших ее закричал: «У него оружие!», после чего ее телохранители загородили ее от нападавших. Другие участники инцидента, например, Валлеран де Сен-Жюст, впоследствии казначей НФ, говорили о том, что был произведен выстрел в воздух: стрелял, судя, по всему, один из нападавших. Пресса предполагала, что речь идет не столько о политической конкуренции (действительно, подобные методы конкурентной борьбы не характерны для мейнстримных французских партий), сколько о попытке местного криминалитета «защитить свою территорию» от новой политической силы, которую преступный мир Энен-Бомона рассматривал в качестве реальной угрозы[85]. Угрожавший пистолетом получил десять месяцев тюрьмы.

Этот, казалось бы, незначительный эпизод ярко высвечивает еще одну причину консолидированного противостояния, с которым сталкивался (и сталкивается) Национальный Фронт на выборах в регионах. Сложившаяся во многих — особенно проблемных — регионах Франции система сосуществования и даже сотрудничества местных политиков (на уровне мэров и муниципалитетов) и криминалитета устраивала и тех, и других. Энен-Бомон был вотчиной социалистов более трех десятилетий. За это время политики из Соцпартии не сумели вытащить экономически и морально депрессивный регион на приемлемый для жизни его коренных обитателей уровень, зато не мало поспособствовали «интеграции» мигрантов (прежде всего, мусульман) во все сферы жизни коммуны. Совсем не случайно человек, угрожавший Марин пистолетом (а, возможно, и стрелявший из него) был назван в сообщениях местной прессы «un petit caïd» — это жаргонное слово, обозначающее «главарь банды», но имеющее четкую связь с североафриканским преступным миром.

На муниципальных выборах в марте 2008 г. блок НФ получил 28,83 % голосов. Это не позволило Фронту «завоевать» мэрию Энен-Бомона, но дало возможность провести туда пятерых своих советников, среди которых была и Марин Ле Пен. Однако это было только началом длительной борьбы НФ с социалистами в Па-де-Кале. В 2009 г. за кандидатов от НФ во втором туре региональных выборов проголосовало 22,2 % избирателей, что позволило Марин возглавить довольно влиятельную группу депутатов Нацфронта в региональном совете Па-де-Кале.

В конце концов, под напором Марин Ле Пен и ее соратников по Нацфронту мэр Энен-Бомона, социалист Жерар Далонжвиль, был смещен со своего поста по обвинению в «коррупции, разворовывании общественных фондов, фаворитизме» и прочих административных преступлениях. После его отставки были назначены дополнительные муниципальные выборы (июнь-июль 2009). Казалось, что у Национального Фронта теперь есть все шансы взять мэрию Энен-Бомона под свой контроль — и в первом туре блок НФ действительно получил почти 40 % голосов. Но во втором туре против НФ вновь сформировали «Республиканский фронт», в который объединились все политические силы — от крайне левых до Союза за народное движение. Во время второго тура блок НФ проиграл блоку левых, получившему 52,38 % голосов. Но результат Национального Фронта — 47,62 % — можно было считать историческим рекордом партии. Не случайно Марин сказала, что у этого поражения есть привкус победы — на самом деле, ей не хватило всего 265 голосов, чтобы «завоевать» мэрию Энен-Бомона.

Что же сделала Марин Ле Пен и ее верные «лейтенанты» для того, чтобы завоевать уважение и поддержку избирателей этого маленького городка?

В автобиографии «Против течения» Марин описывала то тягостное чувство, с которым она знакомилась с проблемами депрессивного региона: алкоголизм, безработица, пауперизация… Многие дети Энен-Бомона не посещали школу; многие (особенно безработные) женщины и мужчины страдали от многочисленных болезней, вызванных, в том числе, приверженностью к дешевому алкоголю и фаст-фуду[86]. Преувеличением было бы сказать, что Марин никогда не сталкивалась с проблемами малоимущих слоев населения: как помнит читатель, в бытность свою парижским адвокатом, она занималась, в том числе, и делами иммигрантов, обитателей проблемных парижских предместий. Однако одно дело — приезжие из стран Третьего мира, и совсем другое — свои соотечественники, французы, живущие в условиях, плохо соотносящихся со статусом одной из наиболее развитых стран Западного мира.

В Энен-Бомоне Марин Ле Пен сделала чрезвычайно важный для своей политической эволюции шаг влево — в сторону социалистической или даже коммунистической трактовки положения рабочего класса в потерявших свое былое значение индустриальных регионах страны. Причем, как скоро убедились жители Энен-Бомона, в некотором отношении она пошла даже дальше коммунистов. Стоит отметить, что она — единственная из крупных французских политиков, не колеблясь, использовала термин «крупный капитал», разоблачая причины обнищания рабочих Па-де-Кале[87].

Сильвен Крепон, автор книги «Опрос в сердце нового Национального Фронта», на основании данных социологических исследований и интервью жителей Энен-Бомона убедительно показывает, что именно «левый уклон» Марин Ле Пен и ее соратников (прежде всего, Стива Бриуа) обеспечил ей симпатии значительной части населения этой коммуны. При этом НФ в некоторых вопросах был более социально ориентированным, чем правившие Энен-Бомоном на протяжении многих лет социалисты и даже коммунисты. Последние, например, охотно голосовали за выделение бюджетных субсидий крупным частным компаниям, в то время, как депутаты Национального Фронта отстаивали интересы компаний государственных и боролись с делокализацией производств (то есть выводом производства в менее развитые и более бедные страны, что вело к потере рабочих мест и снижению уровня жизни).

«Смешно, когда коммунисты голосуют за выделение государственных субсидий частным компаниям, например, группе „Ашан“[88], которые и так без проблем получают лицензии… коммунисты, которые вроде бы должны защищать рабочий класс и которые в то же время нападают на поставщиков (местных производителей товаров. — К. Б.)», — считает один из жителей Энен-Бомона, голосовавший за Национальный Фронт[89].

«Парижский аппаратчик и дочь миллионера превратилась в рупор бедняков и простых людей Севера», — пишет Сильвен Крепон[90].

Социально ориентированная политика, которую проводили депутаты от Национального Фронта в муниципальном совете Энен-Бомона и в региональном совете Па-де-Кале, помогла Марин Ле Пен добиться победы, несмотря на все противодействие социалистов и коммунистов.

Окончательно Энен-Бомон перейдет в руки Национального Фронта в 2014 г.: блок НФ, возглавляемый одним из видных активистов Фронта Стивом Бриуа, одержит победу уже в первом туре, получив 50,25 % голосов, опередив правый и три левых блока, в том числе и блок, возглавляемый действовавшим мэром, социалистом Эженом Бинассом. 30 марта 2014 г. Стив Бриуа будет избран новым мэром Энен-Бомона.

К этому моменту, правда, Национальный Фронт уже окончательно станет третьей партией Франции, а Марин Ле Пен — одним из наиболее известных французских политиков. Все эти изменения произойдут за очень короткий срок — за какие-то пять лет. Но именно в эти пять лет Марин Ле Пен и превратится из муниципального советника Энен-Бомона, «поддерживающего слабый огонек в департаменте Па-де-Кале», в одного из наиболее перспективных кандидатов в президенты страны.

В воскресный день 16 января 2011 г. XIV съезд Национального Фронта избрал Марин Ле Пен новым президентом партии. Ее кандидатуру поддержали 67,65 % делегатов съезда. Ее соперник, Бруно Гольниш, под аплодисменты зала признал свое поражение и заверил вновь избранного президента партии в своей полной и неизменной поддержке. Жан-Мари Ле Пен, возглавлявший партию без малого сорок лет, в последний раз поднялся на сцену в качестве лидера НФ, и торжественно передал бразды правления дочери. Переход власти в Национальном Фронте состоялся гладко и не вызвал никаких протестов.

Однако «интронизации» Марин Ле Пен предшествовали достаточно драматические события, которые нашли свое отражение во французских СМИ — как левых и либеральных, так и относящихся к крайне правому лагерю.

12 апреля 2010 г. на заседании политического бюро Национального Фронта Жан-Мари Ле Пен объявил о том, что намерен сложить с себя полномочия президента партии на ближайшем партийном съезде.

К этому моменту ни у кого в партии не было сомнений в том, что Марин Ле Пен является наиболее вероятным кандидатом в преемники. Также всем хорошо было известно, кто станет ее главным соперником — Бруно Гольниш, давний друг и соратник Жан-Мари Ле Пена. Собственно говоря, их соперничество началось несколькими годами раньше, на съезде в Ницце в 2003 г., когда, по мнению ветеранов партии, Национальный Фронт «перестал быть Национальным и стал Семейным Фронтом».

Марин могла рассчитывать на поддержку своей «банды завсегдатаев ночных клубов», и, конечно же, отца. С Жаном-Мари все было согласовано. Он неоднократно публично желал победы своей дочери, одновременно желая «хорошего результата» старому другу Бруно Гольнишу. Надо полагать, сам Гольниш, который больше десяти лет (с раскола Мегре) считался «человеком номер два» в Национальном Фронте, воспринимал такую позицию Ле Пена довольно болезненно, но не позволял себе никаких личных выпадов ни против «Менгира», ни против его дочери. Вместо него на Марин ополчились СМИ крайне правых — газеты Rivarol, Minute и Present. Ни одно из этих классических крайне правых изданий, с удивлением отмечали французские журналисты, не поддержали кандидатуру Марин Ле Пен в качестве преемницы Жана-Мари.

Первый удар нанес в мае 2010 г. Rivarol. Главный редактор Rivarol Жером Бурбон проинтервьюировал Марка Жоржа — бывшего генерального секретаря ассоциации «Равенство и примирение», основанной, как рассказывалось в главе второй, Аленом Соралем и Фредериком Шатийоном. За год до этого (в феврале 2009) Сораль вышел из рядов Национального Фронта: его противники говорили, что виной тому неудовлетворенные амбиции Сораля, претендовавшего на то, чтобы возглавить избирательный список НФ в Иль-де-Франс, но, очевидно, сыграл роль «фактор Мегре» — когда талантливый, и явно превосходящий средний уровень партийных функционеров политик сталкивался с сильным противодействием со стороны клана Ле Пен. После этого Сораль принял участие в создании Антисионистской партии, избирательный список которой возглавил известный французский комик-африканец Дьедонне М’бала М’бала. Но в феврале 2010 г. Марк Жорж, также вошедший в список Антисионистской партии, разругался с Аленом Соралем, и заявил, что «Равенство и примирение» превратились в фан-клуб последнего. «Сораль хочет, чтобы ассоциация „Равенство и примирение“ работала в основном на продвижение его персоны и его творчества, а это не мой случай», — объяснял свой уход Марк Жорж.

Поэтому в интервью «Риваролю» Жорж не пощадил ни своего бывшего друга и соратника, ни Марин Ле Пен. Последняя, по словам Жоржа, «фундаментальная антифашистка и правозащитница» (в оригинале это звучит более саркастично:«Elle est fondamentalement antifasciste, droit-de-l’hommiste.»)Позиция Марин Ле Пен, по мнению Жоржа, «политически не структурирована, она не националистка по сути».[91]

Дальше — больше. На страницах Rivarol, который имеет репутацию антисемитского СМИ, Жорж заявил, что Марин Ле Пен поддерживает «иудеоманиакальные связи» (les accointances judéomanes). Марин, по словам Жоржа, верит в официальную историю Второй мировой войны (ужасное заблуждение в глазах читателей Rivarol!), и считает, что еврейский народ — это народ-жертва. «Если она выиграет, — делился Жорж своими опасениями с Жеромом Бурбоном, — она поедет в Израиль, пойдет в Яд ва-Шем (национальный мемориал Холокоста в Иерусалиме), чтобы зажечь поминальный огонь… она пойдет в Вель д’Ив[92], просить прощения не только за себя, но и за своего отца, и за всю Францию, что особенно гнусно».

Жорж обвинил Марин Ле Пен еще и в том, что, когда речь идет о Второй мировой войне, она якобы «находит совершенно нормальным», что Францию представляют страной, причастной к геноциду, изображают французов расистами, коллаборантами и доносчиками. «Это позор, позор!» — возмущался он. — «Марин Ле Пен только и делает, что поддерживает эту антифранцузскую идеологию. Что еще хуже — она сама в нее верит! Она полностью неизлечима»[93].

«Это не интервью, это атака из базуки», — писали ехидные журналисты Le Monde Абель Местр и Каролин Монно[94]. Но в интервью шла речь не только о Марин Ле Пен, но и о ее сопернике Бруно Гольнише. Жорж открыто выступил в поддержку Гольниша, назвав его «политическим сыном Жан-Мари Ле Пена». Более того: рассказал Жерому Бурбону, что его бывший друг и соратник Ален Сораль поддерживал Гольниша до сентября 2009 г., когда Филипп Пененк, «близкий советник Марин Ле Пен», шепнул ему, что если он хочет обеспечить себе спокойное будущее в партии, лучше ему поддержать «мадам вице-президент». А самого Пененка — своего бывшего соратника по ассоциации «Равенство и примирение» — Жорж назвал «типичным представителем крайне правых либералов и сионистом». «Как минимум, небольшое передергивание», — замечают Местр и Монно. К тому же довольно странно выглядит «дружеское увещевание» Сораля в сентябре 2009 г. — если он покинул ряды Нацфронта еще в феврале. Слова, однако, были произнесены — и прочитаны довольно широким кругом читателей Rivarol. Очевидно, что для самого Гольниша такая поддержка — с одновременным обливанием грязью Марин Ле Пен — была не лучшим подарком. Именно поэтому журналисты Le Monde и назвали интервью Жоржа «смертельным поцелуем».

Но Жером Бурбон и его газета не только открыто стали на сторону Гольниша: они объявили войну всей семье Ле Пен. В течение 2010 г. критика в адрес «клана Ле Пен» в материалах, публикуемых на страницах «Ривароля», только усиливалась. Бурбон упрекал Жана-Мари в том, что он превратил «Национальный Фронт» (Front National) в «Семейный» (Front familial).

«Ле Пен все больше превращается в восточного сатрапа, большого мамамуши[95]». «Если Ле Пен абсолютно уверен, что ему должна наследовать его дочь, и никто иной, лучше сказать это прямо и открыто, навязывая всем свое потомство, по примеру коммунистической тирании Северной Кореи».[96]

В том же номере 3 страницы из 12 были посвящены готовящемуся съезду НФ (в Туре) и содержали призывы голосовать за Бруно Гольниша. «Совершенно ясно, что газета участвовала в предвыборной кампании», — писала Le Monde.[97]

Что касается Minute, то это издание традиционно поддерживало НФ (например, во время президентских выборов 2007 г.)[98]До 2010 г. Minute, в общем, вполне благожелательно относилось и к Марин Ле Пен. Однако в 2010 г. владелец газеты Жан-Мари Молитор и ее шеф-редактор Бруно Ларебьер заняли достаточно критическую позицию в отношении «наследницы». Конфликт между Марин Ле Пен и Молитором стал достоянием французской прессы; в частности, подчеркивалось, что Minute и НФ обвиняли друг друга в «непотизме» (дочь Молитора была пресссекретарем Бруно Гольниша). Сама Марин объясняла это «конфликтом интересов» между националистами.

В октябре 2010 г. Minute нанес Марин чувствительный удар: опубликовал схему организационной структуры руководства НФ (т. н. «органиграмму»), из которой следовало, что многие бывшие сторонники Бруно Мегре стали близкими соратниками Марин и заняли видные посты в руководстве Национального Фронта. Собственно, таких было четверо: Стив Бриуа, Бруно Бильд, Николя Бей и Филипп Оливье. Согласно документу, опубликованному Minute, Бриуа стал генеральным секретарем партии, Бей вошел в национальный секретариат, где стал отвечать за пропаганду, Бильд стал главой кабинета президента партии. Что же до Филиппа Оливье — как мы помним, мужа Мари-Каролин Ле Пен и верного «лейтенанта» Бруно Мегре — то он стал ответственным за выборные кампании, за медиапланирование и за работу с интернетом.[99]

Учитывая молодость почти всех упомянутых в «органиграмме» персонажей (Бриуа родился в 1972 г., Бильд — в 1976, а Бей и вообще в 1977 г.), было бы логично предположить, что они относятся к той группе молодежи Нацфронта, которая когда-то была очарована идеями Мегре, но довольно быстро переметнулась к Марин. И уж во всяком случае, странно было утверждать, что на «ключевые посты вернулась вся старая гвардия Мегре», как это делала Minute.

Тем не менее, хотя Марин и заявила, что «ценность этого документа сильно преувеличена», перед выборами нового президента партии такой вброс явно имел целью заронить сомнения в души тех, то собирался голосовать за дочь Жан-Мари Ле Пена. Нельзя сказать, что Minute явно выступал в поддержку Гольниша, но его позиция усилила нервозность, и без того царившую в рядах НФ перед съездом в туре.

Présent — орган католиков-традиционалистов — долгое время занимал сдержанную позицию в вопросе о переходе власти в Национальном Фронте. Из всех трех СМИ крайне правого направления Présent, пожалуй, был лояльнее всех к Национальному Фронту — его основатель, Пьер Дюран, был близким другом и (в 60х-70х годах) деловым партнером Ж.-М. Ле Пена, а в первые годы существования партии — казначеем НФ. Однако спустя два дня после того, как Minute опубликовало свою «органиграмму», 15 октября 2010 г. Жеанн Смит, шеф-редактор Présent, опубликовала статью, озаглавленную «Праймериз в НФ и проблема абортов».

Сравнивая позиции двух претендентов на пост президента Национального Фронта, Смит делала выбор в пользу Бруно Гольниша. Она припомнила, что еще в 2005 г. Марин Ле Пен заявляла корреспонденту Présent, что даже в случае наиболее благоприятного развития событий, если Национальный Фронт придет к власти, она не будет требовать отмены закона Вейль (см. ниже).

То, как почти одновременно была проведена атака на Марин со стороны Minute и Présent, наводит на мысль о срежессированной и согласованной кампании, проведенной кем-то, кого явно не устраивала фигура младшей дочери Жан-Мари Ле Пена во главе Национального Фронта. Но, справедливости ради, надо сказать, что у каждого из этих трех СМИ были свои причины желать поражения человеку, чье имя прочно ассоциировалось с «де-демонизацией» старого доброго Нацфронта. «Ривароль» был одержим еврейским заговором и повсюду видел происки сионистов и гомосексуалистов. На редакцию Présent оказывало большое влияние мнение журналиста и писателя Бернара Антони (одного из основателей этого СМИ в 1982 г.), который до 2008 г. возглавлял в НФ группу католиков-традиционалистов, а последний крайне неодобрительно относился к Марин Ле Пен именно из-за ее либерального отношения к вопросу абортов[100]. Никаких видимых причин враждовать с Марин не было только у редакции Minute, но, возможно, здесь действительно сыграл роль семейный фактор — ведь дочь хозяина Minute была какое-то время пресс-секретарем Бруно Гольниша.

Противостояние Марин Ле Пен и Бруно Гольниша было не просто соперничеством двух представителей различных группировок — «клана Ле Пен» и «ветеранов партии» внутри НФ. В действительности у них было достаточно много принципиальных расхождений во взглядах на проблемы, волновавшие не только последователей Национального Фронта.

Одной из таких проблем была проблема абортов, точнее, отношение к закону Вейль (по имени Симоны Вейль, министра здравоохранения при Жискаре д’Эстене). С принятием этого закона в 1975 г. французские женщины получили право на аборт — до этого прерывание беременности каралось во Франции в судебном порядке, причем достаточно сурово — вплоть до тюремного заключения. Закон Вейль дал француженкам право прерывать беременность при условии, что эта беременность ставит их «в бедственное положение». Кроме того, с 1982 г. аборты во Франции полностью оплачивались в рамках медицинской страховки.

Бруно Гольниш и поддерживающие его консерваторы в Национальном Фронте выступали за отмену закона Вейль. НФ традиционно выступал против абортов, участвуя в ежегодно проводившихся в годовщину принятия закона Вейль «Маршах Жизни». Основная идея, отстаиваемая Гольнишем и его последователями, заключалась в том, что аборты нельзя превращать в обычное явление, не ограниченное никакими особыми условиями и зависящее лишь от желания женщины. Право на аборт должно остаться у женщин лишь во вполне определенных ситуациях: когда беременность создает угрозу жизни, физическому или психическому здоровью, либо если беременность стала следствием изнасилования, о котором заявлено в полицию.

Марин Ле Пен занимала гораздо более либеральную позицию. Она в принципе не отрицала права женщин на аборт, но считала, что закон Вейль был «извращен» либералами, которые сделали аборт «единственным предлагаемым женщине выбором», который предлагается в центрах планирования семьи. «Я думаю, необходимо прекратить оплату абортов(из фондов медицинского страхования, — К. Б.). Сейчас существует достаточно средств контрацепции… В целом, в нашем обществе необходимо воспитывать уважение к жизни», — заявляла она в интервью католической газете La Croix в феврале 2011 г.[101]

Еще одним ключевым вопросом, по которому Гольниш и Марин Ле Пен занимали совершенно различные позиции, был т. н. ПАКС — Гражданский договор солидарности (Pacte civil de solidarité, PACS). Ряд законов, принятых во Франции еще в 1999 г. при правительстве Лионеля Жоспена, предоставлял как гетеросексуальным парам, проживающим вне брака, так и гомосексуальным парам, некоторые личные и имущественные права. 1 января 2007 г. вступили в силу поправки и дополнения к ПАКС, расширявшие права гомосексуальных пар. Как и значительная часть ветеранов НФ, Бруно Гольниш выступал за отмену ПАКСа, в то время, как Марин Ле Пен в целом положительно относилась к этим законам.

По мнению социолога Сильвен Крепон, в отличие от гомофоба Жан-Мари Ле Пена, его дочь занимала позицию, которую можно определить как «gayfriendly».

Хотя сама Марин много раз повторяла, что ее отец «никогда не позиционировал себя как противник гомосексуализма», факты свидетельствуют об обратном. 13 февраля 1984 г. в эфире передачи «Час истины» Жан-Мари Ле Пен заявил на всю Францию: «гомосексуализм — это не проступок (délit), но представляет собой биологическую и социальную аномалию». Также он не раз повторял, что «гомосексуальная активность является смертельной угрозой для нашей цивилизации» и что гомосексуализм может привести к гибели мира.[102]

Эти взгляды разделяли многие ветераны движения, и Бруно Гольниш в этом смысле вовсе не был исключением. Сам Жан-Мари со временем смягчил свое отрицательное отношение к гомосексуализму (тем более, что его президентской кампанией 2007 г. руководила Марин, которая к тому времени уже давно проводила свою политику «де-демонизации»). В интервью радиостанции BFM в декабре 2006 г. он заявил, что уже не выступает за отмену ПАКСа, хотя в программе Национального Фронта это требование по-прежнему присутствовало. Впрочем, это явно была вынужденная уступка дочери, стремившейся «продать» кандидатуру Жана-Мари всем категориям избирателей, включая и представителей сексуальных меньшинств. Ле Пен по-прежнему отпускал обидные для геев шуточки, цитируя которые, толерантный социолог Крепон сокрушается: «Никакая де-демонизация была решительно невозможна с таким невероятным папашей».[103]

Итак, уже к моменту выборов нового лидера Национального Фронта многим соратникам Жан-Мари было понятно, что партию ждут большие перемены — в том числе, и идеологического характера. Часть активистов НФ была против этих перемен — но соотношение голосов, поданное за Марин (67,65 %) и за Бруно Гольниша (32,35 %) на съезде в Туре свидетельствует о том, что желавших обновления идеологической платформы партии было все-таки больше.

Прежде чем продолжить рассказ о политической эволюции партии и ее лидера, следует хотя бы кратко остановиться на идеологической платформе обновленного НФ. Кратко — поскольку идеология НФ, как ни странно, знакома широкому читателю куда лучше, чем перипетии его истории, эпизоды внутрипартийной борьбы и расстановка сил в его руководстве. В самом деле, всем известно, что НФ выступает «против иммиграции» и «за выход Франции из Евросоюза»: для того, чтобы это утверждать, не нужно разбираться в нюансах политической доктрины Национального Фронта. Тем не менее, дьявол, как говорили еще средневековые парижские схоласты, прячется именно в деталях.

И одна из самых важных «деталей» здесь — различие между официальной идеологией НФ и той доктриной, которую исповедует лидер партии, то есть сама Марин Ле Пен. Официальная идеология Национального Фронта отражена в партийных документах — программах и т. д. Но, поскольку эта книга не является исследованием партии Национальный Фронт, а представляет собой политическую биографию его лидера, имеет смысл сосредоточиться на взглядах самой Марин.

В наиболее полном виде ее доктрина изложена в книге « Чтобы Франция жила», вышедшая в январе 2012 г.[104]В рецензиях на эту книгу либеральные французские СМИ замечали, что на взгляды Марин оказали влияние самые разные европейские и американские интеллектуалы: от Эммануэля Тодда до Франклина Рузвельта, от Джорджа Оруэлла до Бертольда Брехта, от Карла Маркса до Мориса Алле.[105]

Кроме того, отмечалось, что многие элементы идеологии Марин Ле Пен заимствованы у Новых Правых (и особенно у интеллектуалов из Клуба Настенных Часов). Некоторые идеи Марин созвучны идеям Жан-Пьера Шевенмана, безусловное влияние оказал на нее Ален Сораль. Наиболее дотошные исследователи находили в ее доктрине идеи, созвучные идеям Жоржа Марше[106], Сержа Алими[107], Пьера Мендес-Франса и других политиков. Литературные аллюзии, которыми насыщена книга, отсылают читателя к творчеству Поля Валери, Жоржа Бернаноса и других. Особенно сильно на формирование идеологии Марин Ле Пен повлиял французских левый философ Жан-Клод Мише (Jean-Claud Michea). Этот малоизвестный в России мыслитель является одним из наиболее заметных борцов за нравственные ценности социализма, которые, как он полагает, потерпели поражение в борьбе с либеральными буржуазными ценностями, характерными для общества потребления. В своей книге Марин неоднократно ссылается на Мише, хотя специально оговаривает, что следствием ее увлечения идеями философа были «разговоры и ожесточенные споры, в которых мне пришлось противостоять некоторым из моих друзей по таким важным вопросам, как секуляризм, республиканство, свобода торговли или конец евро».

«Доктрина Марин» зиждется на следующих «столпах»:

• Евроскептицизм;

• Антимондиализм;

• Примат национальной и цивилизационной идентичности;

• Протекционизм в экономике;

• Секуляризм;

• Умеренный либерализм (в отношении к правам сексуальных меньшинств, проблеме абортов и тому подобных болезненных тем).

Евроскептицизм — одна из идеологических основ Национального Фронта, которая, в отличие от некоторых других ни в малейшей степени не подвергся «коррозии» в связи с приходом к власти в партии Марин Ле Пен.

В 1989 г. в интервью журналу Paris-Match ЖанМари Ле Пен говорил: «НФ защищает тезис, который я могу выразить лозунгом: „Европа — да, но Франция — прежде всего!“. Нет — технократической Европе Брюсселя, нет — мировой, многонациональной и лоббистской Европе. Да — Европе наций, да — Европе Отечеств! Некоторые хотели бы, чтобы мы стали Соединенными Штатами Европы, Германия — Нью-Йорком, а Франция — Техасом. Но так не пойдет. Многие французы откажутся от такого пути, даже если они захотят создания единой Европы».[108]

В действительности, «Европа Отечеств» была не просто лозунгом, а историософской концепцией, разработанной в интеллектуальных клубах французских «истинных консерваторов». Совсем не случайно так же назывался комитет, организованный членами GRECE и возглавляемый входившим в то время в Объединение в поддержку республики председателем Клуба Настенных Часов Иваном Бло.[109]

В понимании Марин Ле Пен, «Европа Отечеств» представляет собой свободную конфедерацию национальных государств, сохраняющих значительную долю своего суверенитета. В этом качестве она противостоит модели Европейского Союза, которая «означает разрушение культурной составляющей, разрушение ценностей, разрушение национальной идентичности». С точки зрения Ле Пен, ЕС представляет собой тоталитарную систему (поэтому она часто называет ее Европейским Советским Союзом), управляемой технократами, стремящимися к максимальному уравниванию всех народов, входящих в ЕС, невзирая на национальные особенности.

«Все должны покупать одни и те же товары. Ни у кого не должно быть собственных товаров, никаких собственных брендов… Во имя прав человека Еврокомиссия и брюссельские технократы заставляют нас делать все более и более безумные вещи, все более и более отдаляясь от наших традиционных ценностей».[110]

Однако «Европейский Союз Социалистических Республик» несовместим с ее европейским идеалом. «Я желаю краха ЕС, который сделает возможным возвращение к Европе Отечеств», — заявляла она перед парламентскими выборами 2012 г. — «Я привержена европейским ценностям более, чем кто-либо… Но я хочу возвращения к Европе Отечеств, в которой будет возможно истинное сотрудничество между нациями».[111]

Крах ЕС в его нынешнем виде, по мнению Марин, неизбежен — и связан с коллапсом зоны евро, о котором она говорит начиная с 2002 г. «На протяжении 10 лет не сбылось ни одно обещание, которые нам давали вводя в обращение евро, единую валюту. Итог не подлежит обжалованию: взрывной рост цен, безработица, делокализация производства, внешний долг».[112]

Однако прежде, чем единая европейская валюта рухнет, похоронив под собой экономику европейских стран, Франция, по мнению лидера НФ, должна выйти из зоны евро, нахождение в которой слишком дорого обходится французам. «Франция уже влезла в долги на 60 млрд. евро, чтобы помочь выбраться Греции, Ирландии и Португалии», — заявляет она.

«Для начала нужно согласиться с тем, что евро, как денежная единица, умерла. И надо перестать спасать ее с помощью планов, которые пагубно влияют на простых людей, загоняя их в долговую яму. Нам нужно вернуться к национальной валюте, и наша экономика будет расти», — подчеркивала Марин в интервью израильскому каналу Jewish News One.[113]

Предлагаемый выход — возвращение к французскому франку. Это возвращение, по мысли Марин, должно сопровождаться «фискальной революцией», т. е. отменой закона № 73-7, известного также под именем «закона Помпиду-Жискара». Этот закон, регулировавший деятельность Банка Франции с 1973 г., является одним из наиболее дискуссионных во французской политической и медиа-среде[114]. По ее мнению, из-за этого закона спекулятивный капитал и крупные частные банки имеют монополию на кредитование государства. «Благодаря закону 1973 г. подтвержденного Европейским договором(Маастрихтским, — К. Б.)рынки(капитала)и банки получили монополию на финансирование государства. Наша зависимость от рынков становится все сильнее…». Она предлагает вернуть Банку Франции право кредитовать государство по очень низкой или даже нулевой ставке[115]. Для большего эффекта Марин называет этот шаг «национализацией Банка Франции», хотя последний и так не является частным банком, как, например, ФРС США.

Возвращение к франку и отмена закона Помпиду-Жискара помогут Франции освободиться от диктата финансовых рынков, разоряющих страну. Марин приводит конкретные цифры: за последние 35 лет государственный долг Франции увеличился на 1700 миллиардов евро, при этом государство выплатило только по процентам частным кредиторам 1400 миллиардов евро. «Простой подсчет показывает: если бы мы не вошли в эту спираль, наш внешний долг был бы сейчас совершенно незначителен», утверждает Марин.[116]

(Стоит отметить, что в критике закона № 73-7 Марин Ле Пен солидарна со своим оппонентом, кандидатом Левого Фронта Жан-Люком Меланшоном, который также подчеркивает, что без «незаконных» процентов частных кредиторов долг Франции достиг бы к концу 2008 г. всего 21, 4 млрд. евро).

В экономической сфере Марин Ле Пен является сторонницей протекционизма, который, как она подчеркивает, не тождественен автаркии. «Наша позиция заключается в том, чтобы избегать крайностей — как бы ни пытались наши оппоненты заставить в это поверить — и предполагает выбор среднего пути» (между режимом свободной торговли и автаркией, — К. Б.)

Одним из постоянных объектов ее критики являются т. н. «Четыре свободы» (англ. Four freedoms), лежащие в основе европейской экономической интеграции (свобода перемещения капиталов, товаров, рабочей силы и услуг).

«Мы никогда не перестанем повторять: свободное перемещение граждан — это иммиграция; свободное перемещение умов — это эмиграция; свободное перемещение капиталов — это спекуляция, и, наконец, свободное перемещение товаров — это деиндустриализация», — заявляла Марин, еще будучи вице-президентом НФ в 2010 г.[117]

В лице Марин Франция получила одного из наиболее бескомпромиссных противников либеральной экономической модели. В общем и целом, она разделяет взгляды Мориса Алле(единственного французского экономиста — лауреата Нобелевской премии), который пытался привнести в экономическую науку моральную компоненту и занимался проблемой сочетания экономической эффективности и справедливости в распределении доходов.[118]Алле крайне пессимистически оценивал экономическую роль Маастрихтского договора, единой европейской валюты и самого процесса глобализации[119]. Марин немало почерпнула из теоретического наследия Мориса Алле — и это следует иметь в виду, анализируя экономическую программу модернизированного НФ. В конечном счете, критика глобализации (мондиализма) и единой европейской валюты, так часто звучащая из уст президента Национального Фронта, уходит корнями в труды Алле « Битвы за Европу», « Налог на капитал и денежная реформа» и др.

Взгляды Мориса Алле часто называют «либерально-социалистическими». Либерализм Алле заключался в том, что он всегда утверждал: эффективной может быть лишь конкурентная экономика, и приводил веские аргументы в пользу тезиса о неэффективности системы централизованного планировании и управления экономикой. С другой стороны, он был глубоко убежден, что экономика, будучи частью социального целого, не может быть самоцелью. Ее основная задача — удовлетворение человеческих потребностей. Поэтому критерием экономического прогресса следует считать не рост валового национального продукта, а рост чистого потребляемого дохода на душу населения. Говоря об этических нормах нашего времени, Алле и имеет в виду прежде всего свободу и достоинство человека, обеспечение социально приемлемых условий жизни в обществе при важной, но четко определенной роли государственных институтов. Вряд ли такая позиция может быть названа либеральной.[120]

В известной мере эта характеристика может быть применима и к экономическим взглядам самой Марин Ле Пен.

Марин одна из тех, кто выступает против закона об экономическом росте и экономической деятельности (по имени министра экономики его называют «законом Макрона»). Закон содержит меры, направленные на либерализацию, усиление конкуренции и развитие многих отраслей экономики — в том числе, например, такую «оригинальную» меру, как разрешение магазинам работать по воскресеньям 12 раз в году (сейчас французские магазины могут работать в воскресные дни только 5 раз в год). По мнению Марин Ле Пен, закон навязан Франции ненавистной евробюрократией, и нацелен на то, чтобы еще больше подчинить экономическую жизнь страны требованиям Еврокомиссии.

Противостояние бездушной (этот момент очень важен в контексте влияния на взгляды Марин теорий Мориса Алле) бюрократической машине ЕС носит для лидера Национального Фронта характер «священной войны», поскольку за размытыми фигурами брюссельских технократов она видит очертания своего главного противника — врага даже более страшного, чем «Европейский Советский Союз». Враг этот — мондиализм.

Французский терминmondialismeобычно переводят на русский язык, как «глобализация», но это не вполне точно. Мондиализм — это и идеология, и вполне конкретный политический проект, у истоков которого стояли «отцы-основатели» Европейского Союза Жак Монне и Робер Шуман (а также австрийский граф Рихард Николаус Куденхофе-Калерги). Из книги Марин Ле Пен « Чтобы Франция жила» можно заключить, что именно в мондиалистском проекте она видит корень всех бед, обрушившихся на Францию (и на Европу в целом).

«Мондиализм — это метафизика Божественного Рынка, на службе у новой мировой аристократии, представляющей собой глобализированный суперкласс… он — не что иное, как идеология доминирующего в глобальном международном масштабе класса, который, естественно, не может реформировать сам себя, поскольку извлекает из этой ситуации выгоду».[121]

Обрушиваясь на адептов либеральной экономической модели — начиная с Адама Смита и заканчивая технократами из Брюсселя, Марин постулировала:

«Мондиализм — это альянс между консюмеризмом и материализмом, направленный на то, чтобы вывести Человека из Истории и ввергнуть его в то, что Жиль Липовецки называет „Эрой Пустоты“».[122]

Критика, которой Марин подвергла либеральную экономическую модель, вызвала неоднозначную реакцию не только у ее противников, но даже у бывших сторонников НФ, ошеломленных таким явным сдвигом лидера НФ влево. Заслуживает внимания большая статья упоминавшегося уже выше интеллектуала круга Новых Правых, несколько лет бывшего членом НФ, Ивана Бло, посвятившего взглядам Марин Ле Пен большую статью в журнале «Atlantico». В этой статье Бло назвал книгу «Чтобы Франция жила» «неомарксистским сочинением», а ее автора — «Красной Марин».

Да это же чистый Карл Маркс, саркастически комментирует Бло: капитализм превращается в глобальный империализм, вот он, настоящий враг трудящихся![123]

Однако мондиализм с его глобальной олигархией раздражает лидера НФ не только из-за ее левой политической позиции (которая — тут Бло прав — в ряде случаев действительно сближается с неомарксизмом). Главная опасность мондиализма для Марин Ле Пен в том, что он постнационален, он игнорирует границы, отрицает общее наследие, общие ценности и идентичность каждого народа.

«Мондиализм — это идеология, направленная на отрицание смысла существования наций, их адаптацию к миру „постмодерна“, которая направлена на формирование нового вида „хомо мондиалис“, оторванного от корней, единственной идентичностью которого является идентичность глобального потребительства».[124]

Борьба с идеологией мондиализма, с его элитным «проектом» глобальной олигархии, которую Марин винит в череде экономических кризисов, обрушившихся на мир с 2007 г., определяет другую яркую черту доктрины Ле Пен: примат национальной и цивилизационной идентичности. В идеологии модернизированного НФ национальная идентичность — безусловная ценность, приоритет приоритетов.

Если тема борьбы с «мондиалистским проектом», с «мировым правительством» и «глобальным суперклассом» появилась в идеологическом арсенале Национального Фронта в середине 1990-х годов (она была привнесена туда главным теоретиком партии Бруно Мегре)[125], то тема защиты французской идентичности присутствовала в доктрине НФ задолго до этого. По сути дела, защищая la Belle France от нашествия смуглых, исповедующих ислам пришельцев, Национальный Фронт выступал именно за сохранение национальной особости французской культуры и цивилизации, которой угрожала политика мультикультурализма.

Однако то, что в устах Жан-Мари Ле Пена и его не обремененных классическим гуманитарным образованием сподвижников звучало как призыв «бить мусульман, спасать Францию», Марин удалось превратить в достаточно респектабельную концепцию, где хантингтоновское «столкновение цивилизаций» соседствовало с конспирологическими теориями Алена Сораля о заговоре мондиалистов, нити которого ведут на Уолл-Стрит и в лондонский Сити, а нападки на безответственную политику Брюсселя, заполоняющего Европу толпами иммигрантов из Третьего мира — с рассуждениями об опасности превращения цветущего разнообразия Европы в унылую унифицированную среду, идеально заточенную под либеральные «четыре свободы».[126]

С приходом к власти в Национальном Фронте Марин Ле Пен критикам движения стало все сложнее обвинять его в ксенофобии. Разумеется, такие обвинения по-прежнему можно услышать — и, надо думать, никогда не переведутся «правозащитники», для которых НФ до конца жизни останется страшным «фашистским пугалом» — но звучат они все более голословно. Марин удалось коренным образом изменить отношение партии к «чужакам» — и сделать это она сумела достаточно простым способом.

«Когда Национальный Фронт говорит о „чужих“, большинство его противников полагает, что речь идет о лицах североафриканского происхождения. Однако программа партии предельно ясна в этом пункте. Нет никакой разницы между Белым и Черным, между католиком и исламистом — единственное различие для НФ — это гражданство».[127]

Нельзя сказать, что это было революционное изменение — как помнит читатель, еще в ранней истории НФ были эпизоды, когда «хорошие арабы» вроде отца и дочери Джеббур становились активистами партии. Но Марин впервые придала критерию гражданства универсальный характер, и это не замедлило сказаться на популярности партии. Теперь за Национальный Фронт голосуют многие иммигранты арабского происхождения, хотя не все они готовы публично заявить о своих политических пристрастиях.

«Около миллиона французов арабского происхождения и мусульманского вероисповедания голосовало за Марин Ле Пен 22 апреля 2012 г., — утверждает Фарид Смахи, бывший член политбюро НФ, — это более чем 15 % из тех шести миллионов французов, которые отдали свои голоса президенту НФ» (в первом туре, — К. Б.)[128]Даже если эта оценка завышена, неоспоримым является тот факт, что все больше арабов — граждан Франции — поддерживают Марин Ле Пен и ее партию, а многие стремятся вступить в ряды Национального Фронта.

Утверждая, что французом можно стать «по наследству или по заслугам» (La nationalité française s’hérite ou se mérite), Марин последовательно выступает как против «права почвы» (право получения гражданства по рождению во Франции), так и против института двойного гражданства (по официальным данным, пять процентов населения страны в возрасте от 18 до 50 лет обладает двойным гражданством — этот статус имеется у многих выходцев из арабских стран Северной Африки; вероятно, реальная цифра гораздо выше).[129]

Таким образом, речь не идет о разделении французов на «своих» и «чужих», как бы ни пытались доказать обратное либеральные критики НФ. В то же время доктрина НФ предполагает защиту граждан Франции от не-граждан, а именно, от иммигрантов, стремящихся получить французское гражданство в надежде на финансовую и социальную поддержку. При этом границы между ливийскими рыбаками и румынскими сантехниками официальная программа НФ не проводит, хотя, как мы увидим немного позже, разница все же есть.

Для противодействия демографическому и социальному давлению, которое оказывают иммигранты на французское общество, Марин предлагает принять следующие меры:

• На пять лет сократить число легальных иммигрантов, прибывающих во Францию, в 20 раз (с нынешних 200000 человек в год до 10000);

• Ввести запрет на воссоединение семей, которое позволяет иностранцу, работающему во Франции не менее 18 месяцев, перевезти в страну свою жену (мужа) и детей;

• Значительно сократить число лиц, получающих право убежища, предоставление которого крайне разорительно для госбюджета;

• Отказаться от «права почвы» и кардинально реформировать закон о предоставлении французского гражданства. «Как могут люди, не умеющие читать и писать по-французски, претендовать на гражданство Франции?»— спрашивает Марин у своих избирателей;[130]

• Отказаться от Шенгенской системы, что позволит Франции восстановить контроль над своими границами.

На вопрос корреспондента израильского канала Jewish News-1, что она сделает прежде всего, если в 2017 г. ее изберут президентом, Марин ответила:

«Восстановлю наши границы, поскольку я убеждена, что мы не можем сейчас быть полноправными хозяевами в собственном доме, если у нас нет ключа от его входной двери. Сейчас у нас ключей нет. Ведь когда-то мы раздали их всему миру».[131]

Ограничив, таким образом, легальную иммиграцию, следует разобраться с иммиграцией нелегальной, масштабы которой во Франции остаются одними из самых высоких в Европе (учитывая протяженную береговую полосу в Средиземноморском регионе). Здесь Марин Ле Пен занимает предельно жесткую позицию: она считает, что нелегальная иммиграция должна быть «сведена к нулю». Она резко критикует стратегию Брюсселя, устанавливающего квоты на распределение мигрантов между странами ЕС, считая, что евробюрократы играют на руку мафии, организующей перемещение беженцев из Северной Африки в Италию и Францию.

«Речь идет о послании, стимулирующем деятельность контрабандистов. Так будет еще больше лодок смерти в Средиземном море, — заявила лидер НФ в Европарламенте после гибели одного из судов, перевозивших в Европу нелегальных мигрантов. — Мы против любых квот, устанавливаемых Брюсселем. Государства суверенны, и каждое имеет право решать, кого принимать».

В качестве примера Марин ссылается на опыт Австралии: ноль нелегальных иммигрантов, ноль жертв у побережья.

«Чтобы устранить угрозу прибытия этих судов, их надо останавливать и разворачивать назад, в пункт отправления. Если мы так поступим 20 раз, в 21-й раз иммигранты прекратят платить контрабандистам».[132]

Соответствующие службы должны систематически высылать за пределы страны всех, кто попытается нелегально проникнуть на ее территорию. Нелегальным мигрантам и тем, кто их поддерживает, должно быть запрещено участие в любых публичных мероприятиях. Для более эффективной борьбы с нелегальными мигрантами Марин предлагает создать специальное суперведомство — Министерство внутренних дел, иммиграции и секуляризма.

Включение в компетенцию сугубо силового ведомства секуляризма (Laïcité) отнюдь не случайно. Ведь второй (после мондиализма) заклятый враг Марин Ле Пен — это исламский фундаментализм.

Такова была в самых общих чертах идеологическая доктрина, опираясь на которую Марин Ле Пен выставила свою кандидатуру на выборах президента Франции, состоявшихся в апреле 2012 г.

«Политическое бюро Национального Фронта на своем совещании в Нантере в понедельник, 16 мая 2011 г., единогласно поддержало кандидатуру президента партии Марин Ле Пен на выборах президента Республики», — сообщала пресс-служба партии в кратком коммюнике. По словам Алена Визье, директора НФ по связям с общественностью, устав партии предусматривал, что решения политбюро достаточно для одобрения кандидата на президентских выборах — решения ЦК не требовалось.[133]

Возможно, если бы вопрос был вынесен на всеобщее обсуждение, часть старой гвардии высказалась бы против Марин — хотя всем, даже политическим противникам НФ, было ясно, что лучшей кандидатуры у партии просто нет. Жан-Мари Ле Пен, которому к моменту выборов до 84-го дня рождения оставалось всего пару месяцев, исключил свое участие в гонке. Опросы общественного мнения показывали, что за Марин готовы отдать голоса 21 % избирателей, что делало весьма вероятным ее выход во второй тур выборов.

Правда, по какому-то странному стечению обстоятельств, именно после единогласного решения политбюро НФ поддержать ее кандидатуру, уровень поддержки Марин, согласно все тем же опросам, начал падать — и к 25 мая колебался между 17 и 19 %, что почти наверняка означало третью позицию в первом туре, и, соответственно, выход из президентской гонки.[134]Но Марин сохраняла олимпийское спокойствие: главным событием тех дней оставалось «дело ДСК», главы Международного Валютного Фонда Доминика Стросс-Кана, считавшегося одним из наиболее серьезных кандидатов на пост президента Республики. 14 мая Доминик Стросс-Кан был снят с рейса, вылетавшего в Париж, полицией Нью-Йорка и арестован по обвинению в сексуальных домогательствах к 32-х летней горничной отеля «Софитель» Нафиссатоу Диалло, родом из Гвинеи. 19 мая он подал в отставку с поста главы МВФ, а 2 июля Стросс-Кана освободили, поскольку выяснилось, что горничная его оклеветала. Но с беговой дорожки к президентскому креслу ДСК уже столкнули. Таким образом, самый грозный соперник Марин сошел с дистанции еще до начала гонки.

19 ноября 2011 г. Марин обнародовала свой т. н. «президентский проект». Основной акцент был сделан на борьбе против «гиперлиберализма» и мондиализма. Президент НФ выступала за возвращение Франции независимости и суверенитета в сфере внешней политики, финансов, экономики, торговли, культуры, образования, обороны и демографической политики — иными словами, за выход из-под контроля Брюсселя. В социальной сфере — в полном соответствии с опытом, полученным в Па-де-Кале — провозглашалась политика прекращения деиндустриализации промышленных районов, борьба с делокализацией предприятий, и возвращение к полной занятости рабочих. Кроме того, Марин ратовала за выход Франции из НАТО и возвращение к внеблоковому статусу державы, для которой собственные интересы во внешней политике являются приоритетными (по сути дела, возврат к принципам голлизма).

Более детальную предвыборную программу Марин представила в начале 2012 г. Она предусматривала выход Франции из зоны евро, возвращение к национальной валюте, введение налогов на импортные товары и услуги, снижение объема взносов Франции в бюджет Евросоюза, значительное сокращение иммиграции и репатриация всех нелегальных иммигрантов, борьбу с налоговыми преступлениями и существенное увеличение бюджетов, обеспечивающих функционирование государственных служб (полиции, правосудия, национальной обороны), фундаментальных исследований, профессионального образования, увеличение инвестиций в развитие инфраструктуры, в том числе, в Национальную компанию французских железных дорог (SCNF), развитие альтернативных источников энергии, помощь малому и среднему бизнесу, увеличение минимального размера оплаты труда, поддержка здравоохранения для наиболее нуждающихся слоев населения и для населения сельских районов, увеличение расходов на борьбу с болезнями Паркинсона и Альцгеймера и т. д.

В целом, это была наиболее социально-ориентированная президентская программа из всех, что когда-либо выдвигались Национальным Фронтом. Попытка сыграть на классическом поле левых была довольно рискованной, хотя при удачном стечении обстоятельств могла принести Марин ощутимые дивиденды. Она явно рассчитывала отнять часть электората как у социалистов, так и у других левых, образовывавших т. н. Левый Фронт. В ответ левые (разношерстный конгломерат партий и движений, куда, в том числе, входили и коммунисты) выдвинули своего кандидата — Жан-Люка Меланшона. Последний представлял собой серьезную угрозу для Марин, поскольку претендовал на роль, которую традиционно играл лидер Национального Фронта — роль главного противника и действующей власти, и системной оппозиции. Марин была крайне раздражена этим обстоятельством. Особенно ее задевал тот факт, что Меланшон бросил ей вызов в самом сердце ее «вотчины» — в департаменте Па-де-Кале, где НФ много лет боролся с «мафией социалистов», завоевывая доверие избирателей.

«Дуэли» предшествовала крайне экспрессивная перепалка кандидатов, не особенно стеснявшихся в выражениях. Начал войну Меланшон, назвав Марин «полусумасшедшей, предлагающей решения, в которые никто не способен поверить». На следующий день Марин саркастически заметила: «У Меланшона сдают нервы, я понимаю. Как минимум, достойно сожаления, когда того, кто позиционирует себя как защитник рабочих, не принимают всерьез» (опросы действительно показывали, что за Меланшона готовы проголосовать не более 8 % избирателей — но все же не 2 %, о которых говорила Марин). Кампанию, которую Меланшон развернул в Лотарингии, Марин сравнила с «фильмом, где главную роль играет великий комик Меланшон». «Перед камерой он угрожает, он изрыгает ругательства, он оскорбляет. Но стоит выключить камеру — и перед нами обаятельный и приветливый мужчина, почти маленький мальчик».

Меланшон выждал почти две недели — и дал залп из орудий большого калибра.

27 января 2012 г., в день памяти жертв Холокоста, в Вене прошел традиционный бал, организованный Корпорацией венских студентов. Марин приняла участие в этом мероприятии, получив личное приглашение лидера австрийской Партии Свободы Ханса-Кристиана Штрахе. Однако еще не успели погаснуть освещавшие бал хрустальные люстры, как левая австрийская общественность обрушилась на Корпорацию венских студентов, обвинив ее в том, что их ежегодная «вечеринка» собирает европейских неонацистов.

Некая организация, именуемая «SOS-Расизм» выпустила коммюнике, в котором заявила: под крылом Корпорации свила гнездо группировка неонацистов, во главе которой стоит третий вице-спикер австрийской Партии Свободы Мартин Граф. Скандал развивался быстро: австрийские левые собрали многотысячную демонстрацию, прошедшую по улицам зимней Вены с антинацистскими лозунгами. Комиссия UNESCO оперативно исключила балы из списка нематериального культурного наследия Австрии. А в европейской прессе поднялась мощная кампания против АПС и ее лидера Штрахе (понятно, что Венская корпорация студентов сама по себе мало кого волновала). Досталось и Марин Ле Пен, у которой на носу были президентские выборы.

Естественно, противники президента НФ не могли пройти мимо такого роскошного «подарка». «Несчастная Марин ковыляет из одной идиотской ситуации в другую, — прокомментировал ее появление на венском балу Жан-Люк Меланшон. — Она довольно ограниченная особа, без особого чувства юмора или воображения… все время повторяет формулы, которые позаимствовала у других…»

Марин пыталась сделать хорошую мину при плохой игре. Когда журналисты спрашивали ее, сожалеет ли она о своем появлении на бале в Вене, она отвечала:

«Это дело — скандал чистой воды. Если хоть немного присмотреться к обстоятельствам, то становится ясно, что эти обвинения, которые выдвинули ультралевые группы и получающие от них финансирования ассоциации, такие как SOS Racisme, всего лишь клевета. АПС — это популистская, патриотическая партия, которая выступает против иммиграции и евроцентризма. В Австрии ее поддерживают 30 % избирателей».

На 23 февраля была намечена телевизионная дуэль в эфире канала France-2, но Марин поначалу отказывалась вести дебаты с Меланшоном, пока тот не принесет ей публичные извинения. Лидер Левого фронта, не скрывая удовлетворения, объявил, что «Марин струсила». Дебаты все же состоялись, и превратились в словесное избиение президента НФ. «Оскорбляя меня, вы оскорбляете миллионы французов и 40 % рабочих, которые собираются за меня голосовать», — отбивалась она. Возможно, она была права, и на ее стороне действительно были симпатии рабочих, но телеаудитория больше поддерживала Меланшона, который постоянно перебивал ее язвительными репликами. Марин нервничала, допускала большие паузы, в которые опытный Меланшон немедленно вклинивался к большому удовольствию аудитории.

«Я не дискутирую здесь с господином Меланшоном», — пыталась Марин уйти от прямого столкновения, но лидер Левого Фронта тут же загонял ее в угол: «В таком случае, мадам, что же вы здесь делаете?».[135]

Теледебаты вызвали резкую реакцию Жан-Мари Ле Пена, который назвал Меланшона «проходимцем» и вызвал его на дебаты, пообещав прилюдно «спустить с него трусы». «Я всем покажу, кто это такой, кандидат коммунистов, у которого руки в крови до самых локтей», — бушевал Менгир. Вызов Меланшон, как и следовало ожидать, проигнорировал, а на «руки в крови» отреагировал: «Да, у коммунистов руки в крови до локтей, но это кровь захватчиков, нацистов и всех, кого они побеждали, отстаивая свободу», — заявил он в эфире канала France-5. Он продолжал нападки на Марин, называя ее «лидером, достойным жалости», и подчеркивая, что во время дебатов она не могла ответить ни на один его вопрос.

Меж тем, рейтинг Меланшона неотвратимо рос: если в феврале 2012 г. за него изъявляло желание голосовать всего 8 % избирателей, то за несколько дней до первого тура эта цифра выросла до 15 %. Неожиданно высокий рейтинг Меланшона превратил его в «темную лошадку» президентской кампании: высказывались предположения, что он изначально шел на выборы, чтобы сыграть роль «третьего кандидата», максимально ослабив Марин Ле Пен.

Марин, разумеется, видела грозившую ей опасность, но поделать ничего уже не могла. В интервью Le Figaro за месяц до выборов — она обрушилась на Меланшона, назвав его «частью системы, с которой он, по его словам, ведет борьбу».

«Он исполняет роль популиста от социалистов, которому поручено постоянно оскорблять кандидата Национального Фронта. Он хочет создать русло для народного недовольства, и направить его так, чтобы укрепить позиции Франсуа Олланда… Когда я вижу, как Жан-Люк Меланшон набрасывается на меня на пару с главой профсоюза Medef Лоранс Паризо, то говорю себе, что кандидат от „Левого фронта“ явно не вызывает беспокойства у воротил нашего бизнеса».[136]

На протяжении всей кампании Марин позиционировала себя как единственную силу, не интегрированную в «Систему». То, что она противостоит «Системе», подчеркивалось в каждом ее интервью этого периода. Когда ей с большим трудом удалось собрать 500 подписей «поручителей», она заявила об этом так: «После жестокой схватки, Система потерпела поражение в стремлении исключить меня из этой кампании». На вопрос журналиста Le Figaro, кого она считает своим «главным противником», отвечала:

«Мой противник — это Система, которая обманывает нас в течение 30 лет, и ложь, которая служит ей лучшим костылем».[137]

За две недели до первого тура выборов она назвала Меланшона «трижды полезным идиотом»: он полезен Олланду, потому что позволяет избирателям «выпустить пар» в первом туре и увеличить шансы социалистов во втором, он полезен Саркози, потому что ослабляет Олланда в первом туре, и, наконец, он полезен им обоим, поскольку обманывает избирателей, которые считают, что голосуя за него, атакуют систему вместо того, чтобы отдать свои голоса единственному антисистемному кандидату — Марин Ле Пен.[138]

В итоге Меланшон получил 11,10 % голосов избирателей; «третьим» он так и не стал, но свою функцию выполнил: результат Марин оказался ниже того, который предсказывали ей опросы общественного мнения. Учитывая то обстоятельство, что голосование за Меланшона носило, в основном, протестный характер, отданные ему голоса были во многом отобраны у лидера Национального Фронта.

Разумеется, фактор Меланшона был не единственным, сыгравшим против Марин Ле Пен на этих выборах. Ее кампания постоянно сталкивалась с финансовыми трудностями, проистекавшими, в частности, из-за проблем с «поручителями» (parrainages). В январе 2012 г., за четыре месяца до выборов, ей удалось собрать менее 300 подписей (из необходимых 500). Многие «поручители», охотно ставившие свои подписи в поддержку Жан-Мари Ле Пена, отказывались сделать то же самое для его дочери, оправдываясь тем, что на них оказывалось давление. Многие мэры городов, выступившие «поручителями» Жан-Мари Ле Пена в 2007 г. публично объявили, что «никогда больше» не станут поддерживать Национальный Фронт.[139]

В итоге, Марин удалось набрать необходимое количество голосов «поручителей» только 13 марта, когда до первого тура выборов оставалось чуть больше месяца. Но на финансовой поддержке кампании это обстоятельство сказалось самым печальным образом. Хотя Марин старалась проводить встречи с избирателями каждую неделю, ей не всегда удавалось арендовать самые вместительные залы, в результате чего ее аудитория чисто количественно уступала аудитории ее конкурентов. Некоторые митинги (в том числе в «заморских департаментах», в Оксерре и Клермон-Ферране) пришлось отменить. Также из-за недостатка средств Марин пришлось отменить «президентскую конвенцию» в Лионе, ограничившись обычным региональным съездом партии.

Все эти факторы обусловили относительно невысокий результат, полученный Марин в первом туре президентских выборов 2012 г. — 17,9 % голосов. За нового лидера НФ проголосовало 6 421 426 французов — гораздо меньше, чем она рассчитывала, но больше, чем проголосовало за ее отца на президентских выборах 2002 г. (в первом туре которых Жан-Мари Ле Пен получил 16,86 %, а во втором — 17,79 %, или 5 524 906 голосов). Но в 2002 г. этот результат позволил Ле Пену-старшему пройти во второй тур, а в 2012 г. лучшего в истории НФ результата на президентских выборах для этого оказалось недостаточно.[140]

Успех политики, проводимой Марин Ле Пен с момента получения ей поста президента Национального Фронта, помимо ее собственных — и даже ее противниками не оспариваемых — способностей лидера — обеспечивала и ее команда.

Именно доверенные советники и консультанты Марин обеспечили успех «де-дьяволизации», превратившей Национальный Фронт в третью, а по некоторым критериям даже в первую партию Франции. Именно благодаря им НФ установил прочные союзнические отношения с другими партиями и движениями евроскептического толка за пределами страны. И именно их действия позволили изменить восприятие партии в тех средах, которые до того были однозначно враждебны Национальному Фронту — например, в еврейской общине Франции, или в ЛГБТ-сообществе.

В то же время, несмотря на свои очевидные достижения, команда Марин стала мишенью для критики как со стороны традиционных противников Национального Фронта, так и со стороны старой партийной гвардии, увидевшей в молодом поколении руководителей НФ предателей тех идеалов и принципов, на которых создавалось их движение. Действительно, Национальный Фронт образца 2011–2015 гг. разительно отличается от той партии, которая в 1972 г. возникла из разношерстного конгломерата экстремистских движений вроде группы «Новый порядок» и обломков квазипарламентских объединений вроде Комитета в поддержку Тиксье-Виньянкура. И «винить» за это следует не только саму наследницу Жан-Мари Ле Пена, но и ее соратников, которые последовательно, год за годом, меняли как внешний облик партии, так и ценностную ориентацию ее членов и ее избирателей.

Само присутствие в орбите лидера Национального Фронта целого ряда ярких и непохожих друг на друга фигур выгодно отличает стиль руководства, присущий Марин, от авторитарного подхода ее отца. Проблемой Жан-Мари Ле Пена всегда было нежелание терпеть рядом с собой сильных (хоть в чем-то) соратников; раскол Мегре, помимо очевидного бонапартовского комплекса «второго человека в партии», возжелавшего стать первым, говорит еще и о неумении Ле Пена-старшего наладить коммуникацию с такими яркими индивидуальностями. Единственный соратник, продержавшийся рядом с «Менгиром» еще со студенческих времен — Бруно Гольниш — был, в итоге, фактически предан своим старым другом во время избирательной кампании в НФ в 2010-начале 2011 г. (см. главу 3).

В отличие от отца, Марин Ле Пен не боится окружать себя самостоятельными и сильными политиками, хотя, разумеется, жестко контролирует пределы их самостоятельности. Иногда это приводит к конфликтам: некоторые советники Марин, с которыми она не сошлась во взглядах, покинули ряды Национального Фронта, хотя по-прежнему сочувствуют борьбе «новой Жанны д’Арк». В предлагаемой вниманию читателя главе даны краткие портреты трех действующих советников Марин Ле Пен: Луи Альо, Флориана Филиппо и Валлерана де Сен-Жюста.

Нынешний гражданский муж («компаньон») Марин — вице-президент Национального Фронта Луи Альо. Он родился на юге Франции, в Тулузе, в семье строителя-штукатура из Акс-ле-Терм и репатриантки из Алжира (таких во Франции называли «черноногими» — pieds-noirs). Дед его по материнской линии был натурализовавшимся алжирским евреем — факт, который Альо никогда не скрывал, и который, напротив, всячески подчеркивал, отбивая нападки на Национальный Фронт, как якобы антисемитское движение[141].

Как и многие дети «черноногих», Альо был чрезвычайно чувствителен к алжирской проблематике — судьба репатриантов, которые вынуждены были покинуть бывшую родину под угрозой уничтожения арабскими борцами за независимость, во многом определила его отношение к таким историческим фигурам, как генерал де Голль и полковник Бастьен-Тьери. Первого Альо считал предателем, второго — героем. Его семья голосовала за Жана-Луи Тиксье-Виньянкурана выборах 1965 г. и за Жан-Мари Ле Пена — на выборах 1974 г. «Для нас Жан-Мари Ле Пен был членом большой семьи», — вспоминал он в 2011 г.[142]Неудивительно, что сам Альо в возрасте 19 лет посещал митинги Национального Фронта. «На одном из митингов, где выступал Жан-Мари Ле Пен, я столкнулся с ненавистью: ненавистью левых „гуманистов“, „толерастов“ и „прогрессистов“, которые горланили на улицах, воздевая сжатые кулаки и распевая „Интернационал“». Это произошло в 1988 г., а в 1990 он вступил в молодежную организацию НФ, где быстро проявились его организаторские способности. Одновременно он серьезно занимался спортом — лыжами, теннисом и регби. Отличные спортивные достижения сочетались с учебой в университете Тулузы, где он в 1997 г. защитил диплом в сфере политических наук. В 1998 г. Альо был избран региональным советником партии по региону Юг-Пиренеи. В том же году, во время внутрипартийного раскола, вызванного мятежом Бруно Мегре, он провел серьезную работу по консолидации подведомственных ему партийных отделений и подготовил письмо от имени членов НФ от Верхней Гаронны (одного из департаментов региона Юг-Пиренеи), в котором выражалась полная поддержка Жана-Мари Ле Пена как руководителя партии. Этот шаг не остался незамеченным, и в январе 1999 г. Ле Пен назначил молодого партийного активиста на должность руководителя своего кабинета. На этом посту Луи пробыл совсем недолго, вернувшись в университет, чтобы закончить докторскую диссертацию по гражданскому праву. До 2005 г. он преподавал в университете Тулузы конституционное и гражданское право. Однако в 2005 г. Национальный Совет Университетов отказал ему в праве преподавать — как считает научный руководитель Альо, Жан-Мари Крузатье, исключительно по политическим соображениям.

К этому времени Луи уже был заметной фигурой в Национальном Фронте — в 2001 г. Жан-Мари Ле Пен назначил его координатором своей президентской кампании (главным руководителем которой являлся Бруно Гольниш). Он участвовал в написании речей, с которыми выступал кандидат в президенты (что не осталось незамеченным левой прессой — заголовки вроде «Правая рука Ле Пена преподает в университете Тулузы» появлялись на страницах газет с завидной регулярностью). В частности, именно Альо разработал одну из ключевых тем избирательной кампании Ле Пена по введению «референдумной демократии» во Франции. Уверенность в победе президента НФ была так сильна, что на следующий день после подведения итогов первого тура Альо был назначен главой «президентского комитета», в обязанности которого входила подготовка к принятию Ле Пеном полномочий президента Республики.

Поражение Жан-Мари Ле Пена во втором туре никак не сказалось на партийной карьере Альо: вскоре он стал генеральным секретарем ассоциации Générations Le Pen — молодежного движения партии, созданного в 1998 г. Самуэлем Марешалем (мужем Янн Ле Пен), которое с 2000 г. возглавляла Марин. Основной целью движения было сделать НФ максимально привлекательным для молодого поколения французов, и Альо на этом поприще весьма преуспел. У него сложились хорошие рабочие отношения с Марин, которая поставила перед собой задачу по «де-демонизации» партии. Когда Марин избрали депутатом Европарламента (2004 г.), Альо стал ее помощником.

В 2005 г. Альо был назначен генеральным секретарем НФ, сменив на этом посту Карла Ланга. Это назначение было воспринято в партии как знак усиления позиций Марин, которая, будучи вице-президентом НФ, уже рассматривалась в качестве возможной преемницы своего харизматичного отца. Говорили даже о «ползучем путче Марин», а сторонники жесткой линии — такие, как Бруно Гольниш и Карл Ланг — не скрывали своего скептицизма в отношении «выскочки из Тулузы». Отношения между Марин и Луи в этот период носили чисто деловой характер, но для всех было очевидно, что Альо «служит Марин так же преданно, как до этого служил ее отцу».

Приход Альо на пост генерального секретаря НФ, ознаменовал начало структурной работы по де-демонизации партии. Опираясь на поддержку Марин, он вычистил из партии наиболее радикально настроенных активистов (за что заслужил от недоброжелателей кличку «Лулу-пурген» и репутацию «сталиниста»). Если перед расколом в НФ, вызванным мятежом Мегре (1998) радикалы составляли около половины партийного ядра, то к 2011 г., когда власть в партии перешла к Марин, их количество — стараниями Альо — не превышало 5 %.[143]

В кулуарах ветераны «старой гвардии» НФ шептались: Альо — агент «сионистского лобби», «внедренный» в руководство партии, чтобы вернуть ее в рамки политического мейнстрима. Сам Альо вынужден был оправдываться, подчеркивая, что его дедушка по материнской линии всегда был настроен крайне «антилоббистски» («était très antilobbies»), был атеистом, не имел никаких дел с еврейской общиной и даже запретил хоронить себя на еврейском кладбище. Тем не менее, Альо последовательно (в меру своих сил, разумеется) проводил курс на исключение любых элементов антисемитизма из идеологии партии. «Антисемитским двусмысленностям нет места в НФ», — заявлял он. Когда в 2008 г. Жан-Мари Ле Пен в очередной раз повторил свою печально известную фразу о газовых камерах, как «детали» Второй мировой войны, Альо выступил с заявлением, в котором в обтекаемых выражениях критиковал своего шефа — упомянув, между прочим, что после слов Ле Пена сотни активистов движения прислали ему, как генеральному секретарю, свои членские билеты — не желая, чтобы их обвиняли в нацизме. Партия не знала такого уже десять лет — последним, кто мог позволить себе критиковать президента НФ, был Бруно Мегре. Ле Пен был в бешенстве. Он объявил, что все партийные кадры на его стороне — «исключая тех, кто непосредственно вовлечен в водоворот этой проблемы» (толстый намек на еврейского дедушку Альо). В ответ Альо заявил, что готов уйти в отставку. Однако Ле Пен был слишком опытным политиком, чтобы не понимать, что подобный ход только принесет молодому генеральному секретарю дополнительные очки. К тому же Альо превосходно справлялся с засевшими в региональных отделениях сторонниками Мегре. Отставка не была принята, и чистка рядов НФ продолжилась — но теперь из партии вычищали и закоренелых антисемитов.

Параллельно он принимал участие в муниципальных выборах, возглавляя избирательный список НФ в Перпиньяне — столице департамента Восточные Пиренеи с населением в 120 тысяч человек. В 2008 г. ему удалось вернуть кандидатов НФ в муниципальный совет Перпиньяна. Популярность Альо в этом «самом испанском городе Франции», весьма велика — в 2014 г. на выборах мэра за него проголосовало 45 % избирателей, и только сговор левых (социалистов и коммунистов) отдавших свои голоса кандидату от UMP, не позволили ему занять пост главы городской администрации.

В 2009 г. Марин Ле Пен и Луи Альо стали жить вместе, не скрепляя свой союз формальными узами. С тех пор Альо фигурирует в СМИ как «компаньон» Марин Ле Пен. Иногда его насмешливо именуют «маленьким дружком Марин» (le p’tit gars de Marine), но чаще всего просто «маринистом».

«Ползучий переворот» завершился победой Марин и ее «компаньона». В 2008 г. из партии вышел Карл Ланг, отдавший Национальному Фронту тридцать лет своей жизни. (в 2009 г. он основал свою собственную Партию Франции). В 2011 г. он заявил, что НФ «сбился с пути».

«С 2007 г. НФ функционировал как структура, где все решения принимались исключительно в семейном кругу. Жан-Мари Ле Пен возглавлял движение, которым управляла его дочь. Сегодня Марин Ле Пен возглавляет НФ, почетным президентом которого является ее отец, а вице-президентом — ее гражданский муж».[144]

Альо трудно назвать харизматичной фигурой — он «слишком южанин», говорит с довольно заметным акцентом, в партии у него хватает если не врагов, то по крайней мере, недоброжелателей. Осенью 2014 г. в Бордо, где он должен был выступить на пресс-конференции, трое шутников подсыпали вице-президенту НФ в вино слабительного, а в зале, где планировалось мероприятие, выкрутили лампочки. За эту «шалость» двоих пранкеров выгнали из рядов НФ с «волчьим билетом», а еще одному приостановили членство в партии на год.

Тем не менее, именно на Альо возложена важнейшая для руководства партии задача — избавить Национальный Фронт от имиджа антисемитского движения. В декабре 2011 г. Альо совершил неожиданный секретный визит в Израиль: израильские СМИ сообщали, что он купил билет «за несколько минут до вылета» самолета авиакомпании El Al, и прилетел в Тель-Авив в сопровождении единственного телохранителя (это был «полицейский-сионист» Мишель Торис (Michel Thooris), советник по безопасности Марин Ле Пен, большой почитатель «Бейтара» и Лиги защиты евреев)[145]

С кем именно встречался вице-президент НФ в Израиле — не смогли разузнать даже пронырливые израильские журналисты; однако сообщалось, что «встречающая сторона также была представлена всего лишь одним человеком».[146]

За месяц до этого состоялась наделавшая много шума встреча Марин Ле Пен с представителями еврейской общины Нью-Йорка в штаб-квартире ООН. Некоторые еврейские общественные деятели проигнорировали приглашение лидера Национального Фронта, но, вопреки распространявшейся в еврейских СМИ информации, далеко не все. Израильской миссии при ООН пришлось даже выступить со специальным заявлением о том, что представитель Израиля в ООН Рон Просор пришел на завтрак с Марин Ле Пен «по ошибке» и ушел, «не притронувшись к еде». Однако по свидетельству самой Марин, они с Просором провели «теплую и дружественную» встречу, причем израильский дипломат прекрасно знал, с кем говорит.[147]

Разумеется, в улучшении отношений лидера НФ и влиятельной еврейской общины заслуга не только Луи Альо. Но именно он — внук алжирского еврея — играет в ближайшем окружении Марин Ле Пен роль человека, олицетворяющего новый, дружественный по отношению к еврейскому миру, облик Национального Фронта.

Второй вице-президент Национального Фронта (всего их пять) — Флориан Филиппо — совсем молод. Он родился в 1981 г. в Круа, на севере Франции, а детство его прошло в Бондю, коммуне, входящей в агломерацию Большого Лилля. По своему происхождению Филиппо, как и Альо, не совсем «стопроцентный» француз: его бабушка была полькой. Отец Флориана — директор школы, мать — учительница. Сам он получил отличное образование: закончил Высшую коммерческую школу в Париже (HEC), считающуюся лучшей бизнес-школой Европы, а также элитную Национальную школу администрации (ENA) — кузницу кадров для государственной машины Франции[148]. После окончания ENA работал на довольно высоком посту в генеральной инспекции при Министерстве внутренних дел. Политикой Флориан заинтересовался еще будучи подростком — во времена премьерства Эдуарда Балладюра он, по собственным словам, «пришел в ужас от приватизации», поскольку было очевидно, что «государство что-то теряет» (можно представить, какой была бы реакция Филиппо, окажись он свидетелем чубайсовско-гайдаровских реформ). А к государству в семье Филиппо привыкли относиться с почтением: и мать, и отец Флориана, госслужащие, были «скорее голлисты», «склонные уважать государство, которое им многое дало». Но тут интересен именно сам факт озабоченности юного Филиппо этой проблематикой — Балладюр занимал кресло премьера с 1993 по 1995 г., когда будущему вице-президенту НФ было 12–14 лет.

Политические взгляды молодого Флориана можно без всяких натяжек определить как голлистские. «Де Голль для меня абсолютный эталон», — заявлял он.[149]Поэтому на первых выборах, в которых он принимал участие (это были выборы в Европарламент в 1999), Флориан голосовал за коалицию, сформированную « Объединением за Францию и европейскую независимость» Шарля Паскуа и « Движением за Францию» Филиппа де Вилье, и выступавшую за сохранение национального суверенитета и антиглобализм с право-голлистских позиций.

В 2002 г., будучи студентом ENA, Филиппо возглавлял комитет Высших Школ[150]в поддержку Жан-Пьера Шевенмана[151], выдвинувшего свою кандидатуру на выборах президента республики от партии «Движение граждан» (переименованной впоследствии в « Республиканский полюс», а после ставшей « Республиканским и гражданским движением»). Любопытно, что в это же время, несмотря на свой голлизм, он категорически не поддерживал устраиваемые студентами ENA демонстрации против вышедшего во второй тур выборов Жан-Мари Ле Пена: по его мнению, атмосфера, царившая на этих демонстрациях, не была «ни особо демократической, ни республиканской».

В мае 2009 г. 28-летний Флориан познакомился с Марин Ле Пен. Произошло это знакомство по инициативе Поля-Мари Куто, писателя и политика, избранного депутатом Европарламента от коалиции Паскуа и Вилье, за которую Филиппо голосовал десятью годами раньше. В 2004 г. Куто основал собственное движение « Суверенистский союз», а в 2011 создал партию « Суверенитет, независимость и свободы» ( SIEL), близкую к Национальному Фронту[152]. Именно Куто пригласил Филиппо на «чашку чая» в здании Европарламента в Брюсселе. Позже Флориан признавался, что обратил внимание на дочь Жана-Мари Ле Пена еще во время европейского референдума о Конституции (2005), но тогда его симпатии были на стороне левых — а конкретно на стороне Жан-Люка Меланшона — в его борьбе против Лиссабонского договора.

У них сразу нашлось много общего: евроскептицизм, для Филиппо закономерно проистекавший из его голлистского уважения к государству («У меня всегда было ощущение, что я в большом долгу перед государством» — говорил он позднее), а также особое отношение к социальным вопросам. Как мы помним, Марин Ле Пен получила опыт социальной работы еще в региональном совете Нор Па-де-Кале; что же касается Филиппо, то его левые симпатии (Шевенман, Меланшон) делали его весьма чувствительным к социальной проблематике. «Все сразу же пошло как надо», — вспоминал он о своем знакомстве с Марин. Они стали встречаться каждую неделю, и довольно скоро Филиппо завоевал доверие своего будущего босса. Для Марин, которая понемногу собирала свою команду для штурма высшего поста в партии, блестяще образованный и высокоинтеллектуальный чиновник генеральной инспекции МВД был, безусловно, очень ценным союзником.

С самого начала Филиппо обозначил круг вопросов, которыми бы ему хотелось заниматься: прежде всего, социальная проблематика и возвращение к суверенному государству. Вопросы иммиграции его не интересовали вовсе, разве что в их экономическом аспекте. Например, как хозяева предприятий используют дешевый труд гастарбайтеров, чтобы снижать зарплаты сотрудникам. Филиппо всячески подчеркивал свою особую позицию внутри Национального Фронта. «Не надейтесь увидеть фашиста с вскинутой в приветствии рукой, — говорил журналистам его старый школьный товарищ. — Скорее, вы увидите пролетария с Севера Франции. И уж, во всяком случае, не негодяя».[153]

Впрочем, Филиппо не слишком похож и на пролетария.

«Главный стратег и важнейший советник Марин Ле Пен… спокойный француз, не слишком высокий, не слишком красивый, располагающе молодой. В начищенных до блеска ботинках и хорошо сидящем пальто он выглядит, как выпускник элитарного университета, коим и является», — описывает Флориана Филиппо журналист Spiegel Мэтью фон Рор.

Новое «приобретение» Марин не вызвало всеобщего одобрения в партии. Некоторые советники Жана-Мари считали, что молодой выпускник ENA чересчур «технократ». Его коммюнике находили излишне «дидактичными» и «сухими». Один из приближенных Марин Ле Пен сказал журналистам:

«Флориан Филиппо знает все, это невероятно. Он очень полезен. Если вы его спросите, он может немедленно дать вам все цифры, содержащиеся в последнем докладе ОЭСР о производстве целлюлозы или о сексуальных отношениях муравьев. Но его выступления не заставляют мечтать. Он думает не об избирателях, как о живых людях а о цифрах и статистике. Он не знает, как вдохнуть в текст жизнь. Чего у него нет — так это чувственного видения политики».

«Филиппо — хороший технократ, возможно, блестяще образованный… но я не видел, чтобы он „держал“ аудиторию», — подтверждает однокашник Филиппо по Национальной Школе Администрации.

Недоброжелатели обвиняли Филиппо в том, что он «создал вакуум» вокруг Марин Ле Пен. На это Флориан отвечал обычно, что «большинство тех, кто работал с президентом партии, продолжают с ней работать… было два или три человека, которым пришлось уйти, но не думаю, что это было связано со мной».

Тем не менее, факт остается фактом: именно Флориан Филиппо остается наиболее раздражающим «старую гвардию» Национального Фронта приближенным Марин Ле Пен. В частных беседах некоторые бывшие активисты НФ говорят, что ушли из партии из-за новых «любимчиков Марин». И Филиппо здесь удерживает «почетное» первое место: не в последнюю очередь, из-за своих сексуальных предпочтений.

Смутные слухи о сексуальной ориентации главного стратега Марин Ле Пен ходили в партии давно, но подозрения особенно усилились после того, как Филиппо отказался участвовать в массовых демонстрациях против закона об однополых браках (2013).

Когда журналисты поинтересовались его сексуальной ориентацией, Филиппо ответил: «Я никогда не распространяюсь о своей частной жизни. Этого вы никогда не узнаете».

Однако пронырливые СМИ все-таки раскопали некоторые детали частной жизни вице-президента НФ: в декабре 2014 г. французский таблоид Closer опубликовал фотографии Филиппо в компании некоего молодого человека с заретушированным лицом. Папарацци выследили вице-президента в Вене, где он проводил уик-энд. Несколько издевательская подпись под фотографией, помещенной на обложку журнала — «„ДА“ любви для всех!» (Oui à l'amour pour tous!), повторяла лозунг кампании в поддержку однополых браков, проводившейся во Франции накануне принятия закона. Характер фото не оставлял сомнений в том, какого рода отношения связывают Филиппо и молодого человека, личность которого журналисты предпочли скрыть, указав только, что это «французский тележурналист и активист ЛГБТ-движения».

«Аутинг» Филиппо вызвал скандал в партии и вновь оживил приутихшие с лета 2013 г. разговоры о засилье «гей-лобби» в руководящих эшелонах Национального Фронта.

До прихода к власти Марин Ле Пен партийная позиция по отношению к гомосексуалистам была однозначной: им нечего делать в рядах Национального Фронта. D 1999 г. НФ вел неравную борьбу с ПАКСом (принятым в итоге в ноябре 1999 г.) — комплексом законодательных актов, обеспечивающих минимальные личные и имущественные права парам (как гомосексуальным, так и гетеросексуальным) проживающим вне брака, то есть, по понятиям католиковтрадиционалистов, «в грехе». В программе НФ 2001 г. прямо говорилось, что «Этот закон(ПАКС— К. Б.)принят исключительно в интересах организованного лобби (менее 300000 человек, четверть из которых проживают в Париже), требующего принятия их девиантного поведения в качестве социальной нормы».[154]

В 2006 г. риторика несколько смягчилась. В интервью радио BFM Жан-Мари Ле Пен заявил, что вообще ПАКС его не слишком-то и интересует, но «если эта формула позволяет некоторым людям взаимно заботиться о своих материальных интересах — я не вижу в ней ничего непристойного».[155]

Тем не менее, в вопросе об однополых браках и усыновлении детей гомосексуальными парами, Ле Пен-старший, оправдывая свое прозвище, был несгибаем, как бретонский менгир. «Семья — это прежде всего, мужчина и женщина, — заявлял он в том же интервью. — Я против уравнивания полов, против социального моделирования…»

Но уже в программе НФ 2007 г. никаких выпадов против ПАКСа уже не содержится. Это явно связано с возросшим влиянием «наследницы» — Марин.

По отношению к ПАКСу Марин высказалась следующим образом: «Это превосходно, особенно для не гомосексуалистов, поскольку ПАКС затрагивает 95 % гетеросексуалов, и только 5 — гомосексуалов».[156]

С точки зрения здравого смысла ее можно было понять: поколение, которое она представляла, «банда завсегдатаев ночных клубов», не говоря уже о более молодых кадрах, которые пришли вслед за ней в руководство партии, гораздо чаще сталкивалось с бытовыми и материальными проблемами, возникавшими у пар, живших в гражданском браке, чем старшее поколение, в значительной степени выросшее в атмосфере буржуазных условностей и старой морали.

Выступая против закона об однополых браках, Марин, тем не менее, заявляла, что, в случае избрания ее президентом, не станет аннулировать уже заключенные союзы. Правда, сам закон (подписанный Франсуа Олландом в 2013 г.) пообещала отменить. Да и сама критика закона превратилась в ее трактовке в критику всесильной европейской бюрократии. «Вы должны знать, что за эти законы нас заставляет голосовать Евросоюз. Сегодня это Франция, вчера была Испания, а завтра — все страны-члены ЕС будут вынуждены принять закон об однополых браках и разрешить усыновление гомосексуальным парам. Движение, которое я возглавляю, не хочет этого. НФ является носителем идей здравого смысла».

В конце 2014 г. по позициям защитников традиционных ценностей в рядах Национального Фронта был нанесен очередной тяжелый удар: стало известно, что один из основателей французской правозащитной ЛГБТ-ассоциации Gaylib и бывший секретарь партии Николя Саркози «Союз за народное движение» Себастьян Шеню присоединился к «Rassemblement Bleu Marine», став советником Марин Ле Пен по культуре.[157]Хотя RBM, как пишут французские СМИ, не совсем тождественно НФ, это, скорее «Национальный Фронт-лайт» и «резервная армия Марин Ле Пен», сообщение о решении Шеню все же стало настоящей сенсацией.

Флориан Филиппо (аутинг которого состоялся буквально за несколько дней до этого) горячо приветствовал переход Шеню в ряды ОТС. «Он присоединился к нам в силу своего патриотизма, из-за беспокойства за Францию, за судьбу Республики», — заявил Филиппо, представляя нового партийного активиста.

В интервью изданию Journal du Dimanche сам Шеню заявил, что у них с лидером «Национального фронта» «много общего, несмотря на расхождение позиций по вопросу однополых браков». Он подчеркнул, что особенно сближают его с Марин Ле Пен ее взгляды на социальные проблемы. В то же время, Шеню не отрицает, что увидел в НФ перспективную политическую силу.

«Мне говорят: „вы идиот, и присоединились к идиотам“. ОК. Но внимание: эти идиоты становятся все более и более многочисленными. В 2007 г. Сарко откачал голоса НФ. В 2017 г. Марин откачает голоса „Союза за народное движение“ в куда больших масштабах».[158]

Помимо всего прочего, Шеню обладает большим авторитетом среди французского гей-движения. То, что Марин Ле Пен приблизила к себе эту фигуру, наряду с «аутингом» Флориана Филиппо, вызвало одобрение части ЛГБТ-сообщества Франции. По данным опроса Института социальных исследований (IFOP), 26 % парижских гомосексуалистов поддерживают Национальный Фронт (среди столичных гетеросексуалов эта поддержка меньше — всего 16 %). А согласно одному из официальных представителей НФ, Лорену Брисе, Марин Ле Пен стала «гей-иконой» для многих гомосексуалистов, придерживающихся правых взглядов.[159]

Справедливости ради, надо сказать, что переход Шеню в ряды Rassemblement bleu Marine вызвал не только восторги ЛГБТ-сообщества. Правозащитная ассоциация GayLib поспешила «выразить свою глубокое огорчение» тем фактом, что один из ее основателей присоединился к ОТС и «предал все ценности и все политические цели, которые он, как предполагалось, должен был защищать». Шеню, напомнили представители GayLib, уже не имеет прямого отношения к ассоциации, поскольку он перестал быть ее членом в 2012 г. по собственному желанию.

Тем не менее, в целом переход Шеню, как и аутинг Филиппо, свидетельствуют об очевидных подвижках в отношении к Национальному Фронту, который перестал быть пугалом для секс-меньшинств.

Как справедливо полагает основатель ЛГБТжурнала Têtu Дидье Лестрейд, поддержка французским гей-сообществом Национального Фронта связана в первую очередь, со страхом перед растущим числом мигрантов-мусульман, считающихся ярыми гомофобами. Сам Шеню, уже став членом ОТС, заявил, что «беженцы из неевропейских стран несут с собой культуру, дестабилизирующую жизнь коренного населения Франции». «Не наше общество должно интегрировать иммигрантов другой веры, напротив, это они обязаны как можно быстрее ассимилироваться на новой территории».

«Цель(назначения Шеню) — повысить шансы Марин Ле Пен оказаться в 2017 году в президентском дворце», — пишет Journal du Dimanche. Сегодня процент гомосексуалистов среди французских избирателей трудно оценить, однако за один только 2013 год в стране было заключено свыше 7 тыс. однополых браков. И очевидно, что численность открытых геев будет только расти. К президентским выборам они будут представлять собой серьезную политическую силу.

Однако долгосрочная стратегия, которой руководствовалась Марин, делая своим советником по культуре Себастьяна Шеню, пришлась не по вкусу традиционалистам, по-прежнему представляющим значительную силу в рядах Национального Фронта. Против назначения Шеню выступили многие, в том числе, бывший соперник Марин на выборах президента партии, Бруно Гольниш, и, что самое неожиданное, «восходящая звезда» движения, Марион Марешаль Ле Пен.

«Коммутатор в штаб-квартире партии в Нантерре… раскалился от гневных звонков активистов Национального Фронта», — писала британская The Independent. К скандалу подключилась и Minute, напомнившая своим читателям, что давно подозревала — Марин Ле Пен плотно окружена «голубым лобби». Вспомнили и о том, что генеральный секретарь НФ, Стив Бриуа, герой муниципальных выборов в Энен-Бомон, тоже стал жертвой аутинга (еще в 2013), и, хотя и заявил о том, что не потерпит вмешательства в личную жизнь, не стал опровергать свою нетрадиционную сексуальную ориентацию. По мнению «Minute», «60 процентов» высших функционеров НФ, приведенных в руководство партией Марин Ле Пен, были гомосексуалистами. Да и провинциальные политики, поддерживающие НФ, тоже оказались не без греха: журналисты Minute раскопали в социальных сетях сообщения о двух однополых браках, которые заключили между собой кандидаты на муниципальные должности, проходившие по спискам Национального Фронта.[160]

«Бунт на корабле» удалось подавить — во всяком случае, ни Гольниш, ни Марион Марешаль Ле Пен не стали «раскачивать лодку». Но и совсем без последствий скандал с «гей-лобби» тоже не остался: многие активисты партии покинули ее ряды, не желая идти за лидером, «окружившим себя куртизанами»[161]. А жирная точка в этом скандале была поставлена самим Жан-Мари Ле Пеном, который, после конфликта с дочерью, закончившегося его изгнанием из партии, посоветовал ей выйти замуж за одного из своих заместителей — Луи Альо или Флориана Филиппо. Поскольку с Альо Марин и так состоит в «гражданском партнерстве», горькая ирония бывшего президента НФ была оценена по достоинству…

Как и многие видные деятели крайне правого движения, казначей Национального Фронта Валлеран де Сен-Жюст — питомец того же университета Пантеон-Асса, что и сама Марин Ле Пен. Попавший в Париж из захолустного пикардийского городка, мэром которого был его отец, Валлеран вступил в упоминавшуюся уже Группу Совместной Обороны. «Мы дрались с „большос“(„большевиками“, т. е. коммунистами, — К. Б.), — вспоминал он. — Они нас постоянно атаковали. Но GUD был чертовски хорошо организован. Правда, и „большос“ были тоже прекрасно организованы».[162]

Глубоко религиозный католик-традиционалист, Валлеран де Сен-Жюст участвовал в движении Марселя Лефевра и был активным членом Священнического братства Св. Пия X[163]В 1977 г. он был среди лефевристов, которые силой захватили храм Сен-Николядю-Шардонне в V округе Парижа и превратили его в центр служения католиков-традиционалистов. Затем, в 1984 г., вступил в «Всеобщий союз против расизма и за уважение французской и христианской идентичности» (Agrif), основанный Бернаром Антони (в тот момент члена Национального Фронта).

Адвокат по профессии, он работал на Ближнем Востоке, защищая христиан-маронитов в Ливане, затем в Международном трибунале в Гааге, где его подзащитными были сербы. Во Франции он защищал Жан-Мари Ле Пена, Бруно Гольниша, Национальный Фронт и Agrif. «Между 1986 и 1987 г.», по его собственному выражению, Сен-Жюст вступил в ряды Национального Фронта, который в тот момент переживал первую волну «де-дьяволизации», набирая в руководящий эшелон уважаемых людей: тремя годами раньше в НФ вступил старый друг Ле Пена, университетский профессор Бруно Гольниш, в 1987 к движению присоединился будущий «раскольник» Бруно Мегре.

Очень скоро Сен-Жюст стал казначеем партии, членом политбюро и кандидатом от НФ на муниципальных выборах в Париже (1989 г) — правда, безуспешно. Его интеграцию в руководящее звено партии можно было бы расценивать с точки зрения усиления позиций католиков-традиционалистов — но увы, именно в этот момент борьба за христианские ценности теряет для Сен-Жюста первостепенное значение, и, как пишет журналист Liberation Ким Улло-Гюйе, «он полностью посвятил себя Национальному Фронту».

Главным отличием Сен-Жюста от других членов команды Марин является его возраст: родившийся в 1950 г., он на 18 лет старше самого президента НФ и на добрый тридцать лет — таких функционеров партии, как Флориан Филиппо. Верный соратник Ле Пена-старшего, Сен-Жюст с той же преданностью служит и его дочери. Эта преданность заставила соперника Марин на выборах президента партии, Бруно Гольниша, заподозрить Сен-Жюста в желании «уничтожить» отца, чтобы заслужить доверие дочери. Сам Сен-Жюст на это ответил: «Я изменился, времена изменились, Жан-Мари по прежнему очень важен для меня, но он уже вынесен за скобки».[164]

Тем не менее, до недавнего времени он не только не позволял себе осуждать Ле Пена, но и со сноровкой опытного адвоката защищал его от нападок журналистов. Так, в связи с неполиткорректными высказываниями Жана-Мари в адрес гомосексуалистов (в частности, он неоднократно употреблял в эфире слово «„Sidaïque“ — „спидоносец“ — производное от SIDA, французской аббревиатуры СПИДа), Сен-Жюст утверждал: „Sidaïque“ — это не более, чем слово. У Жан-Мари Ле Пена нет абсолютно никаких проблем с гомосексуалистами. Мы (НФ) относимся к ним так же, как и ко всем прочим человеческим существам. И некоторые, между прочим, думают, что с нами (у власти) их безопасность будет обеспечена лучшим образом».[165]

(Тут надо заметить, что сам Сен-Жюст был среди тех партийных активистов, кто не участвовал в демонстрациях против однополых браков в 2012–2013 гг. Правда, 2 февраля 2014 г. он все-таки принял участие в грандиозной «Манифестации для всех», в рамках которой на улицы Парижа вышло более 200 тысяч человек).

Однако весной 2015 г. резервы лояльности Валлерана де Сен-Жюста к его бывшему шефу оказались исчерпаны. После приостановки членства Жана-Мари в рядах Национального Фронта в результате очередного скандала, связанного с его заявлениями в поддержку Петена (об этом подробно рассказывается в шестой главе), Сен-Жюст дал интервью французской версии Huffington Post, где высказался предельно жестко: «Партия не должна быть мишенью для обвинений в расизме и антисемитизме. Сегодня Жан-Мари Ле Пен для „Национального фронта“ — как от мертвого осла уши».

Кроме того, он заявил журналистам, что не будет представлять интересы Ле Пена в случае, если тот захочет судиться с дочерью из-за своего отстранения от партийных функций. К тому же никаких шансов в суде у него не будет, добавил Сен-Жюст: все партийные решения приняты голосованием большинства.

Комментируя высказывание журналиста по поводу того, что Ле Пен остается популярным у публики — в частности, ему аплодировали, когда он появился на первомайской демонстрации, де Сен-Жюст заметил: «У публики просто сработал рефлекс собаки Павлова — Жан-Мари появился на сцене, первые десять рядов похлопали ему — и все. Он принимает желаемое за действительное. Политика — это будущее и надежды. Активисты партии уже сделали свой выбор между 87-летним Ле Пеном и 47-летней Марин».[166]

В этих словах он весь — предельно прагматичный и расчетливый политик. «У него аристократический облик, он традиционалист, но история показывает, что он очень открытый человек… сохраняющий олимпийское спокойствие, какой бы ни была ситуация», — отзывается о Сен-Жюсте Луи Альо.

Именно Валлеран де Сен-Жюст вынужден был отражать атаку французских СМИ в связи с «разоблачением», опубликованным на специализирующемся на журналистских расследованиях сайте Mediapart[167].

22 ноября 2014 г. Mediapart сообщил, что Национальный Фронт получил кредит в 9 миллионов евро в Первом Чешско-Российском банке, принадлежащем олигарху Роману Попову, якобы «связанному с Кремлем».[168]

Эту информацию немедленно подхватили другие французские СМИ (тем более, что статья в Mediapart была доступна только платным подписчикам ресурса), и вокруг НФ начал разгораться полноценный скандал. В этой ситуации Марин Ле Пен посчитала необходимым выступить с разъяснениями, и на следующий же день на страницах Le Monde журналист Абель Местр, считающийся главным экспертом газеты по НФ, опубликовал большую статью с элементами интервью Марин Ле Пен под названием «Марин Ле Пен подтверждает русский кредит для НФ».

Марин подтвердила получение кредита в 9 млн. евро в Первом Чешско-Российском банке, уточнив, что договор о предоставлении ссуды был подписан еще в сентябре. Но подчеркнула, что помимо этого кредита, партия рассчитывает получить в зарубежных банках. «Мы испытываем острую нужду в средствах, у нас через четыре месяца выборы в советы департаментов, — объяснила она. — А потом еще и региональные выборы, все вместе обойдется не меньше чем в 30 миллионов (евро). Мы располагаем 5 миллионами евро в виде субсидий в год. У нас больше нет никакой недвижимости[169]. Мы вынуждены брать кредиты, во французских или зарубежных банках».[170]

Но почему именно русский банк? Все очень просто. «Мы забросили крючки везде: в Испании, в Италии, в США, в Азии и в России. И с первыми, кто попался, мы и подписали договор, ко всеобщему удовольствию», — объяснила Марин, настаивая на абсолютно законном характере операции.

Ситуацию, при которой французские банки отказываются кредитовать НФ, она охарактеризовала как совершенно возмутительную. Она заявила, что все без исключения французские банки отказываются предоставлять кредиты крайне правым партиям, и только поэтому НФ был вынужден обратиться за займом к иностранным кредиторам.

Согласно Марин, операция с кредитом от Первого Чешско-Российского банка, ни в коем случае не являлась «тайной». Осуществлением ее занимался Валлеран де Сен-Жюст, который должен был доложить партийному активу о проделанной работе на конференции НФ 28 ноября. Таким образом, «разоблачение» Mediapart опередило доклад казначея НФ всего на неделю.

Разумеется, французские СМИ не удовлетворились этим объяснением. Марин стали бомбардировать «неудобными» вопросами: имеет ли этот кредит политическое значение? Может быть, это дружеский жест Кремля? Лидер НФ твердо отвечала: нет, это возмутительные и оскорбительные инсинуации. Как можно считать, что то, что мы получили где-то кредит, будет определять наши приоритеты в международной политике? Национальный Фронт и так на протяжении долгого времени занимает пророссийскую позицию. «Если бы нам предоставил кредит американский банк, мы по-прежнему остались бы верны своей линии».

Le Monde, однако, дала своим читателям понять, что совсем без «руки Москвы» здесь не обошлось. Абель Местр цитирует некоего анонимного «знатока России, близкого к НФ»: «Действительно, „Единая Россия“ поддерживает с недавнего времени такие же связи с НФ, как и с UMP (Союз за народное движение). Но НФ, тем не менее, не является „братской партией“(для „Единой России“, — К. Б.)… Русские крайне уважительно относятся к действующим институтам и иерархии. Однако, Марин Ле Пен все еще не у власти».[171]

Однако этим дело не кончилось.

Спустя несколько дней интернет-издание EUobserver.com, со ссылкой на все тот же сайт Mediapart, заявило, что в действительности 9 млн. евро — лишь первый транш более значительного кредита, общая сумма которого — 40 млн. евро. «Первый транш кредита в 40 млн. евро был уплачен, — якобы сообщил Mediapart источник в политбюро Национального Фронта. — Транш в 9 млн. евро поступил, будут еще 41 млн.»

Марин Ле Пен тут же опровергла эту информацию, заявив: «Mediapart потерял голову. Суммы, о которых он говорит, — абсолютная фантазия. „Национальный фронт“ получил 9 млн. евро кредита. На этом все», — написала она в своем твиттере.

По-видимому, информационная атака на НФ, предпринятая в ноябре, основывалась не на «сливах» неназванных источников из политбюро партии (хотя такой вариант тоже исключать нельзя), а на заявлении советника экономического блока Нацфронта Бернара Моно о том, что потенциальные потребности НФ в период до президентских и парламентских выборов 2017 г. составляют 45 млн. евро.

И тут на первый план выступил Валлеран де Сен-Жюст. Признав, что финансовые нужды партии на ближайшие два года действительно велики (от 35 до 40 млн. евро), он категорически опроверг сообщения СМИ об увеличении российского займа для НФ до 40 млн. евро.

«40 миллионов евро — это полная ложь. Чушь. Точная сумма, которую я назвал — 9,4 млн. евро», — заявил Сен-Жюст. Он частично подтвердил слова лидера НФ: взять кредит во французских банках невозможно, банки отказывают под предлогом «нежелания финансировать политические объединения». И в этой ситуации согласие Первого Чешско-Российского банка оказалось как нельзя более кстати.

Как опытный адвокат, Валлеран де Сен-Жюст не стал обвинять банки в том, что они отказывают в ссуде Национальному Фронту из-за того, что эта партия является крайне правой. «Не думаю, — сказал он в интервью каналу BFM. — Во-первых, потому, что дискриминация по признаку политических идей является уголовно наказуемой. Я думаю, что это общее решение, в рамках выбранной банкам стратегии не финансировать политические партии в целом и особенно их кандидатов в ходе предвыборных кампаний».[172]

Валлеран де Сен-Жюст — один из тех соратников Марин Ле Пен, кто осуществляет ее связь со старыми французскими элитами, недовольными капитуляцией нынешнего руководства страны перед агрессивным англосаксонским проектом глобализации (подробнее об этом говорится в восьмой главе). Несмотря на то, что он никогда не рвался в первые ряды противников однополых браков, Сен-Жюст вполне может быть причислен к лагерю «традиционалистов» в окружении Марин Ле Пен.

В отличие от местных и парламентских выборов, на выборах в Европарламент избиратели обычно голосуют больше по велению сердца, нежели кошелька (именно страх обывателя перед возможным сокращением своих доходов является главным тормозом, ограничивающим голосование за партии, занимающие крайние фланги политического спектра). Но именно поэтому выборы в ЕП и являются довольно надежным инструментом для определения господствующих в обществе настроений. Если на выборах в Национальную Ассамблею (июнь 2012 г.) партия получила всего два депутатских мандата (причем сама Марин, в отличие от своей юной племянницы Марион Марешаль Ле Пен, в депутаты так и не прошла), то на выборах в Европарламент в мае 2014 г. за НФ проголосовало 4712461 избирателей (24,86 %), что позволило НФ получить 24 кресла в парламенте Единой Европы (на предыдущих выборах в Европарламент (2009 г.) результат НФ был гораздо более скромным — 6,3 %, что дало возможность провести в главный законодательный орган Европы всего 3 представителей).

Впервые в истории Национальный Фронт оставил позади главных соперников — Союз за народное движение и правящую Социалистическую партию. СНД получил 20,8 % голосов, а социалисты — всего лишь 13,98 %.[173]

«Это политическое землетрясение», — писали газеты. — «На выборах в главный парламент Европы побеждают противники Европейского Союза».

Эпицентром политического землетрясения, испугавшего политические элиты Франции в мае 2014 г., стала маленькая деревня Браше в департаменте Верхняя Марна (регион Шампань-Арденн).

В мае 2014 г. в Браше проживало пятьдесят девять человек. Из них на выборах в Европарламент проголосовало чуть меньше половины — двадцать восемь человек. Из этих двадцати восьми двадцать два отдали свои голоса Национальному Фронту. Еще трое проголосовали за крайне левую партию «Левый Фронт». Остальные поддержали кандидатов от мелких крайне правых партий.

Ни один избиратель в Браше не проголосовал ни за одну из мейнстримных партий — ни за социалистов, ни за Союз за народное движение. Пресловутые UMPS не получили в Браше ни одного голоса.

Прецедент Браше озадачил политических аналитиков и журналистов, привыкших объяснять успехи партии Марин Ле Пен такими «объективными» факторами, как рост преступности в связи с увеличением иммиграции из бедных стран Северной Африки, Центральной Европы и Ближнего Востока, ухудшение экономической ситуации и т. д. В Браше нет иммигрантов (вообще ни одного), нет преступности (последняя кража была совершена здесь более 20 лет назад), нет безработицы, о которой можно было бы говорить. Пятьдесят лет хозяйство Браше поддерживается — прямо или косвенно — из бюджета ЕС. Казалось бы, в Европе не найти места, более подходящего для голосования за мейнстримные партии, поддерживающие курс на углубление европейской интеграции. Но избиратели Браше решительно отвергли проевропейский истеблишмент и проголосовали за Национальный Фронт, а также за другие партии, относящиеся к лагерю евроскептиков.

В поисках ответа на вопрос: почему же НФ получил поддержку подавляющего большинства избирателей спокойного и достаточно благополучного Браше, эксперты предположили, что Браше, как и многие подобные ему поселения, проголосовали за Марин Ле Пен «не потому, что им непосредственно угрожают преступники или иммигранты, но потому, что они напуганы миром, который они видят на экранах своих телевизоров». Таким образом, заключали они, массовое голосование французов за НФ — это «страусиная позиция», голосование за прекрасное прошлое и против настоящего, а тем более туманного и пугающего будущего.[174]

Однако даже скептически относящиеся к победе евроскептиков наблюдатели вынуждены были признать, что и во Франции, и в Великобритании голосование за «крайне правых популистов» инспирировалось не только мистическим страхом перед будущим, но и вполне реальной «смесью антиевропеизма, антииммиграционизма и антиэлитизма».

Результаты, полученные на выборах теми партиями и движениями, которые в той или иной степени относятся к лагерю евроскептиков, оказались беспрецедентно высокими по всей Европе. К числу этих партий относятся как крайне правые, так и умеренные консерваторы, и левые, и крайне левые, а также партии либертарианского толка. В общей сложности, евроскептики получили в Европарламенте примерно 25 % всех депутатских кресел.

Rassemblement Bleu Marine и муниципальные выборы 2014 г.

(январь 2012 — март 2014)

От предыдущих избирательных кампаний в Европарламент кампания 2014 г. отличалась еще и тем, что Национальный Фронт выступал не в одиночку, а в составе широкого альянса, получившего название Rassemblement Bleu Marine — политической коалиции, объединившей партии и движения, стоящие на платформе суверенитизма. Само название Rassemblement Bleu Marine представляет собой игру слов: по-французски «bleu marine» — «темно-синий» цвет, цвет глубокого моря. В то же время, bleu — один из эмблематических цветов НФ, а Marine — имя лидера партии. На русский, впрочем, RBM часто переводят как «Объединение темно-синих» — за неимением более адекватного варианта, передающего второй смысл этого названия, так будем называть его и мы.

Образованию RBM (или ОТС в русском варианте) предшествовала интернет-кампания, которую Марин запустила в январе 2012 г. Тогда во французском обществе активно дискутировался вопрос о дальнейшем развитии законодательства, защищающего интеллектуальную собственность в интернете (по названию создававшейся для их реализации административной службы, законы HADOPI-1 и HADOPI-2). Впервые эти законы были приняты в 2009 г. по инициативе Н. Саркози; в 2012 г. предполагалось принятие закона HADOPI-3, еще более ужесточающего правила доступа к интернет-контенту. К тому же в январе 2012 г. ФБР закрыло крайне популярную во Франции сеть бесплатных ресурсов (фильмов, музыкальных файлов и т. д.) MegaUpload, а ее создатель Ким Шмитц был арестован и отдан под суд. Функционеры HADOPI горячо приветствовали решение американских властей, одновременно сетуя на то, что у них пока нет таких полномочий. «Но ничто не мешает правообладателям, обнаружившим нарушения авторского права, пойти в другие инстанции… использовать уголовно-процессуальный кодекс, — заявили они. — Не стоит забывать, что во Франции наказанием за контрафактную продукцию являются три года тюремного заключения и штраф до 300 тысяч евро».[175]

Марин Ле Пен с самого начала высказывалась против законов HADOPI, отстаивая принцип свободы в интернете. Модернизированный Национальный Фронт активно использовал возможности интернета для налаживания коммуникации со своими избирателями, противопоставляя его традиционным СМИ: «Пресса должна быть также освобождена от диктатуры идеологической, от давления политических интересов и финансов. По этим причинам мы ревностно будем выступать за свободу в интернете»[176]. В качестве подтверждения особой роли интернета для кампании партии, Марин Ле Пен запустила в январе 2012 г. «волну морского цвета» (vague bleu marine) в Сети: она попросила своих сторонников разместить на своих личных страничках в социальных сетях специальные бэджи в поддержку Национального фронта.

Организационная структура RBM изначально предполагала несколько уровней управления.

Президентом ассоциации является Марин Ле Пен, генеральным секретарем — писатель и адвокат Жильбер Коллар, не принадлежавший ни к одной политической партии, но бывший председателем комитета в поддержку Марин на президентских выборах 2012 г. Генеральный делегат ассоциации — Жан-Ив Наркин, представляющий Республиканское объединение. Луи Альо и Флориан Филиппо были официальными представителями ассоциации в период парламентских выборов, при этом Филиппо был назначен постоянным представителем (т. е. сохранял свой пост и после окончания кампании). Казначеем RBM был назначен Бертран Дюрей де ла Роше (представлявший партию «Родина и гражданство», а впоследствии ставший членом НФ), а администраторами — Поль-Мари Куто (человек, который в 2009 г. познакомил Марин с Флорианом Филиппо) и Карим Уших — оба из новой крайне правой партии SIEL (название, состоящее из первых букв французских слов Souveraineté, Indépendance et Libertés — «Суверенитет, Независимость и Свободы»). Именно на организационном съезде SIEL, 24 марта 2012 г., Марин Ле Пен и объявила о создании новой ассоциации Rassemblement Bleu Marine.

8 мая того же года ассоциация была официально зарегистрирована. В нее вошли различные партии, движения и отдельные политические деятели, стоящие на патриотических позициях.

Первоначально коалиция собиралась для участия в парламентских выборах (июнь 2012 г.) В ОТС, помимо НФ и SIEL (первым лидером которого стал Поль-Мари Куто), вошло движение «Родина и гражданство», возглавляемое бывшим сторонником Шевенмана Бертраном Дютеем де ла Роше. Также в состав ассоциации вошли т. н. «Независимые», представленные Жильбером Колларом, Оливье Эйро (генеральным советником департамента Эн, избранным по спискам СНД), Катрин Блейн и некоторыми другими политиками. Союзниками коалиции стали «Республиканское согласие» Жака Пейра (бывшего мэра Ниццы, до 1994 г. бывшего членом НФ) и «Республиканское объединение» Жан-Ива Наркина. RBM получило также поддержку со стороны малоизвестного движения «Partie de L’In-nocence» писателя Рено Камю, который, однако, не стал участвовать в организационной структуре коалиции. RBM выдвинуло 572 кандидата, 289 из которых были женщины[177]. Это было связано с законом, требовавшим равного представительства представителей обоих полов на выборах. Жан-Мари Ле Пен не упустил случая, чтобы не отпустить ядовитую шпильку в адрес нового либерального руководства НФ: «Мы отравлены этим идиотским законодательством о партиях… Зачастую мы вынуждены заменять хорошего кандидата дамой не самого высшего качества».

Из 577 избирательных округов кандидаты «темносиних» отсутствовали лишь в 5 «заморских территориях», в том числе, в Гвиане и на островах Полинезии. Увы, консолидация не помогла ни Фронту, ни другим сторонникам суверенитета: даже сама Марин Ле Пен, баллотировавшаяся в Национальное собрание от своей «вотчины» Энен-Бомон, проиграла кандидату от социалистов Филиппу Кемелю (правда, разрыв между двумя кандидатами составил всего 116 голосов). В итоге НФ удалось провести в парламент лишь двух своих кандидатов. Одним из них стала двадцатидвухлетняя племянница Марин, Марион Марешаль Ле Пен, одержавшая победу в департаменте Воклюз на юге страны. Второй депутат от НФ, избранный в Национальное собрание, генеральный секретарь «Объединения» адвокат Жильбер Коллар, победил противника-социалиста в департаменте Гар.

Если на выборах в Национальное собрание «Объединение темно-синих» выступило откровенно слабо (что, впрочем, было предсказуемо: между образованием коалиции и выборами прошло чуть больше месяца), то к выборам в Европарламент 2014 г. его лидеры и активисты успели подготовиться.

Начиная с 2013 г. Марин начинает активно посещать провинциальные департаменты и проводить многочисленные встречи с избирателями. Это называлось «кампанией сближения» и «туром по забытой Франции»: целью этих поездок и встреч было установление контактов с потенциальными сторонниками и активистами НФ в сельских и городских районах, не охваченных до того партийной пропагандой. Местные партийные сети никогда не были сильной стороной НФ; там же, где партия вкладывала ресурсы и силы в создание локальных ячеек и связывала их между собой, результаты, как правило, оказывались превосходными: это касается, например, департамента Воклюз на юге, и уже неоднократно упоминавшегося Па-де-Кале на севере. Основной задачей этих поездок была подготовка к муниципальным выборам 2014 г., которые прошли в марте.

Результаты муниципальных выборов оказались, тем не менее, довольно скромными — 7 % в первом туре, 6,8 % во втором. В первом же туре НФ удалось одержать блестящую победу в Энен-Бомоне: здесь мэром стал Стив Бриуа.

«Это исторический момент, — заявил он после победы. — Я хочу посвятить его тем, кто лишен права голоса, народу Франции, которому масс-медиа и политическая система ежедневно выражают свое презрение. Я хочу сказать всем землякам: мы не предадим вас, мы станем образцом!.. Нужно покончить с социалистической системой во всей Франции. Социалисты разрушают нашу экономику, ухудшают безопасность, оскорбляют нашу идентичность. И эту страницу, друзья, надо перевернуть по всей Франции».

В столице Прованса Авиньоне кандидат от НФ Филипп Лоттьо в первом туре вышел вперед, незначительно опередив кандидата-социалиста Сесиль Элль (29,63 % против 29,54 %). Это немедленно вызвало громкий скандал: директор знаменитого Авиньонского фестиваля, одного из самых важных театральных форумов мира, Оливье Пи — придерживающийся крайне левых взглядов, и, кроме того, являющийся открытым геем — заявил, что не будет продолжать свою деятельность в городе, которым руководят сторонники Марин Ле Пен. В случае, если Лоттьо одержит победу, добавил Пи, он потребует от Министерства культуры Франции перенести фестиваль в какой-нибудь более демократический город.

В Перпиньяне, городе с населением в 120 тысяч человек, в первом туре борьбы за кресло мэра уверенно лидировал гражданский муж Марин Ле Пен Луи Альо. За него проголосовало 34,18 % избирателей, в то время, как за действующего мэра города Жан-Марка Пужоля (СНД — СДН) — всего 30,67 %.

В Марселе кандидат НФ Стефан Равье пришел вторым, отстав от бессменного правого мэра Жан-Глода Годена и опередив кандидата-социалиста. Всего в первом туре партия Марин Ле Пен обеспечила себе 472 муниципальных мандата по стране, а также прошла во второй тур в 315 коммунах.

«Я считаю, что это, прежде всего, конец биполяризации французской политической жизни, — заявила Марин Ле Пен после обнародования итогов первого тура. — Национальный Фронт показал себя как внушительная и самостоятельная политическая сила — не только на национальном, но и на местном уровне. Я думаю, это одно из открытий этого дня голосования. В самом деле, неожиданное первое место в таких крупных городах, как Авиньон или Перпиньян… показывает, что Национальный Фронт укрепляется на местах с результатом самой лучшей марки».

Итоги второго тура значительно скорректировали радужные прогнозы лидера НФ. В Авиньоне страхи Оливье Пи оказались напрасными — во втором туре Сесиль Элль, используя классическую мантру левых «не дадим фашистам прийти к власти» получила 47,7 % голосов и стала мэром; Филиппу Лоттьо, получившему 35 % и кандидату от СНД Бернару Шоссегро (17,50 %) пришлось уйти в оппозицию. В Перпиньяне Жан-Марку Пужолю отдали голоса социалисты, и он в результате обошел Луи Альо почти на 11 % — 55,11 % против 44,89 у кандидата НФ.

Тем не менее, кандидатам НФ удалось «завоевать» мэрии Бокэрав департаменте Гар (Жюльен Санчес), Безье(Робер Менар) в департаменте Эро, Коголена(Марк-Этьенн Лансад) и Фрежюса(Давид Рашлин) в департаменте Вар, Аянжа(Фабьен Энгельманн) в департамент Мозель, Ле Понте(Жорис Эбрар) и Камаре-сюр-Эг(Филипп де Борегар) в департаменте Воклюз, Мант-ла-Виль(Сириль Нот) в департаменте Иль де Франс, Ле Люк(Патрисия Зирилли) в департамент Вар, и Виллер-Котре(Франк Бриффо) в департамент Эна.

Еще один город, доставшийся крайне правым — Оранжв департаменте Воклюз, но его мэр, Жак Бомпар, один из основателей Национального Фронта, вышел из партии в 2005, заявив, что не согласен с авторитарным стилем руководства Ж.-М. Ле Пена (впрочем, с Марин он тоже не сошелся из-за ее «государственнических идей» и повышенного внимания к социальным вопросам)[178]. В городе Болленмэром стала жена Жака Бомпара, В целом же выборы очередной раз доказали, что там, где НФ вступает в союзы с другими партиями и движениями, пусть даже не самыми мощными — шансы на успех у его кандидатов резко увеличиваются. Примером могут служить выборы в Безье, где кандидат от НФ Робер Менар был поддержан партией «Вставай, Республика!» Николя Дюпона-Эньяна, «Движением за Францию» Филиппа де Вилье, и «Объединением за Францию» Николя Стоке. В целом же Национальному Фронту удалось провести в муниципалитеты Франции 1544 советника.[179]

Это был безусловный шаг вперед. И, несмотря на то, что системные эксперты, такие, как сотрудник Центра европейских исследований Флорен Гугу, отрицали «исторический прорыв» НФ, утверждая, что партия всего лишь вернулась к уровню 1995 г., (это, конечно, было не так: в 1995 г. НФ удалось сделать мэрами трех своих представителей — Ж.-М. Ле Шевалье в Тулоне, Жака Бомпара в Оранже и Даниель Симонпьери в Мариньяне. Правда, тогда это воспринималось как сенсация, поскольку партии первый раз в своей истории удалось провести в главы муниципалитетов своих представителей).

В то же время эксперты вынуждены были признать, что граница между электоратом классических правых и электоратом крайне правых не является больше непроницаемой, и что те, кто голосует за СНД и СДН, уже не колеблются, когда голосование за кандидата от НФ позволяет одержать победу над представителем левых партий.[180]

То, что успех НФ на муниципальных выборах был не случайным явлением, стало ясно уже через несколько месяцев, в мае 2014 г. Подготовительная работа, проведенная Rassemblement Bleu Marine перед муниципальными выборами, принесла свои плоды.

Новая стратегия партии, предусматривавшая, помимо всего прочего, союзы с другими партиями и создание коалиций, оказалась чрезвычайно эффективной. Кроме того, Марин Ле Пен расширила эту практику за пределы собственно Франции: в преддверии европейских выборов она провела переговоры с лидерами политических партий некоторых стран Евросоюза. В январе 2014 г., например, был заключен альянс НФ с итальянской Лигой Севера, что положительно повлияло на динамику голосования в южных регионах Франции.

Победе Национального Фронта предшествовала хорошо подготовленная и грамотно продуманная совместная кампания НФ и RBM, слоганом которой стало « Нет — Брюсселю, Да — Франции!». Лидер партии Марин Ле Пен в ходе кампании постоянно сравнивалась с национальной героиней Франции Жанной д’Арк, которая с 1988 г. считается покровительницей Национального Фронта. Так, на митинге 1 мая, проходившего у памятника Жанне д’Арк на площади Пирамид, Жан Мари Ле Пен выступил с речью в поддержку своей дочери и преемницы, которой предстояли выборы в Европарламент. «Жанна получила свыше миссию освободить Францию от английской оккупации, — заявил он. — Марин здесь, чтобы освободить Францию от ига Брюсселя».

Вторым фактором, обусловившим впечатляющий успех НФ на выборах в Европарламент стала успешная политика «де-демонизации». На протяжении нескольких лет Марин Ле Пен последовательно избавляла Национальный Фронт от имиджа «расистской» партии, не отступая при этом от жесткого неприятия массовой иммиграции, прежде всего, из мусульманских стран. «Франция не должна превратиться в халифат!»— повторяла она. Тем не менее, из радикальной и экстремистской партии, которую системные политические движения совместными усилиями держат на задворках политической жизни, НФ должен превратиться в «великую республиканскую партию». На знаменах НФ теперь были начертаны республиканские ценности, освященных многовековой борьбой французского народа — свобода, равенство, братство и социальная справедливость. Либералы и социалисты, выступающие за общечеловеческие ценности, толерантность и мультикультурализм, в трактовке идеологов НФ превратились во врагов Республики, готовых предать ее идеалы ради расплывчатого европейского проекта. Если прежде НФ был в основном партией отрицания — не важно, иммиграции или «нового социализма» Брюсселя — то теперь в его политической платформе появились мощные позитивные ноты — партия Марин Ле Пен готова встать на защиту «Франции милой», преданной и проданной как социалистами Олланда, так и правыми из Союза за народное движение. Отсюда, разумеется, и образ Жанны д’Арк, архетип женщины — спасительницы погибающей Родины.

В-третьих, при новом партийном руководстве Национальный Фронт стал активно играть на традиционном поле левых — в области социальных реформ. Когда Николя Саркози провел пенсионную реформу, которая должна была «мобилизовать активное население для встряски экономики», Марин выступила с резкой критикой этих нововведений. По ее словам, нехватку бюджетных средств можно было компенсировать, не увеличивая продолжительность работы каждого человека, а сокращая расходы на социальную адаптацию иммигрантов, саму иммиграции и на участие Франции в глобальных социальных проектах ЕС. Агрессивной критике со стороны НФ подвергается и социалистическое правительство Франсуа Олланда, который, с точки зрения Марин Ле Пен, озабочен не благосостоянием граждан Франции, а выполнением директив Брюсселя.

«В этой стране не Франсуа Олланд решает, а раньше решал не Николя Саркози. Решает Брюссель. Оттуда нам любой ценой навязывают все эти меры экономии, как Греции, Испании или Италии».

В итоге, к майским выборам 2014 г. в Европарламент Национальный Фронт подошел как самая популярная партия страны, за которую голосовал не только его традиционный электорат, но и многие избиратели, ранее отдававшие свои голоса социалистам и даже коммунистам.

По мнению Джослина Эванса, профессора политологии Университета Лидса, «победа НФ основывается на генеральной репетиции муниципальных выборов в марте, когда стало ясно, что партия наконец поняла, как наиболее эффективно использовать свой ресурс и максимизировать электоральную прибыль. Марин Ле Пен и ее партийное политбюро добились присутствия партии на национальном уровне, которого НФ был лишен все предыдущие 42 года»[181].

Эванс предполагает, что опираясь на победу на выборах в Европарламент, на фоне наиболее непопулярного президента в истории Пятой Республики, и оппозиции, которая по-прежнему слаба и не готова к серьезной политической борьбе, Национальный Фронт имеет все шансы увеличить свою поддержку на парламентских выборах внутри страны до 20 % или даже несколько больше. Справедлив ли его прогноз, станет ясно в 2017 г., но результаты последних по времени выборов в советы департаментов (март 2015 г.) показывают, что устойчивый электорат НФ внутри страны насчитывает от 22 до 25 % активных избирателей.[182]

Триумфально выиграв выборы в Европарламент и проведя туда 24 делегата (при национальной квоте в 74 кресла), Марин Ле Пен вполне могла рассчитывать на пост лидера крупнейшей фракции крайне правых евроскептиков. Однако на пути к созданию собственной парламентской группы ей пришлось столкнуться с целым рядом препятствий.

В то время, как европейские СМИ нагнетали алармистские настроения, интерпретируя результаты выборов в Европарламент как «шок» и «начало конца» Евросоюза, большинство экспертов пыталось объяснить растущую популярность крайне правых, националистов и евроскептиков, получивших столь массовую поддержку. Самым расхожим объяснением была связь триумфа евроскептиков с экономическим кризисом, первая волна которого накрыла мир в 2008 г.

«Голосовать ходят, прежде всего, недовольные, а таковых в охваченной кризисом Европе недостатка нет. Противники политики экономии, эффектов глобализации и „диктатуры“ Брюсселя мобилизуются по всему Евросоюзу. Заключаются антиеэсовские наднациональные союзы. В связи с этим европолитики предвидят… повышение уровня явки на выборах! Означает ли это что в Европарламенте будут доминировать евроскептики? Может быть», — заявляла евродепутат от польского «Союза демократических левых сил» Лидия Герингер де Этинберг[183].

Но правы в итоге оказались те эксперты, которые высказывались в том смысле, что несмотря на отдельные успехи крайне правых и евроскептиков, ждать каких-то революционных перемен в европейской политике не приходится. «Антиевропейские силы», безусловно, упрочили свое положение в главном законодательном органе единой Европы, но не достигли того уровня представительства, который позволяет реально влиять на процесс принятия решений.

В предыдущем составе Европарламента депутаты правого толка входили как во фракцию «Европейские консерваторы и реформисты» (ЕКР), представлявшую собой лагерь умеренных евроскептиков (например, депутатов от британской Консервативной партии, так и в более радикальную фракцию «Европа за свободу и демократию» (ЕСД), объединявшую крайних еврофобов из UKIP и итальянской Лиги Севера[184]. В целом, по итогам выборов 2014 г. обе эти группы несколько увеличили свое представительство в Европарламенте — ЕКР во главе с британцем Сайедом Камалем с 53 депутатских мандатов до 70, ЕСПД, возглавляемая британцем Найджелом Фараджем — с 34 до 48. Однако общее количество евроскептиков, как правого, так и левого толка, в нынешнем Европарламенте значительно превосходит число депутатов в обеих фракциях. И что самое главное — сенсационные результаты, полученные Национальным Фронтом на европейских выборах в мае 2014 г. сделали крайне актуальным задачу образования новой фракции крайне правых — фракцию, во главе которой должна была встать Марин Ле Пен. Однако реализовать это оказалось не так-то просто.

Подготовка к созданию групп и фракций в новом составе Европарламента началась задолго до самих выборов. В октябре 2013 года лидеры нескольких крайне правых партий из различных стран ЕС объявили о своём намерении создать предвыборный альянс, а в случае попадания в парламент, депутатскую группу в Европарламенте. У истоков альянса стояли французский Национальный Фронт Марин Ле Пен, Австрийская Партия Свободы Хайнца-Кристиана Штрахе и «Фламандский интерес» из Бельгии. Потенциальными участниками рассматривались, прежде всего, британская UKIP, итальянская Лига Севера, «Шведские демократы» и нидерландская Партия Свободы Герта Вилдерса.

Отказ второго крупнейшего победителя выборов в Европарламент — лидера Партии независимости Соединенного Королевства (UKIP) Найджела Фараджа — объединяться с Марин Ле Пен оказался для президента Национального Фронта не просто досадной неожиданностью, а в полном смысле этого слова крахом всех надежд на создание собственной фракции. «Шведские демократы» также не выразили желания входить в альянс с Национальным Фронтом: после выборов их лидер, Йимми Окессон, заявил, что две партии, с которыми он хотел бы сотрудничать в ЕП — это Датская народная партия и британская UKIP. В итоге «Шведские демократы» вместе с UKIP остались в группе «Европа за свободу и прямую демократию», которая после выборов 2014 г. стала насчитывать 45 депутатов. Простой расчет показывает, что одни только евродепутаты от НФ (и от Rassemblement Blue Marine) увеличили бы эту группу до 69 человек, что сделало бы ее третьей по величине группой в Европарламенте (Европейской народной партией и Партией европейских социалистов). Однако из-за жесткой позиции Найджела Фараджа объединение не состоялось.

Официально озвученным поводом для отказа вступить в политический альянс с Марин Ле Пен стал якобы характерный для ее партии антисемитизм. «Антисемитизм у нее (Марин) в крови», — заявил Фарадж, намекая на сомнительные шутки Ж.-М. Ле Пена. Если в отношении Ле Пена-старшего подобные обвинения были частично справедливы, то после всех усилий, которые Марин Ле Пен приложила, чтобы избавить НФ от имиджа «расистской» и «антисемитской» партии, выслушивать такое ей было наверняка очень обидно. К тому же, несмотря на явную угрозу своим планам по созданию группы в составе Европарламента, Марин Ле Пен отказалась от союза с такими партиями, как «Золотая Заря» (Греция), «Йоббик» (Венгрия), а также «Конгресс новых правых» (Польша), лидер которой, Януш Корвин-Микке, также не раз позволявший себе неоднозначные высказывания на тему истребления евреев во время Второй мировой войны, был совсем не против объединиться с Национальным Фронтом.

В довершение всех неприятностей Марин Ле Пен, Фарадж торжественно принял в свою фракцию ветерана Национального Фронта Жоель Бержерон, которой угрожало исключение из партии за поддержку предложения о предоставлении права нерезидентам ЕС голосовать на местных выборах. В лагере Фараджа праздновали победу: Бержерон была членом НФ 42 года, с момента его основания. Пресс-релиз, выпущенный ЕСПД, утверждал: «Она присоединилась к Национальному Фронту, питая большие надежды, но поняла, что их философия кардинально отличается от ее собственной… Жоель Бержерон присоединилась к нашей фракции как независимый депутат, как англофилка, считающая себя демократом и уважающая различия между нациями».[185]

Марин не смогла сдержать своего раздражения. В интервью Le Figaro она обвинила Фараджа в «грязном политическом трюкачестве» и добавила: «Я хочу сказать мистеру Фараджу: незаконно приобретенный товар, в конце концов, пойдет вам не на пользу».[186]

Конечно же, дело было в том, что согласившись на формирование общей с Марин Ле Пен фракции крайне правых евроскептиков в новом Европарламенте, Фарадж мог потерять как часть своего авторитета (в конце концов, он получил на выборах даже больший процент голосов, чем президент Национального Фронта — 27,49 %), так и немаленький кусок пирога — дополнительным финансированием от Еврокомиссии, на которое он рассчитывал как лидер собственной фракции, пришлось бы делиться с француженкой.

То, что позиция Фараджа была проявлением типичного британского лицемерия, стало очевидно в октябре 2014 г., когда «пророчество» Марин сбылось совершенно неожиданным образом. 16 октября Ивета Григуле — депутат от латвийского Союза зеленых и крестьян — без объяснения причин покинула группу Фараджа, тем самым развалив ее. По правилам Европарламента, в парламентской фракции должно быть не менее 25 депутатов из 7 стран ЕС. Без Григуле — единственной представительницы Латвии в ЕСПД — в группе Фараджа все еще оставалось 44 человека, но только из 6 стран.

Журналисты сразу же предположили, что Григуле вышла из состава группы не просто так, а в обмен на какие-то посулы со стороны руководителей Европарламента. И действительно, очень скоро Григуле заявила, что «разочарована» сотрудничеством с евроскептиками, которые, например, «демонстративно поворачиваются спиной к флагу ЕС». После этого она очень быстро была назначена специальным представителем Европарламента в Средней Азии (непыльная и довольно прибыльная синекура).

Весьма вероятно, что вся «операция» с Григуле была задумана опытными аппаратчиками Европарламента с целью максимально ослабить позиции евроскептиков. Правда, существовала серьезная опасность усиления Марин Ле Пен, к которой могли присоединиться остатки разгромленной группы Фараджа.

В этой непростой ситуации лидер UKIP мгновенно «забыл» о своих принципах. Уже 20 октября он объявил о восстановлении группы ЕСПД, в состав которой вошел… представитель того самого Конгресса новых правых Януша Корвина-Микке, с которым не решалась блокироваться даже Марин Ле Пен. Сразу после оглашения результатов выборов депутаты из «Конгресса Новых правых» изъявляли желание присоединиться к создаваемой Марин Ле Пен фракции, однако Национальный Фронт отклонил их предложение, сочтя польскую партию «слишком экстремальной». Присоединившегося к ЕСПД польского евродепутата звали Ярослав Ивашкевич, и он был единственным из представителей КНП, который согласился на союз с Фараджем (остальные евродепутаты от КНП — сам Корвин-Микке, Станислав Жолтек и Михал Марусик предпочли остаться независимыми). Как сообщали польские газеты, договор между КНП и ЕСПД был заключен лишь для того, чтобы фракции Фараджа удалось сохранить официальный статус группы.

Таким образом, Марин Ле Пен не удалось воспользоваться временным поражением Фараджа. В результате и депутаты от НФ/ОТС, и от их союзников — нидерландской Партии Свободы Герта Вилдерса, австрийской Партии Свободы Хайнца-Кристиана Штрахе, итальянской Лиги Севера и бельгийского «Фламандского интереса» были вынуждены довольствоваться статусом т. н. «non-inscrit», то есть депутатов, не присоединившихся ни к одной группе. Слабость этого неформального альянса заключалась не только в недостатке финансирования, но и в сложных отношениях, сохранявшихся между его членами. Например, АПС Х.-К. Штрахе активно сотрудничала с Фламандским Интересом (Бельгия) и пангерманистскими общественными движениями ФРГ, но была «в контрах» с Нидерландской партией свободы, лидер которой, Герт Вилдерс, неоднократно заявлял, что политика АПС «имеет явное сходство с политикой национал-социализма».

Для участия в распределении постов в Европарламенте претендентам требовалось зарегистрировать политическое объединение до полуночи 23 июня.

24-го июня Национальный Фронт выпустил заявление, в котором говорилось, что не объявил о создании фракции до установленного срока из-за нежелания идти на союз с партиями, разделяющими «неприемлемые» для НФ ценности.

В тот же день британская The Guardian не без скрытого злорадства сообщила, что «планы европейских крайне правых попытаться саботировать ЕС изнутри потерпели поражение после того, как Марин Ле Пен и Герт Вилдерс… не сумели получить достаточно союзников для того, чтобы стать единой фракцией в новом ЕП… в результате им было отказано в щедром финансировании, дополнительном регламенте для выступлений и позициях в ключевых комитетах».[187]

Наблюдатели отмечали, что Ле Пен и Вилдерс с легкостью набирали необходимые для создания фракций 25 депутатов (только от НФ в Европарламент прошло 24 парламентария), но могли рассчитывать лишь на пять стран, в то время, как для образования фракции необходимо заручиться поддержкой партий из семи государств ЕС. Некоторые указывали, что драматическую роль сыграл провал крайне правых в Словакии — «Нашу Словакию» политтехнологи Национального Фронта рассматривали в качестве потенциального союзника в ЕП, но партия Мариана Котлебы получила на выборах в ЕП всего лишь 1,73 % голосов. С лидером «Конгресса Новых правых» Корвином-Микке Марин Ле Пен отказалась сотрудничать, заявив что «его слова, его политические взгляды противоречат нашим ценностям… Мы предпочли пожертвовать созданием группы в данный момент, чтобы не связывать себя с людьми, которые не разделяют наших ценностей и наших политических планов». Британская пресса намекала, что истинной причиной отказа Марин Ле Пен и Герта Вилдерса сотрудничать с польскими крайне правыми явилась неприязнь, которую лидеры НФ и Партии свободы питают к иностранным рабочим, отнимающим хлеб у западноевропейцев. Согласиться с этим сложно.

Главный объект критики НФ — не столько все гастарбайтеры в целом, сколько мигранты-мусульмане, которым в позитивном ключе противопоставляются «белые мигранты», в том числе из Восточной Европы. Герт Вилдерс также занимает крайне антимусульманскую, произраильскую позицию, но достаточно лоялен к восточноевропейцам. Также не вполне понятно, почему, отвергая союз с поляками из-за неприязни к «польским водопроводчикам», НФ и Нидерландская Партия Свободы были готовы сотрудничать со словацкими крайне правыми из «Нашей Словакии». Скорее, помимо «пронацистских» высказываний Януша Корвина-Микке, негативную роль могла сыграть антифеминистская позиция Конгресса новых правых, неоднократно высказывавшегося за отмену права голосования для женщин. Подобный «мачизм» совершенно неприемлем как для полуфеминистки Марин Ле Пен, так и для славящегося своими ультралиберальными взглядами на гендерную проблематику Герта Вилдерса.

Еще одна восточноевропейская крайне правая партия — литовский «Закон и порядок» (Tvarka ir teisingumas, TT) заявила, что отказывается присоединиться к группе Марин Ле Пен, предпочтя ему фракцию «Европа за свободу и демократию» Найджела Фараджа.

Противники Марин Ле Пен не считали нужным скрывать свое удовлетворение.

«Французский „Национальный фронт“ столкнулся с серьезными трудностями уже менее чем через месяц после победы на выборах в Европарламент, не сумев сформировать группу с единомышленниками, — писала The Financial Times. — Хотя лидер „Национального фронта“ Марин Ле Пен делала ставку именно на это группу, чтобы получить возможность дальше продвигать свою ярую антииммиграционную политику и политику против ЕС».

«У мадам Ле Пен было явное стремление стать ведущим евроскептиком в Европарламенте, но неспособность создать официальную группу означает, что теперь „Национальный фронт“ потеряет миллионы евро в качестве финансирования и возможность занять ключевые позиции в парламентских комитетах», — злорадно комментировали происходящее британские журналисты. По версии газеты The Guardian, Марин Ле Пен рассчитывала на сумму в 22 миллиона евро дополнительного финансирования. Не менее важно, что, несмотря на блестящую победу на выборах в Европарламент во Франции, влияние Марин Ле Пен в стенах Европарламента реально сократилось, из-за невозможности провести представителей своей партии на ключевые позиции в комитеты ЕП.[188]

Но Марин умела держать удар не хуже, чем ее отец.

Вице-президент НФ Флориан Филиппо, заявил в интервью «Рейтерс»: «У нас нет группы, по крайней мере, временно. Но наши депутаты, которые более многочисленны, чем представители любой другой партии во французской делегации, будут здесь (в ЕП) отстаивать интересы Франции при любых обстоятельствах, с фракцией или без».

Официальный представитель Марин Ле Пен, один из молодых идеологов Национального Фронта, Людовик де Данн, добавил: «Предательство или пропаганда СМИ не имеют значения. Мы и наши союзники обязательно создадим мощную и последовательную политическую группу — но позже».[189]

Будущее показало, что это были не пустые слова.

Сенсация разразилась 15 июня 2015 г.: в твиттере Марин Ле Пен появилось сообщение: «Во вторник, 16 июня, я анонсирую в Брюсселе создание нашей группы „Европа Наций и Свобод“». И действительно, на следующий же день в стенах Европарламента состоялась учредительная встреча новой парламентской коалиции « Europe des Nations et des Liberté s».

Созданию новой фракции предшествовали события, между собою никак не связанные, и произошедшие в разных уголках Европы — в Польше и в Великобритании.

В январе 2015 г. основатель и лидер польской партии «Конгресс новых правых» Януш Корвин-Микке покинул партию и объявил о создании новой, получившей название «Коалиция Возрождения Республики Свободы и Надежды» (сокращенно — KORWiN). Новым председателем Конгресса новых правых стал евродепутат Михал Марусик. «Развод» с КНП сопровождался внутрипартийными скандалами: Корвин-Микке утверждал, что партии нужна новая формула и ребрендинг, а Марусик обвинял его в нарушении этических норм, в том числе и в плане личной жизни.

В марте в Великобритании разразился скандал с участием двух членов партии UKIP — евродепутата Дженис Аткинсон, представляющую избирателей юго-востока Англии, и главу ее аппарата Кристин Хьюетт. Полицейское расследование установило, что Хьюетт договорилась с менеджером ресторана в графстве Кент, где должен был проходить ужин для партийного руководства UKIP о счете, значительно превышающем фактические расходы (3150 фунтов стерлингов вместо 950). Знала ли об этой сделке Дженис Аткинсон, осталось неизвестным[190]. Но руководство UKIP исключило из своих рядов и Хьюетт, и Аткинсон — за действия, дискредитирующие партию.

Эти события позволили Марин Ле Пен возобновить усилия по созданию фракции европейских консерваторов, надежды на которую, казалось, рухнули летом 2014 г. Уход из КНП одиозной для Марин и ее ближайших союзников в Европарламенте фигуры Януша Корвина-Микке открывал окно возможностей для сотрудничества: новый лидер КНП, Михал Марусик, был классическим консерватором и традиционалистом, в отличие от экспансивного Микке, который, подобно Жан-Мари Ле Пену, мог позволить себе крайне рискованные эскапады (в частности, ему ставилось в вину заявление, что Гитлер не был осведомлен о Холокосте). Переговоры с поляками вел советник Марин по европейским делам Людовик де Данн. По неофициальным данным, союзу с Конгрессом новых правых противился Герт Вилдерс, но к маю 2015 г. его сопротивление удалось преодолеть. От КНП в «Европу Наций и Свобод» вошли его лидер Михала Марусик и евродепутат Станислав Жолтек.

Решающим фактором, по-видимому, стало согласие Дженис Аткинсон присоединиться к создаваемой новой парламентской группе на правах сопредседателя.

С двумя поляками и одной британкой коалиция, в которую ранее входили нидерландская «Партия свободы» Герта Вилдерса, австрийская «Партия свободы» Хайнца-Кристиана Штрахе, бельгийский «Фламандский интерес» Тома Ван Грикена, итальянская «Лига Севера» и собственно Национальный Фронт, полностью удовлетворяет требованиям ЕП: не менее 25 депутатов от семи государств ЕС.

«Группа будет представлять собой ударную политическую силу, — сказала на пресс-конференции Марин Ле Пен. — Создание группы — это хорошая новость для наших партий, а также для нашей страны, нашего народа, для свободы».[191]

Образование «Европы Наций и Свобод» стало результатом «целого года самоотверженной работы и усилий делегации НФ/ОТС и координации действий с нашими голландскими, бельгийскими, итальянскими и австрийскими партнерами, — говорится в коммюнике, опубликованном на сайте Национального Фронта. — Переход на нашу сторону британских и польских депутатов показывает, что наши действия воспринимаются как позитивные и эффективные все большим числом представителей европейских народов».[192]

Один из главных союзников Марин Ле Пен, Герт Вилдерс, с присущим ему пафосом, объявил день создания коалиции «днем Д» и «началом нашего освобождения».

«Мы должны снова контролировать наши границы, наши деньги, наши законы — все, что отобрал у нас Евросоюз, — сказал он. — Наши страны вернут это все себе. Мы начинаем освобождение сегодня, здесь. Это исторический день и исторический момент».

По словам Вилдерса, группа «Европа Наций и Свобод» станет голосом нового «Европейского сопротивления», защищающего суверенитет европейских государств. Вилдерс добавил также, что группа будет бороться против массовой иммиграции и исламизации Европы.[193]

«Сегодня исторический день для Британии и всей Европы, которые готовы противостоять европейскому сверхгосударству. Новая группа придаст вес борьбе против идеологии Европейского союза и брюссельской машины», — заявила сопредседатель новой группы Дженис Аткинсон EU Reporter.

По словам Аткинсон, народы Европы должны сами решать свою судьбу, а не подчиняться решениям чиновников, которые от них не зависят.

«Горькие плоды европейского проекта стали ежедневной реальностью для граждан Британии и всей Европы. Безжалостность европейской политики чувствуют миллионы доведенных до бедности граждан. Массовая иммиграция в Британию и Европу только усиливается. Право принимать свои законы и важные решения отобрали у избирателей. Провальный политический проект требует твердого политического ответа. Мы будем представлять интересы избирателей, которые хотят развернуть европейский проект в другую сторону».[194]

Дженис Аткинсон заявила, что приняла решение вступить в группу после того, как Марин Ле Пен приостановила членство в Национальном Фронте своего отца, «известного своими антисемитскими взглядами». «Я рада, что отец Марин изгнан из партии, — сказала Аткинсон. — Теперь для меня политически более благоприятные условия».

Таким образом, гамбит, разыгранный Марин Ле Пен весной 2015 г., начал приносить свои плоды. И плоды весьма серьезные: финансирование, которое новая фракция получит от ЕС в течение следующих 4 лет (следующие выборы в ЕП — в 2019 г.) составит 17,5 миллионов евро. А аппаратный вес парламентской группы в ЕП несравним с влиянием отдельных политиков, пусть даже таких популярных, как Марин Ле Пен.

Конечно, не стоит недооценивать евробюрократов: они вполне могут попытаться повторить такую же операцию, которая едва не разрушила амбициозные мечты Найджела Фараджа. Новый союз пока выглядит достаточно уязвимым. Аткинсон, повидимому, по-прежнему сохраняет хорошие связи и политический авторитет в UKIP: еще в конце мая английская The Independent сообщала, что, несмотря на скандал, связанный с ее «так называемым изгнанием» из UKIP, Аткинсон не только поддерживает прекрасные отношения с Найджелом Фараджем, но и по-прежнему имеет доступ к партийным фондам, голосует вместе с UKIP да и вообще остается полноправным членом группы «Европа за свободу и прямую демократию». С 16 июня 2015 г. это, разумеется, уже не так: Аткинсон официально покинула группу ЕСПД, став сопредседателем «Европы Наций и Свобод», но неформальные контакты с руководством UKIP, безусловно, сохранила. Что же касается польских участников группы из Конгресса новых правых, то, как сообщают неофициальные источники, Михал Марусик тяжело болен, и, возможно, было бы слишком опрометчиво возлагать большие надежды на сотрудничество Национального Фронта и КНП.

Более того: не все так гладко и в самой делегации НФ/ОТС. Один из старейших депутатов Европарламента от Национального Фронта, Бруно Гольниш, отказался присоединяться к группе ЕНС из солидарности с бывшим лидером партии Жан-Мари Ле Пеном, чье членство в НФ было приостановлено в мае 2015 г. Не подписал пока декларацию о создании группы один из наиболее заметных интеллектуалов в делегации НФ/ОТС Эмерик Шопрад (по объективным причинам — на момент создания фракции он находился на Фиджи).

И все же нельзя отрицать, что создание группы «Европа Наций и Свобод» — это большая победа Национального Фронта и лично Марин Ле Пен в ее борьбе с европейской бюрократией.

Взяв на европейских выборах 2014 г. очень высокую планку, Национальный Фронт сделал серьезную заявку на титул первой партии страны. Разумеется, это вызвало противодействие всех конкурирующих сил — от СНД до коммунистов. К тому же, как уже упоминалось, выборы в Европарламент — это почти идеальный референдум, в котором на мотивацию избирателей почти не влияют «низменные» соображения о необходимости модернизации коммунальной инфраструктуры и даже о снижении налогов. Настоящее испытание ожидало Марин и ее партию на выборах в советы департаментов (т. н. départementales), которые состоялись во Франции и на ее заморских территориях в марте 2015 г.

Départamentales — далеко не самые важные выборы в политической жизни Пятой республики. Раньше во Франции проводились кантональные выборы, но с 2013 г. их заменили выборы в советы департаментов.[195]

Избирательными единицами при этом остаются кантоны.

Департамент — основная территориально-административная единица во Франции, базовый элемент французской «вертикали» власти, служащий промежуточным звеном между муниципалитетом (органом власти коммуны) и региональным советом. Всего во Франции в советах департаментов более 4.000 народных избранников. Депутатское собрание — Conseil général — решает вопросы, связанные с социальной поддержкой материнства и детства, заботой о пожилых и инвалидах. «Генеральные советы» отвечают за выплату минимальных пособий безработным, за содержание и ремонт местных дорог, а также зданий средних школ. В общем, это та самая «работа на земле», в которой Национальный Фронт никогда не было особенно силен — за исключением описанного выше опыта в Энен-Бомон. В каком-то смысле получить хороший результат на départamentales было для партии не менее важно, чем одержать победу на выборах в Европарламент.

Однако результаты выборов оказались хотя и неплохими, но далеко не такими блестящими, как надеялись руководители Национального Фронта — и как полагали многие политологи. За несколько недель до выборов, например, эксперты считали, что НФ «может развить свой успех, достигнутый на майских выборах 2014 г. в Европарламент… с учетом резонанса январских парижских терактов партия Ле Пен, которая занимает радикальную позицию в отношении ограничения иммиграции во Францию, вполне может собрать более 30 % и стать лидирующей политической силой в стране».[196]

Действительно, Национальный Фронт начал мартовскую кампанию с массированной «атаки»: его представители были внесены в списки кандидатов в 93 % кантонов. И в первом туре départamentales (22 марта) НФ занял второе место по стране, получив 25 % голосов избирателей.

Сама Марин Ле Пен перед вторым туром заявляла, что ее партия «получит около 40 % голосов», и рассчитывала, что НФ поставит под контроль 1–2, а при удачном стечении обстоятельств 3–4 Генеральных совета (получить больше даже при таком великолепном результате Национальному Фронту не дала бы мажоритарная система). Некоторые основания для такого оптимизма были: выборы в советы департаментов обычно проходят при низкой явке, а для НФ с его дисциплинированным и пассионарным электоратом это, скорее, преимущество. Однако во втором туре, состоявшемся 29 марта, результат оказался не выше, а ниже — 22,23 %.

В то же время правые (блок СНД-СПН плюс Союз правых) получили 37,59 %, социалисты и их союзники — 25,49 %. Остальные голоса поделили между собой не примкнувшие к блокам левые и правые партии и движения.

С одной стороны, как отметили многие политологи, эти выборы подтвердили, что тенденция превращения Франции в трехпартийную демократию продолжает укрепляться. С другой, претензия НФ на статус «первой партии страны» оказалась явно преждевременной. Несмотря на сравнимые, в целом, результаты блоков правых, левых и выступавшего в одиночестве НФ, партии Марин Ле Пен не удалось получить большинства ни в одном совете департамента Франции. В то же время, СНД-СПН получил большинство в 67 департаментах, став настоящим триумфатором этих выборов. Левые, которые до выборов контролировали 61 департамент, сумели удержать не более 30[197]. О непопулярности их политики свидетельствует тот факт, что они потеряли Коррез — департамент, считающийся политической вотчиной президента-социалиста Олланда, Эссон — «родной» департамент премьер-министра Вальса, и Сен-Маритим — министра иностранных дел Лорана Фабиуса.

Некоторым утешением для Национального Фронта стало то, что теперь он располагает 62 депутатами в советах департаментов по всей стране. По сравнению с общим числом «генеральных советников» (более 4000) это капля в море, но раньше не было и такого. Вкупе с довольно большим количеством муниципальных советников НФ это позволит партии создать интегрированную сеть местных отделений. Кроме того, партия расширила географию своего присутствия на избирательной карте Франции, добавив к уже освоенным юго-востоку (РАСА) и северо-востоку западные и центральные районы страны.

«Это поможет нам на будущих выборах, в том числе — на выборах в советы регионов в декабре этого года. Наша цель приближается — прийти к власти и воплотить наши идеи, которые восстановят могущество Франции, вернут ей свободу, безопасность и процветание», — заявила Ле Пен. По ее прогнозам, в результате выборов в региональные советы, которые должны состояться во Франции в декабре 2015 г. представители НФ займут кресла, по крайней мере, в четырех-пяти из них.

Подобный прогноз, однако, может оказаться чересчур оптимистичным. Все политические силы, участвовавшие в départamentales, рассматривали их как своего рода генеральную репетицию перед выборами в советы регионов (и как проверку актуальных возможностей партий перед президентскими выборами 2017 г.). Тактика, доказавшая свою эффективность в марте 2015 г., скорее всего, будет использована и в ходе будущих выборов.

Пример départamentales показал, что главной слабостью НФ по-прежнему остается его изолированная позиция по отношению к другим партиям и движениям. Как было показано в шестой главе, даже такая рыхлая и несбалансированная коалиция, как «Объединение темно-синих», значительно повысила результаты НФ на выборах 2014 г. (муниципальных и европейских). В ходе мартовских выборов не вступавшему ни в какие союзы Нацфронту противостояли альянсы СНД (главной оппозиционной партии, куда в декабре 2014 вернулся Николя Саркози) и Союза Правых и Независимых (СПН), а также социалистов и Союза левых сил. При этом СПН сам по себе представлял собой коалицию, отдаленно напоминавшую «Союз темно-синих», но гораздо более представительную[198].

Однако сможет ли НФ в принципе заключать такие союзы — остается не вполне ясным. На крайне правом фланге французской политики не так много партий и движений, с которыми Национальный Фронт мог бы вступать в коалиции. Совсем не случайно на вопрос портала «Русская Idea», есть ли у нее союзники, Марин Ле Пен ответила:

«Если хотите, наш союзник — французский народ. Конечно, есть люди, которые к нам присоединяются: голлисты, бывшие коммунисты, бывшие социалисты, старые РПР. На сегодняшний день НФ — единственная патриотическая сила, способная объединить французов самых разных политических взглядов, в точности из-за нового разделения: нация vs. глобализация. Мы думаем, что нация — наиболее эффективная структура, способная обеспечить безопасность, процветание и защиту идентичности людей. Наши политические противники имеют совершенно другое видение».[199]

Кроме того, остается не вполне ясным, что может противопоставить НФ отработанной в течение многих лет тактике «республиканского фронта». Эта тактика, активно применявшаяся еще в XX в. под девизом «не пустим фашистов во власть», используется в тех случаях, когда во втором туре голосования складываются «треугольники» — примерно равное количество голосов набирают представители правых, левых и НФ. В таком случае социалисты призывают того кандидата, который имеет минимальные шансы победить (левого или правого — не важно) снять свою кандидатуру, чтобы исключить конкуренцию между двумя «приемлемыми» кандидатами и победу кандидата «неприемлемого», т. е. представителя Национального Фронта.

На мартовских выборах «треугольники» сложились в 278 кантонах. Премьер-министр Франции Мануэль Вальс публично призвал французов голосовать против кандидатов от НФ, после чего социалисты сняли свои кандидатуры в 36 избирательных округах. Однако правые фактически бойкотировали «республиканский фронт», рекомендовав своим избирателям придерживаться принципа «ни-ни»: при отсутствии правого республиканского кандидата не отдавать предпочтения ни социалистам, ни представителям НФ.

Таким образом, тактика «республиканского фронта», хотя и продолжает оставаться действенным инструментом блокирования НФ на местном и региональном уровне, уже не является универсальным средством борьбы с партией Марин Ле Пен. Как представляется, главная опасность для «республиканского фронта» заключается в том, что в результате «де-демонизации» НФ уже не воспринимается, как «абсолютное зло», которое необходимо остановить «любой ценой», а становится «такой же, как и все прочие», партией, за которую можно голосовать, не теряя при этом самоидентификации «добропорядочного гражданина» и «ответственного избирателя».

В то же время уже сейчас определилась основная интрига будущего избирательного цикла во Франции, в частности президентских выборов 2017 г. Скорее всего, ее пружиной будет борьба за голоса правого электората, которая развернется между «классическими» правыми (СНД, переименованные недавно в «Республиканцев») и «крайне правыми» (Национальным Фронтом). Возвращение на пост лидера «Республиканцев» Николя Саркози дает основания полагать, что его подход к заимствованию идей Национального Фронта (контроль над иммиграцией, усиление общественного порядка и т. д.) станет приоритетной стратегией партии (альтернативной стратегии сдвига в сторону партий центра, которую продвигает вероятный конкурент Саркози на внутрипартийных праймериз, Ален Жюппе).

На мартовских выборах в советы департаментов СНД удачно сочетала обе эти стратегии.

«Выступая в целом с жестких позиций, а подчас и перехватывая лозунги НФ, в частности по иммиграционной политике, партия заключила в 80 % кантонов соглашения с центристами, что резко отличало ее от разобщенных левых сил: на каждый кантон в первом туре приходилось в среднем лишь 1,3 кандидата правых против двух кандидатов левых».[200]

В этой ситуации у НФ не будет другого выхода, чем продолжать развивать идею о том, что СНД (UMP) и СПФ (PS) представляют собой, по сути дела, разные части одного целого (UMPS) — партийнобюрократического монстра, «глобальную партию».

«То, что мы во Франции называем UMPS — это не просто слоган, это политическая реальность. По вопросам иммиграции, ЕС, евро, геополитики, Сирии, Ливии, России — у них абсолютно одинаковая позиция. Так что вполне возможно, что они объединятся во втором туре и тем самым возродят политическую биполярность, только уже не прежнюю — между правыми и левыми (то есть между UMP и PS), но в обновленной форме — между Национальным Фронтом и глобальной партией UMPS».[201]

Несмотря на очевидные успехи НФ, достигнутые под руководством Марин Ле Пен, партия еще не стала не только «первой» политической силой страны, но даже и стабильно «второй». Ответ на вопрос, станет ли она таковой, зависит от того, в какую сторону качнется взаимно подвижный электорат правых и крайне правых партий. На данный момент он демонстрирует большую готовность поддержать классических правых, без зазрения совести эксплуатирующих наиболее выигрышные идеи НФ. Однако в оставшееся до начала большого избирательного цикла время ситуация наверняка изменится. И тут на руку НФ может сыграть кризис в Евросоюзе, усугубившийся весной-летом 2015 г. в связи с возможным выходом Греции из еврозоны.

Став президентом Национального Фронта, Марин Ле Пен неоднократно повторяла: Франции необходимо выйти из ЕС и зоны евро. Когда ей возражали, что не существует прецедентов выхода стран из зоны евро, она отвечала:

«Да, нас взяли, как подопытных кроликов, посадили в единый европейский дом, который мало похож на то, что нам обещали…» А теперь говорят: «Ой, мы не продумали механизм выхода отсюда… Вы видите, что мы построили? Мы построили дом, напоминающий тюрьму. Всем входить — никому не выходить!»[202]

До недавнего времени могло показаться, что все это, как и пессимистические прогнозы относительно будущего евро вообще («евро умрет, я думаю, что лучше предусмотреть эту смерть, чем страдать от этой гибели, а это будет реальный экономический и социальный хаос»)[203]не более, чем риторика оппозиционного лидера, стоящего на позициях евроскепсиса. Однако события, связанные с прогнозируемым на лето 2015 г. дефолтом Греции перевели угрозы Марин Ле Пен вывести Францию из еврозоны на другой уровень политической реальности.

В настоящий момент вероятность сценария распада еврозоны относительно невелика, но греческий прецедент (в случае, если Брюссель и Афины не придут к соглашению), способен в короткие сроки повысить шансы на его реализацию.

Разумеется, в Брюсселе осознают масштабы угрозы и готовят встречные шаги. Речь идет, прежде всего, о реформаторской концепции «Завершить экономический и валютный союз», разработанный под руководством Жан-Клода Юнкера. Имеется в виду трехфазовая реформа, которая должна привести к превращению еврозоны в «подлинный и углубленный» валютный союз, который станет «оплотом стабильности и процветания».[204]Концепция рассчитана на 10 лет — до 2025 г., но конкретные нововведения (обязательная экономическая координация, создание «европейского казначейства» с собственным бюджетом для содействия структурным реформам и т. д.) намечаются лишь после 2017 г. А в 2017 состоятся выборы во Франции и Германии, а также референдум о членстве Великобритании в ЕС.

В интервью Bloomberg Марин Ле Пен заявила, что выход Греции из зоны евро (Grexit: от слов Greece и Exit) неизбежен. По ее мнению, за Грецией из ЕС выйдет Великобритания (Brexit), а затем настанет черед Франции (Frexit).

«Я стану мадам Фрекзит, если Евросоюз не вернет нам наш монетарный, законодательный, территориальный и бюджетный суверенитет», — пообещала Марин, подчеркнув, что если Франция выйдет из зоны евро, то единая валюта перестанет существовать. При этом, по ее словам, Франция по-прежнему будет способна осуществлять внешние заимствования и привлекать инвестиции в экономику.[205]

Одним из вероятных вариантов разрешения нынешнего кризиса ЕС является создание внутри нынешней еврозоны нескольких более мелких экономических и политических союзов. В этом случае Великобритания станет центром модернизированной «зоны фунта», Германия сохранит в своей орбите страны Центральной и Восточной Европы (возможно, кроме стран Балтии, которые больше тяготеют к англосаксонской оси), а Франция может превратиться в полюс притяжения для католических стран юга Европы (Италия, Испания, Португалия) — и с большой долей вероятности сохранит в своей зоне влияния страны Бенилюкса. В Италии, Бельгии и Нидерландах достаточно сильны позиции евроскептиков, которые охотно поддержали бы такой вариант развития событий. Немаловажным представляется и тот факт, что представители этих евроскептических партий и движений входят вместе с Национальным Фронтов в европарламентскую группу «Европа Наций и Свобод» (итальянская «Лига Севера», нидерландская «Партия свободы», бельгийский «Фламандский интерес»).

Создание на месте единой еврозоны «зоны фунта», «зоны марки» и «зоны франка» неизбежно ослабит нынешнюю глобальную финансовую систему, основанную на доминировании доллара США. Надо сказать, что критика этой системы не является прерогативой одного лишь Национального Фронта; однако до сих пор все попытки политических лидеров Франции сопротивляться гегемонии доллара подавлялись быстро и безжалостно.

«Неужели американская валюта обратима ровно до той поры, пока не потребуют ее обратимости?»— спросил генерал де Голль американского президента Линдона Джонсона в 1965 г., предложив обменять полтора миллиарда бумажных долларов из французской казны на золотые слитки. Генерал не был экономистом, но он прислушивался к мнению своего советника, выдающегося ученого Жака Руэ, который был убежденным сторонником золотого стандарта.

Американцы предсказуемо заартачились, но Париж стоял на своем, и вскоре трансатлантические лайнеры повезли через Атлантику купленное французами золото. Правда, целиком затребованную сумму получить так и не удалось, однако за два года Франция увеличила свой золотой резерв почти в два раза. Эскапада де Голля создала крайне неприятный для США прецедент: вслед за французами потребовали обмена долларов на золото немцы, затем канадцы, японцы… Золото, накопленное американцами за время войны, утекало, как песок сквозь пальцы. Если в 1964 г. золотой резерв США составлял 12500 тонн, то к 1971 г. всего 9000 тонн. И тогда президент США Ричард Никсон объявил о полной отмене золотого обеспечения доллара — по сути дела, объявил дефолт по золотым займам.[206]

Но еще раньше де Голлю пришлось уйти в отставку в результате «майской революции» 1968 г., и последовавшего референдума. Как и «новые правые» из GRECE и Клуба Настенных Часов, Марин Ле Пен считает, что «революция 1968 г. во Франции была специально организована с целью лишить де Голля власти».[207]

Еще более оперативно была пресечена попытка перспективного кандидата от Социалистической партии на выборах 2012 г., Доминика Стросс-Кана, выступить против американской долларовой гегемонии. Стросс-Кан, занимавший стратегически важный пост председателя МВФ, 3 апреля 2011 г. выступил с заявлением о том, что «Вашингтонский консенсус с его упрощенными экономическими представлениями и рецептами рухнул во время кризиса мировой экономики и остался позади». Эта речь произвела впечатление разорвавшейся бомбы: Стросс-Кан призвал к смелому реформированию мировой политической и экономической систем, подразумевающему отмену тех приоритетов, которые, по его мнению, привели к мировому финансово-экономическому кризису 2008 г. (стремление к достижению низкого бюджетного дефицита, принцип свободного, не контролируемого государственными институтами финансового рынка и т. д.) 14 мая 2011 г. Стросс-Кан, как уже упоминалось в четвертой главе, был арестован в Нью-Йорке по обвинению в сексуальном домогательстве в отношении горничной отеля «Софитель». После того, как он подал в отставку с поста главы МВФ (за два месяца до окончания своего мандата), американские власти согласились отпустить его под залог, а спустя два месяца обвинение было с него снято (выяснилось, что горничная лгала). Тем не менее, скандал, в котором оказался замешан Стросс-Кан, помешал ему выдвинуть свою кандидатуру на пост президента Франции, и в итоге лидером Пятой республики оказался гораздо более покладистый и управляемый Франсуа Олланд.

Национальный Фронт на сегодняшний момент остается единственной крупной партией Франции, выступающей за избавление от глобальной «диктатуры доллара». Отвечая на вопрос российских журналистов, какими будут первые и главные действия Марин Ле Пен на посту президента республики, в том случае, если большинство избирателей ее поддержит, президент НФ ответила:

«Первым делом я верну национальный суверенитет нашей валюте. Франция должна выйти из зоны евро, начать чеканить франк и изгнать монополистов с финансовых рынков. Второе: необходимо разделение банков по роду деятельности — на коммерческие депозитно-ссудные, где люди хранят деньги и в которых запрещены рискованные финансовые операции (с последующей частичной национализацией этих банков), и на инвестиционные, которые зарабатывают на рисках. И третья мера — умный, продуманный протекционизм и полный контроль границ, чтобы регулировать движение капитала, товаров и людей».[208]

Но станет ли «Мадам Фрекзит» президентом Пятой республики? На пути к Елисейскому дворцу «новую Жанну д’Арк» ждут препятствия, которые кажутся сегодня непреодолимыми. «Республиканский фронт» социалистов и правых — только одно из них. А ведь, кроме явных противников, есть еще и вчерашние союзники, которые могут обернуться врагами и, выждав момент, ударить в спину… Весной 2015 г. таким неожиданным врагом для Марин Ле Пен стал ее собственный отец.

На плакатах, призывавших французов голосовать за Национальный Фронт на выборах в Европарламент в мае был изображен профиль юной девушки с одухотворенным лицом, в стальном шлеме с кольчужной бармицей. Внизу, гораздо более мелко — стоящая на трибуне блондинка в строгом костюме, над ней держит белый зонт телохранитель. Девушка в шлеме — прославленная героиня Франции Жанна д'Арк, блондинка — Марин Ле Пен. Подпись на плакате гласила: «Нет — Брюсселю, да — Франции!».

1 мая 2014 г. Марин Ле Пен и ее отец Жан-Мари шли в первых рядах многотысячной демонстрации Национального фронта. Митинг партии, как обычно, проходил у памятника Жанне д’Арк на площади Пирамид (1 мая, широко отмечаемый во Франции День Трудящихся, еще и «домашний» праздник НФ — с 1988 г., когда Жан-Мари Ле Пен объявил, что Орлеанская дева, покровительница французских националистов, была весьма ревностной труженицей). Тогда Ле Пен-старший выступил с зажигательной речью в поддержку своей дочери и преемницы, которой предстояли выборы в Европарламент. «Жанна получила свыше миссию освободить Францию от английской оккупации, — заявил он. — Марин здесь, чтобы освободить Францию от ига Брюсселя».

Это был последний партийный праздник, на котором отец и дочь шли рядом, плечом к плечу. Прошло совсем немного времени — и вспыхнувший между ними конфликт заставил журналистов говорить о конце «Семейного фронта».

8 июня в своем видеоблоге «Бортовой журнал», размещенном на официальном сайте партии, Ле Пенстарший позволил себе двусмысленную шутку в отношении певца, актера и профессионального игрока в покер Патрика Брюэля. Сказал он про него, посмеиваясь, следующее: On fera une fournée la prochaine fois. Слово «fournée» во французском языке имеет несколько значений. Например, «группа», «цепочка» — тогда получается, что «в следующий раз мы сформируем (из таких, как Брюэль) целую группу». Но в то же время «fournée» это еще и «печь» — и в этом случае выходит, что автор «Бортового журнала» собирается в следующий раз отправить Брюэля в топку. Поскольку Брюэль — алжирский еврей, исповедующий иудаизм — шутка получилась совсем не смешная, хотя вполне в духе Жан-Мари Ле Пена. И, разумеется, многочисленные противники Национального Фронта немедленно ухватились за очередной «прокол» его основателя (это далеко не первый подобного рода «каламбур» — в прежние годы Ле Пену приходилось выкладывать круглые суммы в качестве штрафов за неполиткорректные высказывания).

Марин была шокирована. После всех усилий по «де-демонизации» получить такой удар в спину от обожаемого когда-то отца! Она расценила эскападу Жан-Мари не просто как личный выпад, а как непосредственную угрозу партии. И, оправдывая репутацию женщины решительной и жесткой, не колеблясь, осудила отца, назвав его выступление «политической ошибкой», а опасный каламбур «разрушительным». А Луи Альо, высказался еще резче — «это не просто неудачная фраза, это удручающая политическая глупость!».

В довершение всего, с официального сайта партии были удалены все видеоблоги Жана-Мари Ле Пена (осталась лишь ссылка, ведущая на личный сайт патриарха — «во избежание проблем с правосудием»).

85-летний Жан-Мари Ле Пен воспринял все это крайне болезненно. Еще бы: ведь в скандальном своем выступлении он защищал дочь от либералов, которые, «используя хорошо известные механизмы», выставляли Марин «нацисткой» и сравнивали ее с Гитлером. А вместо благодарности, или, на худой конец, простого понимания — такое унижение.

Он написал дочери открытое письмо — подчеркнуто официальное по форме, начинающееся словами «Госпожа Президент», и в то же время очень эмоциональное, пронизанное обидой. «Я жертва враждебной и клеветнической интерпретации, которая была сделана нашими политическими врагами или „полезными идиотами“, — писал Ле Пен-старший. — Я не прошу ничего, кроме справедливости, взываю к вашему авторитету для восполнения несправедливо нанесенного мне ущерба. После этого, в наших общих интересах, я буду считать инцидент исчерпанным».

Марин не посчитала нужным принести отцу извинения, тем более публично. А когда в апреле 2015 г. Жан-Мари позволил себе повторить свои же собственные высказывания о том, что газовые камеры были «всего лишь деталью» истории Второй мировой войны (впервые он заявил так еще в середине 1980-х годов) — терпение Марин лопнуло окончательно. Не для того она выстраивала новый образ Национального Фронта, как респектабельной политической партии, не для того отказывалась от альянсов с крайне правыми движениями Центральной Европы, жертвуя перспективой создания крупной фракции в Европарламенте, чтобы подставить под удар репутацию НФ из-за откровений своего старого папы, которому вдруг приспичило признаться в симпатиях к маршалу Петену. «Я никогда не считал маршала Петена предателем», — отрезал Жан-Мари. Можно представить себе реакцию российской общественности, если бы кто-то из отечественных политиков заявил, что не считает предателем, например, генерала Власова. Только в случае с Ле Пеном градус общественного негодования можно было смело помножить на три.

«Статус почетного президента партии не означает, что Жан-Мари Ле Пен может ставить под удар партию и допускать столь явные провокации, цель которых — навредить мне», — заявила тогда Марин Ле Пен. А вице-президент НФ Флориан Филиппо добавил: «Жан-Мари Ле Пен высказал точку зрения, которая означает полный, окончательный и непоправимый разрыв с позицией Национального Фронта. То, что он говорит, совершенно противоречит позиции партии и Марин Ле Пен».

Вслед за публичным выговором последовали и оргвыводы. Жану-Мари запретили выдвигать свою кандидатуру на региональных выборах в декабре этого года в регионе Прованс-Альпы-Лазурный берег. Вместо него партию там будет представлять его юная племянница, Марион Марешаль Ле Пен. «А я все равно считаю, что был бы лучшим кандидатом», — сварливо заметил Жан-Мари. 3 мая Марин Ле Пен заявила, что больше не желает, чтобы слова ее отца звучали от имени всей партии. И, наконец, в понедельник, 4 мая, состоялось заседание исполнительного бюро НФ, созванного для решения о дисциплинарных санкциях за провокационные высказывания в прессе о Второй мировой войне, на котором было принято решение «приостановить» (suspendre) членство Ле Пена-старшего в партии. Кроме того, бюро постановило в течение трех месяцев созвать внеочередной партийный съезд, который должен будет решить вопрос о лишении Жана-Мари статуса почетного председателя партии.[209]

На сей раз старый политик среагировал с такой экспрессией, которая сделала бы честь многим молодым людям. Он назвал решение бюро «предательством», «преступлением» и «результатом заговора», и заявил, что надеется на поражение своей дочери на президентских выборах 2017 г. «Противник бьет в лицо, а она бьет ножом в спину, — кипятился Жан-Мари в эфире радиостанции Europe-1. —Если человек с такими моральными принципами будет руководить Францией, то горе Франции».

Ле Пен-старший был настолько взбешен, что фактически отрекся от дочери, посоветовав ей сменить фамилию. «Пусть выходит замуж — за Луи Альо, или за Флориана Филиппо», — перечислил он имена вицепрезидентов НФ, один из которых и так является ее «компаньоном», а сексуальные предпочтения второго были секретом Полишинеля.

Скандальное интервью Ле Пена-старшего, из-за которого, собственно, он и был подвергнут унизительной порке, было дано еженедельнику Rivarol. И сделано это было отнюдь не случайно.

Как уже говорилось в четвертой главе, Rivarol и его главный редактор Жером Бурбон были убежденными противниками (можно даже сказать — врагами) Марин Ле Пен.

Особое раздражение Бурбона вызывала кадровая политика Марин: он считал, что люди, которыми она себя окружала еще со времен «Поколения Ле Пен», представляли собой «банду дегенератов». К «дегенератам» он относил Луи Альо («агента сионистов, поставленного в руководство партии, чтобы вернуть ее в рамки Системы»), Флориана Филиппо (о сексуальной ориентации которого еще до «аутинга» журнала Closer было известно в кругах, близких к Национальному Фронту — и редакция Rivarol, разумеется, не являлась исключением), Стива Бриуа и многих других.

Одним словом, с точки зрения «тру-националистов» из Rivarol, а также ветеранов партии, сплотившихся вокруг Жан-Мари Ле Пена еще в героические времена «старого Нацфронта», вместе с Марин в партию ворвался не столько свежий ветер перемен, сколько сладковатый душок декаданса и разложения. И закаленные бесчисленными баталиями бойцы стали понемногу отходить от нового лидера НФ. А вместе с ними потихоньку размывалось и политическое влияние Ле Пена-старшего, который, конечно же, не предполагал вовсе удалиться от дел после передачи власти Марин.

За прошедшие с момента передачи власти четыре года «почетный председатель» Национального Фронта растерял все инструменты воздействия на партию, бывшую когда-то его верной армией. Он сам выковал «вертикаль власти», беспрекословно подчиняющуюся приказам харизматичного лидера — но теперь место лидера заняла его дочь, и дисциплинированные солдаты НФ даже не подумали выступить в защиту своего бывшего главнокомандующего. Со стороны кажется, что повторилась история шекспировского короля Лира, передавшего свое царство дочерям и вышвырнутого ими под проливной дождь. Жан-Мари Ле Пен, однако, мало похож на беднягу Лира — и не только потому, что, имея, как и шекспировский король, трех дочерей, «королевство» он отдал младшей. У Лира, как мы помним, не осталось почти ничего — только шалаш в чистом поле. А вот Жан-Мари Ле Пена, и без того человека весьма не бедного (его состояние приблизительно оценивается от 30 до 40 миллионов евро), совсем недавно заподозрили в сокрытии более 2 миллионов евро на тайном счету в банке HSBC. Буквально за несколько дней до скандала с «приостановлением членства» Ле Пенастаршего в НФ издание журналистских расследований Mediapart опубликовало данные, которые Управление разведки и противодействия подпольным финансовым схемам (TRACFIN) передало в прокуратуру города Нантер. TRACFIN — финансовая разведка при министерстве экономики и финансов Франции, отвечающая за борьбу с отмыванием денег. Эта спецслужба обычно не сливает добытую информацию, и то, что «компромат» на почетного президента НФ попал к журналистам Mediapart, можно объяснить только очень сложной игрой, которая ведется вокруг Национального Фронта в последние месяцы.

Деталью этой игры является «разоблачение» финансирования НФ со стороны Первого Чешско-Российского банка, о которой рассказывалось в пятой главе.

Потом в Европарламенте инициировали расследование в отношении помощников евродепутатов от НФ, которые, якобы, работали на партию и лично на Марин и ее отца, получая зарплату из бюджета ЕП. Расследование это, кстати говоря, тянется до сих пор. И, наконец, месяц тому назад тот же Mediapart сообщил о новой сенсации: хакеры выложили в сеть «тысячи текстовых сообщений и электронных писем» из переписки между Кремлем и Национальным Фронтом. Речь, в частности, шла о поддержке присоединения Крыма к России (Марин Ле Пен не раз заявляла, что Крым является российским регионом).

И вот теперь финансовая разведка добралась до Ле Пена-старшего. Причем, если сообщения Mediapart о счете, на котором хранятся тайные капиталы почетного председателя НФ, подтвердятся, ему грозит не только разорение (по закону, ему могут предъявить обвинение в неуплате не только подоходного налога, но и социальных платежей за 10 лет), но и позор. Позор, который ляжет плохо смываемым пятном и на партию, и на саму Марин Ле Пен.

Что в этой ситуации должна была сделать Марин, жесткий и прагматичный политик, всерьез собирающаяся побороться за пост президента Франции? Правильно: максимально дистанцироваться от отца, который и без того доставлял ей сплошные неприятности.

Некоторые журналисты, правда, подозревали, что скандал был инсценировкой, которую отец и дочь договорились поставить для отвлечения внимания недоброжелателей — но слишком искренним был гнев Ле Пена-старшего, и слишком заметно, с каким трудом скрывает бешенство его дочь. Помирить деда с теткой попыталась Марион Марешаль — но безуспешно.

В целом, конфликт между Марин и ее отцом пошел не на пользу партии — хотя бы потому, что породил целую серию версий о возможном создании альтернативной партии (Жан-Мари сделал несколько таких заявлений, но затем взял свои слова обратно) и о ребрендинге Нацфронта. В интервью немецкой газете «Штерн» Марину спросили, не собирается ли она переименовать свою партию в «Патриоты».

«Нет, — ответила лидер НФ. — „Патриотами“ называется социальная сеть, существующая у нас на протяжении нескольких месяцев. Что касается изменения названия, Жан-Мари Ле Пен сказал по этому поводу:

„Это не обсуждается, пока я жив“. Для меня это не табу, но в ближайшее время этого не случится».[210]

Непредубежденный читатель уже имел возможность убедиться, что Национальный Фронт никогда не был «неофашистской» партией, как это пытались изобразить французские левые, советские политические пропагандисты и российские либералы. Действительно, в его создании принимали участие и ультраправые экстремисты из «Нового порядка», и ветераны ОАС. Но, несмотря на то, что у его колыбели стояли страшноватые «родители», enfant terrible французской политики вырос хотя и несколько брутальным, но все же привлекательным для миллионов граждан Пятой республики молодцом. К моменту прихода к власти Марин Ле Пен Национальный Фронт был истинно консервативной партией, весь «экстремизм» которой заключался в том, что ее лидер позволял себе произносить вещи, немыслимые в пронизанном политкорректностью западноевропейском обществе.

«Де-демонизация», проведенная Марин, не только сдвинула НФ ближе к классическим правым партиям, таким, как Союз за народное движение, но в известной мере размыла ее истинно-консервативную идеологию. Понятно, что это было сделано сознательно: такова плата за вхождение в круг системных партий, билет, дающий право на присоединение к мейнстриму. Последние опросы общественного мнения показывают: 56 % опрошенных французов считают, что Национальный Фронт ничем не отличается от остальных политических партий страны[211]. И это несомненный результат «де-демонизации».

Однако все драматические изменения, произошедшие с Национальным Фронтом в последние годы и месяцы нимало не затронули один из основных сюжетов внешнеполитической повестки партии — отношение к России. Симпатии НФ к России остаются неизменными на протяжении всей истории этой партии, как бы ни парадоксально звучало это утверждение для тех, кто помнит жесткие антисоветские высказывания Жан-Мари Ле Пена образца 70-х — 80-х годов. («Шестьдесят лет марксистской и материалистической диктатуры, ГУЛАГ, запрещение частной инициативы, железный занавес привели к тому, что прогресс наблюдается только в двух сферах — в армии и полиции», — писал Ле Пен-старший в 1985 г.[212]Тем не менее, антисоветизм Ле Пена отнюдь не был тождественен русофобии; напротив, еще в молодости Жан-Мари проникся глубокой симпатией к России и русской культуре, общаясь с потомками русских эмигрантов первой волны. В частности, дружеские отношения связывали его с прославленным танцором группы Дягилева Сержем Лифарем, с одним из убийц Распутина графом Феликсом Юсуповым. «Я считаю, что первая русская эмиграция была для Франции самой ценной из всех, она обогатила французскую культуру. И те русские, которые решили ассимилироваться во Франции, и те, которые предпочли сохранить свою собственную национальную культуру, делали это с такой тонкостью и с таким пониманием, что русская эмиграция была, пожалуй, единственной, которая не создавала для Франции и французов вообще никаких проблем», — говорил лидер НФ в 1991 г. в интервью Александру Дугину.[213]В конце 60-х годов прошлого века Ж.-М. Ле Пен владел небольшой фирмой грамзаписей, выпускавшей, в том числе, русские военные марши и песни. Тогда же, на общей почве любви к дореволюционной России, он сдружился с Ильей Глазуновым, написавшим его портрет.

«Мы познакомились с Ильей в 1968. Он приехал на свою выставку в Париж и застрял во время майских студенческих волнений. Поскольку по своему мировоззрению я был ему ближе, чем французские коммунисты, мы прониклись взаимной симпатией, стали друзьями, и теперь нас связывают братские отношения», — вспоминал Ж.-М. Ле Пен в 2013 г. в интервью газете «Культура».

На свадьбе Жан-Мари с его второй женой Жани в 1991 г. присутствовали Великий князь Владимир Кириллович с супругой княгиней Леонидой. Для нас же важно, что симпатия (если не сказать — любовь) Жан-Мари Ле Пена к России была не случайным субъективным фактором, а одним из столпов его идеологии, поскольку Россия (в романтически-ностальгическом образе «Святой Руси») воспринималась лидером НФ как чрезвычайно яркий пример традиционалистского государства, сохраняющего свои культурноцивилизационные корни и тем выгодно отличающегося как от торжествующей мондиалистской модели, так и от тоталитарной коммунистической модели СССР. Что еще более важно — русофильство Ле Пенастаршего «передалось по наследству» его дочери Марин, а также его внучке — Марион Марешаль, которую часто называют «восходящей звездой» партии.

С 2014 г., когда после переворота в Киеве, возвращения Крыма и начала гражданской войны на Украине отношения России с Западом перешли в стадию новой холодной войны, традиционное русофильство семьи Ле Пен стало предметом пристального внимания, обсуждения (и осуждения) в ведущих французских СМИ. Достаточно привести пример большого «расследования» в Nouvelle Observateur, претенциозно озаглавленного «Путин и НФ: разоблачение русских связей семьи Ле Пен», информация из которого (довольно неточная в ряде деталей: так, например, Илья Глазунов назван там «лидером антисемитского движения „Память“») впоследствии многократно дублировалась различными СМИ, как франко-, так и англоязычными[214].

Причиной, разумеется, послужили неоднократные высказывания Марин Ле Пен в поддержку российской политики, в частности, возвращения Крыма, и лично президента Путина. Как и в случае с Найджелом Фараджем, лидером британской UKIP, поддержка российского президента является для мейнстримных европейских СМИ маркером, позволяющим безошибочно атрибутировать того или иного политика как врага демократии и западной цивилизации. Однако, если для Фараджа высказывания в поддержку Путина явно были продиктованы совершенно другими соображениями, не имеющими ничего общего к русофилии, то для Марин Ле Пен, как, впрочем, и для других политических активистов Национального Фронта, одобрение политики Москвы на постсоветском пространстве, равно как и противостояние с Вашингтоном, является неотъемлемой частью идеологии партии, противостоящей экспансии англосаксонской глобализации (и, в частности, европейскому мондиалистскому проекту).

Многочисленные высказывания Марин Ле Пен в поддержку России постоянно цитируются в отечественных СМИ, что, на наш взгляд, делает излишним их дублирование в этой книге. Наиболее полная их компиляция собрана в книге «Марин Ле Пен. Равняться на Путина!», вышедшей в издательстве «Алгоритм» весной 2015 г. с послесловием бывшего корреспондента «Правды» во Франции В. Большакова.[215]

Предыдущая книга В. Большакова, вышедшая в том же издательстве в 2012 г., носила провокационное название «Зачем России Марин Ле Пен?». Однако представляется, что гораздо интереснее инверсионный вопрос: «Зачем Марин Ле Пен Россия?».

При поиске ответа на этот вопрос следует иметь в виду, что Россия (а точнее, Святая Русь, Saint-Russie) рассматривается французскими традиционалистами не просто как огромная страна на Востоке, а как держава, которая не раз спасала Францию — La Belle France — в кризисные для нее моменты истории. Они — в отличие от воспитанных на англосаксонской версии истории либералов и одержимых русофобией троцкистов — хорошо помнят, как Александр III вывел Францию из политической изоляции после разгрома последней в войне с Пруссией, как солдаты армий Самсонова и Ренненкампфа ценой своих жизней спасли Париж в августе 1914, и все еще могут процитировать маршала Фоша, утверждавшего, что Франция не была стерта с карты Европы лишь благодаря жертвенному наступлению русских на Восточном фронте.

С этой точки зрения Марин Ле Пен — не просто «феномен» французской политики, отличающийся от других игроков необычными симпатиями к России, а представитель многолетней и глубоко укорененной во французскую общественную мысль традиции. Выше уже говорилось, что идеологическая доктрина Марин вобрала в себя идеи и концепции многих французских (и шире — западных) интеллектуалов. Часть этих интеллектуалов — и, прежде всего, представители течения «Новых правых», группа GRECE и Клуб Настенных Часов — всегда рассматривали Россию как важнейшего континентального союзника Франции в борьбе с англосаксонским «морским могуществом».[216]

Прислушаемся к мнению основателя движения французских Новых Правых, основателю и главному идеологу Группы изучения европейской цивилизации (GRECE) Алену де Бенуа: «Они (русские, — К. Б.) заслуживают того, чтобы Европа проводила по отношению к ним самостоятельную политику, а не сверяла ее с американцами. Европа, в свою очередь, для того, чтобы сохранить независимость и избежать внешней зависимости и подчинения, нуждается в сильной России, вернувшей себе традиционный политический статус сверхдержавы и роль структурного элемента международных отношений. Ее собственный интерес состоит в возможно более тесном партнерстве с Россией, которую она дополняет в технологическом и экономическом плане. То, что сегодня Европа идет по другому пути, не отменяет острой необходимости перейти к необисмарковскому курсу на союз с русскими. Европа должна решительно выйти из западного мира и повернуться лицом к Востоку. Упадок России будет означать и ее собственный упадок».

Это очень близко (если не полностью совпадает) с высказываниями самой Марин Ле Пен.

«Европа, к сожалению, окончательно склонилась перед Америкой, превратилась в маленькую законную дочку Вашингтона. Мы почему-то решил, что можем оказывать влияние на остальной мир только с помощью НАТО и Соединенных Штатов. А американцы категорически не приемлют российской модели, которая является альтернативой, своеобразным вызовом англосаксонской системе… Если этот пост (президента Франции, — К. Б.) займу я, связи между Парижем и Москвой будут углубляться. Мы сможем более тесно сотрудничать в области научных исследований, развивать совместные медицинские, военные, аэродинамические проекты. У нас общие стратегические интересы, общая история. Франция не раз заключала тесный политический альянс с Россией. И могла бы сделать это снова. Вместо того, чтобы сохранять неестественные отношения с англосаксонскими странами, культура которых нам не так близка, как культура России».[217]

Русофильская политика лидера Национального Фронта не является «тактической уловкой» или ситуативным выбором. Она опирается на прочный фундамент, включающий себя, помимо искренних симпатий к нашей стране, передающихся в семье Ле Пен по наследству, историософскую (и отчасти геополитическую) концепцию «Новых правых» о континентальном союзе Франции с великой евразийской державой Востока. Помимо этого, пророссийская повестка внешнеполитической доктрины Ле Пен обусловлена противодействием англосаксонскому глобальному проекту, который — как одно из обличий ненавистного «мондиализма» — рассматривается как угроза цивилизационной и культурной идентичности Франции.

Борьба Национального Фронта с глобальным англосаксонским проектом является сейчас одним из наиболее привлекательных для французского избирателя сюжетов. Антиамериканизм становится все более популярным во Франции: сыграло свою роль и судебное преследование французских банков в США (в июне 2014 года BNP Paribas вынужден был выплатить рекордный штраф в 8,97 миллиарда долларов за нарушение режима санкций против Кубы, Судана и Ирана), и совсем недавнее разоблачение прослушивания трех президентов Пятой Республики (Миттерана, Ширака и Олланда) американской спецслужбой АНБ.

Национальный Фронт умело использует эти настроения: сразу же после публикации материалов WikiLeaks о прослушке французских политических лидеров Марин Ле Пен потребовала немедленного «выхода Франции из переговоров о заключении договора о Трансатлантическом экономическом партнерстве» и подчеркнула, что США не являются ни союзником, ни другом Франции.

«Мы не должны больше мириться с подобными методами. Французы должны осознать, что Соединенные Штаты — я говорю об американском правительстве, а не о народе — не являются ни союзным, ни дружественным государством… Соединенные Штаты — держава-гегемон, готовая ко всему, чтобы увеличить свой контроль над нашей страной… Это не новая констатация, но были периоды в истории, даже недавней, когда правительство Франции выступало против этого посягательства на наши свободы, независимость, честь. Последний скандал должен побудить нас вновь осознать наши национальные интересы»[218].

По мнению Марин Ле Пен, подписание соглашения о трансатлантической торгово-экономической интеграции США и стран ЕС приведет к еще большим экономическим потерям европейских производителей и усилению зависимости Европы от заокеанских партнеров. Дальнейшая экспансия американских транснациональных корпораций станет неизбежной, а это нанесет ущерб «остаткам» французской индустрии и сельского хозяйтства.

Однако считать позицию Марин Ле Пен однозначно антиамериканской было бы неверно. Она не зря разделяет «правительство» и «народ» Соединенных Штатов: в США есть силы, идейно и политически близкие Национальному Фронту.

Это, в частности, набирающая в США силу Чайная партия, которая, так же, как и НФ во Франции, «сдвигает традиционный консервативный истеблишмент вправо». В США Чайная партия также высказывается куда более жестко по вопросу иммиграционной политики, нежели традиционные «сочувствующие консерваторы».[219]Симпатии, которые Марин Ле Пен испытывает к одному из лидеров Чайной партии, сенатору Рону Полу, объясняются в том числе и тем, что американский политик, так же, как и президент Национального Фронта, не боится говорить вслух о тех проблемах, обсуждение которых в парализованном политкорректностью американском (и французском) обществе до крайности затруднено.

Впрочем, Национальный Фронт и Чайную партию сближает не только «глубинный страх быть завоеванными иностранцами с коричневой кожей», как поэтически выразился автор статьи в Foreign Policy, озаглавленной «Je t’aime, Ron Paul».[220]Не менее — а быть может, и более — важно то, что обе партии разделяют общие консервативные ценности, в том числе отношение к христианской религии и морали. Среди активистов Чайной партии много христиантрадиционалистов, с большим пиететом относящихся к религиозному фундаменту, на котором когда-то возникли Соединенные Штаты. Во Франции НФ поддерживают многие молодые католики, которые разделяют позицию партии в отношении абортов (например, в их среде получило большую популярность высказывание Луи Альо о том, что французское государство «делает все, чтобы поощрять аборты, и ничего для сохранения жизни(детей, — К. Б.)»). Однако есть и различия. Католические организации во Франции — во всяком случае, после «де-демонизации» — находятся несколько правее Национального Фронта в таких вопросах, как отношение к сексуальным меньшинствам, планирование семьи и т. д. С другой стороны, в отношении возвращения смертной казни — сторонником которой Марин Ле Пен является еще со времен своей работы адвокатом — многие католические организации настроены гораздо более либерально.

Существует очевидный соблазн очертить — хотя бы приблизительно — границы некоего «консервативного интернационала», куда наряду с Марин Ле Пен могли бы войти лидеры американских «истинных консерваторов», такие, как Рон Пол и Патрик Бьюкенен — однако это было бы сильным упрощением куда более сложной политической ситуации. Например, одним из надежных союзников Марин Ле Пен в Европарламенте является лидер Партии свободы Нидерландов Герт Вилдерс, открыто поддерживающий однополые браки. Вряд ли «истинные консерваторы» США, выступающие за сохранение христианских моральных ценностей, смогут найти общий язык с «либеральными консерваторами» типа Вилдерса. С другой стороны, исламофобия Вилдерса (являющаяся главной пружиной его союза с Марин Ле Пен) определяет его более чем благожелательное отношение к Израилю (как к «последнему бастиону белой цивилизации» в сердце враждебного исламского мира). Подобная позиция близка американским неоконам, которые, будучи адептами глобального доминирования США, являются политическими противниками Марин Ле Пен.

Но если создание франко-американского консервативного союза представляется вполне фантастической перспективой, то возможность формирования такого же союза с Россией выглядит гораздо более реальной.

Именно с Россией Марин Ле Пен (а также вицепрезидент НФ Луи Альо и многие другие члены руководящего звена партии) связывает надежды на возрождение исконно европейских ценностей, находящихся ныне в забвении и небрежении вследствие торжества мондиализма, политкорректности и толерантности. В частности, большой резонанс получило интервью Марин Ле Пен австрийской газете «Курьер», в котором она назвала Владимира Путина своим «единомышленником» и заявила, что российский президент защищает христианские ценности европейской цивилизации.[221]

На примере Национального Фронта мы видим, как знаки возвращения современной России к своим историческим корням и традициям (такие, как возрождение Русской Православной церкви, законодательное запрещение пропаганды гомосексуальных отношений, и т. д.) воспринимаются французскими «истинными правыми»[222]как символы титанической борьбы между пост и антихристианской цивилизацией англосаксонского глобализма и живой европейской традицией, опирающейся на общий для Франции и России христианский фундамент, но также как сигналы к возможному идеологическому сближению двух стран (разумеется, в том случае, если НФ станет ведущей политической партией Франции, а Марин Ле Пен — президентом республики).

Вопрос о том, чем завершится предвыборная борьба и президентская кампания 2017 г. остается ключевым для определения контуров возможного нового франко-российского союза. Ответить на него сейчас, конечно же, невозможно: слишком много факторов (в том числе, и тех, что с легкой руки Нассима Талеба зовутся «черными лебедями») могут еще повлиять на расклад сил за те почти два года, что отделяют нас от выборов президента Пятой республики.

Электоральный цикл 2012–2014 гг. показал, что у Национального Фронта есть определенный «потолок», который он пока не в состоянии преодолеть. В зависимости от характера выборов, этот потолок сейчас варьируется от 22 % до 25 % голосов избирателей Франции. На европейских выборах за НФ голосуют охотнее, на местных и парламентских — с большей осторожностью.

Дополнительные корректировки в эту картину, несомненно, внесут выборы в советы регионов (декабрь 2015 г.). Если Национальному Фронту удастся улучшить результат, полученный на департаментских выборах — хотя бы до 28, а лучше до 30 % голосов — это будет означать, что тактика «республиканских фронтов», которую используют конкуренты НФ, принципиально преодолима. Кроме того, это будет означать, что растет избирательная поддержка лично Марин Ле Пен — на состоявшемся 30 июня 2015 г. в Аррасе митинге сторонников НФ она объявила, что возглавит избирательный список партии на региональных выборах. В регионе Па-де-Кале за нее изъявляют желание проголосовать около 37 % избирателей, что значительно превосходит электоральную поддержку социалистов и правых (у «Республиканцев» на сегодня не более 32 % голосов, поддержка социалистов еще меньше). «Мои избиратели голосуют не за мои красивые глаза, а за мои идеи, — заявила Марин.[223]—Я должна показать, что мои идеи применимы на уровне региона также хорошо, как и на уровне государства».[224]

Идея «сначала навести порядок в одном регионе, а потом по всей стране», действительно может сработать — учитывая накопленный Марин и ее соратниками опыт работы именно в Па-де-Кале и чрезвычайно острую ситуацию с мигрантами, которые используют Кале в качестве перевалочного пункта на пути в Великобританию (именно в пригороде Кале находится французский терминал Евротуннеля под Ламаншем). Толпы мигрантов (легальных и нелегальных) уже давно превратили Кале в «город-кошмар», где радикальные предложения Марин Ле Пен по ограничению миграции и укреплению безопасности будут восприняты лучше, чем где бы то ни было во Франции.

Если Марин удастся возглавить региональный совет Па-де-Кале, это станет действительно серьезной заявкой на победу в борьбе за президентское кресло 2017 г. В то же время, не следует закрывать глаза на тот факт, что совокупная мощь системных партий Франции (пресловутых UMPS) во много раз превосходит потенциал Национального Фронта. Сейчас можно с известной долей уверенности прогнозировать, что Марин наверняка выйдет во второй тур президентских выборов 2017 г., однако для того, чтобы она вступила победителем в Елисейский дворец, требуется сочетание целого ряда факторов, не всегда имеющих прямое отношение к волеизъявлению французского народа.

Очевидно, что либерально-демократический мейнстрим Западной Европы, находящийся в тесной зависимости от США, не согласится на приход к власти в одной из ведущих стран ЕС сильного лидера, опирающегося на традиционалистскую, консервативную партию, к тому же пророссийской ориентации. С другой стороны, не менее очевидно, что Марин Ле Пен трезво оценивает политическую конъюнктуру. Стоит предположить, что готовясь к борьбе за президентское кресло Марин Ле Пен заключила (и будет заключать) тактические, а возможно, и стратегические, союзы с влиятельными лоббистскими группами, от позиции которых, в конечном счете, и зависит исход президентской гонки. В частности, явно принесли плоды ее усилия по налаживанию отношений с еврейской общиной Франции и с определенными группами в политической элите Израиля. Еще до терактов в январе 2014 г. в Париже, жертвами которых стали, в частности, евреи, она заявляла, что Национальный Фронт — «самый крепкий щит для защиты еврейского населения Франции». Но самый главный шаг в налаживании отношений с иудейской общиной был сделан, видимо, в конце апреля — начале мая 2015 г. Немногие из следивших за перипетиями «семейной сцены» между отцом и дочерью Ле Пен вспомнили слова президента Совета еврейских общин Франции Роже Кукермана: «Марин Ле Пен будет оставаться нерукопожатной персоной до тех пор, пока она не заявит о том, что не солидарна с высказываниями своего отца, за которые он был приговорён судом», произнесенные на ежегодном гала-ужине Совета в феврале 2015 г.[225]И, хотя это высказывание вызвало жесткую реакцию лидера НФ («Господин Кукерман — не судья в вопросах хороших манер, он — не профессор рукопожатности», — едко заметила она), прошло всего несколько месяцев, и не только сама Марин, но и ее ближайшие сподвижники публично отмежевались от Жан-Мари, выполнив, тем самым, главное условие, поставленное лидерами еврейской общины Франции.

Марин Ле Пен — хладнокровный и расчетливый политик, не останавливающийся перед трудными решениями, и ставящий собственные политические интересы выше своих же личных. Ее разрыв с отцом, который в определенный момент превратился в угрозу для политической репутации обновленного Национального Фронта, доказывает это лучше всяких заявлений на публику. Следует также иметь в виду, что, пытаясь найти поддержку в определенных кругах либеральных французских элит, Марин значительно смягчила свою риторику в отношении гомосексуальных союзов. А присутствие в кругу ее ближайших советников открытых геев Себастьяна Шеню, Стива Бриуа и ставшего жертвой аутинга Флориана Филиппо, воспринимаемое, как демонстративный отход от консервативных принципов НФ, оттолкнуло от Марин Ле Пен многих соратников ее отца, ветеранов партийной «старой гвардии». Среди них, к сожалению, были и искренние русофилы (например, Эммануэль Леруа, Эмерик Шопрад).

Разумеется, нельзя не задаться вопросом: не отречется ли Марин Ле Пен от своих симпатий к России в случае, если ей удастся выиграть гонку за президентское кресло? Очевидно, что в этом случае на нее будет оказано беспрецедентное давление не только со стороны структур ЕС, но и со стороны США, которые после ухода де Голля — спровоцированного, по мнению некоторых французских консерваторов, Вашингтоном — имеют определяющее влияние на французскую политику.

Хотя сейчас Марин Ле Пен уверенно заявляет, что, став президентом, не попадет под влияние США, она сама признает, что это для этого придется «заменить существующие французские элиты одной кандидатурой, которая будет являться кандидатурой французского народа».[226]Прекрасный лозунг для предвыборной кампании, однако совершенно ясно, что в реальности от «существующих французских элит» главе государства, даже опирающегося на мощную народную поддержку, никуда не деться.

Несколько упрощая, можно сказать, что вопрос о том, продолжит ли Марин Ле Пен свою пророссийскую политику, став лидером Пятой республики, зависит не столько от нее самой, сколько от того, как выстроят политические элиты Франции (и шире — Европы) свои отношения со своими трансатлантическими партнерами. Очевидно, что сейчас между этими двумя группами элитного «мондиалистского проекта» (используя терминологию Марин Ле Пен) существуют значительные разногласия, отголоски которых время от времени вырывается на поверхность медийного моря. Упоминавшиеся выше санкции американской юстиции против французских банков (в частности, BNP Paribas, потерявшего на этих санкциях более 7 млрд. евро) — одно из немногих явных проявлений этой борьбы между старыми европейскими элитами и новыми, агрессивными элитными группами в США, активно продвигающими проект Трансатлантического экономического партнерства. Сложно не согласиться с Марин Ле Пен в том, что Социалистическая партия Франции, и лично президент Франсуа Олланд находятся под сильным влиянием «старших партнеров» из Вашингтона. Однако далеко не всем представителям старой французской элиты такое положение дел нравится: и, возможно, именно запрос этих элитарных групп, сопротивляющихся англосаксонскому глобальному проекту, и определит, кто именно станет следующим президентом Пятой республики.

Готовность Национального Фронта заключить новый консервативный союз с Россией в этой ситуации может сыграть роль козырной карты в борьбе за президентское кресло в 2017 г. Однако следует иметь в виду, что Марин Ле Пен в таком раскладе может быть уготована роль «герольда», первым провозглашающего ту или иную политическую концепцию, которую затем берут на вооружение другие игроки, располагающие более мощным ресурсом.

Обычно такого рода «заимствования» популярных идей НФ практикуют французские правые — во времена Жан-Мари Ле Пена в «плагиате» была замечена партия Объединение в поддержку Республики, а в последние годы тем же самым грешит ее наследник — Союз за народное движение, недавно переименованный в «Республиканцев». Лидер «Республиканцев», бывший президент Франции Николя Саркози, вернувшийся в большую политику в декабре 2014 г., вполне способен перехватить пророссийскую повестку НФ, и уже сделал несколько заявлений в этом ключе.

«Партия СНД, всегда занимавшая традиционно пронатовскую позицию, в течение последних лет стала отличаться беспрецедентной русофилией, а конфликт между Москвой и Европой это только усугубил», — забила тревогу либеральная Le Monde в большой статье «СНД: искушение Москвой».[227]

Поводом для паники послужило выступление Николя Саркози перед национальным советом СНД 7 февраля 2015 г. Заявление экс-президента о том, что «раскол между Европой и Россией — это настоящая драма. То, что американцы поддерживают этот раскол — их право и их проблема, но мы не хотим возобновления новой холодной войны между Европой и Россией», было встречено овацией. «У нас с Россией общая цивилизация. Интересы американцев — это не интересы Европы и России», — продолжил экспрезидент.

В устах Марин Ле Пен подобные слова никого не удивили бы. Но, произнесенные политиком, считающимся проамериканским, они приобрели совершенно иное звучание.

Как и лидер НФ, Саркози не считает, что призванием Украины является вступление в Евросоюз («Украина должна сохранять свое призвание быть мостом между Европой и Россией»). Как и Марин, неоднократно заявлявшая, что «народ Крыма, живший в страхе, бросился в объятия той страны, откуда появился, поскольку… Крым является частью Украины только в течение 60 лет»[228], Саркози утверждает, что Европа должна уважать выбор жителей Крыма. «Крым выбрал Россию. Мы не можем его за это упрекать».[229]

Конечно, Саркози, как лидер оппозиционной партии, может время от времени позволять себе такие провокационные заявления. Но даже для оппозиционного политика столь явно проявляемая поддержка Москвы, которая за последний год без устали демонизируется подавляющим большинством западных СМИ — шаг довольно рискованный. И то, что Саркози на него решился, говорит прежде всего о том, что умеренные правые Франции также разглядели в «русофильской» повестке Национального Фронта определенные перспективы, связанные как с поддержкой избирателей, так и с некоторой сменой настроений старых французских элит.

Как подчеркивают авторы статьи «СНД: Искушение Москвой» Матье Гоа и Бенуа Виткин, русофилией «заражены» все течения Союза за народное движение: «суверенисты» аплодируют России, как державе, противостоящей американскому империализму и подающей пример Франции, голлисты надеются на возвращение интенсивных экономических отношений с Москвой, а «бонапартисты» сравнивают Николя Саркози с Владимиром Путиным («бицепсы против бицепсов»). Свободными от «московского искушения», по мнению журналистов Le Monde, остаются только Ален Жюппе и Брюно ле Мэр — но они как раз тяготеют к центризму (Жюппе был основным сторонником союза СНД с СДН на выборах в советы департаментов весной 2015 г.).

Возможен ли раскол СНД и отделение ее правого крыла с последующим присоединением его к Национальному Фронту? Крупный специалист в области российско-французских отношений Тома Гомар считает, что именно на такой сценарий делает ставку Москва: «Россия пытается предвидеть раскол в партии СНД и возможное присоединение ее правого крыла к НФ. Уже сейчас Кремль опирается на эти политические силы, рассчитывая, что в будущем встанет вопрос и о расколе еврозоны, и о НАТО».[230]

С ним согласен и активист СНД, бывший сотрудник МИД Франции Арно Данжан, полагающий, что в отношении России взгляды СНД и Национального Фронта совпадают. «Такое очарование Путиным влечёт за собой настоящий идеологический провал партии, то есть отказ от традиционного политического либерализма», предупреждает Данжан[231].

Можно предположить, что пророссийские тенденции в рядах СНД неизбежно натолкнутся на противодействие со стороны более системных (в конкретном случае — центристских) группировок и вряд ли будут играть принципиальную роль в выработке повестки дня перед президентскими выборами 2017 г. Тем не менее, этот пример показывает, что Национальный Фронт в очередной раз выступает в роли «первопроходца», выдвигающего концепции, которыми потом пользуются другие, «респектабельные», партии.

Есть, однако, существенная разница между ситуацией десятилетней давности, когда Саркози беззастенчиво заимствовал жесткую антииммигрантскую риторику Национального Фронта для повышения своего рейтинга — и нынешней расстановкой фигур на шахматной доске Пятой республики. Национальный Фронт под руководством Марин Ле Пен окончательно вышел из гетто, в котором его многие годы пытались держать конкуренты, и прочно обосновался во французском политическом мейнстриме. Теперь «воровать» у него идеи будет не так-то просто: когда одна партия заимствует риторику не у маргинального движения, а у равного ей по силе соперника, речь идет уже о формировании общего межпартийного консенсуса.

От ответа на вопрос, станет ли курс на создание нового консервативного союза между Россией и Францией важным элементом гипотетического межпартийного консенсуса правых (в лице СНД) и Национального Фронта, зависит не только исход президентских выборов во Франции, но и будущее российско-французских отношений. И в этом смысле фигура Марин Ле Пен, искреннего и последовательного друга России, чрезвычайно важна — не только как возможного будущего президента Франции, но и как политика, подталкивающего политические элиты Пятой республики к союзу с Москвой, вне зависимости от того, кто станет хозяином Елисейского дворца в мае 2017 г.