— Надо выполнить очень интересное задание, — сказал Ирвингу Крэнку редактор еженедельника «Saturday». — Вы должны срочно реабилитировать «кровавую собаку».

Крэнк икнул, словно его неожиданно ударили под ложечку.

— Реабилитировать… кого?

— «Кровавую собаку», я говорю, — повторил уже раздраженно редактор. — Со времен «Хижины дяди Тома» публика считает прекрасное животное людоедом. Нью-йоркское общество покровителей ищеек просит меня исправить это.

Позже, когда Ирвинг вблизи увидел «прекрасное животное», оклеветанное Бичер-Стоу, первым движением журналиста было пуститься без оглядки в бегство. Но он тотчас вспомнил, что делали американские ищейки с настигнутым ими негром, и замер, смотря на свирепую морду, казавшуюся безглазой

— «Туги» только вчера загрыз человека, — ласково пояснил полицейский-тренер. — Кристально чистая порода…

Целую неделю Ирвинг для сбора материала посещал питомник «кровавых собак». И ночью не раз снилось ему, что он сидит в болоте и все ближе, ближе раздается захлебывающийся лай, похожий на истерический смех.

Но в очерке, принесенном Крэнком в «Saturday», «кровавая собака» выглядела безобиднее кролика. «Теперь, — утверждал очеркист, — она разыскивает заблудившихся детей и стариков, а найдя, нежно обнюхивает их, чтобы убедиться в успехе своих поисков».

— Здорово! — сказал редактор. — Странно, что при таких способностях вы у нас долго оставались в тени. Это, несомненно, вина вашего заведующего отделом.

Он перелистал свой блокнот.

— Пожалуй, именно вы лучше других справитесь с одной очень деликатной темой; вам придется написать о мастере — самом обыкновенном нашем заводском мастере. Чтобы вы сразу поняли задачу, я даю готовое название для вашего будущего очерка — «Хороший парень». Прежде всего отправляйтесь в редакцию «Modern Industry». Там недавно провели анкету по всей стране под названием «Наш современный мастер». Для ваших поисков «хорошего парня» это должно стать руководящим материалом.

В редакции журнала «Modern Industry» Ирвингу охотно дали целую картотеку, составленную в результате обработки анкет, полученных от мастеров из самых различных углов США.

— Почему — возникла мысль о такой анкете? — спросил Ирвинг заведующую картотекой.

— Видите ли, о мастерах существуют самые различные мнения. Одни считают их тупыми, грубыми людьми, цепными собаками владельцев заводов; другие называют мастера эластичным звеном между рабочими и хозяином; третьи говорят, что мастер — тот же рабочий, только более высокооплачиваемый. По заданию Национальной ассоциации промышленников мы пытались выяснить: на чьей же стороне душой и телом мастер? Чего он желает, к чему стремится?

В большой тихой комнате редакции, где электрические лампы, скрытые глубокими зелеными абажурами, бросали светлые круглые пятна только на столы, Ирвинг погрузился в разбор анкет, полученных из Бостона, Сан-Франциско, Питтсбурга, Нового Орлеана, Джексонвилла.

Вопросы в анкетах были составлены так продуманно и хитро, что, просматривая ответы, Крэнк легко отличал «настоящих» мастеров, нужных владельцам предприятий, от «посторонних примесей», случайно попавших в мастера.

И скоро Ирвингу, с головой ушедшему в бумаги, стало казаться, что он, подобно палеонтологу, по отдельным, случайно попавшимся в разных частях страны костям пытается восстановить никогда не виданное им существо. После разговора с заведующей картотекой он отлично понимал, кого редактор «Saturday» мог назвать «хорошим парнем». Прочь всех, кто ответил, что не доволен своим заработком, кто состоял в профсоюзе до своего превращения в мастера, кто требует единого профсоюза для мастеров и рабочих, кто не считает себя частью администрации завода. Правда, таких, судя по ответам, было совсем немного — всего несколько процентов. Анкету, очевидно, и затеяли для вылавливания этих подозрительных людей. Но Ирвинг хотел найти совершенно безукоризненного мастера, без единого пятнышка!

Наконец «скелет» «хорошего парня» был найден в анкете мастера Уолтера Бэрнса. На все вопросы он отвечал так, словно разгадал самые сокровенные помыслы хитроумных составителей анкеты. То, что Бэрнс хотел изучить «индустриальную психологию» и овладеть ораторским искусством, только лишним штрихом дополняло общий облик идеального мастера — так треугольный плавник акулы завершает контуры ее стремительного хищного тела. Мастер был, несомненно, честолюбив и верил, что настанет время и ему придется выступать перед большой взыскательной аудиторией.

Завод, где Бэрнс работал мастером, делал манометры. Это предприятие на Крэнка произвело странное впечатление. Казалось, все оно действовало на пределе своих возможностей: непонятно, каким образом оставались в строю изношенные машины, рабочие выглядели нездоровыми, безмерно усталыми.

Иногда Крэнк думал: «Вот сейчас, как в сказке, все внезапно остановится, замрет. Заснут непробудным сном люди, и пауки, загнанные под потолки, тотчас заткут паутиной проходы между станками». Но монотонно жужжали и жужжали моторы, нестерпимо взвизгивал металл, когда в него врезались твердые сплавы, и руки рабочих мелькали в мрачном, темном цехе маленькими серыми птицами.

Бэрнс появлялся то там, то здесь, бесшумный, как привидение. Наружность Бэрнса совсем не соответствовала образу, созданному воображением Ирвинга по «анкетному скелету» мастера. Вместо человека с тяжелой челюстью бульдога и низко нависшими надбровными дугами черепа он увидел бледное холеное лицо и вялый рот католического патера с глазами, прятавшимися за причудливо ограненными стеклами очков.

Примерно только полчаса в день он тратил на наладку оборудования, столько же времени уделял обучению новых рабочих. Минут пятьдесят осматривал готовую продукцию, полтора часа наблюдал за работой. На ходу беседовал с рабочими, обращавшимися со своими заявлениями, просьбами, претензиями. Остальное время Бэрнс сидел в своей стеклянной кабинке, возился с какими-то бумагами, разговаривал по телефону.

Казалось, у него были какие-то высшие, не понятные для простых смертных обязанности, и свою скучную дневную работу он делал с подчеркнутой небрежностью. Когда понадобилось оградить опасное место, мастер приказал в дверях повесить веревку с узлами, чтобы она задевала лицо входящего и тем самым напоминала ему о грозящей смерти. Когда работницы пожаловались на сильное утомление зрения в недостаточно освещенном цехе, Бэрнс окрасил в яркие цвета некоторые детали, и они действовали на глаза, словно удар кнута на усталое животное. Зато, возвращаясь домой, рабочие видели уже совсем плохо.

Каждый день Бэрнс надолго уходил к высшей администрации завода. Но где бы ни находился мастер, незримые нити тянулись от него по всему цеху. Люди работали и держались так, как будто недобрый внимательный глаз неотступно разглядывал их сквозь огромное увеличительное стекло.

Бэрнс всегда говорил очень тихо, спокойно, даже ласково. Но пожилой рабочий, к которому мастер почему-то обращался чаще, чем к другим, начинал дрожать, лишь только Бэрнс останавливался у его станка.

Когда мастер Бэрнс подошел к старому рабочему, тот съежился и вобрал голову в плечи.

Крэнк видел, как мертвенно бледнеют щеки, лоб и лысина рабочего, как в судороге бьется правое нижнее веко.

Однажды вечером хозяин завода принял Крэнка в своем кабинете; и журналист, между прочим, спросил его, почему рабочие так боятся Бэрнса, который никому не делает ничего плохого.

Владелец завода засмеялся. Он достал из ящика письменного стола старый альбом с фотоснимками.

— Мой дед выбирал мастеров по (внешним признакам: они должны были обладать мускулами боксера и хваткой бульдога.

Владелец завода достал из ящика письменного стола старый альбом с фотоснимками и, показывая их Крэнку, сказал: «Мой дед выбирал мастеров по внешним признакам».

Вот мастер, работавший на нашем заводе почти сто лет назад. Легенда утверждает, что он перекусывал зубами пятимиллиметровую железную проволоку. Все остальные мастера того времени — красавцы, под стать первому. Очевидно, дед кое-что понимал в людях, так как мастера работали у него десятки лет, — и дело процветало. Но времена меняются. Этот альбом показывает эволюцию американского мастера на протяжении ста лет. Говорили, что с мастерами моего деда небезопасно было встретиться где-либо в темном переулке. Наших теперешних мастеров по внешнему виду вы можете принять за артистов, врачей, учителей. Сделались ли они безопаснее? Смотря для кого. Кстати, мастера прошлого были в настоящем смысле слова мастерами своего дела. Этого нельзя сказать про нынешних. Они не интересуются техникой, нет среди них изобретателей. Да это, собственно, и не нужно ни нам, та самим мастерам.

Мастер сейчас — один из надежнейших наших рычагов в управлении рабочими. Он должен следить за порядком не только в цехах, но и в самих душах рабочих. Бэрнс в этом отношении замечательная фигура. Он, например, придумал тринадцать методов изучения настроений рабочих. Вот смотрите, эти методы сведены в удобную таблицу и напечатаны в журнале «Modem Industry» в прошлом году, в февральском номере. Слева — название метода, посередине — изложение его сущности, а справа— оценка. Сначала идут интервью и разные анкеты. Потом разведка при помощи собственного персонала — мастеров, контролеров и т. д. Дальше специальный шпионаж, организованный частными детективными агентствами — Пинкертона, «Нэйшенл Корпорэйшен сервис» и других. Их у нас — вы знаете — несколько тысяч, и кормятся они главным образом из нашей посуды.

Бэрнс произвел глубокий анализ всех методов получения информации о настроениях рабочих. Он невысоко ценит интервью и анкеты: дешево, но результаты сомнительны. Гораздо лучше пользоваться услугами посредников, призванных улаживать конфликты между нами и рабочими. Но здесь Бэрнс правильно заметил, что — рабочие в большинстве случаев не доверяют этим «посредникам» и боятся их. Очень интересно примечание Бэрнса: «Эта информация обходится весьма дорого».

Заводчик громко засмеялся, откинувшись на спинку кресла.

— Верное замечание — посредники ценят свои услуги ужасно дорого. А вот о профессиональных сыщиках на заводах: «Ловкие, честные детективы могут добывать прекрасную информацию и помогать устранению беспорядков раньше, чем они вспыхнут». Попросту говоря, источник «беспорядков» — группа рабочих, недовольных положением на заводе, — исчезает неведомо куда.

Владелец завода понизил голос:

— Сам Аль-Капоне, чуть не севший на электрический стул и не один год проведший в одиночке на острове Алькатрас, считал Бэрнса образцовым мастером. Это о нем Аль-Капоне говорил в журнале «Либерти», когда писал об охране рабочих от «красной опасности»…

Теперь представьте себе всю пирамиду. На самом верху «генеральный штаб» из двенадцати мощнейших корпораций: «Дженерал моторс», «Дженерал электрик», «Стандарт ойл» и т. д. Они диктуют заправилам Национальной ассоциации промышленников. Мы, составная часть ассоциации, образуем еще более низкий слой. Ниже нас — Ку-Клукс-Клан и всякие полулегальные и совсем нелегальные организации. Самый низший слой — мастера. Они непосредственно давят на рабочих. Но и эти мастера совсем не однородная масса. Такие, как Бэрнс, хотят многого, — пожалуй, больше, чем мы сами желали бы им дать. Я знаю, он и его друзья уже мечтают о мощной организации гангстеров, рэкетиров и вооруженных штрейкбрехеров для «скорой помощи» Национальной ассоциации промышленников. Такой организации, чтобы она, как настоящая армия, могла всеми силами ударить по определенному участку. Люди типа Бэрнс, а не удовлетворяются своей ролью разрушителей организованности, сплоченности рабочих. Они хотят власти не только для нас, но и для себя, чтобы иметь возможность диктовать нам: условия…

Сведения Крэнка о Бэрнсе неожиданно пополнил пожилой рабочий, всегда боявшийся мастера. Они встретились в маленьком баре, куда Крэнк зашел, возвращаясь с завода. Журналист сел за один столик с рабочим и наполнил его стакан из своей бутылки виски.

— Выгнал-таки меня этот бандит, — сказал рабочий, — за то, что я не хотел сделаться его агентом в цехе. Вы ведь из газеты. Напишите о нем, только не указывайте, откуда узнали. Мы с ним работали на заводе далеко на юге, в Хеттисберге. Я знаю всю его историю, и это ему очень не нравится. Мастером он стал после того, как таинственным образом погибли организаторы забастовки в Хеттисберге, ехавшие с ним на автомобиле. Потом он стал членом Ку-Клукс-Клана. Руководил убийством рабочих-пикетчиков, якобы нападавших на заводскую охрану. Все рабочие оказались застреленными в спину, а он всего лишь неделю отсидел в тюрьме. Здесь на заводе он всех стремится зажать в кулак. Выгоняет неугодных, добивается включения в «черный список». Он свирепствует, но он боится. Он знает, что все больше становится тех, кто не хочет быть рабом капитала. Растут прогрессивные силы…

Рабочий допил свой стакан и, прощаясь, сказал:

— Напишите о нем правду. Честное слово, он заслуживает этого, потому что подобных ему — немало. Но имейте в виду: вам это может стоить головы…

С Бэрнсом Крэнку удалось побеседовать только один раз.

После смены он подождал мастера у ворот.

— Нам, кажется, по дороге? Я составлю вам компанию, — сказал Крэнк.

— Отлично, — вежливо согласился мастер.

Был тихий вечер конца мая, когда даже пустырь, который они пересекали, напоминал о весне и сквозь ядовитую медную пыль и угольную копоть земля дышала им в лицо теплой свежестью. Мастер и журналист шли молча; какая- то скованность мешала Ирвингу начать разговор с человеком, о котором он должен был писать.

Ему приходилось писать об убийцах, ворах, и он привык рассматривать своих собеседников лишь как материал, оживающий только на страницах газет и журналов. Самые страшные признания он оценивал исключительно с одной точки зрения: подходит ли это или не подходит для очерка.

Сейчас ему предстояло показать шедшего рядом с ним человека как честного, бескорыстного слугу технического прогресса, обеспечивающего людей нужнейшей продукцией, скромного, незаметного героя промышленной армии. Никаких затруднений журналист не видел в том, чтобы розовой и голубой краской разрисовать сорокадвухлетнего мастера Бэрнса, избравшего в качестве своего жизненного пути извилистую, темную дорогу предательства и обмана подобно другим мастерам на многих заводах. Но Крэнка мучило, что он не чувствовал ничего живого в этом человеке, за деятельностью которого он наблюдал несколько дней. Он боялся провала своего очерка, на который возлагал столько радужных надежд. Ему хотелось спросить, что любит мастер, есть ли у него какие-нибудь страсти, маленькие слабости. Не писать же, создавая образ «хорошего парня», что он по чужим костям мечтает прийти к богатству и власти!

Майский жук стремительно пронесся над самой головой Крэнка. Мастер зябко передернул плечами и сгорбился, словно что-то разглядывая на земле. Снова свистящий, но более резкий звук. Нет, это не жуки. Наверное, мальчишки развлекаются стрельбой из рогаток. Крэнк обернулся и увидел только зловещий силуэт завода вдали. Никого вокруг не было.

— Не оборачивайтесь. Идемте быстрее. По мне стреляют из бесшумного «ремингтона». Это бывает… — сказал мастер.

— Не оборачивайтесь. Идемте быстрее. По мне стреляют из бесшумного «ремингтона».

Крэнку хотелось броситься ничком, забраться в какую-нибудь канавку, но перед ними был только ровный серый холм, на котором резко выделялись их черные костюмы.

— Не эти выстрелы страшны, — криво усмехнулся Бэрнс. — С этими стрелками мы как-нибудь справимся… Но есть другие парни — коммунисты. Те не стреляют. Но их слова пострашнее пуль. Этих парней, да и тех, кто к ним прислушивается становится все больше…

За холмом свист прекратился. Мастер выпрямился. Крэнк вздохнул так глубоко, что у него кольнуло в груди. Они шли молча до поворота дороги, где расстались, крепко пожав руки друг другу.

Ирвингу больше не надо было расспрашивать Бэрнса, чтобы для вдохновения попытаться понять его. Минуты общей опасности сроднили журналиста с мастером. Он почувствовал, что оба они по-разному делают одно и то же дело.

Очерк Ирвинга «Хороший парень» понравился редактору «Saturday».

— Чувствуется, что вы глубоко познакомились с материалом и полюбили его. А сцена в поле, когда вечером вы идете с мастером и над вашими головами проносятся стрижи, — прямо настоящая лирика. Только, по-моему, и этом отравленном районе даже дохлого воробья не найдешь, не то что стрижа.

— Стрижи! — вздохнул Ирвинг. — По нас стреляли из бесшумного ружья, и свист пуль напомнил мне стрижей. Знаете, когда они вдруг пролетают летним вечером у самого лица?

Редактор с уважением посмотрел на Крэнка.

— Перед войной я был на Тихоокеанском побережье, где вспыхнула бубонная чума. Я писал оттуда корреспонденции о том, что эта болезнь — просто грипп с некоторыми неприятными осложнениями, вызывавшими необходимость строжайшего карантина. Так было нужно, чтобы не пострадали интересы крупных тихоокеанских компаний, и тайну удалось сохранить… Правда, потом все выплыло наружу, но уже слишком поздно… Вы напоминаете мне меня самого в прошлом. Я очень доволен, что маленькая история «кровавой собаки» так близко познакомила меня с одним из самых талантливых сотрудников журнала «Saturday»…

Так «Хороший парень», созданный Ирвингом Крэнком, пошел странствовать по свету.

Это был старый океанский бродяга, переменивший много имен и владельцев. Но после капитального ремонта пароходу вернули его первое, девичье, имя — «Генриетта». Капитаном «Генриетты» назначили почти ее ровесника — Вильяма Доплэнда, которого очень мало обеспокоило предупреждение, что предстоящий рейс «Генриетты» связан с особой опасностью. Доплэнд давно пришел к убеждению, что самый безопасный груз — динамит. На его корабле однажды взорвалась мучная пыль, потом загорались то уголь, то жмыхи, то шерсть. Очень неприятные воспоминания были связаны даже с обыкновенной солью. Гораздо больше, чем неопределенное предупреждение, капитана взволновал состав команды.

Доплэнд хорошо знал, как должен выглядеть матрос, особенно старый: согнутая спина, изможденное лицо, потухшие глаза, никогда не осмеливающиеся подниматься выше второй пуговицы на капитанском — кителе. Люди, составлявшие команду «Генриетты», стучали сапогами, словно они ходили не по железным палубам парохода, а по нью-йоркским тротуарам. На капитана они смотрели очень дерзко, и когда изредка приветствовали его, Доплэнд все ждал, что услышит снисходительное: «Здорово, старикашка!»

Бледные лица матросов, явно не привыкшие ни к ветру, ни к солнцу, тонкие пальцы, никогда не распухавшие и не трескавшиеся от тяжелой работы, преследовали Доплэнда во сне, как кошмар.

«К чёрту! — решил он наконец. — Лучше посидеть зиму на берегу, чем плыть с этими висельниками». С твердым намерением отказаться от «Генриетты» Доплэнд пришел к Уолтеру Аллену, к которому его направило портовое управление как к организатору рейса и хозяину парохода. Вялый, рыхлый на вид мужчина, нос и глаза которого напоминали Доплэнду каракатицу, разглядывал капитана из глубины огромного старинного кресла.

— Вы недовольны «Генриеттой», капитан? — спросил Аллен.

— Пароход как пароход… Меня предупреждали, что рейс будет опасным. И я теперь понял, что, вероятно, этим намекали на состав команды — с ней «Генриетта» действительно может потонуть, не выходя из порта. Похоже, что все эти матросы даже родились в тюрьме.

Аллен тихо засмеялся.

— Я должен был давно побеседовать с вами. «Генриетта» — не обыкновенный пароход, и рейс ее тоже не обыкновенный.

— «Генриетта» — не обыкновенный пароход, рейс ее тоже не обыкновенный.

Мы поэтому и выбрали именно вас, капитан. Нам рекомендовали вас с самой лучшей стороны. Кроме того, у вас есть качество особенно ценное: вы умеете молчать. А это иногда чрезвычайно важно. Вам выпало счастье командовать первым в мире атомным пароходом, — сказал очень торжественно Аллен. — Но в этом деле — вы должны проявить величайший такт. Помните, что неудача покроет позором нашу родину.

— Я не имею никакого понятия об устройстве атомного парохода. Как же я буду им командовать?

— Об этом вы не должны беспокоиться. Управление атомной установкой целиком лежит на группе специалистов, которых вы, простите, приняли за бывших обитателей тюрьмы.

Все они — работники специального института, достаточно притом знакомые с морем, чтобы не причинить вам особых неприятностей. Но океан всегда остается океаном, мистер Доплэнд, Атомный или не атомный пароход, а капитан его должен быть хорошим моряком.

К сожалению, для подготовки «Генриетты» к ее новой роли у нас слишком малый срок. Но ждать мы не можем. «Генриетта» выйдет в море в установленное время и, я надеюсь, благополучно вернется.

Доплэнд пожал плечами.

— Назовите сами, капитан, сумму, которая устроит вас, чтобы действовать по нашим указаниям, не считаясь им с чем. В морс от нашего уполномоченного вы получите новые, может быть совсем неожиданные для вас, распоряжения. Я говорю с вами откровенно, потому что знаю вас как человека, никогда не отступавшего перед риском.

— Что ж, мистер Аллен, — ответил капитан Доплэнд: — на таких условиях я готов командовать «Генриеттой», даже если есть только один шанс из ста, что пароход и я не пойдем ко дну.

— В этом последнем, самом печальном, случае ваши жена и дочь будут обеспечены как богатые наследницы.

Через несколько дней «Генриетта» отправилась на место, назначенное для ее превращения в атомный пароход, в пустынную бухточку, на берегу которой уже были построены мастерские и склады. Едва пароход бросил якорь в тихой неглубокой воде, как началась расправа с машинами «Генриетты». С грохотом одна за другой падали металлические детали, разрезанные на куски белоголубыми огоньками электрической дуги, чтобы ускорить и облегчить очистку машинного отделения. Визжали пневматические пилы, беспощадно стучали молотки.

Внешне безучастно взирая на зверское обращение с пароходом, Доплэнд думал, что его первое впечатление о команде «Генриетты» было все-таки правильным, и лишь случайность дала этим людям специальность, не караемую американским судом. В других условиях с такой же лихостью, с какой они расправлялись с «Генриеттой», они, возможно, вспарывали бы несгораемые шкафы, проламывали стены банков, убивали кого попало.

Доплэнд загрустил. Он почти перестал выходить на палубу — все равно капитан сейчас никому не был нужен.

Но однажды, душной июльской ночью, когда все спали, команда «Генриетты» не признавала ночных дежурств, капитан сошел в машинное отделение. Здесь было непривычно просторно. В сущности, это уже нельзя было назвать ни трюмом, ни машинным отделением: какой-то высокий, огромный и узкий зал. Вместо всех машин, вместо громоздкой топки и котла, придававших своеобразный корабельный уют, здесь в самом центре стоял ящик, опутанный толстыми мохнатыми трубами. Трубы тянулись от него в разные стороны, а он сидел, как паук, впившийся в слишком большую для него паутину.

Позади Доплэнда вдруг ослепительно вспыхнули лампы и он услышал торопливое стрекотанье кинематографической камеры.

Мужчина в тёмно-лиловом халате, перехваченном шелковым индийским поясом огненно-красного цвета, снимал силовую установку «Генриетты». Меняя угол зрения камеры, оператор наткнулся на капитана и чуть не упал.

Макс Крейгер, — вежливо представился он. — Делаю историческую съемку первого в мире атомного парохода перед выходом в море.

Он, видимо, ждал, что его имя произведет впечатление пистолетного выстрела над самым ухом, но капитан только вяло пожал протянутую ему руку, не отрывая глаз от котла. Крейгер, облокотившийся на свою камеру, смотрел то на капитана, то на атомного «паука», как будто оценивая, насколько они подходят — друг другу. Потом, вспомнив что-то, он, с таинственным видом оттесняя капитана от котла, сказал:

— Отойдите. Не верьте им, что он безвреден, когда не происходит распада.

Оператор схватил большую круглую коробку с пленкой, раскрыл и тотчас уронил, уцепившись за конец пленки. Черная длинная змея упруго развернулась по полу.

— Видите, — сказал Крейгер: — от одного его взгляда пленка в своих четырех оболочках пришла в полную негодность.

С этой ночи началась дружба капитана Доплэнда и журналиста и кинооператора Макса Крейтера, шаг за шагом фиксировавшего на пленке, еще составлявшей совершенно секретный фонд, превращения «Генриетты».

Крейгер был всеми признанным «атомным журналистом», потому что его, одного из первых представителей прессы, допустили в кухню атомной бомбы. Ни в физике, ни в химии Крейгер ничего не понимал. Если бы на его глазах какой-нибудь профессор в своей лаборатории с таинственным видом получил из двух бесцветных газов — водорода и кислорода — воду, Крейгер и это научное «чудо» описал бы с не меньшим пафосом, чем взрыв опытной атомной бомбы в Нью-Мексико. Самые сложные явления он объяснял невероятно просто, потому что абсолютно не понимал их сущности. Эта простота, граничившая порою с идиотизмом, сбивала с толку даже ученых, пока они терпеливо разбирались в писаниях Крейгера, газеты и радио успевали признать их шедевром популяризации.

Крейгера необычайно ценили в высших кругах. Его можно было смело пускать в любые лаборатории, любые тайники, не боясь, что он украдет какой-нибудь секрет, так как он не был способен понять его. А закричать на весь мир о том, что ему продиктуют, — Лучше Крейгера этого никто не мог сделать. Поэтому Крейгера одного и допустили на «Генриетту», чем он страшно гордился.

Своего нового приятеля, капитана Доплэнда, великий популяризатор за двадцать мнут посвятил и в тайны строения атома и в технику его разрушения. Из спасательного круга с черной надписью: «Генриетта», десятка спасательных шаров и нескольких банок с тушёнкой журналист соорудил модель атома, продемонстрировав на ней и мирную жизнь атома, и его катастрофический распад. Человек дела, Крейгер сейчас же после лекции хотел приступить к практическим занятиям и показать капитану пуск в ход атомного котла и прекращение его работы по воле человека. К счастью для «Генриетты», профессор Моллин, полномочный представитель Аллена, вовремя заметил подготовку Крейгера к этому эксперименту.

Все происходившее на «Генриетте» только имело вид глубочайшей тайны, в действительности множество народа давно ждало сигнала, чтобы начать славить эпопею первого в мире «атомного парохода».

В подлинную тайну «Генриетты» капитана Доплэнда посвятили совсем неожиданно и незадолго до выхода в море. Вечерам профессор Моллин пригласил капитана спуститься в машинное отделение. Здесь многое изменилось с тех пор, как Крейгер в своем лиловом халате фотографировал котел. Установка была вся окружена двойными стенами из прозрачной массы, промежутки между которыми заполняла бесцветная жидкость. Сквозь нее ящик, опутанный трубами, теперь больше всего походил на осьминога, притаившегося «огромном аквариуме».

Ящик, опутанный трубами, теперь больше всего походил на осьминога, притаившегося в огромном аквариуме.

— Вода, капитан Доплэнд, одно из лучших средств для защиты от действия на человеческий организм продуктов распада атомов. Наша установка имеет опытное значение, и мы здесь применим не только воду, но и другие материалы.

Моллин долго водил капитана по обширному залу, показывал ему щиты автоматического и телемеханического управления установкой, объяснял устройство новой турбины, связанной с атомным котлом, действие нормальной и тревожной сигнализации, знакомил со сложной системой водяных труб. Был он неестественно для себя разговорчив, и Доплэнд быстро сообразил, что дело вовсе не — в расширении его научно-технических познаний.

— Теперь, капитан, я покажу вам святая святых первого атомного парохода.

Моллин открыл ключом узкую дверь и пропустил капитана впереди себя.

Ко всему был готов капитан Доплэнд, но неожиданное зрелище заставило его отступить в полной растерянности.

— Двигатели внутреннего сгорания, работающие на вал! Зачем же это?

— Спокойствие, капитан. Это настоящее сердце нашей «Генриетты». Двигатели были установлены еще до того, как вы в первый раз вступили на ее палубу.

Атомный котел, в сущности, является у нас лишь бутафорией. По-настоящему он понадобится нам потам, в конце рейса, и он совсем не может питать турбину, установленную в мнимом машинном отделении. Нет у нас и атомных двигателей, и неизвестно, когда они появятся. Наши научные и технические силы сейчас сосредоточены на использовании атомной энергии для военных целей. Но мы, тем не менее, хотим заявить наше право на атомную установку для морского транспорта. Это может пригодиться в дальнейшем.

— Заходя в порт и выходя в море, — продолжал Моллин, — «Генриетта» будет пользоваться силой тока аккумуляторов, а в море винт будет переключаться на нефтяные двигатели. Посетителей «Генриетты» — их, конечно, будет всюду немало — мы нарядим в защитные костюмы со специальными масками. Они увидят нашу установку сквозь стекла маски, слои изоляционной жидкости и фантастически флюоресцирующую пластмассу. Атомный хотел и вращающийся пароходный винт — вот что мы будем демонстрировать, и никто, конечно, не посмеет претендовать увидеть промежуточное звено. А на его описание и рисунки в газетах и журналах мы не поскупимся. Один наш Крейгер чего стоит!

Капитан снял расшитую золотом фуражку и, отдуваясь, вытирал платком мокрую голову. Моллин по-своему понял его глубокие вздохи.

— Не радуйтесь, капитан, что вы отделались от атома. Мой котел будет работать некоторое время, хотя и в холостую. А это на пароходе довольно серьезная штука. Малейшая оплошность, недосмотр — и частицы того, что было капитаном Доплэндом, профессором Моллиным и вообще «Генриеттой», поднимутся на недостижимые для этих земных тел высоты и проплывут в межзвездном пространстве. Вот и вся тайна, с которой я должен был вас познакомить, капитан… Надеюсь, она не слишком ошеломила вас?..

— Нет, — ответил Доплэнд, — в подобных положениях я бывал не раз. Если отбросить атом, история самая обыкновенная: надувательство. Я, собственно, ожидал этого…

Утро выхода «Генриетты» в море было ясным и тихим. К Доплэнд у вдруг пришла успокоительная уверенность, что все обойдется благополучно. На берегу в разных местах работали кинематографические камеры, какая-то важная делегация рассматривала «Генриетту» в бинокли. Мощные насосы качали воду, которая поступала в помещение с атомным котлом и шумным водопадом низвергалась за кормой.

— В море применение атомной энергии значительно упрощается удобством непрерывной подачи воды для охлаждения атомного котла, — машинально сказал Моллин, как будто продолжая давать пояснения представителям бесчисленных организаций, долгие часы топтавшимся на пароходе.

Встретив угрюмый взор Доплэнда, Моллин очнулся и сердито плюнул в воду. Он посмотрел на часы.

— Время, капитан. Командуйте!

Доплэнд перевел стрелку машинного телеграфа на слова «малый вперед». «Генриетта» плавно, бесшумно тронулась вперед…

На краю низенькой временной пристани стоял Крейгер, не участвовавший в рейсе. Он смотрел на черную корму парохода, на которой резко выделялись две белые дуги букв: «Генриетта», а пониже: «Нью-Йорк». Потом он много раз писал про эти буквы, якобы уже в светлое, тихое утро выхода «Генриетты» в море напоминавшие ему траурную надпись на лентах погребального венка.

Подчиняясь приказанию «лево руля», штурвальный вывел «Генриетту» в открытое море. Доплэнд видел с мостика утренний океан, казавшийся синим, пенистый вал за кормой, пустую палубу «Генриетты» с чьей-то рубашкой, незаконно сушившейся на тросе лебедки.

Доплэнд много обманывал на своем веку и нередко ловкий обман считал доблестью мужчины. Но в этот раз он чувствовал себя удивительно скверно. От физического отвращения к самому себе его вдруг стало тошнить, как новичка-матроса, в первый раз попавшего на головокружительные качели мертвой зыби Бискайского залива.

Сначала все шло необыкновенно гладко. «Генриетта», гонимая мощными усовершенствованными двигателями, с честью заменявшими атомный котел, который ядовитым тунеядцем висел среди своих толстых труб, мчалась вперед неизменным ходом.

Но прошло некоторое время, и, хотя ни на «Генриетте», ни в море не было ничего угрожающего, Доплэнд, прислушиваясь к звукам в трюме, к вибрациям корпуса, особенно ощущавшимся в мгновения, когда бодрствование капитана переходило в сон, спрашивал себя: «Где уже было так же? На „Осте“ со сломавшимся потом главным валом? На „Камбале“, начавшей катастрофически течь по неведомой причине? На „Жемчуге“ незадолго до взрыва котла?..»

Капитан Доплэнд пережил столько всяких крушений и аварий, что у него развилось какое-то чутье, помогавшее ему улавливать приближение беды по признакам, еще не уловимым для других. Но тщетно хотел он припомнить все развитие давних событий, чтобы установить характер опасности, угрожавшей «Генриетте», — действительность путалась с рассказами забытых друзей, с вычитанным в книгах. Он был подобен прибору, отмечающему явление, но не способному проанализировать его.

Скоро, однако, стало ясным, что спешная переделка парохода, вызвавшая чрезмерную нагрузку всего его корпуса и отдельных деталей, превратила «Генриетту» в расшатанное корыто, которое в любую минуту может начать свое путешествие на дно.

Доплэнд оказал Моллину о грозящей опасности в туманный полдень, когда «Генриетта» подходила к серому мрачному островку, похожему на грязную губку, плавающую на поверхности океана. К удивлению, Доплэнда, профессор равнодушно пожал плечами.

— Мы прибыли к месту назначения, капитан.

— Голый камень. Ни единой травинки, ни единого человека. Вокруг — рифы, — отрывисто и сердито дал капитан характеристику острова.

— Но с катера можно высадиться?

— В такую погоду можно, — ответил Доплэнд.

— Надо высадить всех людей на остров.

— А «Генриетта»?

— Она кончила свой рейс и будет взорвана. Есть секреты, капитан, которые лучше сообщать в последнюю минуту. Вы ведь не намерены нарушить ваш договор с Алленом? Безоговорочное Исполнение всех моих распоряжений — не так ли, капитан? — оказал Моллин, и в его голосе прозвучала еле уловимая угроза.

— Нет, нет, — ответил капитан, — я ничего не забыл.

В сильный морской бинокль опустевшая «Генриетта» была видна с острова достаточно отчетливо, и ее чуть наклоненная мачта рисовалась на фоне красного диска солнца, — садившегося в море, словно символ кораблекрушения. Вот такой же черный далекий силуэт океанского корабля когда-то давным-давно зажег в душе юного Вильяма Доплэнда страсть к морю, к этим угрюмым железным коробкам, бороздящим океаны. Теперь все кончено. Капитан Доплэнд понимал, что последний рейс «Генриетты» был и его прощальным рейсом.

У ног капитана на плоском, обточенном морем камне сидел инженер Стилл, ведавший машинами парохода.

— Знаете, капитан, — сказал Стилл, — это мнимое кораблекрушение странно действует мне на нервы. Я чувствую себя так, словно переживаю самое настоящее несчастье. Я вспоминаю дни, проведенные на пароходе, мне жаль своей маленькой каюты. А вам, капитан, не жаль «Генриетты»?

— Готово! — воскликнул капитан, опуская бинокль. — Катер идет обратно. Они закончили подготовку к взрыву. Много мостиков, с которых я командовал, — обратился капитан к Стиллу, — теперь на дне океана, во многих моих каютах живут осьминоги и рыбы. Но в таком уничтожении судна я участвую в первый раз, и мне тоже не по себе. Слушайте, Стилл: Моллин объяснил мне вчера, что взрыв «Генриетты» необходим для того, чтобы скомпрометировать идею мирного применения атомной энергии. Но мне все-таки не совсем ясно, для чего это нужно.

Стилл несколько мгновений молча смотрел на Доплэнда, лицо которого освещалось последними лучами солнца, словно отблеском далекого пожара.

— Дело простое, мой капитан. Атомная энергия может вызвать такие резкие изменения во всей нашей промышленности, каких мир еще никогда не видал. Фунт урана — шарик размером с мяч для голыша — может дать энергию, которой автомобилю хватило бы на двести лет. Если бы «Генриетта» была настоящим атомным пароходом, она с одной зарядкой своего котла смогла бы сто шестьдесят раз пересечь туда и обратно Атлантический океан.

Наши монополии твердо решили держать в своих руках контроль над атомной энергией, чтобы она, вырвавшись на волю, не нанесла ущерба их интересам — капиталам, вложенным в электростанции, нефтяную и угольную промышленность. Да мало ли куда! Помните взрыв атомной бомбы в атолле Бикини?

Он преследовал несколько целей: показать, что у нас в руках мощное военное средство, грохнуть еще раз на весь мир атомной бомбой, убедить конгресс в том, что и при наличии атомной бомбы надо все-таки увеличивать и увеличивать американский военный флот. Моряки в этом атолле ворожили в свою пользу. Сейчас наши монополии пытаются повторить Бикини: с одной стороны, ударить по мирному применению атомной энергии, а с другой — обеспечить себе возможность в любую минуту предъявить патенты на установки, якобы существовавшие на «Генриетте»… когда эти установки будут сделаны другими.

Яркая вспышка, а затем сильнейший взрыв заставили капитана Доплэнда присесть. Увлеченные беседой Доплэнд и Стилл не заметили возвращения катера на берег и предупредительной ракеты, автоматически запущенной с «Генриетты» за пять секунд до взрыва.

Когда облако, появившееся на месте взрыва, рассеялось, Доплэнд ничего не обнаружил на том месте, где стояла «Генриетта»…

Профессор Моллин собрал всю команду «Генриетты» на берегу. Он выглядел особенно торжественно.

— Есть старая морская легенда о «Летучем голландце», — сказал он: — о корабле, носящемся по океанам с командой из мертвецов, многие столетия хранящей тайну своего судна. Мы, дорогие друзья, превратились в такую же команду, ибо во (время неожиданного взрыва «Генриетты» геройски погибли я капитан Доплэнд, и профессор Моллин, и инженер Стилл, и все остальные. Наши имена вместе с именем «Генриетты», как грозное «мементо морэ», должны всплывать в памяти всех, кто задумается над подобными опытами. Вы сами хорошо понимаете, для чего это нам сейчас надо.

В моем портфеле заготовлены документы на «новых людей», родившихся после взрыва «Генриетты». Наша страна велика, и всем заботливо указаны места их нового жительства, где все готово, чтобы принять нас, как героев, самоотверженный подвиг которых известен лишь очень немногим. Случайно на острове оказалась группа океанографов, тесно связанная с нашей организацией. Ее люди сняли последние минуты «Генриетты» — вернее, тех ее частиц, которые были в облаке над океаном. Мы не будем ждать прихода корабля за океанографами, а завтра же утром отправимся на катере в ближайший удобный пункт на суше, чтобы оттуда разъехаться в указанные места.

Поздно ночью, когда луна, поднявшаяся над океаном, превратила его в огромное безжизненное отражение самой себя, капитан Доплэнд встретился на берегу с профессором Моллиным.

— Итак, мистер Роберт Энди, привыкайте к своему новому имени, — сказал профессор, смеясь. — Смотрите не обернитесь, не поведите бровью, если какой-нибудь заблудившийся морской волк вдруг назовет вас капитаном Доплэндом.

— Ну, а вы сами? — спросил Доплэнд.

— Я теперь профессор Гонзальго, директор большого научно-исследовательского института, построенного на американские деньги в Бразилии. Я всегда был большим любителем орхидей. А там, в громадной оранжерее у меня будет возможность создать невиданную коллекцию редчайших и прекраснейших цветов мира. Цветы лучше людей, капитан. Я их люблю гораздо больше… Спокойной ночи.

Прошло несколько месяцев. В Караибском море плыл пароход «Титан» — маленький, грязный и накаленный тропическим солнцем, как утюг. Капиталом этого плавучего ада был Роберт Энди. Деньги, подученные им от Аллена, украл ловкий банкир, которому Энди доверил свой капитал, и старик, чтобы не умереть с голоду, взял первое попавшееся место. «Титану» давно полагалось либо лежать на дне моря, либо догнивать на приколе в каком-нибудь заброшенном порту, и капитан, чтобы продлить противоестественную жизнь парохода, ежедневно сам осматривал его топки, машины.

Он медленно обошел палубу, потом спустился в машинное отделение.

Три человека, полуголые, блестевшие от воды и пота, стояли у топки, поминутно вытирая лица.

Три человека, полуголые, блестевшие от воды и пота, стояли у топки.

— Недавно в Нью-Йорке, — сказал один из кочегаров, — торжественно открыли памятник погибшей команде первого атомного парохода «Генриетта». В Гаване я встретил парней, рассказавших мне, как «Генриетту» нарочно взорвали, чтобы доказать, что атомный котел на пароходе страшно опасен. Вместе с «Генриеттой» хотели уничтожить и часть команды, показавшуюся во время рейса подозрительной, хотя матросами на ней плыли одни работники секретных лабораторий. Но это не удалось сделать на пароходе, а потом парни вовремя удрали.

И капитан Энди, замерший — в полосе черной тени, отброшенной трапом, выслушал такую знакомую для него историю последнего рейса «Генриетты». Он только не знал, что профессор Моллин хотел взорвать пароход с частью команды — может быть, с ним самим, капитаном Доплэндом, но сейчас для него стали понятными бурные столкновения инженера Стилла с профессором незадолго до взрыва. Очевидно, Стилл и помешал осуществлению плана Моллика.

«Плохо же ваше дело, мистер Аллен, если вам даже для „Генриетты“ не удалось набрать „мертвецов“, готовых исполнять все ваши поручения и хранить ваши тайны», — злорадно думал капитан. Он долго стоял, прислонившись к грязному трапу, слушал мечты кочегаров о том времени, когда управление атомной энергией будет в настоящих руках, и жалел, что не утонул юношей на «Альбатросе», пятьдесят лет назад разбившемся у Зеленого мыса. Ведь все прожитые годы молодости, расцвета сил, даже мучительной старости он отдал не людям, которые вместе с ним рисковали жизнью, не бурному морю, которое он когда-то любил всей душой, а широкой ненасытной пасти несгораемых шкафов пароходных компаний, изжевавшей его и превратившей в безвольного раба денег.

— А может быть, все это врут про «Генриетту»? — сказал один из кочегаров. — Чего только не услышишь в кубриках да в портах.

Капитан Энди, не колеблясь, подошел к матросам.

— Нет, ребята, то, что вы слышали про «Генриетту», правда! Перед вами сам капитан Доплэнд, приведший «Генриетту» к месту ее гибели у Острова чаек.

Джек Марион сидел на мраморной террасе дома, построенного сто пятьдесят лет назад рабами, привезенными из Нигерии. Было очень жарко, и Джеку казалось, что цветы магнолий, как будто вылепленные из белого прозрачного воска, тают на глазах и все сильнее и сильнее насыщают знойный воздух своим душным, усыпляющим ароматом.

«Здесь трудно работать», — думал Джек, и его голова медленно склонялась на грудь. В полусне он увидел человека с чемоданом в руке, спрашивавшего дорогу к какому-то мосту. Стараясь удержать ускользающий обрывок сна, Джек промямлил что-то непонятное ему самому и махнул рукой. Но незнакомец не уходил.

— Клянусь преисподней, — воскликнул он, — если бы не роскошный костюм и эта вилла, я подумал бы, что передо мной Джекки Марион!

Пришедший в себя Джек сбежал с террасы и протянул говорившему обе руки:

— Чарли, дорогой! После этой встречи я твердо убежден, что Земля — плоская и совсем маленькая штука.

Через минуту старые школьные друзья Джек Марион и Чарльз Мильн сидели на террасе и, перебивая друг друга, вспоминали прошлое.

— Как ты попал сюда? Последний раз, когда мы виделись, я работал подручным у водопроводчика, а ты, по-моему, добывал хлеб, нося вещи на вокзале. Я, как видишь, по-прежнему ободран, как линяющий пудель. Откуда же у тебя вся эта роскошь?

— Я здесь только случайный гость, и все это богатство чужое, — сказал Джек. — И даже не понравившееся тебе выражение лица — не мое собственное. Это маска, обязательная для моей новой профессии. Но как я рад, что встретил тебя! Часто я пытался разыскать тебя, но мне всюду отвечали: «Выбыл в — неизвестном направлении». Я серьезно думал, что ты гниешь в какой-то из наших тюрем, попав в нее из-за твоей непримиримости и постоянных выступлений против правительственной политики.

— Ну, моя очередь докладывать потом. Твое непонятное превращение требует немедленного рассказа.

— Мне надо очень серьезно поговорить с тобою, — начал Джек. — Мне тяжело молчать, и, кроме того, ты должен знать о моих делах, — это может понадобиться совсем неожиданно для моих родителей.

— Отчего ты кричишь, как будто мы находимся на большом расстоянии друг от друга? — спросил Мильн.

— Говори громче, я очень плохо слышу, — ответил Джек.

— Плохо слышишь? Что случилось с тобой?

— Случилось очень многое, дорогой Чарльз. Ты был принужден оставить университет на втором курсе. Это большое несчастье, очень большое! Но, мне кажется, еще хуже с колоссальным трудом получить высшее образование, а потом повиснуть в воздухе, не имея возможности приложить свои знания, быть лишенным куска хлеба после того, как пять-шесть лет мечтал о радужных перспективах, которые открываются перед тобой, лишь только ты взойдешь на верхнюю ступеньку лестницы. Кем я только не работал с моим дипломом инженера в кармане! Каменщиком, статистом в театре, парикмахером, подручным маляра, носильщиком… Но главным образом я все-таки оставался безработным. Первый год, когда мы с тобой встречались, еще кое-как скрашивался юмором, сохранявшимся у меня. Потом стало труднее. Третий год я могу охарактеризовать одним словом: отчаяние…

Джек замолчал, закуривая папиросу, и Мильн видел, как в его руке дрожит маленькое пламя, осветившее упрямый подбородок и губы, крепко стиснувшие папиросу.

— Однажды, когда у меня было особенно плохое настроение, мне попалась анкета, составленная профессором Дорндаком. Я хорошо знаю Дорндака, так как учился у него: низенький человек с огромным животом, делающим его похожим на гигантскую грушу, у которой выросли две тоненькие ножки. Большой специалист по взрывчатым веществам, в старости он почему-то стал неравнодушен к вопросам психологии. Он искренне убежден, что его опыты и умозаключения в этой области должны открыть перед Америкой, а может быть, и всем человечеством, какой-то новый путь. Впрочем, его самомнение неудивительно, так как к его словам — прислушиваются многие наши ученые и считают его гениальным выразителем их чаяний.

Лучшим орудием психолога, по мнению Дорндака, позволяющим добираться до самых глубоких тайников человеческой души, являются анкеты. Оперируя законами больших чисел, на основании научно составленной анкеты можно получить представление о душе всего народа, утверждает он.

Своим коньком Дорндак избрал судьбы интеллигенции. (Зам он умный, талантливый инженер, но анкеты, которые он рассылает окончившим университет, производят впечатление составленных в бреду. Идею анкеты, которая попалась мне, можно изложить очень кратко: «За какую сумму денег, выплаченных наличными, вы согласились бы выполнить указанное в каждом из вопросов условие или перенести указанное страдание? Поставьте желаемую сумму против каждого вопроса». Из пятидесяти одного вопроса анкеты я сейчас хорошо помню только несколько:

«За какую сумму вы согласились бы лишиться одного переднего зуба? За какую сумму вы согласны потерять зрение? За сколько вы согласились бы плюнуть на портрет своей матери? За какую сумму вы согласились бы потерять надежду на загробную жизнь?»

Изучая ответы на эти идиотские вопросы, Дорндак строил свои теории о моральном облике американской молодежи, о ее готовности на различные страдания и степени недовольства своим теперешним положением. В том отчаянном состоянии, в котором я тогда находился, я почему-то надеялся, что Дорндак обязательно выручит меня, узнав, что я готов практически выполнить какое-нибудь из условий его анкеты.

Словом, я, не теряя времени, отправился к Дорндаку, хотя, в сущности, не знал, о чем с — ним говорить и что просить. Принял он меня очень радушно. Когда я сказал, что меня заинтересовала его анкета, Дорндак закусил удила и понесся с такой бешеной скоростью, что половину его фраз я не понимал. Помню, он, захлебываясь, сообщил мне некоторые результаты своей анкеты. Дешевле всего, оказывается, шло бессмертие. Работавшие соглашались потерять всякую надежду на загробную жизнь за пару тысяч долларов, а безработные уступали ее за гроши.

— Как было бы интересно выяснить процент людей, действительно согласных выполнить то, о чем они пишут! — воскликнул Дорндак.

Потом он долго бегал по кабинету из угла в угол, потирая короткие ручки, страдальчески поднимая брови, вздыхая. Наконец он рухнул в кресло, стоявшее у стола, и опросил меня:

— Так вы действительно в отчаянном положении?

— В безнадежном, — ответил я искренно.

— Пожалуй, я могу вам предложить кое-что. Представьте себе, что в моей анкете был бы такой вопрос: «За сколько тысяч долларов вы согласились бы взорвать значительный заряд динамита в четырех-шести дюймах от собственной головы?»

— Я уверен, что все спрашиваемые, в том числе и я сам, ответили бы отрицательно. Судя по вашей анкете, не нашлось ни одного охотника за деньги лишиться зрения. А взрыв динамита сулит еще худшее.

Дорндак весело засмеялся.

— Напрасно вы так думаете. Внешне это действительно выглядит очень страшно, но, если вы в момент взрыва будете находиться в вакууме, образующемся при этом, опасность не столь велика. Зато вне пределов вакуума вас разорвет на части. Секрет в том, чтобы иметь мужество находиться вплотную к очагу взрыва. Вы понимаете, какой это шанс для отчаянно смелого человека — назовем его «Демоном динамита», — устраивающего свои представления на глазах тысяч зрителей где-нибудь на открытом воздухе? Доллары поплывут в его карманы, он мгновенно станет знаменитостью. Я предлагаю вам стать «Демоном динамита», потому что мне хочется помочь вам, а также и проверить на практике свои расчеты, хотя я в них вполне уверен. Кроме того, это откроет новую эру в моих психологических исследованиях. Вопросы анкет я смогу из платонической области перевести в практическую. Вы будете моим первым опытом.

Видимо, мое лицо не выразило никакого восторга. Дорндак обиженно пожал плечами, посмотрел на часы и сказал холодно:

— Ничего другого я, к сожалению, сделать не могу. Найти работу для инженера сейчас невозможно.

Я поблагодарил профессора, хотя ни одну секунду не думал превращаться в «Демона динамита», и поторопился уйти, так как он стал мне невероятно противен. Скоро я почти забыл о Дорндаке. Но как-то, встретившись с Ирвингом Картером, — помнишь его? — тоже безработным, я вспомнил нашего старого профессора и, смеясь, рассказал Ирвингу о его предложении. К моему изумлению, Картер сразу решил всерьез взяться за это дело. Несмотря ни на какие мои уговоры, он отправился к Дорндаку. Петля в те дни совсем уже затянулась на моей шее. Я сдался… И каша заварилась!

Я никогда не видел динамита и, признаюсь, в первый раз держал в руке динамитный патрон, с большим опасением представляя себе, что будет со мной, если эта штука вдруг вздумает взорваться.

Но постепенно я приучил себя к взрывам и совершенно не вздрагивал, когда вблизи внезапно раздавался их оглушительный грохот.

Дорндак, принимавший самое горячее участие во всех наших опытах, нарисовал схему, которой должен был воспользоваться Картер. Динамит помещается на толстую стальную плиту. Картер скорчивается на коленях в шести дюймах от него, прикрывает голову и плечи наклоненной доской, укрепленной на шарнире, и взрывает детонатор электрической батарейкой. Все это должно происходить в большом картонном ящике с деревянными планками.

Мы проделали множество опытов, как будто нащупали верный путь, и все же во время решительного испытания взрыв проломил Картеру череп. Картер навсегда вышел из строя.

Начав рассказ о своем превращении в «Демона динамита», Джек думал изложить все юмористически, но незаметно для себя он лопал во власть пережитых страхов, сомнений и сейчас думал только о том, чтобы правильно передать свои чувства.

— Когда Картер после выздоровления надел мне на голову в присутствии громадной толпы металлический шлем с резиновыми наушниками, наполненными водой и плотно пригнанными к ушам специальным механизмом, и облек в комбинезон, подбитый несколькими слоями ваты, я уже не был Джеком Марионом, а только «Джеком-самоубийцей», как меня называют теперь в рекламах. Только не думая ни о чем, кроме нескольких движений, которые предстоит сделать, ничего не вспоминая, можно в таких случаях поступать правильно, безошибочно и не испытывать животного ужаса. Впрочем, всему этому я научился после. В первый раз, когда я скорчился в своем ящике и увидел перед самым носом красную кнопку, нажав которую я, в лучшем случае, останусь на всю жизнь слепым калекой, я выскочил из ящика, твердо решив послать всех к чёрту. Взорвать в шести дюймах от собственной головы полтора динамитных патрона — какое безумие! Пусть сам Дорндак первым сделает это. Помню немое огромное кольцо собравшейся публики, встревоженное лицо Картера. Далекий женский голос крикнул: «Не надо! Не надо!»

И тут я вдруг почувствовал, что отказаться от начатого для меня еще страшнее риска лишиться головы.

— Испорчена батарея, — сказал я.

Картер, конечно, не поверил, но сейчас же через громкоговоритель оповестил публику о причине задержки и соединил детонатор с новой батареей.

Слово Картера: «Готово!» прозвучало для меня, как приговор к смерти. Но я решительно влез в ящик, скорчился и нажал кнопку. Нередко все это снится мне, и во сне происходившее кажется еще страшнее. Мы тогда не знали, что помост надо загораживать сеткой. Взрыв сбросил меня с помоста, и волна кружила по полю бедного «Джека-самоубийцу», как юлу, футов тридцать.

Потом я не раз повторял свое выступление, и, как видишь, жив. Но динамит часто делает мне сюрпризы: то я взлетаю свечой вверх, то с силой ударяюсь о проволочную сетку ограждения и, как теннисный мяч, отскакиваю к центру. Часто теряю сознание, и тогда Картер незаметно обливает мою голову водой. Я встаю и раскланиваюсь, а потом мы мчимся в больницу. Последний раз я лежал в лечебнице две недели.

Самое главное — правильно установить момент взрыва. Это настолько сложно, что даже побеждает чувство страха. Скорчившись на коленях за подвижной стальной доской, я поднимаю и опускаю ее движениями корпуса, пока не чувствую, что мое тело собрано в один комок для встречи удара.

Джек говорил слишком громко, старательно отчеканивая каждый слог, как делают люди, слух которых недавно ухудшился резко и внезапно.

Это придавало его словам особую, подчеркнутую паузами выразительность.

— Я уже почти привык к своей роли «Джека-самоубийцы». Мне только неприятно, когда я чувствую, что нахожусь в огромном кольце желающих, чтобы взрыв убил меня. Ведь в надежде на это зрители, собственно, и собираются вокруг моей проволочной клетки. Им мало оглушительного удара, обломков ящика, взлетающих к небу.

Мильн порывисто встал. От резкого толчка стола стаканы с недопитым красным вином упали на пол, и вино растеклось лужами крови.

— Джек, дорогой мой… Лучше бить камни у дороги, косить чужие вещи на вокзале, чем делать то, чем ты занимаешься сейчас. Ты рискуешь жизнью, и только для того, чтобы у зрителей пробудились зверские инстинкты. Брось свой динамит.

— Я то же самое как-то говорил Картеру. Мне казалось, что, придя домой, многие из зрителей должны терзать кого-нибудь, бить своих детей, жен, обдумывать преступления. «Ерунда! — ответил Картер. — Подумай лучше о наших кино, радио и литературе, направленных действительно на пробуждение самых гнусных, опасных инстинктов, и твой трюк покажется тебе детским, невинным зрелищем. К тому же оно достаточно редко. Вряд ли найдутся охотники повторить наш опыт».

Джек вдруг засмеялся.

— Я хотел было застраховать свою жизнь. В компании «Ллойд» мне вежливо сказали, что мой трюк вызывает у них большие сомнения в выгодности для них подобного страхования. Я хочу попросить тебя вот о чем. Если со мною что-нибудь случится, возьми на себя хлопоты по получению моих денег. Я все подготовлю. Картеру я, к сожалению, не могу доверять. Он превратился в какого-то маленького хищника, мечтающего только о том, чтобы побольше выжать из меня, прежде чем один из взрывов убьет «Джека-самоубийцу». Вчера, например, он за этим самым столом с простодушным видом сказал мне: «Знаешь, Джекки, я ночью совсем не спал. Все думал о новом предложении Дорндака. Он придумал трюк, еще эффектнее динамитного. Он уже набросал проект и сделал необходимые вычисления. К твоей спине прикрепляется огромная ракета особого устройства, — нам ее, по указанию профессора, охотно сделают на заводе ракетных двигателей. Ты поднимаешься на четыре тысячи футов, а оттуда спускаешься на парашюте…»

Джек засмеялся.

— Здорово придумано, а? И должен тебе сказать, что я сделаю это: единственное мое утешение — полная победа над страхом смерти. Я хладнокровно встречу любую опасность, любую беду. Это хорошо, Чарльз, — чувствовать себя совсем бесстрашным. Ты не можешь этого понять. Конечно, и ты храбр, но по-своему. Твоя храбрость, так сказать, тихая. Ты смел, не видя опасности во всей ее реальности, полноте. А в тюрьме ты, может быть, будешь горевать, плакать. Никто не знает, как ты себя будешь там вести, как перенесешь осуждение на много лет заключения, на казнь наконец.

— О да! — воскликнул Мильн. — Куда уж мне до «Демона динамита»! Но с моей точки зрения, ты — отъявленный трус. Ты струсил, Джекки, ты испугался настоящей борьбы с людьми, для которых мы, молодежь, только пешки в их нечестной игре. Конечно, ни я, ни мои друзья не станем рисковать головой, чтобы добыть такой ценой деньги и фальшивую, позорную славу. Но ты напрасно думаешь, что я не видел опасности лицом к лицу, что я не знаю, как буду вести себя, умирая. Вот здесь, под сердцем, у меня сидит пуля, и не какая-нибудь, а наша стопроцентно американская. Я получил ее в стране, где сейчас не на жизнь, а на смерть идет борьба между новым и старым, между справедливостью и подлым насилием и где американские войска, флот и авиация поддерживают, ты сам понимаешь, ставленников господ с Уолл-Стрита. Я отправился туда в качестве военного корреспондента и успел написать кое о чем, что там творили наши «герои»: об их трусливом, паническом бегстве, о грабежах, бомбардировках сел и незащищенных городов. Ввиду того, что у нас «свобода слова», меня попросту, без лишнего шума, попытались пристрелить, когда я ночью возвращался домой…

Знаешь — народную поговорку: у нечистой совести дрожащие руки? Видимо, у стрелявшего дрожали руки, и я не только остался жив, но, несмотря на советы врача заняться более «спокойной работой», я не сложил оружия. Сейчас я в стане активных борцов с атомной бомбой, и моя задача — вместе с другими сторонниками мира, не боящимися выразить свой протест поджигателям войны, бороться за мир.

— Здесь, на юге? — опешил Джек. — Да тебя растерзают подкупленные хулиганы и убийцы, прежде чем ты успеешь сказать несколько слов.

— Меня не так-то легко убить! — засмеялся Мильн. — Одна попытка уже не удалась, не удастся и другая. К тому же ведь я не один. А знаешь, как важно показать, то и на юге, который реакция считает одной из своих надежнейших опор, есть немало людей, протестующих против атомной политики наших правителей! Но слушай меня внимательно. Я не стал бы распинаться, если бы передо мной был Картер. Но я знаю тебя с детства. И мне трудно представить себе, что ты доволен своей участью «Джека-самоубийцы». Вспомни, как мы вместе жили и работали, о чем ты мечтал когда-то.

— Да, — перебил мечтательным тоном Джек, — в сущности, тогда я был гораздо счастливее, хотя и голодал. Но я думаю, что со мною все кончено. Инженер Марион уже погиб. До твоего прихода я хотел сделать себе маленькую проверку.

Джек протянул Мильну густо исписанный листок бумаги, вверху которого стояло выражение: х² + рх + q = 0.

— Я забыл почти все, чему учился. Вот, например, формула для определения х. Ведь это такой пустяк, а я хотел сам вывести ее — и не смог. Вероятно, это результат сотрясений мозга, как я ни напрягал голову — никаких результатов, только кровь начинает стучать тяжелым молотком и перед глазами плывут красные круги…

— Ерунда! — сказал Мильн. — Брось Картера, брось свое адское занятие, и ты снова станешь Джеком Марионом, я ручаюсь тебе! Идем со мною.

— Клянусь, я сделаю это! — воскликнул Джек. — Все это время меня словно подхватывало и влекло к гибели взрывной волной. С тобою я чувствую снова твердую почву под ногами. Но сегодня мне придется выступить. Последний раз. Иначе выплата неустойки лишит моих стариков — всего, что я для них отложил.

— Напрасно. Но я знаю, что тебя не уговорить. Жду тебя вечером у себя, — сказал Мильн, прощаясь.

В назначенный час черная огромная машина мчала Джека к месту его выступления. Картер в погоне за оригинальностью в шоферы этого мощного новейшего автомобиля взял крошечного человечка, почти тонувшего в роскошном водительском кресле, и Джеку сейчас казалось, что машина сама несет его навстречу опасности. Вдруг автомобиль резко остановился. На дороге стояла большая группа людей. Заглянув в машину и увидев Мариона в его красном комбинезоне и шлеме «Джека-самоубийцы», толпа разразилась приветственными криками и очистила путь. Но Джек, заметив, что в нескольких метрах от дороги дюжие парни избивают ногами кого-то распростертого на земле, выскочил из машины.

— Что здесь происходит, мистер Уильморт? — спросил он бородатого толстого человека с кольтом в руке — это был хозяин виллы, в которой поселился Джек, приехав на гастроли на юг.

— А, мистер Марион! — воскликнул Уильморт, распространяя запах спирта. — Значит, и вы хотите принять участие в этом деле? Клянусь, неплохо придумано — это будет чертовски выгодная для вас реклама. Мы даем жару врагам Америки: они вздумали здесь организовывать протест против применения атомной бомбы. Тут собрались главные агитаторы и их приспешники с заводов, с плантаций. Подумайте, какой отличный случай сразу отделаться от самых беспокойных людей штата! Вот мы и нагрянули. Видите, отдельные кучки там и сям — это наши их лупят. Нескольких уже прикончили совсем.

Марион оттолкнул Уильморта с такой силой, что тот упал, и кинулся к лежащему на земле человеку. Но добраться к нему было не легко. Сейчас же на спину Мариона обрушился сильный удар дубинкой. Слева юноша с изнеженным и очень бледным лицом прицелился Джеку прямо в живот из автомата Томсона. Он уже мечтал, как будет потом рассказывать о том, что пристрелил «Демона динамита», перешедшего на сторону красных, но чей-то удар по руке направил его пули в воздух.

Даже в пылу схватки Джек отлично понимал, что для него это не случайное столкновение. Люди, с которыми он бился на этом поле, стали его противниками на всю остальную жизнь. Круг их должен был еще значительнее расшириться, вплоть до вдохновителей этой толпы, до ее «мозга», одной из частичек которого был и Дорндак, превративший инженера Мариона в «Демона динамита».

Кто-то подставил Джеку ножку, он споткнулся, взмахнул руками — и в ту же минуту толпа с воплями ужаса кинулась в разные стороны: красный чемоданчик Мариона с динамитом и детонаторами, известный всем его зрителям, взлетел над головами и с глухим стуком упал на землю. Но Джек в этот миг забыл обо всем: перед ним лицом к небу лежал Мильн с глубоко рассеченным лбом. Джек осторожно взял его на руки и вернулся на дорогу. Маленький шофер сбежал, но автомобиль с еще урчавшим мотором стоял на прежнем месте. Джон хотел положить тело товарища на сиденье, и множество рук протянулось, чтобы открыть дверцу машины и помочь ему. Люди, собравшиеся послушать Мильна и подвергшиеся нападению шайки гангстеров, переодетых полицейских и потомков рабовладельцев, собрались у машины Джека.

Рабочий в запачканном маслом комбинезоне сел на место лилипута и положил на руль свои большие худые руки.

— Отпустить машину одну опасно, — взволнованно крикнул кто-то. — Они захватят ее и убьют Мильна. Пусть она едет вместе с нами.

И черная машина двинулась в толпе, медленно, как катафалк.

Марион вместе со всеми шагал в рядах, двигавшихся молча, непоколебимо, не обращая никакого внимания на выстрелы, раздававшиеся со стороны кустов, обрамлявших площадку, на которой так недавно говорил Мильн. Красный комбинезон «Джека-самоубийцы» резко выделялся, и по частому свисту пуль у своей головы Джек понял, что именно он является мишенью. Чтобы не подвергать опасности других, он вышел из рядов и пошел с краю дороги. Почти сейчас же пуля ударила его чуть повыше локтя левой руки.

«Стопроцентно американская пуля, — вспомнил Джек слова Мильна, смотря на свою кисть, залитую кровью. — Это мое боевое крещение…».

Двое рабочих остановили Джека. В их руках был синий, с побелевшими швами комбинезон.

— Переоденьтесь, пока они вас не пристрелили, ведь идти еще далеко.

Комбинезон был немного тесен для Джека и сильно пахнул бензином и карболкой. Но в нем Марион чувствовал себя легко и свободно, как никогда раньше. Пройдя несколько метров, он обернулся и посмотрел на свою красную одежду, подбитую толстым слоем ваты, лежавшую у обочины дороги, словно труп, широко раскинувший ноги и руки. «Прощай навсегда, „Демон динамита“!» — подумал Джек.

Лошадь ступала осторожно, недоверчиво косясь на все, что попадалось ей под ноги. Она была опытной путешественницей в лесах Бельгийского Конго и хорошо знала, что здесь любой прутик, безобидно валяющийся в пыли, вдруг может круто изогнуться и оказаться ядовитой змеей.

Джон Вутен приближался к брошенному лагерю, в котором несколько лет назад вспыхнула эпидемия. Большинство рабочих-строителей тогда умерло, остальные разбежались. Начатое инженером Колвеллом строительство дороги через джунгли осталось неоконченным.

Некогда широкая просека сейчас стала совсем темной и узкой от разросшихся ветвей. Густая трава покрыла места, когда-то вытоптанные, как двор казармы. Поток черных мохнатых гусениц медленно струился через дорогу.

Дорога оборвалась у широкой поляны, с другой стороны которой сплошной стеной высился лес. По тонким веткам верхушек деревьев легко, словно по воздуху, метались туда и сюда черные тени, похожие на сказочных карликов. Это обезьяны отыскивали себе безопасный ночлег.

В лагере, куда приехал Вутен, сейчас жило несколько человек. Все спали, и только двое дежурных, вооруженных винтовками, вскочили, увидев доктора. Миновав четыре палатки, Вутен привязал лошадь у навеса, наскоро сделанного из ветвей и стволов молодых деревьев. На другой стороне поляны недвижно стояли, широко раскинув ветви, мощные красные деревья — махогани. Справа виднелись масличные пальмы. В полумраке между высокими стволами вьющиеся ландольфии походили на скелеты, обнявшие деревья.

«Тупик», — подумал Вутен, смотря на место, где в схватке людей и леса победили джунгли. Теперь под руководством инженера Колвелла здесь работала небольшая экспедиция, которая должна была дать заключение о возможности восстановления и продолжения начатой дороги. Главной задачей экспедиции были поиски хорошей воды.

Когда-то во всем этом районе реки и ручьи несли воды, вполне пригодные для питья. Но несколько лет назад плотины силовых электростанций, построенные как попало, вызвали большой разлив рек. Была затоплена часть лесов. Болота оказались в тесной связи с реками, и их опасные обитатели распространились всюду. Колвелл надеялся открыть где-нибудь по соседству незаряженную реку только для того, чтобы закончить дорогу через роковой перевал. Дальнейшая судьба района его ничуть не интересовала.

Вутен долго с опасностью для жизни странствовал среди полузатопленных деревьев, среди мёртвых, брошенных поселков негров и убедился, что вся вода в этом крае заражена. Вместе с инженером Сондерсом он составил проект осушения и оздоровления местности при помощи нескольких каналов. Вутен побывал со всеми своими планами в Леопольдвиле, но представители правительства и компании «Бульдозер» осмеяли доктора.

— Во что обойдется каждый глоток вашей воды? В районе живут одни негры — пусть отправляются куда угодно в другое место, если они такие лепные. Возвращайтесь скорее в лагерь. Колвелл сообщил, что он сконструировал очень простой и дешевый аппарат для обеззараживания воды. Требуется только ваше заключение, как местного врача.

И вот теперь, войдя в палатку-лабораторию, Вутен увидел на столе аппарат Колвелла, приготовленный для испытания. Доктор очень устал после долгого путешествия на автомашине и верхом, но ему натерпелось испытать аппарат. Он зажег фонарь и достал микроскоп, колбы, пробирки. На столе вспыхнул трепещущий голубой огонек спиртовой горелки, напоминавший мотылька, залетевшего из леса в палатку на яркий, свет фонаря. Двойник этого огненного мотылька бился в закрытой марлей большой банке, в которой была налита проба губительной воды. Вода была прозрачна и — Вутен знал — приятна на вкус. В ней только чуть-чуть ощущался запах свежего сена. Рискуя жизнью, Вутен не раз пробовал ее раньше, и только железное — здоровье и вовремя принятые медицинские меры спасли его, когда он заболел.

Вутен взял каплю воды и стал рассматривать ее в микроскоп. Он увидел то, что разглядывал уже много раз, — целый мир крошечных живых существ. Переливаясь, словно капельки студня с темными зернышками и светлой прозрачной каемкой, с места на место носились амебы. Они двигались со скоростью десяти сантиметров в час, не больше. Но в капле воды, представлявшей для них громадный резервуар, движение причудливых телец казалось очень быстрым.

Вутен твердо знал: чтобы воду можно было пить, все живое в этой капле должно умерщвляться быстро и верно, особенно амебы. В теле человека такие амебы разрушают важнейшие органы, вызывают нарывы, язвы… Кипячение убивало амеб, однако вода приобретала отвратительный запах тухлых яиц — пить ее было невозможно. Инженер Сондерс давно предложил испытанное средство — перегонные кубы, целые батареи которых надо было установить вблизи перевала. Но директор компании «Бульдозер», узнав, какая сумма требовалась для этого, заявил, что Сондерс додумался до этого безусловно в припадке белой горячки.

Вутен вылил приготовленную воду в большой стеклянный сосуд четырехугольной формы и опустил в него несколько металлических пластин, соединенных с электрической батареей. Фонарь ярко освещал всю установку, и отраженный блестящим металлом свет слепил глаза. Но Вутен не отрываясь несколько минут смотрел на нее. Наконец он взял пробу воды.

У врача, так же привычно обращавшегося с микроскопом, как другие снимают и одевают свои очки, сейчас от усталости и волнения дрожали руки, и он долго не мог поместить каплю в поле зрения прибора. Наконец это ему удалось: все плававшее, ползавшее, гонявшееся за пищей, размножавшееся в ничтожной прозрачной лужице лежало сейчас без движения.

Он смело сделал из колбы один глоток; вода, прошедшая аппарат, почти не изменила своего вкуса. Теперь оставалось только тщательно проверить ее химический состав.

Утром Колвелл, придя в палатку Вутена, увидел его спящим за столом. Фонарь еще горел, но при дневном свете казался тусклым, беспомощным. Колвелл не любил и презирал Вутена за его постоянные заботы о неграх, которые, по мнению инженера, приносили молодому врачу одни только столкновения с начальством и губили его карьеру. Сейчас решающее в оценке аппарата слово принадлежало Вутену, и Колвелл, стиснув зубы, смотрел на черноволосую голову, уткнувшуюся в загорелые и испачканные химикалиями руки.

В этом проклятом лагере, казалось, только вчера все полетело к чёрту — строительство, карьера Колвелла, тысячи долларов награды. Колвелл вспомнил последний лагерь, последний день строительства, позорнейший день в жизни инженера Артура Колвелла. Вечером строительство еще жило.

А ночью, когда Колвелл вышел из своей палатки, он каким-то чутьем понял, что лагерь пуст, что все живые рабочие ушли, осмелились покинуть его, знаменитого инженера Колвелла.

Если бы не удачная недавняя постройка стратегической дороги у озера Танганьики — никто больше и не вспомнил бы инженера Колвелла, когда вновь зашла речь о дороге через перевал Линда. Колвеллу опять предложили должность начальника строительства, но намекнули, что человек крупных масштабов может ошибаться лишь один раз в жизни. Это еще прощается. Но больше — нет.

Колвелл сам настоял на необходимости предварительной разведки.

Много руководств по водоснабжению прочел он, много раз беседовал со специалистами, бившимися над той же задачей. Все было тщетно. Но однажды библиотекарь Леопольдвильской библиотеки дал Колвеллу старый журнал с кратким описанием способа быстрого обеззараживания воды при помощи очень слабого электрического тока, пропускаемого между металлическими пластинами.

Заметка была недостаточно полна. Неизвестен был металл для пластин. Приходилось идти ощупью, додумываться самому. Не раз Колвелл хотел бросить начатое дело. Но стоило ему вспомнить пустой лагерь у перевала Линда — и с потемневшими от злобы глазами он снова брался за работу.

Колвелл положил руку на плечо Вутена.

— Сегодня, наконец, составим и отправим совместное заключение о действии аппарата?

Шея Вутена затекла, и ему трудно было повернуть ее и держать в поднятом положении. Но, преодолевая боль, чтобы Колвелл не подумал, что он боится взглянуть ему в глаза, Вутен поднял подбородок, как будто привязанный к груди.

— Нет, мистер Колвелл. Аппарат действительно убивает амеб, но в воде получается такая концентрация ядовитого металла, что пить воду нельзя.

Когда-то в Никарагуа Колвелл испытал сильное землетрясение. Ощущение неожиданной потрясающей неуверенности запомнилось на всю жизнь. Сейчас он почувствовал то же самое. Ему даже показалось, что земля дрогнула под его ногами. Колвелл тяжело опустился на стул.

— Концентрация металла, опасная для жизни? Вода превратилась в яд?

— Да, вода превращается в яд, хотя и медленно действующий.

— Медленно? В какой срок она убивает человека?

— Это трудно сказать. Во всяком случае, средний организм больше года вряд ли выдержит.

— Больше года! — Колвелл громко расхохотался и так ударил кулаком по жиденькому столику, что колба подскочила на полметра и рассыпалась на тысячу осколков. — Какого же чёрта, вы у меня чуть-чуть не вызвали удара! Ведь работы здесь мы кончим максимум за 4–5 месяцев! Дружище Вутен, скорее пишите ваше заключение, что аппарат годен для своего назначения, — больше я от вас ничего не требую, и ваша врачебная совесть останется не запятнанной, как снега горы Рувенцори. Пишите — годен для обеззараживания.

— Даже за 2–3 месяца у людей, постоянно и в больших количествах пьющих эту воду, вылезут все волосы, выпадут зубы, в кишках образуются долго не заживающие язвы. От одного взгляда на блестящий металлический предмет у несчастных будут делаться мучительные рвоты. Я не понимаю вас, Колвелл, — неужели вы сознательно хотите отравлять людей? Более подлый поступок трудно придумать.

Колвелл решил не обращать внимания на замечания Вутена и миролюбивым тоном, с трудом сдерживая себя, сказал:

— Все дороги в диких краях требуют жертв. Подумайте, Вутен, какую богатую территорию мы присоединим к цивилизации ценою здоровья нескольких десятков негров. Я еще понял бы вас, если бы вопрос шел о белых рабочих. Но ведь это же негры! Вы, как бельгиец, должны быть только благодарны нам, американцам, за помощь, которую мы оказываем вам в освоении этого страшного края. Пишите, Вутен, не расстраивайте меня. Честное слово, вам придется отвечать за мою смерть. Посмотрите, до чего вы меня довели: руки и ноги дрожат, как у картонного паяца, которого дергают за ниточку.

— Здесь, в Конго, носящем название Бельгийского, я стыжусь за свою родину. Вы здесь настоящие хозяева, но я не только не подпишу нужного вам заключения, но и всячески буду добиваться, чтобы ваш убийственный аппарат не применялся.

— Мы не можем терять времени. Не забывайте, Вутен, что приближается период дождей. Вы, очевидно, хотите, чтобы дорога через перевал Линда не была построена? Вы плохо представляете себе значение этой дороги и очень плохо знаете людей, заинтересованных в ее постройке. Лучше уйдите в сторону с нашего пути, пока не поздно. Решайте. Даю пять минут на размышление.

— Мне нечего размышлять и секунды.

— Хорошо, — угрожающе сказал Колвелл и вышел из палатки.

После бурного спора тишина, царившая на поляне, особенно подействовала на Колвелла. Было так тихо, что отчетливо слышалось царапанье ложки о металл и странное повторение этого звука из леса — не то эхо, не то отклик неведомого зверька или птицы. У самой палатки, сгорбившись, сидел негр и что-то неторопливо ел из алюминиевой миски.

— Почему ты уселся здесь, где разрешено находиться только моему слуге Уканге? — сердито крикнул Колвелл.

— Уканга умер, и господин Льюис приказал Рамбунго заменить его.

Колвелл критически оглядел Рамбунго. Только этот дурак Льюис мог назначить на место Уканги человека с таким угрюмым лицом.

— Посмотрим, как ты справишься. Можешь идти.

Рамбунго повернулся спиной, но Колвелл внезапно положил руку на его плечо.

— Откуда у тебя шрам на лбу? — спросил он и почувствовал, как вздрогнула на плече Рамбунго мышца, словно по ней пропустили электрический ток.

— Шальная пуля во время охоты в прошлом году, — спокойно ответил Рамбунго.

Колвелл снял руку с плеча негра, но его пальцы еще как будто держали что-то живое. Один старый разведчик научил этому Колвелла: задавая неожиданный вопрос, прикоснуться к телу спрашиваемого.

«Врет, — решил Колвелл. — Типичный убийца, и шрам получен им в какой-нибудь стычке».

— Слушай, Рамбунго. Хочешь стать богатым?

— А что надо сделать для этого?

— Убрать одного человека.

Рамбунго только пожал плечами.

Колвелл протянул Рамбунго пистолет и показал кивком головы на палатку Вутена.

— Поздно вечером он ходит умываться к реке. Завтра ты получишь столько долларов, сколько никогда не имела вся ваша деревня.

Вечером, когда в палатке Вутена вдруг появилась громадная фигура Рамбунго, доктор не испугался, хотя сразу вспомнил угрозы Колвелла.

— Что-нибудь случилось, Рамбунго? — спросил Вутен спокойно. — Заболел еще кто-нибудь из твоих друзей?

— Нет, — ответил Рамбунго, — я пришел поговорить с вами.

И вдруг над столом, в невероятном соседстве с микроскопом, появился черный пистолет Колвелла. Обеими руками Вутен стремительно впился в мощное запястье негра, думая только о том, чтобы не дать возможности дулу подняться вверх. Но Рамбунго тотчас же бросил пистолет на стол и с улыбкой посмотрел на Вутена.

— Неужели, доктор, вы думали, что я пришел убить вас? После того, как вы старались спасти моих друзей от смерти и сами ради них рисковали жизнью? Пистолет не заряжен, я только хотел отдать его вам.

— Сядь, друг, — сказал Вутен. — Расскажи мне все.

— Я немножко не тот, за кого меня здесь принимали. Эту рану, шрам от которой так привлек Колвелла, я получил во время забастовки на рудниках Нигерии. Там англичане звали меня «Черной коброй» и повсюду гонялись за мною. Но прошли времена, когда негр был только легкой добычей. Сааны, умирающие в бесплодных пустынях Калахари, кочующие земледельцы- фанги, люди побережья — суахили, воины масаи, гордые балунда и все другие племена, даже карлики, загнанные в непроходимые джунгли Конго, — все объединяются в общей борьбе. Африка, наконец, пришла в движение… Знаете вы, куда должна привести дорога Колвелла?

— К месторождениям кобальта.

— Кобальт лишь маскировка. «Американо-бельгийская компания» рассчитывает добывать уран.

Рамбунго вышел из палатки и сейчас же вернулся с двумя высокими, поразительно худыми неграми.

— Они копали урановую руду в Катанге. Глядите на них внимательно. Они принадлежат к племени самых высоких людей в Африке — ватуси. Сильные, смелые воины. А что сделала с ними работа в рудниках? Там не принимаются никакие меры защиты рабочих. Ядовитая пыль урана расслабляет все тело человека, опустошает грудь. Эти двое копали уран совсем недолго, а дышать им уже нечем, они кашляют день и ночь, словно их горло забито табаком. Уран же, добытый ценой их здоровья, нужен американцам только для бомб. Люди, если их можно назвать людьми, руководящие добычей урана, рады, что с рудников негры не уходят живыми: зачем лишние свидетели? Но пока жив Рамбунго и его друзья, уран за перевалом Линда не будет добываться. Мы приложим все силы, чтобы заглохшая дорога навсегда осталась заглохшей. Период дождей у порога — значит, год у Колвелла пропал, а год в наше время равен столетиям прошлого.

Я знаю, что вы наш друг, доктор Вутен, и предупреждаю вас: бегите, пока не вернулся лейтенант Гиббс, начальник охраны экспедиции. Он убьет вас, как только Колвелл мигнет ему. Бегите и помогайте нам бороться с компаниями, которым служит Колвелл и его друзья. А с Колвеллом и со всеми другими колвеллами мы здесь справимся сами.

Через два часа Вутен быстро ехал тем же путем, которым он так недавно прибыл в «Мертвый лагерь». Лошадь его замедлила ход, недоверчиво погружая копыта в поток черных гусениц, все еще струившийся поперек заброшенной дороги. Доктор ударил лошадь хлыстом и помчался вперед. В «Мертвом лагере», где дорога Колвелла кончилась тупиком, Джон Вутен нашел свою дорогу — путь смелой борьбы с врагами человечества.

Многие объясняли события на «Медузе» роковой случайностью. И только Притт сумел быстро доказать, что «Медузой» надо заняться очень серьезно и судить ее команду военным судом, так как события на ней развертывались в опасной и подозрительной близости к секретной базе на острове Паранаве. Правда, Притт совсем не стремился на место происшествия и был неприятно поражен, когда его самого направили на Паранаву. Теперь ему приходилось делать веселое лицо при плохой игре, сидя на верхнем этаже дряхлого туземного дома.

Притт нарочно начал допрос с самого молодого из матросов, и все же он изумился, увидев перед собою почти мальчика в грязной, изорванной одежде. Быстро перебрав в уме свои испытанные приемы, следователь остановился на отечески-укоризненном тоне.

— Какой у вас нехороший вид! Должно быть, совсем потеряли сон? Садитесь. Курите.

— Спасибо. Я не курю, мне это вредно, — плаксиво ответил Мэзон.

«Какой это матрос! — думал Притт. — Несомненно, свежий ветер приводит его каждый раз в ужас. Всех своих друзей он выдаст без единой запинки, стоит только пообещать ему надежду на спасение…».

— Меня никогда в жизни еще не допрашивали, — сказал Мэзон, горестно качая головой. — Я не знаю, что рассказывать о себе, о том, что произошло на «Медузе».

— Рассказывайте все подробно, искренне. Как своему лучшему другу. В моих руках ваша жизнь и свобода. Как вы попали на «Медузу»?

Мэзон от страха начал заикаться. Он хватал воздух ртом, шевелил губами, но ни единого звука не вырывалось из его горла.

Кто-то у самого дома несколько раз выстрелил из пистолета, и наступившая потом тишина казалась такой глубокой, такой давящей, что Притту захотелось нарушить ее, ударить кулаком по столу, закричать на несчастного труса, скорчившегося перед ним. Но следователь решил, что на Мэзона эта полная, как в могиле, тишина должна действовать особенно сильно. Притт терпеливо молчал, стиснув пальцы на толстой папке с надписью: «Дело „Медузы“».

— На «Медузу» срочно собирали матросов с различных кораблей и платили неплохие деньги, — наконец сказал Мэзон. — Я тогда плавал на «Алмазе». Меня рассчитали вместе с Вильямом Лесли. Тоже радистом. Мы узнали, что на «Медузу» требуются люди и матросы, идут туда неохотно, так как она пользовалась славой морского гроба, могущего отправиться на дно в любой шторм. Но у нас с Вильямом не было выхода.

Мы прибыли в порт уже ночью и долго блуждали по разным причалам, пока нам не указали, где стоял корабль.

Притт видел «Медузу». Первоначально она предназначалась для перевозки бананов и ананасов. Чтобы понизить температуру фруктовых трюмов, кораблестроитель вынес котел на палубу в кормовой части судна, и это придало «Медузе» странное сходство с каравеллой Колумба. Потом ее приспособили для уничтожения магнитных мин. Но переделки военного времени не прибавили красоты старой развалине.

— Не понравился вам ваш «линкор»?

Мэзон угодливо засмеялся.

«Неужели это наша „Медуза“?» — сказал я Лесли.

«А ты думал, что будешь плавать на королевской яхте? — сердито ответил он. — Теперь надо радоваться, что мы попали хотя бы на такой корабль. Но даже сумасшедшему не придет в голову послать этот старый сундук в дальний рейс. Недаром его и впихнули сюда, среди барж в торговом порту».

Лесли был принят вторым радистом, а я — палубным матросом, хотя корабельную радиотехнику знаю ничуть не хуже Лесли. Через несколько дней «Медуза» — отправилась на юг. Прошли Антильские острова, Ямайку. А в Гонолулу мы узнали, для чего предназначался этот пароход. На него долго грузили какую-то удобрительную смесь для Индии. Она была рыхлой, белой и пахла тухлой рыбой. Грузили «Медузу» почему-то по ночам. Некоторые из команды сразу списались на берег, узнав, что предстоит такой далекий рейс.

Команда «Медузы» состояла из людей разной национальности — американцев, англичан, французов, шведов, голландцев…

— Вы ведь и сам, судя по фамилии, француз?

— Да. Днем все объяснялись на исковерканном английском языке, и только вечерами, в песнях, люди вспоминали родную речь. Но песни совершенно прекратились, когда мы узнали, что обратного рейса «Медузы» не будет. Ее машины, оказалось, проданы какой-то индийской компании, вырабатывавшей искусственный лед, а корпус должен был пойти на слом.

Для нас это означало расчет в день прибытия в глухой, мертвый порт. Тщетные поиски нового места, голодное существование — вот что ждало нас всех. Матросы сделались угрюмыми, раздражительными. Кочегар Лятиф-Заде как-то рассказал о пароходе «Лиссабон», команда которого выбросила за борт капитана и всех офицеров и высадилась на пустынном берегу. Но его рассказ не имел успеха, даже когда он сознался, что сам плыл на «Лиссабоне» — «и, как видите, жив и здоров»…

Лесли предложил иной путь: потребовать у капитана выплаты денег еще за два месяца и бесплатного доставления нас в Америку.

«Но для этого вы должны быть единодушны, — говорил Лесли. — Капитан и офицеры всячески будут пытаться разобщить нас, — может быть, отдельными подачками, может быть, угрозами».

— Единодушны? — переспросил Притт. — Лесли так и сказал: «Единодушны»?..

— Да, он очень любил подобные слова. Единодушие. Союз…

— Продолжайте.

— Капитану, конечно, не понравилось заявление команды. Он ответил, что на нашем пути есть острова, где к взбунтовавшимся матросам применяют простой закон: петля на шею.

После этих слов капитана матросы стали еще мрачней, а вокруг Лесли образовалась тесная группа из шести человек: Джонсона, Эрмана, Мустирка, Шефера, Ван-Буга, Шанто.

— И… Мэзона?

Матрос помолчал.

— Да. И меня. Лесли, когда хотел, мог и чёрта обвести вокруг пальца, а ведь я почти мальчишка, — сказал жалобно Мэзон.

— По вечерам матросы собирались на баке и угрюмо молчали или рассказывали про свои Седы. У каждого находилось что-нибудь. Наше настроение не стало лучше, когда Лесли однажды открыл нам истинное назначение груза, наполнявшего трюм: под видом удобрения мы везли смесь, которая должна была на очень большой территории уничтожить будущий урожай сахарного тростника. «Нашим сахарным компаниям очень невыгодно появление новых конкурентов. Особенно в Азии», — так все объяснил Лесли.

— Откуда он узнал это?

— Лесли случайно подслушал спор помощника капитана с главным механиком, которому история с удобрением, видимо, не нравилась. Чтобы убедить нас, Лесли собрал немного удобрения, забившегося во время погрузки в разные щели, и сделал опыт со старым кактусом, лет десять стоявшим в горшке в кают-компании. Через три дня кактус, который нельзя было уничтожить даже кипятком, превратился в слизистую вонючую массу.

«Мы везем голод и смерть множеству людей, — твердил Лесли, — мы отравим землю неизвестно на какой срок в стране, где каждый клочок почвы пригодной для земледелия, — драгоценность».

— Что же команда?

— Возмущалась. Большинство было подавлено мыслями о собственной судьбе. Но нашлись решившие, что груз «Медузы» не должен прибыть на место.

— Кто?

Мэзон замолчал. Его частые и длинные паузы, сама его манера говорить — медленно, не пропуская подробностей, не имевших, по мнению следователя, прямого отношения к делу, — очень раздражали Притта. Но следователь сдерживался, считая, что такой человек, как Мэзон, иначе не может излагать свои мысли. Притт опасался, что, сокращая рассказ, Мэзон невольно упустит важнейшие детали.

— Лесли… Джонсон… Эрман… Мустирк… Шефер… Ван-Буг… Шанто… Они задумали сжечь «Медузу».

— А вы?

Мэзон вздрогнул и движением испуганной черепахи втянул шею.

— И я, — прошептал он, словно боясь, что его признание кто-нибудь подслушает.

— Не думайте, Мэзон, что я стараюсь погубить вас, — сказал Притт тоном, которому он попытался придать дружеский оттенок, — но наше дело требует точности. Абсолютной точности. Как вы… Как Лесли решил сжечь «Медузу»?

— Ее груз нуждался в постоянном охлаждении трюма, потому что иначе нижние слои химического порошка начинали перегреваться и могли самовоспламениться. Поэтому для перевозки удобрения и выбрали «Медузу» с ее мощной системой охлаждения. Температура в трюме всегда поддерживалась на уровне десяти градусов. В трюме был установлен прибор для измерения температуры. Главной его частью являлся мостик Уитстона. Знаете, четыре плеча, образованные проволокою, имеющею большое электрическое сопротивление? К одной диагонали моста подведено питание, а к другой — измерительный прибор.

— Знаю, знаю. Когда-то я был морским инженером-электриком, — сказал Притт. Он взял карандаш и на листе бумаги быстро начертил квадрат со сторонами из ломаных линий, обозначавших сопротивление. Мэзон, внимательно следивший за рукой следователя, вдруг глубоко вздохнул…

— Одно из этих плеч служило термометром. Как только его сопротивление изменялось из-за повышения температуры, в трюме, сейчас же баланс моста нарушался, и в прибор, присоединенный к мосту, попадал ток. Этот прибор стоял в каюте капитана. Его стрелка при повышении температуры в трюме выше десяти градусов отклонялась и замыкала контакты реле, управлявшего пуском охлаждающих водоаммиачных батарей и вентиляторов.

Трюм очень хорошо охранялся, а все люди, обслуживавшие охлаждающую установку, получали большую плату и, по словам Лесли, продали бы собственных отца и мать, если бы за них дали хотя бы что-нибудь. Поэтому единственным способом уничтожения груза Лесли считал нарушение работы моста, автоматически включавшего охлаждение и вентиляторы.

— Пустячная задача! — сказал Притт, дорисовывая свой чертеж.

Мэзон покачал головой.

— Провода от моста до каюты капитана были заключены в стальные трубки, такие же, как те, которые защищали всю электропроводку на «Медузе». Просверлить эти трубки или добраться до проводов каким-либо другим путем мы не могли: они были слишком на виду. Оставалось только воздействовать на прибор при помощи токов, пропускаемых по защитным трубкам. Они везде шли, не касаясь друг друга и по великолепному дереву, которое было выбрано строителем «Медузы» для всех переборок. Только в одном месте трубки укреплялись на стальном кронштейне вместе с трубками, в которые были заключены провода двух ламп, никогда не горевших. Подключаясь к этим коротким трубкам, защищавшим осветительные провода, можно было воздействовать на провода прибора. Шефер, первый радист и электромонтер Мустирк соорудили в радиорубке специальный генератор и включили его в трубки, рассчитывая, что в проводах будут индуктироваться токи, мешающие работе прибора, включавшего охладители. Все это было выполнено с большим трудом и опасностью. Под каким-то предлогом Эрман прошел даже к капитану, чтобы посмотреть на результат работы. Стрелка прибора не обращала никакого внимания на все усилия Шефера, вертевшего ручки настройки своего генератора, и преспокойно включила на глазах Эрмана охлаждающие батареи.

Притт засмеялся.

— Ведь там провода между мостиком Уитстона и прибором в каюте капитана образовали бифилярную петлю: магнитное поле одного провода уничтожалось полем другого. И, кроме того, как вы могли стрелку, отклонявшуюся под влиянием одного переменного тока, остановить при помощи другого переменного тока, индуктированного в тех же проводах?

— Над этой задачей пришлось поломать голову. Лесли со своими друзьями чертил, рассчитывал, часто делал украдкой опыты в радиорубке.

Притт больше не смеялся. Перед ним оживало дело «Медузы». Он уже видел не призрак корабля, изученного им по документам, а подлинное судно со всей его командой, злополучный фруктовоз, до отказа начиненный ядовитой смесью.

В комнате было совершенно тихо. Слышалось только тяжелое дыхание простудившегося Мэзона и легкое скрипение пера следователя.

— Лесли додумался, что здесь надо было воспользоваться емкостной связью между трубками и проводами. Он менял частоту генератора и его мощность. Меня они заставили часами лежать ночью над установкой для охлаждения трюма и прислушиваться, что там творится. Обычно вентиляторы и охладители за ночь автоматически включались по нескольку раз. Мой слух улавливал звуки их работы. Но настала ночь, и тишина в трюме не нарушалась ничем. Лесли так настроил генератор, что его ток противодействовал току, управлявшему стрелкой прибора в каюте капитана. Я лежал, прислушивался, ворочался с боку на бок. Мне уже казалось, что палуба делается теплее, что я различаю в глубине парохода какое-то шипенье: словно известь полили водою. Мне было страшно. Пожар на море! Лесли рассчитывал, что удобрение воспламенится вблизи суши, на которую успеет высадиться команда. Но ведь он никогда не имел дела с этим удобрением и мог ошибиться. Все свои планы он строил на словах главного механика, подслушанных им.

— Вы должны были немедленно доложить обо всем капитану, — строго сказал Притт.

Он теперь смотрел на Мэзона как на мертвеца и порою даже удивлялся, что матрос сам не ощущает, что уже вычеркнут из списка живых.

— Я и собирался донести, — с обидой в голосе ответил Мэзон. — Тут, в этом спокойном доме, хорошо рассуждать обо всем, а ведь мы находились, можно сказать, на ящике с динамитом, к которому подведен горящий фитиль.

Видимо, Лесли по каким-то признакам понял, что настал решительный час. Обычно он, чтобы кто-нибудь случайно не обратил внимания на бездействие охлаждающих устройств, включал их много раз в день, но на очень короткое время. А тут он дал своему генератору полную волю. Никогда я не забуду того дня! Сразу после обеда я почувствовал что-то неладное. Запах тухлой рыбы носился над палубой, становившейся явно все горячее и горячее. Я бросился к командиру, но в трюме уже, наверно, было градусов пятьдесят. На моих глазах палуба у трюмного люка вдруг выгнулась, как дно банки с гнилыми консервами, и в образовавшуюся щель вырвалось белое удушливое облако. Потом начался настоящий ад. Матросы кинулись к спасательным шлюпкам.

Но капитан, которому в случае доставления груза в целости была обещана щедрая премия, попытался довести «Медузу» до берега с несколькими людьми, прельщенными наградой. Они все погибли.

Уже в начале следствия Притт установил виновность матросов «Медузы». Но это были только внешние улики, не объяснявшие причин заговора. А теперь ничтожная «Медуза» — дряхлая, обросшая травой и ракушками — представлялась следователю грознее целой эскадры: в ней таились силы, с которыми не справиться никакими средствами. Под влиянием собственной уверенности в несправедливости порученного дела часть команды проявила огромную настойчивость, изобретательность, смелость, чтобы уничтожить ценнейший груз и сорвать планы, тщательно разработанные одной из мощнейших компаний Америки.

Трусость, смертельный страх за свою драгоценную жизнь побуждают Мэзона выдавать товарищей, пускаться в такие подробности, каких не добиться у смелого человека никакими усилиями. Но все равно он погиб.

— Я доволен вами, Мэзон, — вы вполне оправдали мое доверие. Я буду ходатайствовать о вас. А сейчас предстоит лишь небольшая, хотя и довольно неприятная формальность — ваша очная ставка с Лесли и другими.

Мэзон опустил голову и несколько минут молчал, разглаживая пальцами латку на матросских брюках.

— Что ж, если это необходимо, я готов.

Притт взял телефонную трубку и вызвал комендатуру тюрьмы.

— Пришлите немедленно Лесли, Джонсона, Шефера, Ван-Буга, Эрмана, Мустирка, Шанто… Что?! Час назад я прислал за ними солдат морской пехоты? Вы пьяны, дежурный. Пусть к телефону подойдет комендант.

С мертвенно бледным лицом Притт выслушал сообщение о том, что главные обвиняемые по делу «Медузы» только что бежали вместе с неведомыми «солдатами морской пехоты». Их следы пока нигде не обнаружены.

Осторожно, словно стеклянную, Притт положил на место телефонную трубку и подошел к Мэзону медленным шагом лунатика. В сиявших, совсем изменивших выражение глазах матроса он прочел все. Следователь в своей практике применял разные способы допросов. Не брезговал он и «третьей степенью», после которой человека выносили замертво. Но сейчас Притт ни о чем не думал. В молодости он очень успешно занимался боксом, и им владело только одно нестерпимое желание — нанести Мэзону по нижней челюсти удар, ломающий шейные позвонки…

Матрос отлетел в угол комнаты и недвижно растянулся на полу. Но отсутствие постоянной практики у Притта сказалось: юноша был жив.

Военный суд на Паранаве работал со скоростью автоматических ножниц для металла. Председатель сначала наклонился к члену суда направо, потом налево, словно нажимая кнопки управления, и жизнь Мэзона мгновенно оказалась разрезанной на две неравные части — до и после приговора.

Мэзона поместили в маленький каменный амбар с толстыми, как у крепости, стенами.

Окна в амбаре не было, и только в две узкие прорези у крыши юноша видел небо.

Еще на «Медузе» Мэзон научился трудному искусству заставлять себя не думать о том, что напрасно терзает душу, чего все равно нельзя исправить. Главное — ни на одну секунду не выпускать путеводной нити, за которую ты успел ухватиться, прежде чем тобой завладел водоворот мучительных мыслей. Сейчас такой нитью для Мэзона были воспоминания о недавнем прошлом, которое он старался воскресить так, словно все происходило только вчера…

Мэзон вспомнил свою первую встречу с Лесли, вместе с которым и шестью другими матросами они организовали пожар «Медузы». Ах, этот шутник и весельчак Лесли! Как он, наверно, смеялся бы, если бы история со следователем Приттом не стоила головы Мэзона!

Пять выстрелов под окном дома, где производился допрос, были сигналом, что все товарищи Мэзона выведены из тюрьмы. Тогда надо было как можно дольше задержать Притта, чтобы он не позвонил в тюрьму, пока завершалась рискованная операция. В это время матросы добирались до безопасного пункта. Единственным средством для этого могло послужить сообща подготовленное «искреннее» признание. В этом признании все должно быть правдой, безукоризненной правдой, кроме роли самого Мэзона или другого матроса, первым вызванного Приттом. Только правда и могла обмануть хитрого, как бес, Притта. Участь всех восьми матросов все равно была решена заранее: расстрел. Они знали это…

— Выходи!

Туго натянутая нить воспоминаний оборвалась. Озноб пробежал по телу Мэзона. Он не думал, что это «выходи» раздастся так скоро.

Мэзон вышел из амбара, вздохнул всей грудью и, прощаясь, посмотрел в ту сторону неба, которую он видел из своей тюрьмы. Одинокая зеленая ракета, пронесшаяся невдалеке и тотчас погасшая, сделала темноту еще мрачнее. Но за короткое мгновение зеленой вспышки Мэзон успел разглядеть и фигуру солдата морской пехоты с автоматом в руке и чье-то тело, лежавшее у стены амбара.

— Идем, — сказал солдат очень тихо: — левее ракеты на дороге стоит «джип». Люди с «Медузы» должны еще поработать, парень! Не так-то просто теперь уничтожить нашего брата…

Человек в халате, похожий на дрессированную крысу, карабкался по ступеням тонких алюминиевых лестниц, тянувшихся вдоль четырех стен огромной высокой комнаты. Привычным движением костлявых рук он выдвигал ящики картотеки, рылся в них, доставал нужные бумаги. Потом с папкой, набитой фотокопиями, бледно-синими глянцевитыми свидетельствами, носившими черный штамп «Патентное бюро США», он прошмыгнул в свою каморку и сел на стул у окошка, выходившего в небольшой овальный зал. Тихий голос, у которого стандартная усилительная аппаратура отняла всякую личную окраску, раздался в зале и коридорах:

— Джона Бэда просят подойти к окну номер двенадцать.

Бэд уже давно стоял у этого окна, и только он показался, как ему вручили целый ворох бумаг.

— Отказ, мистер Бэд. Сожалею, но — отказ. Здесь копии заявок и патентов, выданных раньше. Распишитесь…

Окошко захлопнулось. Бэд сел в кресло у стола и дрожащими руками, разложил перед собою документы. Вот самое главное — заявки со старым, обычным началом: «Всем, кого это касается…»

Сколько месяцев, с каким нетерпением ждал Бэд этой минуты и как страшился ее! Теперь она, наконец, пришла, и все надежды полетели прахом. Сразу сказалось продолжительное голодание: предметы в комнате вокруг Бэда приобрели странную Подвижность, и требовалось огромное усилие воли, чтобы собрать в строки буквы текста заявок, разбегавшиеся в разные стороны.

Бэд читал: «Всем, кого это касается, да будет известно, что я, Джордж Филиппе из Кванси, округ Норфолк, штат Массачузетс, изобрёл электромеханический способ быстрого нанесения надписей и любых рисунков на надгробные плиты из чугуна, гранита и мрамора…».

Это было так бесконечно далеко от изобретения Бэда, предназначенного для автоматической поливки огородов, что объяснение могло быть только одно: произошла грубая ошибка.

Бэд вскочил и устремился к окошку номер двенадцать.

— Простите, — радостным тоном сказал он, смотря прямо в хмурые маленькие глазки чиновника и ожидая, что сейчас смущение расплывется по этому настороженному лицу. — Здесь явное недоразумение. Какое отношение к моей машине может иметь заявка на обработку могильных плит, запатентованная пятьдесят лет назад?

Еще в детстве Бэд как-то видел потревоженную очковую змею, вдруг раздувшую свой «капюшон» и зашипевшую яростно и угрожающе. Ему показалось, что такое же превращение произошло с чиновником. Худое лицо и морщинистая, вся в складках, шея как будто раздувались на глазах, и злое шипенье неслось из окна:

— Патентное бюро США никогда не ошибается. Просмотрите внимательно заявки. Красным карандашом обведено касающееся вас-с-с…

Бэд вернулся к столу и снова начал читать заявку. Он стиснул голову руками и шептал прочитанное, но смысл фраз все равно ускользал от него. И одно только слово, как удары молота, повторялось в мозгу: «отказ», «отказ», «отказ»…

Бэд глубоко вздохнул и почувствовал сильный запах спирта. Осторожно покосившись в сторону, он встретил взор красных слезящихся глаз, которым их обладатель не очень успешно пытался придать выражение глубочайшего сочувствия.

— Крах? А?.. Полное крушение надежд? Обычная история здесь, где сердца разбиваются безжалостно, как яичная скорлупа. Не теряйте мужества! Надо бороться с обстоятельствами. Да! Бороться, бороться, бороться!

Каждая фраза сопровождалась новой волной запаха крепчайшего, едкого спирта. А сам говоривший так мало напоминал человека, способного бороться с обстоятельствами, что Бэд, слушая его, невольно улыбнулся.

Собеседник воровато оглянулся и торопливо добавил:

— Я могу быть вам полезен. Огромные связи в любых кругах… Мой личный опыт… При этом абсолютно бескорыстно. Я знаю вас, мистер Бэд, и должен вам объяснить одну из причин ваших неудач: вы занесены в «черный список». Да, да! Не удивляйтесь! Работая на заводе Джона Андерсона, вы, инженер, поддерживали требование рабочих об увеличении заработной платы и освобождении из тюрьмы организаторов стачки. По нашим неписаным законам человеку, входящему в состав администрации, за это полагается смерть. Гражданская смерть. А иногда и физическая, самая настоящая. На вашем пути с тех пор повсюду возникают рогатки. Но там, где не пройти вам, могу пробраться я…

— Пшел прочь! — раздался могучий голос. Человек с фигурой тяжелоатлета почти неуловимым движением столкнул с места искусителя.

— Тоже мне — бизнес!.. — продолжал рокотать силач. — Шляются тут с утра до ночи, выслеживают людей, как ищейки, ждут подходящего момента сбыть какой-нибудь хлам, вроде нестреляющего пистолета, пузырька с водой, настоенной на горьком миндале и выдаваемой за синильную кислоту. А ведь когда-то и этот тип был человеком! Работал инженером. Сделал несколько изобретений. Но не в добрый час вздумал тягаться с людьми посильнее его… Однако у вас, приятель, действительно вид, как будто вам для полного счастья не хватает — только хорошего пистолета.

— Я устал! — сердито ответил Бэд вставая. — Смертельно устал… — Он вдруг почувствовал, что чем скорее он уйдет из этого страшного дома, тем будет лучше.

— Погодите! Не так уж давно я сам был в подобном положении, и меня трудно обмануть пустыми фразами.

Несколько минут собеседник Бэда молчал, углубившись в чертежи и описания, еще разбросанные на столе.

— Остроумно! Очень остроумно.

Я даже сказал бы больше, но я не люблю комплиментов. Чёрт побери! Если уж судьба свела нас случайно, надо воспользоваться этим и пойти дальше вместе. Здесь вам больше делать нечего. Я предлагаю вам отличную работу в моей мастерской, так как вижу, что вы — стоящий парень.

— Простите, — сказал Бэд в изумлении. — Я не имею чести знать…

— О! — заорал мужчина. — Всего лишь Дугел! Джордж Дугел, если вам угодно.

Что-то очень знакомое послышалось Бэду в этих словах. Он закрыл глаза. Огненные буквы ночных реклам поплыли перед ним: «Игрушки Дугела», «Лучшие в мире игрушки».

Бэд открыл глаза.

— Ага! Вспомнили Джорджа Дугела, чёрт его побери!

— Но чем я могу быть вам полезен? Я инженер-механик, специализировавшийся на сельскохозяйственных машинах. Даже в детстве я не питал склонности к игрушкам.

— Очень плохо! Если бы вы играли моими игрушками, вы потом не стали бы растрачивать драгоценное время и силы на никому не нужное изобретение.

— Ненужное? Оно сделало бы переворот!.. — воскликнул Бэд обиженно.

— Если Патентное бюро не запатентовало его — значит оно никому не нужно, — наставительно сказал Дугел. — Идемте в мою мастерскую, она тут совсем недалеко. Игрушки я давным-давно оставил. Они чуть не погубили меня. Занимаюсь я совсем другими делами; и. если вам понравятся условия, мы договоримся сегодня же. Я слышал, что вам говорили тут о «черном списке».

Все это — святая правда. Вы — конченый человек, мистер Бэд. Думаю, однако, что никто не будет преследовать старого Дугела, приютившего вас у себя. Надеюсь, конечно, у меня вы не будете устраивать стачек?

Дугел оглушительно захохотал.

— Не скрою от вас, что не только любовь к ближнему руководит мною. Человек, ведавший моей личной опытной мастерской, так сказать, штабом конструкторского бюро «Джордж Дугел», тяжко и неизлечимо заболел. А работа там специфическая… Кстати, и поужинаем у меня…

Упоминание об ужине подействовало на Бэда магически. Он уже не мог думать ни о чем другом. Шагая рядом с Дугелом, он мысленно повторял: «поужинаем», «поужинаем»…

В огромном многоэтажном здании, где помещалось конструкторское бюро Джорджа Дугела, к ним торопливо подошел высокий и очень худой человек. Он что-то озабоченно зашептал на ухо Дугелу Бэд услышал только несколько раз повторенное слово «взрыв». Лицо Дугела сделалось серьезным и мрачным.

— Идите сами в мастерскую! — крикнул он Бэду. — Каждый мой служащий скажет вам, как туда добраться. Я приду, как только освобожусь.

В мастерской было очень тихо. За столом у окна в унылой позе сидел старик, полировавший медный шар. Бэд поздоровался и объяснил причину своего появления. Мужчина, кивнув ему, буркнул: «Смит» — и молча продолжал свое занятие. Потом он отошел в сторону и, кряхтя, присел на корточки у большого колеса со сверкающими спицами, укрепленного на оси в горизонтальном положении.

Что-то у Смита не ладилось.

То на бок валилось колесо, то шар, выскользнув из рук, откатывался далеко в сторону. Когда Бэд решил прийти Смиту на помощь, старик сидел на полу в позе человека, потерпевшего кораблекрушение и только что выброшенного волнами на берег. Бэд с удивлением увидел, что лицо Смита совершенно мокро от пота, хотя в комнате было довольно прохладно.

Осмотрев колесо, Бэд поставил на место шар, являвшийся сердцем странного механизма. Колесо тотчас со звоном и свистом закружилось, и из него широким веером стал вылетать какой-то белый легкий порошок. Но через секунду колесо почему-то вздрогнуло и остановилось.

— Вот видите, — сказал Смит. — Дугел требовал, чтобы я перед уходом обязательно наладил эту чертовщину. У нас ничего не выходит. Здесь есть что-то, чего мы не знаем… Но почему вы с таким удивлением смотрите на это колесо? Если вас изумляет такой пустяк, странно, что босс выбрал моим заместителем именно вас. Вы вряд ли справитесь. Босс — человек чрезвычайно требовательный.

— Сегодня в Патентном бюро мне отказали в выдаче патента на мою машину под предлогом, что ее главный узел уже запатентован в древнем механизме для насекания надгробных плит. Сейчас же я вижу, что этот шар, хотя и уродливо, как в кривом зеркале, но отражает мою идею. Значит, я действительно не смог придумать ничего нового я заслуженно получил отказ. Четыре года я бился над своим изобретением. Отказывал себе во всем. Лишился из-за него работы, сна, покоя, друзей. И придумал только комбинацию из аппарата для высекания надгробных надписей и этого странного механизма.

Смит сидел в кресле и исподлобья смотрел на молодого человека, весь облик которого представлял собою воплощенное отчаяние.

— А вам не приходила в голову мысль о другом? Например, о такой нехитрой штуке, как обыкновенная кража?

— Кто же мог украсть мое изобретение в Патентном бюро? Вы смеетесь надо мной, мистер Смит?..

— Вы спрашиваете, кто в Патентном бюро мог бы украсть ваше изобретение? Легче ответить на вопрос, поставленный иначе: кто там не мог бы украсть любое изобретение? Там собрались отъявленные жулики, по сравнению с которыми Джемс Уоррен, нагло обокравший банк в Чикаго через пролом в полу, образец честности. Отборные «охотники за патентами» из нашего Патентного бюро обокрали изобретателей Германии, Франции, Бельгии, Голландии, Италии и всех других стран, где прошла наша армия. Это, так сказать, в государственном масштабе. Но они крадут и лично для себя, и для различных компаний, и для отдельных лиц… Что у вас там?

Бэд протянул бумаги, полученные им в Патентном бюро.

— Машина для автоматической поливки огородов… — с трудом выговорил он.

— Понятно, мистер Бэд. Простите, я не расслышал фамилию, когда вы поздоровались со мной. За вами была уже довольно давно организована правильная охота. Дугел очень заинтересовался вашей машиной, лишь только заявка попала к нему. У него в Патентном бюро огромные связи, и чиновники бюро обязаны не пропускать ничего, что может ему пригодиться. Он сейчас же начал работу в направлении, намеченном вашей заявкой.

Но либо в вашем описании слишком многое засекречено, либо вы допустили какую-то ошибку. Дело никак не ладилось… К вам обращались с предложением продать ваше изобретение?

— Да, несколько раз. Но все предложения были весьма подозрительны, и я категорически отказывался от них, ожидая ответа Патентного бюро. Если мое изобретение представляет такой большой интерес, мне совершенно непонятно почему на его пути столько препятствий?

Смит молча отошел в сторону, к стеклянному ящику, наполненному водой.

Блестящий предмет, похожий на большую никелированную сигару, лежал на покрытом камнями дне ящика. Из воды к доске с несколькими кнопками и выключателями тянулся провод. Смит нажал одну из кнопок, и металлическая сигара пришла в движение. При помощи стальных лап она взбиралась на «скалы», спускалась с них. Яркий луч вырывался из иллюминаторов подводной путешественницы и освещал дно аквариума. Обыкновенные камни, поднятые в соседнем дворе, в этом освещении выглядели красивыми и грозными рифами.

Смит протянул руку к пульту управления, и выключил механизмы. Модель остановилась и застыла в своем ящике, как уснувшая серебристая рыба.

— Сегодня, мой друг, у меня и у этой лодки — юбилей. Год назад я закончил работу над подводной лодкой, предназначенной для мирных целей, и начал добиваться, чтобы она из чертежей и модели превратилась в настоящую машину. Но мирная подводная лодка никого не заинтересовала. «Превратите ее в подводный минный заградитель, в боевую машину», — заявили мне. Я предпочел примириться с ролью изобретателя-неудачника, но лодка моя не стала заградителем. В этом единственная моя заслуга, мистер Бэд. А затем я стал рабом Дугела.

— Значит, все это?.. — растерянно спросил Бэд.

— Основное назначение особого конструкторского бюро Дугела — работа над оружием. Сельскохозяйственные машины служат Дугелу весьма удобной маскировкой.

— А что же хотят сделать из моей автоматической машины для поливки огородов?

— Автоматический многоструйный огнемет дальнего действия.

— Огнемет! — воскликнул Бэд задыхаясь. Ему представилась его машина, в дыму и пламени мчащаяся по полям, оставляющая за собой черный, выжженный дотла след. — И я сам, своими руками…

— Да, я уже сказал вам: Дугелу требуется ваша помощь. Если вы не захотите, на огнемете придется поставить крест. Только вы можете закончить работу.

Смит замолчал, прикрыв глаза рукой. Бэд с ужасом смотрел на колесо, сделанное по его идее.

— Так вот она, машина Джорджа Дугела! Нет! Лучше копать землю, дробить камень на дорогах, лучше голодать, чем сидеть в этой чистой и светлой комнате, превращая все, что только можно, в орудия убийства и разрушения… Нет! Пусть-ка они попробуют закончить распылитель без меня!..

— Прощайте! — громко сказал Бэд.

— Прощайте! — громко сказал Бэд.

Молодого человека поглотила ночная тьма…

На рассвете инженеру Иванову послышалось, что кто-то его позвал. Он вскочил с кровати и прислушался. Тишина. Только со второго этажа доносился шорох скользивших контактов автоматических электрических приборов. Иванов уже хотел лечь, но в этот миг звук повторился. Он походил на очень далекий, неясный призыв о помощи.

Торопливо одевшись, инженер выбежал из комнаты. Всходившее солнце окрасило золотом небо, море, скалу, на которой стояла лаборатория, и возвышавшуюся над обрывом круглую стальную башню. Звуки, разбудившие Иванова, шли оттуда.

Ага! Наконец-то заговорила!

Улыбаясь, Иванов быстро шагал по тропинке, протоптанной среди чахлых кустиков шалфея, мохнатые листья которых были унизаны сверкающими бусинками росы. Дойдя до обрыва, инженер остановился, прислушиваясь к странным, неразборчивым звукам — как будто в башне заключен глухонемой, всеми силами старающийся сообщить что-то очень важное, спешное.

Лаборатория на скале представляла собой один разросшийся прибор — механическое «ухо», день и ночь прислушивающееся к тому, что творится на море. Задачей установки было улавливать природный сигнал о приближении шторма и делать его слышным, громким.

Иванов прислонился плечом к автоматической сирене, от которой под землей был проведен в лабораторию кабель. Бормотанье механизма постепенно слилось в унылый, тревожащий сердце звук. Но для молодого инженера этот звук казался лучшей музыкой. В мечтах Иванов видел на берегах всех морей такие автоматы, предупреждающие рыбаков, что морю сейчас нельзя доверять.

«Идет шторм, — думал Иванов. — И, судя по звуку сигнала, очень сильный. Морскому коню придется сегодня здорово поплясать по волнам…».

Одинокую скалу, вздымающуюся над водой далеко от суши, когда- то давно назвали Морским конем за сходство с тем сказочным конем, который в бурю, весь в пене и травах, поднимается с глубокого дна, мчится по волнам и подхватывает тонущих моряков — отважных, настоящих моряков, и в последнюю минуту не проклинающих погубившее их море.

Акустическую лабораторию для исследования штормовых сигналов, посылаемых самим морем, построили на Морском коне потому, что сюда не доносились «шумы земли» — промышленные и транспортные, гул лесов и рек.

В хорошую погоду тут царствовала полная тишина, и даже чайки не нарушали ее своими резкими криками.

Сейчас вокруг Морского коня простиралась неподвижная водная гладь, и не верилось, что скоро она резко изменится. Но Иванов знал, что где-то далеко уже образовались волны и ветер, обдувая их, вызывает появление неслышных для человеческого слуха колебаний.

Обгоняя бурю, — даже ураган мчится примерно в 6 раз медленнее звука, — летят штормовые сигналы, словно невидимые буревестники… С тех пор как существуют моря и океаны, несутся над ними предупреждения, десять раз в секунду отбиваемые колоколом бури. Сколько человеческих жизней было бы спасено, сколько кораблей вернулось бы в свои гавани, если бы слух людей, начинающий улавливать звуковые колебания, совершающиеся не менее 16 раз в секунду, мог бы слышать шум надвигающегося шторма — удары «колокола бури», бьющего почти в 1,5 раза медленнее!..

Но даже после того, как голос шторма был открыт, для его изучения понадобились многие годы. Да и можно ли быть вполне уверенным, что работа уже закончена? В лаборатории Иванов в этом уже не сомневался, но здесь, лицом к лицу с морем, хранящим столько тайн, молодой инженер ощутил беспокойство. Вдруг он упустил что-нибудь важное?

«Надо еще раз проверить работу установки по отдельным звеньям», — решил Иванов, ускоряя шаги.

Четыре фасадных окна лаборатории были обращены к морю; вдоль противоположной стены тянулись ряды высоких стоек с аппаратурой. Здесь все как будто жило своей собственной жизнью. Вспыхивали и гасли разноцветные лампочки, медленно ползли вверх бумажные ленты самопишущих приборов, со щелканьем перескакивали цифры различных счетчиков. Самый аппарат, представляющий собой «ловушку» штормового сигнала, был основан на явлении резонанса и отличался большой простотой.

Главная трудность, стоявшая перед исследователями, заключалась в том, что местный ветер также создает колебания, почти не отличающиеся от сигналов идущего издалека шторма; их долго не удавалось отделить друг от друга.

Когда, наконец, была создана сложная система фильтров, позволившая надеяться, что она сможет отсеивать мешающие колебания, возникла новая задача: проверка и настройка всей аппаратуры оказались чрезвычайно кропотливым, утомительным даром.

Улавливался не сам «голос шторма», а уже измененный аппаратурой сигнал; и нужно было научиться разбираться в малейших оттенках звуков.

Иванов попросил оставить в лаборатории на Морском коне его одного, чтобы ничто не отвлекало внимания, чтобы он весь мог сосредоточиться на единственной цели. Дни и ночи проводил инженер с наушниками на голове. Порою, когда он долго охотился за едва различимым в хаосе звуков сигналом, ему начинало казаться, что он идет с завязанными глазами по очень высокому горному хребту, между бездонными пропастями с обеих сторон. До предела напрягая слух, Иванов старался не упустить своей путеводной «звуковой нити», но она вдруг почему-то обрывалась, и сердце инженера на миг замирало, словно он действительно летел в пропасть…

Теперь все это было позади. Настроенная аппаратура действовала четко и несколько раз ловила сигналы небольших штормов. Но лишь сегодня впервые заработала мощная установка, и голос шторма прозвучал не только в лаборатории, но и с башни над морем — с башни, являющейся прообразом будущих автоматических «сторожей погоды».

Иванов раскрыл толстый лабораторный журнал, в который он день за днем записывал наблюдения: «25 сентября. Шесть часов. Принят сигнал шторма. Полный штиль…».

В широко раскрытое окно лаборатории Иванов увидел необозримую гладь моря, блестевшую, как слюда. Он смотрел вдаль и на слух привычными движениями проверял действие установки.

Шторм идет с северо-востока. Оттуда, прямо на Морского коня, через несколько часов помчатся саженные волны с пенистыми султанами над грозно изогнутыми гребнями. И скорость ветра, и высоту волн, и силу их удара автоматически записывала аппаратура. На пленке запечатлевался звук штормового сигнала. Вся картина приближающейся бури, все ее беснования вокруг скалы как бы зарисовывались. Это победа науки, большая победа над стихией, удары которой скоро перестанут быть неожиданностью для человека.

Ну, а сейчас? Что ждет сейчас тех, кто находится в море?

Рука Иванова, державшая перо, дрогнула. Он вскочил и включил маленькую радиостанцию лаборатории.

Нетерпеливо поворачивая ручку настройки, инженер, наконец, услышал ответ на свои позывные:

— Слушает «Маяк».

Иванов узнал голос Травина, председателя рыболовецкого колхоза «Маяк».

— Здравствуйте, Николай Николаевич! Говорит Иванов. Где вы?

— У Черного мыса.

— Ого! Далеко… Как там? Тихо?

— Было, как в корыте. А теперь плоховато. Обманула нас тишина.

— Идите поскорее за мыс, в Песчаную бухту! Приближается сильный шторм.

Травин помолчал.

— Вряд ли успеем… Вышли мы сюда всей нашей флотилией, ведь здесь хамсу сейчас хоть ведром черпай! А на двух шхунах моторчики слабоваты…

— Посылайте сигнал бедствия!

— Не рановато ли, товарищ Иванов? Очень стыдно будет, если напрасно тревогу поднимем.

— Нет! Посылайте! Наш аппарат, предупреждающий о шторме, не ошибается.

Иванов выключил радиостанцию и, взглянув на часы, записал в журнал:

«Шесть часов тридцать минут. Штиль. У Черного мыса терпят бедствие шхуны колхоза „Маяк“».

В окно виднелось море, такое же гладкое, по-прежнему сверкающее солнечными бликами. Но цвет неба на горизонте как будто чуточку изменился. До прихода бури к Морскому коню можно было бы еще успеть сделать множество важных и интересных наблюдений, посмотреть, как ведут себя морские животные — крабы, морские блохи, рыбы-собачки…

Иванов снова взглянул на полоску на горизонте. Несомненно, она сделалась темнее. Придвинув к себе журнал, инженер написал:

«Выхожу на катере лаборатории на помощь судам „Маяка“».

Через десять минут, взревев мощными реактивными двигателями, катер «Пеламида», с свернутым на корме толстым буксирным канатом, рванулся в море.

Морской конь с гордо запрокинутой вершиной, походившей на голову лошади, пронесся мимо, и тень скалы на миг упала на зеркало в рубке «Пеламиды», в котором отражалось узкое лицо Иванова с гладко зачесанными черны ли волосами.

Как прощальный привет, прорвался вопль сирены и тотчас же снова утонул в гуле моторов.

Иванов резко увеличил скорость катера и взглянул в бинокль. На горизонте тянулась изломанная холмистая линия — волны, через которые надо было пробиться…

Плотина рухнула на рассвете, в тот час, когда начинают дремать даже ночные сторожа. Смывая на своем пути людей и легкие временные постройки, вода бурно хлынула с высоты ста пятидесяти метров, широко разлилась по долине, наткнувшись на упавшие глыбы бетона и, уже совсем спокойная, подошла к дому, где жили инженеры-строители. Глухо булькая в подвалах, просачиваясь под наскоро сложенный фундамент, вода угрожала зданию, но инженеры не торопились покинуть его: здесь они всегда были одни. Даже почтальон клал их газеты и письма в ящик у края шоссе, не рискуя идти дальше по узкому каменному забору, вдоль которого струилась река, прорвавшаяся к морю.

На седьмой день после катастрофы инженер Джемс Кеннеди торопливо просматривал газеты. Он читал только заголовки на первой странице, а потом выбрасывал газеты прямо в раскрытое окно. Одни бумажные листы тонули сразу, другие, распустившись парусом, скользили по воде, сталкивались, перегоняли друг друга и уплывали все дальше, дальше…

— Опять ничего, — сказал Кеннеди. — А признаться, я сегодня порядком струсил, прочтя слова: «Убийцы в Колорадо»… Оказалось — нападение на курьерский поезд.

— Про нас, конечно, напишут под другим заголовком: «Идиоты в Колорадо», — заметил Джонсон.

Его бледные губы растянулись в улыбку. Еще в детстве он научился смеяться над всем непонятным, страшным. Презрительная усмешка сделалась щитом, которым он прикрывал и растерянность, и ужас, и горе.

— Нет, серьезно: чем объяснить это упорное молчание о катастрофе после первого короткого сообщения? Наверно, сам удар, который обрушится на нас, будет менее мучителен, чем это бесконечное ожидание.

Слабо, как-то нерешительно звякнул телефон. Кеннеди быстро схватил трубку и обеими руками прижал ее к уху. Кабель был подмочен водою, и разобрать что-нибудь удавалось только с большим трудом. Кеннеди кричал, дул в трубку, просил повторить слова по буквам. Внезапно лицо его побагровело.

— Спасательная команда в шестой раз не могла пробиться в здание гидростанции. Стивен утонул. Погиб и Кид. Его унес поток.

— Тело главного инженера не нашли? — спросил Джонсон.

— Нет. Наверно, он уже в море и крабы расправляются с ним. Только, пожалуй, они отравятся. Такой мерзавец, конечно, никогда не попадался им. А Кида очень жаль…

Кеннеди посмотрел на дверь комнаты, в которой жил Кид.

— Придется написать его матери, пока мы еще трезвы.

Когда письмо было закончено, Кеннеди подошел к инженеру Браули, сидевшему в дальнем углу комнаты за столом, заваленным книгами и листами исписанной бумаги. Браули сосредоточенно смотрел на логарифмическую линейку.

— Генри, довольно считать. Ты слышишь: Кид не вернется никогда.

Браули досадливо поморщился и тряхнул головою. Яркорыжие волосы упали на глаза инженера; он привычным движением пригладил их и снова впился взглядом в линию визира. Через несколько секунд Браули с такой яростью швырнул на стол линейку, что стекло бегунка разлетелось на мельчайшие брызги.

— Тысяча двести! — воскликнул он.

— Что тысяча двести? — спросил Кеннеди.

— Запас прочности плотины, — с запинкой процедил сквозь зубы Браули.

— Здорово! Плотина в тысячу двести раз прочнее, чем надо, а рухнула она по причине, неизвестной инженерам, строившим ее! — воскликнул Кеннеди. — Какие там тысяча двести? Ты просто взялся не за свое дело. Разве мы настоящее инженеры? Мы люди «маленькой книги». Пока достаточно жалкого конспекта наук, вызубренного нами, мы еще кое-как справляемся. Но без таблиц Смита, номограмм Бука, справочника Робинса — что останется от инженеров Джонсона, Кида, Браули, Кеннеди? Ничего. За полями нашей «маленькой книги» вся техника для нас представляет сплошное «белое пятно».

Кеннеди побледнел, его черные глаза сверкали. Сейчас он ненавидел всех тех, кто дал ему диплом инженера без необходимых знаний, кто превратил его в слепого исполнителя, не могущего разобраться в том, правильно или неправильно решена главная техническая задача.

— Про людей «маленькой книги» ты не сам придумал. Это сказал Ваневер Баш, — заметил Джонсон.

— Тем более! Ему и книги в руки. Он-то уж знает, что представляет собою наш рядовой инженер. Семь дней понадобилось Браули, чтобы получить совершенно бредовый результат вычислений.

— Четыре. Трое суток мы только пьянствовали, — угрюмо заметил Браули.

— Хорошо, четыре. Кид не придумал ничего лучшего, как превратиться в водолаза, пытаясь среди развалин под водой найти какой-то ответ. Я сознаю свое бессилие и просто ничего не делаю.

Джонсон откровенно завидует своему более решительному отцу… Вот мы — четыре инженера, только неделю назад считавшие себя опорой мирового технического прогресса!

Кеннеди выпил остатки спирта и вместо закуски внимательно посмотрел на вскрытую консервную банку, шевеля губами. Потом с отвращением мотнул головою.

— Про меня ты наплел напрасно. А вот для Кида, пожалуй, и лучше, если он утонул. Его отношениями с рабочими как будто весьма заинтересовалось Федеральное бюро разведки, — сказал Джонсон.

Кеннеди стало стыдно своей внезапной горячности. Не слушая Джонсона, он достал записную книжку и начал ее перелистывать. В комнате было совершенно тихо. Джонсон, не любивший таких моментов, угрюмо уставился на пятно на скатерти. Так было в доме Джонсона, когда разорился отец. Сначала гнетущая, мертвая тишина, а потом выстрел, прозвучавший, словно гром. «Тигр Джонсон» заработал на страшной засухе 1944 года и разорился на неожиданном урожае через пять лет…

«Ах, если бы отец сейчас был с нами! — мечтательно думал Джонсон. — Уж он, наверно, придумал бы что-нибудь такое…».

В тоске Джонсон посмотрел на Кеннеди, как будто заснувшего над своей записной книжкой, на Браули, нахохлившегося, как побитый петух. Клок рыжих волос, топорщившийся на темени словно гребень, усиливал это сходство.

В университете Браули все знали под кличкой «Подножка», потому что он необычайно ловко применял этот запрещенный прием во время футбольных состязаний. Впервые в жизни Браули сейчас задумался над тем, что должны были чувствовать его противники, вдруг на всем бегу летевшие через голову.

С ним поступили нечестно! Ему подставили ногу в самый расцвет его карьеры. Ясно, что именно на них — Браули, Джонсоне, покойном Киде и Кеннеди — отыграются настоящие виновники катастрофы. С лицемерным сожалением и притворным раскаянием они заявят: «Ошиблись мы. Молодые инженеры, показавшиеся нам такими талантливыми, не оправдали надежд, возлагавшихся на них».

Ярлык тупицы, неудачника навсегда будет приклеен к Браули. Как будто после тяжелого и неудачного футбольного состязания, едва волоча ноги, Браули подошел к большой географической карте, висевшей на стене.

«Сьерра — Мохада… Где-то здесь строится водохранилище. Для Мексики, пожалуй, моих инженерных знаний хватит. Но опять вода! — думал Браули. Его передернуло, словно больного бешенством, к губам которого поднесли стакан воды. — Буду лучше строить дома…». Ему представились узкие дороги, покрытые оранжевой пылью, высокие тощие кактусы, похожие на огородные пугала, низкие широкие здания, тонущие в зелени садов…

Браули стоял у двери и первый увидел бледного высокого человека с налитыми кровью глазами и приоткрытым круглым ртом, которым он со свистом коротко и часто втягивал воздух. Весь он был какой- то измятый, разбитый.

«Кид!» — пронеслось в голове Браули.

Но он не верил своим глазам, тем более, что вошедший держал в руке что-то очень похожее на раздутый труп коричневой собаки. И только крик Джонсона и Кеннеди убедил смертельно испуганного Браули, что это не галлюцинация, а настоящий Кид.

— Теперь мы можем бороться, — очень торжественно сказал вошедший, поднимая над головой огромный, набитый до отказа портфель.

— Тут вся история строительства в документах, записках, письмах.

— Портфель шефа! — воскликнул Браули, и в глазах его промелькнуло выражение почтительности, с которой инженер привык смотреть на главного инженера строительства и его портфель.

— Где ты нашел это сокровище? — с изумлением спросил Джонсон.

Лицо Кида сделалось мрачным.

— В зубах у смерти… Я прошел в спасательном водолазном костюме в помещение гидростанции.

— Один?

— Мне помогал Стивен. Он утонул…

Кид говорил, часто останавливаясь, чтобы отдышаться.

— Спасательная команда пыталась пробиться через главный вход, но вода там несется быстро. Все думают: и я погиб. Когда я выбрался из воды, на берегу уже никого не было. Но мне посчастливилось найти трещину в стене. С большим трудом я пробрался в помещение. Никогда не забуду этого путешествия! В машинном отделении вода прозрачна, словно в хорошем аквариуме. Я видел генератор под водою, щит управления, приборы. Как в фантастическом сне. Огромные щуки, влетевшие откуда-то, на моих глазах стремглав кинулись на красные сигнальные лампы распределительных досок.

Кид помолчал, внимательно оглядел свои руки, потер их друг о друга.

— Я был принужден осматривать каждого, узнавать его. Ведь надо же было найти шефа! В машинном зале его не оказалось. По моим расчетам, он должен был находиться в комнате дежурного инженера. Двери в оба коридора перед этой комнатой кто-то закрыл. Вода просачивалась туда медленно. Шеф жил несколько дней. Он съел все, что можно и чего нельзя было есть. Портфель он берег до последней минуты жизни, повесив на потолочный крюк. Там образовался воздушный мешок, и портфель был совершенно сухим.

Я завернул его в резиновый плащ, найденный в комнате.

Кид расстегнул портфель и высыпал на стол целую гору подмокших бумаг. Белые, синие, красные, желтые, оранжевые, они лежали, как осенние листья каких-то ядовитых деревьев.

Несколько минут инженеры молча смотрели на документы, не прикасаясь к ним. Случайно глаза наталкивались на знакомые фамилии, на имена людей, погибших во время катастрофы. — Кид протянул руку и взял одну из бумаг.

— Кое-что я прочел еще на берегу. Не утерпел. Сюда мы будем складывать личные документы шефа, неинтересные для нас, а сюда — только самое важное.

Долго в комнате слышался шорох бумаг, изредка прерываемый восклицаниями инженеров, нашедших что-нибудь особенно поразившее их. Наконец все документы были рассортированы.

— Главное тут, в этих бумагах; в этой старой записной книжке шефа — вся тайна крушения плотины, — сказал Кид. — У шефа было свидание с представителем директора компании «ДЭМ». Вот он и притащил сюда всю эту бухгалтерию.

— Но как же ты узнал об этом? — удивленно поднимая брови, спросил Кеннеди.

— А… Наверно, через своих друзей рабочих?

— Брось, Джемс! Сейчас не до этого… — перебил Джонсон.

Кид взял листок со штампом какой-то лаборатории.

— Вот заключение профессора Майера о подозрительном по составу цементе, скупленном компанией «ДЭМ» за бесценок на забытых людьми и богом складах. Вывод: «опасная дрянь». А вот расписка того же профессора в получении от шефа двадцати тысяч долларов. Новое заключение: «цемент годится». Тут много подобных документов, связавших в одну цепь людей, от которых зависела судьба плотины.

— На что же они рассчитывали?

— Всего лишь на несколько миллионов долларов чистой прибыли. Как настоящие игроки, они рисковали, но были уверены, что плотина простоит не один год. Если бы не паводок, достигший такой силы, может быть, их расчет и оправдался бы. Подобные паводки повторяются здесь обычно через три-четыре года, а нынешний случился вне очереди. В книжке шефа есть выкладки, посвященные этому вопросу. Видимо, он успокаивал ими себя в бессонные ночи. Написаны они карандашом, кое-как. Безусловно, в постели. А вот коротенькая характеристика, которую инженер Лошен дал нам в письме к шефу. Совсем скромная рекомендация: «Три молодых дурака и один шизофреник. Мешать не смогут, да и не захотят»…

— Интересно, кто же это шизофреник? — с любопытством спросил Джонсон.

— Жалко, ах, как жалко, что шеф утонул! Мы бы теперь с ним посчитались… — зловещим тоном сказал Кеннеди.

— Надо разоблачить всех негодяев, из-за которых погибло столько людей — на станции, в других служебных помещениях, в долине, в домах. Мы должны сразу опубликовать в газетах эти документы, объясняющие, почему произошла катастрофа.

— Наивный ты человек, Кид! — воскликнул Браули. — Какая же газета поместит подобный материал? Ведь и сейчас молчание прессы по поводу катастрофы вызвано боязнью задеть компанию «ДЭМ».

— Найдется такая газета, — уверенно заявил Кид.

— Найдется! — повторил Джонсон, перебирая документы дрожащими пальцами. Возможность отомстить за семь суток мучений, за разбитую карьеру опьяняла его.

— Я изложу всю историю строительства, и завтра же все это будет в печати. Клянусь! Я хорошо знаком с Артуром Брауном. За его подписью материал прогремит на все Штаты.

Некоторое время Джонсон сидел, закрыв глаза, опустив голову на руку. Потом по его хмурому, бледному лицу пробежала обычная улыбка. Он схватил перо и начал быстро писать, отбрасывая исписанные листы. Когда статья была готова, он прочел ее про себя, задумался и вдруг громко рассмеялся. Смех был неприятный, резкий.

Джонсон обвел глазами сидевших на диване Кеннеди, Браули и Кида, терпеливо ждавших.

— Неожиданно мне пришла очень смешная мысль: что получаем мы, опубликовав статью? Мы отомстим компании «ДЭМ» и до известной степени оправдаемся. Только до известной степени. Нашей обязанностью инженеров было установить, что цемент ни к чёрту не годится. А что мы можем получить, не опубликовав всех этих документов?

— Может быть, тюрьму. Нас обвинят в антиамериканской деятельности, в диверсии. Кто знает, что выгоднее будет придумать компании «ДЭМ»? — сказал Кеннеди.

Кид молчал, со странным выражением лица вглядываясь в Джонсона. Казалось, он старается вспомнить, видел ли он когда-нибудь раньше этого человека?

— Нет, Кеннеди, нет! В этом случае мы получим все, что захотим. Вся компания «ДЭМ» в наших руках, пока у нас эти документы. Надо только придумать, как воспользоваться ими получше!

Браули вскочил.

— Блестящая идея, чёрт побери всех нас! Ты гений, Джонсон!

Кеннеди в изумлении только развел руками. Огромные ладони боксера-тяжеловеса дрожали.

— Надо быть справедливыми. Львиная доля во всем этом деле принадлежит Киду. Без него мы пропали бы. Что скажешь ты, Джонни? — спросил Джонсон.

Кид медленными, тяжелыми шагами подошел к столу, раскрыл портфель и один за другим бережно сложил в него все документы. Тщательно застегнув портфель, он взял его и направился к выходу.

В дверях он обернулся:

— Мне стыдно, что я так долго жил среди вас и не разгадал, кто вы. К счастью, на строительстве есть другие люди. Я ухожу к ним вместе с этими документами.

Он с такой силой захлопнул за собою дверь, что с полки упала ваза с засохшими цветами, Браули пристально посмотрел в глаза Кеннеди. Тот низко-низко опустил голову, словно стараясь спрятать ее. Браули сердито пожал плечами и вышел. За окном была уже ночь. Привычная улыбка медленно сходила с губ Джонсона. Он взял письмо к матери Кида и вложил его в конверт. Кеннеди вдруг двумя огромными прыжками выбежал из комнаты. Джонсон тоже вскочил, сунув руку в открытый ящик стола, но шаги Кеннеди раздавались уже далеко. Инженер снова сел и минут двадцать настороженно прислушивался, вздрагивая при каждом звуке.

Когда Браули вернулся, Джонсон взглянул на огромный синяк под его глазом и ничего не спросил. Браули взял приготовленное письмо, прочел адрес, скомкал конверт и выбросил его в окно, в реку, тихо струившуюся у стен дома.

— Я еду в Мексику… А ты?

Джонсон завороженными глазами смотрел, как по столу из перевернутого флакона расплывались красные, словно кровь, чернила.

— «Люди „маленькой книги“» — сказал про нас Кеннеди. Мы с тобою можем делать лишь то, чему научили нас наши «маленькие книги». Не только технические. Ты бежишь в Мексику? А я — гораздо дальше.

Дождь недавно кончился, но в воздухе висела тонкая пелена тумана, сквозь которую сельскохозяйственные машины, двигавшиеся на разных участках поля машиноиспытательной станции, казались странными, незнакомыми даже инженерам экспериментального завода, создавшим их.

Под широким длинным навесом выстроился десяток машин, прикрытых брезентом. Около одной из них — настолько большой, что ее передняя часть довольно далеко выступала из-под навеса, — стояли три человека: директор завода Смуров и два инженера-конструктора — Кутров и Иванов.

Смуров приподнял брезент и внимательно оглядел открывшуюся часть машины. Потом посмотрел на небо, на часы. Его розовое лицо с чуть припухшими веками было несколько встревоженно. Обернувшись к молодому инженеру, стоявшему рядом, Смуров сказал:

— Пора, Алексей Петрович: мне надо еще успеть в министерство.

Алексей Петрович Иванов кивнул головой и, сбросив пальто, начал готовить машину к пуску. Это был картофельный самоходный комбайн, предназначенный для работы в самых тяжелых условиях.

Смуров взял под руку Кутрова и отвел его в сторону.

— Что насупились, Николай Николаевич? Впрочем, в такую погоду у всех настроение паршивое. Даже у такого оптимиста, как я. Но я уверен, что все будет благополучно, и мы докажем, что наш комбайн может убирать картофель даже во время потопа.

Кутров стоял перед директором завода, задумчиво глядя на еще совершенно чистые башмаки гусеницы, видневшиеся из-под парусины. Бледное, немного суровое лицо инженера резко оттенялось черным непромокаемым плащом, покрытым пятнами глины разной формы и цвета.

— А я не уверен, что нами уже все сделано для такого тяжелого испытания. Дождь шел две недели почти непрерывно. Земля напиталась влагой. Существующая машина работает только на легких суглинистых почвах. По сравнению с ними место испытания нашего комбайна представляет собою что-то вроде расплавленного чугуна. По-моему, мы уже очень размахнулись.

— Вы против технического риска, Николай Николаевич! Что с вами? Вы всегда казались мне смелым инженером. Ведь именно вы помогли мне превратить наш завод, выпускавший одни только сеялки, в экспериментальный. Вспомните, какие только конструкции машин не проходили испытание у нас! И все кончалось благополучно.

— То, что мы делали раньше, Семен Григорьевич, было не риском, а технической смелостью, основанной на уверенности в правильности решения главной задачи. Теперь мы рискуем. Кроме того, испытания машин кончались благополучно тут, у нас. А как вели себя машины на полях совхозов и колхозов? Вы знаете?

— Нет. Рекламаций мы не получали, и этого для меня вполне достаточно. А что касается риска, то всякое новое — по-настоящему новое — дело связано с риском. Подумайте только: мы с вами подняли на щит совсем примитивное предложение этого мальчика, Иванова. И что сделали! А? Что мы сделали?! Я вас спрашиваю! Эта машина — этап нашего роста. Испытание наших сил. После нее мы с вами возьмемся уже за нечто совсем небывалое. У меня есть идея, развитие которой может оказаться очень полезным для машиностроения вообще. Мы с вами напишем капитальный труд на тему…

Кутров смотрел на огромное пшеничное поле, тянувшееся вдаль бледно-желтой стерней. В глубоких бороздках тускло блестела вода.

— Пожалуй, Семен Григорьевич, — перебил он Смурова, — мы слишком увлекались общими вопросами. Это сказалось и на конструкции нашего комбайна.

— Ерунда! Настоящий конструктор не должен задумываться над подобными пустяками. Как вам известно, я никогда не был ни на Марсе, ни на Венере. Но сообщите мне, какая там почва и какие на ней растут овощи, и я сконструирую любые сельскохозяйственные машины для этих планет.

— А я так не могу и не хочу работать, Семен Григорьевич! Инженер не должен витать в облаках абстракций, — перебил Кутров.

— Ладно, ладно… — примирительно сказал Смуров: — вредно кипятиться перед серьезной работой, особенно связанной с управлением новой машиной. Я ведь недаром просил вас самого сесть за руль. Вы чувствуете пульс работающей машины. Я это хорошо знаю.

Из-под навеса раздалось глуховатое рычанье мощного мотора, лязганье металла, и на поле вышла машина, похожая на гигантский утюг, снабженная гусеницами и большими колесами, сейчас поднятыми над землей.

— Вот наш «крейсер»! — воскликнул Смуров. — В полной боевой готовности… Ну, ни пуха, ни пера! Вперед!

Задыхаясь от быстрой ходьбы, к ним подошел пожилой, дородный человек, вызывавший в памяти образ Тараса Бульбы. Это был директор одной из крупных украинских МТС, хороший знакомый Кутрова, приехавший в город в командировку.

— Здорово, Устименко! — сказал Кутров.

— Эх, опоздал! — воскликнул Устименко. — Хотел как следует разглядеть твою машину до похода. Теперь поздно: вымажется она в грязи — ничего не увидишь…

Не по годам проворно Кутров вскочил в кабину водителя и опустился на упругую кожаную подушку рядом с Ивановым, улыбнувшимся весело и доброжелательно, как будто стараясь прогнать с лица Кутрова его суровое выражение.

Очутившись в кабине, Кутров забыл о Смурове, обо всем, не относившемся к испытанию комбайна. Сквозь прозрачные оконца машины виднелось изрытое поле, деревья, тянувшиеся вдоль берега реки.

— Налево, к шесту с зеленым флажком, — сказал Иванов: — там начинается картофельное поле.

Он с радостью смотрел на Кутрова, красивое мужественное лицо которого сделалось таким спокойным.

На экспериментальный завод Иванов пришел прямо со студенческой скамьи, горя желанием строить новые, все более совершенные сельскохозяйственные машины, и на каждом шагу наталкивался он на затруднения, которые казались непреодолимыми. Кутров, словно мощный буксир, повлек Иванова вперед. Немногими, удивительно точно подобранными словами, эскизом, как будто так небрежно набросанным на первом попавшемся куске бумаги, старый инженер делал до смешного простым все то, что казалось Иванову сложным, запутанным. Благодаря помощи Кутрова Иванов быстро освоился с заводом, с его задачами.

Мысль о «вездеходном» картофельном комбайне зародилась у Иванова в прошлую дождливую осень, когда никакие машины не могли работать на вязком, насквозь пропитанном водой грунте. Необычные идеи были частыми гостями Иванова. Они кружили голову, но не выдерживали суровой трезвой проверки, производившейся Кутровым. Молодой инженер порою уже говорил себе: «Видно, нет у тебя крыльев, товарищ Иванов. Не найти тебе нехоженых дорог…». И когда пришла мысль о картофельном комбайне, Иванов торопливо прогнал ее: все равно ничего не получится. Но соблазнительное видение возвращалось и возвращалось: в осеннее ненастье, в дождь, вперед и вперед двигается по размытой водой земле комбайн инженера Иванова, не боящийся ничего, спасающий урожай. И однажды ночью, охваченный творческим порывом, Иванов примчался к Кутрову.

Всего ждал Иванов, излагая суть конструкции картофельного комбайна. Но когда он увидел, что у Кутрова дрогнули углы рта, что конструктор старается сдержать улыбку, юноша покраснел и замолчал. Если человек из жалости не хочет показать, что твои мысли вызывают у него только улыбку — это страшнее всего: страшнее открытой насмешки, упреков, сердитых слов. Дальше идти некуда.

— Ну дальше!

— Что же говорить еще… Вам смешно слушать.

— Нет, нет. Я только вспомнил кое-что смешное из своей молодости. Идея хороша. Я помогу вам…

Конструкция машины, о которой ночью рассказал Иванов, недаром вызвала улыбку у Кутрова: столько технически неверного было в рассуждениях молодого инженера. Но Кутров часто говорил, что настоящий инженер должен уметь воспользоваться малейшим зерном хорошей идеи и дать ему развиться полностью. Он сделал это и с идеей картофельного комбайна. Но необычность некоторых важнейших узлов машины смутила его. Кутров и Иванов попросили Смурова принять участие в разработке. А тот внес в дело свою стремительность, азартность, размах…

— Комбайн-амфибия, это, пожалуй, не снилось еще никому! — смеясь, говорил Смуров.

Инженеры долго обдумывали каждую деталь самоходного картофелеуборочного комбайна, который в трудном положении мог бы действовать словно сознательно: очищать в нужную минуту механизмы от грязи, развивать большие усилия в местах, где металл засасывала тяжелая, мокрая земля.

Лемехи машины, впиваясь в почву, подавали комья земли вместе с ботвой и клубнями на первый элеватор, по мере своих сил выбрасывавший весь ненужный груз. Дальше картофель проходил три камеры очистки и уже сухой ссыпался в бункер.

Как давно все это было! Комната в табачном дыму, стол, заваленный трубками чертежей, чей-то нежданный вопрос, вдруг ставивший всех в тупик, отбрасывавший сразу назад, к самым истокам технической задачи, ставивший под сомнение самую возможность осуществления картофельного комбайна-вездехода, думал Иванов, выглядывая из кабины, осматривая поле, казавшееся сейчас бесконечным. Во время испытания сбор картофеля в корзины был не нужен, и Иванов видел, как на черном фоне земли среди луж высятся серые конусы, аккуратно насыпанные лотком, соединенным с автоматически опустошавшимся бункером.

— Отлично берет, — Иванов, улыбаясь, смотрел на стрелку, показывавшую, какой чистый груз каждый раз попадал в бункер.

И вдруг стало труднее. Машину словно кто-то толкал назад, тянул вниз. Стрелка, указывающая нагрузку, лихорадочно запрыгала вокруг красной черточки. Иванов глянул на Кутрова. В кабине было прохладно, но на лице старого инженера выступили бисеринки пота.

Налево, ближе к реке, часть поля была покрыта водой, над которой чуть возвышались ветки полегшей картофельной ботвы. Иванов уловил тревожный взгляд Кутрова, брошенный в ту сторону. Комбайн свернул вправо. Тогда Иванов осторожно положил руку на рулевое колесо и сделал усилие, чтобы повернуть его влево. Руль поддался, но не сразу.

Рука Иванова легла на руль машины.

Кутров посмотрел на небольшую худую руку, лежавшую рядом с его рукой. Четко, с необыкновенной яркостью, вспомнился ему один из участков Степного фронта, где много лет назад он не раз сам водил автомашины. Там, у разбитой ивы, на повороте, в кабину шофера садился спутник, всегда новый, иногда очень молчаливый, порою слишком разговорчивый. Он клал на рулевое колесо руку и держал ее так на всем опасном отрезке пути, где пули и осколки пронизывали кабину, били по бортам.

Эта чужая рука — то грязная и загорелая, то чистая и холеная — двигалась невесомо, неощутимо вместе с колесом, словно ее и не было. Но Кутров отлично знал, что в страшную секунду рука случайного спутника твердо сожмет рулевое колесо и спасет машину, вдруг потерявшую управление. Рука Иванова сейчас властно требовала подчинения себе. Кутров мгновение помедлил, потом покорно последовал немому указанию молодого инженера.

Комбайн, натужно загудев мотором, врезался в участок картофельного поля, который правильнее было бы назвать болотом. Иванов по-прежнему не отрывал глаз от прибора, показывавшего, как картофель сыплется и сыплется в бункер. Но многое изменилось во всем поведении машины! Лязг, грохот, какие-то перебои и вибрации обрушились на «картофельный крейсер», словно под ним рвались тысячи невидимых крошечных мин.

Иванова охватило чувство человека, заплывшего слишком далеко и вдруг понявшего, что не так уж хорошо он плавает, не так уж хорошо знает глубину реки, ее течение, омуты. Впервые в жизни молодой инженер ощутил, как трудно механизмам справляться с землей, как много и упорно должен изучать все особенности грунта человек, конструирующий машины для сельского хозяйства, механизмы, посылающие вызов самой природе, работающие в любых условиях. И стало Иванову страшно, дрогнули его руки, лежавшие на колесе руля.

Еще учеником ФЗУ забрался однажды Иванов на самую верхушку лестницы, прислоненной к стене строившегося огромного цеха. Стал на последнюю ступеньку и хотел с торжеством глянуть вниз: вот я какой смелый! Но вдруг увидел: ползут по запыленным кирпичам две свежие, красные, словно ручейки крови, полосы. Все длиннее они, длиннее, все быстрее скользит лестница, царапая кирпич. И некому помочь, и не сбежать с четырехэтажной высоты… Лестница проползла метра полтора и уперлась нижним концом в фундамент, приготовленный для станка. Казалось, такое не забыть. Но забылось. А сейчас вспомнилось все: до трещинки на верхней ступеньке, до серого клочка паутинки на стене. И как тогда, мучительное томление сковало пальцы рук и ног. А сознание работало напряженно, остро. Не ускользала ни одна мелочь из происходившего в комбайне, вокруг него. Иванов сразу почувствовал вдруг возникшее сопротивление руки Кутрова.

— Хватит, Алексей Петрович, — сказал Кутртов. — Вы сами понимаете, что если случится какое-нибудь сравнительно несерьезное происшествие, машину все-таки можно будет «дотянуть», хотя бы с комбайном долго пришлось возиться потом, устраняя недостатки. Другое дело — авария. Это поставит под сомнение всю реальность нашей идеи.

— Разве не хуже будет, если такие машины выйдут на поля? Мы делали вездеход, и наш комбайн должен быть им! Вы просто, наверное, переутомились, Николай Николаевич, — ответил Иванов, снова потянув руль влево.

Кутров положил руки на колени.

— Правьте сами. Еще метра два-три налево, и, по-моему, комбайну конец…

Иванов смотрел через переднее стекло кабины на воду, тонким слоем покрывавшую здесь почти все поле. Кое-где прыгали испуганные, полузаснувшие от холода лягушки. По воде разбегалась кругами рябь, вызванная шлепаньем гусениц комбайна.

Иванов на миг представил себя на месте Кутрова. Как тяжело будет ему, если с машиной случится что-нибудь скверное! Комбайн, может быть, его последнее детище… Сегодня вечером он вернется домой, разбитый, усталый. И, как всегда, на пороге улыбнется жене, словно ничего не произошло, и какой-нибудь шуткой ответит на беспокойный вопрос об испытании комбайна, в гибели которого будет виноват он, Иванов.

Стоит только повернуть немного вправо, и комбайн снова будет на грунте, с которым он может справляться. Но ведь сам Кутров будет, конечно, жалеть потом об этой предательской минуте слабости, помешавшей идти прежней дорогой.

Иванов наметил конец пути — большой бугорок, до которого обязательно надо было добраться. Казалось, сердце инженера двигалось вперед-назад, вперед-назад вместе с поршнями мотора, дотягивая комбайн до цели, преодолевая трудный участок пути. Но еще на половине дороги к бугру, который потом так часто снился Иванову со всеми подробностями, как будто навсегда сфотографированными глазом, дрогнул комбайн. Он накренился и словно застонал горестно и протяжно.

— Приехали, — сказал Кутров, тяжело шагнув из кабины. Пальцы его, зачем-то торопливо расстегивавшие пуговицы пальто, дрожали… Через несколько минут у комбайна были Устименко и директор, бледный, сразу потерявший свою уверенность. Он бросился к Иванову, крича что-то неразборчивое. Кутров быстро открыл кожух, чтобы посмотреть, что случилось.

Пошел дождь, и на сверкавшие медью и сталью, самые сокровенные детали комбайна потоками полилась вода, Теперь это было не страшно.

— Неисправимо… — сказал Кутров, опуская руки, бессильно прислонившись к мокрой гусенице, облепленной глиной.

Смуров вытер платком запачканные тавотом пальцы и, сердито размахнувшись, бросил его в грязь.

Потом, стараясь казаться спокойным, сказал Кутрову и Иванову:

— Значит, опять за расчеты, друзья? — В тоне его слышались непривычные, заискивающие нотки.

— Нет, Семен Григорьевич, — ответил Иванов. — Я буду продолжать работу над комбайном, но в другом месте.

К бледному лицу Смурова прилила кровь. Растерянность директора сменилась гневом. «Крысы покидают мой тонущий корабль», — подумал он.

— Вас не отпустят! — гневно воскликнул Смуров. — Хотите сбежать в институт? Найти местечко поспокойнее?

— Нет. Я еду в МТС.

— В МТС? — сказал Смуров изумленно. — Что вы там будете делать? Вы, один из самых многообещающих конструкторов завода?!

— О, я найду, что делать в МТС! Я давно уже думал об этом. Но теперь я твердо знаю, что МТС должна быть обязательной ступенью для каждого инженера — механизатора сельского хозяйства. Николай Николаевич как-то рассказывал мне, что инженером его сделал не только институт, а и работа в поле, в МТС. Я же прямо со школьной скамьи попал на завод. К счастью, у меня оказался прекрасный учитель — Николай Николаевич. Но земли по-настоящему я все-таки не видел. А потом стало казаться мне, что я незаменим здесь, что сельскохозяйственные машины можно строить, как всякие другие, не считаясь со специфическими особенностями их работы в поле. Теперь же я вижу, что земля, так много дающая нам, многого и требует… Есть и еще одно важное обстоятельство, о котором последнее время я думал так часто. Я убежден, что теперь МТС сами станут теми лабораториями, теми научно-исследовательскими институтами, из которых будет выходить новое, двигающее вперед все наше сельское хозяйство.

— Так езжайте же к нам на Украину! — воскликнул директор МТС, обращаясь к Иванову. — Тащите туда и вашу машину. Разве ж она плоха? Да я ж и сам инженер-механик. Видел я, как она лезла по грязи, прямо по болоту. Починим ее. У нас и мастерские отличные и завод «Литейщик» под боком… По рукам, что ли?

— По рукам! — ответил Иванов.

— Счастливого пути! — сказал Кутров, прощаясь с друзьями, — Счастливого пути… — тихо повторил он, смотря, как две фигуры, удаляясь, медленно расплываются в сетке дождя, сливаются с темным полем машиноиспытательной станции. — А ведь мальчик прав, — сказал Кутров, обернувшись к Смурову, — мы делаем машины для обработки земли, а сами не всегда стоим на ней обеими ногами.

Смуров не ответил. Он глядел на гусеницы комбайна, ушедшие в топкую землю. Забрызганные водою фары машины казались директору бельмами слепого, устремленными на него с тяжким упреком.

Ослепительный свет далекой молнии на мгновение вырвал из тьмы длинную мраморную лестницу, большие вазы с гладиолусами, поднимавшимися вверх, словно факелы, с агавами, которые казались букетам из широких кинжалов, остриями обращенных к небу.

Высокий, стройный мужчина, появлялся на лестнице только в моменты вспышек молнии, как будто шагал сразу через десяток ступеней.

— Ну вот, — сказала Ольга матери, сидевшей у стола — Дождались вестника. Это конечно, от отца.

Первые капли дождя, крупные и тяжелые, ударили по окнам дома в ту минуту, когда незнакомец остановился у входа, видимо переводя дыхание. Ольга широко распахнула двери.

— Входите, вас прислал отец?

— Простите за такое позднее вторжение. Я сегодня же хотел увидеть профессора. Как жаль, что я напрасно побеспокоил вас!.. — вошедший смотрел на жену Никитина, Нину Георгиевну, вставшую с полуприкрытой книгой в руках. — Я на катере приехал из института. Но раз Игоря Николаевича нет дома, я отправлюсь в поселок и подожду его возвращения. Разрешите мне наведаться завтра?

— Нет, нет! — воскликнула Нина Георгиевна. — Оставайтесь у нас. Обязательно! Сейчас хлынет настоящий ливень. Извините, как вас зовут?

— Михаил Волков.

Ольга критически оглядела Волкова:

— Наверно, вы механик? Или, может быть, вычислитель? Я не припоминаю вас. А ведь я частенько бываю в институте и всех людей, непосредственно связанных с «Марсом-I», хороню знаю.

Волков несколько секунд молча смотрел на аквариум, в котором серебристые плоские рыбки держались на одном месте, как будто подвешенные на невидимых нитях елочные игрушки.

— Я… биолог, старый ученик Игоря Николаевича. Он преподавал у нас астробиологию. Но я в дальнейшем специализировался по нашей, земной биологии. Занимаюсь членистоногими.

— А!.. — разочарованно протянула Ольга. — Помню, однажды и отцу приехал его ученик-биолог. Прощаясь, он забыл про коробочку с живыми каракуртами. Ее кто-то раздавил, и потом всем, кроме мамы, пришлось долго вылавливать разбежавшихся пауков.

Волков тихо засмеялся.

— Не беспокойтесь, я не привез ничего… — он помедлил: — живого…

— Меня интересовала ваша специальность, — продолжала Ольга, — потому что я сотрудница института. В «Марсе-I» есть моя доля участия. К несчастью, я оступилась на трапе у монтажной площадки и немного вывихнула ногу. Так и не удалось посмотреть на испытание двигателя «Марс-I».

Вынужденное безделье раздражало девушку. С некоторой суровостью она думала о ночном госте: «Такой сильный, цветущий молодой человек, а занимается букашками…».

Волков, не подозревая, что думает о нем Ольга, с большой радостью принял предложение Нины Георгиевны. Перспектива хотя бы ненадолго вновь очутиться снаружи, где уже лил дождь, мало привлекала его.

Через несколько минут он оказался в просторной, уютной комнате, мягко освещенной скрытыми лампами, приятно согретой воздухом, прошедшим установку искусственного климата. Волков предвкушал, как растянется на удобной постели. Несмотря на широкие окна, выходившие на море, оглушительные раскаты грома не помешают заснуть. Михаил заметил установку, закрывавшую окна ловушками для звуков. Стоило только при помощи нескольких рукояток на эбонитовой панели управления произвести требуемую настройку, и любые звуки, даже грозы, прорывавшиеся в комнату, должны были «завязнуть» в акустических лабиринтах.

Волков протянул руку к панельке управления ловушками, но в дверь комнаты постучали.

— Пожалуйста! — отозвался молодой человек, подходя к двери. С изумлением он увидел Ольгу в непромокаемом плаще с капюшоном, надвинутом на самые глаза.

— Извините меня, — сказала девушка. — Мне пришла мысль, что с тех пор как папа уехал куда-то, мы ни разу не были в его лабораториях, где он проводил столько времени один. А идти туда не так уж безопасно: они представляют собою как бы кусочки Марса, Венеры и других планет со всеми их особенностями… Не согласились бы вы проводить меня? Нога немного болит, да и одной трудновато осмотреть все. А в случае чего-нибудь неожиданного…

— С огромным удовольствием! — воскликнул Волков.

Косой дождь, лившийся потоками, встретил молодых людей за дверями дома. Ветер, как будто хотевший в клочья изорвать плащи, мешал идти. Ольга протянула Волкову руку.

При вспышке молнии Волков разглядел невысокие корпуса, выстроившиеся один за другим. Без окон, они показались ему угрюмыми.

Профессор Никитин был не только знаменитым конструктором космических кораблей, но и выдающимся биологом. Он много лет посвятил исследованиям условий жизни на других планетах, искусственно воспроизведенных в специальных зданиях.

Ольга, открыла замок двери, потом нажала кнопку выключателя. Вспыхнула лампа, осветившая небольшую узкую комнату.

— Мы пока только в тамбуре. Но и здесь советую вам дышать спокойно, ровно. Когда окончательно придете в себя, мы оденемся соответствующим образом, и я постепенно создам здесь такие же условия, как в лаборатории. Тогда мы отправимся путешествовать по Венере.

— Я готов, — ответил Волков.

В тяжелой одежде, похожей на водолазный костюм, с несколькими прослойками, защищавшими от сильной жары, в шлеме, с кислородным аппаратом для дыхания, Волков смотрел через стекла, как неузнаваемо преобразившаяся Ольга двигала блестящие рычаги и внимательно следила за приборами на большом щите. Ольга повернула крошечный штурвальчик, выступавший из стены, и Волков увидел, как почти четверть этой стены с какой-то особой торжественностью стала медленно поворачиваться вправо, открывая вход в следующее помещение.

Тревожный желто-оранжевый свет, проходивший как будто сквозь прозрачную дымку, сгущавшуюся у потолка, заливал голые черные и серые камни, нагроможденные причудливыми грудами. Мелкий серый песок — пыль «Венеры» — покрывал весь пол лаборатории. В наушниках шлема Волкова раздался отчетливый голос Ольги:

— Мой отец немного художник и даже в научной лаборатории любит создавать различные эффекты, поражающие глаз. По его убеждению, Венера при близком знакомстве выглядит именно так. Это подтверждают и строгие научные данные. Но мне кажется, что вы охотно вернулись бы обратно…

Вместо ответа Волков решительно шагнул вперед. Он шел по рыхлому слою пыли, рассматривая желтые и оранжевые растения. Когда-то они были зеленого и голубого цветов. Но необходимость отражать красные и инфракрасные лучи, несущие наибольшее количество тепла, заставила растения искусственной Венеры постепенно изменить свою окраску.

В радионаушниках Волкова вновь послышался мелодичный голос Ольги:

— Раз вы оставили астробиологию и так долго не виделись с отцом, я посвящу вас в некоторые его последние работы. В сущности, загадка Венеры раскрыта совсем недавно. Не было даже хорошо известно, есть ли на этой планете реки, моря, жизнь, подобная земной. В течение многих лет и в этих лабораториях отца и в других искусственно воспроизводятся физические условия различных планет и изучается, какие земные растения, и животные лучше всего могут приспособиться и жить на Марсе, Венере. Посмотрите на эти растения. Вы их должны узнать: они много лет назад были найдены в горячих источниках Средней Азии, в ущельях, раскаленных подобно духовой печи… Как пышно развились они тут! Они еще на Земле боролись с жарой, духотой, жили без влаги. А это некоторые из животных, для которых решена проблема жизни «на горячей сковородке».

Среди камней и растений лениво, медленно передвигались крупные животные, напоминавшие Волкову страшную на вид австралийскую ящерицу молоха. Они сплошь были покрыты бесчисленными шипами-наростами, служащими для поглощения малейших количеств влаги из воздуха. Вообще «Венера» профессора Никитина, по мнению Волкова, представляла собою теплицу или оранжерею с температурой, поднявшейся до 80° и застывшей на этом числе, невыносимом для человека.

Ольга осмотрела каждый закоулок лаборатории, заглядывая в каждую большую щель и даже с трудом и отвращением влезла в пещерку, в которой скрывались какие-то существа, напоминавшие Волкову тихоокеанских крабов, попавших на сушу.

Только обойдя лабораторию, девушка устало опустилась на обломок растрескавшегося камня.

— Каждый день. — глухо промолвила она, — много часов отец проводил здесь, особенно в последнее время. Как-то он мне сказал: «Надо приучать себя к мысли, что среди такой же пыльной пустыни, быть может, даже без этих скромных признаков жизни мне долго придется бродить одному».

Немного отдохнув и переодевшись, Ольга и Волков через тамбур, герметически отделявший «планеты» одну от другой, прошли в соседнее помещение.

— Марс… — услышал Волков голос Ольги.

На «Марсе» одетый в шубу и шлем Волков чувствовал себя сравнительно неплохо — словно он забрался на очень высокую гору с разреженным воздухом, с низкой температурой. Растений здесь было множество, но только голубого, синего и фиолетового цветов, чтобы они могли поглощать скупое тепло, попадавшее извне. Свет тут был неприятный, голубовато-фиолетовый, словно на дне моря. Мхи, плауны, низкорослые деревца, похожие на иву и березу, покрывали почву «Марса». Сравнительно теплый день на Марсе сменяется лютыми морозными ночами даже в экваториальных областях. Поэтому животные на «Марсе» имели необычайно густой длинный мех, защищавший их от резких колебаний температуры.

Особенно понравилось Волкову странное мохнатое животное на очень высоких и тонких ногах. Оно было ласково, как домашняя собака.

— Это далекий, чрезвычайно сильно изменившийся потомок горного козла, — оказала Ольга. — Я надеюсь, что на Марсе есть гораздо более красивые и воинственные существа, но отец говорит, что именно подобное животное, если завезти его на Марс, может там жить и размножаться лучше всего.

— Да, — сказал Волков, задумчиво гладя неведомое животное, прижавшееся к его колену, — давно прошли времена, когда акклиматизация требовала многих лет. Этот процесс теперь безмерно ускорен. Я вижу, что в нашем распоряжения есть уже животные, годные не только для Марса, но и для Венеры и для других, еще более неуютных планет солнечной системы.

— Сейчас здесь день, — прервала Ольга Волкова. — Но я всесильна… И через несколько минут наступит ночь с ее страшным холодом. Смотрите внимательно, как эти ручьи, эти лужицы и струйки воды превратятся в лед, в прозрачные сталактиты. Чудесная картина! Смотрите и ужасайтесь.

Ольга подошла к герметически закрытому пульту управления. Снаружи по-прежнему свирепствовала гроза. Оглушительный удар грома отозвался на «Марсе» едва уловимо, но «марсианский» свет вдруг погас. У потолка вспыхнула единственная белая лампа. Однако накал ее быстро спадал.

Ольга подбежала к двери в тамбуре, толкнула ее сначала рукой, затем всем телом.

В наушниках Волкова раздался странно приглушенный голос:

— Мы в плену. Нечаянно я отключила грозовой предохранитель, и удар молнии повредил левую часть электрической цепи лаборатории. Автоматическая блокировка двери повреждена. А как открывают двери в таких случаях, я, увы, не знаю. К тому же что-то произошло с регулятором температуры, он застрял на положении «Полярная ночь».

Волков поспешил к двери, но его усилия ни к чему не привели. Температура застыла на минус 70°, нагрев костюмов, производившийся током по кабелям, тянувшимся за «космическими» путешественниками, как хвосты, выключился.

— Вы понимаете, что нас ждет? — спросила Ольга совсем глухим голосом.

Волков кивнул, смотря, как сероглазое узкое лицо девушки с чудесными каштановыми волосами как будто расплывается, уходит вдаль… Морозный узор начал быстро затягивать стекла шлема. Ольга слегка покачнулась. Волков подхватил ее и посадил на обломок скалы. Они сидели рядом, рука Волкова в толстом грубом рукаве лежала на плечах Ольги.

— Как будто стало теплее… — сказала Ольга.

— Да, — ответил Волков, поеживаясь и стараясь, чтобы в наушниках не раздавался предательский дробный стук его зубов. Он словно сквозь туман видел руки Ольги, покоившиеся на ее коленях. Собственно не руки, а огромные неуклюжие рукавицы. Но Волков ясно представлял себе в них тонкие кисти девушки, невольно нанесшие только что смертельный удар и ему и себе самой. Чувствовал он к этим рукам только нежность, какой он не испытывал ни к одним рукам на свете…

Стекла шлема совсем затянулись льдом. В наушниках прозвучал слабый шорох, показавшийся Волкову словом «прощай». Безразличие замерзающего человека, убаюкивая, охватило Волкова. Он летит куда-то… не страшно, не больно… Вдруг полет прекратился резким толчком. Тепло медленно поползло от ног к сердцу, к самым кончикам пальцев рук. Со стекол шлема стали сплывать бельма инея и льда, и еще тускло, сквозь маленькое прозрачное окошечко Волков увидел человеческую фигуру, формы которой скрывал марсианский костюм. Неведомая фигура бесцеремонно раскачивала Ольгу за плечи. Тяжелый шлем девушки сначала бессильно клонился то вправо, то влево, потом начал сопротивляться посторонним усилиям и, наконец, вздернулся вверх.

— Как вы посмели войти сюда одни? — отчетливо услышал Волков сердитый мужской голос.

— Мы искали тебя, папа, — смиренным тоном ответила Ольга.

Волков попытался встать. Но рука тяжелой каменной глыбой опустилась на его плечо.

— Сидите, сидите. Никаких резких движений. Теперь я здесь командую!

Через полчаса Волков лежал в своей кровати. Он даже не включил акустическую ловушку, потому что звуки затихавшей грозы были для него звуками прекрасной жизни, к которой он вернулся.

Полный необычайных впечатлений, Волков быстро уснул. Сны были тревожны и странны. Мохнатые существа с горящими глазами толпились около него, издавая певучие, высокие звуки. Огромные змеи с гладкой кожей, сверкающей, как драгоценные камни, вдруг вздымались перед ним, покачивая головами, похожими на человеческие…

Утром Ольга и Валков сидели на нижней ступени лестницы, тянувшейся от дома до самого моря. Они наслаждались ярким солнечным светом и теплом. Ольга по временам останавливала пристальный взгляд на Волкове.

— Я так и не пойму: окаменели вы вчера от холода, или вы человек, встречающий опасность как подобает?

— На меня действовал двойной холод: лаборатории и вашего сурового взгляда. Без этого я, наверно, метался бы, как обезьяна в ловушке, — шутил Волков, внимательно следя за стайкой серебристой кефали.

Ольга сердито всплеснула руками.

— Вы как эти медузы! — сказала она, указывая на голубоватые колокола, висевшие почти неподвижно у поверхности моря. — В вас нет стремительности, готовности к головокружительному полету. Очевидно, вы слишком погрязли в своих баночках, скляночках, аквариумах, где все так тихо. Конечно, вам известно, что такое «Марс-I». Ведь это слово постоянно упоминается в институте. Но настоящих горячих чувств наш космический корабль в вас не вызывает…

Вспоминая, каким встревоженным было это красивое девичье лицо вчера ночью за стеклами шлема, Волков следил за Ольгой, внезапно высоко вскидывавшей черные тонкие брови, сердито сжимавшей губы, делавшей презрительную гримаску, потом вдруг вспыхивавшей жизнерадостным смехом. Волков готов был сознаться в робости кролика, в полном незнакомстве с «Марсом-I», в чем угодно, лишь бы по-прежнему Ольга горячо и страстно убеждала его в прелестях космонавтики, в превосходствах мощнейших двигателей для космических ракет, в разработке которых она участвовала.

«Марс-I» был недавно создан строителями космических кораблей под руководством Никитина. Он обеспечивал безопасность при взлете с Земли и при посадке на Луну, Марс или другую планету. Цель первого полета ракетоплана типа «Марс-I» с человеком была двойная: проверить состояние искусственных спутников Земли, запущенных значительно раньше, а потом достигнуть Венеры. Ракеты без команды, посланные с различных ракетодромов, взлетев со скоростью от 8 до 11 километров в секунду, автоматически изменили направление своего полета и начали бесконечный путь вокруг Земли на расстоянии от нескольких сотен до 35 тысяч километров. С помощью радиосигналов управления с Земли некоторые из них были связаны в надежные, прочнейшие острова.

— Отец уже не молодой человек. Но он поведет в космос свой корабль! В день старта упадет парусина с грандиозного бериллиевого памятника, отлитого в честь этого полета. А вы… Эх, вы!.. Видимо, я никогда не обращу вас в свою веру. «Рожденный ползать…».

— Нет, нет, — перебил Волков. — еще две-три такие лекции, и я сам попрошусь в полет… Но только с вами.

Несмотря на шутливый тон Ольги, Волков чувствовал, что она чем-то встревожена. Особенно ясно сказывалось это, когда девушка украдкой следила за своим отцом. То же самое Волков заметил и в поведении Нины Георгиевны.

Самого профессора Волков раньше знал совсем другим. Ему, еще очень молодому, было непонятно, что человек может измениться так быстро. Никитин выглядел усталым, постоянно обеспокоенным…

В конце дня, прошедшего для Волкова как одно прекрасное мгновение, к нему в комнату вошел Никитин.

— Итак, — сказал профессор, — все решено. Я сразу понял это по вашему лицу, по глазам… Вы привезли заключение?

Волков молча наклонил голову и протянул профессору запечатанный пакет. Никитин, не вскрывая его, сунул в карман.

— Я рад, что все это поручено вам, моему лучшему ученику и соратнику. Что именно решит комиссия, я, собственно, знал и сам. Но мне казалось: а вдруг природа сыграет со мною какую-то дружескую шутку? Вдруг ко мне вернулось здоровье молодости. В этом странном состоянии несколько дней назад я решил проверить себя, так сказать, на практике. Я думал вернуться настолько быстро, что отсутствие мое не вызовет беспокойства дома…

С некоторой нерешительностью Никитин продолжал, часто делая долгие паузы:

— Маленький корабль был совершенно готов к полету вокруг Земли. Вы незнакомы с ним. Это новинка, созданная Крыловым. Я еще и еще раз внимательно осмотрел все, проверил управление. Все в полном порядке. Тогда я лег в футляр, уменьшающий перегрузку тела при взлете. Взглянул на большую черную стрелку, стоявшую на нуле шкалы, и нажал кнопку. Над головой вспыхнула красная сигнальная лампочка. Такая же загорелась и у смотрового окна.

Раз… Два… Три… Четыре…

Досчитав до десяти, я закричал во весь голос и продолжал кричать, ощутив первый мощный толчок ракеты. Не знаю, известно ли вам, что много лет назад летчики пикирующих бомбардировщиков открыли, что крик или пение помогают переносить перегрузку организма при выходе из пике. Лежачее положение и постепенный набор скорости уменьшали мучительность перегрузки от ускорения, но все же я чувствовал, как отливает кровь от мозга. Я стал хуже видеть, указатели курса полета представлялись мне просто белыми пятнами. Началось головокружение, простое головокружение, от которого в данных условиях очень трудно застраховать человека моего возраста. За щекою у меня лежала пилюля в тонкой нерастворимой оболочке. Я все время думал, что на короткий миг лекарство, содержавшееся в ней, даст мне почти сказочную силу. Я потрогал пилюлю кончиком языка. Головокружение не проходило. А что, если неправильно работает автомат, поврежденный при взлете? Что, если закапризничал один ив двигателей? Дефект должен быть устранен немедленно. Я разгрыз оболочку пилюли. Язык и левая щека онемели. Сейчас же, словно из тумана, выплыли стрелки приборов, исчез шум в голове. И только бегло глянув на приборы, я понял, что ракета летит, сбившись с курса, куда-то в космическое пространство.

«С одним мотором что-то случилось. Надо встать», — подумал я. Нажал кнопку управления своим футляром и попробовал встать. Как будто началась борьба с невидимым осьминогом. Я оказался слишком слаб! Слаб, несмотря на прием всей дозы сильного лекарства! Тяжелые щупальца давили плечи, стискивали шею, не давая дышать. С огромным трудом я схватил ближайший рычаг управления: в порядке! Другой, третий… Четвертый не двигался. Я тянул его вверх, вниз, наваливался всем телом. Бесполезно!

А ракета неслась и неслась, и возвращение на Землю делалось все более невозможным. Надо выключить двигатели. Если горючего не останется, все будет кончено: ракета навеки повиснет в безвоздушном пространстве. Но, сделав несколько лишних сотен километров, космический корабль все же подчинился моей руке.

Никитин подошел к большому книжному шкафу и вынул растрепанный том давным-давно забытого журнала за 1913 год. Он быстро нашел нужную страницу и протянул книгу Волкову. Под общим заголовком были собраны портреты авиаторов. В фантастических шлемах, в кепках, в шляпах, семьдесят семь молодых, полных сил людей разных национальностей казались друзьями, сфотографировавшимися вместе на память.

— Вот мой далекий предок, авиатор Никитин, «Вуазен» которого развалился в воздухе в воскресный день над праздной толпой… У всех этих пилотов были отвага, кое-какие необходимые навыки. Но техника стояла тогда очень низко.

Авиаторы, пилотировавшие тогдашние «летающие этажерки», постоянно рисковали своей жизнью.

Игорь Никитин, портрет которого вы здесь видите, не знал, что в такой ветер, в какой он поднял свой «Вуазен» над площадью, машина должна была рухнуть неизбежно. Теперь мы твердо знаем и все возможности своих машин, и каверзы любой погоды, и соответствие своего внутреннего состояния с поставленной задачей. И именно поэтому я не могу и не хочу повторить того, что сделал Игорь Никитин много лет назад.

Волков долго молчал, не решаясь нарушить ход мыслей своего учителя. Потом он сказал голосом, в котором чувствовались и восторг, и преклонение, и еще что-то, чего не мог бы определить ни профессор, им сам Волков.

— Вы изумительный конструктор, Игорь Николаевич, и летали вы так много. Не мне говорить вам, что полет на космическом корабле — сейчас еще трудное испытание для организма… То, что вы мне сказали, только подтверждает это. Но «Марс-I», ваше лучшее детище, вылетит в срок. Не печальтесь, что вас там не будет! Вы создадите еще более прекрасные межпланетные корабли… такие, на которых смогут летать все, кто угодно, — дети, пожилые люди… Но сейчас…

Волков оборвал фразу, стиснул руку учителя и стремительно вышел из комнаты.

Никитин устало взглянул на раскрытый журнал со старым снимком. Юная французская летчица с пышной прической и огромными глазами как будто прислушивалась к тому, что, улыбаясь, говорил ей сосед, летчик Игорь Сергеевич Никитин.

После отъезда Волкова профессор сказал жене, что не полетит на «Марсе-I», так как чувствует себя недостаточно хорошо. Нина Георгиевна, отлично понимавшая состояние Игоря Николаевича, молча сидела рядом с ним у огромного, во всю стену окна, выходившего на море. Луна медленно поднималась над черной громадой мыса, походившего сейчас на чудовище, припавшее к воде круглой гигантской головой с настороженно поднятым ухом.

В этот миг язык пламени вырвался на мысу и взмыл вверх.

— Что это? — воскликнула Нина Георгиевна, вскочив и всем телом припав к стеклу балконного окна.

— Что это? Катастрофа? Ведь это там, на площадке твоего корабля!..

— Нет. Это не катастрофа, а победа. Очень большая победа. «Марс-I» вылетел точно в назначенный час. Ведет его в пространство наш недавний гость, Волков. Он прислан был институтом, чтобы, как мой ученик и друг, поговорить со мною, сказать, что специальная комиссия, исследовавшая мое здоровье, рекомендует мне… остаться на Земле. Он передал мне письмо комиссии, которое я вскрыл после его ухода. Там было сказано, что полетит Волков, если я не имею ничего против этой кандидатуры… Что ж, лучшего человека для такого трудного дела нельзя было выбрать. Я позвонил об этом в институт.

В комнату торопливо вбежала Ольга. Она бросилась к матери, не заметив отца, стоявшего в глубине комнаты.

— Как прекрасен этот полет, мама! И как страшно смотреть на огненный след в небе; словно что-то отрывается от самого сердца. Ведь там…

— Папа здесь, — мягко сказала Нина Георгиевна. — Летит наш бывший гость, Михаил Волков.

Ольга отшатнулась от матери, схватившись за спинку кресла.

— Кто же пустил его в ракету? Он обманул всех на ракетодроме, воспользовавшись каким-нибудь словом отца… неосторожной запиской… Безумец погибнет!

— Он космонавт редких качеств, — перебил Никитин. — Он готовился как мой дублер. Но… мой полет был бы ошибкой. Ведь это первый большой корабль. Чтобы лететь на нем, нужно железное здоровье. Так, пожалуй, бывало с каждой новой машиной — от старинного дирижабля и до самолета.

Профессор ласково притянул к себе Ольгу и сказал:

— Ты огорчена? Напрасно. Думаю, что мы еще всей семьей слетаем на Марс. Я уверен, что мы скоро создадим межпланетные корабли, на которых сможет летать любой человек.

Никитин подошел к приемнику, стоявшему в углу комнаты, включил его и настроил.

«Тик-так, тик-так, тик-так…».

Это в тишине раздались сигналы, излучавшиеся радиопередатчиком ракетоплана. Никитин слушал, наклонив голову. И лицо его, чуть освещенное слабым светом шкалы приемника, стало мягче, спокойнее.

— Все в порядке. Механизмы работают идеально. Пока ты будешь слышать эти «тик-так», ты можешь быть уверена, что ракета и ее водитель в безопасности…

Девушка стояла у окна, смотря на какую-то светящуюся точку, которая как будто двигалась. И ей казалось, что весь мир сейчас настороженно прислушивается к однообразным слабым сигналам жизни, несшимся из пространства на Землю.

— «Марс-II» может отправиться, не ожидая возвращения «Марса-I», — сказала Ольга. — И ты мне говорил, папа, что он может взять пассажира?

— Да. Пилот и один пассажир.

— Я хочу полететь на «Марсе-II». Помоги мне в этом, отец. Хорошо?

Никитин молча кивнул головой, не отрывая глаз от неба. Всем сердцем своим, всеми своими помыслами он был там, в бесконечном и таинственном просторе космоса.

Советский писатель, публицист, член Союза писателей СССР, лауреат Сталинской премии (1953).

По образованию инженер, почти четверть века сотрудничавший с журналом «Техника — молодежи» в 1930-1950-е годы, автор нескольких книг и нескольких научно-фантастических рассказов и ряда антимилитаристских и антиамериканских рассказов, в которых фантастика присутствует лишь эпизодично. Часть этих рассказов была включена автором в свой сборник «Человек в джунглях» (1951). В 1955-м он выпустил научно-популярную книгу «Тайны моделей», в которой рассказывает о теории подобия и моделирования, разработанную академиком Л. И. Седовым и его школой. Скоропостижно скончался в возрасте 59 лет. Похоронен на Ваганьковском кладбище в Москве.