Июнь парными дождями обрадовал. На покосных ложках травы поднялись густо и дружно, как дети в большой семье — травинка травинку поддерживает. В самую бы пору литовкам звенеть. Да заводоуправление мастеровому люду на дедовских покосах косить запретило — билеты велено брать. За свой покос деньги платить… Управляющий-то уперся: «Берите билеты, иначе с завода сгоню!»
У Гаврилы-кузнеца изба и так достатком не блещет. Прелые онучи веревками вяжет, чтобы не рассыпались, и снова носит. Без сена зимой ему голимый зарез.
Другое дело у соседа его, кыштымского лавочника Моралы. У лавочника денежный мешок под завязку, сыпать некуда. Лошадей с полсотни держит. Конюхов подобрал придурковатых: гривенник от семишника отличить не могут, таким хоть вовсе за работу не плати — была бы кормежка мало-мальская. Разной скотины полон двор.
На его покосах кыштымцы не страдуют, больно прижимист и скупердяй. Прозвище тоже, как хвост, не зря за человеком тащится — у лавочника язык словно дегтем намазан. Каждого встречного облаять норовит, или худой молвой обмарать.
Кузнец Гаврила, хоть и голь перекатная, но у мастерового народа на почете. Гаврила-то помимо заводской работы горн с наковальней на огороде держал. Чуть ли не все лошади в Кыштыме подкованы руками кузнеца. И за работу брал Гаврила не дорого, так, копейки одни.
На особицу умел работать кузнец. Бывало, тяжелой кувалдой медные тонкие нити для опояски отковывал. Сапожные иголки протягивал. Ювелирную резьбу на поделках простым зубилом наносил.
Однажды поспорил Гаврила с мужиками, что откует он поделку с секретом. И будут держать ее мужики в руках, а секрета не раскроют. Спор в штоф водки уперся.
Смастерил Гаврила кузнечной ковкой обыкновенный молоток. Позвенели им мужики по наковальне. С десяток гвоздей в доску забили. Молоток тот молотком и остался. Цельная поделка, без секрета, — решили мужики.
Тут Гаврила ударил молотком по наковальне. Шутя, полегонечку. По известному лишь ему месту. Молоток на восемь частей распался — по количеству спорящих мужиков. И каждая часть из себя корону представляет, и на каждой слова выбиты.
Мужикам — да короны!.. Посмеялись мужики, да за штофом в лавку к Морале отправились.
Билетная канитель Морале на руку. Сразу скрутился в заводоуправление и двадцать билетов на чужие покосы разом купил. Страдовать же на них привез мужиков-поденщиков со стороны.
Гаврила-кузнец на свой покос взглянуть поехал, а елань-то выкошена уже!.. На покосе кузнеца моральские поденщики управляются, подсохшие ряды граблями переворачивают.
У Гаврилы и взыграла душа. С кулаками на обидчиков бросился. Поденщики-то здоровые попались. Отметелили Гаврилу до бесчувствия. А Морало от шалаша за кузнецом наблюдал. Ждал, когда Гаврила от битья оклемается. Поденщикам кузнецово сено сгребать да в зарод метать до поры запретил. Чтобы, значит, на глазах кузнеца с его покоса сено убрать.
Насилу поднялся кузнец на ноги. Сгустки крови из разбитого рта выплюнул. Тут подскочил к нему Морало. И давай насмехаться да конторским билетом махать: «Запляшешь теперя! Ползавода в своих руках зажму, сено-то у меня покупать будете. В ногах валяться заставлю!»
У кузнеца и так в глазах от боли темно. Боль обиду-то перехлестнула, смолчал. Обнял Гнедка и с его помощью до телеги добрался. К покосной избушке коня направил. Решил отлежаться там.
Очнулся кузнец, глаза открыл. И сенокосную избушку не узнал. Светло в ней, словно от солнца. А кругом ночь и сквозь щели жердевого настила видно, как в небе звездочки перемигиваются.
А в избушке женщина оказалась. Что за наваждение?.. Ничем от заводских женок не отличная. В простом сарафане бордовом. На ногах бареточки красные. Лицо такое миловидное. Волосы под белый платок на голове упрятаны.
Женщина и говорит спокойно так кузнецу:
— Рановато тебе еще, Гаврила, подниматься. Видишь? Питье для тебя варю наговорное. К первой чаше с питьем прикоснешься — враз от боли смертельной очнешься. Если выпьешь ты чашу вторую — почувствуешь силу хмельную. А когда третью чашу осушишь — любого врага порушишь! Но на третью чашу, Гаврила, ты не надейся. В ней питье особое, редкое. Мне его готовить времени нет. Да и нужным травам цвести, из которых питье это варят, еще пора не настала.
Женщина ласково так говорит. А кузнец понять не может: на каком же огне питье варит? Ни хворосту, ни костра в избушке не разложено. А воткнут в стену между двух бревнышек большой красный цветок. Он и освещает избушку. Пять лепестков на красном цветке. И каждый лепесток свет льет. Над цветком то ли искорки, то ли розовые пчелки вспыхивают. Женщина над тем, цветком котелочек подвесила и над варевом колдует.
Чудно все это кажется кузнецу. Он и спрашивает:
— Меня-то откуда знаешь, добрая женщина?
— Не торопись с расспросами, Гаврила. Лучше второго питья испей; прямо с пылу, с жару, спасает от недуга и от пожару!
Достала женщина из торбы заплечной чашу хрустальную. Из котелка навару в нее налила и подает Гавриле. Выпил кузнец чашу до дна, и силу в себе ощутил. Сразу на ноги встал. Хвори ушибной как не бывало. Охота кузнецу узнать, что за огонь от того цветка, потянулся к нему — а тот и погас…
Рассмеялась женщина. Смех молодой, звонкий:
— Для человеческих рук пока мой цветок недоступен. Прощай, Гаврила-кузнец. Время-то к ночи подвигается. В саму полночь я с твоим недругом поквитаюсь. Только ты избушку не покидай. На выручку не вздумай бросаться. Крика тоже не подымай. Не твое это дело!
Сказала так-то, и кузнеца покинула. Лесом пошла. А в руке у женщины опять красный цветок расцвел… Путь-дорогу ей освещает. До покосного ложка дошла и платок с головы сняла. Словно зорька там полыхнула!.. Волосы под платок не зря были спрятаны — красные они, как маков цвет, на зарево пожара похожи!
Тут только догадался Гаврила, что это сама Огневица в беде его навестила и целебным питьем на ноги поставила. И внезапно про Гнедка вспомнил. Не видать коня. Не иначе, как сама отправила Гнедка к покосу кормиться.
Бросился Гаврила к покосу. И верно, здесь конь. А кругом тишина. Ни один листик не шелохнется. Ни одна травинка с малой хвоинкой не вздрогнут.
И вдруг ослепительный свет горы и тайгу озарил. Посреди моралиного покоса огненный клубок упал, и давай огнем скошенные ряды жечь, сметанные зародчики в пепел и дым превращать.
Морало отдельно на телеге спал. Утром обугленный до неузнаваемости труп с остова телеги сняли. У работников-то, которые к лавочнику страдовать нанялись, конфуз за конфузом. Пробудились они на зорьке в шалаше и сами себя застеснялись. На тех, кто со злобой кузнеца метелил, портки начисто огнем сняло, а тело не тронуло. Те, кто жалеючи руками махали, — без рубах остались.
И то диво: как только огонь до рядов кузнеца доходил, то сразу и гас. Даже крохотной сенинки у Гаврилы не сгорело.
В заводе же другое случилось. В полночь сильный вихрь поднялся. А у лавочника два порядочных зародчика на огороде стояло, возов по восемь каждый. И стало тем вихрем сено подхватывать и на сеновал кузнеца бросать. Прямо пластами да огромными навильниками. Весь сеновал у Гаврилы сеном забило.
И враз у Моралы дом с сараями да конюшнями загорелся. Подряд все строения вспыхнули. Будто кто заранее керосином, облил и поджег…
На дворе у соседа скотина бьется. Ночной сторож на заводе в набат ударил. Поселок разбудил. Люди на пожар побежали. Огонь-то сперва ровненько гудел, как паровичок попыхивал. Потом в рев перешел. Страх, да и только.
Кузнецова женка от шума проснулась. Глянула в окошки, а там красно. Огненными языками пожар-то облизывается. Испугалась кузнецова женка, детишек бросилась будить.
А в избе женщина оказалась… Как сумела зайти? — двери крючок стережет, и окна в избе закрыты. Женщина тихо так промолвила:
— Не торопись, милая. Детишек зря не булгачь. Спите без опаски! Не коснется вас мой огонь.
Так хорошо и спокойно стало после этих слов, что легла кузнецова женка и уснула. Весь пожар проспала.
Дотла смело огнем лавочниково богатство. Утром с покоса Гаврила приехал. А радом с его избою пустырь, черное пепелище.
Остальные кыштымские куркули испугались пламенной мести. Гурьбой заявились в заводоуправление и добровольно сдали билеты, купленные на чужие покосы. Даже деньги назад не затребовали…
Вот так билетная война в Кыштыме и окончилась.
О красоте каслинских девчат по всему Уралу молва летела. В Кыштыме же, наоборот, парни по силе да могучести как на подбор вырастали. Хотя мастеровым людям лодки мастерить не разрешалось, но кыштымцы в гости к соседям по воде добирались. По травакульским лабузам долбленки в камышах прятали.
Когда каслинцы чугунным литьем начали мир удивлять, то негласными управителями кыштымских и каслинских заводов Зотовы оказались. Про их волчьи повадки много страшных рассказов в народной памяти осталось. Хотя Зотовы барский особняк в Кыштыме имели, но в каслинский завод тоже часто заглядывали. Прислуга в господском доме сплошь из каслинских девок была набрана. Как в березовый туесок — красная ягодка к ягодке. За особенности речи девок подбирали. Каслинцы каждое слово нараспев выговаривали. Да еще с чудными приставками. Бывало, выйдет мужик на крыльцо и поет хозяйке:
— Марфа! Чай ко-ро-ва-то пи-ла?..
Ну, а женка мастерового ему отвечает:
— Нет-ку-ля, ми-лок. Чай до полд-ня пить ра-но-ва-то.
У женщин да девушек голосочки помягче. Разговор напевный, для господских ушей насладительный. Вот и пристрастились Зотовы девок в свой барский дом увозить.
Ну, а для заводских дел им художники требовались. Мастера по чугунному узорочью.
Зотовские причандалы у проезжего купца крепостного Шитова купили. Вместе с женой и детьми. Мужика степенного, в художестве толк понимающего и не пьющего.
Предстал Шитов перед заводчиком. Тот художника оглядел и спрашивает:
— Как звать, холопская вошь?
Шитов на обидные слова и ухом не повел. Молвил спокойно, с достоинством: Шитов, дескать.
Зотов захохотал:
— Какой ты Шитов! Кто тебя шил? Что-то суровых ниток не видно! А красными я тебя обеспечу. Купец тебя продал, а я купил. Нарекаю тебя с нонешнего дня Купцовым.
Такая фамилия в Каслях и до наших дней дожила. У вновь нареченного Купцова сын Никита тоже в художестве смыслил. Даже лучше, чем у отца, у него рисунки-получались. Каждый рисунок как живой выходил. На этом люди руками размахивают, говорят аль спорят о чем — чуть не голоса слышны. Хочется самому в спор ввязаться. На другом рисунке озеро о каменный берег бьется. Лодка с рыбаком качается. А на уде у рыбака черт с маленькими рожками. Растопыренными пальцами за леску хватается, сорваться с крючка норовит, а не может. Из-под камней раки высунулись, клешни навострили. Смешливые глаза выпучили. И натуральным образом над чертом хохочут.
А повнимательнее приглядишься: черт-то на каслинского приказчика Парамошку похож. Парамошка и в самом деле рылом на черта смахивал. Пегая бороденка по-козлиному торчала, и глаза желтые, как у филина. Худая спина колесом горбатилась, а пальцы на руках Парамошка всегда нарастопырку держал.
По рисунку Никиты Купцова каслинские мастера первые фигурки чертей и отлили.
Парамошка тайный наказ от Зотова имел. За мастеровым людом в оба глаза присматривать, и за выдумки каслинских мастеров нещадно драть. Чтобы только по господским чертежам все заказы исполнялись. Парамошка за крепостными художниками догляд вел. Случалось, за окнами ливень хлещет, Урал-камень громом гневается, молниями землю бьет. Задумает крепостной мастер для радости собственной души что-нибудь сотворить, надоедят постылые господские заказы. И выберет погоду, когда добрый хозяин на двор собаку не выпустит.
А Парамошка тут как тут. По-лешачьи орет. В дверь избенки стучит, открыть требует. В избу ввалится, на художество взглянет, и по ценности рисунка мастеровому наказание определит.
Приказчику к сорока годам подходило, но он себя за первостатейного жениха считал. Только каслинские девчата далеко приказчика обегали.
Никита-то Купцов с девушкой дружил. С домовницей и певуньей Лушей. Луша — девушка на выданье. Семнадцатую весну встретила. Красавица из красавиц: пройдет мимо — залюбуешься, полюбит — набедуешься. И Никита парень завлекательный. Может, некоторых заводских парней силою послабее, зато душевный да обходительный. Едва начинал месяц в озерной заводи купаться, Никита с Лушей под заветной сосной встречались. Никита попросит девушку:
— Спой, Лушенька!
И покажется, что горная серебряная речка веселой водой зазвенела. Звездочки по синему сарафану рассыпала. И потекла, потекла по уральскому краю… От Лушиной песни певчие птахи просыпались, в девичью песню свои голоса вплетали.
Та заводка Большого каслинского озера, где Никита с Лушей миловались да песни распевали, Лушиной заводью зовется. И месяц там по-прежнему плавает в воде, как потерянная медная девичья сережка…
Однажды в шальную грозовую полночь приказчик Парамошка на огонек в сарайчик Никиты Купцова заскочил. На пороге встал ошарашенным столбом. С нарисованного Никитой портрета на Парамошку девичья красота смотрела. Косы праздничным венком на голове уложены. Глаза как родники глубокие, невысказанной голубизной полыхают. Руки вскинуты крыльями лебедиными, будто в небо лететь зовут.
Заводская нюхалка столбняк с себя скинул, а Никита тут и спрячь портрет. У Парамошки дар речи объявился:
— Чья такая? С кого рисовал? Портрет давай! Натурально голима выдумка!
— Поблазнилось тебе, — ответил Никита. — Не было никакого портрета.
Приказчик слюною побрызгал. За понятыми побежал. Стражников приволок. Обыск устроили. Весь сарай кверху дном перевернули, а портрета не обнаружили. Тогда связали парня и в пыточный погреб бросили. Но Никита и на другой день о портрете словом не обмолвился. Одно заладил: поблазнилось, мол, приказчику. С перепоя, видать, был.
От такого запирательства Парамошку взбесило. Приказал он заводским оплетышам парня на дыбу вздернуть. И за сокрытие мастерства да голимой выдумки бить плетями, пока говорить не начнет. Отхлестали Никиту до бесчувствия. А тот молчит. Оплетыши переусердствовали и чуть насмерть художника не запороли.
Пока барские прислужники художника обрабатывали, Парамошка про Лушу разузнал, и давай к девкиным родителям подкапываться. Богатым женихом себя выставлять. Лушины родители — люди бедные, крепостные, им от такого ухажера деваться некуда. С девичьим согласием в те годы вовсе не считались. День помолвки сам приказчик назначил.
Тут в Касли, как снег на голову, заводчик свалился, с компанией барских забулдыг. В Кыштыме все вино выхлестали и в Касли допивать приехали.
Парамошка общипанным петухом вокруг Зотова забегал. По-ласковому закукарекал. Про заводские дела отчитался. Под конец о своей женитьбе поведал.
— Гоже, гоже, — сказал Зотов. — Давно тебя следовало оженить. Вонью страшимой от тебя шибает. И вино в чаре с неумытой харей подаешь. Не помолвку вечером, а свадьбу велю сыграть. В церковь невесту не вози, без попа обвенчаем. Сам посмотрю, что за краля.
Сразу в приказчиковом доме, как при пожаре, работа началась. Баб да девок со всего поселка согнали. Парамошкины хоромы скоблят да моют. Стряпухи, как плотинные колеса, возле печей вертятся. Кучера выездных коней обихаживают, свадебные ленты в гривы вплетают.
В невестину избенку тоже приказчиковы люди посланы. Невесту по всем правилам к свадьбе готовят. Бедна родительская лачуга, да от девичьей красоты вся светится. А Луша виду не подает, что за приказчика Парамошку замуж собирается, за страшилу каслинского. Старикам-родителям весело улыбается.
Вскоре свадебные кони к избенке невесты подлетели. Мать с отцом, как заведено, гостей встречать вышли. Только приказчиковы сваты с невестиными родителями и разговаривать не стали. Схватили девушку за руки — и в карету.
Луша оглянуться не успела, как в приказчиковой горнице очутилась. А там заводчик Зотов сидит в разгульной компании. Девичья красота из пьяных голов разом хмель вышибла. Словно перед бурей тишина наступила.
Зотов из-за стола выскочил и на Парамошку гнев обрушил: как смел от хозяйского глазу такую красавицу прятать?! Не девка — живой огонь!
Приказчик от барского гнева как осиновый лист затрясся. О женитьбе зазаикался.
— Прочь с дороги! — крикнул Зотов. — Лошадей!.. В Кыштым еду! — Стол с закусками да вином опрокинул. К девушке бросился, норовит за руку схватить. Да у Луши рука тяжелая, с малолетства к труду приучена. Отмахнула зотовскую лапу и говорит спокойно:
— Вы меня на свадьбу везли. Так что же застолье-то кинули?
А Зотов, как отпор почувствовал, в ответ ласковые слова запел:
— Быть бы свадьбе, красавица, да жених не по нраву. В Кыштыме тебе другого подберу. Там у меня парни всем парням на отличку.
Много на счету Зотова кровавых дел значилось. И тут подумал: сойдет, потом камень девке на шею — да в воду. Кучера к злодейству привычные. Молчать будут. Парамошку, если шум поднимет, в Кыштыме прикончу. Приказчиково место не заказано. Еще лютее зверя подобрать можно.
— Ладно, — согласилась Луша, — хозяйскому слову я не ослушница. Придется в Кыштым ехать. Только свадебные бубенцы с коней снимите. И приказчика разрешите с собой взять.
Зотову что. Только крикнул. При свете каретного фонаря девушка еще краше заводчику показалась. Притянул он к себе Лушу и поцеловать наметился. А взглядом по вырезу девичьего сарафана шарит. И увидел он, что на Лушиной шее на месте креста крохотная, выпуклая ладанка.
— Ты что? Некрещеного отродья, что ли?! — оторопел заводчик.
— А ты внимательнее гляди, — смело промолвила девушка. — Видишь, ладанка в форме креста отлита.
Заводчик с девичьей шеи ладанку сорвал, к фонарю поднес. Металл в глаза черным бархахом полыхнул.
— Из чугуна отлита, — успокоился Зотов. — Бросовая поделка!..
— Как бы не так, хозяин! — рассмеялась Луша. — Не дорог металл в ладанке, да дорога работа. Ладанка моя с секретом. Секрет в том состоит, что нажать потайную кнопочку надо, которая ладанку раскроет. И где та кнопочка расположена, тоже знать требуется.
Схватил Зотов снова ладанку обеими руками. Давай ее во все стороны крутить. Вертел-вертел — не раскрывается чугунная поделка.
А Луша ему в лицо смеется. Взяла из зотовских рук чугунную диковинку. В ладошке повернула. Подышала на чугун, и в тишине звонкий щелчок раздался. Ладанка на две ровные половинки раскрылась: одна половинка к другой на крохотных шарнирчиках прикреплена. И так эти шарнирчики отлиты, что не поймешь, как и вращаются. Обработки тоже не заметно. Сплошное ажурное литье, да и только. А внутри ладанки другое чудо. На тоненьком чугунном стебельке висит маленькое чугунное семечко. И белые прожилочки на нем, как у настоящего, выделяются. Величиной семечко в аккурат с подсолнечное. И словно при ветерке чуть-чуть на стебельке качается.
У Зотова от такого дива глаза на лоб полезли. И тут новый щелчок тишину потревожил: раскрылось семечко. А в нем крохотные часики… С мелодичным боем, да таким звонким, таким удивительным!.. Стрелки на часах ровно полночь показывают. И только затих часовой бой, как из механизма песня вырвалась. Та самая, которую пела Луша любимому:
— Да это почище, чем блоху подковать! — изумился Зотов. — За такое диво половину всех уральских заводов купить можно! — И злобно на Парамошку кинулся: — Мастера давай! С какой выгодой от хозяина миллионную поделку скрыл!?
— Не гневайся, хозяин, — молвила Луша. — Художника Никиты Купцова работа. Крепостного мастера, который у тебя в пыточном погребе мается. Моего жениха нареченного.
Договорить не успела. Кончилась в чугунном семечке песня. И только последний звук оборвался, как приказчик Парамошка ужом из-под зотовских ног вывернулся и закрывшееся чугунное семечко растопыренной пятерней схватил. Хрустнул чугунный стебелек, как живая древесная веточка…
И сразу, несмотря на темную ночь, со всех сторон певчие птахи слетелись. Целая стая собралась и — кружат над каретой. Парамошка, с зажатым в руке семечком, на глазах уменьшаться стал — вместо приказчика в карете общипанный горбатый петух заметался. По-лешачьи завыл, закукарекал. А на голове у горбатого петуха не гребень, а маленькие черные рожки обозначились. Точь-в-точь как у отлитого в чугуне черта.
Разом вся птичья стая на чертообразного петуха набросилась. И давай его куда попало клевать. Рогатый петух в окно кареты с криком выметнулся. Птицы за ним. До самого утра, говорят, в лесах Каслинского завода птичий гам не смолкал.
И чугунное семечко пропало.
Долго после той ночи Зотов не мог вспомнить, как он в одиночестве на таежной дороге очутился. И только начнет о чугунном семечке подумывать, как в глазах черти замельтешат.
Луша же на хозяйской тройке обратно в Каслинский завод прискакала. Испуганные зотовские кучера беспрепятственно девичьи приказы исполняли. И сразу — к погребу, где Никита Купцов томился. На хозяйской тройке молодые тут же Касли покинули. Пробовали их разыскивать, да не нашли.
Про чугунное семечко с той поры тоже не слышно. Но каслинских умельцев сомнение берет на счет его окончательной пропажи. Может, еще сохранилось оно. Отобрали лесные птахи у рогатого петуха редкостную поделку, голиму выдумку крепостного мастера. И лежит то семечко в буреломной чащобе в сосновом дупле. От дождей и снегов спрятанное. Зеленой кроной прикрытое. Кончится жизнь дерева, упадет слабеющая сосна, сбитая молодым вольным ветром. Выкатится из дупла в родную уральскую землю чугунное семечко и невиданным в мире мастерством прорастет.