Фантастические и приключенческие рассказы из журнала «Вокруг света».
v. 1.0 — a53
Про служебное повышение Мортона в Институте тропической медицины сказали: «Ближе к небу». Немногие надеялись увидеть его когда-нибудь еще. Но директор института, прощаясь, подчеркнул, что смотрит на новое назначение Мортона лишь как на временную командировку:
— Вы очень нужный нам человек. Честное слово, жаль посылать вас на эту злополучную станцию, но Форстер так запутал дела, что один вы сможете быстро навести там порядок.
Вспоминая эти слова, служившие ему утешением, Мортон приближался к одной из станций Института тропической медицины, затерянной в гилеях Амазонки.
Путь Мортона не заслуживал названия дороги в обычном смысле. Как в морях течения отличаются своеобразным оттенком поверхности воды, иногда уловимым только для опытного глаза, так здесь нужное направление указывали только выделявшиеся среди окружающей растительности острые листья диких ананасов и кустарник уирана, окаймлявший смешанные заросли трав. Бороться с буйной живой массой, щедро поливаемой дождями и освещаемой тропическим солнцем, бесполезно. Мортон отлично знал это. Но когда ветки уираны, сплетаясь, образовывали настоящие заграждения; он проклинал и Форстера и себя самого.
Дорога свернула ближе к реке. Угрюмо опустив голову, Мортон ехал «лесными руинами», мертвым лесом, погубленным слишком высокими речными наносами. На пальмах, фикусах, хевеях — нигде ни листа. Даже все более тонкие ветви давно были сломаны бурями, и деревья напоминали завороженных чудовищ, раскинувших в разные стороны несколько коротких толстых щупальцев. Одни лазящие растения оживляли эту мрачную картину. Они, казалось, росли на глазах и, жадно устремляясь вверх, к солнцу, торопились прикрыть своими блестящими листьями и прекрасными цветами трупы деревьев, уже почерневшие и потрескавшиеся.
Эти гиблые места индейцы называли каа-игапо — затопляемый лес. Во время разлива Амазонки и ее притоков вода подступает почти к станции. Окрестности постоянно насыщены испарениями, кишат змеями, ядовитыми насекомыми. О жизни, таящейся в густых зарослях каа-игапо, до сих пор известно так мало.
Каа-игапо постепенно перешел в незатопляемый лес — каа-этэ. Деревья здесь были гораздо выше, толще, их покрывала густая темнозеленая листва. Лес был таким огромным, в нем настолько не было заметно следов какой-либо деятельности человека, что неожиданное появление здания станции Института тропической медицины даже бывавшему здесь Мортону казалось миражем, готовым каждую секунду рассеяться без следа.
Мортон увидел одноэтажный лом с широкой террасой, ажурную мачту ветроэлектрической установки и чуть возвышающуюся над землей плоскую бетонную крышу какого-то склада. Просторный двор покрывали трава и кактусы, похожие на свернувшихся ежей. У колодца росло десятка два шоколадных деревьев с плодами, свисавшими, как маленькие дыни, прямо со стволов. Над ними раскинула ветви тенистая и высокая сумаума с широкими и плоскими выступами-ребрами у комля, делающими это дерево устойчивым и прочным, как радиомачта. В окна дома били последние лучи солнца, и они горели тревожным багряным светом, как будто в комнатах начинался пожар.
Это была одна из стандартных станций Института тропической медицины, затерянных в чужой стране у берегов Амазонки. Приближаясь к дому. Мортон хотел припомнить, кто ушел отсюда благополучно, — и не смог. Теперь настала его очередь. Форстер, правда, добровольно забрался сюда, но он всегда был странным, необыкновенным человеком. Провести столько лет в самой убийственной части гилеи Амазонки и в результате написать книгу о вымирании индейцев, книгу, рукопись которой никогда не пойдет дальше полки архива Института тропической медицины! Кто, кроме Уота Форстера, сделал бы это?
Мортона никто не встретил. Он поставил лошадь в конюшню и вошел в дом. В комнате доктора Форстера постель была не убрана, и лег кий тростниковый стул валялся у изголовья кровати. На подушке, хранившей отпечаток головы, на столе — повсюду лежал толстый слон пыли. Форстер, очевидно, что-то писал, но на листе бумаги, уже сильно пожелтевшем, не было ни слова. Чернила в открытой автоматической ручке давно высохли.
Мортон знал, что помощник Форстера, доктор Книг, умер восемь месяцев назад. Но на станции работали двое слуг. Куда же они делись? Может быть, дом подвергся какому-нибудь нападению?
В конце коридора, рядом с комнатой Форстера, находилась маленькая лаборатория; другую сторону дома занимала комната с книжными полками, походной кроватью и круглым столом. Мортон внимательно осмотрел все помещения, но нигде не было следов борьбы, пятен крови. Напавшие, если они были, куда-то увели Форстера и слуг. Может быть, его растерзал ягуар или укусила ядовитая змея, а слуги, боясь обвинения в убийстве, разбежались?
Мортон закрыл на ключ дверь библиотеки и лег на койку. Сразу стало как-то особенно тихо, и Мортон впервые представил себе Форстера мертвым. Что ему теперь всякие обследования, выводы, наказания, увольнение с волчьим билетом? Не нужный никому человек ушел навсегда, и трагическая смерть сделала его значительным.
О его гибели будут теперь писать очень много, доказывая на Ярком примере, что институт жертвует своими лучшими сотрудниками ради торжества науки над коварной природой амазонской гилеи. Потом, достаточно подготовив почву, потребуют еще больших уступок от правительства страны, явно неспособной самостоятельно гарантировать безопасность ученых. В Институте тропической медицины, в лаборатории болезни Чагаса распространенной только в Бразилии, появится большой портрет Форстера в раме из черного дерева, со строками из стихотворения Киплинга:
А Форстер вовсе не заслужил такой чести. Ведь он в джунглях взвалил на свои плечи бремя желтых и черных. Изменив цивилизации, как говорил директор, он, борясь с болезнями, стремился спасти от полного исчезновения «лишних» людей, только могущих помешать широкому использованию всех ресурсов Амазонки, когда до них дойдет очередь.
Утром Мортон принялся за осмотр стола Форстера.
Первой ему попалась в глаза толстая, аккуратно переплетенная книга — врачебный журнал. Осторожно Мортон переворачивал листы, записанные именами индейцев, диагнозами болезней, рецептами. Институт не снабжал станцию лекарствами, и Форстер, очевидно, тратил свои личные деньги на приобретение дорогих новейших медикаментов. Просматривая журнал, Мортон подсчитал, что Форстер в среднем принимал в день человек пятнадцать.
Он вышел на террасу, и действительно, на ступеньках лестницы и в тени сумаумы и шоколадных деревьев сидели больные. Прислонясь к перилам, стоял мужчина, державший на руках девочку лет десяти. Даже беглого взора достаточно, чтобы определить у ребенка болезнь джунглей, разрушающую спинной и головной мозг, поражающую сердце и другие органы человека, особенно детей. Кто мог поручиться, что где-нибудь в лохмотьях этой пары не таится триатома мегиста — лесной клоп, разносящий болезнь Чагаса? Одно дело — держать этутрнатому в плену лабораторной банки, и совсем другое — знать, что она прячется где-то в щелях хижин и домой туземцев. По ночам этот крупный клоп — нападает на спящих детей и взрослых, высасывая кровь особенно из кожи лица, за что он и получил название «поцелуйного клопа».
— Доктор Форстер умер! — громко крикнул Мортон по-португальски. — Лечить вас некому, и никогда больше не ходите сюда.
— Доктор Форстер умер! Доктор Форстер умер! — как эхо, раздались по двору голоса. Мужчина с больной девочкой покрыл ее голову и лицо какой-то тряпкой и медленно пошел к лесу.
И Мортон вспомнил университетскую клинику, книги, в которых так много говорилось о долге врача. На миг ему сделалось страшно. Он впервые так близко видел людей, которых в институте многие годы, не задумываясь, обрекали на смерть. Но потом, рассердясь на самого себя, Мортон топнул ногой и закричал еще громче:
— Прочь! Прочь! Забудьте сюда дорогу!
Ему захотелось сейчас же уничтожить самую память о Форстере, о всех его делах. Мортон сложил дневники и отчеты Форстера, его журнал, приборы, которыми он пользовался для осмотра больных, прихватил фотографии в бледно-желтых пальмовых рамочках и свалил все это в кучу на дворе. В ярких солнечных лучах пламя было почти не видно, и превращение разноцветных бумаг в черный пепел выглядело даже фантастически. В последнее мгновение глаза Мортона невольно приковала к себе выцветшая большая фотография молодой женщины с очень старомодной прической. Коробясь, она шевелилась, словно стараясь выдаться из костра, и эти движения вместе с призрачными бликами пламени, пробегавшими по глянцевитой бумаге, придавали лицу необыкновенную живость. Мортон быстро подтолкнул палкой фотографию к центру костра, и стоял над ним, пока все, чем Форстер жил на уединенной станции, не превратилось в несколько горстей пепла.
Отныне станция должна прославиться совсем не так, как раньше. При Форстере этот дом был чем-то вроде спасательного корабля в джунглях. К чёрту! Мортон поднимает на нем черный пиратский флаг.
Человек, через несколько дней попавший на станцию Форстера, вероятно, подумал бы, что очутился доме страстного зоолога. Всюду стояли затянутые сетками банки и ящики, в которых копошились и жужжали жуки, мухи, москиты, клопы и другие насекомые. Здесь не было гигантских жуков, способных прокусить до кости человеческий палец. Мортона не привлекали чудовищные пауки, гоняющиеся за мышами и мелкими птицами, сороконожки, пугающие даже привычный взгляд. Тут преобладала разная мелюзга, но тигр и ядовитые змеи были по сравнению с ней неопасными животными. Одни из этих насекомых таили в себе яд неизлечимых болезней, другие, как пожар, могли уничтожить любой урожай — плод человеческого труда.
Надев длинные резиновые перчатки, Мортон осторожно вытащил из клетки опоссума. Маленький зверек, быстро привыкающий к человеку, спокойно сидел на белой клеенке. Мортон тщательно осмотрел его, перебирая мех. Опоссум, принимая это за ласку, довольно щурился и задирал мордочку, как кошка, которую чешут за ухом.
Мортон пинцетом снял со зверька триатому мегисту и другого, широко распространенного, безобидного клопа. Пока Мортон сажал опоссума в клетку, клопы торопливо разошлись в разные стороны, словно подчеркивая этим, что у них нет ничего общего: один — страшный обитатель джунглей, другой — безобидный клоп. Мортон привычным движением уколол в большой грудной нервный узел обоих насекомых тонкой иглой, смоченной в едком кали. Оба клопа остались на месте, парализованные, но живые.
Мортон вскрыл их ланцетом, более тонким, чем лезвие безопасной бритвы, и начал исследование под микроскопом. В кишечнике триатомы мегисты он сразу обнаружил существа, похожие на крошечных рыбок с тончайшим «хвостом» — жгутиком. Это были трипанозомы Круца, вызывающие болезнь Чагаса. К этому открытию Мортон отнесся совершенно равнодушно: главная цель эксперимента заключалась в обнаружении трипанозомы в будущем переносчике. Сможет ли это насекомое, распространенное несравненно более широко, чем триатома мегиста, сделаться разносчиком болезни Чагаса? Можно ли эту болезнь и африканскую нагану, распространяемую мухой тце-тце и уничтожающую в тропиках рогатый скот и лошадей на огромных территориях, сделать послушными человеческой воле и заставить гнездиться в насекомых, имеющихся повсюду?
В Институте тропической медицины, в кабинете директора, висит огромная карта мира, всегда прикрытая шелковой занавеской. Она ни чего не скажет непосвященному глазу: весь земной шар усеян какими-то значками, цифрами — и только. Но специалисты института, знающие тайну этой карты, называют ее «картой смерти». Цифры и значки — шифр, указывающий, куда и какие распространители болезней человека и скота или вредители сельскохозяйственных растений могут быть переброшены с наибольшей уверенностью в успехе. Особенно отмечались возможности широкого заражения новыми, неизвестными в данной местности болезнями, распознавание и лечение которых, естественно, будут очень затруднительными.
В лаборатории «привязанность» возбудителей болезней к определенным переносчикам победить иногда нетрудно. Гораздо сложнее сделать это в природных условиях. Тут лучшие возможности представляют станции в джунглях. Опыт из таких лабораторий можно смело вынести в «производственные условия», не опасаясь никаких неприятных последствий. Кто узнает об этом? Можно делать испытания на домашних животных и даже на людях.
Специализировавшись на болезнях, распространяемых насекомыми, Мортон был хорошим энтомологом и на своей станции решил провести опыты еще со множеством насекомых, наносящих страшный вред полям и садам. Всех этих мелких, но опасных врагов человека Мортон благополучно доставил на станцию, и они здесь чувствовали себя прекрасно. Но особенные надежды Мортон возлагал на колорадского жука.
В местах, не заливаемых водой и богатых растениями из семейства пасленовых, благодаря теплому климату колорадский жук, по расчетам Мортона, должен был начать размножаться со сказочной быстротой. Одного «заповедника» колорадского жука, организованного Мортоном, хватило бы, чтобы создать целые армии жуков и их личинок, готовых в любой момент обрушиться на поля чужих стран.
Но все эти опыты трудно произвести без помощников. Ведь на станции нет даже слуг. Кроме того, Мортон почувствовал и недостаток охотников за насекомыми. Рыться в норах броненосцев и гнездах опоссумов, отыскивая триатому мегисту, или ловить в лесах других насекомых — не так уж приятно.
«Не следовало прогонять индейцев!» — подумал Мортон.
Он вышел на террасу в надежде, что кто-нибудь, еще не узнавший о его приезде, явится на станцию за помощью. К его большой радости на ступеньке сидел индеец. Это был старик небольшого роста, с широкими и плоскими чертами лица, с черными, чуть косящими глазами. Мортон сразу узнал представителя почти уничтоженного племени мессайа.
— Дома доктор? — тихо спросил индеец по-португальски.
— Он умер.
Старик низко опустил голову и, тяжело вздыхая, молчал несколько минут.
— Я ему издалека принес кое-что. Принесенное мертвому нельзя уносить обратно. Пусть это останется в доме, где жил доктор.
Индеец раскрыл свою сумку, сплетенную из тонких полосок пальмовых листьев, и вытащил два маленьких глиняных горшочка, завязанных куском выделанной кожи игуаны. Он молча и испытующе смотрел на Мортона.
У Мортона дрогнули и похолодели руки, принявшие драгоценный груз.
— Идем на террасу, поешь и отдохни.
Пока старик со сдержанной жадностью ел консервы и экономно, короткими глотками пил нагретое солнцем виски, Мортон раскрыл горшочек. Тёмно-коричневая масса пахнула на него ароматом орхидей, дыханием лесной чащи с ее бесчисленными цветами и гниющими болотами. Он с наслаждением вдыхал этот запах, связанный для него с мечтами о богатстве, могуществе.
Совсем недавно Мортон предложил компании «Лэмбе кемикал продактс» выпускать новое лекарство, помогающее при эпилепсии, детском параличе, нервном истощении, бешенстве и множестве других, самых разнообразных болезней. Благодаря широковещательной рекламе и «беспристрастному» хвалебному отзыву Института тропической медицины, лекарство сразу начало пользоваться большим успехом. Бутылки, украшенные пестрыми этикетками с изображением индейца, целящегося из длинной бамбуковой трубки в тукана, сидящего на пальме, быстро расходились по всей стране. Спрос был так велик, что Мортону в рецепте приходилось все уменьшать и уменьшать содержание главной составной части — кураре, стрельного яда южноамериканских индейцев. Но единственным поставщиком кураре для Мортона был авантюрист из Эквадора, запрашивавший каждый раз все большую сумму за глиняные горшочки с ядовитым снадобьем. Выпуск лекарства сошел на нет.
Индеец сонными, блаженными глазами смотрел на двор, залитый солнечными лучами, на темнозеленую неподвижную массу леса. С шоколадных деревьев одно за другим с легким шумом падали созревшие плоды. Они потревожили какое-то животное, трава зашевелилась, и скоро Мортон и индеец увидели гадюку сурукуку, длиной метра в четыре. Слегка приподнимая свою плоскую голову со смертоносными зубами, она раскачивала ею, готовая встретить любую опасность. Глаза индейца загорелись. Он взял свою палку, — Мортон увидел, что это бамбуковая трубка. — положил ее на перила террасы и, почти не надув худых сморщенных щек, с едва слышным свистом выдохнул воздух из легких. Мортону показалось, что крошечная стрелка пролетела мимо: змея по-прежнему раскачивала головой и не выражала никакого беспокойства. Но, всмотревшись, Мортон увидел стрелку, торчавшую из спины сурукуку.
Он глянул на часы — было без пяти минут час. Индеец снова безразлично смотрел на лес и чуть слышно мурлыкал песенку. Змея все еще раскачивала головой, но движения становились все медленнее. Порой сурукуку в изнеможении роняла голову на землю, но снова, видимо, с трудом и все ниже поднимала ее. Когда голова пресмыкающегося окончательно припала к траве, Мортон опять взглянул на часы — прошло три минуты.
— Ты сам делаешь это кураре? — спросил он индейца.
— Нет. Этим занимаются еще более старые люди, чем я.
Он засмеялся дребезжащим смехом.
— Когда я был еще мальчишкой, кураре у нас делал только один колдун-знахарь. Устраивался большой праздник, и колдун ждал, что-бы все напились пьяными до бесчувствия. Тогда он переворачивал пьяных носом к земле и начинал варить кураре, чтобы никто не узнал тайны. Таков был строгий обычай и у других племен. Теперь секрет знаки многие, и кураре старые люди варят у порога своих хижин, как похлебку — днем, вечером. А раньше это можно было делать только в полнолуние.
Мортон протянул индейцу свой великолепный складной нож.
— Хватит тебе за то, что ты принес сегодня?
Радостно расплывшееся лицо старика ответило лучше всяких слов.
Мортон вынес из комнаты ружье Форстера и сказал:
— Если ты принесешь три раза столько кураре, сколько ты можешь донести на спине, я отдам тебе это ружье.
Старик кивнул головой.
— Но скажи мне, для чего тебе кураре? По нашим обычаям оно должно служить только для охоты. Им нельзя пользоваться для убийства человека на войне. Таков закон.
— Мне оно нужно для приготовления лекарства.
— Хорошо, — ответил индеец важно, — тогда ты получишь кураре, сколько тебе нужно.
Старик скоро ушел. Может быть, он опасался, что Мортон раскается в своей щедрости и отберет нож.
Оставшись на террасе один, Мортон задумался. Он знал, что даже большой ягуар, пораженный стрелой, отравленной кураре, издыхает через несколько минут и от места поражения успевает пробежать не более сотни шагов. Но пресмыкающиеся сильнее всего сопротивляются действию яда, поражающего двигательные нервы и постепенно подбирающегося к сердцу, чтобы навсегда остановить и его неутомимую мышцу. Поэтому быстрая смерть сурукуку удивила Мортона — очевидно, это кураре изготовлено по какому-то особому рецепту.
В мечтах о богатстве, которое ему сулило пребывание на уединенной станции Института тропической медицины, Мортон забыл о Форстере, обо всем. Смотря на труп сурукуку, он строил множество планов использования лесного клада, открытого им. Может быть, удастся разработать удобный способ применения кураре на войне, и тогда военное министерство, конечно, заплатит куда больше Лэмба. Почти сто лет назад французский врач Тирсден удачно испытал кураре для стрельбы из китобойной пушки. Огромные животные, обычно доставляющие китобоям множество хлопот даже при очень удачном попадании, погибали через несколько минут, чуть задетые снарядиком, содержавшим только сорок граммов кураре. Забытые опыты Тирсдена можно возобновить, усовершенствовать. Кто знает, каких удастся добиться результатов!
Может быть, кураре пригодится и на бойнях? Ведь мясо убитых практически не отравляется, так как надо принять внутрь огромную дозу кураре, чтобы сказалась его ядовитость. Пораженное животное будет само доставлять себя к месту выпускания крови и очистки от внутренностей.
Какие удобства сулит это владельцам боен и консервных заводов! Правда, у нервных людей при одном взгляде на консервную банку с мясом животного, отравленного кураре, наверно, будут делаться спазмы желудка. Но это неважно — можно выпустить специальные сообщения о тонизирующих, лечебных свойствах такого мяса. Раз настолько успешно пошла бурда с примесью кураре, не подведет и мясо животных, убитых с его помощью. Пусть эта еще только мечты человека, издали увидевшего крыши дворцов чудесного золотого города Эльдорадо. Но чем чорт не шутит! Пизарро тщетно искал в Эквадоре фантастическое Эльдорадо, но открыл при этом сокровища гораздо более ценные…
Индеец выполнил свое обещание, и Мортон стал обладателем целого богатства, таившегося пока в густой и пахучей массе, наполнявшей глиняные горшочки и тыквы. Он отдал старику ружье Форстера. Мортон сейчас охотно, лечил индейцев, но за лечение брал только кураре. Его больше не смущал риск заболеть. Впрочем, он, почти не осматривая больных, давал первое попавшееся лекарство и строго напоминал об одном: в следующий раз обязательно принести кураре.
Несмотря на все старания Мортона, больных приходило немного. Может быть, их затрудняла и система оплаты, придуманная Мортоном. Но это не беда, утешал он себя. Подкупив местное правительство, пожалуй, нетрудно будет организовать нечто вроде огромной резервации для индейцев, где они будут заниматься изготовлением яда только для компании Мортона. Уж он-то сумеет наладить дело в этой резервации!
А чтобы сделаться настоящим монополистом, надо будет во всех других местах уничтожить лианы курари и мавакури, фикус атрокс и все остальные растения, из коры и корней которых индейцы делают свои стрельный яд. Правильно и смело организовав истребление, выполнить его будет не так уж трудно.
Увлеченный своими личными делами, Мортон ни на минуту не забывал о своих обязанностях по отношению к Институту тропической медицины. Он знал, что с этим делом шутить нельзя. Уже видя себя обладателем огромного богатства, Мортон с особенной решительностью и торопливостью производил свои опыты. Ему удалось заселить вредными насекомыми поселки индейцев и подтвердить возможность заражения болезнью Чагаса при помощи «поцелуйного клопа». Мысленно он уже видел на «карте смерти» новые значки, которыми институт будет обязан ему, доктору Мортону…
Однажды, ранним вечером, Мортон сидел на террасе. Бесшумно, словно треугольные черные платки, проносились кровососы — летучие мыши, нападающие даже на человека и пьющие кровь, вытекающую из надрезов, сделанных их острыми тонкими зубами.
У Форстера было хорошее духовое ружье и мелкокалиберная винтовка. Мортон отравил множество пуль и проверял их действие, охотясь прямо с террасы дома. Двор так тесно сливался с джунглями, что сюда совершенно спокойно забирались различные животные. Крошечные, величиною с белку, обезьяны-игрунки нередко бегали по террасе и крыше. Золотолобые обезьяны, вероятно считали, что мачта ветряка установлена специально для них, и постоянно раскачивались на ее перекладинах, повиснув вниз головой на цепких, как рука, хвостах. В сумерках у дома мелькали безобразные, с воровскими ухватками, чёртовы обезьяны. Ночные обезьяны почему-то приходили сюда сводить свои счеты и ссорились и дрались, пока рев ягуара не приводил их в себя. Пестрые и маленькие, как бабочки порхали над травой колибри. Важно проходили нарядные гоацины, такие красивые, что непосвященному глазу никак не открыть в них родства с обыкновенной курицей.
Убивать всех этих животных было совсем нетрудно. Но требовалось настоящее искусство, чтобы попасть в кровососов. Они мелькали так быстро, что у Мортона, напряженно следившего за их полетом, вдруг сильно закружилась голова.
Он уронил ружье на пол террасы и опустил голову на перила.
Когда он пришел в себя, у ступенек стоял Уот Форстер. Мортон ни одного мгновения не сомневался, что это галлюцинация, и только старался сквозь тело призрака увидеть ствол ближайшего дерева. Но это никак не удавалось ему, и в отчаянии он нагнулся за ружьем.
В это время Форстер, удивленно смотревший на Мортона, сказал:
— Здравствуйте! Вы давно здесь? Видели ли вы мою записку, прибитую к двери?
Знакомый голос Форстера, а главное — прозаическое упоминание о какой-то записке успокоительно подействовали на Мортона. Он вытер платком голову и лицо, сделавшиеся вдруг совершенно мокрыми. «Откуда у меня такая слабость?» — вяло подумал он.
— Здравствуйте, Форстер! Я здесь уже две недели. Но что же случилось с вами? Почему вы бросили дом и исчезай? Я думал, вас убили. Дом подвергся разграблению.
— Да? — равнодушно сказал Форстер. — Я отправился совсем не надолго, но со мною произошел солнечный удар, и я пролежал в индейском поселке, пока мне не стало лучше. Я и теперь чувствую себя очень неважно. Вероятно, в тот день я уже с утра был в невменяемом состоянии. Смутно, в каком-то тумане вспоминается все, что делал тогда. Так вы не нашли на дверях никакой записки?
— Нет.
— Может быть, я сам не приколол ее, может быть, ее сорвали обезьяны.
— А что в ней было написано?
— Не помню, — ответил Форстер.
Но Мортон понял, что он отлично помнит.
«Все равно Форстер уже мертв для института и для меня. Я убью его. Дом у дороги в джунгли — мой», — думал Мортон.
После ужина Мортон и Форстер сидели за столом в библиотеке и курили. Несколько раз Мортон ловил на себе пристальный взгляд Форестера, и ему делалось не по себе.
— Отчего вы на меня так смотрите, словно ищете на моем лице знак проказы?
Форстер засмеялся.
— Проказы? Просто вы очень изменились, Мортон. Как вы себя чувствуете?
— Ужасно болит голова, лихорадит и даже тошнит. Может быть, эти от плохого табака?
Разговаривая, Форстер небрежно чертил на бумаге какие-то фигурки.
Он подтолкнул листок к Мортону и сказал:
— Любопытный эффект получается, если, попеременно закрывая то левый, то правый глаз, смотреть на этот маленький черный кружок между двумя квадратами.
Мортон тяжело поднялся со стула, опираясь руками о стол. На его бледном лице блестели крупные капли пота.
— Я знаю, Форстер, что вы очень большой знаток тропических болезней. Но почему вы меня считаете таким невеждой? Вы показываете мне рисунок из книги Ричардсона, 517-я страница, исследование зрения на онхоцециазис — слепящую болезнь Южной Америки. Что это значит?
— К сожалению, ничего хорошего. Накануне того дня, как я покинул станцию, я обнаружил в доме комаров, переносчиков этой болезни, сильная вспышка которой произошла неподалеку отсюда. Индейцы для уничтожения этих комаров пользуются дымом одной травы, и, собственно, за ней я и поехал. Хорошо помню, что приколол к двери записку со словами: «Смертельная опасность! Здесь смертельная болезнь…». Слуг я отпустил в индейский поселок, чтобы не подвергать их опасности заболеть… Не пугайтесь так. Может быть, у вас просто очень сильный припадок лихорадки.
Мортон скомкал рисунок Форстера и бросил бумажку на пол.
— Я, несомненно, болен, и болезнь уже запущена. Есть у вас какое-нибудь средство против нее? Я не знаю ни одного.
— Я попробую, — ответил Форстер.
— Но почему вы сами не удираете? — воскликнул Мортон.
— Или вы рассчитываете убежать ночью? Впрочем, я мелю вздор. Вы бесстрашный человек, Форстер, когда дело идет о болезнях. Но вы становитесь наивным, тупым, когда дело касается ваших личных интересов. Я открою вам глаза, прежде чем мои собственные закроются навсегда. Ведь и вы, и Симпсон, и Ленк — только ширма для института. Вы до некоторой степени должны были маскировать всю остальную массу служащих станций, занимающихся не борьбой с тропическими болезнями, а изучением их как средства войны и вообще уничтожения «лишних» людей на земле. Вам дали возможность действовать, как вы хотели, пока вы не развернули своей работы в слишком большом масштабе. Вы думали, что своей самоотверженной работой приносили пользу людям? Ерунда! Вы причиняли им только вред, укрепляя в этой богом забытой стране позиции института и всех тех, кто стоит за его спиной. А теперь вам решительно говорят: «Довольно, доктор Форстер, убирайтесь отсюда!»
— Вы ошибаетесь, — сказал Форстер. — Я совсем не так наивен и отлично понимаю, что моя жалкая деятельность врача не может ничего исправить. Это все равно, что лечить болезнь Чагаса валерьяновыми каплями. Но постепенно я собрал здесь такой разоблачительный материал, который, как ураган, сметет все станции института, разбросанные вдоль Амазонки.
— Ах, так? Это для меня сюрприз. — Мортон хрипло засмеялся и тотчас оборвал смех. — Воображаю, как удивится директор института, эта толстая свинья, отправившая меня сюда на смерть! Но если вы так откровенны, значит надо мной— крест?
Форстер помолчал.
— Есть у вас личные поручения к близким? Это все, что я могу сделать для вас. Сейчас ложитесь, я впрысну морфий, чтобы вы поспали и не почувствовали болей. Они приближаются. Утром повторю укол — Форстер вышел в свою комнату за лекарством, взяв с собою лампу.
Яркая широкая полоса лунного света тянулась через библиотеку от окна к двери. Мортон, опершись на подоконник, увидел площадку перед террасой с еще заметным черным пятном костра, узкую белую дорожку, протоптанную поперек двора, и темный, мрачный силуэт леса. Он казался гораздо ближе к дому, чем обычно. Начинался ночной концерт обезьян ревунов, и в их голосах Мортону слышался злобный, захлебывающийся смех.
Мортон взял один из горшочков с кураре, жадно склонился над ним. Но аромат неведомых растений уже не кружил головы и не радовал его. Тогда он сбросил рубашку и несколько раз, как будто поражая врага, яростно воткнул отравленную стрелку себе в руку. Острие сломалось, и Мортон бросил обломок стрелы на пол. Минуту он смотрел на луну, которая по временам скрывалась в красноватой дымке. Потом схватил листок бумаги, быстро написал крупными буквами: «Форстер — предатель. У него важный разоблачительный материал. Берегитесь!», вложил листок в конверт, заклеил его, написал адрес и лег на кровать.
— Форстер! — крикнул Мортон. — Форстер! Скорее!
— К вам у меня только маленькая просьба, — сказал он вошедшему доктору. — Здесь в конверте лежат документы, касающиеся судьбы моей семьи, и прощальное письмо жене. Прошу вас, отправьте это сейчас же после моей смерти.
— Хорошо, — Форстер наклонился к нему со шприцем, но Мортон покачал головой:
— Не надо. Я сделал более надежное впрыскивание, — он показал Форстеру на горшочек с кураре и на руку. — Прощайте, оставьте меня одного.
Когда через десять минут Форстер вошел в комнату, Мортон был мертв. Поднеся лампу к его глазам. Форстер вспомнил рассказы о том, что глаза отравленных кураре часто сохраняют выражения чувств, которые гасли самыми последними. У обезьян широко открытые глаза тускнеют с выражением удивления, у пумы и ягуара в них медленно стынет бессильная злоба. Однажды самому Форстеру пришлось убить кураре свирепого дога, кусавшего всех без разбора. Его глаза дышали яростью, даже когда он не мог пошевельнуть ни лапой, ни хвостом.
Может быть, это было только игрой света, но Форстеру показалось, что в глазах Мортона застыла ненависть. Доктору вдруг стало душно в комнате, и он вышел на террасу. Небольшого роста человек одним прыжком очутился возле Форстера, но сейчас же отступил в сторону.
— Доктор Форстер! — воскликнул он, в страхе и изумлении закрывая лицо руками.
— Ты, Унирра? Зачем пришел ночью?
— В твоем доме поселился дурной человек. Он сказал, что ты мертв, а сам принес в наш поселок болезнь и жуков, уничтоживших весь наш урожай. Я дал ему кураре для лекарства. Но этому человеку оно нужно только для того, чтобы делать зло. Я пришел убить его.
— Он мертв. Войди и посмотри.
Убедившись, что Мортон действительно мертв, старик-индеец облегченно вздохнул. Потом, заметив на столе конверт с адресом, он сказал:
— Тот человек писал?
— Да. Письмо жене.
— Такой человек перед смертью не вспомнит ни о чем, кроме зла. Посмотри, что он там написал.
Форстер нерешительно взял письмо, взглянул на неровные, слишком большие буквы адреса и, встретив неподвижный взор Мортона, вскрыл конверт. На стол выпал листок со словами: «Форстер — предатель…».
Доктор снова вышел на террасу, а Унирра, присев на корточки, остался в комнате, пристально смотря на Мортона, словно еще сводя с ним какие-то неоконченные счеты.
Вокруг дома стремительно носились большие кровососы, в лунном свете особенно напоминавшие черные треугольные платки. Иногда, сжавшись в комок, они падали на траву, и оттуда слышался чей-то писк, всхлипыванья.
Форстер вспомнил, что даже смертельно раненный кровосос продолжает слизывать кровь, текущую по телу жертвы, и ему представился Мортон, уже стынущей рукой пытавшийся убить его своим письмом. И все станции с мирной вывеской Института тропической медицины, забравшиеся в джунгли Амазонии и в любое время готовые превратиться в рассадники болезней и вредных насекомых, казались ему сейчас огромными кровососами, жадно припавшими к чужой земле.
И он, как никогда ранее, ощутил свое призвание врача, призвание человека бороться с этими врагами человечества.
— Африка, — сказал профессор Кортон, мельком взглянув на висевшие у двери термометр и указатель влажности воздуха. — Танганьика.
За стеклами теплицы виднелись покрытые снегом деревья. Но спутники профессора сразу поверили, что очутились в настоящей Танганьике. В висках быстрыми молоточками застучала кровь; от сухости воздуха, как будто насыщенного тончайшей горячей пылью, запершило в горле.
Вдоль прохода посредине теплицы с двух сторон тянулись невысокие кусты, усыпанные красивыми цветами, похожими на мотыльков. В знойном мареве казалось, что цветы чуть шевелят своими лепестками-крылышками, то светло-жёлтыми, то почти красными, и вот-вот вспорхнут к стеклянному потолку легким пестрым роем.
— Неужели вместо каждого такого цветка появится орех? Ведь тяжесть плодов изломает весь куст! — воскликнула молодая женщина с фотографическим аппаратом, то и дело прицеливавшаяся его объективом в разные углы теплицы.
Кортон снисходительно улыбнулся.
— Это растение — его называют также арахис — гораздо хитрее, чем вы предполагаете. Когда лепестки спадут, цветоножки вытянутся к земле и зароются в нее, как дождевые червяки. Там, в земле, и образуются орехи. Впрочем, они совершенно незаконно носят такое название. Их близкий родственник — наш обыкновенный горох. Из этого ореха можно получать множество ценнейших продуктов. Пищевые масла, краски, клей, лекарства, искусственный шоколад. Даже великолепные ткани таятся в этой тонкой хрупкой скорлупе.
Кортон с минуту помолчал, как бы давая своим слушателям возможность понять величие задачи.
— Обширнейшие плантации земляного ореха уже созданы и создаются вместо пустынь в Танганьике, Северной Родезии и Кении. «Юнайтед Африка компани» разработала для нашего правительства план этого грандиозного преобразования африканских пустынь…
Профессор явно устал, и его посетители заметили это. С трудом скрывая свою радость, Кортон, прощаясь, жал руки деликатным гостям и уже мечтал, как, растянувшись на диване, он закурит трубку.
К изумлению Кортона, два человека задержались. Это были совсем молодые люди, скромно, даже бедно одетые, оба очень бледные, худые. Профессор, собственно, только сейчас обнаружил их присутствие и не мог понять, каким образом они попали в компанию, приехавшую к нему после звонка одного из членов парламента.
Внешне юноши резко отличались друг от друга, но по особой привычной подтянутости, с которой они держались перед профессором, Кортон сразу узнал в них студентов. Один был широкоплечий, среднего роста, и, несмотря на худобу, вся фигура его говорила о спортсменской ловкости. Несомненно, многое, очень многое потребовалось, чтобы без остатка стереть румянец с его лица и положить заметные штрихи горечи у твердо очерченных губ. Глаза юноши, на свету отливавшие холодной синевой, быстро и неотрывно следили за каждым движением профессора.
«Хавбек университетской футбольной команды», — решил Кортон, когда-то увлекавшийся футболом.
Другой юноша, тонкий и стройный, лицом походил на переодетую девушку, и только высокий лоб, несколько нависавший над серыми большими глазами, придавал ему мужественность, а в профиль — даже суровость.
— Простите, профессор. Мы задержим вас только на несколько минут. Меня зовут Джон Сильвер, моего товарища — Альберт Смит. Оба мы студенты, и наша будущая деятельность — агрономия. Нас чрезвычайно увлекла проблема земляного ореха, и мы решили поехать в Танганьику, чтобы там принять непосредственное участие в работах. Не можете ли вы облегчить нашу задачу рекомендательным письмом к танганьикскому представителю «Юнайтед Африка компани»? Профессор Дил позволил нам упомянуть его имя, когда мы обратимся к вам с этой просьбой. — Все это, сдержанно волнуясь, сказал посетитель, похожий на спортсмена.
— Странная просьба со стороны студентов. Сейчас учебное время, насколько мне известно.
Юноши переглянулись. Они уже несколько месяцев работали грузчиками в лондонском порту, а не учились. Их отцы много лет были механиками на судостроительной верфи в Сандерленде и остались без работы, когда по плану Маршалла резко сократилась английская программа судостроения.
И, пожалуй, не столько даже агрономия, сколько близкое знакомство с жизнью порта внушило Сильверу и Смиту желание отправиться в Танганьику.
Однажды после безуспешных поисков работы они медленно проходили по набережной.
Было очень поздно, уже прекратился шум погрузки, застыли ленты транспортеров и перегружателей, баржи и пароходы выглядели совершенно пустыми. Но в наступившей тишине начинала пробуждаться новая жизнь огромной территории. Днем тысячи разных запахов мгновенно убивались здесь выхлопными газами автомашин и терпким угольным дымом бесчисленных буксиров. Теперь все эти подавленные запахи носились в воздухе, словно ночные призраки, вырвавшиеся из плена бетонных, железных и деревянных зданий, наполненных товарами, прибывшими из далеких углов земли. Эти запахи служили отличными путеводителями для обитателей порта, пробуждавшихся ночью. Тощие собаки, которых днем здесь ни за что не обнаружил бы самый внимательный глаз, насмерть дрались там и сям из-за добычи, молча, отлично зная, что шум — их общий враг.
Из своих темных, никому не ведомых нор, пронизавших весь порт, как отравленные катакомбы, вышли крысы. Руководствуясь запахами, одни из них торопливо направлялись к амбарам с мукой, других привлекали пряности, третьи почему-то решили атаковать склад необработанного каучука.
— Ночные портовые хищники вышли на работу, — сказал Смит.
— Хищники? — спросил, задумавшись, Сильвер. — Вот настоящие хищники.
И он указал на великолепную автомашину, которая, давя крыс, ослепленных ярким светом ее фонарей, проехала мимо. Двое пожилых мужчин сигарами в зубах развалились на черных бархатных подушках. Музыка, несшаяся из автомобиля, на миг обдала студентов томными звуками какой-то песни.
— Я знаю их, — сказал Смит: — один из «Юнилевере», другой из «Юнайтед Африка компани». Сейчас они усиленно занимаются земляным орехом.
Юноши стояли перед старинными амбарами, возвышавшимися как, мрачный памятник чудовищных преступлений, совершенных их владельцами в далеких заморских колониях.
— В течение столетий нищие грузчики наполняли эти амбары драгоценными товарами из Индии, Африки, Америки, — сказал Сильвер. — Заморские владения Англии ограблены, население их вымирает, а грузчики, такие же нищие, столетия назад, все еще наполняют эти амбары. В какую же бездну проваливаются все эти богатства? Кому принесет пользу новое сокровище — земляной орех, который готовятся принять амбары лондонского порта?
— Мне кажется, — ответил Смит, — что в этой затее все же есть нечто новое; попытка превратить африканские пустыни в плантации.
— Эх! — воскликнул Сильвер. — Как интересно было бы взглянуть на эти плантации собственными глазами! Боюсь, что даже если нам и удастся превратить Африку в житницу земляных орехов, все самое ценное получат Соединенные Штаты за свою «бескорыстную помощь».
С этой ночи юноши все чаще стали говорить о поездке в Танганьику. Сначала это были мечты, но постепенно Сильвер и Смит начали делать некоторые практические шаги, чтобы осуществить свой замысел. Они откладывали часть своего нищенского заработка, отказывая себе во всем, и изучали трактор, чтобы получить специальность, необходимую для работников плантаций арахиса.
Но как рассказать обо всем этом важному, суровому на вид профессору Кортону? Смит промолчал на реплику профессора.
— Обстоятельства временно заставили нас прекратить ученье, — глухо сказал Сильвер.
Профессор не спросил, какие именно обстоятельства. Он сам отлично знал, что из-за одного только «замораживания» заработной платы, проведенного лейбористами невзирая на непрерывный рост цен, многие студенты и даже учащиеся средних школ бросают ученье чтобы помогать родителям или хотя бы не требовать их помощи. Но поездка в Танганьику двух этих явно истощенных молодых людей, почти мальчиков, казалась ему безумием.
— Я не могу вам ничем помочь. Не считаю себя вправе — сделать это…
На крыльце дома ветер осыпал юношей хлопьями мокрого снега. Прохожие почти бежали, согнувшись, с поднятыми воротниками.
— А все-таки мы поедем! — воскликнул Сильвер.
— Поедем, — повторил Смит, как слабое эхо. В голосе его звучало сомнение. Снег насыпался ему за воротник, и холодные, струйки потекли по спине. Трудно было сейчас поверить, что где-то на свете есть знойная Танганьика.
Дар-эс-Салам по-арабски значит «Мирная гавань». Узкий извилистый канал порта с его мертвой водой и застывшими на якорях парусными судами когда-то действительно мог вызвать мысли о покое, мире и тишине после страшных океанских бурь, после опасного путешествия среди островов, населенных знаменитыми пиратами. Но теперь казалось, что такое название этому порту на побережье Танганьики мог дать только злой шутник. Меньше всего гавань напоминала о мире. Город жил шумной, лихорадочной жизнью, в которой ощущалось что-то неестественное, доведенное до исступления. Это была жизнь морской базы с ее лихорадочно-торопливым строительством, со множеством людей, сновавших в гавани и на грязных тесных улицах Дар-эс-Салама.
Скрежетание ковшей землечерпалок, грохот лебедок, свист пара, гудки автомашин как будто попадали в огромную морскую раковину и, слившись в ее таинственных глубинах, вырывались в виде ровного оглушительного гула. Привыкнув, люди как будто совсем не замечали его — работали, разговаривали, почти не напрягая голоса.
В тени сходней, поставленных на борты пароходов, тревожным сном спали грузчики. На самом краю мола лежал большой разбитый ящик с красной надписью: «Осторожно!» Два молодых человека, оборванных и грязных, сидели на нем, следя, как на тросах с парохода медленно опускался трактор.
Вздернутая на уровень пароходной трубы машина казалось на голубом фоне несоразмерно маленькой.
— Я где-то читал, — печальным тоном сказал юноша помоложе, — что один ученый умерщвлял крыс шумом. Только шумом, не прекращавшимся ни днем, ни ночью. Думаю, что, крысы, кроме того, были голодны. Здесь я на себе испытываю, как действует вечный шум на голодный организм: он как будто пронизывает все тело насквозь, и каждая жилка на его пути мучительно вибрирует.
— Хочешь жареных земляных орехов, Альберт?
— Избави бог! — Альберт поморщился, словно товарищ предложил ему пожевать просмоленный причальный канат, кусок которого валялся на ящике.
— Слушай, Джон, пока мы кое- как передвигаем ноги, нужно убираться отсюда. Мы всё видели и всё знаем. Затея с земляным орехом не удалась. Это или грубый просчет, или жестокий обман, а может быть, и то и другое разом.
Джон помолчал, перебирая в памяти все, что обоим пришлось испытать за долгие месяцы, проведенные в Танганьике: изнурительный труд под беспощадным солнцем Африки, горечь разочарований, когда плантации арахиса, обработанные нечеловеческими усилиями негров, согнанных сюда из отдаленных мест, чахли и хирели на иссушенной зноем бесплодной почве.
— Помнишь ли ты, — заметил Джон. — слова нашего министра Стрэчи о том, что создание гигантских плантаций земляного ореха в Африке является «удивительной и интересной смесью методов и целей частной инициативы и правительственных предприятий и финансов»? Так вот, я все еще не могу понять, где тут «частная инициатива», где «правительственные методы» и где авантюра, о которой Стрэчи почему-то ничего не сказал. И я не хочу уезжать отсюда, пока не разберусь во всем этом до конца.
Альберт молчал, свернувшись калачиком. Такая поза как будто уменьшала неприятные ощущения в пустом желудке.
Высокий человек в белом, слишком просторном для его, видимо внезапно похудевшего, тела костюме остановился у ящика, разглядывая сельскохозяйственные машины, выгруженные на берег и приготовленные для отправки на север. Он как будто оценивал их качество.
Потом он медленно, осторожно, словно мол был вымощен тонким стеклом, подошел к ящику, сел на него и прислонился к причальной тумбе. Выдубленное солнцем и ветрами Африки лицо незнакомца стало быстро и странно сереть, а глаза его неподвижно и с таким вниманием уставились на обломок ветки кофейного дерева, чуть покачивавшийся на поверхности моря, как будто он в жизни не видел ничего более интересного.
— Вам нехорошо? — спросил Сильвер, прислушавшись к прерывистому, тяжелому дыханию незнакомца.
Но тот сделал слабое движение рукой и тихо произнес:
— Благодарю вас. Сейчас все пройдет.
Действительно, через несколько минут его лицо приобрело нормальный цвет. Он стал, и легче дышать.
— Мы поможем вам добраться до вашего дома, — сказал Сильвер. — Я полагаю, что вам сейчас лучше всего поскорее лечь в постель и вызвать врача.
Незнакомец улыбнулся и показал на «Меч-рыбу», один из стоявших у причала пароходов.
— Вот мой дом. Боюсь, что он будет последним. Сегодня я уезжаю на нем в Англию.
В глазах Смита промелькнуло выражение зависти.
— В Англию! Как бы мне хотелось очутиться там!
— На американском «нетонущем авианосце», как в Штатах назвали нашу родину? — мрачно сказал незнакомец. — Когда я представляю себе, что вновь увижу на улицах Лондона американских солдат, офицеров, дельцов всех рангов, морских похоронах.
Незнакомец, по-видимому, уже совсем оправился. Он достал портсигар и закурил. В воздухе почувствовался горьковатый аромат тлеющей травы.
— Не предлагаю вам, потому что это только лекарственное снадобье, помогающее мне дышать.
Несколько минут он, молча и жадно курил, наслаждаясь вернувшейся способностью дышать. Незаметно, изредка бросая как будто рассеянный взор, он хорошо разглядел своих собеседников и уже представлял себе всю их историю, ничего еще не спросив.
— Мне все-таки везет в жизни на хорошие и немного странные встречи. Земляной орех, а?
— Да! Земляной орех! — кратко ответил Смит, вложив в эти слова столько чувства что незнакомец вздрогнул и пристально посмотрел на Смита.
— Чем же кончилось ваше знакомство с земляным орехом? Торопитесь уехать?
Пока еще не очень торопимся, — ответил Сильвер. — Мне ясно, что эта затея провалилась, но я хочу знать: почему она провалилась? Неужели мы так бессильны перед природой? А сколько труда, сколько человеческих сил бестолку ухлопано в эту аферу! Если бы написать обо всем, чего мы тут насмотрелись, получилась бы целая книга, и какая книга!
Незнакомец вновь уставился на море таким взглядом, что Сильвер забеспокоился, не сделалось ли ему опять плохо.
— Книга! Разве книга может помочь? Если бы вы видели и испытали хотя бы половину того, что выпало на мою долю, у вас навсегда пропала бы охота писать. Я приехал сюда, поверив чувствующих себя у нас хозяевами, меня меньше пугает мысль о болтовне о новой эре в жизни наших колоний. Но один двенадцатый участок… Впрочем, все это вздор. Возвращайтесь скорее в Англию — вот вам мой совет.
— Скажите, пожалуйста, а что это за двенадцатый участок? — спросил Сильвер с загоревшимися глазами. — Я уже про него слышал мельком.
Незнакомец встал. Потухшая сигарета, когда он ее подносил ко рту, дрожала в его руке.
— Просто скверное место, где я оставил здоровье. Обещайте мне, что не отправитесь туда. Могу я быть чем-нибудь полезен вам? Нет? Тогда прощайте, я пойду на пароход.
Сильвер долго следил за высокой сутулой фигурой, удалявшейся мелкими, неверными шагами, так не вязавшимися со все еще мощным внешним обликом человека.
— Двенадцатый участок! Хорошее должно быть место, если этот несчастный испугался, что туда могут отправиться люди, заслужившие его симпатию только тем, что пытались оказать ему ничтожную услугу… Поехали на двенадцатый участок, Альберт? Узнать, где он, нехитро. Я почему-то уверен, что там мы найдем не хватающее нам звено.
Смит смотрел на незнакомца, уже поднимавшегося на пароход. Он постоял на палубе у борта, потом исчез. Может быть, упал…
— Если ты что-нибудь задумаешь, тебя бесполезно отговаривать, — угрюмо ответил Смит, испытывая неприятное томление при мысли о человеке, который только что сидел рядом и которого скоро, наверно, спустят в воду мертвым с борта «Меч-рыбы».
Словно часовой, над низким кустарником, над степью высился на голом холме одинокий баобаб. Здесь под этим деревом, древним, как сама пустыня, расстилавшаяся перед глазами, стоял просторный деревянный дом. У нескольких палаток, разбросанных вокруг холма, дымились костры. В сумерках вся картина казалась необыкновенно мирной.
Смит медленно шел по дороге, протянувшейся к западу, к багровой полосе заката.
Мертвая серая пустыня лежала вокруг юноши, дыша на него теплом раскаленной за день земли. Чахлые плети земляных орехов напоминали сейчас тонконогих пауков, притаившихся, чтобы внезапно прыгнуть на свою жертву. Смит раскопал перочинным ножом почву и вырыл несколько орехов величиной меньше горошины. Он сел на камень у края заброшенной плантации, и ему казалось, что кто-то перелистывает перед его глазами страницы еще не написанной книги А. Смита и Д. Сильвера.
«Да, Сильвер был прав. До сих пор мы видели только отдельные, сравнительно небольшие участки, плохой урожай на которых мог быть объяснен случайными местными условиями. А здесь уже колоссальная сплошная плантация. Были здесь и машины, и люди, и земля здесь неплохая, но, несмотря на все усилия, она как была, так и осталась пустыней», — думал Смит.
Возвращаясь домой, он остановился у единственного еще горевшего костра.
— Почему так тихо? Неужели все уже спят? — спросил он негра, варившего похлебку в маленьком закопченном котелке.
— Раньше здесь не было тихо. По вечерам мы пели и плясали, а пламя костров поднималось так высоко, что шакалы за теми холмами выли, думая, что в степи начался пожар. Но теперь вокруг много мертвецов, а мертвые не любят шума. Да и нас осталось слишком мало…
Негр подхватил двумя палками горячий котелок и быстро скрылся в палатке. На дороге послышались чьи-то тяжелые шаги, и Смит увидел начальника участка Тальбота.
Сильвера и Смита на двенадцатой плантации весьма дружелюбно встретили и Тальбот и сам Антони. Джеймс, ведавший несколькими огромными участками, отведенными под земляной орех.
— В этом океане черных для нас дорог каждый белый.
Особенно теперь, когда негры здесь стараются сплотиться против нас, — сказал Джеймс. — Работа для вас найдется. И неплохая работа, достойная смелых английских парней.
Однако в дальнейшем, когда Джеймс и Тальбот обнаружили, что у юношей свои собственные взгляды на отношение к неграм, они сразу стали держаться иначе. После отъезда Джеймса в Дар-эс-Салам Тальбот уже почти не разговаривал со Смитом и Сильвером. Случайно встречаясь с ним глазами, они часто ловили на себе недоброжелательный, полный какого-то подозрения взор начальника двенадцатого участка.
И сейчас вдруг, обернувшись, Смит увидел, что Тальбот остановился посредине дороги и смотрит ему вслед, чуть опустив голову и наклонив корпус вперед, как будто готовясь к нападению…
…Сильвер спал, когда Смит вошел в их общую комнату. Он сначала хотел разбудить товарища, поделиться с ним мыслями, появившимися во время одинокой прогулки, но потом вспомнил, что завтра рано утром их ждет нелегкая работа. Проснувшись от стука моторов, Сильвер и Смит быстро позавтракали и отправились на плантации. Они увидели несколько тракторов, стоявших, словно танки перед атакой, против серо-зеленых кустарников, тихих, таинственных, как вражеская крепость, ожидающая нападения.
Машины прошли мимо юношей, раскачивая своими приспособлениями для ломки кустарников и удаления корней, как стадо чудовищ, вооруженных невиданными рогами. Но через пятнадцать-двадцать минут тракторы начали возвращаться. Тальбот пошел им навстречу.
— В чем дело? Почему вернулись?
— Тсе-тсе! — крикнуло несколько негров, соскакивая с водительского места. — Целые тучи тсе-тсе. Они гнездятся в этих уцелевших кустарниках.
Вокруг трактористов, взволнованно беседуя, собрались другие негры. Все они были очень худыми, с тусклыми и усталыми от постоянного недосыпания глазами.
— Кто вам разрешил прекратить работу? Обратно! Мистер Смит и мистер Сильвер, осмотрите кустарники. Эти трусы, конечно, приняли обыкновенных мух за тсе-тсе.
Сильвер не раз видел в Танганьике мух тсе-тсе. Но до сих пор он не подозревал, что очутился в самом очаге сонной болезни, распространяемой этими страшными насекомыми. Он пошел по только что образовавшейся просеке. Рядом с ним шумно вздыхал Смит. Сначала ничего особенного не было заметно. Обыкновенные жучки, бабочки и мухи носились вокруг своего потревоженного жилья. Но потом Сильвер разглядел довольно изящных мух, с мощными крыльями и длинными острыми хоботками, которыми они вводят в кровь человека заразу. Тсе-тсе сидели на кустах или кружились в воздухе, издавая дребезжащий, удивительно неприятный звук, из-за которого они и получили свое название.
Увидев, что юноши замерли на одном месте посредине просеки, к ним быстро подошел старший механик Гарпер.
— Рискованно находиться здесь. Сейчас мухи напуганы, но на это полагаться нельзя. Посмотрели — и хватит, — сказал механик, размахивая длинной веткой акации.
— Идем доложим Тальботу, что негры не ошиблись. Да это он и сам великолепно знает.
Выслушав Сильвера, Тальбот пожал плечами:
— Тсе-тсе? Где же их нет? Если из-за нескольких мух прекращать работы, на всей Танганьике надо поставить крест. Эй, вы! Продолжайте резать кусты! — крикнул Тальбот неграм.
— А мы давайте отправимся на террасу и там, в тени, поговорим обо всем.
…Облокотясь на перила террасы, Смит смотрел, как тракторы снова углубились в кустарник. Скоро облака пыли скрыли машины, и только стук моторов свидетельствовал о том, что работа на зараженном участке продолжается. У Смита шумело в ушах, но ему казалась, что он все еще слышит жужжанье тсе-тсе.
— Как начинается сонная болезнь, Гарпер? — спросил Сильвер, обращаясь к старшему механику.
— Ужаснейшей головной болью и увеличением селезенки. Затем следует лихорадка, от приступов которой содрогается койка больного и одеяло морщится и шевелится, словно живая кожа. Мучительные кошмары иногда сводят с ума. Кончается все это сном, глубоким сном, постепенно переходящим в смерть.
— Спасибо, мистер Гарпер, спасибо. Всегда интересно знать, что тебя ждет завтра, — сказал Сильвер, вставая.
Он подошел к Тальботу, прихлебывавшему виски, словно воду.
— Немедленно прекратите работы! Вы не имеете права подвергать людей подобной опасности. Огромная плантация пуста, а трактористы посланы зачем-то в самое царство мух тсе-тсе.
Тальбот презрительно засмеялся.
— Вы просто трус, мистер Сильвер. Боитесь за самого себя.
— Я вовсе не боюсь, — сердито сказал Сильвер, закуривая. — Наоборот, я очень благодарен вам за то, что вы даете нам возможность поближе познакомиться с таким очаровательным созданием, как муха тсе-тсе. Но если вы сейчас же не остановите этих работ, может произойти большая неприятность для вас. Спросите у Смита — он хорошо меня знает. Я подниму такой шум вокруг двенадцатого участка в печати, что вашему начальству очень не понравится, что вы довели дело до этого. И так уж о двенадцатом участке прошла слава по всей Танганьике. Даже в Дар-эс-Саламе мы встретили человека, который ушел отсюда едва живой.
Тальбот едва заметно вздрогнул.
— Вы встретили Мориссона?
— Да, возможно, его так зовут. Высокий, худой человек, как будто вылезший из гроба на край приготовленной для него могилы…
— И вы долго с ним беседовали? Какие у него были планы в Дар-эс-Саламе? Мне очень жаль этого беднягу.
— Мы с ним провели час или два в дружеской беседе, в которой ваше имя фигурировало не раз, поверьте.
Тальбот недоверчиво улыбнулся.
— Мистер Мориссон уехал, вернее скрылся, отсюда в невменяемом состоянии. Вряд ли он мог рассказать о чем-либо, заслуживающем внимания. Но поговорим о нашем деле. Я имею строгий приказ продолжать работы по очистке плантации. По какому праву вы, простые механики, вмешиваетесь в дела администрации?
— Ладно, о правах мы поговорим потом. Не бойтесь за свою шкуру, Тальбот. Я и Смит вдвоем уничтожим весь этот кустарник. У меня есть хорошая идея. Здесь такой рыхлый грунт, что несколько тросов на движущихся тракторах сметут кустарник быстрее целого отряда отдельных трактористов. Правильно я говорю, Альберт?
— Конечно, — ответил Смит: — для нас это пустяк.
Тальбот несколько мгновений настороженно переводил глаза со Смита на Сильвера. Потом он так медленно сошел с террасы, как будто после каждого шага собирался вернуться. Отойдя от дома, он дал распоряжение прекратить расчистку кустарников.
— Слушай, Альберт, — сказал Сильвер, когда юноши остались вдвоем, — одному из нас лучше уехать в Англию. Я удивительно отчетливо вижу этого Тальбота, раскуривающего свою трубку листами из наших записных тетрадей! Бежать отсюда вдвоем нельзя: уж очень здесь интересное место. Чего стоит один Тальбот! Я хотел бы, чтобы уехал ты, но я знаю, что с тобой разумно договориться невозможно. Пусть все решит сама судьба, эта монетка.
Сильвер достал из кармана старинную медную монету, найденную им в Дар-эс-Саламе, которую он ценил как большую редкость и уверял, что пожертвует ее в Британский музей. На одной стороне ее был вычеканен профиль неведомого царя со зверским выражением лица. Чуть выгнутая посредине монета обладала таинственным свойством — всегда падала вверх лицом.
— Личиком вверх — едешь ты. Хорошо?
— Кидай.
— Судьба решила, чтобы ехал ты, — сказал Сильвер, поднимая свое сокровище и заботливо сдувая с него пыль. — Завтра Тальбот отправляется на автомобильную станцию. Он подвезет тебя.
Сильвер и Гарпер сидели вечером на террасе дома, отдыхая после уничтожения кустарников, которое они выполнили по плану Сильвера. По словам старшего механика, на двенадцатом участке «можно было жить и работать только в пьяном виде». Сам он строго придерживался этого правила, но способности рассуждать здраво не терял никогда. Сейчас он знакомил Сильвера со всеми особенностями мухи тсе-тсе и с тем, как лучше уберечься от ее смертоносного укуса.
— Сонная болезнь унесла здесь множество людей, — перебил Сильвер. — Зачем же расчищать новый участок, если на всей двенадцатой плантации орех совершенно зачах?
— Урожай не оправдал даже ничтожной доли затраченных для посева семян, — ответил Гарпер. — Мы бессильны исправить положение. Но если прекратить все работы здесь и в других местах, надо признать, что вся затея была бессмысленной тратой денег, выкачанных из карманов английских налогоплательщиков, или что земляной орех выполнял роль маскировки какой-то другой цели. Гарпер замолчал и отошел в дальний угол террасы. Зажигая потухшую трубку, он смотрел на дорогу, такую пустую и мрачную в этот вечерний час, что казалось, она могла кончаться только кладбищем.
— Смотрите, Сильвер! — вдруг воскликнул Гарпер. — Экипаж Тальбота. Что-то случилось.
К дому полем приближался легкий экипаж Тальбота, казавшийся пустым.
Поле было все в буграх и рытвинах, и гнедая лошадь начальника двенадцатого участка, то поднимаясь, то опускаясь на этих земляных волнах, качала головой, как будто непрерывно раскланиваясь с кем-то. Свирепая овчарка, любимица Тальбота, выскочила из-под крыльца и с радостным визгом бросилась к экипажу. Но, добежав до него, зарычала, вздыбила длинную шерсть на мощной шее и вдруг запаяла, хрипло, встревоженно. Лошадь, запутавшись в брошенных вожжах, остановилась, перебирая ногами и косясь на овчарку.
Задыхаясь от волнения, Сильвер и Гарпер побежали к экипажу. Внизу, у сиденья, скорчился Смит с залитым кровью лицом. Гарпер ударил ногой собаку, мешавшую подойти к Смиту, и подхватил его под руки.
— Берите за ноги! — крикнул он Сильверу, который боролся с головокружением — никогда еще не испытанным жутким ощущением, что все окружающее внезапно сдвинулось со своего места.
На террасе Сильвер положил себе на колени голову Альберта, бессильно перекатывавшуюся из стороны в сторону, и осторожно обмыл кровь. Смит увидел друга, и слабая тень радости скользнула по его лицу.
— Тальбот ударил меня… на мосту, — прошептал он, — но я, кажется успел застрелить его. Тетради, записи… под сиденьем…
— Молчи, молчи. Сейчас сделаем тебе перевязку и пошлем за доктором на станцию. Все будет в порядке.
Смит умер, раньше чем Сильвер кончил бинтовать его голову, изуродованную кастетом. Его темно-синее от внутреннего кровоизлияния лицо было страшным в белой чалме повязки.
— Гарпер! — крикнул Сильвер. — Скорее за врачом! Может быть, здесь среди негров есть лекари?
Я знаю, мне говорили, они делают чудеса…
— Это смерть, Сильвер. Слишком часто я ее видел, чтобы ошибиться. Ничто не поможет.
Сильвер держал руку Альберта, и ему так мучительно было ощущать, как постепенно леденеет эта рука, теряет свою живую гибкость, упругость. Он первый раз видел смерть близкого человека и вдруг с необыкновенной яркостью вспомнил, как в детстве на бурном побережье у Сандерленда, взявшись за руки со Смитом, они встречали волны прибоя, покрывавшие их с головой. Часто слабые пальцы Альберта разжимались, и мощный вал, крутя мальчиков среди водорослей и пены, порознь выбрасывал их на берег. Теперь их руки не встретятся никогда.
Внезапно Сильвером овладела жажда мщения. Ему захотелось немедленно помчаться куда-то, обрушиться на тех, кто стоял за спиной Тальбота и погубил Смита, ничем не рискуя. Вскочив, он стал лихорадочно набивать обоймы своего пистолета патронами, со стуком падавшими на пол террасы.
— Сядьте! — резко воскликнул Гарпер, кладя тяжелую руку на плечо Сильвера — Настоящий друг не покидает так даже мертвого товарища. Похороним его завтра — тогда делайте что угодно…
Смита похоронили на другой день вечером. Негры долго украшали его могилу странным растением, у которого колючки, собранные в пучки, казались огненно- красными цветами.
— Эти кусты здесь не завянут, пока существует земля. Им не страшна любая засуха, и ни один зверь не тронет их, — сказал Сильверу старый негр. — Твой друг постоянно беседовал со мной. Он был и моим другом.
Дома Гарпер настойчиво предлагал Сильверу выпить в память Смита.
— Так полагается, — строго сказал он. Но Сильвер решительно отодвинул стакан в сторону. Гарпер пил, прислушиваясь к воплям ночной птицы, как будто оплакивавшей кого-то.
— Сколько раз я пытался подстеречь и застрелить ее — все напрасно! Подозреваю, что вообще она не существует и это вопит сама многострадальная земля двенадцатого участка… Двенадцатый участок, конечно, не такое уж исключение. Но благодаря его уединенности и огромным размерам здесь с особенной силой созываются недостатки и пороки, которых сколько угодно и на других участках. Для Тальбота и Джеймса тут настоящее золотое дно. Вы хотите знать, что вызвало нападение на Смита? Здесь вы совершили много ошибок, но, пожалуй, самой роковой из них было то, что вы рассказали о своей встрече с Мориссоном.
— Я даже не знал, что его фамилия Мориссон.
— Это таинственная история. Вначале Джеймс был чрезвычайно расположен к Мориссону, но потом что-то произошло. Кажется, Джеймс и Тальбот поняли, что Мориссон опасен для них, так как он успел понять здесь слишком много. В него стреляли ночью, кто — неизвестно, потом он начал болеть какой- то непонятной хворью и вдруг скрылся совсем неожиданно. Говоря по правде, я думал, что он зарыт где-нибудь неподалеку. Тальбот, вероятно, заподозрил, что Мориссон открыл вам некоторые тайны двенадцатого участка, известные только Джеймсу и Тальботу, и потому-то вы и приехали сюда. К тому же вы не скрывали ни от кого, что собираетесь писать книгу о земляном орехе. Это была вторая ваша ошибка! Есть незабываемое правило, Сильвер: сначала достают пистолет, а потом уже кричат «руки вверх!». Вы потребовали поднять руки вверх, даже не имея пистолета в кармане. Убирайтесь, пока не поздно, отсюда. А чтобы вас не обвинили в убийстве Тальбота, составим акт о нападении неизвестных на него и на Смита. Тальбота так ненавидели, что это будет выглядеть вполне естественно. Тальбот был американцем, для которого даже законы его родины оказались слишком стеснительными. Но Джеймс считал, что методы этого гангстера вливают новую кровь в нашу испытанную колониальную систему.
— Нет, — ответил Сильвер, — я поживу здесь. Среди негров у меня появились друзья, и я хочу жить и бороться вместе с ними. Антони Джеймс и его приспешники, возлагающие такие надежды на американские методы колонизации, скоро встретят неожиданный для них отпор.
— Это будет вам стоить жизни, — сказал Гарпер. Он звякнул горлышком бутылки о стакан и со злостью бросил ее в темноту.
— Все-таки вы счастливый человек, Сильвер! А из меня уже ничего не выжать, как из этой пустой бутылки. И таких, как я, к сожалению, немало. Мы, подобно кустарнику, дающему приют мухам тсе-тсе, позволяем резвиться Тальботам и Джеймсам. Нас надо выкорчевывать, Сильвер.
Профессор Кортон несколько раз отказывался принять надоедливого посетителя, какого-то Джона Сильвера. Наконец, выведенный из себя, он решил встретить незнакомца так, чтобы навсегда отбить у него охоту приставать к ученым.
Кортон не узнал в Сильвере молодого человека, почти год назад добивавшегося у него рекомендации для поездки в Танганьику. Но что-то в лице незнакомца удержало профессора от заранее обдуманной резкости.
Молодого человека как будто пропустили через специальные лаборатории, где испытываются прочность и выносливость различных материалов. Он выдержал все, но кожа его потемнела от солнечных лучей тропиков и сморщилась от иссушающих ветров пустынь. Глубокие шрамы, как причудливая татуировка, виднелись на щеках и подбородке. Глаза, на свету отливавшие холодной синевой, не отрывались от глаз Кортона.
— Год тому назад я был у вас с моим товарищем Смитом. Мы собирались потрудиться в Танганьике на плантациях земляного ореха. Мы многое увидели там, слишком многое… Мы должны были написать обо всем, что прошло перед нашими глазами. Моего товарища со мной нет, но книга готова. Вот она.
Сильвер положил на стол перед Нортоном объемистую рукопись.
— В ней говорится и о вас.
Профессор полистал рукопись, потом поднял взор на Сильвера.
— Что вы хотите от меня?
— Антони Джеймс и все другие мне совершенно понятны. Знаю я и то, что они постараются выйти сухими из воды. Но ваша роль мне непонятна. Может быть, вы попались в хитро расставленную сеть? Если это действительно так, содержание книги в местах, касающихся вас, я должен буду изменить. Но люди должны узнать, как были израсходованы десятки миллионов фунтов стерлингов и кто на этом нажился. И почему в Африке засадили арахисом лишь незначительную площадь — меньше двух процентов разрекламированной программы. Пусть англичане, до сих пор получающие продукты по карточкам и ожидающие дешевого растительного масла из Африки, узнают правду. Весь мир должен узнать о тысячах негров, погибших на плантациях земляного ореха от непосильного труда, голода, болезней…
Профессор Кортон сидел, опустив подбородок на руку; он старался победить подергивания какой-то жилки, грозившие перейти в мучительную судорогу, кривящую рот, мешающую говорить. Уже давно он ждал этого: кто-то придет и произнесет приговор, в душе сделанный самим Кортоном.
Кортон резко выпрямился.
— Хорошо, пусть все знают, как профессор Кортон своим авторитетом ученого ботаника и агронома помог обмануть английский народ.
Он сжал руками виски.
— Мне не нужны были ни деньги, ни слава. Просто я очень стосковался по настоящей большой работе. Да, в сущности, я никогда и не имел работы большого масштаба. Наше сельское хозяйство непрерывно деградирует, биологическая наука ушла в дебри, далекие от нужд человечества. И вот вдруг неожиданно смелая идея — создать грандиозные плантации арахиса! Парламент ассигновал большие суммы на плантации земляного ореха в Африке, и мне показалось, что десятки миллионов фунтов стерлингов — слишком большая сила, чтобы не считаться с нею.
Профессор Кортон встал и снова взял рукопись. Он подержал ее в руке, как будто определяя ее вес по сравнению с теми миллионами фунтов стерлингов, которые создали перед его глазами обманчивый мираж, приведший его на край пропасти.
Он больше уже не выпускал рукописи, то размахивая ею, то сжимая узкими длинными пальцами.
— Мне предложили обосновать с научной точки зрения возможность превращения любой или почти любой части Танганьики, Северной Родезии и Кении в цветущие плантации земляного ореха. Я говорил, что нужны исследования, экспедиции, изучение местных условий. «Вы недооцениваете негров, — заявили мне. — С их помощью голый камень можно превратить в плодородную пашню. А для исследований мы создадим вам великолепную лабораторию с теплицами, с искусственным климатом. Делайте там, что хотите, не пугайтесь никаких расходов».
Кортон посмотрел на Сильвера и как будто только сейчас узнал юношу, посетившего его год назад.
— Вы постарели лет на десять, мистер Сильвер.
— Да, — ответил Сильвер, — вряд ли время проведенное мною в Танганьике, можно измерять месяцами. Я сам чувствую, что стал значительно старше.
— Многое в нашей жизни старит человека. Я теперь совсем старик, а еще недавно я бы обиделся, если бы кто-нибудь назвал меня так… Очень скоро я. понял, что далеко не все в Африке идет хорошо. Но я стал уверять себя, что мои опыты и исследования могут принести еще пользу, вместо того чтобы честно заявить всем: затея провалилась. Организаторов ее, надо сказать, это мало трогало. Ведь сами концерны предпочли не рисковать своими капиталами, а великодушно «пожертвовали» идею преобразования Африки правительству: пусть в случае неудачи расплачиваются разные Джонсоны, Смиты…
— Смит уже расплатился за все, — угрюмо перебил профессора Сильвер.
— Ваш товарищ, похожий на худенькую девушку, остался там навсегда?
Сильвер кивнул головой.
Профессор несколько минут молчал, нервно перелистывая рукопись.
— Ваша книга — очень ценный документ. Но в ней многого не хватает. Вы видели страшную, бесплодную землю, щедро политую потом и кровью людей. Вы видели плоды обмана, преступлений, тупости, самонадеянности и невежества. Обо всем этом написано здесь… Ну, а если бы за дело взялась не «Юнайтед Африка», а какая-нибудь другая фирма? Получилось бы иначе.
—
— Нет! — ответил Сильвер.
— Конечно. Нет и не может быть! Для подобных работ требуется не жажда наживы, а прежде всего другое отношение к труду — социалистическое. Но это должен быть настоящий социализм, а не наш, лейбористский, который является таким же обманом, как и реклама любой фирмы, вроде «Юнайтед Африка компани». При настоящем социализме ни плохие земли, ни отсутствие воды, ни мухи тсе-тсе не смогут влиять на судьбы самых смелых, самых широких планов. Вот эта мысль и должна пронизать всю рукопись. Я помогу вам, сделаю все, что в моих силах.
Профессор выдвинул ящик стола и, доставая лист белой бумаги, увидел лежавший под ним совершенно новый пистолет.
— Это про таких людей, как я, сложена наша поговорка: «Идя по улице Вот-Вот, приходят в дом Никогда». Я все надеялся на это вот-вот, все собирался что-то сделать. И вы застали меня уже на пороге дома Никогда готовым совершить непоправимое. Ваш приход и эта книга оказались для меня тем толчком, от которого мы вдруг обретаем силы для борьбы. Моя помощь в опубликовании вашего труда, — а это не так просто, мой друг, — будет только началом этой борьбы. На меня сразу обрушатся со всех сторон, постараются свалить одним ударом. Но это им не удастся. Мы сделаем свое дело!..
Было двадцать два часа. Коридоры и почти все комнаты института опустели. Много ночей провел здесь Николай Григорьевич Крылов, но, как всегда, в первые минуты его охватило чувство, будто очутился он в незнакомом месте: настолько сильно отличалась ночная жизнь лабораторий от дневной. Больше не раздавались привычные громкие звуки, голоса сотрудников, шаги, непрерывные звонки… Крылов медленно шел вдоль дверей, у которых предостерегающе горели красные, зеленые и синие лампы. Таблички со словами «Входить в защитной одежде и маске», «Сверхвысокое напряжение» провожали его одна за другой.
Во многих лабораториях различные механизмы действовали, не останавливаясь недели и месяцы. Тихие стуки, щелканье, шорохи — звуки, обычно таящиеся где-то под спудом других более сильных и резких, раздавались сейчас ясно, четко. Как мыши в подполье, осмелели они в ночной тишине и наполняли все здание.
В институте, где Крылов был заместителем директора, уже несколько лет проводились сложные опыты, помогающие проникать в тайны землетрясений и образования некоторых горных пород. Эти опыты требовали условий, подобных существующим в земной коре на глубине многих километров.
Чтобы воспроизводить механические и физико-химические процессы при давлениях и температурах, соответствующих естественным, лаборатории института имели установки, спроектированные выдающимися физиками, химиками, математиками. Некоторые исследования приходилось делать, наблюдая за процессом при помощи оптических приборов или аппаратов, передающих показания измерителей на расстоянии.
Крылов подошел к одному из стенных шкафов с измерительными приборами и открыл его ключом. Далеко, в углу двора института, в помещении, похожем на дот, были установлены термопары для измерения очень высоких температур и манометры, рассчитанные на колоссальные давления. Там медленно-медленно образовывался минерал, который человеку никогда еще не удавалось получить искусственным путем. Крылов представил себе длинную толстую трубку, сделанную из самого тугоплавкого материала, и прозрачные капли, падающие из нее и превращающиеся в кристаллы. Стрелки указателей, вздрагивающие на светящихся шкалах, приближались к красным чертам, но не переходили их: сложный процесс пока, автоматически, шел нормально. Через два часа надо будет снова взглянуть на приборы… Крылов запер шкаф и поднялся по лестнице на третий этаж в свой кабинет. Лампа в глубоком зеленом абажуре мягко освещала стол со стопкою газет и четыре телефона, выстроившиеся, как батарея, готовая начать действовать каждую секунду. Высокий стеклянный шкаф с книгами, диван, кожаное кресло, цветы на окнах придавали кабинету спокойный уют комнаты обыкновенного жилого дома.
Крылов сел за стол и раскрыл папку с телеграммами и газетными вырезками, поступившими за день. Вести прибыли из самых далеких друг от друга уголков земного шара, но объединяло их одно: все они говорили о проявлении колоссальных сил, таящихся под землей: о землетрясениях, об извержениях вулканов, о новых гейзерах… Десять тысяч землетрясений в год, около 30 в каждые сутки, происходят на Земле. Конечно, они разной силы. Сегодня, например, легкие подземные толчки отмечались на Гебридских островах и в Порт-Саиде… А из далекой азиатской страны пришло тревожное сообщение о двенадцатибальном землетрясении и об исчезновении небольшой горной деревни.
Двенадцать баллов — «страшное бедствие» в переводе на обыкновенный язык. Крылов нашел нужную сейсмограмму, записанную сейсмографом института. Ломаные линии почти одинакового размаха бегут по глянцевитой жесткой бумаге сейсмограммы — и вдруг крутой взлет, такое же падение, опять взлет… Там, в горах, в это время был час ночи, люди спали. Сейсмограмма как будто оживала перед глазами Крылова. Ее черные линии превращались в широкие трещины в земле, поглотившие людей, животных, здания…
«Отец сейсмологии» Б. Б. Голицын писал, что всякое землетрясение можно уподобить фонарю, который зажигается на мгновение и освещает внутренность Земли, позволяя рассмотреть происходящее в глубинах. «Что же осветила эта вспышка, унесшая несколько сотен человеческих жизней?» — думал Крылов, держа в руках сейсмограмму. Глухие, неизученные горы, по-прежнему хранят свои тайны. Может быть, завтра, а может быть, через десять лет там опять случится такая же катастрофа. А сейсмограммы, записанные разными сейсмическими станциями, послужат памятниками всем погибшим…
Внезапно Крылова отвлек звонок телефона.
— Николай Григорьевич! — раздалось в телефоне.
Крылов поморщился, невольно отведя трубку от уха, — так громок был звук, заставивший неприятно задребезжать мембрану.
— Слушаю вас.
Но голос замолк. Только слабый стук раздался несколько раз. Все тише, тише… Потом исчез.
«Раздумал разговаривать», — решил Крылов, кладя трубку на место. Он снова занялся своей работой.
Но странный звонок почему-то не давал покоя. Николай Григорьевич закрыл папку и задумался, смотря на телефонные аппараты, как будто ждавшие чего-то. Трудно все-таки допустить, что человек, ночью набравший номер телефона заместителя директора института, вдруг почему- то бросил трубку — и так внезапно… Голос был особенно громок, значит, вызов происходил через местную автоматическую станцию.
Говорившего, очевидно, что-то взволновало, он почти кричал. А потом этот стук, сначала отчетливо раздававшийся в телефоне, а затем все замирающий и замирающий, словно маятник останавливающихся часов…
Крылов положил руку на телефонную трубку, не снимая ее, и постарался представить себе происходившее в лаборатории. Не мог же неизвестный молча стучать по корпусу трубки, по микрофону. Может быть, он выпустил трубку из рук? Тогда она повисла на шнуре, и стук мог происходить от ударов ее о ножку стола, стула, наконец о стену. Наверно, с кем-нибудь, кто работал в лаборатории один, случилась беда. Может быть, сердечный припадок? Территория института велика, много помещений разбросано во дворе. Как узнать, кто снял и вдруг уронил трубку, не договорив начатой фразы? Но если трубка до сих пор висит на шнуре, номер этого аппарата должен быть все время занят. Крылов достал из ящика стола список телефонов института. «Начнем сверху», — решил он. «Автоматических регуляторов лаборатория», «Авторемонтные мастерские», «Андреев. Борис Петрович»…
Разные голоса отвечали Крылову на его фразу: «Это Крылов. Как там у вас?» Некоторые лаборатории молчали. Уже — пустые. Список телефонов благополучно приходил к концу, и Николай Григорьевич начинал сердиться на неведомого человека, выбившего его из колеи явно без всякой серьезной причины.
В лабораторию № 3 Крылов позвонил машинально. Он знал, что там нет никого. Работавший в лаборатории Гребнев после недели напряженных исследований отдыхал за городом. Днем в ней вел наблюдения другой сотрудник института, ушедший домой. Однако телефон оказался занятым. Кто же мог сейчас находиться в лаборатории? Крылов снова набрал шесть-один. Занято. Повторив вызов еще несколько раз, Николай Григорьевич решил пройти в лабораторию.
После нескольких дней оттепели вернулись морозы, и теплый воздух, застигнутый ими врасплох, превратился в иней, причудливо разукрасивший ветви деревьев, провода. Длинные белые иглы покрывали даже края абажура лампы, ярко обвешавшей крыльцо. Прислонясь к стволу высокого ясеня, стоял старый вахтер. У его ног, с виноватым видом опустив голову, сидела овчарка.
— Разве крыса — это твое дело, чтобы поднимать панику? Для крыс есть ловушки. А ты — сторож… — услышал Крылов наставительный голос вахтера.
В морозном тумане из окон отдельных корпусов в глубине двора института тянулись тускловатые оранжевые полосы света. Все было так спокойно, обыденно.
«Разве телефонный звонок — твое дело, чтобы поднимать панику?» — усмехаясь, подумал Крылов. Ему показалась нелепой тревога, вдруг охватившая его в кабинете. Надо было бы вернуться, но до лаборатории № 3 оставалось несколько шагов.
Дверь оказалась незапертой, но в комнате царила полная темнота, и светились только окрашенные специальным составом выключатели и приборы. Уже на пороге Крылов услышал как будто гудок далекого-далекого парохода. Николай Григорьевич зажег карманный фонарь и направил луч в сторону звука: гудела телефонная трубка, свисавшая на шнуре со стола.
Лаборатория № 3 представляла собою часть огромной модели, служившей для воспроизводства и изучения «механизма землетрясений». Только небольшая часть помещения была занята измерительными приборами и письменным столом Гребнева. Все остальное отделяла глухая стена, уходившая вниз до самой земли. Сейчас в стене зияла довольно большая трещина. Крылов быстро обвел всю лабораторию лучом фонаря. Сначала комната показалась пустой. Но вдруг ученый заметил в углу у окна валявшийся стул и около него вытянутые на полу ноги. Гребнев лежал вверх лицом, струйка крови, темнея, растекалась по светлому ковру. Николай Григорьевич бросился к сотруднику, расстегнул его воротник и приложил руку к сердцу. Оно еще билось.
Гребнев раскрыл глаза.
— Уже все прошло, Николай Григорьевич. Сейчас встану… После двенадцатибального землетрясения на островах архипелага Науэ так приятно полежать на твёрдой земле…
«Бредит» — решил Крылов. Положенный на стол фонарь освещал узкую полосу комнаты и Гребнева. Молодой человек попытался приподняться, но тотчас же снова опустился на ковер.
— Переоценил свои силы… — сказал он.
— Ладно, ладно. Не разговаривайте. Я позвоню в медпункт. Потом все расскажете.
Фонарь был уже раньше сильно разряжен и теперь медленно гас. Дальние предметы совсем исчезали в темноте, а очертания более близких расплывались в мутножелтом свете. Минуты ожидания тянулись для Крылова очень мучительно. Гребнев опять потерял сознание, и его руки, как казалось Крылову, холодели с катастрофической быстротой. Наконец по лестнице раздались торопливые шаги работников скорой помощи.
На другой день первым человеком, которого Крылов увидал в подъезде института, был Гребнев.
— Опыт удался, Николай Григорьевич! — воскликнул он, кидаясь навстречу Крылову, в изумлении остановившемуся на пороге.
Какой врач пустил вас сегодня в институт в таком состоянии? — сказал Крылов, смотря на перевязанную голову Гребнева.
— Да что врач… В лаборатории такое сейчас происходит! Полная удача опыта! Если бы вы сами взглянули…
— Вам-то можно двигаться? — спросил Крылов, недоверчиво осматривая бледного, заметно похудевшего Гребнева.
— Еще бы! Царапина зашита. А все остальное — главным образом нервное. Даже рекомендовали двигаться, работать… Честное слово! Я знал, что вы не поверите, и взял записку у. врача на всякий случай. Вот, пожалуйста.
— Хорошо. Идем. Но имейте в виду, я потом сам поговорю' с врачом.
В лаборатории № 3 Крылов с неприятным чувством покосился на телефонный аппарат и угол, в котором вчера его взгляд так нежданно натолкнулся на распростертое на полу тело.
Гребнев с усилием открыл двойные двери в помещение, залитое сейчас светом ярких, ламп. Это был глубокий, очень широкий колодец, центральную часть которого занимал серый бетонный цилиндр, обвитый алюминиевой лесенкой, как дуб плющом.
Шаги ученых по металлическим доскам раздавались в тишине гулко, как сигналы тревоги.
Спустившись до половины цилиндра, Крылов в изумлении замер перед широким рваным отверстием.
— Та-а-ак… — протянул он, растерявшись, быть может, впервые в жизни. — Почему же не был слышен звук взрыва? Неужели стены заглушили его совершенно? А что с дистанционными приборами?
— Сейсмограф отметил двенадцатибальное землетрясение и приказал долго жить. Автоматы же действуют блестяще, — успокаивающе сказал Гребнев. — Это очень важно, они мгновенно все выключили… кроме моей головы. Раненный и контуженный, я едва добрался до телефона. Мне казалось, что я умираю, и я хотел сообщить вам результаты опыта.
— Но как вы очутились вчера ночью в лаборатории?
— Приезжал в город за покупками и… не удержался, заглянул в лабораторию. Было уже восемь часов вечера. Сразу заметил изменения в процессе. Кутров все-таки новый человек и не уловил днем их признаки. Я остался, начал наблюдать… А потом… Вы знаете, что было потом.
Крылов смотрел в пролом башни и видел внизу серую вздыбленную массу. Это была модель одного из районов архипелага Науэ, который Крылов и Гребнев считали сейсмически весьма неблагополучным. В этом далеком углу земли внешне царил покой, но систематически поступавшие сообщения о «микротолчках» привлекли внимание Крылова к этому «спокойному» району.
Много лет подряд на архипелаге работал выдающийся геолог, доктор Линэ, внимательно следивший за успехами советских сейсмологов. Во время своих исследований, поражавших смелостью и настойчивостью, Линэ постоянно пользовался новейшими методами и аппаратурой, разработанными в Советском Союзе. Крылов очень ценил, что Линэ удалось создать на архипелаге сеть небольших физикогеологических станций. На них работали местные молодые сейсмологи, непрерывно ведшие наблюдения за всеми разнообразными процессами и на поверхности земли и в ее глубинах. На архипелаге были давно переставшие действовать вулканы: исследования их глубоких кратеров, а также изверженных пород давали ученым возможность заглядывать в тайники «подземной лаборатории».
Но важные и интересные исследования Линэ привлекли внимание не только Крылова. О сейсмологе острова Мегра начали писать как о проповеднике идей советских ученых. Его стали травить иностранные «авторитеты», а власти на архипелаге — попросту всячески притеснять. Место директора лучшей сейсмической станции на острове Мегра занял противник Линэ. Один за другим увольнялись ученики старого сейсмолога по всему архипелагу. Все реже и реже печатались его труды. И однажды Крылову попалась в журнале короткая сухая заметка, посвященная Линэ, погибшему во время экспедиции на вершину вулкана Бару…
Трагическая смерть Линэ не оборвала работ Крылова по изучению архипелага Науэ. Крылов построил несколько моделей частей архипелага, которые были, по его мнению, особенно сейсмически неустойчивыми. Состав горных пород, характер строения земной коры, сведения сейсмических станций о глубинах залегания очагов землетрясений и другие условия, существующие на архипелаге, необходимые для создания модели, уже были хорошо известны Крылову.
Исследования Крылова привели его к заключению, что на архипелаге возможны сильнейшие землетрясения и начало новой жизни земной коры — бурной, сокрушительной. Но когда произойдет первое землетрясение, и в каком в точности месте? Модель должна была подсказать ответ на этот вопрос. Самые важные участки, выбранные как наблюдательные пункты, были воспроизведены в лаборатории с особенной тщательностью. Их оснастили множеством приборов, позволявших улавливать малейшие изменения напряжения в «горных породах», слагавших эти участки, в наклоне поверхности — грозном признаке приближающегося толчка.
Поведение моделей проверялось по донесениям сейсмических станций, расположенных в изучаемом районе земного шара: показания приборов моделей и аппаратуры, работавшей ка расстоянии многих тысяч километров от института, поразительно совпадали. И вдруг этот внезапный взрыв!
— Как же все это произошло, по-вашему? — горестно спросил Крылов. — Кто виноват?
— Я! — ответил Гребнев. — Я поторопился заглянуть в будущее района, который мы изучаем…
Крылов покачал головою, всем видом своим выражая осуждение поступку Гребнева.
Одно из замечательных свойств моделей заключается в том, что их «жизнь» можно ускорять, заставляя те или другие процессы идти более интенсивно. Так, например, можно, построив модель моста или фундамента здания, выяснить, что случится с настоящими сооружениями лет через двести-триста. Это достигается огромным ускорением процессов, совершающихся в материалах модели: во много раз увеличивается нагрузка, искусственно вызывается быстрая усталость деталей, сопровождающаяся их разрушением. Но ускорение физических процессов, происходящих в глубинах земли, связано с очень большими трудностями и некоторой опасностью даже в том случае, когда оно осуществляется в лабораторных условиях. Не исследовав до конца еще ни одной сейсмической модели, было слишком рискованно вести работу с данной моделью ускоренными темпами.
— Почему вы не посвятили меня в свои намерения? — сурово спросил Крылов.
— Я совершил тяжелый проступок и понимаю всю свою вину. Больше это никогда не повторится — никогда в моей жизни.
Крылов и Гребнев спустились по внутренней лестнице прямо на «остров», подвергшейся землетрясению. Осторожно обходя довольно широкие трещины ученые, нашли место максимального разрушения.
— Взрывные газы выброшены только в сторону наименьшего сопротивления, действие их к счастью, ограничено маленьким пространством, — сказал Крылов. — А изменения, шедшие под влиянием всего процесса в целом, сохранили свой характер… Это хорошо… Это замечательно…
Крылов стал на колени на поверхность модели, ощупывая руками появившиеся «сбросы» и горы. Картина, возникшая перед ним, так напоминала уменьшенную во много раз поверхность земли, изуродованную сильными подземными толчками, что ученый забыл обо всем, кроме результатов опасного опыта Гребнева. Сомнения его постепенно исчезали. «Очевидно, — думал он, — события буквально стоят за дверью…»
— Здесь я напоминаю о данном вами слове никогда больше не нарушать режима, установленного для эксперимента. Ведь все изменения в структуре нашей модели произошли бы и без форсирования, вызванного вами. Вы опередили события всего, может быть, на несколько дней… Научная работа нередко требует самопожертвования. Не всегда оно заключается в риске. Надо уметь гасить в своей душе все, связанное с честолюбием, со стремлением как можно скорее достигнуть цели самому. Я знаю, что вами руководили более высокие побуждения, но все же в них слишком много личного… Теперь смотрите на этот разрыв пласта. Что говорит он вам?
— Скоро… — начал Гребнев.
— Да, скоро мы узнаем, правильно ли наше утверждение… — сказал Крылов, смотря на полуразрушенную модель. — Так в первый раз в истории сейсмологии мы предсказываем катастрофу там, где о ней еще никто и не подозревает… Мы пока не имеем права оповестить об этом: в сущности, мы не знаем, насколько опыт на модели соответствует действительности.
— Значит, будем ждать сейсмограмм, подтверждающих результаты исследований модели? По всей вероятности, землетрясение захватит населенный район. Могут быть жертвы… — тихо сказал Гребнев.
— Нет! Ждать мы не будем. Но только на месте можно установить сейчас все значение подобного предсказания землетрясения, причину ошибок, неточностей, изучить наиболее существенные признаки, которые мы наблюдали на модели… Я еду на острова архипелага Науэ.
Судорога пробежала по лицу Гребнева, искривила его рот: лишиться возможности участвовать в интереснейшей научной экспедиции… Какое наказание за опасный азарт! Опустив глаза, Гребнев сосредоточенно смотрел на разрушения у своих ног. Он вдруг отчетливо представил себе, как два года назад вместе с Крыловым взбирался по склону действующего вулкана. Обжигаемые горячим ветром, они стремились подойти к жерлу как можно ближе. Дышать становилось все труднее. Словно трассирующие снаряды, проносились раскаленные камни, пронизывавшие огромную тучу, низко нависшую над вулканом. На склоне горы образовалась щель, в которой переливающейся, шевелящейся массой ползла лава. Гребнев, перескочив трещину, услышал тревожный крик Крылова… Может быть, сейчас Крылов тоже вспомнил это опасное путешествие, которое Гребнев считал одним из самых счастливых моментов своей жизни? Но Николай Григорьевич, конечно, сердится из-за разрушений в лаборатории и не доверяет больше выдержанности его, Гребнева…
— Поедете и вы, если врачи позволят, — сказал Крылов. — Когда будете готовы?
— Хоть сейчас! — радостно воскликнул Гребнев.
Крылов покачал головой.
— Нет, такой спешки не требуется. Мы сначала должны будем провести серию еще более ускоренных опытов, чтобы проверить наши выводы. Затем надо продумать наилучший маршрут путешествия, составить план работ. Кто знает, будет ли у нас на месте время для тщательного обдумывания этого плана. Необходимо подготовить аппаратуру, выполнить все формальности, связанные с отъездом… Вы не хуже меня знаете, как опасно будет путешествие, если наш прогноз оправдается.
Трудно сказать, как нас встретят на архипелаге и по дороге к нему. Помню, мой большой друг, профессор Беляев, отправился с экспедицией, чтобы помочь ликвидировать вспышку чумы в Шатахе. Вождь одного из тамошних племен, Нурри-хан, неожиданно заявил: «Хоть и чума — да наша! Не пущу я вас дальше»: Кому-то, видимо, требовалось; не пропустить в страну русского врача.
Но, кроме Нурри-ханов, повсюду есть и другие силы. Экспедиция все-таки выполнила свое опасное дело. Надеюсь, что и мы преодолеем все препятствия.
В юности Гребнев однажды испытал сильное разочарование, когда отец при нем открыл банку с консервированными ананасами. В книгах так заманчиво и интересно описывались эти необыкновенные плоды, на самой банке была такая яркая, красивая этикетка — словно картинка из книжки приключений! А внутри оказалась только масса, похожая на мелко крошенную дыню…
Все это очень отчетливо вспомнилось Гребневу, когда он и Крылов прибыли в Кондерру. Сразу, за бетонным массивом порта тянулись ряды высоких однообразных домов. Одна удушающая жара напоминала здесь о тропиках с их чудесной природой. Запах нефти, груды мешков под брезентом, ящики с машинами — и нигде ни деревца, ни кустика: бетон, камень. А дальше — лачуги окраин облепили город вокруг, словно колония уродливых моллюсков, бетонные сваи пристани. Даже в море, радужно расцвеченном смесью всех масел и горючих, применяемых на теплоходах, плавали только отбросы большого города, смываемые дождями, заменявшими ухищрения современной техники городского хозяйства. Были в Кондерре и парки, и сады, и прекрасные бассейны, заселенные удивительно красивыми рыбами. Но добраться до них было нелегко, для осмотра всего этого не оставалось времени. Большую часть дня Гребнев проводил в разных правительственных канцеляриях, добиваясь оформления необходимых документов для дальнейшего путешествия к самой цели многодневных странствований. Наконец высокое лицо, от которого зависела выдача разрешения, написало короткую резолюцию: «Допускаю опыты только под наблюдением местных ученых».
На критические замечания по поводу этой резолюции высокое лицо дипломатично ответило:
— Если вам скажут, что в вашем доме есть бомба замедленного действия, вы, наверное, в первую очередь заинтересуетесь не паспортами принесших это известие, а тем, где бомба и чего можно ждать от нее…
Крылов, прочитав резолюцию на своих бумагах, сказал: — Отлично. Участие сейсмологов архипелага в наших работах будет полезно для обеих сторон. Я очень рад.
К вечеру того же дня советские ученые с билетами в кармане поднялись на борт парохода «Магона», на котором они должны были плыть дальше. Это был большой корабль. На нем имелись и роскошные каюты, и прогулочные палубы, и купальные бассейны… и трюмные помещения, набиваемые пассажирами «навалом» вместе с их багажом. Существенным недостатком «Магоны» было то, что она никогда не ремонтировалась и теперь годилась только для плавания в пределах видимости берегов.
Устроившись в своей каюте, Гребнев вышел на палубу. Неподалеку стоял тяжелый утюгообразный пароход из Капштадта, рядом — высокий теплоход из Сан- Франциско. Дальше чернели ободранные штормами корпуса «норвежца», привезшего северную руду, и «итальянца» с металлическими изделиями из Бельгии.
Согнувшиеся под гнетом мешков грузчики поднимались по крутым сходням на палубы пустых пароходов.
И, как страж незыблемости порядка на морях и океанах, неуклюжей тяжкой громадой возвышался над водой крейсер «Тунец».
«Магона» вышла в море ночью, и Гребнев, набегавшийся за день, спал глубоким сном и лишился возможности созерцать забавное зрелище. Корабль торжественно провожала вся Кондерра, словно он отправлялся, по меньшей мере к Южному полюсу. Соответственно этому держались и офицеры «Магоны», начиная с капитана. За время отплытия корабля они успели отдать такое множество различных команд, которого на другом пароходе хватило бы на кругосветное плавание.
Знакомство Гребнева с жизнью «Магоны» началось в океане в сияющий тропический полдень. Маленькие смуглые матросы то суетливо бегали взад и вперед по палубе, то застывали отдельными кучками, как муравьи, нашедшие рассыпанный сахарный песок. Видел Гребнев и идола «Магоны» — губернатора острова Мегра. На белом костюме его ослепительно сверкало золотое шитье рукавов и погон. Толстый, важный и такой же маленький, как матросы, губернатор медленно проходил по палубе, на которой тотчас все замирало. Иногда он что-то говорил, и в ответ ему слышался разноголосый вопль матросов.
Добравшись до капитанского мостика, губернатор застывал на нем. Он мог так стоять долго, — может быть, он стоя спал, обдуваемый легкими дуновениями ветра, убаюкиваемый гипнотизирующим мерцанием солнечных бликов на волнах.
Гребнев с интересом наблюдал за жизнью нескольких сотен людей, заключенных в раскаленную стальную коробку. А вечером он видел, как под пронзительные звуки трубы на корме корабля флаг, пестрый, словно шелковый платок здешней модницы, медленно плыл вниз в неподвижном воздухе. Эта церемония торжественно выполнялась на «Магоне» в честь губернатора. Когда же темнело совсем, в белом свете ламп, подвешенных над палубой, кружились дамы, офицеры и представители местной знати. Яркое пятно среди тропической черной ночи, звуки невеселой странной музыки и медленно кружащиеся разноцветные пары вызывали у Гребнева представление о театре, о том, что все это — ненастоящее.
В один из таких вечеров, когда Гребнев смотрел на танцевавших, к Крылову, одиноко сидевшему на прогулочной палубе, подошел губернатор Мегры. Он величественно представился Крылову и сказал, что был бы очень рад, если бы выдающийся русский ученый познакомил его с целью путешествия на вверенный губернатору остров.
Заметив некоторое удивление Крылова, губернатор бесцеремонно захохотал.
— О, господин Крылов! Так часто бывает в жизни: мы и не подозреваем, что сделались объектом пересудов соседей, что на нас все обращают внимание. Мы не замечаем других и думаем, что и нас никто не замечает. Клянусь, вы уверены, что видите меня в первый раз?
Крылов неопределенно улыбнулся.
— А между тем мы с вами ежедневно встречаемся много раз. И едем в одно и то же место: на остров Мегра. Я человек дела, не дипломат. Поэтому и вопросы мои будут прямыми. Со своей стороны, обещаю и вам отвечать так же, без всяких выкрутасов. Скажите же: зачем вы забираетесь так далеко от родной страны? Что вы хотите найти у нас?
— Очаг землетрясения…
Губернатор замер, открыв рот, и губы его некоторое время образовывали круг. Потом эта живая окружность медленно начала превращаться в эллипс: губернатор пытался улыбнуться.
— Землетрясение? Но у нас не бывает их. Вам лучше отправиться на Фило. Год назад я там пережил шикарное землетрясение: запомнил его на всю жизнь. Но, может быть, ваши слова имеют переносный смысл? — Хитро прищурившись, он всматривался в глаза Крылова. — Так сказать, землетрясения в социальных отношениях?
— Нет, мне поручено исследовать тектоническую деятельность именно на архипелаге Науэ, потому что есть все основания предполагать, что где-то на его территории вскоре должно произойти сильное землетрясение. Архипелаг велик, и я начну с изучения острова Мегра. Данные о точке землетрясения, об его очаге, к сожалению, не очень точны: пока он нам известен в пределах двухсот-трехсот километров.
Губернатор двумя неуклюжими пальцами с трудом расширил петлю своего галстука.
— Каррамба! Я далеко не мальчишка, но первый раз в жизни слышу, что землетрясение можно предсказывать, а ведь в юности я служил в рудниках в разных местах и познакомился с геологией и методами добычи полезных ископаемых.
Губернатор стыдливо умолчал, что это его знакомство с земными недрами происходило в ручных и ножных кандалах: после участия в неудачной попытке заменить одного диктатора другим, еще более свирепым.
— Господин Крылов… С тех далеких пор я питаю большой интерес ко всему, происходящему в земле. Если бы вы были так любезны и в нескольких словах рассказали мне о своем методе… Конечно, если это не является вашей тайной.
— Хорошо. Это не тайна. И, может быть, на острове нам придется действовать совместно. Я попытаюсь рассказать вам о прогнозе землетрясений.
Крылов замолчал, обдумывая, как проще объяснить губернатору то, о чем он спрашивал.
— Уже очень давно ученые всего мира пытаются найти способ предсказания землетрясений. Началось, собственно, с указаний мест, где землетрясения могут случаться более или менее часто. Для этого надо было, прежде всего установить причину землетрясений. Стало несомненной истиной, что причина землетрясений заключается в образовании очагов, где нарушается целость строения земной коры, где горные массы, вдруг смещаются, выходят из состояния равновесия, частично обрушиваясь и находя новое состояние относительного покоя.
Естественно, что наибольшая опасность землетрясений создается в тех местах, где слои земной коры имеют разрывы: например, вдоль тяжелого горного хребта идут большие участки не связанных с ним пластов, иногда весьма мягких. У этих старых разрывов, образовавшихся в течение многих тысячелетий, и тянутся очаги землетрясений — действительных и возможных.
Происходят ли на земле новые разрывы земной коры, создавая при этом новые очаги очень сильных землетрясений? Теоретически это возможно, но практических подтверждений этой идеи до сих пор ученые не находили. Мне и моим ученикам сравнительно недавно удалось доказать, что такие новые разрывы вполне возможны. Изучая известные очаги землетрясений, я, в частности, наткнулся на район, где согласно теоретическим расчетам весьма вероятно возникновение нового разрыва. Этот район — архипелаг Науэ. Уточнить место и время землетрясения, которое вызовет ожидаемый разрыв, можно только после ряда исследований. Не исключено, что всех исследований мы даже не успеем произвести. Но начать следует с острова Мегра…
Губернатор долго молчал. Несшиеся снизу звуки танго сделались как будто громче, отчетливее, и казалось, что даже машины «Магоны» сейчас работают, подчиняясь ритму танца.
— Но многие, весьма важные моменты жизни я руководствовался интуицией, и не обманывался. Может показаться странным, но я верю вам, господин Крылов. Верю так, словно сам смотрю на прибор, взвешивающий нашу судьбу, стрелка которого быстро идет к слову «землетрясение»… В последнее время мне так везло, что я стал задумываться: не готовит ли мне судьба какую-нибудь каверзу? И вот ваше сообщение… Вы никогда не были на Мегре. А я там родился. Это чудесный край. Там растет все, что только в состоянии производить земля. За несколько лет остров удалось превратить в сплошную плантацию гевеи. Деревья отлично прижились и в этом году должны дать небывалые количества каучука…
Крылов перебил речь губернатора:
— О моих исследованиях, раньше чем у меня не будет твердая уверенность в неизбежности катастрофы, должен знать самый узкий круг людей: власти — в их числе вы, и работники сейсмической станции. Для предупреждения об эвакуации населения у нас будет достаточный срок.
— Эвакуация! Как у вас язык повернулся произнести такое слово! А имущество: заводы, дома, плантации — что с ними будет?
Губернатор поманил пальцем стюарда, бесшумно скользившего мимо.
— Что разрешите предложить вам выпить, господин Крылов, покуда земля еще не уходит из-под наших ног?
— Я не пью спиртных напитков.
— Коктейль, и по-свирепее, — сказал губернатор подбежавшему стюарду.
— Осмелюсь рекомендовать цианистый кали…
— Что? — заревел губернатор с лицом, налившимся кровью.
— Это название лучшего и крепчайшего коктейля. Самый модный… — испуганно пролепетал стюард.
— Ты можешь пить хоть серную кислоту, но предлагать мне какую-то мерзость?! Дай простого виски, раз ты не умеешь, как следует обслуживать пассажиров.
Крылов встал и подошел к перилам. Отсюда хорошо были видны танцующие на нижней палубе.
— Не напоминает ли вам это ночной танец бабочек, кружащихся у яркого садового фонаря? — сказал губернатор. — Они слетаются на огонь и беспечно танцуют, не зная, что будет с ними через несколько мгновений…
Вечером, как всегда, над болотом поднялся туман, и вместе с ним к зданию сейсмической станции на острове Мегра подкралась различная нечисть. О стекла дома сотрудников станции бились чьи-то тяжелые намокшие крылья, неведомые животные шуршали и фыркали у самых стен. Невольно прислушиваясь к этим звукам, в общей комнате сидели сейсмолог Банг, помогавший ему Лay — юноша с очень смуглым лицом, доктор Конс и Сорвинг — крупнейший иностранный предприниматель, приехавший пригласить к себе Конса, считавшегося лучшим медиком Мегры. За столом, залитым неживым светом мощной «дневной» лампы, доктор сортировал свою коллекцию насекомых, разносивших болезни, очагом которых было болото. Банг и Лау разбирали измерительный прибор, поврежденный сыростью.
Тонкий винт выскользнул из пальцев Банга и исчез где-то на полу.
— Проклятие! — воскликнул Банг. — Объясните мне, почему винты и гайки, снятые с места, обязательно закатываются в такие дыры, что их потом никак не найдешь?
— Это судьба всего снятого с места, выбитого из колеи. В том числе и нас с вами. Кто иначе заполнял бы дыры вроде нашего острова? Кто строил бы сейсмическую станцию у ядовитого болота? — сказал доктор Конс.
От постоянной возни с микроскопом один глаз его всегда щурился, и сейчас казалось, что он лукаво подмигивал Бангу. Конс протянул сейсмологу большого черно-желтого клеща, хищно растопырившего мертвые лапки на узком треугольном кусочке белого картона.
— Знаете ли вы, сколько рабочих, строивших станцию, погубил только этот клещ, гнездящийся в зарослях камыша?
— Ну его к чёрту! Даже дохлый, этот тип не внушает доверия, — сказал Банг. — А что касается болота, то дни его сочтены, если будет утвержден мой проект постройки канала и превращения болота в озеро с чистой проточной водой!
— Наивный вы человек, Банг! Ваш проект угрожает существованию радиостанции RCW: канал ведь должен пройти как раз по ее территории. А здесь гораздо скорее пожертвуют сейсмической станцией, чем интересами RCW… Да бросьте вы, наконец, возиться с этим винтом! Завтра найдут его, подметая комнату.
— Э, нет! Этот винт от прибора Крылова. Профессор, отправляясь в горы вместе с Гребневым, просил исправить прибор, поврежденный перевозкой. Я целый вечер буду лазить по полу но найду винт. Лay, посмотрите с той стороны стола, чего вы сидите, как мумия?
— Вы помолодели, Банг, с тех пор, как приехали эти русские. Говоря языком медицины, я должен отметить общий подъем тонуса вашего организма. Это хорошо, Банг, как врач я доволен вами.
— Господин Банг — верный ученик и продолжатель дела покойного Линэ, — сказал, усмехаясь, Сорвинг, — и симпатии у них одни и те же. Это вполне естественно: яблоко от яблони недалеко падает. Так, кажется, говорится на языке, который вы довольно давно и ревностно изучаете, господин Банг? Мне ведь тоже приходилось заниматься им…
Сейсмолог хотел резко ответить Сорвингу. Но в этот миг дверь, отброшенная ударом ноги, тяжело стукнулась о стену.
Радиокомментатор Тилл, войдя в комнату, торопливо захлопнул дверь и, вытирая лицо платком, сказал:
— Здравствуйте, друзья! Мне надоело торчать у себя и захотелось проведать вас. Но я почти бежал. Мне казалось, что-то неотступно шло по моим пятам и только ждало, чтобы я сбился с дороги.
Лицо Тилла выглядело усталым и совсем серым. Вряд ли кто-нибудь сейчас узнал бы в нем знаменитого радиокомментатора, «счастливчика Тилла»…
Свою жизненную карьеру Тилл начал неудачно. Он мечтал стать «радиозвездой», а его всюду «затирали». В поисках необычайного материала для своих «радиорассказов», которые должны были создать ему славу, Тилл во время войны отправился на один из тихоокеанских островов. Но и здесь ему «не повезло». Он попал на опасный участок. Днем он спал, а по ночам подкрадывался поближе к вражеским позициям и орал через громкоговорящую установку: «Сдавайтесь, а то будете убиты! Сдавайтесь, а то будете убиты!»
«Голосом тьмы» прозвали тогда Тилла. И с этим прозвищем он вернулся домой. Но прежней работой маленького радиокомментатора, которому обычно поручались самые «невыгодные» спортивные репортажи, он заниматься теперь не захотел, а решил попробовать силы в области литературы. Он написал книгу «Путь к микрофону», материалом для которой послужили его личный опыт и в особенности записные книжки товарища по службе, умершего от малярии.
Головокружительный успех книги Тилла «Путь к микрофону», пожалуй, больше всего поразил самого ее автора. Его пригласили «работать на эфир» у «Голубой волны». А когда с большим шумом, не пожалев денег, компания «Радио» переманила Тилла к себе, он, словно яхта, внезапно отдавшая в шторм все рифы, помчался по ветру своей удачи. Он брался за любую работу, даже не выслушивая задания до конца, как будто боясь проснуться и увидеть, что все было только сном, безумной мечтой о славе и богатстве.
Тилл охотно согласился поехать на новую сверхмощную станцию Метры, чтобы «окрестить» ее своим выступлением. Но обстановка на этой станции отрезвила даже его. У него было такое ощущение, словно болотный туман, вливаясь в его легкие, медленно отравлял кровь, лишал радости жизни, уверенности в благополучном возвращении домой. Он знал, что район радиостанции славится очень высокой смертностью.
— А, Тилл! — воскликнул Банг. — Что нового в кабаках Метры?
— Банг, — сказал Тилл, — я узнал очень неприятную историю, касающуюся вас. Почему вы подарили рыбакам Метры два моторных катера, принадлежащих компании, строившей сейсмическую станцию?
— Подарил? С таким же успехом вы могли бы сказать, что я подарил им прибой, подводные рифы, западный ветер. Катера потонули полгода назад и уже не принадлежали никому. Они были даже списаны. Их подъем настоящий подвиг рыбаков.
— Да, но вы забываете, что они все-таки оставались имуществом, распоряжаться которым вы не имели никакого права. Самое плохое заключается в том, что рыбаки с вашей помощью починили катера и на них возят рыбу и сырой каучук в далекие пункты, чего они раньше не могли делать.
Рыбаки и владельцы маленьких насаждений гевеи помогают друг другу, пользуясь подаренными вами старыми моторными калошами, а это, дорогой Банг, уже пахнет революцией, как заявляют местные предприниматели…
— Что ж, это только радует господина Банга! — перебил Сорвинг. — Слово «революция» всегда звучит для него как музыка. Ваше красноречие, Тилл, бесполезно в данном случае. Впрочем, попытайтесь. Продолжайте.
— Без шуток, Банг, — сказал Тилл, — для вас все это дело грозит обернуться очень серьезно. Вами решило заняться местное радио. Я прикрикнул на них, и они пока затихли. Но мой дружеский совет: возьмите катера обратно. Эти наивные дети природы отдадут их вам. У этих людей свои взгляды на такие вещи.
— Ах, милый Тилл! Боюсь, у нас с вами тоже совсем разные взгляды на подарки. Довольно давно, мне было тогда ровно пять лет, я подарил своему товарищу игрушечный паровоз, а потом с горькими слезами потребовал его обратно. Мать весьма убедительно, и не только словами, разъяснила мне неправильность подобных поступков. И я на всю жизнь запомнил это разъяснение.
Тилл принужденно рассмеялся, пожав плечами. Сделав несколько кругов по комнате, как беспокойный хищник в своей клетке, Тилл остановился у карты мира, занимавшей одну из стен.
— Станция RCW на острове Мегра! — торжественно сказал он, обведя рукой по карте широкий круг у острова. — Ее передачи должны перекрыть новую, очень важную для наших радиокомпаний территорию. О! RCW построена не для местных голодранцев, обитателей архипелага. В любую минуту мы отсюда можем «подмести» эфир гигантской радиометлой. Кто посмеет встать на пути интересов людей, владеющих системой радиостанций, в которую входит и RCW? Я не завидую тому…
— Бросьте декламировать… — тихо, но властным тоном сказал Сорвинг, подойдя к Тиллу. — Вам пора заниматься делом. Русские закончили монтаж своих приборов для прогноза землетрясения. Начинайте серию ваших «идиллических передач», воспевающих жизнь на Метре. Пусть одним краем она заденет и «голодранцев», о которых вы говорили сейчас. И готовьтесь к решительному удару, который мы нанесем, когда русские признают свою ошибку. Ваши выступления должны быть тогда сокрушительными. Весь мир должен смеяться, слушая их.
Тилл подобострастно склонил голову, заметив, что они уже только вдвоем в комнате. Потом, не удержавшись, он спросил с кислой улыбкой:
— В этих работах советских ученых нет ведь ни малейшей доли истины? Мегре не грозит какая-либо опасность?
Сорвинг презрительно поднял брови.
— Я наметил достаточно ясно программу действий или вам требуются еще дополнительные указания?.. Вы боялись берегом болота вечером. Не послать ли с вами провожатого? Сейчас еще страшнее — ночь. А вам нужно выступить сегодня же. Губернатор Мегры выразил мне на этот счет свое мнение в очень недвусмысленной форме: «Чем мрачнее будут предсказания русских, тем веселее, увлекательнее должны быть передачи RCW. Пусть даже легчайшая тень паники не упадет на Мегру»… — Сорвинг сделал многозначительную паузу. — Я знаю ваш невоздержанный язык, Тилл. Вы пьете слишком много. Но о работах Крылова и Гребнева до моего распоряжения ни звука не должно просочиться, вниз, в город. У местной полиции есть формула, объясняющая любое исчезновение человека: «Во время купания подвергся нападению акул». При этом охотно показывают голову несчастного или части его туловища. Хорошо запомните это, Тилл. Вы знаете губернатора, наверное, кое-что слышали о нем. Скажу вам только еще: если вы окажетесь в его руках, вы с сожалением вспомните об упущенной вами возможности кончить ваши дни в пасти настоящей акулы…
— Я иду, — сказал Тилл.
В студии RCW было жарко и как-то особенно душно из-за плотной звуковой изоляции, облегавшей стены. В одних трусах Тилл стоял у микрофона, опустив подбородок к груди, чтобы звуки тяжелого, прерывистого дыхания не улавливались микрофоном. На стене вспыхнул световой сигнал, мигнул и зажегся вновь. Тилл торопливо начал передачу:
— Мой микрофон на берегу, у костра, веселого и проворного Pay-И. Семь дней я живу на острове Мегра и семь дней худею от зависти к Pay-И. Тысячи миль разделяют нас с вами, но я отчетливо вижу вашу ироническую улыбку: Тилл завидует рыбаку Pay-И, всю одежду которого можно легко скроить из носового платка, все имущество которого можно приобрести за несколько монеток, завалявшихся в жилетном кармане! Да, все это верно. Но зато, какое небо каждый вечер расстилает свой звездный плащ над головой Pay-И, какое море он видит с первого до последнего дня жизни! Кстати, это море дает ему такую пищу, о которой мы с вами не можем даже мечтать. Ели вы когда-нибудь сырую лунную рыбку? У нее ни чешуи, ни костей, а вкусом она похожа на крем.
А сколько подобных деликатесов таят прозрачные, вечно тихие воды у острова Мегра! Мне искренне жаль вас, сидящих сейчас так далеко от меня у своих радиоприемников в душных, прокуренных комнатах, вас, облаченных в несколько слоев одежд, в тяжелые ботинки. Вы думаете о своей сегодняшней работе, о завтрашней, о той, которую вы будете делать через год, всю жизнь… На Мегре никто не думает о завтрашнем дне: здесь труд — развлечение, а жизнь — вечный праздник среди цветов и песен. Даже торговля продуктами моря и дарами земли здесь скорее развлечение для продающих и для покупающих, чем суровая жизненная необходимость. Здесь нет борьбы за существование! Я слышу, вы кашляете, сморкаетесь и недоверчиво спрашиваете меня: ну, а хотя бы болезни есть на вашем райском острове Мегра? Есть, но только одна, и называется она — смерть. Старость, акулы, осьминоги и какие-то черные паучки кончают сказку, развертывающуюся перед глазами жителей Мегры. Скажу вам по секрету: я твердо решил приехать умирать на остров Мегра. Тут никто не верит во всемогущество смерти, и похороны здесь — только повод к очередному празднеству…
На стене вспыхнул предупреждающий сигнал, и Тилл, пропуская целые абзацы, закончил передачу. Он ушел в свою комнату и рухнул на кровать, как после утомительного путешествия пешком. Сердце его изнуренное спиртом, билось тяжело, медленно, на душе было неспокойно. Угодил ли он губернатору? Кто знает!.. Да что губернатор? Он только пешка в руках Сорвинга.
Остров Мегра был удачно выбран для постройки сейсмической станции. Он находился сравнительно недалеко от известных сейсмически неблагополучных районов, и приборы станции «Мегра» оказались установленными на «большой дороге», по которой в разных направлениях бежали твердые земные волны. Сейсмограммы, записанные здесь, представляли значительный научный интерес. Но директор станции в этих сейсмограммах искал лишь подтверждения своим собственным выводам, а ко всему остальному был совершенно равнодушен. Огромный научный материал оставался неиспользованным.
Поэтому Банг с особенной радостью встретил советских специалистов и всячески помогал им. Ученик Линэ, убежденного в возможности долговременного прогноза землетрясений, Банг, познакомившись ближе с теорией Крылова, с энтузиазмом занялся проверкой ее на практике. Хорошо зная местность, Банг указал участки, наиболее подходившие для установки небольших сейсмических станций, образовавших целую группу «форпостов» вокруг Синей скалы, на которой Крылов и Гребнев вели наблюдения. Эти временные автоматические станции, благодаря новейшему оборудованию, привезенному Крыловым отмечали даже очень слабые подземные толчки. Превращая их в электрические сигналы и затем, усиливая, автоматы передавали эти «телеграммы» по проводам в центральную аппаратную, установленную на Синей скале.
Вести, прибывавшие с временных сейсмических станций Мегры и с других островов архипелага, говорили об одном и том же: подземные толчки приближались к самому опасному участку — трем ненадежным перемычкам, соединявшим на глубине пяти километров разрывы горного хребта. Эти перемычки тянулись через всю Метру почти параллельно друг другу Методы глубинного сейсмического зондирования земли, разработанные советскими учеными, в свое время помогли Линэ составить точные сейсмотектонические карты Метры, нанеся на них опасные места. Карты Линэ теперь очень пригодились Крылову и Гребневу.
Кроме изучения подземных толчков, Крылов занимался важными исследованиями нарастания шумов в земле, улавливавшихся особыми приборами. В сверхчувствительных микрофонах ’этих приборов шумы земли преобразовывались в электрические сигналы, направлявшиеся тоже на Синюю скалу. Там они снова превращались в звуки — слабые, но грозные по своему значению. Особую задачу представляло улавливание электрических токов Земли. В области этих тончайших исследований Гребнев был настоящим виртуозом. С помощью Банта аппаратура, предназначенная для наблюдения за токами Земли, была расставлена в наиболее подходящих местах.
Узнав об окончании всех подготовительных работ, губернатор Мегры приказал директору сейсмической станции немедленно дать свое заключение об исследованиях советских ученых. Директор решил начать с проверки действия приборов, улавливавших токи Земли, — дела наиболее сомнительного, по его мнению…
В день генерального испытания Банг волновался не меньше Гребнева, выполнявшего самые сложные монтажные работы. Сейсмологу острова Мегра было отлично известно, каким скрытым недоброжелательством окружены здесь русские ученые.
Уже раз десять Банг подходил к Гребневу, спрашивая его:
— Ну как, все в порядке?
— В порядке! В порядке… — отвечал Гребнев, начиная сердиться.
За день до испытания директор станции неожиданно предложил перенести опыт в лабораторию, занимающуюся общими вопросами физики Земли, по его мнению, более удобную для демонстрации. И к началу опыта Гребнев и помогавший ему Банг едва-едва успели смонтировать установку.
В широкие окна этой лаборатории виднелись горы, сбегавшие к океану, и темные квадраты, треугольники и ромбы плантаций гевеи. В порту усиленно дымили пароходы, готовившиеся к выходу в море.
Когда Гребнев, отрываясь от работы, чтобы дать отдых рукам и мозгу, смотрел в окно, мурашки пробегали по его спине: почти не верилось, что сейчас придется расшифровывать сигналы сообщения о страшном будущем Мегры…
Едва Гребнев успел закончить все приготовления, как в лабораторию вошло шесть человек. Его особенно заинтересовали двое. Несомненно, они были владельцами плантаций. Пальцы, потемневшие и принявшие желто-зеленый оттенок от постоянного соприкосновения с необработанным каучуком, обветренные, загорелые лица, безвкусно пестрые, слишком нарядные костюмы — все это выдавало местных «рыцарей удачи», спекулянтов каучуком, лишь недавно дорвавшихся до богатства и роскоши.
Директор станции снисходительно протянул Гребневу руку и улыбнулся углом рта, как многообещающему, но сильно увлекающемуся коллеге. Пришедшие уселись рядом на стульях, расставленных вдоль стен, словно приготовившись для семейного снимка. Соседом директора станции, к его явному неудовольствию, оказался представитель небольшой, но очень шумливой газеты «Успех». Сухой, высокий, с кожей лица и рук, собранной в бесчисленные темные складки, директор рисовался корреспонденту настолько потусторонним существом, что он никак не мог представить себе этого ученого делающим какую-то обыкновенную работу, даже говорящим. Только чтобы услышать голос профессора, корреспондент почтительно спросил:
— Почему компания, строившая сейсмическую станцию, носит такое странное название — «Анаконда»?
Профессор, чуть повернув шею, — корреспондент мог бы поклясться, что услышал скрип шейных позвонков, — взглянул поверх очков на спрашивающего. Ему не понравился слишком белорозовый цвет лица корреспондента, его узкие зеленые глаза, но ученый считал своей обязанностью отвечать на все вопросы, обращенные к нему, чтобы никто не усомнился в его эрудиции.
— Анаконда — водяной удав Южной Америки, самая большая в мире змея. Длина анаконды достигает десятков метров… — медленно, отчеканивая каждое слово, как на лекции, ответил профессор. — Кожа анаконды славится невероятной прочностью — из нее делают неизносимые ремни, сапоги, чемоданы, портфели… Сейсмические станции, построенные компанией «Анаконда», и другие здания антисейсмического типа тоже отличаются необыкновенной надежностью, прочностью. Вы удовлетворены?
— О, вполне, вполне, профессор! — воскликнул корреспондент, покрывая страницы блокнота стенографическими знаками. А он и не знал, что анаконда годится на что-либо путное!
Вдруг вспомнив, что необходимо сделать подробные записи, относящиеся к работе советских ученых, корреспондент, нахмурив брови, уставился на возвышение, расположенное в центре комнаты и напоминающее древний жертвенник.
Там Гребнев сейчас регулировал шесть приборов с большими белыми шкалами, на которых очень резко выделялись красные стрелки.
По мнению корреспондента, русский исследователь действовал слишком медленно, педантично, и ему надоело следить за сейсмологом.
Словно угадав мысли корреспондента, директор станции сказал ему на ухо:
— В сущности, мы выполняем здесь простую формальность, нам всем отлично известно, что результат может быть только один: полная неудача. Долг вежливости, однако, обязывает нас сохранять серьезность, не соответствующую обстоятельствам.
Гребнев стал нервничать, видя, что большинство смотрит на него, как на неудачливого ярмарочного фокусника, — недоброжелательно и со скукой. Поэтому он очень обрадовался появлению Крылова. Николай Григорьевич поздоровался со всеми и подошел к Гребневу. Вид у него был уверенный, спокойный: как будто предстояло привычное выступление перед сотрудниками института.
— До начала опыта я хочу спросить, нужно ли мое вступительное слово с кратким пояснением нашей задачи и целей настоящего эксперимента?
— О, да! О, да! — воскликнул корреспондент «Успеха». Тон своих слов он постарался сделать как можно более ироническим: мы, мол, вое знаем и без тебя, но просто интересно послушать, как ты будешь выпутываться из своего жалкого положения.
— Хорошо. Целью всех наших исследований вообще является обнаружение признаков приближающихся землетрясений. Для этого мы применяем три рода основных приборов. Одни так чувствительны, что улавливают сотрясения Земли настолько незначительные, что их раньше не отмечала лучшая аппаратура. Эти толчки являются предвестниками более сильных. Другие приборы указывают изменения в наклоне пластов Земли. Это нечто, подобное креномеру на корабле. Но корабельный креномер рассчитан на наклон судна в ту или иную сторону на много градусов. Наш же сухопутный «креномер» должен улавливать самые незначительные изменения в «крене» исследуемого пласта. Уже эти движения служат предвестниками опрокидывания «палубы» на которой мы находимся. Третьи приборы — электрические. Они предназначены для улавливания электрических токов в Земле. Не тех «беглецов», которые отклоняются в городах от пути, намеченного инженерами, и странствуют вблизи электростанций и рельсов трамвая, а токов, не имеющих никакого отношения к деятельности человека. Причина появления этих токов в Земле до сих пор наукой не установлена. Но, во всяком случае, они легко обнаруживаются приборами. Они бывают связаны с магнитными бурями.
Как электрические токи в мозгу и сердце человека исследуются медиками, так и токи в Земле могут помочь изучению ее внутреннего состояния. Надо только научиться правильно, толковать все колебания силы и напряжения этих токов, уметь точно оценивать их, исключать все подобные явления.
Довольно давно советские ученые открыли, что искусственные сотрясения земной коры при помощи очень сильных взрывов вызывают электрические явления, улавливаемые приборами раньше, чем обнаруживаются механические колебания грунта. Тоже самое происходит и при настоящих землетрясениях: электрический сигнал предупреждает о бегущей за ним сокрушительной «земной волне».
При искусственных землетрясениях предупреждение посылается слишком поздно. Но в естественных условиях «аварийной телеграмме» предшествуют более слабые сообщения, которые надо было научиться принимать и расшифровывать. Это сделано нами достаточно успешно.
Какая связь существует между катастрофическими и нормальными токами Земли? Пока неизвестно. Да это и не так важно для целей прогноза землетрясений. Главное — отметить характерные изменения улавливаемых токов. Предварительные исследования, проведенные мною здесь, показали, что в земной коре в районе острова Мегра уже начались процессы, неизбежно ведущие к землетрясению. В частности, токи, улавливаемые нашими приборами, имеют явно грозный характер… Вот чертеж, на котором изображено нарастание и уменьшение электрических импульсов, пробегающих по земной коре острова. Сейчас ту же самую картину вы увидите на шкалах этих приборов, и особенно отчетливо — на экране трубки осциллографа. Провода из лаборатории идут отсюда к довольно далеким участкам гор и там присоединены к зарытым в землю металлическим пластинам, служащим для улавливания земных токов… Сергей Дмитриевич, включайте вашу сеть. Начните с провода номер шесть.
Гребнев включил шестой провод, а за ним и другие. Но стрелки приборов остались на месте!
Брови Крылова высоко поднялись.
— Спокойно, Сергей Дмитриевич, — очень тихо сказал Крылов. — Тщательно проверьте все контакты и провода.
Гребнев сразу покрылся холодным потом. По нескольку раз ощупывал он один и тот же контакт, тянул в разные стороны провода, повторял включение сети. Но результат получался одинаковый: стрелки приборов не двигались, экран осциллографа оставался освещенным безжизненным, тускловатым светом. Толстяк, представлявший в комиссии канцелярию губернатора, подскакивал на стуле при каждом включении рубильников, словно ожидая внезапного взрыва. Директор станции не утерпел и, к большому удовольствию корреспондента «Успеха», продемонстрировал собравшимся свою необыкновенную манеру шагать, напоминавшую торжественную поступь аиста. Подойдя к металлической сетке, защищавшей установку от влияний посторонних токов, он несколько минут смотрел через нее на Гребнева, как в зверинце очень серьезные посетители разглядывают обезьян, неизвестно почему мечущихся в своей клетке. Смотрел и молчал. Наконец, вздохнув, сказал:
— Видимо, бесполезно дольше задерживать комиссию: она уже может дать заключение, что полностью подтвердились ее опасения. Выводы профессора Крылова явно строились на основании непроверенных предпосылок. Надо думать, ошибочных.
Банг вскочил с места и быстро подошел к профессору.
— Вас большинство, и вы можете вынести какое угодно решение. Комиссия явно подобрана из лиц, угодных губернатору. Но во время предшествовавших опытов профессора Крылова я видел вполне достаточно для любого мало-мальски грамотного сейсмолога. Если мы сейчас отвергнем указания Крылова, мы, специалисты, более чем кто-либо другой будем виновны в страданиях и гибели населения Мегры.
— Не будем здесь устраивать митинга, — брезгливо заявил директор, поправляя не по возрасту веселый галстук. С трудом склонив голову набок, он проверил результат этой своей сложной работы. — Профессор Крылов имеет полную возможность выяснить, почему опыт дал столь плачевный результат, и сообщить нам об этом. Мы тогда, соответственно распоряжению губернатора, соберемся вновь.
Это заявление было подкреплено несколькими тяжелыми вздохами, которые показывали, на какую жертву ради удовлетворения причуд Крылова идет директор сейсмической станции острова Мегра.
— Нелегко выразить мне свои чувства, — сказал Крылов. — Я должен был бы радоваться неудаче сегодняшней демонстрации: дело идет о жизни множества людей. Но, к сожалению, я твердо уверен, что это лишь случайность. Метру ждет страшное будущее. Опыт, конечно, я повторю, но уже сегодня население острова, должно быть предупреждено, чтобы катастрофа не застигла его врасплох.
Директор станции пожал плечами.
— Господин Крылов, вы говорите по меньшей мере, странные вещи: вызвать панику на всем острове на основании голословного утверждения? Этого вы хотите? Ни я, ни какой-либо другой честный гражданин Мегры не можем совершить столь необдуманного поступка… До свиданья, господа.
Последними уходили плантаторы. Они с ужасом смотрели на приборы с красными стрелками. Видимо, они при помощи какого-то чутья сумели правильно оценить то, что говорили и Крылов и директор станции.
— Я завтра зайду к тебе. Посоветуемся… — тихо сказал один из них другому.
— Вечером я с семьей уезжаю на Шанло, — ответил тот.
— А плантации? А дом?
— Чорт с ними! Жизнь дороже. Жаркие месяцы я всегда провожу на Шанло. Это не вызовет никаких толков.
— Я тоже, пожалуй, поеду… Кто тут разберется в этих делах? Разве узнаешь, чьи тут козни и в чем они заключаются?..
Гребнев стоял у окна, смотря ка землю, устланную красными лепестками диких маков. Не допустил ли он какую-нибудь грубую ошибку?
Когда в комнате остались только Крылов, Банг и Гребнев, Николай Григорьевич быстро направился к защитной сетке, чтобы самому проверить всю установку. Банг подошел к Гребневу и крепко пожал ему руку.
— Не ломайте голову по поводу сегодняшних событий. Все гораздо проще, чем вы думаете: кусачки или простой нож — вот причина неудачи. Провода от лаборатории до заземленных пластин идут через болото, горы. Директор станции, несомненно, не причастен к этой диверсии. Он просто фанатик, глубоко убежденный в непогрешимости его метода изучения землетрясений. Мегра не попала в список сейсмически неблагополучных местностей, составленный им, — значит, все: тут землетрясения невозможны, и сейсмологи, мыслящие иначе, — глупцы, еретики и так далее. Кроме того, он предан губернатору до последней степени. Считает его героем. А тот сам напуган вашим предупреждением. Но для него сейчас было бы полным крушением, если население узнает о землетрясении…
— Катастрофическое землетрясение несет гибель всем: и грузчику в порту и губернатору, — сказал Гребнев.
— Не беспокойтесь о губернаторе! Сам он всегда уйдет от гибели, а на участь остальных ему наплевать. Сейчас для него и Сорвинга главное — убрать урожай и вывезти его вместе с прежними запасами. Это делается с лихорадочной быстротой под видом выполнения какого-то мифического иностранного заказа… Сам я твердо знаю, что профессор Крылов прав, и добьюсь, чтобы ему поверили все обитатели Мегры… Вам же сейчас просто не дадут возможности сделать что-либо в этом направлении.
Остров Метра имел форму узкой подковы, внутренняя сторона которой служила прекрасной гаванью. Длинный высокий, мол почти совершенно закрывал доступ в бухту, и корабли могли спокойно пережидать здесь сильнейшие бури. Но гавань была очень невелика, pi рыбачьим суденышкам по приказанию начальника порта приходилось ютиться вне бухты, у самого основания дуги, которую образовал мол. Под прикрытием бетонного массива царствовала сравнительная тишина, и рыбаки устроили тут подобие грубой пристани из нескольких толстых свай и огромных камней, набросанных между ними.
Сваи давно обросли длинной зеленой травой, и она всегда неспокойно, как живая, шевелилась в воде, увлекаемая невидимыми струями то вперед, то назад. В ней кишели рыбы, моллюски, и хищные бакланы постоянно сидели поблизости на камнях. Черные, неподвижные, склонившие головы, они напоминали монахов, застывших в молитвенных позах. Но стоило баклану заметить рыбу, и он стремительно кидался в воду, проплывая под ней десятки метров. Вынырнув с добычей в клюве, баклан быстро проглатывал ее и вновь застывал — неподвижный, тихий, как будто такой далекий от всего, что творилось вокруг…
По обилию этих птиц Банг издали узнал, что рыбаки в море, — весь берег пустынен. Но подойдя поближе, он заметил между двумя большими камнями костер. Пламя при ярком дневном свете было совершенно неуловимо для глаз. Над костром висел закопченный котел, в котором, булькая кипела смола. Капли ее, стекавшие со стенок котла, падали одна за другой в огонь и ярко, с треском вспыхивали. Запах горящей смолы, смешиваясь с запахом моря, придавал воздуху удивительно приятный вкус. Банг жадно дышал всей грудью, и легкие его как будто проветривались после болотного тумана, так часто окружавшего сейсмическую станцию.
Голый старик сосредоточенно мазал смолой днище перевернутого моторного катера. Он любовался каждым мазком, как художник, и напевал себе под нос о том, как много лет назад он в Калькутте обивал старую краску с борта парохода «Ливерпуль», на котором плавал матросом. Припев был довольно странный. Банг не сразу уловил, что старик унылым тоном поет: «Все равно ничего хорошего не выйдет… Все равно ничего хорошего не выйдет…»
— Почему ты пророчишь, что из твоей работы ничего хорошего не выйдет? — смеясь, воскликнул Банг. — Ведь ты сам будешь плавать на этом катере, и если что-нибудь случится с мотором во время берегового ветра, я тебе не позавидую.
Старик разгладил тряпкой смоляные капли, образовавшие подтеки на борту суденышка.
— Лодка хороша. Очень хороша. Но за мою долгую жизнь я не видел добра от людей, в руках которых пароходы, моторные лодки, заводы, плантации. И то, что у нас, бедных рыбаков, вдруг оказывается третья моторная лодка, пугает меня. Добром это дело не может кончиться. Нехорошо на берегу моря называть имена мертвых людей, но покойный Альден говорил, что вы поступили неосторожно, подарив нам эти катера. Нет, это был неосторожный поступок… Так думаю и я.
— Если вы все так думаете, отдайте катера начальнику порта! Чего проще! Он охотно возьмет их, — скрывая улыбку, сказал Банг.
Старик от неожиданности уронил на камни смоляной помазок.
— Отдать катера начальнику порта, а самим опять плавать на весельных лодках? Кто же станет есть морскую траву, имея бананы? Не обижайся на мои слова о катерах, подаренных тобою. Мы так бережем свою радость, что даже боимся выражать ее, чтобы не потерять. Так всегда советуют делать мудрые люди.
— Я знаю обычаи и не обижаюсь. Но работай скорее, Су-Тэн. Работай скорее. Все катера и все ваши лодки понадобятся через несколько дней.
— Ты предсказываешь богатый улов? — с радостным изумлением спросил старик.
Банг покачал головой.
— Нет… Скажи, дрожала ли когда-либо земля под твоими ногами?
Су-Тэн сел на камень, свесив вдоль тела худые жилистые руки, на которых морщины казались шрамами. Глаза его, устремленные на костер, потускнели и приняли такое выражение, как будто смотрели они куда-то далеко или в пламени видели мелькающие давным-давно забытые события.
— Зачем ты воскрешаешь страшные воспоминания? Они уже и во сне перестали тревожить мой старый мозг. А здесь, на Мегре, никогда еще не дрожала земля…
— Скоро она задрожит. Будьте готовы к бегству и к тому, чтобы перевезти в безопасное место других людей. Я хочу предупредить тебя, моего верного товарища по морским странствованиям среди островов. Кто знает, что будет со мною через день, через два?
— Ты сам узнал это?
— Да! — твердо ответил Банг. — Но никому не говори о том, что услыхал сейчас, пока я не прикажу тебе. Я знаю, что ты настоящий мужчина, язык которого подчиняется голове.
Пожав ставшую как будто безжизненной, липкую от смолы руку старика, Банг поднялся по тропинке на невысокий обрыв. Чуть зеленоватая прозрачная вода, глубокие трещины и пещеры в неровной скале, шевелящиеся длинные травы приковали взор Ванга. Он видел причудливых рыб, пестрых и ярких, как попугаи, шарообразных, длинных, плоских. Креветки, как тараканы, лезли из каждой щели, собираясь вокруг какой-то мертвой добычи — остатков пиршества крабов.
Словно очарованный, смотрел Банг на море, в уголок лаборатории жизни, и казалось ему, что между вылезшим из-под камня мохнатым и усатым морским червем и им, Бантом, геологом и сейсмологом, кровные узы, что связаны они далекими общими предками, передававшими жизнь от одного к другому, с каждым поколением все более сложному существу…
Обрыв, где стоял Банг, был примерно на расстоянии двадцати пяти километров от сейсмической станции. Сейсмолог устал. Но он был очень доволен своим путешествием: в горах ему удалось найти причину бездействия приборов Крылова. Провода оказались умышленно перерезанными и перебитыми в нескольких местах. Банг исправил повреждения. Через несколько часов можно будет начать исследования земных токов…
С обрыва отлично были видны город, порт, прибрежная полоса. Отчетливо представляя себе строение и расположение горного хребта, Банг пытался установить, где катастрофа, предсказываемая Крыловым, скажется гибельнее всего. Превратятся ли в щебень кокетливые белые виллы и дворцы или только покроются сетью глубоких трещин? Сметет ли твердая волна с лица земли лачуги рабочих и рыбаков, прижавшиеся к склонам холмов? Или по неожиданному капризу сокрушительных подземных толчков на развалинах города уцелеют только эти убогие жилища.
А что ожидает порт, сооружение которого стоило многих человеческих жизней? Быть может, там, где сейчас свободно пришвартовываются океанские корабли, будет совсем мелкий берег, и среди камней рухнувшего мола будут вот так же суетиться черные крабы, креветки? Что случится с сейсмической станцией? С ним самим, Бангом?
Полный жизненных сил, сейсмолог не мог представить себе, что катастрофа каким-то образом коснется и его сильного, здорового тела. А смерть была от него уже в нескольких шагах…
— Сорвинг! — воскликнул Банг, услышав паденье мелких камней и обернувшись. — Вы здесь? Вот не думал, что вы любите прогулки в таких уединенных местах!
— Я частенько бываю тут. Моцион. Нередко встречаю я здесь восход солнца и провожаю его на закате. Жизнь моря интересует меня не меньше жизни земли.
Банг и Сорвинг стояли друг против друга, впервые столкнувшись в такой необычной обстановке. И каждому из них казалось, что здесь, с глазу на глаз, в ярком солнечном свете он в первый раз по-настоящему видит другого.
«Какой же это враг? — думал Сорвинг, пристально разглядывая Банга — худого, усталого, в запыленной плохой одежде. — Он просто очень молод и стремится найти применение своим силам. Надо только переключить их, и этот „враг“ будет рабски выполнять любое мое приказание…»
— Банг, — сказал Сорвинг, стараясь говорить дружеским тоном, — не пора ли вам начать новую жизнь? Не пора ли оставить эту неуместную дружбу с рыбаками и грузчиками.
— Сорвинг, — перебил Банг тем же тоном, — если у нас дело дошло до дружеских советов, разрешите и мне спросить, не пора ли вам удрать с Мегры? Я знаю, что вы пытаетесь помешать эвакуации населения острова из-за своих личных интересов. Это вам не удастся. Отступите, пока не поздно. Игра, затеянная здесь, не по плечу даже вам.
— Вы неверно информированы, — холодно и спокойно ответил Сорвинг. — Вот копия телеграммы, которую я послал в Кондерру с требованием эвакуировать Мегру немедленно.
Сорвинг опустил руку в карман, и через секунду Банг лежал лицом вверх с глазами, не по живому дерзко глядевшими прямо на солнце. Сорвинг помедлил мгновение: стоит стрелять еще или хватит? Потом сел на камень, стиснув в руке пистолет, как будто сделавшийся тяжелее. Сорвинг смотрел на тело Банга и думал:
«Он хотел увидеть многое, этот Банг. Слишком многое. Но никогда больше не увидит даже собственной руки, которую осмелился поднять против нас…».
Сорвинг обычно сам не пускал в ход оружие. Для этого у него было много сравнительно недорогих исполнителей. Но он не жалел, что погорячился сейчас. Лишний свидетель — лишнее осложнение.
Тело можно было оставить на берегу на том самом месте, куда оно упало. Никто не заподозрит Сорвинга, а если и заподозрят — тоже не беда.
Но рыбаки любили Банга. Найдя его тело с пулей в сердце, они долго не успокоятся. Сорвинг ногой скатил труп на край обрыва и резким ударом столкнул в воду. Здесь было совсем неглубоко, и уже через несколько минут вокруг закишели огромные черные крабы. Они срывались с невидимых выступов скалы и плыли на дно, словно камбалы.
Сорвинг с интересом зоолога следил за их неуклюжими движениями. Недавно он видел, как такие же крабы с поразительной быстротой оставили от большого, убитого острогой тунца одни кости…
Услышав выстрел, которым был поражен Банг, бакланы тяжело взмыли вверх на узких длинных крыльях. Су-Тэн, лежавший на камнях вниз лицом, поднялся и посмотрел вокруг. Ничего… Старик сел, поджавши ноги и уставившись на море, сверкавшее под лучами солнца, ослепительными бликами. За те минуты, в течение которых он лежал, уткнувшись лицом в ладони, Су-Тэн вновь пережил то, что с ним произошло тридцать лет назад, во время землетрясения в Дриде. В сущности, он не боялся. Но хранить одному такую тайну?.. Невыносимо. Ничего плохого не случится, если он разделит ее с самыми близкими на земле людьми: женой, старой Кэр, и сыном Лay, верным другом и преданным слугой Банга…
И в тот же вечер маленькая Кэр, что значит «кокосовый орех», взяла слово со своей младшей сестры, что она скорее умрет, чем расскажет еще кому-нибудь тайну Су-Тэна. А эта сестра… Но каждому понятно, что она сделала с доверенным ей секретом. Таким образом, из дома в дом летела весть о грядущей катастрофе. Люди, передавая ее друг другу, не знали, откуда идет предсказание о землетрясение, и нередко выдумывали фантастические подробности. Это быстро отняло у сообщения признаки суровой достоверности неизбежного. Но все же чувство неуверенности и смятения охватило многих. Некоторые, кто послабее, пали духом: что заботиться о будущем, когда, может быть, завтра от всего острова останутся только голые разбитые скалы, кое-где торчащие над поверхностью океана?
В ресторанах и портовых кабаках пили гораздо больше, чем всегда, и очень часто дрались, сразу пуская в ход оружие…
Губернатор проснулся от слабого мелодичного звона. Звук был нежен и приятен, но, услышав его, губернатор мгновенно подскочил на постели. Прижав руку к сердцу, ожиревший, грузный человек сидел в душной полутьме спальни, собираясь с силами, чтобы опрометью броситься из дома, готового каждую секунду превратиться в высокий могильный холм. Дрожащей рукой губернатор, наконец, повернул выключатель. Свет ночника упал на маленький серебряный колокольчик, легкий, как венчик цветка, свешивавшийся на тонком проволочном стержне. Малейшее сотрясение пола вызывало удары стенок колокольчика о язычок. Такие «сейсмографы» губернатор в неспокойные времена видел на острове Фило и теперь приказал поставить их во всех своих комнатах.
Выпучив глаза, губернатор несколько минут смотрел на колокольчик, но тот упорно молчал. Зато раздались слабые удары о стекло окна. Черная ночная бабочка, широко раскинув бархатные крылья, пыталась вырваться из неволи. Очевидно, она и толкнула колокольчик, когда металась по комнате.
Губернатор успокоился, но знал, что уже не заснет. Он оделся и вышел в свой кабинет. Со стен, освещенных большой люстрой, на него смотрели портреты родственников и друзей. Художники по приказу губернатора всех их одели в роскошные одежды, придали их лицам одинаковую солидную упитанность, выхоленность. Казалось, все они долго и, преуспевая, жили и очень мирно кончили свои дни. Но губернатор знал, что это было далеко не так. Многие, очень многие из людей, сейчас надменно красовавшихся в позолоченных рамах, в свой последний час видели на фене утреннего бледного неба, перекладину виселицы и веревку или черные стволы ружей, по команде вдруг поднимавшихся на уровень человеческой груди.
Губернатор подошел почти вплотную к портретам деда, неудачно пытавшегося присвоить всю наличность «Южного банка», и отца, охотника и политического авантюриста, застреленного на улице при очередном перевороте в Кондерре.
Прямо против губернатора в массивной раме висел портрет прославленного истребителя горилл — «горилла-гунтера»: роскошные усы, почти достигавшие плеч, выпуклые, как у самого владельца портретной галереи, безжалостные глаза. О, с какой радостью побеседовал бы с ним губернатор о ближайшем будущем! Отец славился не только как охотник, но и как делец, разрешавший любой трудный вопрос с быстротой винтовочного выстрела. Но много лет назад пулеметная очередь сделала бесполезным прославленный «ивер-джонсон» в руках «гориллы-гунтера». И теперь губернатору оставалось вдохновляться только портретом знаменитого охотника и авантюриста. Он так долго и сосредоточенно впивался взором в знакомое с детства лицо, что закружилась голова, и нарисованные черты вдруг начали менять выражение: в них чудились то гнев, то насмешка, то одобрение, то суровый приказ.
«Стреляй! Стреляй!» — сказали тонкие злые губы «гориллы-гунтера». Губернатор перевел взгляд на деда. «Беги!» — прочел он в круглых, как будто испуганных глазах на портрете.
«А Сорвинг? — мысленно ответил губернатор. — Его шпионы следят за каждым моим шагом. Он хочет выжать Мегру до последней капли. Я должен помогать ему, пока я жив. Пока я хочу жить…»
На черной доске стола белело письмо, поздно ночью полученное от Сорвинга. Губернатор сонными глазами перечел это довольно подробное послание. Приготовиться к худшему, встретить опасность лицом к лицу… Действовать по указаниям, полученным ранее. Добиться, чтобы на Мегре царствовал покой, как на земле в день судного часа, пришествие которого не известно человеку…
«Прохвост! — выругался губернатор. — Даже с глазу на глаз он будет убеждать меня, что действует во имя высшего блага, во имя человечности!»
Потушив свет и стиснув зубы, пожилой тучный человек сел на диван, уверяя себя, что не станет больше думать ни о чем, что сейчас же забудет всех Сорвингов на земле. Но свет луны, заливавший комнату, делался как будто ярче, а злобный писк комаров, прорвавшихся сквозь все заграждения, — громче и грознее; кто знает, откуда они прилетели, разносчики каких болезней ютятся в их слюне? Губернатор встал и решил направиться в свой музей, который служил ему утешением во всех случаях жизни.
Этот музей, расположенный в непосредственной близости от резиденции губернатора, был как бы его фамильной гордостью. Одни всю жизнь собирают марки, другие — монеты, третьи — бабочек и жуков. Губернатор собирал коллекцию машин. Не просто машин, но только способствовавших повышению его авторитета.
Целью его сначала было доказать благотворнейшее влияние на «прогресс» на архипелаге рода самого губернатора. Но затем идея губернатора стала шире. Как говорил Сорвинг: коллекции музея каждому должны были внушать, что между колонизацией и цивилизацией островов Науэ, бесспорно стоит знак равенства.
Музей становился идеей, воплощенной в металл: мощь научной и технической мысли колонизаторов преобразует жизнь туземцев, поднимает их на высшую ступень. Сорвинг уже убеждал губернатора, что возросшее значение музея требует передачи его государству. Пожертвование музея государству сулило немало приятного — ордена, титул. К тому же никто не мешал бы губернатору проводить досуг в этих комнатах, среди этих же машин…
Страсть к коллекционированию обычно поражает человека неизлечимо, на всю жизнь. Так было и с губернатором.
Его музей из небольшого сарая через двадцать лет превратился в особое здание, в залах которого можно было увидеть и ржавый котел с парохода «Стелла Марис», служивший одной из первых паросиловых установок на островах Науэ, и модели новейших паровых котлов. Здесь были машины для распиловки драгоценных стволов красного, черного и зеленого дерева, для извлечения пальмового масла, каучука, для рытья шахт в поисках золота, алмазов и угля. Здесь были и примитивные кирки и похожие на дорогую игрушку электрические высокочастотные отбойные молотки.
Губернатор сжал холодную ручку отбойного молотка. В Бенони он видел силача Вики-Рипа, впервые получившего такую «игрушку». Рабочий радовался, как дитя, смотря, как молоток бьется в его руках плененным зверьком. Вики-Рипа и его товарищей научили пользоваться высокочастотными электрическими молотками, но им никто не сказал, что в кварцевых породах такие молотки вызывают образование целых облаков мельчайшей кварцевой пыли, которой нельзя дышать…
Вики-Рипа через год вернулся в свою лачугу совсем уже не таким силачом, каким был, и неведомая ни ему, ни местному знахарю болезнь быстро съела его.
К числу важнейших механизмов, оказавших большое «цивилизующее» влияние на островах архипелага, губернатор относил оружие, и поэтому в музее можно было найти фитильные аркебузы португальцев, кремневые ружья англичан, многозарядные ремингтоны, кольты, «веблеи», «спрингфильды» и даже легкую горную пушку Гочкиса.
Губернатор шел по высоким где, все в заплатках, пайках и сварках, покрытые антикоррозийными пастами, лаками, красками, вызывали мысль об экспонатах анатомического музея, показывающих, какие разрушения в организме человека производят болезни и время. Но сейчас, в мягком лунном свете, все это выглядело вполне целым, годным к работе и как будто томящимся своим вынужденным бездействием…
Тошнотворный запах, несшийся из дверей мастерской, заставил губернатора поморщиться. Вчера с берегов Танги привезли таинственный механизм, сконструированный очень много лет назад. Днем губернатор любовался прекрасно сделанными шестернями, пружиной толщиной в палец. Может быть, туземцы своими руками заставляли сжиматься просторным залам. Лунный свет, лившийся через широкие окна, ярко освещал паркетный пол и стены с фотографиями машин, чертежами, схемами. Днем и при электрическом свете машины, добытые бог знает эту мощную пружину и мгновенно делать заданную работу? Быть может — рубить головы по приказу какого-нибудь предка губернатора, стоявшего тут же в своем роскошном и немного фантастическом одеянии…
Механизм, извлеченный из воды, в некоторых местах покрывали густыми узорами водоросли и группы красивых голубых моллюсков. Животные погибли без воды, и казалось, сам металл испускал сейчас тяжкий трупный запах.
«Эти дураки не очистили машину вовремя», — подумал губернатор. Обойдя музей, он остановился у большой, чудесной работы вазы. С четырех сторон ее бирюзовой поверхности вздымались головы драконов, охвативших вазу всем телом.
Это был своего рода сейсмограф, сделанный лет тысячу назад и как-то попавший на остров. При малейшем толчке пасти драконов раскрывались, и из них несся унылый, терзающий сердце вой.
Губернатор на миг представил себе свой музей во время землетрясения и эту воющую вазу…
Знакомясь с Крыловым на «Магоне», губернатор сказал, что он, губернатор, человек дела. Он действительно не мог долго предаваться размышлениям, ожидать событий. Ему всегда становилось легче, когда он чем-нибудь проявлял свою деятельность или хотя бы находился в центре главных событий. Сейчас таким центром, несомненно, была сейсмическая станция. Надо было обязательно поехать туда, самому взглянуть на то, что там совершается. Если не по приборам, то по выражению лиц, по поведению Крылова, Гребнева, директора он поймет, насколько дела приблизились к концу…
Через несколько минут низкая черная автомашина почти бесшумно, как ночная птица, мчалась от губернаторского дворца в горы, к сейсмической станции «Мегра». Тревожно глядели во тьму ночи, ярко освещенные окна станции. Они как будто кричали: «Теперь не до сна! Теперь каждый миг дорог!»
Гребнев в институте славился способностью настраивать тончайшие измерительные приборы. Он мог часами сидеть, как будто отрешенный от всего на свете, сосредоточив внимание только на слабых подергиваниях указательной стрелки, добиваясь, чтобы она, наконец, замерла на определенной цифре. Он великолепно разбирался в причудливых рисунках, которые пишут электроны, ударяясь о светящиеся экраны осциллографов, рисунках, вызванных электрическими колебаниями и на этих экранах по-своему выражающих любой процесс — будь то прохождение тока в электрической магистрали, биение человеческого сердца или различные движения частиц, образующих моря и сушу.
На Мегре эго свойство молодого исследователя обострилось еще больше. Шутя, он говорил Крылову:
— Я превратился в сейсмограф. Мне кажется, что я сам ощущаю то, чего не могут уловить наши лучшие приборы. Если бы меня спросили: «Будет ли на Мегре землетрясение?» — я ответил бы решительно: «Да, будет!» Я чувствую его приближение каждым нервом.
Однако напряженная работа ничуть не отразилась на Гребневе.
Он загорел, выглядел очень бодрым, а его синие глаза смотрели так твердо и решительно, что директор сейсмической станции, иногда вступавший с Гребневым в спор, всегда отводил взор в сторону, словно опасаясь, что Гребнев может гипнотизировать собеседников и подчинять их своей воле.
В душный ночной час, когда автомобиль губернатора с потушенными фарами остановился у станции «Мегра», Гребнев, как обычно, «делал зарядку» перед сном: быстро просматривал целый набор различных измерителей, уточнял показания, наблюдавшиеся днем, записывал новые. Перед ним лежала истрепанная общая тетрадь, в которую он торопливо вносил цифры, указанные стрелками, выводы, сделанные в результате наблюдений за осциллографами, сейсмографами.
Тут же, резко выделяясь ярко-красной кожей с золотым тиснением, с массивными серебряными застежками, покоился великолепный том, купленный Крыловым в одной из антикварных лавчонок и предназначавшийся, как свидетельствовала витиеватая надпись на переплете, для отчета управителя владениями принца Ходонаи. Уже давно не было на свете ни принца, ни его управителя, а прекрасная бумага, которая почему-то так и осталась чистой, была по-прежнему бела и прочна.
Крылов, большой любитель всяких редкостей и древностей, приобрел книгу, сначала не зная, собственно, для чего. А потом решил превратить ее в журнал для ежедневных записей — своих и Гребнева.
— Наша работа стоит того, чтобы записывать весь ее ход в этом роскошном альбоме, — сказал Крылов, показывая книгу Гребневу. — Кроме того, я надеюсь, что наши записи в таком оформлении сохранятся надежнее. Что бы ни случилось, где бы ни валялась подобная книга, она не останется незамеченной и листы ее никто не станет вырывать для завертывания фруктов или рыбы.
Каждое утро Гребнев или Крылов каллиграфически переписывали в этот «альбом» записи за прошлый день. Там было уже много строк, скупо, сдержанно, но очень точно повествовавших обо всем происходившем на Мегре и имевшем отношение к задаче Крылова и Гребнева.
В эту ночь Крылов, стоявший за спиною Гребнева и тоже наблюдавший за приборами, взял журнал, перелистал его и задумался над одной записью.
«Седьмое декабря. В час дня отмечены резкие изменения в показаниях электрических приборов. Восстановление цепей произошло по неизвестной причине. Надо полагать, что они исправлены сейсмологом Бантом, пропавшим без вести. Электрическое поле, бегущее впереди упругой земной волны, зарегистрировано на сейсмической станции „Мегра“ много раз. В качестве приборов-уловителей были использованы сверхчувствительные установки Института имени Петрова, позволяющие обнаруживать электрические колебания, до сих пор не поддававшиеся наблюдению. На основании этого надо предполагать, что очаг землетрясения, связанный с возникновением электрических колебаний, находится примерно в 50 километрах, то-есть в районе города Мегры.
Для контроля производились наблюдения за микромагнитными колебаниями магнитного поля Земли в районе острова. Эти измерения подтверждают, что к показаниям приборов, улавливающих колебания электрического поля, необходимо отнестись со всей серьезностью».
Лицо Крылова было печально и строго. Небольшие седые усы резче выделялись на коже, потемневшей от лучей тропического солнца. Он заметно постарел. И люди, видевшие его многочисленные портреты в газетах, журналах и книгах, сейчас не узнали бы ученого. Крылов, любивший умную шутку, остроумный рассказ, однако, очень редко улыбался.
Но однажды, когда его фотографировали, он неожиданно чему-то улыбнулся. Фотограф, закончивший печатание портрета, предназначенного для академического журнала, пришел к Крылову несколько смущенный. Удобно ли поместить портрет улыбающегося ученого? Не уронит ли это его достоинство?
— Знаете, — сказал Крылов, — в душе я веселый человек. Но занимаюсь я постоянно, очень серьезными работами, и улыбка тогда — малоподходящее выражение лица. Так пусть же хоть на фотографии я буду выглядеть веселым. Пусть смотрящие на мой портрет думают: «Ну и весельчак этот Крылов! Странно, что он пишет все о таких скучных предметах».
И с тех пор, когда к Крылову обращались с просьбой сфотографироваться, он всегда давал для пересъемки свой старый портрет. Так и пошел гулять по свету снимок улыбающегося Крылова, и, быть может, некоторые действительно удивлялись «несерьезности» выражения лица знаменитого сейсмолога.
— Мне особенно грустно читать эту запись… — сказал Крылов. — Бедняга Банг! Он был, несомненно, талантливым человеком. Таким живым, таким жадным ко всем проявлениям жизни!.. И вдруг исчез, словно уехал куда-то впопыхах, не успев нам сказать ни слова.
Никто даже не заинтересовался тем, что произошло с Бангом, — продолжал он. — Только директор станции, с которым, по существу, никто из местных властей не считается. Последним «приветом» нашего друга Банга были эти электрические сигналы, говорящие о беде, которая скоро обрушится на город, на остров, который он так любил… Остров действительно прекрасен, но жизнь людей здесь ценится недорого. Люди здесь несчастны.
Я много думал вчера о директоре сейсмической станции. Он очень странный человек. По-моему, он родился слишком поздно. Такие ученые, как он, только тормозят движение человечества вперед. И директор станции «Мегра» и все его единомышленники рассматривают действие законов природы как нечто неотвратимое, как рек, перед которым человеку остается только покорно склониться.
Ужасная участь ждет Мегру! Но наши знания открыли нам это заранее. И наш долг, наша обязанность — помочь спасти жителей острова.
Есть у нас и другая обязанность — перед наукой. — Крылов скрестил руки на груди; его омраченное лицо просветлело. — На своем маленьком участке мы с вами должны показать, как научное предвидение позволяет бороться с самыми страшными бедствиями. Поэтому мы не имеем права упустить что-либо важное, являющееся одним из безошибочных признаков грядущего землетрясения. Хотя бы это стоило нам жизни…
Сейчас мы должны с особой серьезностью следить за характером изменения электрического поля. Особенно важно установить его связь с наклоном пластов земной коры. Хоть вы и смертельно устали, но я попрошу вас немедленно заняться наклономерами.
Гребнев вскочил.
— Да что вы, Николай Григорьевич, как будто меня уговариваете! Я могу работать еще целую неделю, не смыкая глаз, не ложась в постель.
— Тогда — в шахту. Времени у нас осталось совсем мало.
— Я буквально скачусь в шахту. Но, Николай Григорьевич…
— Знаю, знаю, что вы скажете: «А вы ложитесь спать, на вас лица нет». Бесполезная трата слов, мой дорогой друг. Наше место сейчас в шахте. Идем…
На сейсмической станции «Мегра» воцарилась полная ночная тишина. Всюду было пустынно и даже как-то заброшенно. Губернатору, не раз в жизни видавшему различные перевороты, обстановка станции напоминала помещение, которое спешно собираются бросить, канцелярию правителя, от которого постепенно уходят приближенные. Шаги гулко раздавались в пустых комнатах. В шкафах и на столах погребальным звоном звякали какие-то стеклянные сосуды. Карта Метры, угрожая падением, висела в большой лаборатории на одной кнопке, и эго подчеркивало, что теперь здесь все временно.
Губернатор с трудом нашел директора станции. Он стоял у окна, устремив взгляд на далекую темную гору.
— Ну, — сказал губернатор, — чем кончились ваши вычисления? Подтвердили они, что Мегра будет незыблемо вздыматься над океаном еще многие тысячелетия?
Не отвечая, директор стал методически рвать какие-то густо исписанные листы, роняя их клочки на пол.
Губернатору хотелось затопать ногами, пригрозить директору тюрьмой, камерой с «паровой ванной». Но глаза, сейчас смотревшие на губернатора, он не раз видел у людей, приговоренных, примирившихся с мыслью о смерти и готовых на все.
Он отступил в сторону.
— Можете вы мне, по крайней мере, сказать, где эти… русские?
— В шахте… — едва пошевелив губами, сказал директор.
Губернатор бывал в шахте сейсмической станции. Ему, в прошлом военному, нравилось это «убежище», нарушить покой которого не могли бы самые всесильные бомбы на свете. Шахта уходила под землю на большую глубину, чтобы там, на приборы не влияло ничто, кроме явлений, изучавшихся сейсмологами.
Долго шел губернатор пустыми коридорами, спускался по крутым лестницам, скользким от сырости. Наконец он достиг цели своего путешествия. Шахта представляла собой низкое сводчатое помещение, в котором повсюду возвышались высокие черные основания приборов. Многие аппараты были укреплены прямо на стенах.
Со сводов кое-где мерно капала вода в подставленные ведра. Губернатор с опаской поднял голову, вспомнил инженера, строившего шахту, и подумал: «Надо было повесить этого вора!»
Нигде никого не было видно, и губернатор дошел до конца шахты. Этот уголок был так заставлен аппаратурой, что губернатор с большим трудом разыскал здесь Гребнева, который втиснулся между высокими стойками со множеством радио-усилителей и ничего постороннего не слышал: на голове его чернели специальные телефонные наушники.
Губернатору пришлось долго стоять, переминаясь с ноги на ногу, пока Гребнев, не отрывая пальцев от рукоятки регулятора какого-то прибора, обернулся, вероятно почувствовав на себе пристальный взгляд. Сняв наушники, он, только что прислушивавшийся к сложной смеси звуков в приборе, все еще поглощенный ими, смотрел на пришельца напряженным взором лунатика, идущего по краю крыши.
На «Магоне» губернатор все свое внимание сосредоточил на Крылове, а Гребнева не замечал. Не таким представлялся губернатору человек, занимающийся столь опасным и ответственным делом! Идя сюда, он ожидал увидеть более пожилого ученого, с лицом, изможденным постоянными размышлениями над разными научными проблемами. А сейчас перед ним стоял совсем молодой человек, очень здоровый, сильный, подвижной. Его смуглое лицо с черными бровями, почти сросшимися в одну линию, было строго. Губернатор всегда ждал поклона собеседника, но сейчас он невольно первый кивнул головой, причесанной так гладко, словно на ней был надет пластмассовый колпачок, который снимался в любую минуту, как шапочка.
— Наш директор станции совсем раскис. Скажите мне, господин Гребнев, в каком положении дела?
Гребнев, больше чем Крылов странствовавший по городу, в порту, в окрестностях Метры, многое слышал о губернаторе. Ему этот всевластный правитель острова представлялся чем-то вроде питекантропа, чудом уцелевшим до наших дней и упрямо боровшимся за сохранение нелепых, дьявольски жестоких порядков. Беседовать с ним Гребнев не имел никакой охоты, тем более что беседа должна была носить очень ответственный характер.
— Ваше превосходительство, вам все расскажет профессор Крылов.
Крылов, которого губернатор не разглядел за одной из стоек, наблюдал за прибором, напоминавшим большой метроном. При каждом качании его маятника замыкалась электрическая цепь, и на светящемся экране возникала зеленоватая фигура, похожая на крошечного человечка, в отчаянии воздевшего руки.
Крылов встал.
— Ваше превосходительство, настало время действовать незамедлительно. Все наши приборы, установленные здесь, отмечают «бурю наклонов»…
Для губернатора не прошла бесследно его возня с машинами и деталями в музее. В нем постепенно развился некоторый интерес к сложным машинам, приборам. Было у него даже своеобразное уважение, род зависти, к людям, мастерски справлявшимся с механизмами, действие которых казалось ему загадочным.
— «Буря наклонов»! Звучит это достаточно многообещающе. Но если у нас с вами есть еще время для подобной беседы, объясните мне все проще.
Профессору Крылову постоянно приходилось объяснять сложные физические явления студентам, иногда корреспондентам газет и радиовещания, экскурсантам, посещавшим Институт имени Петрова. Правитель острова, которому грозила близкая гибель, был его слушателем второй раз. Глаза губернатора горели таким желанием понять профессора, во всем его облике было что-то, так напоминавшее исполнительного подчиненного, стремящегося ничего не упустить из слов начальника, что Крылов решил разъяснить положение как можно точнее и проще. От этого, он считал, должна зависеть решительность действий губернатора.
— Представьте себе, — начал Крылов, — что мы неравномерным слоем какой-то сравнительно твердой, но хрупкой массы покрыли большой комок, ведущий себя не совсем спокойно: сжимающийся, расширяющийся, чрезмерно разогревающийся в местах скопления в нем радиоактивных элементов, стремящийся кое-где выплеснуть наружу расплавленное содержимое. Наружная кора будет в разных местах вести себя по-разному — растягиваться, сжиматься, трескаться. Конечно, это еще не земной шар, а только условная модель, нарочно созданная для большей наглядности. В наружной коре до появления трещины должны происходить смещения масс, опускающихся, вздымающихся, наклоняющихся под разными углами. Тонкими приборами мы заранее можем определить изменение наклона поверхности нашего шара-модели раньше, чем появится серьезный дефект. Вам это понятно? Представляете?
Губернатор передернул плечами, словно ему вдруг стало очень холодно.
— Достаточно отчетливо, господин Крылов. Пожалуй, даже чересчур отчетливо, принимая во внимание наше собственное положение.
— Нечто подобное происходит иногда в земной коре, — продолжал Крылов. — Кроме резких движений, в ней совершаются и очень медленные, вызываемые постепенной деформацией более глубоких слоев. Когда силы, вызывающие деформацию, достигают предела, происходит разрядка очага — землетрясение. И снова затем наступает покой.
Наклон земной поверхности меняется перед землетрясением. Это уже сравнительно давно установлено советскими учеными, и в этом нет никаких сомнений. Сейчас землетрясение настолько близко, что наклон меняется с катастрофической быстротой. Такое состояние носит название «бури наклонов».
Качество наших приборов позволило уловить «бурю наклонов» своевременно. Сегодня же вы и вое ваши подчиненные должны оповестить население о грядущей катастрофе. Остров должен быть покинут. Каждая человеческая жизнь, погибшая во время землетрясения, будет на вашей совести… В ход надо пустить все: радио, экстренные выпуски газеты, специальных гонцов, самолеты — словом, все, что есть в вашем распоряжении, если вы хотите спасти жителей Метры… Вы лучше меня знаете, как следует провести оповещение.
Губернатор так ударил себя кулаком в грудь, что звякнули его бесчисленные ордена.
— Неужели вы сомневаетесь, что жизнь моих людей для меня дороже всего на свете?! Сегодня же на Мегре будет объявлено угрожающее положение. Я приношу вам глубочайшую благодарность… Мчусь на свой пост.
Крепко пожав руки Крылова и Гребнева, губернатор торопливо покинул станцию.
— В город! Со скоростью ветра! — приказал губернатор, сев в автомобиль.
Дома он вызвал к себе старого, как будто покрытого мохом чиновника.
Беседа длилась недолго. Чиновник вышел из кабинета губернатора, слегка покачиваясь, словно пьяный. Он тяжело опустился на первый попавшийся стул. А потом поплелся дальше, недовольно фыркая и ероша обеими руками волосы на лице и голове. У стальной дверки шкафа, едва заметной на фоне стены, он остановился. Оглянувшись по сторонам, открыл шкаф и достал из него небольшой тяжелый ящик. Спустившись во двор, чиновник жестом подозвал шофера, курившего у машины.
— Установишь эту шкатулочку у основания насыпи, защищающей дорогу на сейсмическую станцию от заливания болотной водой. Откроешь этот замок, а потом повернешь выключатель. И да спасут тебя силы небесные, если ты не успеешь удрать…
Оставшись вдвоем в шахте сейсмической станции, Гребнев и Крылов несколько минут молчали. Равномерно капала вода со свода, щелкали контакты метронома.
— Как все здесь не похоже на то, что на нас надвигается буря, более страшная, чем все океанские бури! — вздохнув, сказал Крылов.
— А все-таки он авантюрист и разбойник… Ванг говорил, что для него важнее всего спасти свои богатства, — думая о своем, произнес Гребнев.
Крылов сразу понял, о ком речь идет.
— Но ведь он, кроме того, губернатор. Как бы там ни было, он отвечает за жизнь населения. Да и с землетрясением шутки плохи, тянуть с эвакуацией он не решится — сам может сломать шею. Впрочем, если он попытается как-то обмануть нас, мы завтра сами сумеем найти способы оповестить население о том, что приближается катастрофа. Время, хотя и считанное, у нас есть.
Осветив карманным фонариком контрольную рейку на дамбе, Лay вздрогнул; уровень воды поднялся на восемь делений. Значит, поток воды, хлынувший из болота, вероятно уже успел превратить Синюю скалу, на которой стояла сейсмическая станция, в остров. Можно ли еще успеть добраться до нее? Можно ли предупредить ее обитателей об опасности?
В густом ночном тумане, висевшем над болотом, потонули деревья на берегу, дорога. Но для уроженца Мегры, знавшего каждую тропку, эта влажная мгла не была страшна. Лау уверенно продвигался вперед. Туман был таким густым, что юноше казалось, что, загребая руками, как при плавании, двигаться несколько легче.
Для Лау постройка станции «Мегра» стала новым его рождением. До этого он был только сыном рыбака Су-Тэна и сам ловил бы рыбу до старости, если бы в один прекрасный день не познакомился с чёртом Дненом, властителем душ всех утонувших в море. Банг открыл перед Лау новый мир — мир науки, техники. Заглянув туда сквозь узкую щель, Лау уже не мог оторваться от чудесного зрелища, начавшего медленно разворачиваться перед его очарованными глазами.
Благодаря покровительству Банга Лау к концу постройки сейсмической станции приобрел знания техника по приборам. Но мечтой его было учиться дальше, сделаться таким же всеведущим, как его учитель. День исчезновения Банга стал днем глубокого траура для Лау. Тяжкие мысли приходили ему в голову при одном взгляде на станцию. Но юноша знал, что на станции остались друзья Банга. К тему же Гребнев всегда относился к Лау очень по-дружески. А начальник Гребнева — Крылов казался Лау уже совершенно необыкновенным, исключительным человеком. Лау даже боялся заикнуться при нем, что хочет поговорить с ним, поделиться с ним своими мечтами. По ночам, засыпая, он думал о том что, даже, рискуя жизнью, с радостью спас бы Банга, Крылова, Гребнева, если бы им грозило что-нибудь. И тогда, быть может, для него началась бы новая, прекрасная жизнь… Но вот теперь, когда в глубине земли просыпаются страшные силы, бедный Лау ничем не может помочь ни Гребневу, ни Крылову. Разве только умереть вместе с ними… О директоре сейсмической станции Лау почти никогда не вспоминал, считая его какой-то бездушной принадлежностью сложного оборудования.
«Банг сказал, что на Мегре будет землетрясение и что он предупредит о его времени. Банга нет, но русские скажут мне, когда настанет час. Ведь надо, чтобы узнали о несчастье и все другие», — твердил Лау, спотыкаясь, падая, слыша вдали глухой шум потока.
Надежды Лау, что еще можно пробраться к станции «Мегра», оправдались. Поток, хлынувший из болота, задержался у насыпи, преградившей путь воде. Но едва Лау успел взобраться на крутую дорогу, ведущую к станции, как позади него с шумом, с дьявольским свистом хлынула в темноте вода.
Войдя в общую комнату жилого дома сейсмической станции, Лау увидел за столом директора, сосредоточенно смотревшего в одну точку перед собой.
Лау тихо поздоровался и, смущенный молчанием директора, сказал:
— Вода прорвалась из болота. Станция сейчас уже отрезана от города. Она — как на острове.
Директор вяло шевельнул пальцами руки, лежавшей на столе, посмотрел на Лау и как будто только сейчас заметил его приход.
— Значит, мы все погибли. Ты напрасно пробрался сюда, мальчик. Я хорошо знаю это болото. Вода из него будет бешеным потоком мчаться к морю дня два, отрезав единственную кашу дорогу и заразив всю местность… Потом прорыв опять затянется, и снова наполнится чаша болота. Я знаю. Так было не раз… Если только землетрясение не уничтожит болото навсегда вместе с половиной острова.
— Надо разбудить Крылова и Гребнева, — сказал Лау.
Директор отрицательно качнул головой.
Он только совсем недавно разорвал на мельчайшие клочки свою статью, в которой едко высмеивал вое работы Крылова и Гребнева. Как могли бы они поиздеваться над ним теперь! Хотя бы недолго, в последний час… Но они не такие люди. Директор вспомнил встречи с Крыловым и Гребневым в день их приезда на Синюю скалу, их попытки дружески беседовать с ним. Он отверг тогда все это. Теперь поздно жалеть об упущенном…
— Пусть спят, — сказал директор. — Сон сейчас — самое лучшее для них. Что узнают они, проснувшись? Что их поездка была напрасной, что население Мегры, и они сами погибнут, быть может, через день-два? Сделать все равно ничего нельзя. Пусть спят. Они очень устали… Тилл проспал здесь чуть ли не сутки. Теперь он уже проснулся. Да вот он вылезает из своей норы. Расскажи ему сам о болоте, обо всем. Мне противно говорить с ним сейчас.
Тилл проснулся, потеряв счет дням и ночам, в течение которых он веселился в кабаке «Морской конь». Каким-то образом он очутился на сейсмической станции. Как — Тилл сейчас и сам не мог объяснить. Голова его разламывалась на части. Видом своего помятого лица он, заглянув в зеркало, остался очень недоволен. Но мысли радиокомментатора были радостными: его подвиг будет отмечен и оценен! Правда, собственно говоря, ничего и не произошло, как и следовало ожидать. Землетрясение не состоялось! Через три дня — самое большее через недельку — можно будет навсегда покинуть Мегру.
— Здорово, директор! Как дела? Рановато я поднялся сегодня, но спать больше не могу. Есть у вас что-нибудь от головной боли? — воскликнул Тилл еще на пороге комнаты.
— Она и так у вас скоро пройдет. Прислушайтесь, — сказал Лау. В голосе его прозвучали какие-то совершенно новые интонации, изумившие Тилла. Он хотел было оборвать мальчишку, но в этот миг услышал странные звуки.
— Что за чертовщина шуршит и как будто плещется у стены? — спросил Тилл.
Ему никто не ответил. Тогда он вышел на крыльцо и вернулся бледный, с нелепой улыбкой, перекосившей лицо.
— Вода… вода на уровне крыльца… Неужели я все-таки допился до белой горячки?
— Нет. Вы более или менее в здравом уме. Предположите лучше, что кто-нибудь из наших друзей взорвал старую насыпь у болота, — сказал директор, показывая Тиллу на пол, по которому уже растекались ручейки воды, прорвавшейся под дверью комнаты.
— Долина сужается к заливу, и там вода, мчится сейчас бурным потоком, — сказал Лау. — Добраться до нас даже на лучшей моторной лодке нельзя — с таким напором вода идет к океану.
— Кроме того, кто скажет точно, когда начнется землетрясение? — прибавил директор.
Тилл растерянно посмотрел на директора, на Лау.
— Чего же вы ждете? Почему не будите русских? Почему не налажены спасательные работы? И неужели нельзя было разбудить меня пораньше? Да нет, вы шутите! Я никогда не слышал, чтобы о смерти говорили таким тоном. Бросьте издеваться! В конце концов, ведь можно сделать плот, попытаться выбраться отсюда, вызвать помощь. Наверно, я всё-таки болен, и мне грезится вода, наводнение…
Тилл сел на стол, подобрав ноги, и стиснул виски руками. Вдруг он ударил кулаком по столу и крикнул директору:
— Какой вы ученый? Вы осел! Русские прожужжали вам уши своими бреднями о землетрясении, а вы и раскисли. Никакого землетрясения не будет! Не может быть! Вода спадет, и — клянусь! — я послезавтра вечером осмею вас на весь мир. Вас и этих Крылова, Гребнева…
— Я осел, — повторил директор. — Осел, остановившийся перед новым, непривычным, упрямо отвергавший все, чего я не хотел понять. Но я не настолько неуч, чтобы не понимать значения «бури наклонов». Для нас послезавтра не будет, Тилл… Наша история кончится раньше.
Шум воды, постепенно пробиравшейся в здание, разбудил всех обитателей дома. В зал вышли с заспанными лицами Крылов и Гребнев.
— Что это? — в изумлении спросил Крылов, показывая на пол.
— Н2О, — равнодушно ответил директор станции, — с примесью разной болотной дряни. Мы пленники Синей скалы. Поток из болота отрезал станцию от города.
— Пустяки! — спокойно заметил Крылов. — В наше время есть масса средств выручить людей, попавших в подобную беду.
— Поток направляется в море по очень глухим местам. И самое главное — вся эта катастрофа вызвана с целью: ваши права не нарушены, но вы заключенный. И если землетрясения не будет (у тех, кто разрушил насыпь, на этот счет, быть может, есть еще сомнения), вам, в сущности, не на что будет и жаловаться. Стихия! — ответил директор.
Тем временем Гребнев через открытое окно осматривал город и порт в большую подзорную трубу.
— Там все совершенно спокойно. Торгуют магазины. Грузятся в порту суда. На бульваре играет детвора.
— Мы должны пробраться в город сами и сообщить результаты наших наблюдений помимо губернатора! — воскликнул Крылов.
— Совершенно правильный вывод, — кивнул головой директор. — Но как это сделать?
В комнате наступила тишина, нарушаемая только бульканьем и шорохом водяных струй. Шагая с трудом по колено в воде, Тилл подошел к радиоприемнику и включил его.
— Вот последняя связь с миром, оставшаяся для нас, — заметил директор.
Неожиданно ударил барабан, гнусаво запели дудочки.
— Африка, Марокко, — машинально сказал Тилл. Вдруг он всплеснул руками: — Боже! Ведь у нас есть связь с RCW! Для вещания отсюда до радиостанции на столбах тянутся провода. На втором этаже установлена вся аппаратура. Мы можем немедленно потребовать помощь. Никто тогда не посмеет делать вид, что ему неизвестно, в каком отчаянном положении мы находимся!
— Отлично, — сказал Крылов. — Но в первую очередь надо по радио предупредить население об опасности.
— Да, — твердо заявил директор. — Без этого, Тилл, я не допущу вас к микрофону.
— А мне теперь на все наплевать! Если хотите, я могу начать передачу с пары отборных проклятий по адресу губернатора! — воскликнул Тилл.
На втором этаже, в углу одной из лабораторий, помещалась установка для связи с RCW. Тилл бодрым шагом подошел к аппаратуре, снял телефонную трубку.
— Алло! Мик? Говорит Тилл. Будь добр, немедленно подготовь нашу линию для вещания. Хорошо… Спасибо. О чем буду болтать? Сейчас услышишь.
Тилл опустился на стул, уставившись на микрофон. Через несколько минут из репродуктора на стене раздался монотонный блеющий звук — позывные станции RCW. Тилл провел ладонями по лицу, как будто умываясь. Он совершенно отчетливо видел сейчас тёмно-голубой переплет своей книги «Путь к микрофону», пересеченный серебряной линией, упиравшейся в левом верхнем углу в микрофон на высокой тонкой подставке. Видел весь свой собственный путь, кончившийся тупиком в Мегре. Надо было встать, прижать по плотнее подбородок к груди и, стараясь быть спокойным, сказать то, что единственно нужно было сейчас, чтобы потом никто не говорил, что «счастливчик Тилл» умер, как трусливая собака. Но что, если удастся спастись? Вся карьера будет навсегда погублена немногими словами, которые он скажет вопреки воле Сорвинга.
В тишине позывные казалось, становились все настойчивее, все грознее.
— Что же вы сидите? — гневно сказал Крылов. — Разве вы не слышите позывных? Может быть, вы забыли, что нужно делать у микрофона? Вставайте, закончите ваш путь, как подобает человеку.
— Не могу… Не могу, — прошептал Тилл.
Тогда директор сейсмической станции, по привычке поправив свой пестрый галстук, вышел вперед. Несколько мгновений он молча разглядывал микрофон, словно увидел его в первый раз в жизни. Потом осторожно включил его, рассеянно следя за Тилл ом, скорчившимся на стуле, и начал говорить так уверенно, как будто только вчера закончил очередную передачу:
— Говорит сейсмическая станция «Мегра»…
И через пять минут на острове началась паника…
Доктор Конс сидел в пустой полутемной комнате инспекции по борьбе с наркотиками, работу которой в течение двух лет он тщетно пытался наладить. Сейчас здесь помещался пункт скорой помощи, и с пальмы у дверей свешивалось огромное белое полотнище с красным крестом. Пострадавших еще не было. В ожидании тяжелой работы помощники Конса, собравшись вокруг стола в маленьком внутреннем дворике инспекции, угощались из запасов кладовой, где хранились конфискованные снадобья.
Электростанция Мегры перестала работать после первого же сильного толчка, и свет в комнату, где находился Конс, лился только через щель у потолка. Улицы вокруг здания инспекции давно опустели, и жизнь города перенеслась в район берега. Все спешили сесть на пароходы, лодки — что угодно, лишь бы убраться подальше от острова.
Неумолкающий шум порта напоминал Консу отдаленный прибой, под грохот которого в детстве он так сладко засыпал в маленьком отцовском домике. Глубоко задумавшись, доктор не заметил, как вошел пожилой мужчина в разорванной одежде.
— Здравствуйте, доктор Конс! — сказал вошедший.
— Здравствуйте! — безразличным тоном ответил Конс.
В инспекцию, несмотря на землетрясение, еще заходили люди, заблудившиеся на скрещении дорог в реальный мир и в страну, созданную больным воображением пациентов доктора Конса. Бред и страшная явь путались в их мозгу, и Конс, по возможности, пытался вернуть их к действительности.
— Видимо, вы не узнаете меня. Я губернатор.
Конс в меру почтительно склонил голову: только двадцать минут назад перед ним в кресле сидел человек, по секрету сообщивший, что он Тамерлан.
— Садитесь, ваше превосходительство, — сказал Конс.
Но, приглядевшись к неизвестному, он убедился, что перед ним настоящий губернатор.
— Чорт возьми! — воскликнул Конс. — Я принял вас за одного из своих друзей. Им ничего не стоит сделаться великим ученым, героем, прославленным артистом, путешественником. Но что привело вас сюда?
— Моя машина, когда я ехал в порт, подверглась нападению каких-то оборванцев.
Конс критически оглядел костюм губернатора.
— Вы не очень охотно расстались с машиной. А я, кстати, видел ваш автомобиль, стоя на пороге инспекции. Там сидели женщины и дети. Это было удивительно. Очень много женщин и детей вместо одного губернатора. Такие вещи видишь только во сне или во время землетрясения. Я решил, что вы добровольно отдали машину для перевозки в порт женщин и детей, и очень удивился… Но чем я могу служить вам? Вы ранены?..
— Нет. Душевное потрясение, дорогой Конс. Люди, о которых я заботился всю жизнь, готовы были растоптать меня, как дохлую лягушку. Я, губернатор острова Мегры, не нужен больше никому! Солдаты и полиция разбежались первыми. В порту распоряжаются грузчики и рыбаки. Ценнейшие товары выброшены в море или на берег. В порту распоряжается какой-то старый дикарь Су-Тэн.
— О, Су-Тэн далеко не дикарь, я хорошо знаю его. Это очень умный человек, — Конс засмеялся. — Так, значит, Су-Тэн сделался губернатором острова? Одного маленького подземного толчка было достаточно, чтобы у нас произошли такие перемены! Скажу по секрету, этот рыбак справляется с делами, наверно, не хуже вашего. Не горюйте! Во дворе инспекции сидит хорошая, вполне достойная вас компания. Она уже в таком состоянии, что охотно признает вас опять губернатором или Наполеоном, Цезарем, морским царем — кем угодно.
— Слушайте, Конс, я всегда снисходительно относился к вашим выпадам. Теперь я прошу вас: дайте мне чего-нибудь, чтобы я снова почувствовал себя человеком.
— Это невозможно! — сказал Конс горячо. — Но, повторяю, там, во дворе, вы найдете все, что ищете: и подходящих людей и соответствующую зарядку, даже если вы собрались лететь на Марс.
Через полчаса губернатор, проходя мимо Конса, сидевшего за столом в прежней позе, милостиво похлопал доктора по плечу.
— Прощайте, Конс! Я все-таки думаю — вы дурак. А люди там, за столом, действительно молодцы. Вы им не годитесь в подметки.
Одинокие шаги губернатора гулко раздавались в пустых улицах.
Брошенные дома зияли темными провалами распахнутых окон, дверей. Кое-где путь преграждали развалины, груды домашних вещей.
«Какие трусы, какие презренные людишки! Так испугаться подземных толчков!» — проносилось в одурманенном мозгу губернатора. Вдруг внимание его привлекло хорошо знакомое здание. Оно было совершенно цело, и у дверей стояла автомашина, за рулем которой сидел шофер. Губернатор быстро вошел, поднялся по широкой мраморной лестнице в коридор второго этажа. Ковры были усыпаны обрывками бумаг, всюду валялись части одежды, чемоданы. На самом пороге одной из комнат стоял хрустальный графин, сверкая своими гранями. Он словно собрался бежать отсюда, где все грозило рухнуть тяжко, внезапно.
Губернатор замер. О, как это чудесно выслеживать добычу, прислушиваться к ее дыханию, к каждому шороху, вызываемому ею!.. Он помолодел, он чувствовал себя сильным, решительным, не останавливающимся ни перед чем. В нем проснулась кровь отца, прославленного истребителя горилл. Крадясь вдоль стены, губернатор пошел по коридору. Тень!.. Тень упала из открытой двери на пол. Шевельнулась…
К дверям комнаты губернатор подошел торжественным шагом, выпятив грудь и высоко подняв голову: как на параде. Одежда, правда, была совсем не подобающая — одни лохмотья. Но что же делать?
— Привет, Сорвинг!
Сорвинг, у письменного стола торопливо совавший в портфель какие-то бумаги, повернул голову.
— Вы даже не сумели удрать вовремя? — презрительно сказал он губернатору. — Вы погубили все своей нерешительностью, глупостью. Мы могли бы вывезти все богатства острова. А теперь? Погибли десятки миллионов, принадлежащих нашей компании. Идите прочь!.. Где бы вы ни были, вы не займете больше крупного поста. Вы показали свою неспособность действовать, как надо, в критический момент. Сейчас нам такие люди не нужны. Прочь, говорю я!
Сорвинг хорошо знал губернатора. Но он не знал, что перед ним сейчас стоит совсем другое существо, с глазами, прикованными к раскрытой бритве, сверкавшей на полу длинным серебристым лезвием.
Больше никто не видел Сорвинга. А губернатор? Его имя недавно снова всплыло на поверхность в связи с переворотом в одной из южных республик, где много нефти, фруктов, золота.
Он снова живет во дворце и снова собирает коллекцию машин. Их уже достаточно, чтобы открыть новый музей, посвященный «успехам цивилизации».
Однажды студенты попросили Крылова рассказать, что он переживал во время сильного землетрясения.
Профессор задумался. Потом ответил:
— Я переживал… землетрясение. Верно, и точно описать свои ощущения, сравнивая их с чем-то привычным, знакомым каждому, невозможно…
Сейчас на Синей скале Крылов после толчка, отколовшего четверть здания сейсмической станции, вспомнил этот давно забытый разговор. С тех пор профессору приходилось не раз переживать землетрясения в очень отдаленных друг от друга углах земного шара. Но в мгновенья сильных толчков Крылов по-прежнему сразу превращался из сейсмолога в обыкновенного человека, из-под ног которого непостижимо для всех человеческих чувств уходит неизвестно куда сама земля. Первые толчки на Мегре были незначительны. Но с нарастающей силой они следовали один за другим с промежутками то в несколько минут, то в несколько часов. Сначала эти подземные удары отметили приборы, потом их стали ощущать люди и животные. Заскрипели перекосившиеся двери и оконные рамы, начали раскачиваться люстры, фонари. Без малейшего дуновения ветра зловеще клонились в разные стороны ветви деревьев. А вечером семибальный толчок вывел из строя электростанцию. Со скалы было видно, как город сразу вдруг погрузился в полную тьму.
Потом опять наступил покой, и опять только приборы улавливали биения пульса Земли. Вероятно, в городе некоторые решили, что самое страшное уже позади. До Синей скалы даже доносились звуки военного оркестра, игравшего бодрый марш… Но Крылов был уверен, что все пережитые толчки являются только предшественниками катастрофических ударов. Он посмотрел на бледного, уставшего Гребнева, пытавшегося исправить вышедший из строя сейсмограф, и улыбнулся. Лицо профессора стало вновь похожим на его портрет, висевший в Институте имени Петрова.
— К этому нельзя привыкнуть, как нельзя привыкнуть к сердечным припадкам. Скверное ощущение…
Новый толчок отбросил Крылова к столу, не дав закончить фразу. Толстая книга в красном кожаном переплете подпрыгнула, как живая, и упала на пол. Профессор поднял ее и раскрыл.
— Ну, как приборы? — спросил он Гребнева.
— Кончено: все приборы вышли из строя.
Крылов сел за стол и аккуратно, своим ровным, красивым почерком вписал в журнал несколько строк. Потом подумал и добавил еще одну фразу: «Сделано все, что было в человеческих силах».
Этой традиционной фразой десятки лет назад капитаны погибавшего судна заканчивали корабельный журнал, передавая его на последнюю спасательную шлюпку.
Тем временем Лay, стоя у бурливого потока, струившегося мимо станции, смотрел на родную Метру, дико изменившую весь свой вид, на море. Выкупаться бы сейчас в теплой океанской воде! Нырять, плавать!.. Греться на берегу!.. Как все это кажется прекрасным, когда делается далеким, недостижимым!.. Вдруг знакомый хрипловатый голос донесся до Лау:
— Щенок! Неужели ты не мог переплыть этого ручейка и выручить друзей из беды? Я все думал: вы тут кончите свои работы и явитесь на берег. А вы сидите, как на острове, пока гора не провалится вместе с вами в подземное царство. Для чего же я тратил свои силы, уча тебя плавать, если ты боишься воды, словно бешеная кошка?
Рядом с Су-Тэном стояли еще два рыбака и лежали канаты, тонкий и толстый, свернутые в бунты. Махнув сердито рукой, старик наклонился и начал разматывать канат. Несколько попыток перебросить тонкую бечевку, привязанную к камню, начатые сейчас же, не удались: расстояние было слишком велико.
— Слушайте, Лау, — сказал Гребнев, вышедший из сейсмической станции подышать свежим воздухом, — а что, если мы с вами бросимся вдвоем в воду за бечевкой в момент ее броска? Вдвоем нам будет легче попытаться поймать ее конец, привязанный не к камню, а к куску дерева.
Лау с некоторым сомнением посмотрел на Гребнева.
— Поток? уж не такой быстрый. Но все же надо быть отличным пловцом. Я попробую один.
— Нет. Мне приходилось плавать в сибирских реках. Думаю, что я буду подходящим спутником для вас и тут.
Через час, совершив несколько опасных рейсов, Гребнев и Лау натянули канат между двумя берегами потока. Теперь сейсмическую станцию могли покинуть все: Крылов, директор; трое пожилых служащих, уборщица, повар, Тилл.
Особенно много хлопот доставил Тилл. Когда его столкнули в воду, он бессильно повис на канате. Гребнев и Лау передвигали его вперед, и каждую секунду все трое рисковали скрыться навсегда в мутной коричневой воде потока. На другом берегу Тилл свалился, как мешок с мокрым тряпьем.
— Моллюск… — сказал сквозь зубы Гребнев.
Лау покачал головой.
— Нет. Это полу дохлая акула. Но она еще покажет зубы… Последними станцию «Мегра» должны были покинуть Крылов и директор.
— Я хотел бы, чтобы вы переправились первым, — сказал Крылов. — Несмотря на мои годы, я неплохой пловец и в случае чего…
— Благодарю вас за все, господин Крылов! — тихо ответил директор. — Я остаюсь здесь…
— Это немыслимо! — возразил Крылов. — Аппаратура вышла из строя, а судя по характеру толчков, Синяя скала не уцелеет. Вы честно исполнили свой последний долг. Я верю, что у вас впереди еще много дела. Настоящего… Научная работа…
— Не забывайте о законах инерции! — перебил директор. — Я слишком долго двигался в определенном направлении и теперь могу остановиться только на месте. Здесь конец моей дороги. Свернуть куда-нибудь, идти другим путем у меня нет больше сил. Кроме того, я здесь родился… Мне все верили. За каждую смерть сейчас отвечаю я…
Он помолчал и добавил:
— Вместе с Лay я исправил один сейсмограф. На радиостанции действует автоматический аварийный передатчик, связанный с нами. Я буду вести наблюдения, пока от сейсмической станции останется хотя бы один камень, и передавать их в эфир. Может быть, эти сведения пригодятся вам потом…
Директор, опустив голову, смотрел себе под ноги.
— У меня к вам просьба, господин Крылов. Я женат, и жена всегда считала меня великим ученым и замечательным человеком. Спасите ее, если она уцелела. Она не покинет дом без меня даже в день страшного суда. Скажите, что это моя воля: пусть едет в безопасное место… Адрес: Нагорная, шесть…
Когда Синяя скала была уже довольно далеко, Крылову вдруг показалось, что кто-то с большой силой толкнул его в спину. Профессор хотел обернуться, чтобы взглянуть, кто это сделал, но в тот же миг почва сама повернула его к станции и стала относить вниз, к обрыву. Крылов упал на колени, стараясь удержаться на зыбучей массе, в которую внезапно превратилась земля, покрывшаяся бесчисленными трещинами. «Обвал…» — успел подумать он.
В это время сильные руки Гребнева и Лay подхватили профессора и втащили его на выступ скалы, вдруг обнажившийся, как утес среди морских волн.
Гул, леденящий душу, несся откуда-то из глубины земли. Грохот рушащихся скал оглушал, и казалось, он вот-вот в клочья разорвет барабанные перепонки. Неясный свет озарял ставшие неузнаваемыми окрестности. Змеи, огромные ящерицы, зверьки, обитающие в норах, сгрудились все вместе и, не шевелясь, как будто загипнотизированные, жались к дрожащей скале у самых ног людей.
Две минуты длился толчок… Но и Крылов, и Гребнев, и Лау — каждый из них очень по-разному определил бы этот промежуток времени, такой короткий, когда его отмечает стрелка часов на твердой, незыблемой земле.
— Одиннадцать баллов, — сказал Гребнев, отдышавшись.
— А может быть, только девять или десять… — заметил профессор. — Вот относительно двенадцатибального толчка у нас с вами спора уже, несомненно, не будет… Цела ли станция?
— Цела. Только нет больше дороги, ведшей к ней, — ответил Лау.
Гребнев видел города, разрушенные авиабомбами дотла, и на всю жизнь запомнились ему печные трубы, вздымавшиеся к небу над развалинами, как страшные памятники. В Мегре печей не было, и на Нагорной улице, особенно сильно пострадавшей, развалины домов лежали ровными могильными насыпями по обеим сторонам дороги. Людей нигде не было видно, и догадаться, где находился дом номер шесть, не представлялось возможным.
Время от времени Гребнев влезал на развалины и стоял прислушиваясь, не раздадутся ли где-нибудь стоны. Но все жилища были покинуты даже собаками и кошками. Только бесконечное количество бумаг разных цветов и форматов, вырвавшихся из плена домовых хранилищ, устилало путь Гребнева. У одной кучи камней сейсмологу бросился в глаза экстренный выпуск газеты «Успех». Шапка, набранная крупным шрифтом, тянулась через всю страницу: «Слухи о землетрясении распространяют спекулянты…»
Гребнев скомкал газету и кинул ее на землю. Он с трудом взобрался на самую большую груду развалин, чтобы в последний раз осмотреть всю Нагорную улицу, а потом отправиться в порт.
Вдруг Гребнев издали заметил высокую черную фигуру, стоявшую у одного из холмов, в которые превратились дома Мегры. Он побежал к развалинам, и женщина, стоявшая у них, как статуя скорби, быстро пошла ему навстречу. Она каким-то чутьем угадала в молодом человеке посланца мужа.
— Вы от мужа? Где он?.. Что с ним?..
— Он на своем посту. Он просил вас ехать с нами. Это его воля.
У женщины было красивое, сейчас очень суровое лицо. Совсем не такой представлялась Гребневу жена директора сейсмической станции. Она молча повернулась к Синей скале, вздымавшейся над городом в желтоватой дымке — грозной, обреченной…
— Есть ли у вас вещи? Может быть, что-нибудь, необходимое вам, уцелело в развалинах?
— Я спасла самое ценное, — ответила женщина, показывая несколько толстых рукописей и довольно большой прибор в кожаном футляре. — Это труды моего мужа и аппарат, изобретенный им, — гордо добавила сна.
Бережно взял Гребнев из рук женщины тяжелый сверток, плод многолетнего труда, не нужный никому в мире, кроме нее, — даже человеку, оставшемуся на Синей скале и в решительный час проклявшему свое прошлое…
На берегу заждались: «Магона», дымившая всеми трубами, стояла уже на рейде, и у причала мола тревожно стучал мотор последнего катера, за рулем которого сидели Су-Тэн и Лay. С удивлением Гребнев увидел на носу катера донельзя оборванного корреспондента «Успеха».
— О! — воскликнул Гребнев. — И вы здесь?.. Разве это не вы несколько дней назад напечатали в вашей газете «Гимн смерти»? Как там было сказано? «Удивительно, сколько людей все свои силы тратят на борьбу со смертью?»
— Не совсем точно… — пробормотал, корреспондент— Не совсем точно.
— Возможно, переставил какое-нибудь слово. Но не боитесь ли вы, что в Мегре остался кто-нибудь из ваших поклонников? Не следует ли вам на практике доказать верность своим убеждениям— Такая блестящая: возможность — покинуть эту «нудную жизнь» среди разбушевавшейся стихии — представляется ведь довольно редко…
Корреспондент молчал. Неподвижным взглядом смотрела жена директора сейсмической станции на Синюю скалу, поворачивая к ней лицо, когда катер менял направление. Борт «Магоны» приближался с каждой минутой.
Тилл поднял голову, глянул на Мегру, окутанную серой дымкой пыли. Значит, он действительно «счастливчик Тилл», если уцелел и остался верен Сорвингу! Теперь ему будет что порассказать у микрофона!
Минуло около месяца. Николай Григорьевич Крылов вошел в Институт имени Петрова. Проходная ни чем не отделялась от вестибюля и стол вахтера был расположен недалеко от входной двери. По бокам тянулись длинные коридоры нижнего этажа. Лестница на второй и третий этажи упиралась в широкую площадку с двумя старыми большими пальмами. Институт в этот час уже опустел.
В своем кабинете, тихом и спокойном, Крылов, как всегда, просмотрел сообщения о землетрясениях, принесенных телеграфом и радио со всех углов земного шара, потом взял толстую папку с начатой работой, которая должна была сыграть большую роль в науке о предсказании землетрясений. В этой папке лежали и журнал сейсмической станции «Мегра» в красном кожаном переплете, и последние сообщения, переданные ее директором, и дневники Гребнева, и множество сейсмограмм. Но, перебирая эти бумаги, Крылов думал сейчас только о людях, спасенных на раздробленном землетрясением далеком острове, о гибели которого в газетах было написано всего лишь несколько строк…
Василий поцеловал руку отца, Потом без особой радости в голосе прочел: «История»… «История»…
Незнакомое слово показалось мальчику скучным и тяжелым, как булыжник мостовой.
— «История кораблекрушений». В двух французских словах заблудился! Я чуть постарше тебя был — в Лондоне, Лиссабоне, Марселе мог понять любого встречного, даже пьяного… Неучем растешь!
Взяв растрепанный словарь, мальчик сел у окна. «Разве можно судить о знаниях человека по одному случайному слову?» Василий поглядел на стекла, затянутые морозными узорами, и со вздохом самоотречения раскрыл «Историю».
…Может, это был тот особенный день, когда многое способно оставить в душе глубочайший след и даже изменить привычное течение жизни, а может, и сама «История» обладала удивительной, колдовской силой. Она то говорила с мальчиком лаконичным, четким языком корабельных журналов, то как будто тянула заунывную матросскую песню; от слов этой песни, чужих и ярких, сладко замирало сердце. А то вдруг в тихую комнату, где в печке уютно потрескивали дрова, врывался крик боли и отчаяния, раздавался вопль о помощи. Напрасный призыв, постепенно замиравший…
Отрываясь от пожелтевших страниц, Василий с удивлением смотрел на мутное, льдистое стекло — ведь только сейчас перед ним расстилался песчаный берег, раскаленный солнцем, только сейчас он видел буревестников, легко, словно призраки, бегущих по волнам…
Когда умирала мать Василия, Сергей Петрович клятвенно обещал ей никогда не рассказывать сыну о своих плаваниях. Он сдержал слово. Он даже сделал больше. Чтобы навсегда оттолкнуть Василия от моря, он познакомил его со страшной стороной жизни моряка, с бедствиями, грозящими каждому, кто вверяет свою судьбу волнам и ветру. Так в чем оке вина капитана, если мальчишка, едва дочитав «Историю», убежал из дому и только перед самым отходом был обнаружен в трюме корабля, направлявшегося в Вест-Индию? После этого оставалось одно: уступить Василию и отдать его в Кронштадтский морской корпус, где в свое время учились его отец и дед.
Три года кадетских классов, три года гардемаринских — как будто совсем немного. Но моряки говорили, что человека, выдержавшего эти шесть лет, в дальнейшем очень трудно чем-либо испугать.
Единственным и горьким утешением избалованного сына Сергея Петровича в корпусе было чтение на ночь «Жития святых великомучеников»: кадетам в тумбочке у кровати разрешалось держать лишь какую-нибудь священную книгу.
Немного привыкнув к окружающему, Василий решил воспринимать все как первое в жизни кораблекрушение и считать увенчанное башней здание корпуса плотом, на котором в бурном житейском море терпят бедствие несколько сот кадетов и гардемаринов.
Зимой в корпусе царил страшный холод, и кадеты по ночам добывали дрова на соседних складах. Василий Сидоров внес в опасные ночные операции романтику, придумав бить поленья гарпуном, взобравшись на высокий забор. Гарпун требовалось вонзить так, чтобы тяжелые поленья не срывались с зазубренного острия, когда их тащили через забор.
Хуже было с голодом. Его приходилось просто терпеть. И когда на уроках кадеты хором твердили нараспев: «Це-ле-бес, Те-не-риф, Мин-да-на-у-у-у», — преподаватель географии сердито морщился.
— Опять завыли, голодные волки! Откуда «у-у-у» взяли? Мин-да-на-о!
Повторяя как заклинание эти звучные имена, уже хорошо знакомые по «Истории кораблекрушений», Василий думал: «Все равно я вас увижу, Минданао, Целебес, Тенериф…».
Подвиги юного Сидорова стали известны воспитателям. Однажды, когда он по обыкновению погрузился в «Житие», дежурный офицер тихо подошел и заглянул через плечо кадета, поведение которого так плохо вязалось с увлечением описаниями скорбной жизни великомучеников. Подозрения опытного воспитателя оправдались: в постной обложке «Жития» уютно устроилась «История кораблекрушений»…
Василий с отличием окончил корпус и был в чине мичмана направлен в голландский флот на практику и для совершенствования в иностранных языках. Здесь чары старой книги, определившей его судьбу, сказались с особой силой.
Обычно моряки не любят бродить по «морским кладбищам», где уныло догнивают старые корабли — одни на приколе, другие — безжалостно вытащенные на сушу. Даже самых закаленных людей это наводит на грустные размышления. А Сидоров мог часами лазить по закоулкам трюма, залитого застоявшейся водою, или сидеть в одиночестве в угрюмой каюте, навсегда оставленной моряками.
Он писал, рисовал, чертил, не обращая внимания на угрожающее бульканье воды, на подозрительный треск старых балок, на миазмы, таящие, быть может, опасные болезни далеких стран. Мичман пытался восстановить прошлое несчастного корабля, разгадать историю его крушения. Он и сам не мог бы ответить, зачем это ему, пока не попал в один из запущенных уголков роттердамских доков, где, словно зачумленный, гнил на суше бриг «Алиса Бремон».
Его нашли далеко в океане брошенным командой и привели в док. Груз «Алисы» — тюки чая лучших сортов — был продан с аукциона. Потом в газетах появились заметки, что чай имеет сильный трупный запах, так как команда судна погибла от неведомой болезни. Ведь трупы валялись и среди тюков чая. Но у компании «Золотой якорь», которой принадлежал бриг, нет вообще ничего святого, и уж, конечно, она не посчиталась со свойством чая быстро впитывать любые запахи.
Заметки оказали свое действие: компания «Золотой якорь», разбогатевшая на перевозках чая, пошла ко дну, даже не успев пустить пузыри…
Когда Сидоров приехал в Роттердам, шум вокруг «Алисы Бремон» уже затих.
Чуть наклонившись на правый борт, бриг стоял, глубоко увязнув в мелком желтом песке, покрытом сухими водорослями. Возвышающаяся на носу женская фигура из розового дерева смотрела на мичмана широко расставленными, лукавыми глазами. Не то скульптор, не то ветры и морские брызги, а может, просто и фантазия мичмана придали ее лицу странное выражение: «А я многое знаю, но ничего не скажу…».
Суеверный страх охранял такие суда лучше любого сторожа: никто из прибрежных жителей даже гвоздя из корпуса не вытащил. Мичман облазил все закоулки трюма, в которых еще до сих пор царил терпкий залах чая, обошел каюты. Кубрик был пуст, матросы унесли свое имущество. Нет, не болезнь опустошила бриг! Мичман снова и снова обходил одну каюту за другой. И вдруг его поразило, что в помещении капитана и двух его помощников почти все осталось на месте, словно они только на время сошли на берег. Значит, судьба капитана и его помощников была особой. Эта мысль заставила Сидорова еще раз осмотреть каюту капитана. В стене над изголовьем койки Сидоров заметил две дыры. Лезвием ножа он извлек из них то, что ожидал, — пистолетные пули. Одна сидела очень высоко, как будто того, кто стрелял, толкнули под локоть. Пистолетные пули, выпущенные даже в упор, не могут пробить человеческое тело. Следовательно, дыры в стене — следы промахов. Мешала целиться штормовая качка! Но кто убивает капитана в бурю?
Мичман вспомнил, что капитан «Алисы» пользовался недоброй славой. Не уменьшая парусности «Алисы» даже в сильнейшие штормы, «Сумасшедший Иоганн» не раз обгонял своих соперников.
Мятеж — вот что было причиной гибели «Алисы Бремон»…
Здесь же, за столом в капитанской каюте, мичман набросал историю последнего плавания «Алисы Бремон» такой, какой она ему представлялась… Кренясь то на один, то на другой борт, бриг несется по волнам. Гулко хлопают паруса — команда не успевает справляться с маневрами. Где-то в самых дальних закоулках судна — кучка мокрых с головы до ног, смущенных матросов. Испуганные и злые глаза в последний раз проверяют готовность пистолетов…
Нельзя сказать, чтобы читатели голландской «Морской газеты» с большим доверием отнеслись к новому варианту истории «Алисы Бремон», опубликованному каким-то мичманом.
Но когда матрос, арестованный в портовом кабаке за чересчур удачный удар ножом, вдруг сознался, что плавал на «Алисе Бремон» и вместе с другими после бунта во время шторма покинул бриг, Сидоров сразу сделался героем дня.
За разгадку тайны «Алисы Бремон» голландское научное общество «Океан» присудило Сидорову золотую медаль. Однако женщина из розового дерева все еще имела основания насмешливо улыбаться. Проницательный мичман так и не узнал одной довольно существенной подробности: бунт начали матросы, подкуп ленные конкурентами «Золотого якоря», ненавидевшими «Сумасшедшего Иоганна» и его слишком быстроходный корабль.
Описание последнего рейса «Алисы Бремон» стало началом большой рукописи Сидорова «История кораблекрушений, свершившихся в 1780–1785 годах».
Переведенная на многие иностранные языки, книга быстро принесла Сидорову известность. Однако на продвижение ее автора по служебной лестнице это обстоятельство повлияло очень мало.
У Сидорова было свое отношение к матросам, сложившееся, вероятно, в результате углубленного изучения тех критических моментов в жизни корабля, когда стирается грань между матросом и офицером, и только личные качества — мужество, способность пожертвовать собой ради спасения других — определяют ценность человека.
Сидоров не делал секрета из своих взглядов, да они и так были видны по его обращению с матросами. Вот почему Василий Сергеевич дольше других носил погоны лейтенанта флота. Впрочем, это его не огорчало. В деньгах он не нуждался, а свободных часов у лейтенанта было гораздо больше, чем у капитана. Молодой моряк с увлечением работал над новой рукописью — «История кораблекрушений, свершившихся в 1785–1795 годах».
«Отважный» снялся с якоря из Кронштадта 30 июля 1795 года и направился к юго-западному побережью Африки. В первый раз командир «Отважного» флота капитан-лейтенант Петров уходил в море, словно контрабандист или работорговец: в ночной темноте, без торжественных проводов. Время отправления стало известно только в последнюю минуту. Погрузку вели по ночам. В тусклом свете корабельных фонарей большие тяжелые ящики, обшитые промасленной парусиной и покрытые государственными печатями, выглядели странно и зловеще.
Почему именно Петрова выбрали для этого непонятного рейса? В своей рукописи Сидоров ответил на этот вопрос вполне определенно: Петров был не только опытный моряк, — во всем военном и коммерческом флоте России трудно было найти человека более исполнительного. Если бы капитану приказали везти груз прямо в ад, он только потребовал бы точных указаний, как туда поскорее добраться.
Единственного пассажира «Отважного», Константина Константиновича Кириллова, на бриг привез сам адмирал Волков.
— Из-за него все ваше плавание, капитан. За безопасность его и груза вы отвечаете передо мною, — только и сказал адмирал.
Нескольких небрежно брошенных слое Волкова было достаточно, чтобы Кириллов занял на бриге особое положение, хотя сам он предпочел бы совсем не привлекать к себе внимания.
Внешность его была странной. Смотришь слева — обыкновенное лицо среднего чиновника: бледное, немного пухлое, глаз — неопределенного цвета, потускневший от бесконечного разглядывания скучных бумаг. А справа — шрам, на шраме, и само существование правого глаза кажется невероятным. Как он, бедняга, уцелел среди вихря ударов, обрушившихся когда-то на это лицо?..
Вначале Кириллов плохо переносил качку, но упорно боролся с собою. И примерно через месяц после выхода в море его высокую, чуть сгорбленную фигуру можно было увидеть на палубе даже в сильный шторм.
Всегда и со всеми он был очень предупредителен, даже приветлив. И тем не менее на окружающих Кириллов производил мрачное впечатление. Однажды, когда «Отважный» пробивался сквозь клочья тумана, повисшие над океаном, первый помощник капитана оказал, поглядывая на черную печальную фигуру на носу корабля:
— Похож на больного баклана.
Капитан Петров, любивший абсолютную точность не только действий, но и выражений, недовольно хмыкнул:
— А вы когда-нибудь видели больного баклана?
— Да где же его увидишь? Дичайшая птица. Так представляю себе.
— А если никогда не видели, то не к чему и говорить. Что, ежели ваши слова услышал бы кто-нибудь из матросов? Разве вам до сих пор неизвестно, что баклан садится на корабль перед несчастьем? Уместен ли подобный разговор, когда буря гонится за нами?
В обычное время капитан Петров не обратил бы внимания на замечание своего помощника, но в последние дни трудно было сохранять ровное настроение. Бури, словно сговорившись, одна за другой обрушивались на бриг, заставляя его все дальше и дальше уклоняться от намеченного курса и уходить от мыса Доброй Надежды к Южной Америке.
Первое время штиль был как будто заслуженной наградой после перенесенных бурь. Но дни шли за днями, а паруса висели по-прежнему безжизненно, и офицерам невольно вспомнились слова «Лоции», предупреждавшей, что не бури, не штиль страшнее всего в этих местах. Океан выглядел жидкой пустыней: ни птиц, ни рыб.
— Хотя бы акулы появились, — говорили матросы.
Редко-редко высоко в небе проплывал альбатрос. С тоской следили за ним моряки, прикованные к маленькому бригу, заброшенному непонятно зачем в самый центр океана. Поддаваясь гипнотическому действию полной неподвижности и тишины, люди и сами начали двигаться медленнее, тише говорить. Резкий стук или внезапный окрик заставлял их болезненно вздрагивать. Тогда капитан Петров приказал производить по утрам артиллерийское ученье. Когда по команде «Орудия зарядить ядрами! Прицел пять кабельтовых… Огонь!» загремели выстрелы, «Отважный» словно начал бой с тишиной, с самим штилем, окружившим его кольцом блокады… Но выстрелы: замолкали, дым пороха медленно рассеивался, и тишина воцарялась снова. Только еще более гнетущая…
Бури расшатали весь корпус «Отважного». Морская вода проникла и в винный трюм для мокрой провизии и в брот-камеру, где хранились сухари. Грибки накинулись на запасы. С оглушительным шумом взрывались бочки с кислой капустой — средством против цинги. Началось новое бедствие, грозил голод.
Приходилось урезывать ежедневный рацион.
И всякий раз Петров обязательно делал в корабельном журнале запись об этих вынужденных изменениях рациона и об их причинах. Это был отчет перед кем-то еще неизвестным, отчет, который капитан считал важнейшим делом чести. Каждое новое уменьшение порций производилось после изучения всех запасов и было плодом сложных математических расчетов со многими неизвестными. Самым важным неизвестным было время.
Появились в корабельном журнале и записи о болезни, которую Петров весьма произвольно назвал меланхолией. Так меланхолией можно было бы назвать и чахотку, и холеру…
Пришел день, и перед капитаном лег маленький листок разлинованной бумаги, на котором было написано: «солонины три пуда, вина две бочки», и как будто в насмешку: «перцу четыре мешка». Больше ничего. Для пятидесяти человек экипажа — на десять-пятнадцать суток провизии, подсчитал капитан.
В этот именно день капитан вызвал к себе в каюту Сидорова. Он протянул лейтенанту листок со своими расчетами.
— Что скажете, Василий Сергеевич? Вы, пожалуй, лучше всех других на корабле разбираетесь в этих делах. Выскакивал кто-нибудь отсюда с таким запасом провизии?
Лейтенант посмотрел на изможденное, совсем больное лицо капитана. Его глаза, обведенные черными кругами, как будто сами подсказывали ответ.
— Не один раз! Фрегат «Мария», шлюп «Немезида», корвет «Зеленый мыс» имели при выходе из штилевой полосы даже меньший запас провизии.
Слишком бойкий ответ Сидорова не понравился капитану: чувствовалось, что лейтенанту ничего не стоит назвать еще с десяток никогда не существовавших кораблей.
— Ну, раз вы так уверены в благополучном исходе плавания, я поручаю вам вести корабельный журнал. Сам я чувствую, что свалюсь не сегодня-завтра. Никакого уныния не должно быть в журнале до самого последнего дня. Понимаете? До выхода из полосы штиля, конечно. А может быть, вы напишете и историю нашего плавания? Воспользуйтесь для этого моими записями в журнале, поговорите с каждым человеком из команды. «Отважный» заслужил, чтобы его не забыли. Какие люди, черт меня побери! Ни ропота, ни стона… Жаль только одного: гибнем не в бою, а оттого, что нет сухарей, кислой капусты… Но это между нами. Так, случайно вырвалось. Болен я все-таки.
Лейтенант почтительно принял из дрожащих рук толстую книгу в плотном холщовом переплете. Красный шелковый шнур прошивал страницы журнала вверху и внизу. Сургучные печати намертво прикрепили концы шнура к переплету: не вырвать ни листа.
Так лейтенант Сидоров начал писать последнюю главу своей «Истории» — «Плавание „Отважного“».
Прямые обязанности лейтенанта Сидоров выполнял, стараясь, где можно, применить опыт людей, терпевших штилевые бедствия в разных частях океана. Перебирая в памяти бесчисленные случаи кораблекрушений, он выискивал среди них то, что могло пригодиться команде «Отважного». В корабельном журнале появились новые записи:
«Сегодня все матросы и офицеры в полдень обливались морской водой. Потом было легкое, неутомительное ученье. Вечером вызвали песенников».
Лейтенант не написал, как жидко и печально звучали голоса еще недавно лихих песенников, затянувших любимую песню матросов «Плакала, рыдала».
— Что завели панихиду! — крикнул первый помощник капитана. — Давай плясовую!
Но плясовая оказалась еще страшнее. И когда лучший плясун, боцман Латышев, выполняя трудное колено, упал и не сразу поднялся, помощник поторопился отдать приказ:
— Команде отдыхать!
Очень многое написано о бурях, о ветрах. Сидоров великолепно знал, как следует убегать от центра тайфуна, увлекающего корабль к гибели, словно сквозной ветер пушинку. Ему было известно, когда и как надо в шторм уменьшать поверхность парусов, зарифливая их. И многое еще знал лейтенант Сидоров. Но никто не научил его, что делать в штиль, в такой проклятый штиль, в какой попал «Отважный».
Единственное, что еще было в распоряжении команды, — это морская вода. И матросы по нескольку раз в день полоскали рты для укрепления десен, промывали воспаленные глаза. Окатывали водой палубы «Отважного» и трюмы. Тяжелый запах разлагавшейся воды, попавшей в бриг во время бурь, наполнял корабль, словно сам он медленно гнил.
Работа над журналом была для Сидорова совсем легкой и помогала ему убивать свободное время, которого было на бриге гораздо больше, чем нужно. Иначе обстояло дело с «Плаванием „Отважного“».
Лейтенант скоро понял, почему так мало попадалось ему дневников, оставленных людьми, повествующими об истории собственной гибели. Описания кораблекрушений, всякого рода несчастий на море многим неплохо удаются на берегу, в удобном, тихом кабинете.
Сидоров не относился к таким людям. Не раз он хладнокровно продолжал писать в сильнейший шторм, в мучительные часы приближения тайфуна. Но когда без всякой надежды сидишь на бриге, застрявшем в океане вдали от всех корабельных путей, — это уже совсем другое дело. Весьма трудно спокойно говорить о страданиях, которые с каждым днем будут страшнее.
Сидоров сумел справиться с собою. Но с тех пор как он углубился в последнюю главу своей рукописи, он чувствовал себя как будто другим человеком. Жил-был лейтенант Василий Сидоров, плавал по морям и океанам, много перенес, бывал счастлив, выпадало на его долю и горе. Потом погиб. С честью, мужественно выполнив все, что считал своим долгом. А теперь его теле живет, вернее доживает, кто-то другой, и единственной связью двух этих людей служит рукопись, в которой имя Сидорова, впрочем, упоминается только на титульном листе.
Порою, забывшись, Василий Сергеевич обдумывал планы будущих книг. Работы над ними хватило бы на несколько лет. Надо, например, написать о том, почему, отправляясь в плавание, моряки рассчитывают обязательно на благополучный исход. В бедствии на море люди так беспомощны, как будто это происходит в первый раз на земном шаре. В недрах моря кишит жизнь, во всех водах есть живые твари, растения. Разве они не годятся в пищу? Надо только заранее задумываться об этом, идя в плавание, запастись особыми удочками, может быть сетями.
Нет, не удастся лейтенанту Сидорову написать такой книжки. Не хватит ни времени, ни материала. Надо постараться хотя бы рукопись, над которой он сейчас работает, дополнить всевозможными полезными сведениями.
Разве не заслуживает упоминания ловля акулы, на которую отправились боцман Латышев с несколькими матросами-добровольцами? Боцман утверждал, что акула хватает добычу и только потом начинает соображать, стоило ее глотать или нет. Поэтому отсутствие наживки — совсем не беда. Он привязал на конец длинного каната куски железа и дерева и огромный крючок, изготовленный корабельным мастером.
Шлюпка с рыбаками тихо-тихо скользила вокруг брига. С палубы за ней, замерев, следила команда, словно страстные рыболовы за движениями поплавка на сонной поверхности речной заводи. А когда лодка, вдруг сильно дернувшись, сначала высоко задрала корму, потом закачалась с борта на борт и, наконец, перевернулась, десятки людей испустили горестный вопль. Охотники спаслись, но снасть пропала вместе с добычей.
Эта попытка, однако, ободрила матросов, и на ловлю стало выходить по нескольку шлюпок. Но, видно, только один какой-то подводный бродяга забрался в эти дебри. И по вечерам матросы все чаще говорили, что не в добрый час бриг вышел из Кронштадта, что проклятие лежит на черных ящиках с казенными печатями: море не пускает таинственный груз дальше.
Сказочник и фантазер, марсовый Сусликов в тихую лунную ночь так ярко нарисовал перед собравшимися в кружок матросами, как Кириллов будет бродить по опустевшему бригу, охраняя проклятый груз, что незаметно подошедший боцман с остервенением плюнул и воскликнул:
— Ну и сатана ты, Сусликов! По линькам соскучился?
Не только матросы, но даже офицеры относились к Кириллову со сдержанным недоброжелательством. Его считали вольным или невольным виновником злополучного рейса.
Сначала Сидоров думал, что Кириллов просто один из прихлебателей всесильного Волкова, слепой исполнитель его воли. История создания аппарата для получения питьевой воды из морской несколько изменила взгляды лейтенанта. Знания и способности, проявленные Кирилловым при постройке этого сложного устройства, изумили Сидорова. Он подробно описал весь аппарат и даже начертил его в своей «Истории».
Эта штука пригодится многим.
И все-таки, размышляя над известной только Кириллову целью рейса, Сидоров пришел к выводу, что таинственность его вряд ли объясняется благовидными причинами.
Как-то, сделав очередную запись в корабельном журнале, Сидоров задумался над картой. «Отважный» застрял в мертвом пространстве, почти в середине гигантского угла, образуемого курсами кораблей, направляющихся к Южной Америке и к мысу Добрая Надежды. Кого еще занесет сюда? В лучшем случае другой корабль, терпящий бедствие. На осьмушке же фунта солонины долго не протянуть.
Люди, не знающие истории кораблекрушений так глубоко, могли еще на что-то надеяться. Но в памяти Сидорова одна за другой вставали картины трагических событий, происходивших примерно в этих же местах… Здесь капитан корвета «Устрица» нашел «Город Лондон». Мертвый штиль в течение двух месяцев держал на привязи корабль, на котором не осталось даже крысы живой. Кровавым бунтом закончилось плавание «Мечты». Где-то неподалеку попыткой людоедства опозорили себя моряки «Золотого берега».
Нет, никакой надежды больше не могло быть!
Сидоров перевернул страницы рукописи и, вычеркнув из названия главы слово «плавание», вписал вместо него другое.
Океан, как всегда, был недвижим. По стеклянной его поверхности бежали облика, торопившиеся убраться подальше от горячих солнечных лучей.
Кириллов стоял, вцепившись в край борта. Но вот он оторвал взгляд от слепящей водной массы и медленно перевел его на свои руки. Как будто только в первый раз увидел он, во что превратились его пальцы: сухие, желтые, они походили на когти какой-то огромной птицы. Поднеся левую руку поближе к глазам, он разглядывал каждый палец, как ученый рассматривает в лаборатории колбы и пробирки с химическими веществами, когда реакция идет явно не так, как хотелось бы.
— Нет. Не верю. Не может быть… — попытался отбросить он мысль, на которую навели его собственные руки; лотом пошел, высоко поднимая колени, странно хрустевшие при каждом шаге.
Дверь каюты лейтенанта Сидорова была полураскрыта, хозяин ее спал, опираясь лбом о самый край стола. Малейший толчок — и спящий свалится на пол. Но на этом мертвом корабле не бывает ни толчков, ни сотрясений. Здесь можно спать хоть стоя на голове. Кириллов в задумчивости остановился. Вот человек, который ему нужен: бесстрашный, даже сейчас подтянутый и, главное, знающий точно, осталась ли хоть какая-нибудь надежда.
Кириллов вошел в каюту и сразу увидел рукопись, отодвинутую на другой край стола. «Гибель „Отважного“», — прочел он название главы.
«Ну вот, уже и некролог готов», — Кириллову показалось, что он стоит над большой мраморной плитой и сквозь легкий, непрестанно наплывающий туман читает одну за другой фамилии моряков «Отважного».
Он сел в кресло. Да, совершенно ясно теперь, что надо что-то делать с грузом. И Сидоров как раз такой человек, которому можно довериться. Кириллов всматривался в сидевшего перед ним лейтенанта. Лившийся из иллюминатора отраженный океаном свет окрашивал изможденное, постаревшее лицо Сидорова в мертвенно-зеленые тона.
— Лейтенант… — с невольным страхом окликнул его Кириллов.
Сидоров открыл глаза, глянул на гостя и, поудобнее подложив руку под голову, снова задремал. Он принял Кириллова за одну из тех галлюцинаций, которые часто посещают пленников океана.
— Лейтенант! — Голос прозвучал громче и повелительней.
Подчиняясь тону команды, Сидоров вскочил.
— Простите, господин Кириллов. Устал я что-то.
Лейтенант растерянно смотрел на Кириллова, не понимая, зачем этот неприятный человек забрел в его каюту.
— Не случайно зашел я к вам, Василий Сергеевич, — сказал Кириллов, словно прочтя мысли Сидорова. — У меня к вам дело, связанное с порученным мне грузом. Но сначала скажите откровенно: видимо, дела наши совсем плохи?
— Совершенно. У меня нет больше никаких надежд… Тем, у кого осталось дома имущество, следовало бы написать завещание.
— Думаю, что на бриге у нас найдется и другая работа. Могли бы вы, господин Сидоров, помочь мне, полагаясь лишь на мою честь?
Сидоров молча смотрел через иллюминатор на океан, как будто ничего не слыша.
— Вы молчите? Не согласны? А ведь вопрос идет о сохранении государственной тайны.
— Государственной или Волкова и вашей? — бесстрастным тоном спросил Сидоров, не меняя позы.
— Не понимаю вопроса, господин лейтенант. Поскольку я и Волков знаем эту государственную тайну, она и наша. Если вы соглашаетесь помочь, только узнав ее, — вы ее узнаете. У меня, очевидно, нет выхода.
Цинга лишает человека способности краснеть или бледнеть. Но когда Василий Сергеевич отвернулся от иллюминатора, ему показалось, что цвет лица Кириллова изменился. И хотя говорил Кириллов по-прежнему спокойно и устало, в тоне его сквозило теперь не то разочарование, не то презрение.
— Нет… — решился Сидоров. — Не надо. Я сделаю все, что смогу.
— Ну, отлично. Я очень прошу вас помочь мне. Задача неприятная. Однако долг велит выполнить ее. Капитан уже несколько дней без сознания. Придется нам все сделать самим. Команда не должна ничего знать. Надо уничтожить весь груз. Но нас двоих маловато… Есть у вас на примете надежный, твердый человек? Лучше помоложе, более или менее сохранивший силы. Груз требует очень осторожного обращения.
— Самый подходящий — мичман Плаксин.
— Хорошо. Он помогал мне при постройке аппарата для опреснения морской воды. Будем действовать, не теряя времени. Придется работать только ночью, когда все крепко спят. Зовите Плаксина, а я отправлюсь за ключами.
Друзья говорили о Плаксине, что, даже задумав стреляться, он, наверное, забыл бы о своем намерении, если бы ему попался пистолет новой, незнакомой системы. Он разобрал бы его до последнего винтика, собрал снова и с увлечением занялся бы усовершенствованием механизма.
Трудно сказать, насколько все это соответствовало истине. Но сейчас, во всяком случае, Плаксин был поглощен усовершенствованием корабельной лампы. Беглого взгляда на лампу в кают-компании корабля «Бретань» было для лейтенанта достаточно, чтобы и у себя на бриге применить удивительную новинку — центральную трубу, увеличивающую тягу вокруг фитиля и кончающуюся коротким стеклянным цилиндром. Внутри ровным венчиком дрожало пламя горящего масла.
Не каждый бриг мог похвастать подобным освещением! Лейтенанту уже пришла мысль, что внизу, на стеклянной трубе, обязательно нужно сделать «пузырь» — как раз там, где пламя. Жаль, что изобретатель лампы француз Аргон не догадался попробовать это!
Может быть, Плаксин додумался бы до весьма серьезных усовершенствований лампы Аргона, но как раз в этот миг в каюту вошел Сидоров. Услышав, что от него требуется, мичман без размышлений согласился и злорадно потер руки.
— Наконец-то мы узнаем тайну этого дьявольского Кириллова! Интересно, что окажется в черных ящиках? Из-за чего мы, собственно, очутились здесь?
— Это и теперь для вас так важно? — многозначительным тоном спросил Сидоров.
— А как же? Неужели выбросить весь груз, так и не узнав, для чего мы везли его за тридевять земель?
Сидорову не хотелось, чтобы с Кирилловым повторился разговор, который оба считали законченным. И он, не думая, ответил:
— Если вами так овладел бес любопытства, могу доложить: в ящиках новые взрывчатые ядра. Действуйте поэтому очень осторожно…
— Ядра? — в изумлении протянул Плаксин. — Но какого же черта мы тащили их на край света?
— А вот в этом и заключается государственная тайна: они совершенно необычного устройства.
Да и как могло быть иначе? Догадка Сидорова в мгновение превратилась в уверенность. Становилось ясно, почему Кириллов так хорошо справился с конструированием аппарата для опреснения морской воды: сопровождать столь опасный груз должен человек, обладающий большими знаниями. Что другое стоило везти в такое время, когда-то в одном, то в другом углу земли вспыхивали костры войны, грозившие слиться в огромный пожар?
— Идем, — протянул Плаксин, — я согласен таскать даже морской песок, если вы говорите, что это нужно…
…У люка, ведшего в водяной трюм, где хранился секретный груз, сидел, прислонясь к борту, вахтенный матрос.
Нельзя сказать, что дисциплины на «Отважном» больше не существовало. Матросы беспрекословно исполняли любое приказание командиров. Но когда стало очевидным, что едва тлеющий огонек жизни уже не разжечь никакими учениями, никакими специальными мерами, было решено всячески сберегать силы, не делать лишних движений. Вахту в конце концов совсем отменили. Охранялся только вход в трюм, но вахтенный не стоял, а сидел или даже лежал, когда наступала ночь.
Сейчас нужно было отослать его в кубрик.
Сидоров коснулся плеча спящего, быстро положил ему руку на лоб.
— Мертв!
Лейтенант вспомнил этого матроса в ночь отправления брига — тогда его лицо точно так же вырвал из темноты луч фонаря.
Молодой красивый силач смеялся над чем- то. Теперь его остекленевшие глаза в упор уставились на трех человек, застывших над ним в горьком молчании.
Кириллов сорвал с люка печать и шагнул в темноту.
В трюме было душно, пламя свечи в фонаре у Сидорова тотчас съежилось, покраснело. В тусклом свете ряды черных ящиков как будто смотрели на вошедших сердито вытаращенными глазами больших сургучных печатей.
— Приступим, — тяжело вздохнув, сказал Кириллов. — Действуйте как можно осторожнее.
Матросским ножом он разрезал парусину обшивки на ближайшем ящике и приподнял лезвием крышку.
Сидоров осторожно просунул внутрь руку, нащупал слой соломы, раскидал его пальцами. Под рукой было что-то округлое, тоже завернутое в солому. Лейтенант окончательно убедился: взрывчатое вещество!
Конечно, если взорвется хоть одна такая штука, последует всеобщий взрыв, и от брига следа не останется. Может, это было бы не так уж плохо. Не все ли равно, когда наступит неизбежный конец? И все- таки при одной этой мысли холодок пробежал по спине. Стараясь не наклонять неведомого предмета, Сидоров вытащил его из ящика.
— В море! — глухо сказал Кириллов.
Прижимая груз к груди, лейтенант поднялся на палубу. Соломенный сверток почти беззвучно исчез в воде. Прежде чем большие ярко светящиеся круги, разбежавшиеся по поверхности океана, погасли, появился Плаксин. Затем — Кириллов.
Так, гуськом, один за другим, ходили они вверх и вниз, и была в этом однообразном движении усыпляющая ритмичность, подчиняясь которой они не чувствовали ни бега времени, ни особой усталости.
Утрой Сидоров намекнул первому помощнику капитана, что вахту у люка в водяной трюм лучше совсем снять: людям будет мерещиться мертвый вахтенный. Матросы были очень довольны этим. Им казалось, что смерть подкрадывается в темноте к одиноким. Обессиленные голодом и болезнью, они жались в кучку на жилой палубе, в кубрике. Здесь они считали себя в большей безопасности.
Семь ночей подряд Сидоров, Плаксин и Кириллов бросали груз за борт «Отважного». Они сами удивлялись, откуда у них взялось столько сил.
Бриг, освобожденный от тяжести, сидел теперь выше: вдоль бортов, образуя черную траурную кайму, сохли водоросли. Только старший помощник капитана обратил на это внимание. Он долго с удивлением смотрел за борт, низко свесив голову. Но, так и не найдя объяснения происходящему, сердито плюнул и выругался. Начиналась чертовщина, над которой лучше не задумываться.
На восьмую ночь Кириллов со своей ношей упал без сознания у самого трапа из трюма. Сидоров и Плаксин инстинктивно отскочили в сторону. Сейчас ослепительный столб пламени, конец…
Но ничего не случилось. На полу вокруг разорванного соломенного свертка растекалась лужа какой-то жидкости, поблескивали куски стекла. Мучительно знакомый запах наполнил трюм. Плаксин быстро подошел к луже, откинул носком сапога солому и, наклонившись, вонзил нож в темный предмет, валяющийся среди осколков, поднес его к носу. Мичман шумно, словно дельфин, втягивал воздух.
— Мясо! — воскликнул он. — Эта штука пахнет чистейшим мясом. Как лучшее жаркое…
— Что это значит? Под предлогом государственной тайны вы заставили нас участвовать в безумно подлом деле! Окруженные умирающими от голода, мы выбрасывали мясо за борт. Почему? Говори, негодяй!
— Успокойся!.. Сейчас мы все узнаем… Итак, господин Кириллов, мои подозрения, очевидно, имели какое-то основание. — Сидоров старался говорить бесстрастно, спокойным тоном судьи, уверенного в правильности своего приговора. — Вы обязаны все объяснить.
— Ну что ж!.. Я думал вас же уберечь от тяжелого испытания, — устало произнес Кириллов. — Но раз вы хотите знать — знайте.
Он опустился на ящик и жестом предложил офицерам сделать то же:
— Садитесь, отдохните. Оттого, что вы все узнаете, работы не убавится… Пожалуй, она станет для вас еще труднее.
Уже в начале плавания я заметил, что ко мне относятся с недоверием и подозрительностью. Это было тем более естественно, что я не имел права объяснить, кто я. почему послан на бриг.
Я читал курс химии в Московском университете и никогда не предполагал даже, что придется мне отправиться на военном бриге бог знает куда! Все случилось из-за профессора зоологии Ивана Никифоровича Иванова. Это был очень талантливый человек, но странный, и его не любили в университете. — Кириллов криво усмехнулся. — Вроде как меня на «Отважном»…
Лабораторию свою Иванов устроил в Мытищах и никого туда не допускал. Последние годы он усиленно занялся изучением гниения.
— Чем? — переспросил Плаксин с испугом.
— Гниением. Это было вызвано необходимостью сохранять коллекции животных, насекомых, растения.
Он часто обращался ко мне за помощью по поводу различных отравляющих и сильнодействующих веществ. Между нами установилось что-то похожее на дружбу, а потом и настоящая дружба. Однажды Иванов поделился со мной сокровенной мечтой. Он утверждал, что, если тело животного или растение обработать особым образом, не допустив при этом воздействия окружающей среды, гниение никогда не наступит. Но самое главное — он распространял эту свою догадку и на пищу. Я не соглашался с его мнением, и мы очень часто и резко спорили. Но меня, как химика, интересовали опыты Иванова, и я охотно помогал ему, хотя твердо верил, что в конце концов наши усилия только докажут мою правоту. Большие средства Иванова позволяли продолжать исследования, несмотря на взрывы и пожары, то и дело случавшиеся во время опытов и уничтожавшие наши приборы. Видите шрамы на моем лице? Это память об одном из неудачных опытов. Наконец мы добились своего и словно остановили время: куски мяса, овощи и фрукты спустя месяцы оставались такими же, как в день приготовления.
Я считал это просто доказательством могущества химии и отнюдь не связывал наш успех с какими-либо практическими возможностями. Но тут как раз стало известно, что во Франции обещано двенадцать тысяч франков золотом тому, кто найдет способ изготовления пищи, годной в течение очень длительного времени. Нужно было средство борьбы со скорбутом[1], который опустошает армию и флот во время дальних и долгих походов. Иванов торжествовал: его идея нужна, ведь сама жизнь требует ее осуществления!
Он сразу превратился в другого человека. Исчезли его замкнутость и надменность. Он готов был каждого посвятить в свои дела, чтобы тот разделил его радость. Я никогда не предполагал, что суровый и молчаливый Иванов может говорить с таким вдохновением, с таким подъемом. Он сумел заинтересовать своими работами даже адмирала Волкова, своего дальнего родственника. А этого человека, по-моему, вообще трудно чем-нибудь удивить или поразить. Адмирал обещал широкую поддержку опытам с «вечной пищей», если она выдержит придуманное им испытание: дальний рейс в жаркие страны.
Сам Иванов считал все испытания пустой формальностью — он не сомневался в успехе.
Его слепая убежденность раздражала меня все больше. И однажды в пылу спора у меня вырвались необдуманные слова: «Если вы так уверены в „вечной пище“, почему не попробуете ее сами?»
Как мог я сказать это человеку, которого знал не хуже себя? Не знаю… Легче всего мы наносим удар тому, кого любим, чьи слабости и больные места нам отлично известны.
Я тут же отрекся от своего безумного предложения, уверяя, что это лишь глупая шутка. Пытался испугать Иванова. Напоминал, что до сих пор опыты давали преимущественно отрицательный или сомнительный результат: животные, на которых мы испытывали «вечную пищу», как правило, погибали.
Но было поздно! Иванов словно только и ждал подобного вызова. Напрасно я убеждал его выполнить наш план без отклонений: закончив путешествие, намеченное Волковым, испытать годность пищи на обезьянах, собаках и других животных. Если хотя бы часть животных выдержит длительное питание ею — значит, задача в какой-то мере разрешена.
Тогда, говорил я, мы можем вместе рискнуть и нашей жизнью. Все было тщетно! Иванов выбрал из наших запасов банку, хранившуюся около шести месяцев, и уселся за стол с видом лакомки, добравшегося до любимого кушанья.
Кириллов замолчал, уставившись в темный угол трюма, как будто ожидая, что сейчас оттуда кто- то выйдет и подтвердит своим свидетельством его рассказ.
— Иванов умер у меня на руках в страшных мучениях. Смерть его, явившаяся трагическим подтверждением его заблуждения, положила конец нашим работам.
Но адмирал потребовал довести опыт до конца. Оказывается, он и сам размышлял о том, что следует искать новые виды провизии специально для дальних путешествий. Еще молодым человеком он ввел во флоте некоторые средства против скорбута: крепкий чай, клюквенный сок, фрукты, сваренные в густом сахарном сиропе. «То, что задумал Иванов, — дело большой государственной важности, — сказал мне Волков. — Надо обязательно выяснить, чего еще не хватает, почему хорошие продукты превращаются в яд…».
Я подчинился, ибо только я мог предупредить какие-либо еще более безумные затеи. По настоянию Волкова была изготовлена специальная партия «вечной пищи». Я старался действовать с особым тщанием и применил даже новый состав для заливки пробок — испытание должно было стать последним и окончательным доказательством невозможности создать «вечную пищу». Остальное вы сами знаете. Напомню только еще раз: рискнувшего отведать хотя бы ложку того, что хранится в трюме, ждет участь Иванова. Жертвы отравления постепенно слепнут и в нечеловеческих муках умирают. Мы не имеем права подвергать несчастную команду «Отважного» еще и этим предсмертным страданиям.
Я прошу вас помочь мне уничтожить содержимое ящиков, пока у нас еще есть некоторые силы. К тому же этого требует государственная тайна. Ведь неизвестно, в чьи руки может попасть бриг, когда… словом, когда все кончится.
Ни малейшего сомнения не закралось в душу Сидорова, когда он слушал рассказ о «вечной пище». Ведь это его собственная мечта!.. Победа над скорбутом, над ужасами голода в океанских пустынях! То, что не удалось сегодня, может, удастся завтра, через месяц, год, пусть даже через десять лет! Важно, что уже наметился какой-то путь.
Он подошел к одному из ящиков, вытащил округлый предмет, сорвал соломенную обертку и с некоторым разочарованием стал рассматривать стеклянный сосуд. Так вот как выглядит таинственная «вечная пища»! Вот и вся тайна брига «Отважный».
Банка, обыкновенная банка, и в ней что-то очень похожее на суп с большими кусками вареного мяса.
Кириллов бегло глянул на банку.
— В этих ящиках баранина. А здесь… лучшая свинина. — его дрожащая от слабости рука вытянулась влево. — В ящиках прямо перед нами — костромская говядина. Тут, ближе к деку, овощи: горошек, капуста, огурцы, редька, сладкий лук…
Голос Кириллова делался громче, торжественней, как будто он называл не обыкновенные продукты, а нечто таинственное, созданное им в секретнейшей лаборатории. Расписывая содержимое банок, он незаметно для себя впал в состояние настоящего экстаза.
Слушая Кириллова, снова и снова оглядывая ящики с лучшими продуктами, которые нельзя есть, Сидоров почувствовал, что его желудок будто наполнила обжигающая кислота. Мысль о том, что тут, рядом, сколько хочешь вареного мяса, кружила голову. Лейтенант посмотрел на Плаксина. Тот скорчился на ящике, переживая те же самые ощущения.
Надо действовать немедленно, не то…
— Так будем продолжать, пока есть силы, — произнес Сидоров.
И они снова потянулись с банками один за другим вверх по трапу трюма.
Светало, когда Плаксин вышел на палубу с последней на сегодня банкой. Он занес ее над водой… и вдруг как будто кто-то схватил его за руки. Что, если взять банку в каюту, чтобы только рассмотреть ее содержимое? Ведь это чрезвычайно интересно! А потом он все бросит в море.
Мичман зажал ношу под мышкой, и с неожиданной для себя самого быстротой прошмыгнул в каюту. Там он поставил банку на стол, вытащил нож и начал торопливо сбивать плотную массу, заливавшую пробку. Но чем ближе подходило дело к концу, чем ощутимее становился запах пищи, тем нерешительнее действовал Плаксин. Он чувствовал, что не найдется силы, которая сможет удержать его, когда банка будет открыта.
— Нет! — он сунул банку под койку. — Выброшу вечером…
Целый день не входил в каюту мичман. И где бы он ни был, как привидение преследовала его банка с мясом.
А когда наступила ночь и вновь пришлось, падая от усталости, с бешено вращавшимися огненными кругами перед глазами выносить одну за другой банки из трюма, Плаксин заговорил, стараясь не смотреть на товарищей:
— Вот что мне, господа, пришло в голову… Начатую работу надо закончить. Иначе зачем же мы столько трудились? А силы наши исчерпаны. Между тем источник этих сил тут же, вокруг нас… Если мы закусим сейчас, мы успеем расправиться со всеми банками, прежде чем их содержимое начнет расправу с нами. Блестящая идея! — закончил он, как будто убеждая самого себя.
— Нет. Не согласен… — Кириллов покачал головой. — Вы не видели, как умирал Иванов, а я видел. Не представляете себе, что это такое.
— Крепись, Плаксин! Ты же все время держался молодцом. Что теперь сдаешь? — увещевал его Сидоров.
Плаксин молча вынес еще несколько банок. Потом, поддержав опять едва не упавшего Кириллова, тихо сказал:
— Я уже спрятал одну банку в моей каюте… Боролся с собою весь день и хотел бы послушаться вас. Но ничего не выходит. Все-таки я сегодня поем. Будь что будет.
Сидоров с грустью смотрел на мичмана. Немногим больше прожил Василий Сергеевич на свете, но и эти годы сейчас казались ему словно отнятыми у Плаксина. Плаксин — воспитанник того же Кронштадтского корпуса. Значит, еще шесть лет долой — вычеркнуть из жизни. Остается совсем ерунда. И вот теперь единственная мечта юного мичмана — наесться досыта. Нечего сказать, достойное завершение пути моряка.
Он представил себе банку в каюте Плаксина. Вот мичман открывает ее, вытаскивает мясо. Много мяса, гораздо больше, чем нужно одному человеку. Режет на мелкие кусочки. Зубы-то теперь у всех ходуном ходят… Да, поесть досыта… Разве это еще возможно? Разве есть люди, у которых пищи сколько угодно?
— А может быть, Плаксин и прав? — начал в раздумье Сидоров. — Наверное, нам уже не к чему терзать себя голодом. Ведь у нас нет выхода. Работать мы не можем, прекратить начатое дело нельзя… Откуда же взять необходимые силы?
Кириллов, поглядывая на силуэты молодых людей, видел, как они то раздувались, вырастали чуть не до потолка, то, скорчившись, превращались в маленькие безобразные фигурки. Чувствуя, что, пожалуй, он сейчас упадет и вряд ли поднимется, Кириллов не стал спорить.
— Будем кончать… Ладно! Но раз так, устроим последний пир по-настоящему. Обед из многих блюд. С закусками и сладким.
Кириллов оживился. Даже глаза его прекратили свои оптические фокусы.
— Вскрывайте этот ящик. Потом тот, направо… Теперь вон тот. У меня в каюте есть немного спирта, мы подогреем на нем еду… Но помните, друзья, не проклинайте потом ни меня, ни Иванова.
— У нас есть причины для такого поступка. Команду же губить мы не должны. Нельзя обрекать людей на мучительное самоубийство. Все нужно проделать в тайне, заперев двери, закрыв иллюминатор, чтобы из него не разносились запахи. Обоняние у всех теперь, наверное, острее, чем у гончей, — сказал Сидоров.
Вечером, отнеся находившемуся в беспамятстве капитану свои пайки солонины и накормив его, участники «заговора» собрались в каюте Кириллова.
Давно не сидели они за таким столом. Яркие блики горели на хрустале и серебре. В бокалах искрилось вино (у Кириллова чудом сохранилась бутылка).
Хозяин каюты открыл небольшую фарфоровую миску.
— Для начала надо обязательно съесть понемногу крепкого бульона. Это лучшая подготовка к дальнейшему. Мы должны есть медленно, медленно. Ведь мы столько времени голодали!
Кириллов налил в тарелки по нескольку ложек густой золотистой жидкости.
— Прошу, господа офицеры!.. Мичман Плаксин! Вообразите, что рядом с вами барышня, в которую вы влюблены, и что еда для вас только печальная необходимость… Не торопитесь! Барышня искоса следит за вами…
Когда с бульоном было покончено, — а на это, несмотря на увещевания Кириллова, потребовалось катастрофически мало времени, — ученый торжественно снял крышку с большого блюда.
— Итак, тушеная говядина с горошком.
Не уговариваясь, все держались так, словно это обыкновенный дружеский обед.
— Мое любимое! — воскликнул Плаксин.
— Ум отказывается верить. Ведь сохранился даже аромат горошка. Вместо всё убивающего вкуса соли и ощущения, что жуешь старую подошву, называемую солониной, наслаждение жарким из свежей говядины, — голос Сидорова звучал громко и даже восторженно.
Вино и пища произвели свою работу. Друзья ощущали, что иначе бьется сердце, яснее видят глаза, легче дышит грудь. И все, что лишь час назад они считали решенным, неизбежным, постепенно вырастало перед ними в настоящем свете: для них больше не наступит завтра, никогда больше они не будут испытывать ни голода, ни жажды, не будут надеяться утолить их. Не увидят ни родной земли, ни моря. Они трое были одни на бриге в целом мире, и четвертой за столом с ними сидела смерть.
Кириллов понимал, что испытывают сейчас моряки. Да он и сам чувствовал то же. Вместе с силами возвращалась жажда жизни.
Он торопливо наполнил бокалы.
— Пейте, друзья! Прочь печальные мысли! Вот земляника, собранная на рассвете. Иванов уверял, что она сохраняет даже аромат утренней росы.
— Да, друзья, — заговорил Сидоров, — нам привелось как бы заглянуть в далекое будущее. Вот так же будут моряки наслаждаться в дальнем плавании пищей, приготовленной для них много месяцев, а может быть, и лет назад, и все-таки свежей, и вкусной. Когда это будет? Может, через сто лет, может, через двести. А то и через двадцать пять, пятьдесят…
— Увы, Василий Сергеевич. — перебил Кириллов. — думаю, что мечта эта никогда не осуществится, несмотря на всю ее соблазнительность…
— Вы совершенно не допускаете мысли, что Иванов в какой-то мере был прав? Что не вся пища ядовита? — В голосе Плаксина звучала почти мольба. Теперь, когда он снова чувствовал себя юным и сильным, ему так не хотелось умирать!
— Увы! Нет! Не допускаю. Это ведь не только мое мнение. Французские газеты не так давно писали о якобы удачных опытах Жана Франсуа Аппера. Он был поваром королевы Марии Антуанетты и особенно прославился пирожными «маркиза». Всю жизнь занимавшийся изготовлением пирожных, годных лишь несколько часов, Аппер мечтал о вечной пище для моряков: его единственный сын погиб от голода на французском военном корабле, потерпевшем бедствие в океане.
После революции бывший пирожник королевы истратил все свое состояние на то, чтобы найти способ сохранения мяса и овощей для дальних плаваний. Бедняга имел наивность обратиться за помощью к химикам. Один из них публично отчитал Аппера за невежество и заявил, что люди, старающиеся найти способ сохранения пищи на неограниченный срок, уподобляются безумцам, создающим вечный двигатель.
Поздно ночью Сидоров, Кириллов и Плаксин принялись за разгрузку. Скоро последняя банка была за бортом.
— Итак, все, — прошептал Кириллов. — Мы сделали все, что было в человеческих силах. Пожалуй, даже несколько больше. А теперь простимся. Ложитесь спать. Усталость, еда и вино навеют глубокий сон. Прощайте!.. — Кириллов пожал руки офицерам и, не оборачиваясь, пошел в каюту.
— Простимся и мы… — Друзья обнялись, пытаясь в темноте разглядеть друг друга. Потом, словно боясь словом или восклицанием выдать свои чувства, еще раз молча пожали руки и бросились прочь с палубы.
Вдруг Сидоров заметил высокую тонкую фигуру. К нему приближался молодой человек с красивым смуглым лицом, которое искажала гримаса страдания.
— А, лейтенант Сидоров! — воскликнул незнакомец.
— Вы знаете меня?
— Ну еще бы! Мы старые знакомые. А вы знаете про меня больше, чем я сам, — сердито проговорил молодой человек. — Я напомню вам кое-что. Я командовал корветом, который разбился о подводные скалы у африканского берега несколько севернее, чем находится сейчас «Отважный». Словно для увеличения наших страданий, с нами было несколько женщин и детей. Мы высадились на берег и пошли голыми песками. Без воды, без пищи… Когда мы оставили первого изнемогшего, лейтенанта Александра Беллерта, садилось солнце. Отойдя, мы видели, как на фоне огромного красного диска на желтом бесконечном песке поднималась и опускалась черная фигура товарища, казавшаяся нам гигантской, уже нечеловеческой.
На холме, где начинался лес, мы в последний раз обернулись в сторону берега. Беллерт встал во весь рост и, словно прощая нам все, помахал рукою. С одною из женщин сделалась истерика. Вопли ее вдруг по-своему подхватили большие пестрые птицы…
— Постойте, — перебил Сидоров. — африканский берег, разбитый корвет, лейтенант Беллерт… Я что-то припоминаю. Сейчас…
— О, вы вспомните все! Мы голодали много дней в этом негостеприимном лесу. Потом нам попались ягоды, имевшие весьма аппетитный вид и сладковатый вкус. Я запретил есть их сырыми и приказал сварить нечто вроде густой похлебки. Люди с жадностью поели ее. А примерно через два часа одни с воинственными криками бросились в атаку на кусты, другие выстроились очередью для получения хлеба, приняв небольшой холмик за палатку маркитанта. Все, кроме меня, погибли, а я остался в живых, словно для того, чтобы понести возмездие.
— Вы командир корвета «Ля Сардин» капитан Дезобри!
— Да, я капитан Дезобри. И это вы, господин Сидоров, описав мои злоключения в вашей «Истории», поучали, что мне следовало сначала испытать ягоды на одном-двух людях, может быть на самом себе, и только потом разрешить их есть всем… Мудрый совет! А что сделали вы сами? Как рискнули вы бесценное сокровище выбросить за борт брига, не произведя как следует испытания? — голос капитана Дезобри стал совсем суровым, и Сидоров застонал.
От стона он и проснулся. На полированном потолке каюты, у самой его середины, переливалось световое пятно — отражение солнечных бликов на поверхности воды. Значит, уже около одиннадцати часов. Мысль, что случилось непоправимое, наполняла мозг Василия Сергеевича.
Ему это особенно непростительно. Он, столько лет изучавший чужие ошибки, бравший на себя смелость осуждать других, указывать, как надо было поступать в самых запутанных случаях, погубил собственными руками столько пищи. Почему благоразумие изменило ему, когда дело пошло о собственной судьбе, о судьбе подчиненных и товарищей?
Влияние чужого большого авторитета? А может быть, в результате долгого голодания он просто потерял правильное представление о действительности, временно лишился способности рассуждать логически? Теперь, после хорошей еды, когда силы вернулись к нему и сознание прояснилось, он отчетливо видит весь ужас содеянного.
В каюте Кириллова Сидоров застал Плаксина.
— Первой моей мыслью, когда я проснулся сегодня, чувствуя себя сильным и здоровым, было схватить пистолет и казнить себя за тяжкое преступление, совершенное мною из-за собственной самонадеянности, — начал Кириллов. — Я виноват не только перед командой «Отважного» и перед памятью моего друга, но перед человечеством. Я погубил вверенную мне тайну. Никто даже не узнает о судьбе одного из самых замечательных открытий. Адмирал Волков, наверно, отслужил панихиду по капитану Петрову и все забыл…
Он замолчал, низко опустив голову, а потом, набравшись сил, продолжал:
— Мы брали пищу из многих банок и чувствуем себя отлично. Значит, только в некоторых банках содержались ядовитые вещества. В тех, при заполнении которых совершена неведомая ошибка… Что делать нам, друзья? Сообщить команде о моем тягчайшем проступке, чтобы понести заслуженное наказание?
— Ни в коем случае! — воскликнул Плаксин. — Подумайте, как подействует на людей мысль о том, что они столько дней страдали от голода, а трюм был набит отличной пищей. Зачем к их терзаниям прибавлять новые? Мы обязаны молчать!
— Господа! — лицо Сидорова немного просветлело. — Мы теперь можем поголодать. Я предлагаю отдать наши пайки капитану. Надо попытаться поднять его. На бриге стало гораздо унылей с тех пор, как Петров слег.
— В моей каюте остался бульон. Я разварю в нем на спиртовке солонину. Капитану хватит на несколько дней, — добавил Кириллов.
Вернувшись к себе, Сидоров открыл «Историю кораблекрушений». Писать «Гибель „Отважного“» заново? Для чего? Нарушить государственную тайну и сказать все, как было, он не мог.
Схватив толстую тяжелую рукопись, лейтенант хотел швырнуть ее в иллюминатор. Он представил себе, как она, распушив листы, медленно опускается на дно недалеко от того места, где громоздятся выброшенные из трюма банки.
Нет, пусть книга живет. Пусть расскажет она о злосчастной судьбе мужественной команды «Отважного». А история Сидорова, Кириллова и Плаксина так и должна остаться тайной.
Капитан глянул на календарь, и его словно обдало горячей волной. Сколько же времени он провалялся! Что, ежели на бриге раздобыли откуда-то пищу? А быть может, бриг вырвался из полосы штиля и сейчас находится уже у берегов населенных стран?
Петров с надеждой склонился над столиком, где по-прежнему лежала карта с курсом «Отважного». Нет, все то же. А может быть, забыли нанести изменения на карту капитана? Считали его уже дохлой собакой, не нужной никому?
Петров так долго смотрел на пестро раскрашенный лист плотной бумаги, что море на карте стало оживать, шевелиться, на нем появились волны… Капитан закрыл глаза, оперся о край стола. Потом выпрямился и вышел на палубу.
Было еще совсем рано. Вдали над океаном стлалась тоненькая пелена голубоватого тумана. Металлические части брига, покрытые крошечными капельками росы, выглядели матовыми. Выступившая из пазов смола, растопившаяся к вечеру и еще не затоптанная ничьими ногами, тянулась через палубу ровными черными линиями, как на ученической тетради. Пусто. Мертво. Все как было.
Вот таким будет «Отважный», когда никого не останется в живых. Пустым. Чистым. И очень тихим. Еще более тихим, чем сейчас. Ведь на нем столько живых людей! Они дышат, шевелятся, что-то бормочут во сне… И, быть может, проклинают его, капитана Петрова, за то, что он завел бриг в это чертово место, погубил и команду, и прекрасный корабль. Бури… Да что бури? На то он и капитан, чтобы уметь бороться с бурями. А он не сумел!
Петров мрачно смотрел вдаль. Перед самыми его глазами уходила вверх медная полоска, укреплявшая край двери. Поверхность металла, обращенная к западу, была блестящей и сухой, хотя на противоположной стороне ещё сохранялись капельки росы. А полагалось бы наоборот. Почему же так происходит? Ветер! Ветер, еще неуловимый ни приборами, ни телом, сушит росу!..
Капитан повернулся лицом к западу, стараясь уловить признаки изменения погоды.
Ветер! Увидев на шкафуте высокую плечистую фигуру, не то качавшуюся от слабости, не то сохранявшую и сейчас морскую походку вразвалку, Петров крикнул:
— Свистать всех наверх!
Ему казалось, что его голос разносится по всему бригу, долетает до офицеров, оглушает матросов в кубрике, гулко отдается в трюмных помещениях. А на самом деле человек на шкафуте уловил неразборчивый шепот и поспешил к капитану, насколько позволяли спешить непослушные ноги: наверное, капитану совсем плохо, и он зовет на помощь…
Подчиняясь команде, через несколько минут на палубу вышли все, кто еще мог передвигаться.
То, что происходило сейчас на бриге, напоминало сцену из морской легенды о корабле с командой мертвецов. Молча полз на четвереньках боцман Латышев, все пытался и никак не мог встать на ноги. Ему бы только выпрямиться, засвистеть в свою дудку. Виданное ли дело, чтобы боцман брига свистел на четвереньках?
Кто-то оставшийся в кубрике карабкался по трапу на палубу, обрывался, снова карабкался, то умоляя помочь, то проклиная всех и все на свете.
Взялся за непривычную работу и Кириллов. Ломая хрупкие от болезни ногти, он впивался пальцами в тяжелые канаты, повисал вместе с матросами над палубой, чтобы там, где не хватало сил, подействовать хотя бы весом собственного тела. С завистью и изумлением смотрел он, как высоко среди снастей работают Плаксин и Сидоров. И казалось ему сейчас, что, быть может, напрасно было все, что он делал в прошлом, чем увлекался. Вот так прожить бы жизнь, простую жизнь моряка…
Нелегко досталось приведение брига в готовность к плаванию. На другой день тела двух моряков, зашитые в парусину, скользнули в океан. Не раз потом в угрюмом молчании собирались матросы, чтобы проводить товарищей в последний путь.
Сидоров, Плаксин и Кириллов всегда были рядом, словно поклялись никогда больше не расставаться. Странная дружба соединила трех таких различных людей. Если один из них брался за какое-нибудь дело, остальные тотчас приходили ему на помощь. Когда Плаксин задумал ловить медуз, которых он по неведомым соображениям зачислил в съедобные, друзья чуть не утонули в поисках этих причудливых существ, за которыми они отправились на маленькой парусной шлюпке.
Казалось, они все трое стараются уйти от воспоминаний о ночах, проведенных в трюме «Отважного», о мучительном пробуждении на другой день после пиршества. Только один раз Кириллов заговорил о недавнем прошлом.
— Если нам все-таки суждено спастись, вернувшись, я пойду прямо к Волкову. И пусть меня потом повесят на мачте вниз головой, как вешали нарушителей карантинных правил, но я расскажу все, что произошло на «Отважном» с «вечной пищей». И я столько передумал, вспоминая шаг за шагом наши опыты в лаборатории Иванова, что, кажется, начинаю понимать, почему в одних банках пища сохраняется, а в других превращается в яд.
— Ну? — одновременно воскликнули Сидоров и Плаксин, сидевшие на свернутом в огромную бухту толстом канате.
— Воздух! Вот что разрушает пищу. Воздух, если он остается в банках во время их кипячения в котле или проникает через плохую пробку; он портит мясо, овощи, фрукты. Это сейчас лишь догадка. Но я не успокоюсь, пока не проверю ее…
Как только бриг оставил позади пустынную, лишенную жизни полосу океана, опять начались попытки поймать акулу «на блесну». Одна из них увенчалась успехом, и стосковавшийся по своей работе кок из небольшой акулы умудрился сделать восемнадцать различных блюд. Но все же никогда бы не увидеть команде родной земли, если бы не встреча с фрегатом «Мадагаскар», имевшим большой запас провизии и средств против цинги.
Через три месяца маленький сухонький человек, сменивший внезапно умершего Волкова, с небрежным видом прочел секретную докладную записку, составленную Кирилловым. Еле заметно зевнул и со злорадством подумал: «Конец всем волковским фантазиям! И памяти о его делах не должно остаться…».
Адмирал поднял мутные, как льдинки в талой воде, глаза на трех человек, стоявших перед огромным столом:
— Чепухой больше заниматься не будем. Не те времена. До свидания, господа!..
Плаксин услышал, как Сидоров достаточно громко, чтобы попасть на каторгу, пробормотал:
— Подлец!..
Мичман торопливо закашлял; никто ничего не говорил, просто был у Плаксина неожиданный приступ кашля, мало ли что могло послышаться?
Бледные уши адмирала налились кровью, словно весь удар оскорбления достался им одним. Он резко вскинул голову и закричал:
— Благодарите бога, что ваша докладная не пойдет дальше корзины в моем кабинете! И то только потому, что перенесенные бедствия лишили вас рассудка.
На набережной друзья остановились. Спускались сумерки, было очень холодно. Внизу неспокойно струилась к морю Нева. Чайки носились над водою, садились на парапет совсем рядом с людьми — так близко, что было видно, как сильный ветер раздувает перья и пух, между которыми синеет кожа в мелких пупырышках.
— Вот и конец истории несчастного груза «Отважного», — медленно и тихо начал Кириллов. — Немало перемен произошло в Петербурге, пока мы торчали в океане. Злой рок преследует нас. Бури, штиль… А тут сама смерть. Нет больше сил! Брошу все. Займусь только честной, простой химией.
— Не бросите, — покачал головою Плаксин. — Уж если я чувствую, что никогда не смогу отделаться от мыслей об этих банках, как же вы это сделаете?
Сидоров смотрел на грязно-серые волны, на чаек, носившихся над ними с пронзительными криками, похожими на горький смех. Ему казалось, что все это он уже когда-то видел: и волны и слишком смелых чаек… Но где? Когда? Так и не вспомнив, он тихо засмеялся:
— Да, господин профессор, Плаксин прав: не бросите. Так же, как и я сам. И, может быть, совершенно необходимо, чтобы кто-то никогда не бросал своего дела вопреки всему, даже доводам здравого и холодного рассудка.
— Мы пригласили вас, Иван Никанорович, как крупнейшего специалиста по консервированной пище, — сказал старший офицер, обращаясь к старику, сидевшему перед столом.
— Хм! Крупнейшего! Если вы хотите знать, лучший в мире специалист — профессор Кондрашев.
— Но ведь он погиб еще во время одной из первых бомбежек Ленинграда! А нам нужно заключение о состоянии консервов, найденных в одном из подвальных складов. Я просил бы вас, Иван Никанорович, пройти туда вместе с Владимиром Петровичем.
В тоне офицера звучало сомнение. Ему показалось вдруг, что Иван Никанорович Глебов не сможет даже подняться со стула. Он сидел, закрыв глаза, и его бледное, опухшее лицо было совершенно мертвым.
Но вот Иван Никанорович широко открыл глаза:
— Ведите… Вниз?
— Вниз.
— Это я еще могу.
…Огромное помещение с низким потолком наполняли ящики, корабельные бочки, какие-то почти истлевшие мешки. На полках — позеленевшие навигационные приборы.
— Груз фрегата «Гекла», собиравшегося в полярное плавание. Плавание, намеченное на 1806 год, было почему-то отложено. Потом происходили сборы в 1808 и 1811 годах. Но дело этим и ограничилось. В ящиках только консервы. Сначала мы хотели их уничтожить, но кто-то сказал: «А вдруг они еще годятся?» Тогда решили обратиться к вам, Иван Никанорович. Хотя мне кажется…
— Разумно! Разумно! Хорошо, что не уничтожили. Вы удивляетесь, что они могут быть годны в пищу? Но уже установлено, что правильно законсервированные продукты, если герметичность укупорки не нарушается, могут храниться неограниченно долгий срок… Все дело в том, кто и как их делал.
Иван Никанорович оживился. Расчистил место на одном из ящиков и, словно хирург, размещающий свой инструмент, разложил на чистых листах бумаги целый набор пипеток, пробирок, крошечных баночек, колбочек. В зеркале небольшого микроскопа затанцевал синий огонек спиртовой горелки.
— Давайте на выбор десять банок…
Молодой офицер с изумлением и почтением смотрел на старого, тяжело больного человека. Ученый победил в нем слабость немощного тела. Иван Никанорович доставал пинцетом из открытых офицером банок куски мяса, овощи, фрукты. Клал на стекло, медленно и аккуратно отрезал в разных местах кусочки, опускал их в реактивы, разглядывал в микроскоп.
И, пожалуй, самым удивительным было то, что этот человек, умирающий от голода, совершенно равнодушно относится к тому, что перед ним пища. Сейчас она была для него лишь объектом научного исследования.
«Конечно, все это ни к чему… — думал молодой офицер. — Шутка ли, 130 лет! 1811–1941 год…».
— Консервы годны в пищу. Состояние их безукоризненное, — сказал Иван Никанорович, потушил спиртовку и начал укладывать свою походную лабораторию в маленький чемоданчик.
— Никогда не думал, что еще сто тридцать лет назад уже делались консервы, — неуверенно произнес молодой офицер.
— Горячий способ приготовления «вечной пищи» открыт свыше ста пятидесяти лет назад в России и совершенно самостоятельно Аппером во Франции…
Профессор, как будто израсходовав последние силы, сидел на табурете сгорбившись, закрыв глаза. Может быть, ему в этот миг казалось, что ничего особенного не случилось, что он снова на одной из своих лекций и глухой шум вокруг — привычный шум огромной аудитории.
— История консервной банки полна драматизма. Многое представляется без нее сейчас немыслимым. Путешествия, например. А победа ей далась нелегко, очень нелегко. Сначала ее пытались применить там, где людей можно было принуждать есть то, что им вовсе не хотелось. Начали с тюрем. Потом пробовали в армии, во флоте.
Не раз здесь были настоящие консервные бунты, когда матросы и солдаты отказывались от «противоестественной пищи», приготовленной неизвестно из чего. Однако постепенно предубеждение против консервов слабело. А после поражения южных штатов в гражданской войне в Америке военачальник южан генерал Ли сказал: «Разве северяне победили нас оружием? Нет! На их стороне воевали проклятые консервные банки, которых у нас, к величайшему несчастью, не было…».
И надо все-таки заметить, что не всегда консервные бунты не имели под собой почвы и не всегда консервные банки воевали за ту сторону, которой принадлежали. После испаноамериканской войны статистика установила, что недоброкачественные консервы погубили американских матросов и солдат больше, чем пули и снаряды испанцев.
— А кто ж у нас занимался впервые консервированием, кто его открыл в России?
Профессор, словно очнувшись, посмотрел на офицера и стал медленно, с трудом подниматься.
— Известно только, что консервы делались у нас горячим способом уже в конце восемнадцатого и самом начале девятнадцатого века. Перед войной были найдены консервы, тоже приготовленные для экспедиции еще в те времена. Об этом немало писалось даже в иностранной прессе.
— Почему же более или менее широкое их производство у нас было налажено гораздо позже?
— Видимо, как-то сказалась война 1812 года. Кто знает, какая судьба постигла их изготовителей, где находился их завод, что он вообще представлял собою?
— Значит, можно просить разрешения использовать консервы «Геклы» и сослаться на вас?
— Да. Но каждую банку проверять! По моему способу это может сделать любой врач, любой биолог, провизор.
…Однажды в подвал, освещая дорогу фонарем, забрел сторож, охранявший здесь неизвестно что. Ящиков с консервами уже не было, и только рваная парусина да множество бумаг валялись на полу. Сторож собрал большой ворох бумаги и, волоча опухшие ноги, с трудом добрался до своей комнаты с железной печью посередине. Он вытащил из шкафчика крохотную кастрюльку с остатками консервов «Геклы», полученных как паек, поставил на печку и разжег ее бумагой.
Сырость и время давно стерли все написанное на старых документах, и только когда они уже коробились от сильного жара на бумаге начали проступать очертания букв. Наслаждаясь короткой лаской пламени, сторож смотрел прямо в печь. Вот один из листов поднялся почти вертикально, сверху на нем можно было угадать обрывок слова: «…щение». А внизу на уже почерневшей бумаге тянулись ряды других слов. Если бы сторож обладал остротой зрения орла и способностью читать с молниеносной быстротой, он разобрал бы несколько строк извещения, полученного капитаном брига «Гекла» сто тридцать лет назад: ночью 11 июля 1811 года при внезапном взрыве и пожаре погибли К. Кириллов, В. Сидоров и П. Плаксин. Поэтому требование о добавочной присылке особого провианта для «Геклы» выполнить некому…
Советский писатель, публицист, член Союза писателей СССР, лауреат Сталинской премии (1953).
По образованию инженер, почти четверть века сотрудничавший с журналом «Техника — молодежи» в 1930-1950-е годы, автор нескольких книг и нескольких научно-фантастических рассказов и ряда антимилитаристских и антиамериканских рассказов, в которых фантастика присутствует лишь эпизодично. Часть этих рассказов была включена автором в свой сборник «Человек в джунглях» (1951). В 1955-м он выпустил научно-популярную книгу «Тайны моделей», в которой рассказывает о теории подобия и моделирования, разработанную академиком Л. И. Седовым и его школой. Скоропостижно скончался в возрасте 59 лет. Похоронен на Ваганьковском кладбище в Москве.
В дебрях Амазонии: (Рассказ) / Рис. В. Таубера // Вокруг света, 1950, № 8.
Земляной орех: (Рассказ) / Рис. В. Таубера // Вокруг света, 1951, № 2.
Пульс Земли: Повесть / Рис. В. Таубера // Вокруг света, 1953, № 10 — с. 50–57; № 10, 11, 12.
Неведомый груз: Приключенческий рассказ / Рис. В. Таубера // Вокруг света, 1957, № 2, 3.
Скорбут — цинга.