В воскресенье, в теплый апрельский полдень, Борис Ифанов, Коля Матюшенко и Вадя Попов, ученики одесской 146-й школы, подошли к морю. Мальчики быстро разделись. На них были ярко-оранжевые плавки с оторочкой из синего коленкора.

— Глядите, вода прозрачная — значит, холодная, — определил Борис и вызывающе поглядел на худого маленького Вадю: — Мне-то ничего, я толстый…

— И мне ничего. Подумаешь! Я вот худой, а холодостойкий. И вообще не твоя обо мне забота! — обиделся Вадя.

— Не сердись, — улыбнулся Борис. — Если тебя схватит судорога, кричи. Я тебе помогу.

— Это тебя схватит судорога!

Третий из мальчиков, Коля, пригладив рукой свои светлые волосы, и без того усердно зачесанные назад, недовольно заметил Борису:

— Ты Вадьку не дразни, он пловец хороший!

Ни веселый марш, ни одобрительные возгласы зрителей не сопровождали пловцов. Было тихо, солнечно. Удильщики бычков, занятые своим делом, не сводили глаз с пробковых пестро раскрашенных поплавков. Редкие в этот час купальщики еще только раздевались на берегу.

Никто не интересовался пловцами. Лишь двое удильщиков — мальчик в соломенном бриле и смуглая синеглазая девочка с золотистой челкой, сидевшие поодаль на скале, — весело переглянулись, когда трое друзей еще ближе подошли к морю.

— Пусть они нас не видят, — сказала девочка и заслонила лицо ладонью.

— Пусть, — согласился мальчик.

Усмехнувшись, он подсек длинной удочкой леску и на самые глаза надвинул свою соломенную шляпу.

Дул легкий восточный ветер. Направо синело и золотилось открытое море, а слева, в гавани, рокотали высокие портальные краны. У корабельных бортов, омытых зыбью многих морей, лязгали буфера железнодорожных вагонов.

— Пора! — сказал Коля своим товарищам.

Пловцы спрятали одежду в расщелине камня, пожали друг другу руки и с разбегу бросились в воду. Борис сразу отстал, а Коля и Вадя быстро поплыли вперед, к маяку. Пока они брали первые сто метров, Борис плыл на спине, а затем, приняв нормальное положение, стал набирать скорость прямыми, скользящими рывками. Вскоре он без особого труда нагнал товарищей.

«Вадя — соперник не опасный, — подумал Борис, — он слишком далеко выбрасывает левую руку. Волнуется… Зато с Колькой не так легко будет справиться».

Ветра не была. Море отзывалось мягким, почти неслышным шумом, временами лениво выплескивая из глубины то одну, то другую непонятно откуда взявшуюся волну.

Состязание продолжалось.

Коля, наверняка, знал, что Борис останется позади. О Ваде можно было не думать — тот все чаще «забирал» левой.

Каково же было удивление Бориса и Коли, когда Вадя совершенно неожиданно опередил их на целых два метра! Он быстро плыл, рассекая воду крепкими маленькими руками.

«Шутишь, Вадька, не возьмешь!» — решил Борис и вдруг, как-то бессильно взмахнув руками, захлебнулся.

— Глядите, шлюпка! — выпустив изо рта воду, закричал он тревожно.

Прямо на мальчиков действительно летела четырехвесельная шлюпка с двумя гребцами, и — кто бы подумал? — одним из гребцов был знаменитый пловец Костя Василенко, черный и курчавый, как негр.

— Стой! Стой! — грозно кричал Василенко из своей спасательной шлюпки.

Второй гребец был рослый, в матросской тельняшке осводовец.

Трое друзей вмиг были вытащены на борт шлюпки.

— Так-так-так!.. — укоряюще произнес Костя Василенко.

— Кто такие? — осведомился второй гребец.

— Зачем спрашиваешь? — усмехнулся Василенко. — Разве не видишь? Будущие участники массового заплыва. Что, легкая тренировочка, хлопцы?

Друзья промолчали.

А Василенко, перестав грести, продолжал:

— Так-так… А в общем, рано вздумали тренироваться, хлопцы. Вода холодная? Холодная. Схватит кого-нибудь из вас судорога — беда! Глупая гибель на смех всем черноморским бычкам… Но, говоря правду, — тут Василенко добродушно улыбнулся, — пловцы вы, в общем, неплохие.

— Чего же вы молчите? — спросил мальчиков гребец в матросской тельняшке.

Что могли они сказать? Возражать знаменитому на всем побережье пловцу Константину Василенко они не смели. А Коле и Ваде даже понравилось, что Василенко принимает их за участников предстоящего первомайского заплыва. Но Борис почему-то решил признаться.

— Мы тут спор один решали… — хвастливо заявил он.

— Спор? — удивились гребцы.

— Ну да. Насчет того, кто раньше доплывет к маяку, — пояснил Борис.

Лицо знаменитого пловца посуровело.

— Эге-е! А ну-ка, давай нажми! — обратился он к гребцу.

И они вдвоем изо всех сил налегли на весла.

Уключины сердито заскрипели. До берега уже оставалось не больше двадцати метров, как вдруг знаменитый пловец Василенко и гребец в тельняшке самым бесцеремонным образом сгребли одного за другим Бориса, Колю и Вадю и столкнули их за борт шлюпки.

Нечего и говорить, какие позорные минуты пережили наши друзья. Грустные и унылые, они нехотя выбрались на берег.

— Главное то, что спор сорвался! Теперь все надо начинать сначала, — промямлил растерявшийся Борис. — И выбросили, как самых жалких щенят…

— Все… все сначала! — угрюмо подтвердил Коля.

— И кто тебя тянул за язык насчет спора? — сказал Вадя.

— Я же не знал! Я ни при чем… — виновато бормотал Борис, оправдываясь. — Что ж, придется одеваться…

Но беда, как говорится, не приходит одна.

Когда Вадя подошел к расщелине камня, чтобы достать одежду, он побледнел.

— Ребята… одежда!

— Что? Укра…ли? Быть не может! Ты, Вадя, смеешься? — заикаясь от волнения, еле-еле выговорил Борис.

— Погляди сам.

Расщелина была пуста.

Несколько минут мальчики молчали.

Наконец Коля не вытерпел:

— Спокойно, товарищи! Сядем и обсудим… — Он горько усмехнулся и повторил: — Обсудим наше положение. Кричать о том, что нас обворовали, стыдно.

— Да, стыдно. — В знак согласия Борис кивнул головой. — Что же делать?

— Очень просто: дожидаться вечера. Потом кто-нибудь из нас отправится домой и принесет одежду, — предложил Коля.

— План замечательный! Но что скажут дома? — нерешительно произнес Борис. — Обязательно спросят, отчего так поздно.

— Подумаешь, задача! Сегодня в школе вечер самодеятельности…

— Тогда пойду я! — самоотверженно вызвался Борис.

Друзья стали ожидать наступления темноты. Они долго неподвижно лежали на берегу. Настроение было прескверное. Вдобавок хотелось есть.

— Слышите, какие у меня в животе дудки поют? — со вздохом произнес Борис.

— И у меня тоже, — признался Коля. — Скорей бы стемнело!..

Но солнце словно и не думало заходить сегодня. Поднявшись, Борис и Вадя принялись молча собирать морские камешки. Коле захотелось побродить по берегу. На выступе одной из береговых скал он нашел кусок парусины, по-видимому, выброшенный на камень штормовой зыбью. Он свернул его трубкой и, перекинув через плечо, возвратился к товарищам.

Вадя, который был одним из лучших учеников по истории древних веков, как только взглянул на Колину находку, авторитетно заявил:

— Настоящая римская тога! От такой не отказался бы сам император Веспасиан…

— Правда? — заинтересовался Коля. — Борис, завернись-ка скорее. Она тебе очень пойдет.

Борис покорно примерил древнее одеяние.

Вечером, в начале одиннадцатого, Борис завернулся в обрывок парусины и направился домой.

— Ни пуха ни пера, император Веспасиан! — крикнул ему вдогонку Коля.

— Ладно… Нашел время для шуток! — сердито отозвался из темноты Борис и зашагал дальше.

На верхней террасе берега, несмотря на позднее время, бродили любители ночных прогулок.

— Глядите, у мальчишки одежду украли, — заметил своей спутнице какой-то молодой человек. — Экий бедняга!.. Эй, мальчик, а во что ты завернулся?

Борис с досадой сбросил с себя «тогу» и, оставшись в одних плавках, во весь дух помчался по городским улицам.

Не станем описывать, что испытал мальчик, пробегая людный городской сквер. Опустим рассказ и о том, как один солидный гражданин в тюбетейке и роговых очках пытался задержать его. Не сообщим подробностей и о том, как, спасаясь от роговых очков, Борис около часа просидел в подворотне чужого дома.

Но вот, наконец, и его дом — дом, где он родился и жил, где на деревянных воротах еще сохранилась собственноручно сделанная надпись: «Борис Ифанов». Вот и знакомое рожковое дерево, на которое он не раз взбирался.

Дворник Никита стоял у ворот и курил цигарку. Заметив подбегающего к дому Бориса, он усмехнулся, а затем быстро зашел в ворота и наглухо закрыл за собой калитку.

Борис остановился перед закрытой крепостью. Тяжело дыша, он ухватился за спасательную ручку звонка.

Спустя десять невыносимо долгих минут в подъезде раздались тяжелые шаги. В решетчатом отверстии калитки показался лукавый глаз, послышалось удивленное бормотанье, сопровождаемое каким-то странным, похожим на смех покашливанием, после чего прозвучал медленный сипловатый голос дворника:

— Чи я сплю, чи я не сплю?

— Не спите, не спите, дядя Никита! — поспешно заверил его Борис.

— Що я бачу? — не без злорадства продолжал Никита. — Голого, босого человека!

— Голого-босого, голого-босого! Пустите!

— Так я и пустил! Ошиблись, гражданин, домом, — официальным тоном заявил Никита.

— Как ошибся! Да это же я, Борис Ифанов!

— Борис Ифанов? Нет, того быть не может!.. Борис Ифанов добрый хлопец. Он не может шататься по ночам голый!

— Да это же я, дядя Никита! — нетерпеливо произнес Борис.

— А кто тебя знает, может быть, как тот Гришка Отрепьев, самозванец, — меланхолично проговорил Никита.

— Дядя Никита, откройте, ну честное слово, это же я! — взмолился Борис.

— Нет! — решительно отказался Никита. — Если бы ты был Борисом… Да нет, того быть не может… Борис моего голубка из голубятни выпустил. Разве ты выпускал?

Да, это он, Борис Ифанов, в начале марта без всякой причины, просто из озорства, выпустил из голубятни дворника Никиты голубя-новичка. Голубь не вернулся.

— Разве ты выпустил? — еще раз спросил Никита.

— Я… я… — признался Борис. — Белого турмана с рыжим хвостом.

Никита весело хмыкнул и продолжал:

— Борис — он стекло в прачечной разбил… Разве ты разбил?

— Я… я… Из рогатки… Откройте!

— Бачите, люди добрые, что делается! — удовлетворенно произнес Никита и загремел засовом.

Ворота раскрылись.

Борис вихрем пронесся через двор, влетел в парадное и вдруг остановился. Предстать перед родителями в таком виде? Ни за что! Что скажет мама?

Тем временем дворник Никита уже во второй раз успел рассказать жене, Агафье Васильевне, о молодом жильце Ифанове.

— Бедный мальчик! — вздохнула добрая женщина.

В этот момент в дверь квартиры смотрителя дома кто-то тихо постучал.

— Можно! — крикнул Никита.

Вошел Борис. Лицо у него было жалкое-прежалкое.

— Дядя Никита, дайте что-нибудь надеть, не могу так… Перед мамой… А голубка я вам откуплю…

Агафья Васильевна без долгих расспросов бросилась отпирать огромный сундук.

Вскоре в сапогах Никиты, в клетчатом пиджаке и брюках клеш, на которых пришлось загнуть тройные манжеты, Борис предстал перед своей мамой, Еленой Александровной.

— Что с тобой, Боря? — испуганно вскрикнула она.

Лицо мальчика было абсолютно спокойно.

— Ничего, мама, ты только не тревожься, — как можно бодрее ответил он. — Я играю…

— Играешь? Как играешь?

— Ой, какая ты недогадливая!.. Ну, играю, участвую в школьном спектакле. Сам народный артист Ляров, шеф нашего драмкружка, сказал: «Из этого мальчика выйдет толк». Я сюда прямо со сцены, в театральном костюме…

— Отчего же ты раньше нам ничего об этом не говорил?

— Я… я недавно… Всего несколько дней…

— Странно, очень странно, — произнесла Елена Александровна и, как бы успокаиваясь, спросила: — Кого же ты играешь?

Этого вопроса Борис совсем не предвидел. Его лицо мгновенно залилось краской, в голове закружились обрывки каких-то туманных воспоминаний.

— Императора Веспасиана! — выпалил он, сам не понимая, как он мог это сказать.

Глаза мамы сделались узкими-узкими:

— Императора? В этом костюме?

Сердце Бориса замерло. Что теперь делать? Все, все пропало! Теперь Вадя и Коля до утра просидят на берегу в своих плавках… Надо было действовать немедленно.

— Ах, мама, — обиженно и с некоторым сожалением произнес он, ты только зря отнимаешь у меня время! Ты знаешь, зачем я пришел? Я пришел взять костюмы; лыжный, белый парусиновый и хаки. Я должен выступать еще в роли иллюзиониста. Ну, там, разные штуки с переодеванием. Дай, пожалуйста. Через несколько минут я должен быть на сцене.

Взглянув на стенные часы, мама сделала шаг к комоду. Было похоже, что она без промедления выдаст требуемое. Но, видимо, слишком хорошо знают мамы своих мальчиков.

— Борис, — грустно глядя на сына, сказала Елена Александровна, — ты лжешь. У тебя лживые-прелживые глаза.

Она прошла мимо заветного комода и остановилась на пороге второй комнаты, где отец отдыхал после работы.

— Михаил! — громко позвала мужа Елена Александровна. — Будь добр, поговори с императором Веспасианом…

Спустя несколько минут Борис производил носом грустные звуки, точь-в-точь как на самодельной сопилке.

— Так-так-так! Здорово живете, Борис Михайлович! — говорил отец.

— Больше не буду! — глухо заверял его Борис.

— Все можно простить, но только не ложь! Мать, загляни-ка к нам.

Елена Александровна вошла в комнату.

— У нашего чада стянули на берегу одежду, — объяснил ей отец. — У Вади и Коли тоже. Ты только не волнуйся, пожалуйста, не стоит Борис твоего волнения. Дай-ка что-нибудь для мальчишек, а я пойду отнесу.

— Эх, Боря, Боря! — вздохнула.

— Мамочка, я не буду больше! — мучимый стыдом, произнес Борис. — А Ваде и Коле я отнесу одежду сам.

— Что ж, иди, — согласился отец, — и знай, что вот это благородное желание выручить товарищей и спасло тебя от наказания.

Каково же было удивление Бориса, когда, сбежав с лестницы, он столкнулся во дворе с Колей и Вадей, одетыми в собственные костюмы! Коля держал под мышкой штаны и рубашку Бориса, а Вадя небрежно вертел на шнурке его ботинки.

— Борис Ифанов, — хмуро произнес Коля, — наша одежда колобком скатилась прямо на нас. С запиской… На вот, прочти.

Борис развернул записку, поднес близко к глазам и стал читать ее вслух при свете месяца.

«Ребята, ведь я не забыла, как вы цвели в Лузановку мою Мирзу. Я искала ее весь день по городу и даже плакала.

Теперь квиты.

Нина Чижикова (см. на об.)»

— Жаль, что она девчонка и живет в нашем доме, не то я поколотил бы ее! — возмутился Борис. — Ну, что там еще на обороте.

На обороте было написано:

«Помните, как вы смеялись надо мной, когда я ловил в Хлебной гавани бычков и мне не везло, оттого что крепко штормило? А потом спрятали в песке мои тапки. Смеялись? Да? А подойти близко боялись. А то бы я показал вам, как смеяться, когда нет никакого клева. Ладно, теперь смеюсь я!

С почтением!

Мишка Пахомов с Каретной».

— Мишка? Какой Мишка? — грозно спросил Борис.

— Ну, конечно, тот, в синей рубашке, что приходит к Нине, — сказал Вадя и вспомнил вихрастого белобрысого Мишку, живущего на Каретной улице.

— Что же, встретим — получит как полагается. Закрякает по-утиному! — пообещал Борис и в клочья разорвал записку.

— Подумаешь, беда! Сейчас дело не в нем, — миролюбиво сказал Коля. — Надо же нам, наконец, решить, кому быть начальником и капитаном. Спор так спор. И пора уже приступить к делу. А о том, что произошло, лучше никому ни слова.

— Есть! — торжественно приложив руку к груди, произнес Борис и вдруг дрогнувшим голосом спросил: — Значит, они все видели, Мишка с Ниной?

— Не видели, — успокоил его Коля. — Когда нас выбрасывали, их не было. Наверно, спрятали одежду и убежали.

— Именно так и было, — подтвердил Вадя, как будто он это точно знал. — Я их тоже что-то не видел. Не волнуйся, Борис, все в порядке… Значит, никому?

— Никому!

Где-то прозвучали двенадцать мерных ударов. Весеннее небо было полно звезд, и месяц, словно рыбацкая парусная фелюга, казалось, плыл по широкому серебристому течению.

Спал Борис неспокойно, то ворочаясь с боку на бок, то дергая ногой. Потом он увидел сон. Будто встретился он в гавани с Мишкой Пахомовым с Каретной улицы. Мишка показал ему язык, который вдруг оказался не языком, а тонкой камышовой удочкой. Борис быстро протянул руку, чтобы изо всех сил дернуть за дерзкий Мишкин язык-камышину, и проснулся.

Было рано. В воротах гавани только что погасли огни маяка.

«Ну, давай поднимайся!» — сейчас же позабыв о сне, сказал самому себе Борис и торопливо принялся одеваться.

Две минуты на умывание, четыре — на завтрак и минута — для гребешка. Но волосы пришлось привести в порядок рукой на ходу, сбегая вниз по гулкой мраморной лестнице.

Во дворе Борис остановился под окном с цветочными ящиками на карнизе и засвистел, подражая пению щегла.

Окно раскрылось. В нем показалась голова мальчика, черноволосого, в голубой майке. Это был Вадя.

— Выходи, — сказал Борис. — Сегодня решаем.

— Непременно! — согласился Вадя.

Он сразу понял, что жестокий спор, кому быть начальником водной станции, должен быть решен сегодня, ни днем позже.

Окно закрылось.

Дальше они шли уже вдвоем.

Колин балкон выходил на улицу. Над резными перилами балкону с веселым щебетом кружились ласточки. Борис опять засвистев щеглом, а Вадя крикнул:

— Эй, все наверх, ставь паруса!

Коля тотчас же появился на балконе. В одной руке он держал мыло, в другой — мохнатое полотенце.

— Чего вам надо в такую рань? — он был явно недоволен.

— Выходи, есть дело, — ответил Борис.

— Какое?

— Говорят, выходи, значит, выходи!

— Ладно, вот только умоюсь.

Вскоре три друга быстрым шагом направлялись к берегу Отрады.

Борис шел впереди.

В парке Шевченко, откуда широко открывалось море, он остановился.

— Вот что, давайте лучше не спорить… Я как начальник обещаю вам подобрать замечательную команду для водной станции из нашего седьмого класса «Б». Самых сильных и самых смелых.

Вадя и Коля не ответили.

В конце концов, кто из них будет главным на водной станции, которой еще не было и в помине, не так уж важно. Важно другое. Надо немедленно приступить к строительству станции. И притом строить тайно. А потом, когда все будет готово, позвать весь 7-й класс «Б» и сказать: «Глядите, что мы построили!»

То-то будет радость! И какая! Ее хватит на целое лето! А может, и не на одно…

Но Борис держался явно вызывающе. Временами он с какой-то обидной снисходительностью поглядывал на своих друзей. У него даже голос изменился. Говорил он громко и повелительно.

— Что же вы молчите? — спросил Борис.

— Решим! — досадливо проворчал Коля. — Пожалуйста, не волнуйся!

Они прошли парк Шевченко, спустились вниз к морю и вышли на берег Отрады. Открытое море дохнуло на них, оставив на губах привкус соленой волны. Утро наливалось янтарным блеском. Касаясь крылом волны, кружились белые чайки.

У небольшой поросшей травой площадки, где когда-то стоял рыбацкий домик, Борис остановился.

— Вот здесь… — сказал он и толкнул в бок сперва Колю, потом Вадю. — Здесь мы построим водную станцию…

— Ох и здорово! — только и мог произнести Вадя.

— Молодец, Борис! — сказал Коля. — Крепко придумано!

А Борис, обернувшись к морю и глядя вдаль, говорил:

— Построим. И шлюпку с парусами достанем. Пригласим весь седьмой! Всю школу! Будем выходить далеко… И, может быть, совершим переход на остров Тендру. Я как начальник водной станции и капитан парусника…

— Опять за старое взялся? — прервал Вадя размечтавшегося Бориса, недовольно взглянул на него и принялся крутить медную пуговицу на своей куртке.

Коля тоже рассердился. Когда он был чем-нибудь недоволен, его серые глаза начинали досадливо мигать, словно в них попали песчинки.

— У нас еще нет ни водной станции, ни парусника, а он уже воображает и командует! — сказал он с укоризной.

— Имею право: моя идея!

Пуговица, которую крутили Вадины пальцы, вдруг оторвалась от куртки.

— Ты даже не похож на начальника станции… Ты толстый…

— Я? — заносчиво переспросил Борис.

— Да, как настоящая бочка!

Борис угрожающе шагнул к Ваде.

Колины глаза перестали мигать. Став между Борисом и Вадей, он примирительно сказал:

— Несчет того, кто будет начальником, мы сейчас решим… Если не хотите плыть к маяку, можно кинуть жребий.

А день разгорался. Все синей становилось широкое весеннее море. Мальчики приготовились к заплыву. Сейчас они разденутся и снова бросятся в море.

Но случилось другое.

— Эй, глядите, здесь Нина Чижикова! — вдруг заорал Вадя не своим голосом.

В самом деле, наверху, на самом краю обрыва, стояла Нина Чижикова, неизвестно откуда здесь появившаяся, и пытливо, глядела на друзей Ее золотистая челка жарко горела на солнце.

— Какая встреча! — крикнул Борис. — Подслушивать пришла?

— И не подслушивала! Вы так кричали о своей водной станции, что даже вон та чайка слыхала.

Нина указала рукой на далекую-далекую чайку, парящую над морем.

Вместо того, чтобы засмеяться, Борис сжал кулаки.

— Ты зачем одежду спрятала? — как можно строже спросил Коля.

— Знаете, — спокойно ответила Нина, — мы теперь квиты.

— Ох, хитрая! — крикнул Вадя. — Ну-ка, подойди поближе!

— И подойду! И не побоюсь! А тронете — Алеше скажу.

— Ой-ой, как страшно! — Борис изобразил на своем лице ужас и вытаращил глаза.

— Что же ты не идешь к нам? — спросил Вадя.

Нина села на край обрыва и с самым безразличным видом стала болтать ногами. Мелкие комки глины устремились вниз, шумно, как горный ручеек.

— Ой, ребята… — вдруг с тревогой произнес Коля, — она теперь все знает!

Мальчики притихли и целую минуту растерянно глядели друг на друга.

— Она об этом разнесет по всему городу! Знаешь, девчонки какие! — сказал Вадя.

— Что же делать? — Борис задумался и принялся скрести пальцами затылок.

Положение становилось крайне серьезным.

— Вот что, — сказал Коля, — лучше с ней помириться.

— Да, придется, — вздыхая, согласился Борис. — Зови-ка ее.

— Эй, Нина! Иди сюда, не бойся! — позвал девочку Коля.

Нина опасливо подошла к мальчикам.

— Вот что, — сказал Борис, — все, что ты слышала, должно быть тайной. И если ты ее сдержишь — не пожалеешь. Мы возьмем тебя в команду…

— Правда? — обрадовалась Нина.

— Правда.

— Я никому не скажу.

— Поклянись! — потребовал Борис.

— Хорошо, я согласна.

— Никому ни слова! — сурово произнес Коля.

— Никому ни слова, — повторила Нина.

— Ни полслова!

— Ни полслова!

— И даже ни четверть слова! — добавил Вадя.

— И даже ни четверть слова…

— А теперь, — Борис крепко сжал руку Нины и приказал: — повторяй за мной: «Если я, Нина Чижикова, нарушу тайну, пусть я никогда не перейду в восьмой класс и буду вечной двоечницей!».

— …и буду вечной двоечницей… — повторила Нина.

— А теперь дай честное пионерское! — еще суровей произнес Борис.

— Честное пионерское! — сказала Нина.

На душе стало веселее.

— Ну, теперь ты наша! — удовлетворенно сказал Борис. — А когда у нас будет парусник, мы зачислим тебя судовым врачом… Понимаешь, парусник… Быстрокрылый, как птица. Куда хотим, туда и летим!

— Вот славно! — воскликнула Нина. — И еще, если у нас будет опытный капитан, тогда — в даль, далекую-далекую, синюю-синюю…

— Капитан у нас будет, — заверил Борис, важно выступив вперед, — это мы решим… Вот что… Ты, Нина, постой… Мы сейчас вернемся.

Борис с таинственным видом отозвал в сторону Вадю и Колю и спросил:

— Хотите решить спор сейчас же?

— Кинуть жребий и снова к маяку? — спросил Коля.

— Нет, пусть решит она.

— Нина?

— Ну да. Мы ее спросим, и она скажет. Ведь мы же хотели кинуть жребий, а это все равно.

— Что ж, пусть, — сказал Вадя.

— Ладно, — согласился Коля.

Все трое вернулись к Нине, и Борис сказал:

— Ну-ка, погляди на нас внимательно.

Нина удивленно взглянула на мальчиков.

— По левому борту стройся! — скомандовал Борис и, обратившись к Нине, спросил: — Скажи, кто из нас, по-твоему, настоящий капитан парусника?

Стараясь принять вид бывалых моряков, мальчики стояли перед Ниной.

Застигнутая врасплох, она молчала, а потом, улыбнувшись, сказала:

— Капитана среди вас я не вижу.

— Как не видишь? — удивился Борис и сквозь зубы выдавил из себя: — Вот Коля?

Нина отрицательно покачала головой.

— Вадя?

— Нет.

— Тогда я!

— Нет, — сказала Нина. — Капитана среди вас я не вижу… Идемте в школу. Уже поздно.

Коля и Вадя сконфузились, а Борис даже обиделся.

— Ладно, ты скоро увидишь наш парусник и тогда все поймешь, холодно сказал он Нине.

Но она не ответила и, гордо подняв голову, торопливо зашагала в сторону парка.

Друзья помрачнели. У них не было никакой настоящей причины для обиды, но все почему-то сильно обиделись.

— Мы же с ней по-хорошему, а она ломается! — сказал Борис. Заставим ее ответить, и все! Возьмем и напишем ей письмо.

— Подумаешь, какая! — удивился Вадя. — К ней можно и без письма. Она ведь живет в нашем дворе. Так ведь, Коля?

— Да.

Но Борис упорно настаивал на своем.

— Письмо — важная вещь, — сказал он. Правда, он не мог сказать, почему письмо «важная вещь», но все же как-то неопределенно пояснил: — Теперь она непременно ответит. А письмо отнесешь ты, Вадя.

Вадя подчинился.

После занятий послание было готово. Вадя отнес его Нине.

«Нина, — сказано было в письме. — Сейчас же ответь на вопрос, с которым мы обратились к тебе еще утром. И, пожалуйста, не ломайся!

К. В. Б.»

Нина прочла письмо и рассердилась. Она взяла карандаш и на письме мальчиков под каждой буквой-подписью столбиком сверху вниз подставила буквы.

Получилось:

Вот достойный ответ заносчивым мальчишкам!

Она запечатала письмо в конверт, отдала Ваде и сказала:

— Сам, пожалуйста, не читай. Прочтете вместе.

Вадя возвратился к друзьям; они ждали его во дворе, в небольшом садике. Борис разорвал конверт и… Здесь даже самое острое перо и самая яркая кисть бессильны передать возмущение, охватившее неразлучных друзей.

— Счастье ее, что она девчонка! — сказал Вадя. — А нам, братцы, наука — больше с девчонками не связываться.

— Да, это ее счастье. Не то бы… — Коля не договорил, но по лицу его было видно, что, действительно, Нине пришлось бы неважно.

Борис пригрозил:

— Все равно отомщу… Я покажу ей, какой я бегемот!

После занятий все собрались у Бориса.

На улице шел дождь. В водосточных трубах урчало, пело, потрескивало. Знакомая улица почему-то казалась чужой. Прохожие, кто под зонтиком, кто в плаще с капюшоном, переходили через мостовую. Птицы молчали. И только деревья шумно и весело стряхивали с листвы сверкающие дождевые капли.

Шагая по комнате, Борис говорил:

— План такой: сначала выстроим стены. Камня и глины на берегу, сколько душе угодно. Жесть и черепица найдутся. А работать — после занятий. Три часа ежедневно. У нас шесть рук…

— Маловато, — признался Вадя.

Борис улыбнулся:

— Только свистни — и помощники к нам сбегутся толпой!

Он хотел завтра же приступить к строительству водной станции. Но мешали дожди. Приходилось сидеть дома. Порой три друга шли в гавань и там, сидя под навесом какого-нибудь складского помещения, глядели на зеленые волны, на косые потоки дождя и, если вдали показывался дымок, записывали в своих блокнотах название парохода и время его возвращения. Сухие, ничего не говорящие строчки. Но для мальчиков они звучали голосом океана, светились зорями далеких морей. Как светел и широк мир моряка!

Стать моряком, побывать в далеких морях под советским флагом вот настоящая жизнь!

— Если не стану моряком, быть мне самым несчастным человеком! — говорил обычно Борис. — Тогда лучше не жить!

И все трое пренебрежительно поглядывали на своих товарищей по 7-му классу «Б», на тех, кто думал стать врачами, механиками, агрономами. Вася Херсоненко, секретарь комсомольской организации, хотел стать ихтиологом; он не раз стыдил неразлучную тройку, но в ответ обычно слышал отрывистые, словно процеженные сквозь зубы, слова Бориса: «Что с тобой говорить! Рыбник!..»

Тем временем собралась гроза. Грянул гром. На четвертый день после злополучного заплыва друзей Алеша Чижиков и Фима Линецкий вывесили очередную классную газету «Ежик». Почти весь номер был посвящен нашим героям. Правда, ни Коля, ни Вадя, ни Борис не упоминались в «Ежике». Говорилось о каком-то Самохвальском, некоем Задралоносе и Черноморе Залиманском.

Номер «Ежика» был хорошо оформлен. Особенно выделялся рисунок, подписанный художником Сеней Ставридкиным. Рослый осводовец выбрасывает трех отважных пловцов за борт шлюпки. На борту шлюпки надпись:

Неразлучные друзья подошли к «Ежику».

Коля побледнел, Вадя — наоборот: цветом лица мог соревноваться с садовой клубникой. Борис оторопел.

Товарищи по классу стояли в стороне, не обращая никакого внимания на друзей. Пусть читают спокойно, без свидетелей, не торопясь.

«Ежик» попал в цель. Это видел каждый. Но никто из ребят не проявлял злорадства. Алеше Чижикову было даже жаль товарищей. Он питал к ним искреннюю симпатию. Ведь он сам мечтал стать моряком.

На двух последних уроках Коля, Борис и Вадя делали вид, что «Ежик» нисколько их не волнует. Мало ли что можно написать! Вот когда они объявят об открытии водной станции на берегу Отрады, интересно, что тогда скажут в классе! Никто не посмеет назвать их Самохвальскими…

Занятия закончились. Три друга торопливо собрали книги и вышли на улицу. В полном молчании они прошли квартал-другой.

— У-у-жасная пыль! — вдруг, отстав шага на два, проговорил Вадя. — Прямо в глаза…

— Плачешь, мокрица! — сказал Борис. — И ты? И ты, Коля? По лицу Коли скатилась одинокая, но довольно крупная слеза. Борис не плакал.

— Пойдем к морю, — сказал он тихо и тяжело вздохнул.

Море навеяло на них теплую целебную дрему. Вода до самого дна просвечивалась солнцем. На берегу было много рыбаков-любителей. То тут, то там слышалось тонкое осиное пение подсекаемых лесок. На куканы нанизывались десятки бычков. Попадались нередко и ставридки.

Вадя, лежа на спине, наблюдал за далекими рыбацкими парусами. Он думал о дальнем плавании. Мысли Бориса шли в другом направлении. Он думал: «А все-таки „Всевидящее око“ не совсем всевидящее. Никогда никакое око не узнает об императоре Веспасиане и дворнике Никите». А Коля дремал, положив голову на руку.

— Коля, — вдруг спросил Борис, — скажи, кто, по-твоему, «Всевидящее око»?

— Не знаю.

— А я знаю. Это Алеша Чижиков. Нина все ему рассказала… Ох, как я ее ненавижу! — сказал Борис.

Сказал и загрустил.

Не прошло, однако, и четверти часа, как он ласточкой прыгал в воду, с громким смехом нырял и кувыркался, подражая крику парящих над водой чаек.

Коля заплыл далеко-далеко.

А Вадя не купался. Держа в руках комок зеленоватой береговой глины, он что-то усердно лепил из нее: сначала вышел горбоносый, длиннобородый дед, потом голова оленя и, наконец, чертик. Рожица у чертика была грустная-грустная.

Была большая перемена. Двор школы с фонтаном в центре и скамьями в тени акаций звенел веселыми голосами. Кто упражнялся на кольцах, кто на турниках, кто просто сидел у фонтана, глядя на жемчужные, бьющие ввысь струи. Фима Линецкий, окруженный малышами-первоклассниками, читал вслух «Пионерскую правду», Женя Сименцул приводил в порядок школьную клумбу, а Валерий Стуржа, страстный поклонник кожаного мяча, подбрасывал ногой свою собственную кепку.

Поодаль, под кроной серебряной оливы, стояла неразлучная тройка. Вид у друзей был необычайно строгий и в то же время таинственный. Борис держал в руках записную книжку и наготове ручку-самописку. Составлялись списки команды будущей водной станции.

— Сименцул? — спросил Вадя.

— Он может хранить тайну. Я за него ручаюсь, — ответил Коля.

— Одно плохо, — выразил сомнение Коля, — он всегда нянчится со своими кактусами и цитрусами…

— Зато он может плотничать и никогда не хнычет, — сказал Борис. — Кто за Сименцула? Все!

— Линецкий! — назвал следующего Коля. — Он хороший товарищ.

— Верно, — поддержал Вадя. — И стихи пишет. И дисциплинированный.

— Какой же из него выйдет матрос, если он хочет быть аптекарем? — сказал Борис. — Банки-склянки…

— Ладно, не придирайся. Он напишет о нашей водной станции… вступился за Липецкого Коля.

— А плавать он умеет? — спросил Борис.

— Умеет, — заверил Вадя.

— Что ж, тогда можно, — согласился Борис, правда не очень охотно. — Теперь Вася Херсоненко?

Вася прошел единогласно. Так же прошел и Шевчук, художник 7-го класса.

Следующим Вадя назвал Валерия Стуржу.

— Он же футболист… — запротестовал Коля.

— Ничего, что футболист: он сильный, веселый и хорошо ныряет, — сказал Борис.

В список внесли и Стуржу. После этого Вадя, который с веселой улыбкой наблюдал, как Стуржа футболит шапку, сказал:

— А теперь Алеша Чижиков.

Ручка-самописка в руках Бориса почему-то сделала волнообразное движение.

— Алеша? Ну да, «Всевидящее око»!..

Все замолчали и, словно забыв о своем деле, стали глядеть на легкие, прозрачные облака, летящие к морю.

Продолжая глядеть на облака, Вадя сказал:

— Алеша Чижиков, как и мы, мечтает стать моряком… Он смелый.

— Верно, — одобрил Коля. — Жалко только, что он брат Нины… Но это ничего, я тоже за Алешу!

В конце школьного дня все, кто был внесен в записную книжку Бориса, получили необычайные пригласительные билеты — парусные кораблики, вырезанные из картона.

На борту корабликов мягким зеленым карандашом, ярким, как сама весна, было написано:

«Завтра, в четверг, в шесть часов вечера, ты должен быть на берегу Отрады. Никому ни слова.

Неразлучная тройка».

На другой день, к шести часам вечера (правда, до настоящего вечера было еще далеко — вовсю светило солнце), на берегу Отрады стали появляться ученики 7-го класса «Б».

Возле разрушенного рыбацкого домика стояли Борис, Коля и Вадя.

— Сюда, сюда! — с видом радушного хозяина кричал Борис. — Сюда, ребята! — Его глаза, всегда веселые и даже немного озорные, сейчас были серьезные и озабоченные.

Коля и Вадя приветливо встречали товарищей. Подходя, мальчики вопросительно глядели на Бориса.

— Интересно, что придумала неразлучная тройка? — спросил Шевчук, на лице которого выделялись желтые, как две соломинки, брови.

— Сейчас узнаем, — ответил Вася Херсоненко. — Что же это Алеша с сестрой не пришли?

Со стороны гавани донесся бой башенных часов и звон корабельного колокола.

Подойдя к разрушенному домику, Борис указал на него рукой и спросил у собравшихся:

— Ну-ка, ответьте, что это такое?

— Как — что? — переспросил Сименцул, и его темные с синеватым отливом глаза выразили недоумение.

— А я знаю, — сказал Валерий Стуржа, — здесь клад.

Борис сердито поглядел на Стуржу и снова спросил, указывая на разрушенный рыбацкий домик:

— Ребята, скажите, что здесь такое?

— Развалины, — ответил Вася Херсоненко.

— Правильно! Вадя, дай-ка сюда…

Вадя вытащил из кармана лист бумаги и передал Борису. Тот медленно развернул бумагу, и все увидели на ней рисунок: небольшой домик на берегу моря, с полукруглым окном и наблюдательной вышкой на крыше.

Первым, кто все понял, был Вася Херсоненко.

— Да здравствует водная станция! — закричал он обрадованно.

— Да здравствует парус! — подхватил Шевчук.

— И весло, ребята, и весло!

— Ура удочке! — подбросив вверх кепку и поймав ее на лету, крикнул Стуржа.

— А когда же мы будем строить? — спросил Шевчук. — Ведь на носу экзамены.

— Время найдется! — сказал Вася Херсоненко. — Для такого дела — и не найдется? Найдется! Вот только бы учебе не помешало.

— Не бойся, не помешает! — раздались голоса.

— Скорей бы начать! — сказал Сименцул. — У меня уже руки чешутся. Ведь я могу плотничать. Раму сделаю! Табуретки! Стол! Все могу! У входа посадим серебряную оливу, акацию!

— И морской аквариум у нас будет ведер на десять, — заявил Вася Херсоненко. — Ух, и хорошо вы придумали, ребята!

— То-то! — важно произнес Борис.

— Ребята, — подойдя к неразлучной тройке, смущенно произнес Линецкий, — «Всевидящее око» — это я. Я очень жалею…

— Ты? — удивился Борис. — А мы думали, Алеша…

— Я, я… Теперь я вижу, вы настоящие ребята!

— Где же ты тогда был, когда нас из шлюпки выбрасывали? заинтересовался Коля.

— На берегу. В купальне. Я очень жалею…

— А мы и не обижаемся, — сказал Вадя. — Что правда, то правда.

— Алеша, Алеша, Нина! — вдруг закричал Стуржа. — Отчего же вы опаздываете? Скорей сюда! Живо!

Увидев Нину, друзья переглянулись. Радостное настроение исчезло. Что ей нужно? Не думает ли она примазаться к ребятам, нахальная девчонка?

— Тоже мне морячка!.. — сострив презрительную гримасу, сказал Борис.

— Лезет не в свое дело! — заворчал Коля. — И Алеша хорош, нечего сказать: притащил на веревочке!

Вадя, стараясь не глядеть на Нину, поднял руку.

— Ребята, — сказал он, — здесь мы будем нести матросские вахты и учиться морскому делу. Я, Борис и Коля — начальники водной станции — подберем отличную команду…

— Постой, постой, — перебил его Вася Херсоненко. — А кто вас выбрал в начальники?

— Мы и выбрали! — вместо Вади вызывающе ответил Борис. — А что, не нравится?

Мальчики удивленно взглянули на троих друзей.

— Кому руководить водной станцией, решит школа, — твердо сказал Алеша Чижиков. — Может, назначат и вас, и даже наверное…

— «Назначат», «не назначат» — все уже решено! — надменно отрезал Борис. — Никто, кроме нас, не может идти на парусной шлюпке против волны!

— Или за два дня угадать шторм! — гордо добавил Коля.

— Или по звездам определять время, — заявил Вадя. — Мы хорошо знаем море.

— Знаете? А что такое девиация? — вдруг спросила Нина, недоверчиво глядя на Бориса.

Борис досадливо дернул плечом и сказал:

— Я тебе не морской словарь! Впрочем, могу сказать: это что-то с компасом…

— Нет, не «что-то», а отклонение магнитной оси стрелки компаса от магнитного меридиана, — твердо произнесла Нина. Она рассмеялась и сказала: — Нехорошо важничать, мальчики.

— Это не твое дело! — покраснев от досады, крикнул Борис. — Ты лучше скажи, что тебе здесь нужно! Строить водную станцию мы будем без тебя. Ты лишняя. Пусть девчонки из твоего класса строят себе отдельно. И подальше от нас. Вас там целый муравейник…

— Что, что ты сказал, толстый бегемот?

Алеша схватил сестру за руку и крепко сжал ее.

— Молчи! — сказал он. — Не нужно ссориться.

Школьники обступили неразлучную тройку.

— Нина дружит с нами два года… Чего вы от нее хотите?

— А еще живете с ней в одном дворе!.. — сказал Липецкий. — Нет, я не жалею, что протянул вас в «Ежике»!

— Обойдемся без Нины! Не хотим! И выбирайте: мы или она. А не хотите, уйдем… — угрожающе произнес Борис. — Можете строить сами! Только ничего у вас не получится! И со шлюпкой без капитанов у вас ничего не выйдет!

— С такими капитанами, как вы, как раз и попадешь крабам на обед, — сказала Нина.

Она стояла рядом с Шевчуком, бледная и разгневанная.

Мальчики молчали.

— Ну что, мы или Нина? — зло и нетерпеливо выкрикнул Борис. Выбирайте!

Никто не ответил.

— Ну хорошо, тогда стройте сами! Верно, Вадя? — Борис сделал шаг в сторону.

За ним, словно нехотя, шагнул и Коля. Вадя стоял в какой-то нерешительности.

— Идем! — сердито окликнул его Борис. — Посмотрим, как они управятся…

И трое друзей направились в город. Они шли медленно. Каждый ждал, что сейчас их остановят и будут просить возвратиться.

Но ничего подобного не произошло.

Товарищи долго глядели им вслед и о чем-то тихо переговаривались.

На берегу пахло водорослями, смолой и дымом рыбацкого костра.

Возвращаясь домой, три друга шагали в ногу и пели:

Вадя вдруг замолчал и почему-то безнадежно махнул рукой:

— Печальная песня, давай другую.

Запели другую, веселую:

И эта отчего-то не ладилась. Виноват был Коля. Увидев на мостовой кошку, он погнался за ней, пока не загнал ее на дерево. Борис тоже отличился: взял и сплясал на улице «козачка».

Настроение у всех было какое-то отчаянно веселое. На самом деле каждому изо всех сил хотелось скрыть свои мысли. А мысли были неприятные. Ни отчаянная погоня за кошкой, ни пляска на улице не могли заставить забыть ссору с товарищами на берегу Отрады.

Когда подходили к дому, Вадя, не в силах сдержать тревогу, спросил товарищей:

— А что, если возьмут да сами построят?

Борис сразу присмирел.

— Все из-за Нины! — сказал он.

— «Нины, Нины»! — уныло передразнил Вадя. — А по-моему, она не такая уж плохая девчонка, как мы думаем. Ведь слово она сдержала…

Борис поглядел на Вадю, как глядят на предателя:

— Верблюд!.. Ну верблюд и есть, и самый настоящий!

— И верно, что-то ты быстро забыл про верблюда, — поддакнул Коля.

— Я не забыл… — смутился Вадя, — только вот остались одни…

— Моряк должен быть гордым и никому не прощать обиды! — сердитым голосом сказал Борис.

— Угу… — невнятно пробормотал Вадя.

Разговор дальше не клеился.

Мальчики молча разошлись.

Придя домой, Борис вздохнул и снял куртку.

Елена Александровна заваривала в белом фарфоровом чайнике чай.

— Что случилось, Боря? — спросила она.

— Ничего.

— Нет, я вижу, что-то случилось.

— Ну и случилось, — признался Борис. — Вот наши ребята строят на берегу Отрады водную станцию, а я, Коля и Вадя отказались.

— Как же так — отказались? — удивилась Елена Александровна.

— Очень просто, — ответил Борис. — Мы все придумали, а они строят… Ну и пусть! На здоровье!

— Боренька, вас обидели? — пытливо глядя на сына, спросила Елена Александровна.

— Никто и не думал…

Борис ухарски присвистнул и собрался в кухню мыть руки.

— Подожди, — остановила его мать. — Скажи, школьники коллективно строят водную станцию?

— Коллективно.

Елена Александровна отодвинула чайник в сторону и строго посмотрела на сына:

— Боря, расскажи, в чем дело.

Боря тоскливо прислонился к стене. Но Елена Александровна требовательно ждала ответа.

— Это наша мысль — построить водную станцию, — наконец сказал он, — значит, мы главные…

— Ах, вот оно что… — Елена Александровна покачала головой. Знаешь, как я должна поступить, Борис? Не знаешь? Нет? Я должна взять лопату, прийти к ребятам и сказать: «Я буду работать вместо моего сына». Вот как я должна поступить. Да только жаль позорить тебя… Садись, пей чай.

Она налила сыну чай и вышла из комнаты.

Оставшись один, Борис машинально поднес стакан ко рту, отпил глоток и поперхнулся. Во дворе послышался голос Нины.

— Мирза, Мирза, Мирза! — звала она свою овчарку.

— Ничего, будет тебе бегемот! — зло пробормотал Борис и подумал: «А что, если по-настоящему похитить у Нины Мирзу? Нет, не годится… Но Нина — Ниной… Главное, Вася Херсоненко! Как он только мог принять сторону девчонки?».

Долго сидел за столом Борис и думал, угрюмый и недвижимый.

О случившемся на берегу Отрады думал и Вася Херсоненко.

Одобрит ли желание ребят строить водную станцию директор школы Анна Алексеевна? «Должна одобрить. Непременно». Петр Ильич Белов, их классный руководитель, сам в прошлом — моряк-полярник, горячо поддержит ребят. Вот только история с неразлучной тройкой…

Вася слегка вытянул губы, словно собрался тихонько засвистеть. Так он всегда делал, когда у него что-нибудь не ладилось. Он поднялся из-за стола и, поглядев в окно, решил: «Завтра соберу комсомольцев и пионеров класса. Будем держать совет».

Звезды вечернего неба ярко светили. Вот Полярная, вот Венера, вот созвездие Ориона. Вдоволь налюбовавшись, Вася направился в кухню. Там он разжег примус и поставил на него медный чайник, начищенный матерью до зеркального блеска.

Васина мать работала на судоремонтном заводе чертежницей. На том же заводе работал и Васин отец, Семен Николаевич, мастер корпусного цеха.

Со всех океанов и морей шли советские корабли врачеваться к корпусному мастеру, и Семен Николаевич, осмотрев корпус поднятого на док судна, говорил:

— Вот, на корме, видать, Бискай свое взял, отыгрался…

Моряки удивлялись и спрашивали:

— Как же вы, Семен Николаевич, догадались о Бискае?

— Очень просто, — отвечал мастер. — Бискайская зыбь особенная: вся бурлит, от нее резко, как в лихорадке, дрожит корпус корабля.

Услышав на лестнице неторопливые отцовские шаги, Вася бегом бросился к двери:

— Отец, есть новость!

Семен Николаевич вошел в комнату и, присев к столу, сказал:

— Ну-ка, Рыжик, выкладывай.

— Мы водную станцию решили строить… Чай наливать?

— Налей. Что же, давайте, ребятки. — Семен Николаевич улыбнулся, отхлебнул из стакана чай и кивнул головой. — Водная станция — дело хорошее! Кто же первый подал вам всем такую мысль? Не ты ли, Рыжик?

— Нет, — тихо ответил Вася, — это наша неразлучная тройка придумала.

— Видать, молодецкая ваша тройка! — Улыбка осветила обветренное лицо отца.

А Вася, присев к столу, раскрыл книгу. Но читать не хотелось. Все вспоминалась ссора на берегу Отрады.

Директор школы Анна Алексеевна Зимина обладала удивительной памятью. Она знала по имени и фамилии каждого ученика, знала, кто на какой улице живет и кто чем увлекается.

Когда на другой день Вася, Алеша и Женя Сименцул пришли к ней, Анна Алексеевна по озабоченным лицам ребят поняла, что произошло что-то необычное.

— Рассказывайте все, как есть, — сказала она, словно уже знала, о чем будет идти речь. — Я слушаю.

Вася стал рассказывать о водной станции и, закончив, сказал:

— Анна Алексеевна, ребята увлечены, горят желанием строить. Вот только неразлучная тройка отказалась…

Анна Алексеевна удивилась:

— Как же так? Ведь они славные ребята, влюбленные в море… Неужели я в них ошиблась? — Поднявшись из-за стола, она в раздумье прошлась по кабинету. — Да, может быть, и ошиблась. А вот ваше желание изучать морское дело я, откровенно говоря, хвалю. И за вашу водную станцию я всей душой? Ну просто всей-всей!

Анна Алексеевна возвратилась к столу и открыла журнал 7-го класса «Б».

Вася Херсоненко хорошо знал ее. «Сейчас она улыбнется, — подумал он, — кивнет головой и скажет: „Добро, мальчики!“».

Но Анна Алексеевна молчала. Это встревожило Васю.

— «Добро» не сказала, — сообщил он шепотом Сименцулу.

Анна Алексеевна закрыла школьный журнал.

— Да, ребята, не сказала, — улыбнувшись, заметила она. — А почему? Потому что в школе сейчас самая жаркая пора: приближаются экзамены. А в каникулы — пожалуйста!

— Анна Алексеевна, разрешите нам уже сейчас начать постройку водной станции! Мы начнем завтра! — горячо произнес Вася Херсоненко.

— Ну, а если у вас понизятся по какому-нибудь предмету оценки?

— Мы в тот же день прекратим работу, — заверил Вася.

— Погоди, погоди, дай подумать, — сказала Анна Алексеевна. — Кого же вы наметили?

— Липецкого, Шевчука, Сименцула, Чижикова с сестрой, Новикова, Дьяченко, — торопливо перечислял Вася Херсоненко, — и других…

Анна Алексеевна покачала головой, видимо не соглашаясь.

— Не много ли ребят? Ведь домик — не совсем домик, а рыбацкая халупа… Кто же еще?

— Стуржа.

— Нет, Стурже нельзя: он всех педагогов привел в отчаяние. И Дьяченко слабый… Вот видите, лучше всего дождаться каникул.

— Анна Алексеевна, мы их подтянем! — Алеша Чижиков поднялся и шагнул к столу. — Мы сможем, — твердо сказал он. — Ну разрешите… Пожалуйста!

— Ох, ребята, мастера уговаривать! — весело произнесла Анна Алексеевна. — Захотите — все сможете. Руки у вас крепкие и головы светлые. И давайте договоримся: если строить, так строить самим, без нянек… И старший пионервожатый не сможет вам помочь — у него сейчас много важных и сложных дел с малышами, а ваш седьмой класс «Б» почти весь комсомольский. Ну, добро, мальчики!

— Есть! — обрадовался Вася.

— Есть без нянек! — так же по-матросски ответил Алеша.

— Идите, ребята, — щуря глаза, словно от яркого солнца, сказала Анна Алексеевна. — А ты, Вася, останься.

Когда мальчики вышли из кабинета, лицо Анны Алексеевны приняло озабоченное выражение. Недовольно взглянув на Васю, она сказала:

— Как же нам быть с этой неразлучной тройкой, как вы их называете?

— Надо решать. Мы поставим вопрос на классном собрании, снова протянем в «Ежике». Пусть знают!

— А я не советую протягивать, — тихо сказала Анна Алексеевна. — Вы лучше похвалите их в «Ежике» за хорошую мысль — построить водную станцию.

— Они же упрямые, Анна Алексеевна! — удивленный словами директора, запротестовал Вася. — Их надо против шерстки.

— Похвалите. И похвалите весело, от всего сердца, — еще раз посоветовала Анна Алексеевна.

И Вася понял ее.

Но, выйдя в коридор, он в беспокойстве развел руками.

Нет, Анна Алексеевна не знает, какие они упрямые…

После урока географии, когда мальчики шумной стайкой устремились к двери, неожиданно раздался голос старосты класса, Петра Новикова:

— Борис, Коля и Вадя — к директору!

— За что же? — забеспокоился Борис. — Двоек у нас нет, поведение отличное…

— Наверное, наговорили про нас всякое… Мораль читать будет, увидите, — сказал Коля.

Но Анна Алексеевна приветливо встретила друзей.

— Присаживайтесь, — сказала она. — Я, мальчики, вами довольна!

Борис расцвел. Вадя почувствовал приятное волнение. Коля горделиво приосанился. Не так просто было заслужить одобрение строгой Анны Алексеевны!

— Вы отличники, — продолжала она, — хорошо знаете и любите море. Вот только одно удивляет меня — это ваше нежелание дружить с товарищами. Вы будущие моряки… Не верится!

Друзья переглянулись. Прошла минута. Ответа не было. Анна Алексеевна, словно забыв о неразлучной тройке, что-то быстро записывала в небольшую тетрадку. Вдруг она подняла голову и пристально взглянула на каждого:

— Не нравится мне ваше молчание, мальчики… Ох, не нравится!

— Это вы о водной станции, Анна Алексеевна? — спросил Вадя и весь залился краской. У него даже руки покраснели.

— Да, о водной станции.

— Мы хотим… Мы согласны… — начал Борис, — но только без Чижиковой. Она, знаете, как нас оскорбила!

— Нина? Ведь она добрая, скромная девочка!

— Она назвала меня бегемотом.

— А меня верблюдом.

— А я вот… козел.

— Нина?

— Истинная правда, Анна Алексеевна!

— Значит, вы обидели ее.

— И не думали!

— Тогда расскажите все по порядку. Ну, ты, Коля…

Коля неохотно стал рассказывать о ссоре. Когда он дошел до письма Нины, Анна Алексеевна рассмеялась. У нее даже слезы выступили от смеха. Сначала Борис, Коля и Вадя обиделись, а потом и сами рассмеялись.

— Я вам ничего не советую и не приказываю, — на прощанье сказала Анна Алексеевна. — Поступайте так, как велит сердце.

В этот же день к вечеру все трое сидели у ворот и глядели, как дворник Никита поливает из шланга деревья. Вадя, задумавшись, вслушивался в журчание струи.

— Знаете, — неожиданно сказал он, — верблюд очень красивый… Настоящий корабль пустыни.

Борис собрался было согласиться с Вадей, но передумал и из чувства противоречия сказал:

— Бегемот лучше верблюда!

— Лучше? Чем же лучше? Речной сонный бездельник!

— Лучше! — повторил Борис. — Он умница!

— Это бегемот умница? — смеясь, спросил Коля.

— Ну да. Не козел же! — сказал Борис.

Рассердившись, Коля с силой толкнул локтем Бориса, и тот чуть было не свалился со скамьи, на которой они сидели.

— Ладно, хватит шутки шутить! — сердито произнес Вадя и поднялся. — Да, хватит! По-моему, нам нужно прийти и сказать: «Мы согласны и мириться, и строить».

Коля не сказал ни «да», ни «нет». Он только слабо кивнул головой. Глаза Бориса стали печальными. Долго сидели молча. Наконец Борис сказал:

— Трудно…

А на самом деле не было ничего более легкого, чем прийти на берег Отрады и сказать: «Ребята, мы с вами!».

Но есть на свете такая штука — мальчишеская гордость. Такая гордость была и у Васи Херсоненко. И все же он первый собрался идти к неразлучной тройке.

А друзья в это время все еще продолжали сидеть у ворот дома.

— Хватит шутки шутить! — решительно повторил Вадя.

— Я тоже так думаю! — подтвердил Коля. — Просить нас не придут!

— Не придут? — вдруг обрадованно произнес Борис. — А ну-ка, глядите! Сам Вася Херсоненко идет… Вон переходит улицу. Видать, круто пришлось без нас — парламентера прислали!

Коля оживился, а Вадя даже великодушно сказал Борису:

— Раз так, будь нашим капитаном. Я не возражаю. Слово за Колей.

— Я тоже не возражаю… Все вышло по-нашему! — обрадовался Коля.

Так неожиданно закончился давнишний спор.

Гордый своим избранием в капитаны, Борис победно усмехнулся и встретил Васю Херсоненко едва приметным движением головы.

— Здравствуйте, ребята!

— Здравствуй, Вася.

— Я к вам…

— Видим!

— С одним разговором…

— Что же, выкладывай!

— Дело такое, — сказал Вася, — плохие вы товарищи: обиделись, как маленькие…

— Ну и обиделись, — вызывающе глядя на Васю, признался Борис, — только это не ваше дело!

— Ерунда ваша обида! — сказал Вася.

— Вадя, Коля, слышите?

— Ну да, ерунда! — подтвердил Вася. — Хватит задаваться!

— А что, может быть, вы снова протянете нас в «Ежике»?

— Можно и в «Ежике».

— Эх, Вася, Вася! Пришел нас пригласить, а «Ежиком» пугаешь! сказал Вадя, краснея.

— А как же вас еще надо приглашать? — Вася рассердился. — Ну как? Ковры-дорожки стелить вам под ножки?

— Ну ладно, мораль нам не читай! — сказал Борис. — Хотим — придем, а хотим — не придем. Ведь вы без нас все равно не справитесь… Эх вы, морячки!

Васино лицо побледнело. Он почти до крови прикусил нижнюю губу и, резко повернувшись, зашагал в сторону.

— Эй, ты, все равно без нас не обойдетесь! — крикнул Борис ему вдогонку. — Верно, ребята?

А Вася Херсоненко шел по улице, шел куда глаза глядят и думал о своей ошибке. Ведь они расценили его приход как свою победу и стали куражиться. Нет, не надо было приходить… Он сделал непоправимую ошибку.

Во второй половине апреля, в теплый воскресный день, началось строительство водной станции.

— Веселей, веселей! — голосом настоящего бригадира кричал Вася Херсоненко.

Штыковых лопат было две: у Нины и Шевчука. Алеша с Липецким выкладывали стены. Было жарко. Волосы прилипали ко лбу.

Если дул ветер, Нина подставляла под свежую струю воздуха свое разгоряченное лицо и негромко напевала:

— Дуй, дуй, ветерок!

Она крепко уперлась ногой в плечо лопаты-штыковки. Раз! — Нина всем корпусом навалилась на нее. Два! — лопата с глиной описала дугу. Три! — бросок. При этом нужно было произвести выдох. Лопату — простой шанцевый инструмент — надо хорошо знать, когда работа идет без остановки.

Работали два часа в сутки, иногда сразу после занятий, а чаще после обеда. Работа была нелегкой. Но дни пролетали быстро.

Алеша и Нина изредка до самого вечера оставались на берегу. Вот и сегодня, тут же приготовив уроки, они сидели на морской скале.

Издали доносилась песня. На теплоходах зажигались огни. На верхней террасе берега засветились окна дачного поселка.

— Вот видишь, лампочка слева, — сказал Алеша, — над самым обрывом… Там живет наш классный руководитель, учитель географии Петр Ильич Белов. Он у нас недавно, вместо заболевшего Николая Васильевича. В Петра Ильича весь наш седьмой «Б» сразу влюбился.

— Это за то, что он бывший моряк-полярник, — сказала Нина.

— Совсем нет. Он хороший учитель. Послушала бы — завидно бы стало… И, конечно, за то, что моряк, тоже. Разве ты еще не видала его?

— Нет, Алеша.

— А он сегодня был на берегу. С удочкой. Ловил бычков. Ну, высокий, толстый…

— Это я толстый? — неожиданно раздался из темноты сердитый голос.

Послышались шаги, и перед глазами сестры и брата предстал географ, Петр Ильич Белов. В левой руке он держал связку бычков, в правой удочку.

— Алеша Чижиков, неужели я такой толстый?

Не находя слов для оправдания, Алеша поднялся и стоял, опустив голову.

Петр Ильич, словно обращаясь к кому-то невидимому, продолжал:

— Вы подумайте — «толстый»!

— Извините нас, пожалуйста, — сказала Нина.

— Не прощу, нет!.. А впрочем, так уж и быть — на первый раз прощаю! — Петр Ильич добродушно засмеялся и спросил: — Не знаете ли, кто сейчас пел? Хорошая песня.

— Да. Это старый моряк, Матвей Корнеевич, — сказала Нина. — Он живет здесь, на берегу.

— Матвея Корнеевича я знаю. Кстати, ребята, как приготовляются эти киты?

— Вы не смейтесь, Петр Ильич, — ответила Нина, — они очень вкусные. Самая сладкая уха в мире приготовляется из бычков.

— Вот не знал! А чем же плоха стерляжья?

— Куда там! Стерляжья и в подметки ей не годится!

Петр Ильич весело рассмеялся:

— Вы, одесситы, — ужасные патриоты. Ваше море, ваши бычки… А на самом деле, море как море.

— Наше — самое лучшее! Так все моряки говорят. Правда, Нина?

— Правда!

— Все наши моря хорошие, — сказал Петр Ильич, вертя связку бычков. — Как же приготовляется ваша знаменитая уха? Ну-ка, Нина, скажи.

— По правилам?

— По правилам. Люблю правила!

— Сначала чистят.

— Так, чистят.

— Потом в соленой воде варят картофель, лук, а когда они почти сварятся, кладут рыбу, затем черный перец, душистый перец, лавровый лист. Еще можно лимон…

— Лимон? Неплохо! Что же, Нина, прошу дать мне урок по варке ухи по правилам… Прошу ко мне!

Алеше и Нине понравилась дача Петра Ильича Белова. Воздух был насыщен слегка горьковатым запахом цветущих персиков. Под ногами приятно шуршал гравий. Жилое помещение дачи состояло из одной просторной комнаты, обставленной простой мебелью. Большая тахта, книжный шкаф, кадка с пальмой, четыре стула, на стене карта северного побережья Азии — вот и вся обстановка.

Уху варили на веранде. Петр Ильич, приспособив под фартук кусок кальки, весело хохотал, помогая Алеше чистить рыбу. Нина разожгла примус и поставила на него кастрюлю.

Уха вышла на славу. Петр Ильич ел похваливая.

— Да, действительно хороша! — Он приветливо поглядывал на сестру и брата.

Они нравились ему. Особенно Алеша с его широким, немного выпуклым над бровями лбом, зоркоглазый, широкоплечий.

— Отчего вы, Петр Ильич, не придете к нам на водную станцию? вдруг спросил Алеша.

— Приду, непременно приду… Слышал, что вы строите. А не трудно?

— Нет, не трудно.

— Ну, может, появились какие-нибудь непредвиденные трудности?

— Да, с лесом у нас плохо, — подумав, ответил Алеша. — Но вы не беспокойтесь, нам обещали помочь шефы, судоремонтный завод.

— Ну, молодцы! Значит, все в порядке!

— Нет, не все, — грустно произнесла Нина.

— Как — не все?

Нина молчала.

— Это она о неразлучной тройке, — ответил за нее Алеша.

— Разве они не пришли?

— Нет.

Петр Ильич подошел к окну и, как показалось Нине, чему-то улыбнулся.

Взглянув на часы, висевшие над тахтой, Алеша заторопился:

— Нам пора, Петр Ильич. Спокойной ночи!

— И вам, ребята. А вот Бориса, Колю и Вадю я видел сегодня на берегу, неподалеку от водной станции.

— Возле нас? — удивился Алеша. — Неужели? Это вам показалось…

— Может быть, я и ошибся, — сказал Петр Ильич и на этот раз не скрыл улыбки.

Не прошло и четверти часа после ухода Чижиковых, как в дверь Петра Ильича кто-то постучался.

Это был Вася Херсоненко. Он держал в руке свернутый лист бумаги.

— Петр Ильич, простите, что я так поздно…

— Пожалуйста. Садись, Вася.

Вася осторожно присел на край тахты и протянул Петру Ильичу бумагу:

— Это план нашей водной станции. Все ребята хотят узнать ваше мнение…

Петр Ильич развернул принесенный план и одобрительно кивнул головой:

— Все хорошо! Все. Все. Вот только нелады с так называемой неразлучной тройкой. Неважная штука…

— И об этом вы знаете, Петр Ильич? — удивился Вася.

Вася поднялся. Губы у него чуть-чуть дрогнули.

— Петр Ильич, — сказал он тихо, — я очень уважаю Анну Алексеевну… только вот мне кажется, что отношение к этим ребятам у нее неправильное. Ну, какая-то мягкая она с ними. А по-моему, надо строже. Надо поставить о них вопрос на совете отряда и на классном собрании.

— Ты с ними говорил?

— Конечно. Решили, что мы без них не обойдемся.

— Значит, верят в собственные силы… — Петр Ильич не то насмешливо, не то одобрительно кивнул головой, закурил папиросу и добавил: — Думка у меня, Херсоненко, такая: вот-вот выбросят они белый флаг. Ведь самое трудное дело — не дружить с товарищами. Понимаешь, Вася…

Стены из легкого, пористого камня — ракушечника — незаметно поднялись над морем. Каждый камень был аккуратно обтесан крепкими мальчишескими руками. Оставалось раздобыть лес для крыши.

— Дверь можно фанерную, — говорил Алеша, — рама для окна уже есть, а стропила…

Стропила ничем не удавалось заменить.

— Где же достать лес? — беспокоилась Нина.

— Все будет, — успокаивал ее Алеша — Шефы обещали, надо ждать. Ты лучше погляди, какой у нас будет пол — из настоящей пробки!

Алеша принялся раскладывать на земле пробковую кору. Эти легкие, ноздреватые пластины были недавно выброшены на берег зыбью. Их нашел Липецкий.

Крыши еще не было: вместо нее над головой синел квадрат неба. Но водная станция уже стала обзаводиться инвентарем. Линецкий принес из дому стул, Шевчук — большой медный чайник, Нина — морской компас, а Сименцул — несколько метров парусины, вполне годной для тента. Анна Алексеевна обещала прислать стол и географические карты.

Но лес для крыши? Его не было. Вдобавок Сименцул, плотничая, сломал столярную пилу.

На море была тишина.

Ни всплесков весел, ни шороха паруса, ни шума корабельного винта. Было слышно, как выползший на берег краб ворочает под собой гравий.

— У меня звенит в ушах, — сказал Алеша.

— Это от тишины, — заметила Нина. — Звенит, как тонкая струнка.

— Тишина не звучит. Это отголоски далекого шторма, — возразил Липецкий.

— Нет, не далекого: глядите, какое небо на востоке, — сказал Вася Херсоненко. — Пожалуй, скоро заштормит.

Как бы в подтверждение Васиных слов, с юго-востока налетел резкий порыв ветра. Тишины словно и не бывало. Шорохи, всплески, далекий гул и протяжное злое посвистывание послышались на берегу.

— Что делать? — спросил Алеша. — Леса у нас все-таки нет.

Вася предложил ребятам разойтись по домам.

Всю ночь штормило море. Под утро ветер утих, и в наступившей тишине торжественно и могуче прозвучал гудок океанского теплохода.

Нина проснулась и подошла к окну. Тучи медленно ползли со стороны моря и громоздились одна на другую. Упали первые дождинки, сначала робкие, тихие, а потом дождь загудел и гулко забарабанил в окно.

Тревога охватила девочку. Что будет с их домиком? Потоки воды могут размыть стену. Алеша спит как убитый. Сразу не добудиться. Пока он проснется, пройдет много времени. А дождь идет все сильнее. Потоки желтой бурлящей воды скоро хлынут с горы. Надо немедленно бежать к морю — там, на берегу, взять лопату и вырыть канаву для стока воды…

Набросив на себя Алешину куртку, Нина стремглав выбежала из комнаты.

Было рано. Склянки в гавани лишь недавно пробили четыре часа утра. Еще гнездились в углах серых зданий ночные тени.

Перепрыгивая через лужи и поминутно попадая под каскады воды, летящие из жерл водосточных труб, девочка бежала к морю.

Город остался позади. Вот и берег Отрады. Когда Нина подбежала к домику, она удивилась, да и было чему удивляться!

Метрах в шести от западной стены домика была вырыта водоотводная канава, с усами на юг и на север. Правда, канава была еще недостаточно глубокая, но ее уже наполнили бегущие вниз ручейки. Только заботливый друг мог сделать такое доброе дело. Но кто же он, этот неизвестный? Нина оглянулась. Средняя терраса берега была безлюдна. У моря не было ни души.

В глубокой задумчивости стояла девочка над канавой.

По-прежнему лил дождь. Гулкий и неумолимый, он старался пересилить шум морских волн. Но море было сильнее.

Нина напрасно глядела на берег. Никого. Даже рыбаки и те сегодня не вышли на лов.

Лишь возле одной из скал стоял человек в просмоленном корабельном костюме и наблюдал за девочкой. Он курил трубку и улыбался.

Нина так и не увидела его.

Когда она вернулась домой, Алеша сердито взглянул на нее:

— Обожди, мама задаст тебе! Куда ты пропала? Я тебя жду, надо спешить к домику…

— А я уже там была.

— Была?

— Да, там все в порядке. Кто-то вырыл канаву. Отличную, с усами на юг и север.

— Ну, это неразлучная тройка! — обрадовался Алеша.

— Нет, не они, — печально сказала Нина. — Я тоже сначала так подумала…

— Они, они! — настаивал Алеша.

— Нет. На глине остались следы от сапог.

— Каких?

— Самых обыкновенных: больших, с вафельными подошвами.

— Эх, здорово! — воскликнул Алеша. — Значит, у нас появился еще какой-то таинственный друг!

— Не Петр ли Ильич? — спросила Нина.

— Он носит ботинки.

— Тогда старший пионервожатый Николаев.

— Может быть, — кивнул головой Алеша. — Только он носит туфли. Может быть, наш дворник Никита… У него есть сапоги.

— Есть, только у них подошвы гладкие.

— Откуда ты такая всезнайка? — улыбнулся Алеша.

— Я видела, как дядя Никита мыл свои сапоги под краном… Но кто же все-таки этот таинственный друг?

— Объявится, — уверенно сказал Алеша.

— А если не объявится?

— Значит, нам помогает какая-нибудь морская сирена. Но, как известно, сирены не носят сапог с вафельными подошвами. И вообще, откуда ты взяла, что это сапоги?

Все было готово — дверь, оконная рама и наблюдательная вышка, похожая на корабельную рубку, — а леса для стропил все еще не было.

Мальчики решили поторопить шефов.

— Пойдемте к ним все вместе, — предложил Вася Херсоненко. — А ты, Нина, останешься на берегу.

Секретарь директора судоремонтного завода приветливо встретила мальчиков.

— Пожалуйста, доложите о нас директору, — попросил Вася Херсоненко.

— Алексей Федорович занят, с Москвой разговаривает…

— А мы подождем.

— Смешной вы народ! Ведь все в порядке. Мы, шефы, лес вам дадим, только нельзя же так сразу, по щучьему веленью!

— Нам к директору, — упрямо сказал Херсоненко.

— Занят. Очень занят. — И, взглянув на ребят и почему-то весело подмигнув, секретарь сказала: — А что, если я дам вам слово, что лес сегодня же будет у вас, тогда уйдете?

— Уйдем, — ответил Вася.

— Ну, честное слово!

А Нина в это время сидела на водной станции.

Весь день с севера тянуло свежестью; к концу дня ветер переменился — подул с юга. На берегу стало жарко. Нина решила выкупаться. Она быстро сбежала вниз, к морю…

Те, кто ранней весной приходил в Отраду, наверное, видели разбитую штормом «Анастасию» — шаланду, которая всем своим днищем вросла в береговой песок.

Но не только от штормовой зыби шаланда пришла в негодность. На ее правом борту, ближе к носу, зияло несколько дыр — следы от снарядов малокалиберной скорострельной пушки.

Шаланду считали безнадежной. Лишь один старый рыбак, в прошлом боцман торгового флота, Матвей Корнеевич Прохоров, думал иначе.

«Жить будешь, развернешь еще парус», — говорил он, дымя своей кривой черной трубкой.

И тот, кто видел шаланду ранней весной, теперь не узнавал ее. Очищенная от песка и ракушек, с просмоленными бортами и мастерски заделанными пробоинами, она приобретала мало-помалу настоящий ходовой вид.

Матвей Корнеевич любовно восстанавливал шаланду. В то время как ребята возводили стены, он настилал палубу, мастерил руль и тут же, на берегу, отделывал стройную мачту.

Раздевшись недалеко от «Анастасии», Нина вошла в воду. Плывя вдоль берега, она с любопытством наблюдала, как трудится старый моряк, всегда молчаливый, всегда держащий в зубах кривую матросскую трубку.

Открытое бронзовое лицо старика казалось суровым. Взгляд зеленоватых глаз, обычно обращенных к морю, был задумчивый, строгий и в то же время приветливый. Матвей Корнеевич жил в домике на берегу Отрады, получал пенсию, рыбачил и занимался ремонтом осводовских шлюпок. Он ладил и с парусом, и с волной. И никто не сказал бы, что этот мирный рыбак, шестидесяти лет от роду, был боцманом катера «Скадовск», на котором моряки-партизаны остановили туманной ночью фашистский транспорт с грузом термитных мин.

Глядя, как девочка резво, по-дельфиньи плещется в воде, Матвей Корнеевич отложил в сторону кисть, которой красил борт шаланды, и негромко произнес вслух странное имя:

— Энка!

Нине, выходящей из воды, послышалось, будто Матвей Корнеевич позвал ее.

— Я слушаю вас, дядя Матвей! — радуясь случаю познакомиться с ним, крикнула Нина.

— Разве ты Энка? — спросил Матвей Корнеевич. — Ты Нинка. И Алешу я знаю.

— А я думала, вы совсем не знаете нас…

— Как не знать — ведь соседи, — вытряхивая из трубки пепел и вновь набивая ее табаком, ответил моряк.

Тем временем Нина пристально рассматривала сапоги Матвея Корнеевича.

— Дядя, — краснея, выговорила она, — вы извините… Очень толстые у вас подошвы.

— Ничего, подходящие.

— Можно их посмотреть?

Прежде чем ответить, Матвей Корнеевич с некоторым удивлением взглянул на девочку, а затем, дружески хлопнув ее по плечу, сказал:

— Ой, и хитрая ты девчонка!

Нина смутилась.

— Ладно, гляди, — улыбнулся Матвей Корнеевич. — А лучше и не гляди: это я у вас повозился.

— Вы?

— Я.

— Спасибо, дядя Матвей!

— Не за что, — махнул рукой Матвей Корнеевич.

Вечерело. На теплоходах зажглись рейдовые огни. Вдоль берега пронесся рыбацкий сейнер «Отважный». Замигали то ярко-зеленым, то ярко-красным лампы маяка.

— Красивые огоньки, — глядя на них, промолвила Нина. — Они, наверное, что-нибудь говорят.

— «Добро пожаловать!» — говорят они. Душа радуется, когда видишь их после дальнего рейса.

Матвей Корнеевич улыбнулся, осторожно погладил девочку по голове шершавой рукой и сказал:

— Ну, Нина, до завтра!

А мальчишки все не возвращались. День прошел зря. Нина собралась было уже уходить домой, как вдруг заметила Алешу, Васю и Шевчука с драгоценной ношей — тремя досками в руках. Нина бегом бросилась к ним навстречу, радостно сообщая:

— Алеша, Вася, я узнала: наш таинственный друг — дядя Матвей.

— Неужели он?

— Он, ребята!

— Здорово! — обрадовались мальчики.

— Это нужно ценить. Ведь мы мечтали познакомиться с ним. Он настоящий, бывалый моряк.

— Партизан!

— Здорово!

— Нина, зажги свет и занеси доски, — попросил Алеша.

Нина зашла в домик и зажгла фонарь «летучая мышь».

— Сюда, сюда! — громко и радостно закричала она. — Глядите.

На полу лежали доски, фанера и новая пила. На одном фанерном листе было написано мелом: «Видите, шефы вас не подвели».

— А я купалась и не видела, когда все это привезли! — смущенно призналась Нина.

— Молодцы шефы! — крикнул Вася Херсоненко. Он взял фонарь из рук Нины и, высоко подняв над головой, торжественно произнес: — Через два-три дня наша водная станция будет готова. Только нам еще придется крепко потрудиться, ребята!

— Есть, Вася!

Всеми звездами неба и всеми огнями порта светила южная ночь.

В воскресенье, как только начали гаснуть последние утренние звезды, строители водной станции собрались на берегу. Работа шла весело, споро. К полудню достроили крышу. Укрепили флагшток на вышке. Теперь оставалось немного — побелить стены, смастерить тент из парусины.

В фабричных гудках, рокоте портовых кранов и напеве весенней легкой волны промчался день, солнечный, быстролетный. Алеша Чижиков, беливший стены, устало отложил кисть в сторону.

— На сегодня хватит, — сказал он. — Завтра обязательно закончим.

— Давайте сегодня! — предложил Шевчук. — Поработаем при свете фонаря.

— Верно! А сперва отдохнем и поужинаем, — добавила Нина.

Она развела костер и поставила на огонь чайник. Все подсели к костру, усталые, запыленные. Неожиданно поднялся Алеша:

— А что, если крыша протекает?

— Быть не может! — возразил Липецкий. — Посмотри, какая она прочная, красивая.

— Вот было бы здорово, если бы пошел дождь! — сказал Шевчук. Сразу бы узнали.

— А мы обойдемся без дождя. — Вася Херсоненко оживился.

— Как же так?

— Очень просто: будем лить воду из ведра, морскую, — ответил Вася.

После чая Алеша взобрался на вышку. Сименцул в цинковом ведре таскал морскую воду. Нина привязывала к ведерной дужке веревку и кричала, как грузчики в гавани:

— Вира помалу!

Алеша поднимал ведро и с силой опрокидывал на крышу. Вылили десять полных ведер. Все было хорошо. Крыша не протекала. Вылили еще шесть. Все было в полном порядке. И еще два…

— Вода! — крикнула Нина тревожно.

Все торопливо вбежали в помещение водной станции. С потолка падали капли. Одна из стен потемнела от сырости.

Вася поглядел на Алешу, Алеша — на Васю. Оба не произнесли ни одного слова. А вода просачивалась. Определить место течи было невозможно.

— Придется законопатить по-корабельному, — наконец заговорил Алеша. — Все швы до единого.

— Значит, не закончим завтра? — упавшим голосом спросила Нина.

— Нет, еще два-три дня. Сами виноваты… — с грустью признался Вася.

Петр Ильич не ошибся, когда сказал Алеше и Нине, что видел на берегу неразлучную тройку. Притаившись за высокой скалой, мальчики жадно следили, как идет строительство водной станции.

У стен, выложенных из камня-ракушечника, пестрели майки Алеши, Васи и Нины. Иногда слышалась песня.

— Не понимаю, зачем мы сюда приходим? — спрашивал Вадя и сурово глядел на Бориса.

— Интересно… А вот про вышку они забудут… Куда им! Моряки! — не слыша товарищей, угрюмо бормотал Борис.

— Верно, Вадя, ты прав: зачем мы сюда приходим? — сердился Коля, притаившийся у скалы.

— А Нина, Нина!.. — кричал Борис. — Глядите, и мореплаватель, и плотник… Вся в стружках… Знаете, я ей кактус в прошлом году подарил. Редкий… Теперь жалею. И Колосов здесь. Тот, что боится всплеска морской воды! Эх, ребята, на кого они нас променяли!

— Хватит тебе, Борис, петушиться! Никто не станет нам кланяться! — разозлился Вадя.

— Станут, станут, головой отвечаю!

— Головой ответишь? — еще больше разозлился Вадя. — Головой? Ну, тогда дай расписку, что отвечаешь головой.

— Какую расписку? — насторожился Борис, чувствуя что-то недоброе в словах Вади.

— Боишься? Ну вот, Коля, сам видишь, какой у нас капитан!

Борис с достоинством поднял голову.

— А команда у меня — сплошные нытики! Вадя, иди мириться с Ниной… Эх ты, корабль пустыни!

— А ты бегемотище!

— Повтори-ка, что ты сказал!

— Нет, ты повтори!

— Хватит! Ну вас, дошкольники! — как всегда примиряющим тоном сказал Коля. — Давайте лучше больше сюда не приходить.

— И не будем! Зачем приходить? Еще увидят и скажут, что мы завидуем им. Правильно, Коля!

Но все же они приходили сюда, на берег Отрады. Приходили каждый день.

И однажды, придя на свой наблюдательный пункт, они увидели карикатуру — круглое лицо Бориса, нацарапанное на камне, по-видимому, осколком стекла. На голове карикатурного изображения, наподобие пучков волос, были выведены строчки:

— Нина! — сжав губы, сказал Борис. — По почерку узнаю.

Даже Вадя, который был не прочь примириться с Ниной, на этот раз возмутился.

А Коля молчал, моргая глазами, словно в них попали песчинки.

— Теперь мы ее проучим! — решительно заявил Борис. — Отомстим? Мишку Пахомова с Каретной забыли? Забыли. Тюфяки мы соломенные! Борис с укором поглядел на друзей, словно они одни были во всем виноваты. — Вот что, Коля. Сможешь ли ты наловить к вечеру штук шесть кошек?

— Смогу, — сказал Коля. — А что?

— Мы их спустим к ней в форточку! Ночью. Пускай наберется страху…

— Нет, так мстить низко! — решительно отказался Вадя.

Коля, отвернувшись, глядел на море.

— Ну, тогда я сам все сделаю! — решительно заявил Борис. — И сегодня же ночью.

— Эх ты, капитан над кошками! — горько усмехнулся Вадя. — Надо придумать что-нибудь другое… Ну, например, тоже карикатуру.

— Нет, кошки лучше! Подумаешь! Поколотить ее нельзя — девочка. Напугать нельзя — низко… Так всякие Нины и Мишки на голову сядут, да еще и погонять будут!. Давайте сотрем это творчество!

Но они ошиблись. Не Нина, а Валерий Стуржа, случайно обнаруживший тайное укрытие неразлучной тройки, вырезал карикатуру на береговой скале.

Бориса, Колю и Вадю недаром прозвали неразлучными друзьями. Их всегда видели вместе. Втроем они готовили уроки. Втроем ходили в кино. Но в последнее время Борис, казалось, избегал своих товарищей. Возвращаясь из школы, он сидел дома, уткнувшись в книгу.

Правда, когда во дворе раздавался условный свист щегла, он все же выходил, но вид у него был грустный. Он молчал и почему-то не глядел на товарищей.

В воскресенье вечером Коля и Вадя подошли к окну Бориса. На свист щегла выглянула Елена Александровна.

— Разве Борис не с вами? — спросила она.

— Быть может, он в кино пошел — сегодня воскресенье, — сказал Коля.

Улыбнувшись, Елена Александровна кивнула головой.

Но когда она отошла от окна, Вадя сказал:

— Нет, не может быть, чтобы он без нас пошел в кино. Борис не такой… Я думаю, он в библиотеке.

Но и в библиотеке Бориса не было.

— Где же он? Может быть, с ним что-нибудь случилось? забеспокоился Вадя. — Разве ты не заметил, что он в последнее время какой-то странный?

— Заметил.

— Может быть, он смотрит голубей Никиты?

Мальчики направились ко второму двору, где находились пожарная лестница и сараи со шлангами. Голубятня Никиты была старательно выкрашена зеленой краской. К ней примыкала белая лестница с веревочными перилами. Голуби ворковали, шумели крыльями, клевали корм. Их было шестнадцать пар — турманов, пожарных, трубачей, перевертней и пара египетских желтых с розовыми злыми глазами.

Перед грудастым белым голубем стоял дворник Никита.

— Почтарь! — увидев Колю и Вадю, сказал он, сияя каждой черточкой своего рябоватого лица. Впрочем, Никита сейчас же помрачнел и, обернувшись к Ваде, сурово спросил: — Ну-ка, скажи, кто ты такой?

— Я?

— Ну да!

— Я школьник.

— Пионер?

— И пионер.

— А что значит пи-о-нер? — спросил Никита.

— Это значит, дядя Никита, — подумав, ответил Вадя, — что где бы ты ни находился — будь это суша, воздух и море, ты должен быть верным сыном Родины.

— Вот это правильно! — удовлетворенно кивнул головой Никита. И если ты верный сын Родины, то должен быть и первым помощником государству.

— Да, согласился Вадя.

— А раз так, — сказал Никита, — отвечай: дом наш государственный чи хутор пана Гаврилы?

— Государственный.

— То-то… — сказал Никита. — А вы лопату забрали и не вернули. Эх вы, помощники!

— Какую лопату? — удивился Коля.

— Вы что, дядя Никита, бросьте, — залившись краской, ответил Вадя.

— Как ты сказал? — рассердился Никита. — Борис взял. Жильцы видели.

Друзья переглянулись.

— В Отраду! — закричал Коля. — Он там… Он там! Вадя, за мной! Дядя Никита, лопату мы принесем. Сегодня же!

Вечерело. Оставшись один, Никита стал свертывать цыгарку и, скрутив ее, назидательно повторил:

— Помощники!

Наступило долгожданное воскресное утро. К перилам наблюдательной вышки прибили табличку:

Мальчики подходили к стенам из ракушечника, заботливо ощупывали их, и легкий, пористый камень, как губка впитавший в себя свет солнца, казалось, теплел еще больше.

Женя Сименцул, будущий садовод, тщательно исследовал почву вокруг водной станции. Он искал место для посадки белых акаций.

Алеша Чижиков все глядел и глядел на вышку с мачтой, на ярко-зеленую крышу, на флюгер в виде скрещенных стрел и никак не мог насмотреться.

Водная станция была похожа на корабль, только что спущенный со стапелей верфи. А внутри на стенах, пахнущих свежей известью, висели диковинные вещи: морские звезды, океанский краб-великан и зубы кашалота. Тут же, на стене, висели навигационные карты северо-западного бассейна Черного моря. А компас? А карта мира, выложенная на фанерном щите Шевчуком из цветной черноморской гальки? Ими смело можно было гордиться. А флаг на мачте?

Даже Валерий Стуржа, равнодушный ко всему на свете, кроме футбола, и тот радовался.

Вася и Нина на одной из рыбацких шлюпок отплыли далеко от берега, чтобы поглядеть водную станцию с моря.

Там, далеко от берега, Нина сказала:

— Жаль, что с нами нет неразлучных. Правда, Вася?

— Правда, — согласился Вася.

— Ты, наверное, очень плохо думаешь о них? Скажи.

Вася не ответил, только сильней налег на весла.

А Нина снова спросила:

— Вася, а знаешь, кто выровнял ночью площадку?

— Матвей Корнеевич. Все так решили.

— Нет, не Матвей Корнеевич. Это сделали они. Я тогда на море была и сама видела…

Вася Херсоненко бросил весла. На его лице проступили веснушки: так всегда бывало, когда он радовался.

— Так вот они какие! Отчего же ты молчала?

— Не хотела раскрывать их тайну. Ведь тайна эта не плохая, а хорошая… Вася, давай вернемся.

Вася не ответил и еще сильнее налег на весла.

Вскоре на берег пришла и Анна Алексеевна.

— Молодцы! — сказала она. — Знаете, ребята, я боялась, что ничего у вас не получится… А вот глядите, какая красавица-станция! Ну, спасибо! Всегда будьте дружными!

— Есть, Анна Алексеевна!

А внизу пело, шумело море, всплескивая голубой прибойной волной.

Спустя два дня на перемене перед последним уроком Липецкий прикрепил классную газету к фанерному щиту.

Борис, Коля и Вадя съежились, словно на них дохнуло ледяным ветром.

Но надо было быть мужественными. Надо было всем показать, что они ничего не боятся.

— Прочтем! — сказал Борис и первый подошел к «Ежику».

«Большое всеклассное спасибо Борису Ифанову, Коле Матюшенко и Ваде Попову за их ценную мысль — построить на берегу Отрады водную станцию.

Только очень жаль, что они сами не участвуют в строительной работе. Но мы верим, что они в дальнейшем наверстают упущенное…

Всевидящее око».

Борис дважды прочел заметку. Не поверил. Протер глаза кулаком. Снова прочел. От стыда он не знал, что делать. Впрочем, Борис испытывал не только стыд, но и радость.

— Вадя, Коля! — позвал он друзей. — Скорей сюда!

А дождь шумел. В листве деревьев, не умолкая, звенел воробьиный гомон, и каждый листок, когда на него падала дождевая капля, вздрагивал трепетно и счастливо.

На другой день светило веселое майское солнце.

Май — месяц купальщиков.

Борис, Коля и Вадя, перекинув через плечо плавки, шли к морю.

Вадя предложил купаться на Ланжероне, Коля — в Аркадии, а Борис — в Отраде.

— Там в воде скалы, — сказал Борис друзьям. — Захватим скалу и пролежим на ней до самого вечера, а из маек сделаем тент.

С Борисом согласились.

Но, как назло, все скалы были заняты удильщиками бычков. Неразлучной тройке пришлось раздеваться на берегу.

Вода искрилась. Иногда на ее поверхности появлялись мелкие жемчужные пузырьки и показывалась похожая на люстру медуза.

— Мы должны наверстать упущенное, — сказал Вадя. — Сделаем лестницу для вышки и достанем сигнальные флажки. Обучим всех.

— Всех! — повторил Борис. — Но только не Нину…

— Заладил одно и то же! — досадливо отозвался Вадя. — Давайте лучше купаться!

В воду бросились с разбега. Ныряли. Делали под водой стойку, вертелись колесом так, что вода под ними становилась белой, как молоко.

Когда вышли на берег, Борис лег на песок и вдруг признался:

— Вчера, когда я шел к «Ежику», у меня поджилки тряслись…

— А нам с Вадей, думаешь, было лучше? — начал Коля. Но Вадя перебил его:

— Освобождается скала!

Схватив одежду в охапку, они бросились в воду. В это самое время с другой стороны маленькой бухты стремительно бросилась к скале какая-то девочка в зеленом купальном костюме: она на четверть минуты опередила пловцов.

Это были Нина.

Мальчики остолбенели. И в самом деле — тот, кто взглянул бы на них в эту минуту с берега, мог свободно принять их за три сваи, вбитые в морское дно.

Ярко светило солнце.

— Вылезайте, поместимся, — приветливо сказала Нина.

— Тебя нужно отдубасить, Чижикова, — мрачно произнес Коля.

— Отдубасить? Это… это чересчур мягко, — заикаясь сказал Борис. — Вадя, какое самое большое дерево в мире?

— Баобаб, — стараясь не глядеть на Нину, ответил Вадя.

— Вот-вот! — сердито продолжал Борис. — Тебя, Чижикова, нужно отбаобабить.

Нина засмеялась.

— Ты злая, — сказали мальчики.

Они стояли по пояс в воде, всем своим видом выказывая холодное презрение к Нине.

Нина улыбалась.

— Не ломайтесь, — предложила она, — выходите… — Она подвинулась к самому краю камня. — Ну, чего же вы надулись, как павлины? Давайте мириться. — И первая протянула руку друзьям.

— Ни за что! — крикнул Борис.

Вадя молчал, весь красный от смущения. Смуглое лицо девочки с золотистой челкой улыбалось ему.

— Пойдем, — сказал Коля и уронил в воду рубашку, которую держал под мышкой.

— Постойте, не уходите… — просила Нина. — Да выходите же из воды!

Непобедимая армада дрогнула. Коля первый выбросил белый флаг и вылез из воды. Вторым сдался Вадя. Один Борис остался на месте. Казалось, он предпочитал исчезнуть в морской воде, чем помириться с девчонкой.

— А знаешь, Борис, — глядя на него, вдруг сказала Нина, — кактус, который ты мне подарил в прошлом году, я пересадила в красивое ведерко…

— Кактус? — приятно удивленный, глухо промолвил Борис и, кряхтя, вылез на камень.

Веселыми водяным струйками сверкала зеленая морская скала.

Ребята, занятые подготовкой к экзаменам, все не появлялись на водной станции. Лишь в воскресенье утром на берег Отрады пришла неразлучная тройка, а за ней Алеша и Нина, Вася Херсоненко, Шевчук и Липецкий.

Старый моряк обрадовался.

Он поднял над головой руку и закричал:

— Сюда, ребятки, живей! Ждет вас «Анастасия»!

Вадя первым понял слова старого моряка.

— Ура, поздравляем, дядя Матвей! — взволнованно закричал он и сбежал к морю.

Мальчики окружили Матвея Корнеевича и крепко жали его большую шероховатую руку.

Стояло обыкновенное морское утро. Высокое небо — без единого облачка. Неподвижна вода. И только волна, рожденная килем проходящего судна, порой с мягким шумом набегала на берег.

— Начнем, — спокойно, а на самом деле волнуясь, сказал Матвей Корнеевич.

Борис предложил произвести спуск шаланды на воду по всем корабельным правилам — с музыкой и цветами. При спуске нос «Анастасии» должен разрезать шелковую ленту, переплетенную листьями клена.

Но Матвей Корнеевич отдал команду:

— Давай, дружки, налегай!

Борис, Вадя и Коля по левому борту, по другому — Матвей Корнеевич, Алеша и Нина столкнули шаланду в воду.

— Теперь живо на борт!

Волна весело хлестнула борт «Анастасии» и сказала: «Здравствуй!». В ответ шаланда дружески поклонилась волне.

Снова море, долгожданное, голубое. Мог ли об этом думать разбитый рыбацкий парусник, выброшенный на берег штормом?

Ласковая рука Матвея Корнеевича вдохнула в него жизнь. «Еще развернешь парус» — не зря было сказано моряком.

И парус развернут. Он полон ветра.

Широк и однообразен шум моря. Но тот, кто по-настоящему любит морской простор, слышит в нем звучание многих песен, то тихих, словно вечер теплой весны, то сурово-торжественных, как медь оркестра.

Набирая скорость, шаланда весело скользила по воде.

— Ход, ход-то какой! — говорил Коля.

— И маневренность классическая! — восхищался Вадя. — И красивая!

А Борис, любуясь парусом, сказал:

— Хорошо бы хоть раз в неделю выходить на такой шаланде далеко в море…

Матвей Корнеевич с хитрецой взглянул на Бориса, задумался и вдруг объявил:

— Вот что, дружки: с наступлением каникул «Анастасия» — в вашем распоряжении. Можете совершить путешествие. С вами пойду и я.

От неожиданной радости на палубе все притихли.

А ветер свежел и тугой, живой силой наполнял парус шаланды.

На «Анастасии» могло поместиться восемь, самое большее девять человек экипажа.

Но как-то в полдень на берег пришла Анна Алексеевна. Она отозвала Петра Ильича в сторону и долго о чем-то с ним говорила, а потом с самым загадочным видом увела с собой.

Каково же было удивление мальчиков, когда спустя часа два к стоянке «Анастасии» подошла парусная шаланда «Стрела» с Петром Ильичом на борту!

Он сошел на берег, собрал всех в кружок и громко объявил:

— Слушайте, друзья! Наш шеф, судоремонтный завод, дал нам еще одну шаланду. Ее поведу я.

— Ура! Вот хорошо! — обрадовались школьники.

— А что будет с водной станцией? — спросила Нина.

Все поглядели на водную станцию. Была она очень хороша ослепительно белая, издали похожая на маяк. С ней жалко было расставаться.

— Мы держали совет. Водную станцию передадим седьмому классу «А». Временно, — ответил Нине Вася Херсоненко.

— А Стуржа будет у них боцманом, — сказал Борис. — Он смышленый. Вот только все еще не приходит…

— Наверстывает упущенное по футболу, — заметил Вадя.

Это была правда. Валерий Стуржа все свое время отдавал футболу. Возвращаясь домой, с головы до пят покрытый пылью стадиона, он счастливо улыбался. Наконец-то он свободен! Ни Борис, ни Коля, ни Вадя не заставят его сидеть за книгой!

Но прошла всего лишь неделя, и Стуржа почувствовал, что его тянет к школьным друзьям. И неожиданно Валерий принял решение.

Он пришел на берег Отрады.

В это время Борис, полулежа на корме «Анастасии», глядел, как Липецкий красил маленький камбуз светло-серой краской.

— Липецкий, быть тебе коком… Ты не зря красишь камбуз! — крикнул Борис и состроил насмешливую гримасу.

— Буду, если меня назначат, — спокойно ответил Липецкий.

— Назначат, не беспокойся, — подтрунивал Борис, — больше некого. А по мне, лучше утонуть, чем быть коком. Не терплю кастрюльного царства!

При этих словах Петр Ильич, который учил Шевчука, как нужно вязать узлы, нахмурился, что с ним случалось редко. По-видимому, он хотел что-то сказать, но, увидев на берегу Стуржу, отвернулся от Бориса и приветливо махнул Валерию рукой.

Стуржа был странно одет. На голове болельщика сидела малиновая жокейка с козырьком, похожим на арбузную корку. Его костюм из парусины был настолько широк, что в него свободно вошел бы еще один Стуржа. В одной руке он держал удочку, а в другой — небольшой, литров на десять, бочонок с бронзовой ручкой.

Вряд ли кто-нибудь из самых знаменитых путешественников выглядел так живописно.

— А я с вами, — голосом, словно это было самое обыкновенное дело, объявил Стуржа.

— Куда с нами? — удивилась неразлучная тройка.

— В море.

— А футбол?

Валерий махнул рукой, как человек, который твердо решил пожертвовать всем, чтобы не расставаться с друзьями, и сказал:

— Бочонок пригодится для неприкосновенного запаса воды. Его прислал вам мой отец, бондарь…

— А разрешат ли тебе родные отправиться с нами в путь? — спросил Петр Ильич.

— Решено, — живо ответил Стуржа. — Еще сегодня утром отец мне сказал: «Валерий, иди и попросись на парусник, может быть, морской ветер выдует из тебя увлечение футболом…» Только напрасно: я мяч крепко люблю.

В этот вечер, оставшись на водной станции, Петр Ильич и Матвей Корнеевич принялись составлять судовые роли «Анастасии».

Утром они стали известны экипажу:

Прохоров Матвей Корнеевич — капитан.

Матюшенко Николай Сергеевич — матрос 2-го класса.

Попов Вадим Максимович — матрос 2-го класса.

Чижиков Алексей Георгиевич — матрос 2-го класса.

Херсоненко Василий Семенович — матрос 2-го класса.

Чижикова Нина Георгиевна — фельдшер.

Ифанов Борис Михайлович — кок.

Борис покорился. На море дисциплина железная. Правда, он был недоволен и свое недовольство выражал степенным ворчанием:

— Почему я? Почему не Нина? Она девочка, хозяйка.

— Тебе это очень подходит, ты прирожденный кок: толстый, солидный, — утешал товарища Вадя. — Назначь меня коком — я бы и глазом не моргнул. Кок — это тот же матрос, особенно на паруснике.

Но Борис ворчал:

— Какой же я повар? Все будет гореть. Однажды я жарил яичницу с макаронами, и она вспыхнула, как нефтеналивное судно. Команда выбросит меня за борт…

— Выбросим и не пожалеем. Ты должен сытно и вкусно кормить команду. Мы поможем тебе, не бойся. Почитай поваренную книгу. Коля, у твоей мамы, кажется есть…

На берегу, где стояла «Анастасия», стали появляться родные будущих моряков. Они с видом знатоков тщательно осматривали шаланду.

Елена Александровна, увидев сына, едва помещавшегося в камбузе, с поваренной книгой в руках, хохотала до слез. Сюда приходили девчонки, подруги Нины, особенно часто — черноглазая Майя Фомина.

На Бориса, который все знал и старался говорить боцманским басом, она глядела, как на героя.

— Ах, как бы мне хотелось пойти в плавание! — призналась Майя.

— Тебя-то еще не хватало! — ответил Борис. — Сиди лучше дома.

Нина сердито взглянула на Бориса, взяла Майю под руку и направилась с ней к Матвею Корнеевичу.

Вскоре были объявлены и судовые роли «Стрелы»:

Белов Петр Ильич — капитан.

Липецкий Ефим Захарович — матрос 2-го класса.

Стуржа Евгений Богданович — матрос 2-го класса.

Шевчук Александр Афанасьевич — матрос 2-го класса.

Фомина Майя Алексеевна — фельдшер.

— И она!.. — Майя решительно не нравилась Борису, а почему, он и сам хорошо не знал. — Она все время говорит «ах» и вертится… Нет, она — не Нина! — признался он Ваде.

— Конечно, до нашей Нины ей далеко, — сказал Вадя. — А все-таки славная девчонка! Она интересуется ботаникой и бабочками.

— Что ж, пусть идет, — не очень охотно согласился Борис.

Все свободное время, а теперь его хватало от зари до зари, команды шаланд проводили на берегу. Мыли и скребли палубы, сооружали на «Стреле» камбуз — маленький очаг, накрытый футляром из листовой жести, — ловили бычков, купались, отдыхали, слушали море, вечно зовущее, живое.

— В нем всегда музыка, — сказал Вадя. — Море еще хороший рассказчик, только нужно понимать его язык.

— С чем только не сравнивают море! — задумавшись произнес Шевчук. — Оно — как пламя голубое!

— Верно, как пламя! — Нина заслонила ладонью глаза и спросила: — Скажи, Липецкий, какое сегодня оно? Ты пишешь стихи…

— Я бы сказал, как Горький, — смутившись, ответил Липецкий, оно сегодня смеется.

— Море — как футболист! — вдруг заявил Стуржа. — В нем великолепный натиск.

Против сравнения Стуржи восстали. Все спорили. Все были правы, возможно был прав и Стуржа…

Море спало. Волоча за собой серебряный хвост воды, вспененной мощным винтом, к гавани приближался океанский теплоход «Курск», ветеран Черноморского торгового флота.

Шли последние приготовления. Петр Ильич проверил на воде каждого из команд обоих парусников. Стуржа и Шевчук хорошо шли против волны. Борисом, Вадей и Колей он не мог нахвалиться.

Зато Херсоненко и Майю Фомину он так тренировал, что те с трудом выходили из воды.

— Ничего, ничего, — ободрял их Петр Ильич, — это оттого, что вы еще не соблюдаете ритма дыхания. Наладится.

А Матвей Корнеевич показывал, как нужно управлять парусами, объяснял, как по звездам определять путь, и старательно обучал сигналам на море: днем — флажками, а вечером — фонарем.

Водную станцию стали подготовлять к сдаче седьмому классу «А» по инвентарному списку. Список составил Борис Ифанов, который не забыл внести в него даже флюгер на крыше.

Была избрана и хозяйственная комиссия. В нее вошли: Петр Ильич, Матвей Корнеевич, Борис, Вася Херсоненко и Липецкий. Председателем выбрали Бориса, казначеем Липецкого. Путешествие финансировали родители. Когда собралось сто двадцать рублей, Борис заявил:

— В целях экономии, в интересах…

Тут все удивились необычным для Бориса словам и рассмеялись.

Борис не смутился. Не обращая внимания на смех, он продолжал:

— Ну да, в целях экономии мы будем ловить рыбу, рвать мидии и, может быть, даже охотиться…

— Верно, — сказал Вася Херсоненко. — Давайте совсем без денег. Ну, например, мы путешественники, потерпевшие кораблекрушение… Нам все надо добывать…

— Введем самую суровую экономию, — сказал Борис. — А если похудеем — ничего. Для нас даже лучше…

— Ну, в отношении экономии Борис, того… Перехватил. Скупиться не будем, — сказал Петр Ильич, — а рыбачить будем. Это хорошо. Судовые запасы пополнятся свежей пищей. А теперь… — Петр Ильич выдержал недолгую паузу и отдал команду: — Поднять сигнал «К плаванию готовы!»

Сигнальные судовые флажки вспорхнули вверх и затрепетали на вышке.

Задумавшись, глядел на флажки и Петр Ильич. В последнее время он часто оставался ночевать на берегу — то на водной станции, то у Матвея Корнеевича, с которым он крепко подружился. Теперь все старались приходить на берег как можно раньше. Приносили с собой хлеб, огурцы, масло, иногда перловую крупу. Коля брал длинный шест с металлическим черпаком на конце, влезал на скалы и рвал со дна мидии — черные двустворчатые ракушки.

Из перловой крупы и мидий Нина варила плов. Выходило удивительно вкусно.

Еще склянки не пробили шести утренних часов, как на берег пришли провожающие. Среди них были папы и мамы, педагоги и школьники. Пришел и дворник Никита.

Он бережно держал в руках клетку с голубем.

— Дорогие хлопцы, — сказал он, церемонно поклонившись ребятам, — сердечно прошу вас испытать голубка. Отпустите его с Тендры[1] с письмом ко мне, окажите любезность.

— Пожалуйста, дядя Никита!

Пока Борис привязывал клетку с почтовым голубем к мачте, Никита говорил:

— Глядите за ним, дорогие хлопцы. Кормите три раза в день коноплей — вот она в кульке, — поите чистой водой.

— Ладно, дядя Никита, не сомневайтесь, — заверил Борис. — Только вопрос — долетит ли?

— Долетит, безаварийная птаха, — сказал Никита.

Вслед за поручением Никиты посыпался целый ряд других. Для пополнения биологического кабинета школы требовалось привезти гербарий, коллекцию бабочек и редкие экземпляры водорослей.

— Смотрите не забудьте. Экспонаты везите бережно, не повредите, — то и дело напоминал заведующий учебной частью, биолог Николай Петрович Королев.

Коля Матюшенко брал с собой незаконченную модель клипера. Стуржа собирался взять кожаный мяч, но потом раздумал и передал его на хранение Колиной маме. Линецкий взял с собой книги, Майя Фомина сетку для ловли бабочек. Елена Александровна принесла сыну целую корзину пончиков, вертут, пампушек.

Когда Борис только чуть-чуть поднял салфетку, которой была заботливо накрыта корзина, у него просто потемнело в глазах.

— Что ты со мной делаешь, мама? — горестно проговорил сын. — Меня и так дразнят сластеной, а теперь я еще прослыву обжорой!

— Моряк должен есть за троих, — совершенно серьезно ответила Елена Александровна.

— Но я же лопну! Ну, давай, чтобы никто не видел… — И Борис поспешно утащил корзину на камбуз.

Багаж Шевчука, состоявший из нескольких громоздких свертков, привлек всеобщее внимание.

— Что у тебя такое? — спросил Матвей Корнеевич.

— Холст, краски, палитра. Я буду писать море.

Пришла и дряхлая бабушка Майи в синих очках.

— Майечка, где ты? — тонким голоском кричала она.

— Я здесь, бабушка, на баке!

— На баке? Какой такой бак?

— На корабельном… Сейчас сойду на берег и объясню.

Час отплытия приближался.

Молодые матросы, чувствуя на себе взгляды провожающих, смущались и старались заняться каким-либо серьезным делом. Но все было тщательно подготовлено к отплытию. Кое-кто из команды немного позировал.

Борис в горделивой небрежной позе стоял то на баке, то на корме, то с видом сурового морского волка беседовал со знакомыми о путешествии, словно речь шла о простой поездке в Лузановку.

Стуржа тоже бравировал, надвинув на самые глаза козырек жокейки.

Коля был задумчив и тих.

Красная от волнения Майя Фомина объясняла бабушке, что такое бак.

Алеша, Нина, Херсоненко с нетерпением ждали команды «Все на борт, ставь паруса!». Линецкому и Шевчуку немного взгрустнулось — то ли им было жаль расставаться с родными, то ли тревожила неизвестность. Что ждет их вдали, в безбрежном синем просторе?

Позже всех пришла Вера Михайловна Чижикова. Она хозяйски осмотрела шаланды и осталась довольна осмотром.

— Ну, мореплаватели мои, держитесь! — сказала она. — Алеша, смотри за Ниной, а ты, Нина, присматривай за Алешей.

Утро предвещало солнечный день. Шумел порт и рокотом судовых лебедок о чем-то веселом и радостном кричал морю.

Но вот голоса провожающих умолкли. К воде подошли Матвей Корнеевич, Петр Ильич и Анна Алексеевна.

— По левому борту стройся! Вахтенным поднять флаги! — раздалась команда.

Флаги взлетели.

Команда выстроилась. Наступила торжественная тишина. Матвей Корнеевич поднялся на палубу «Анастасии», Петр Ильич — на палубу «Стрелы».

Анна Алексеевна еще ближе подошла к воде.

— Ребята, желаю вам самого самого счастливого плавания! Море широкий путь! Дружите с ветрами!

Паруса развернулись, и шаланды сразу устремились в морскую даль, навстречу солнцу.

Тендра — небольшой остров в Черном море.