Популярность романа «Карьера» Русанова» (настоящее издание — третье) во многом объясняется неослабевающим интересом читателей в судьбе его главного героя. Непростая дорога привела Русанова к краху, к попытке забыться в алкогольном дурмане, еще сложнее путь его нравственного возрождения. Роман насыщен приметами, передающими общественную атмосферу 50–60-х годов.
Герой новой повести «Суть дела» — инженер, изобретатель, ключевая фигура сегодняшних экономических преобразований. Правда, действие повести происходит в начале 80-х годов, когда «странные производственные отношения» превращали творца, новатора — в обузу, помеху строго регламентированному неспешному движению.
Посвящается А. В. Жигулину
Следователь посмотрел в окно и усмехнулся про себя, подумав, что окно не выручит. Надо искать. А как ты будешь искать, если даже сам потерпевший несет какую-то чушь, сегодня одно, завтра другое?
Странный тип. Учился в университете. Бросил. Поездил по России не хуже путешественника. Говорит — искал где лучше. Знаем мы этих ищущих! Пьяницы и бездельники в лучшем случае.
Интересно, что искал он у этой гулящей бабы, где его пристукнули?
Так-то оно так. А все-таки… Он снова придвинул к себе постановление, обмакнул перо в чернила и после минутного раздумья написал:
Следователь Кузьмин был уже совсем не молод и за свою долгую жизнь повидал достаточно, чтобы уметь держать себя в руках, но Русанова он в первый же день почти возненавидел. Лежит весь в бинтах, как мумия, и откровенно издевается.
— Не переживайте, следователь! Если у вас из-за меня неприятности по работе, вы только намекните, что надо сказать, и я скажу. В лучшем виде подам, в литературной обработке. Это противоречит вашим принципам? Бросьте, следователь! К чему сомнения? Надо делать так, чтобы тебе было лучше, а истина перебьется. Ей не привыкать… Искренне вам советую, пока я такой добрый и глупый, воспользуйтесь этим, потом будет поздно. Можете заодно водочки прислать… С водки я такой разговорчивый — умрете, до чего интересно! Исповедь сына века! Не хотите? Жаль!.. А то бы мы с вами на паях соорудили целый роман под названием «Карьера Русанова»…
Потом, уже в последнюю встречу, сказал:
— Вы меня извините, товарищ следователь. И плюйте на меня… Плевать на меня — одно удовольствие!
— Так-то оно так, — повторил следователь. — А все-таки…
Он запер дело № 266 в сейф и пошел спать.
Если бы тем майским утром тысяча девятьсот сорок девятого года Геннадию Русанову сказали, что через пять лет он будет валяться на грязных нарах в Усть-Кедоне, а через десять лет его привезут в больницу с ножевой раной в спине; если бы ему сказали, что все эти длинные, темные годы, наполненные хмельным ужасом и постоянным изо дня в день желанием уйти, уехать, убежать от самого себя, у него впереди, — он бы не поверил. Потому что в это просто нельзя было поверить, проснувшись от яркого, щедрого солнца, стелящегося по полу медовыми квадратами, от гомона за распахнутыми окнами и от того, наконец, что тебе исполняется сегодня семнадцать лет…
— Доброе утро! — сказал он себе. — Позвольте поздравить вас с днем рождения и пожелать вам всяческих благ, в первую очередь, чтобы ваш любимый преподаватель математики свернул себе шею. Нет, пусть живет, я нынче добрый. Экзамены сданы, тройка по алгебре заработана.
Он встал и посмотрел на себя в зеркало. Ну кто бы мог подумать, что в этой бурлацкой груди бьется нежное сердце? Никто не подумает: разве это плечи баловня судьбы? Но заметь себе, Гена, все в строгой пропорции, так что, в общем-то, ничего. Приличный такой мальчик, с некоторой даже томностью во взгляде, если приглядеться.
В дверь постучали.
— Войдите!
Вошел Сальери — огромный рыжий волкодав с извиняющейся мордой. Он сегодня проспал, не разбудил Геннадия вовремя и теперь виляет хвостом.
— Не виляй, старина, можешь отдыхать до осени, я набираюсь сил, и будить меня больше не надо… Эге, да у тебя опять ухо разодрано! Влетело, что ли?
Облезлый кот Тюльпан колошматил Сальери почем зря, отбирал еду, загонял под диван. Геннадий предложил было назвать его Моцартом, дабы восстановить историческую справедливость, но мама сказала, что это кощунство.
Часы за стеной пробили десять.
— Порядочные люди на работе. Ладно, я тоже сбегу. Поеду с Павлом в Измайлово, буду лежать на траве и смотреть в небо… Ну-ка, это что такое?
Геннадий взял с тумбочки листок бумаги и присвистнул:
— Ну, старина! Не ожидал. Спасибо! Это… приятно, в общем.
Когда Геннадию исполнилось пятнадцать лет, его отчим, профессор Викентий Алексеевич Званцев, сказал:
— Вот ведь беда какая. Просто не знаю, что тебе подарить. В магазинах одни золотые портсигары.
— Подарите мне машину, — посоветовал Геннадий.
— Машину? Хм… Резон, конечно, в этом есть, но что ты с ней будешь делать?
— Буду гонять на ней по дачному поселку. Там ни одного милиционера.
— Хорошо, — сказал профессор. — Считай, что моя «Победа» принадлежит тебе.
В день шестнадцатилетия Викентий Алексеевич подарил ему автомобильные краги и корочки для удостоверения шофера.
— Очень остроумно, — сказал Геннадий. — Кстати, нельзя ли сменить левый задний баллон? Не баллон, а лысина.
— Ты наглеешь!
— Фи, профессор! Разве это так уж много для единственного пасынка? Я ведь не прошу отделать щиток китайской черешней…
В конце концов, это была игра, потому что не все ли равно, кому принадлежит в этом доме собрание сочинений Элизы Ожешко, резной буфет или машина? И все-таки Геннадию было приятно держать сейчас в руках дарственную, по которой он с сего числа является владельцем «Победы».
— Милый ты мой ученый! — рассмеялся Геннадий. — Снова ты меня надул! Права я получу ведь только через год… Ладно, Викентий Алексеевич, за мной не пропадет. Когда я через десять лет буду в белой чалме разъезжать по заграницам и беседовать с послами и шахинями, я подарю вам самый лучший «кадиллак». Или кусочек пирамиды. Как прикажете…
Завтрак стоял на столе в гостиной, потому что в столовой натирали полы, а есть на кухне домработница Даша не разрешала. Это было бы нарушением устоев, которые она хранила свято…
Русановы жили в огромной квартире со множеством комнат, чуланов и переходов, с изразцовыми печами и постоянным сквозняком.
Геннадий любил эту прочную, старую квартиру со своим устоявшимся за многие годы запахом и даже со своим сверчком за печкой, но уютнее всего он чувствовал себя в кабинете профессора, в полутьме, где тускло светились золотые обрезы собранной еще отцом библиотеки.
Здесь был особый мир. Здесь жил Писарев, Геннадий читал его и испытывал чувство суеверного страха оттого, что ему все понятно и все интересно. У себя в комнате Геннадий повесил его портрет и написал: «Помни! Он умер в двадцать семь лет, а сделал — на века».
Здесь жил Хайям, лукавый мудрец, который советовал выпить вино, пока его не выпили другие, а сам хмельному кубку предпочитал радостный хмель любви и дружбы.
— Он для тех, кто умеет читать, — говорил обычно их сосед, большой знаток и любитель Востока. — А кто не умеет, для тех он опасен. Он может посоветовать предать друга и насмеяться над истиной.
А еще здесь был камин. По воскресеньям они с Викентием Алексеевичем топили его специально припасенными смолистыми поленьями, садились в кресла возле небольшого столика с кофе, и профессор говорил, что англичане хоть и скучный народ, но с камином они придумали неплохо.
В такие вечера в кабинет приходила мать, ложилась на диван и читала. Геннадий всю жизнь помнит ее почему-то именно так — лежит, укрывшись пледом, и читает, время от времени поднимая голову, словно проверяя, все ли на месте.
Отец Геннадия умер. Это было так давно, что он ничего не помнил, кроме того, что в доме всегда было много всяких людей. Но зато он хорошо помнил день, когда их давний знакомый Викентий Алексеевич Званцев перестал быть просто знакомым и сделался его отчимом.
Все получилось просто. Вернувшись из школы, Геннадий еще в прихожей услышал неторопливый голос профессора, которого помнил столько же, сколько себя, успел за эти годы привыкнуть и к толстой собачьей дохе, и к ботам, что всегда аккуратно стояли под вешалкой, и к тому, что он сидит с мамой в гостиной и пьет чай из специального стакана с подстаканником, что-нибудь рассказывает, обязательно интересное. Рассказывая, он обращался не только к маме, но и к Геннадию, с самых ранних лет признав в нем ровню, и это, пожалуй, больше, чем что-нибудь другое, привязало Геннадия к Званцеву.
Викентий Алексеевич был высок, сухощав, рассеян, любил кошек, носил очки в золотой оправе, толстый шарф и вязаную фуфайку, страдал бессонницей. Он заведовал кафедрой физиологии в том же институте, где работал когда-то отец, и был влюблен в мать чуть ли не со школьных времен.
Эта романтическая история Геннадию положительно нравилась, хотя он иногда и улыбался про себя при виде трости с набалдашником и суконных бот, стоявших под вешалкой.
На этот раз профессор был в пиджачной паре, отчего выглядел слегка фатовато. Он усадил Геннадия рядом с собой, налил ему рюмку вина, чего никогда раньше не делал, и сказал, что они с мамой решили пожениться. Какие у него есть по этому поводу соображения?
— Вам жить, — сказал Геннадий. — Тем более, что рано или поздно это должно было случиться. Надеюсь только, что профессор не будет ставить меня в угол? А честно говоря, я рад, Викентий Алексеевич: иметь в доме взрослого мужчину — это хорошо. По крайней мере, так пишут в книгах. Отчим, когда приходит в семью, начинает приручать пасынка, возит его на охоту и на рыбалку. А нам что делать? Охотиться вы не умеете, рыбу тоже не ловите. Но я думаю, что у нас с вами найдутся точки соприкосновения. Правда?
— Заяц во хмелю, — сказала мама.
— Отчего же во хмелю? Я просто планирую нашу жизнь на ближайшее будущее. А точки соприкосновения… Они ведь у нас всегда были, правда, Викентий Алексеевич?
Внешне все оставалось по-прежнему. Как и раньше, Геннадий был почти полностью предоставлен самому себе — эта система воспитания в доме Русановых была теоретически обоснована еще тогда, когда Викентий Алексеевич мог влиять на Геннадия лишь в качестве друга дома.
— Вольный выпас молодняка, — говорил он с улыбкой, — оправдал себя еще в древние времена. Чем больше самостоятельности, тем больше толку. Воспитывать надо дурака, а умный сам себя воспитает. Следует лишь помнить, что, воспитывая себя, он будет постоянно оглядываться по сторонам, и если рядом окажутся негодяи и пустомели, то всякие разговоры о добре и справедливости будут ему непонятны…
Профессор был слишком старым другом, чтобы его перевоплощение в главу семьи могло что-то изменить. Геннадий по-прежнему всю неделю вертелся как белка в колесе, вставал в шесть и ложился за полночь, потому что мир с каждым днем становился все богаче, а Геннадий с каждым днем становился все жадней. Рано проявившаяся склонность к языкам еще в пятилетием возрасте заставила родителей отдать его сначала немке, потом англичанке, и обе они, словно сговорившись, привили ему прочный нижегородский акцент. Позднее, когда он, увлекшись Саади, стал изучать персидский, Викентий Алексеевич посоветовал ему придерживаться той же школы…
Мир становился богаче. В секцию бокса он попал случайно, но уже через год стал подавать надежды. Болты и гайки были для него железным хламом, он бы не смог разобрать мясорубку, но после того, как Викентий Алексеевич однажды увез его на загородное шоссе и посадил за руль, Геннадий понял, что без машины ему не жить, и уже через месяц довольно сносно копался в моторе.
— У тебя гуманитарный склад ума с уклоном в мордобой и автодело, — смеялся профессор. — Однако двоек ты по алгебре нахватал, по-моему, сверх меры. Не можешь сообразить, где встретятся два пешехода?
— У меня нет времени, — отмахивался Геннадий. — Встретятся где-нибудь, если приспичит.
— Пожалуй. Но я слышал, что у вас в школе некоторые учителя-ретрограды до сих пор не допускают с двойками к экзаменам?
— Такой факт имеется.
— Вот видишь. Между прочим, в высшей школе тоже не перевелись еще осторожные люди, не решающиеся принимать в институт без аттестата зрелости.
— Придется учесть, — смеялся Геннадий.
В другой раз профессор спрашивал:
— Это правда, что ты кого-то сильно избил?
— Правда.
— А за что?
— За дело.
— Ты уверен?
— Викентий Алексеевич, неужели вы думаете, что драка сама по себе может доставить мне удовольствие?
— Согласен. Но в таком случае не лучше ли было прибегнуть к экзекуции без лишних свидетелей? Во избежание, так сказать, кривотолков?
— Нет. Это было бы не лучше. Суд надо творить на людях.
— Ты прав, Гена. Я как-то не подумал…
Так выглядела система «вольного выпаса» на практике…
Геннадий уже было собрался позвонить Павлу, но тот его опередил.
— Привет, — сказал он. — Чем мы заняты? Не желаешь ли двинуть на лоно? Можно в Петровский парк. Там закусочная есть, сосисок поедим.
Геннадий улыбнулся. Ну еще бы! Куда же как не в благословенные тимирязевские кущи.
Павел помолчал, потом сказал язвительно:
— С приобретением тебя.
— Ты откуда знаешь?
— Весь дом знает. Как же, такое событие. Дворник утром Викентию Алексеевичу замечание сделал, что машина на штакетник наехала, а он говорит: обращайтесь к хозяину, машина не моя, знать ничего не знаю… Хлопотная у тебя жизнь будет.
— Не злопыхай, — сказал Геннадий. — Это неприлично. Жди меня внизу…
Сколько Геннадий помнил Павла — а помнил он его всю жизнь: жили они в одном доме и учились в одном классе, — Павел всегда возился с мышами и лягушками, собирал гербарии. Два года назад Павел выпросил себе где-то возле Тимирязевки кусок земли и стал разводить там всякие диковинные растения, о которых писала сперва «Комсомолка», а потом и толстые научные журналы.
Геннадий, у которого в голове был кавардак, иногда откровенно завидовал его одержимой трезвости и умению в двух словах выразить смысл жизни.
— Мы — крестьяне. Наше дело — земля. Работа. Такая, знаешь, чтобы кости трещали. Мичурин — гений. Земля должна быть садом.
Ему проще: он уже знает, что делать в жизни, или, по крайней мере, думает, что знает. Это тоже хорошо. Отец биолог, и он будет биологом. Династия. Жену подыщет по специальности, чтобы веселей лягушек резать, или чем они там занимаются, биологи?..
Прямо возле Тимирязевки начиналось Подмосковье. Автобусы распугивали кур, в заросших лопухами и крапивой палисадниках мирно дремали собаки. Улицы носили тихие и ласковые названия — Соломенная, Лиственная, Тополиная. В огромных окнах общежитий горел настоящий деревенский закат.
— Очаровательно, — сказал Геннадий, который всю жизнь прожил в Москве и был откровенно равнодушен к природе, путал ольху с осиной, любил «Березовую рощу» Куинджи и скучал в лесу. — Удивительные места! Какой воздух! Сколько экспрессии! Пойдем, что ли, в сосисочную. У меня аппетит появился от сельских пейзажей.
— Сидел бы дома, — буркнул Павел.
Они подошли к запруде, где под ветлами сидел старик в соломенной шляпе и таскал из пруда квелых карасей.
— Караси в сметане — фирменное блюдо русского ресторана.
— Ты часто бывал в ресторане?
— Я, Паша, читаю художественную литературу. — Геннадий вдруг заговорил шепотом: — Ты посмотри сюда… Да нет, не на карасей, ты сюда посмотри! Как это понимать?
Минуту назад ее еще не было, а сейчас она стояла и смотрела на старика, на воду, по которой плавали утки, на лодочную станцию — смотрела на весь мир, который сегодня увидела впервые, потому что убежала из Третьяковки, с полотен Васнецова, убежала, забыв переодеться и отрезать косу. Она еще не знала, что по городу нельзя ходить в белом платье и так хлопать голубыми глазами величиной с блюдце, нельзя теребить перекинутую через плечо косу…
Она вышла из зеленых зарослей, как выходят из сказки.
— Очень приятная девушка, — тихо сказал Павел.
— Это не девушка, Паша. Это фея. Разве ты не видишь — у нее волосы светятся. У нее даже лента голубая… Ты знаешь, как ее зовут?
— Откуда? — удивился Павел.
— Голову на отсечение, что ее зовут Таня! Хочешь спорить? Сейчас я с ней познакомлюсь.
— Идем лучше в закусочную. Ты же хотел…
Геннадий покачал головой. Он приподнял кепку и с наглостью ягненка, идущего на заклание, сказал:
— Здравствуйте, Таня! Не правда ли, отличный денек?
— Здравствуйте, — растерянно ответила девушка. — Только…
— Я обознался, вы хотите сказать? Ничуть. Вы меня не знаете, я вас тоже. Но люди, прежде чем познакомиться, всегда бывают незнакомы. Это не важно. Важно другое — вас зовут Таня?
— Таня… Но откуда?..
— Очень просто, Танюша. Смотрю — стоит девушка, которая просто не имеет права не быть Таней, так же, как, скажем, Кармен не может называться Изольдой. Усвоили? А это Павел. Я — Геннадий. Вы — Таня. Все мы комсомольцы, так что в смысле духовного родства дело на высоте. Идемте с нами?
— Слушайте, ребята, вы немного чумные, да?
— Может быть, — сказал Геннадий. — Зато с нами не бывает скучно…
И вдруг замолчал, сообразив, что произошло чудо. Небольшое, самое крошечное, но все-таки.
— Так вы действительно Таня? Правда?
— Правда.
— Ну-ну… Вам уже, конечно, говорили, что у вас чудесные косы?
— Говорили.
— И про глаза говорили?
— И про глаза, — рассмеялась Таня. — И стихи читали. Вы тоже будете читать стихи?
— Мы крестьяне, — сказал Геннадий, косясь на Павла. — Мы от сохи. Воротничков не носим… Слышите, какой запах? Это цветут липы. Наверняка — липы. Или не липы, Паша?
Павел пошмыгал носом.
— Это левкои, — сказал он. — Тут рядом целое поле цветов. Самое большое в Москве. Хотите посмотреть?
— Обязательно, Паша. Веди нас. Тут где-то и твои владения? Что ты там выращиваешь — баобабы или каучуковые деревья?
— Идемте, — сказала Таня. — Очень люблю цветы… Только бы не перепутать, кто из вас Павел, а кто Геннадий.
На цветочном поле Павла встретили как своего. Он ходил с каким-то дядей в халате и говорил по-латыни. Потом они все трое прямо среди бела дня стали рвать цветы, и никто им даже слова не сказал, потом, в довершение всех чудес, Павел вынес из оранжереи розу и церемонно преподнес ее Тане. Она была сражена. Она сказала, что впервые встречает таких болтунов и нахалов, но, если эти болтуны и нахалы такие рыцари и если они к тому же хозяева цветочного царства, она готова и дальше терпеть их общество.
Потом они сидели в парке, слушали, как над головой ссорятся грачи, и ели втроем два бутерброда, которые Таня захватила из дома. Она приехала сюда к подруге, на Соломенную сторожку, собирались пойти с ней в Дендрологический сад… Да, она очень любит зелень, но не любит ездить в Парк культуры или в Сокольники: там слишком много народу.
Какая милая мордашка, думал Геннадий. Ему неудержимо хотелось погладить ее по голове или взять за руку… Таня. Вот оказия. И вправду Таня. Возникла из ничего, вышла из зеленой стены леса, появилась просто так, чтобы он мог сидеть и смотреть на нее.
— Это здание, — Павел кивнул на главный корпус академии, — строил сам Растрелли. Внутри — закачаешься! Позолота, зеркала, лепные потолки, окна — сами видите какие. Ажурные! И вообще…
Ай, что делают с нами женщины, рассмеялся про себя Геннадий. Пашенька заговорил о Растрелли. Сейчас он будет читать стихи.
Но Павел остался верен себе до конца.
— Отсюда вышло русское земледелие. Здесь родилась зоотехния. Если хотите, я свожу вас в музей коневодства. Там висит портрет самого Сметанки, родоначальника орловской породы. История этой породы очень любопытна, я потом расскажу вам… Ну, а вы, Таня, чему решили посвятить себя?
— Я люблю меха.
— Это по части торговли? — вмешался Геннадий, который почувствовал, что его затирают.
— Нет, зачем же? Я закончу институт и буду разводить лисиц и бобров.
— Вы молодец! — энергично сказал Павел. — Это стоящее дело. Имейте в виду, что вам придется поехать на Север разводить не бобров, а песцов и американских норок, это наиболее рентабельно. В условиях Крайнего Севера — великолепная кормовая база. Мы с вами, кстати, можем встретиться. Я собираюсь изучать почвы в бассейне Индигирки и Яны.
— А вы? — Таня обернулась к Геннадию. — Мы с вами тоже встретимся где-нибудь на Таймыре?
— Нет, Танюша, мы с вами встретимся завтра возле кинотеатра «Ударник» и пойдем смотреть заграничный фильм про буржуев. У вас есть телефон? Вот и прекрасно… А на Север я не поеду, я холодов боюсь.
— Геннадий будет дипломатом, — солидно сказал Павел. — Каждому свое.
Потом Таня засобиралась домой. Просила не провожать, у нее по дороге разные дела. Села на трамвай и помахала рукой.
— Упорхнула птичка, — грустно сказал Павел.
— Не беда, Пашенька. Встретитесь на Севере и продолжите разговор о пушном звероводстве. А мы встретимся с ней завтра и будем есть мороженое. Ты не сердишься?
— Ну что ты? Я ведь так…
Уже под вечер, собираясь домой, они набрели на афишу, которая извещала, что сегодня в клубе академии состоится лекция о положении в биологической науке.
— Пойдем, — сказал Павел.
— Это еще зачем?
— Как хочешь. Я пойду. И тебе не мешало бы для кругозора. Очень интересно, как они там будут старого монаха распинать. Про Менделя, надеюсь, слыхал?
Про Менделя Геннадий слыхал. И не раз…
Лектор был молодой, бойкий, ходил по эстраде и энергично жестикулировал. Он говорил о том, что советская агробиология не допустит, чтобы шарлатаны и перерожденцы от науки тормозили поступательный ход прогресса.
— Вместо того чтобы повышать продуктивность животноводства и выращивать два колоса там, где рос один, эти, с позволения сказать, ученые превращают свои лаборатории в пристанище мракобесия и поповщины! Они изучают влияние лунного света на мух!
Зал хохочет. Зал рукоплещет. Интерес к биологии в последние месяцы стал всеобщим. О перерожденцах пишут в газетах, говорят по радио, о них можно услышать в очереди и на остановке трамвая. Все, кажется, живут одной проблемой — что это за выродки такие появились на здоровом теле советской науки и как им до сих пор не дали по рукам.
— Наследственность формируется под влиянием внешних условий и накапливается во всем организме, — повторяю, во всем! — а не в мифических генах, как это утверждают вейсманисты-морганисты! Бредовое учение Менделя сковывает творческую инициативу наших хлеборобов и животноводов!
Геннадий растерялся. Он жил в атмосфере постоянных разговоров о проблемах биологии. В дом часто приходили, друзья и сослуживцы Викентия Алексеевича. Геннадий, во многом, естественно, не разбираясь, знал, что ученые давно спорят о путях эволюции, о наследственности, о внутривидовой борьбе и других, столь же далеких от него вещах, но только сейчас он начинал понимать, что это не спор, а борьба, и что вопрос поставлен прямо и категорически.
Кто прав?
Решать, конечно, не ему. Он вспомнил, как Викентий Алексеевич говорил, что именно работы основателя современной генетики Менделя легли в основу теории наследственности и что, только развивая и дополняя его учение, можно рассчитывать на успех в управлении наследственностью…
И вот теперь лектор доказывает, что Мендель — неуч и пройдоха, а его учение — вреднейшая ересь.
Если это верно, значит, работы Викентия Алексеевича тоже вредная ересь? Кстати, может ли быть в науке ересь? В науке могут быть заблуждения. Хорошо, допустим, что Викентий Алексеевич заблуждается, но ведь его работы печатают? Хорошо бы выпустить перед аудиторией не только этого лектора с потной лысиной, но и профессора Званцева. Вот бы пух полетел!
После лекции долго шли молча.
— Ну что? — спросил Геннадий.
— Брехня все это! — зло выпалил Павел. — Крючкотворство!
— Ты уверен?
— Ничего я не уверен. Но ты мне скажи, кто же так спорит? Одним — кафедры для таких вот, прости господи, лекций-водевилей, другим — мордобой! Ты почитай стенограммы сессии ВАСХНИЛ. Это что? Дискуссия? Это вырубка леса! Академика Дубинина, самого, можно сказать, ведущего генетика, даже не пригласили, в известность не поставили, а вылили на него ушат грязи… Ладно, Гена, чего там. Ты все равно в этом ни бельмеса…
Вечером, когда Геннадий поведал Викентию Алексеевичу о лекции, тот сказал:
— Несведущим разобраться трудно. Я не одобряю эти публичные выступления: вопрос слишком сложен и принципиален, чтобы вот так, с бухты-барахты выносить его на суд людей. Очень легко извратить… Борьба будет трудной, Гена. Но истина восторжествует.
…Утром он проснулся с мыслью, что сегодня встретит Таню. Это была хорошая мысль, радостная, и он не торопился вставать, придумал несколько интересных тем для разговора и прикинул, под каким предлогом выудить у профессора полсотни, чтобы сводить ее в кафе-мороженое.
Потом обнаружилось, что книжку с ее телефоном он потерял. Они с Павлом полдня звонили по номерам, которые казались им похожими, но все без толку. Геннадий поехал к «Ударнику» — вдруг она ждет его там? — проторчал у входа несколько сеансов. Тани не было. Он погрустил неделю и успокоился. Впереди еще будут другие Тани…
Август был на исходе, когда комсорг строительной бригады объявил, что пора закругляться. Завтра им торжественно вручат заработанные деньги, а сегодня после обеда состоится комсомольское собрание.
— Мы потрудились хорошо, — сказал он, — Теперь надо так же хорошо подвести итоги.
Два месяца Геннадий и Павел работали на строительстве университета. Среди московских школьников в то лето прошел слух, что все молодые строители будут зачислены в институты вне конкурса. Соблазн был так велик, что предложение скоро превысило спрос. На одну лопату нашлось пять желающих. Но ненадолго. Энтузиазм, питаемый корыстью, не выдержал испытания дождем, зноем и носилками, от которых немели руки. Все получилось по справедливости. Мальчики с внешностью киногероев отправились пробовать свои силы на массовых съемках, девочки с осиными талиями вернулись на диету, а возле железного остова храма наук остались самые упрямые и жилистые.
Как-то еще в начале лета Павел сказал:
— Не успеешь обернуться, год проскочит. Надо искать ходы. Конкурсы везде дикие. Голова головой, но хорошо бы заручиться.
— Тебе-то зачем? — удивился Геннадий. — У тебя вон уже статьи напечатаны. Пройдешь как миленький.
— Зачем?.. Я-то знаю, что это мое место, а другие не знают. Сыпану сочинение, и все. Я, откровенно говоря, надеюсь на отца. Неужели откажут? Двадцать лет на кафедре. А уж твоему стоит только слово сказать.
— Ты что, серьезно?
— Вполне.
— Ну так вот… Я для своей собаки кости в магазине, по знакомству не беру, хоть и могу. А жизнь по блату начинать — благодарю покорно!
— Все это романтика. Конечно, если тупицу в институт по знакомству протолкнут — это одно. А ты? Забудешь какую-нибудь дату — и привет! На твоем месте будет сидеть прилежный зубрила.
— Оправдать можно все что угодно. И потом — о чем говорить? Викентий Алексеевич скорее проглотит язык, чем скажет за меня хоть слово. Это исключено.
— Он у тебя благородный, — поморщился Павел. — Ох, смотри, Гена… Есть такие, что на доброте да на справедливости хороший капитал наживают. Кстати, если он такой принципиальный, мог бы не звонить на каждом углу, что его родной пасынок идет строить университет. Идешь ведь?
— Иду. И тебе советую. Штаны купим парусиновые. Красота!
— Черт с тобой, — неожиданно согласился Павел. — Побуду для интереса романтиком. Глядишь, сгодится.
В результате столь сложных теоретических предпосылок они два месяца овладевали тяжелой профессией разнорабочих. Геннадий приходил домой усталый, как сорок тысяч ломовых извозчиков, и засыпал прямо за столом, уткнувшись лбом в тарелку. Сны ему снились дикие. Он видел комсорга Камова, который вместо беседы о зеленых насаждениях в Поволжье обучал их западноевропейским танцам.
Наяву Всеволод Камов такого себе не позволит. Подвести итоги — это да. Произнести речь — сделайте одолжение.
Вот и сейчас, открывая комсомольское собрание, он сказал:
— Все мы знаем, что бытие определяет сознание, что на одних лозунгах далеко не уедешь, однако каждый из нас должен помнить и ежедневно, ежечасно повторять про себя…
— Ну его к бесу, — поморщился Павел. — Пойдем походим, пока он иссякнет.
Они отошли в сторону, постояли немного, покурили, потом, не сговариваясь, молча поднялись на крутой обрывистый бугор.
Ленинские горы невысоки, а кажется, что вся Москва лежит внизу, кажется, видишь и слышишь все — и шумное Садовое кольцо, и тихое Замоскворечье, и детские коляски на Чистых прудах, и сутолоку нарядного Пассажа, и звон, и дорожный запах трех вокзалов, и птичий гомон Трубного рынка, и все, в чем есть Москва…
В прошлом году, когда им исполнилось шестнадцать лет — Павел родился на несколько дней раньше Геннадия, — они приехали на Ленинские горы. Павел приехал потому, что так хотел Геннадий, а Геннадий ждал этого дня с тех пор, как впервые поднялся на эти горы с Герценом и Огаревым, которым тоже было по шестнадцать лет.
«Былое и думы» стали для него откровением, а статьи Добролюбова, Писарева, Чернышевского он читал, как увлекательный роман. Половину не понимая, он испытывал ни с чем не сравнимое чувство первого соприкосновения с новым для него миром. Это совпало с днями, когда все настойчивей и неотступней стал возникать вопрос — как жить?..
Боясь самому себе в этом признаться, он приехал тогда на Ленинские горы, чтобы просто побыть на том самом месте, где Герцен и Огарев на виду у всей Москвы поклялись друг другу служить России. Он приехал, чтобы произнести те же слова, но не смог сказать их и, задыхаясь от волнения, обращаясь к самому себе, и к Павлу, и к лежащей внизу Москве, сказал:
«Они поклялись отдать России всю жизнь, день за днем… И отдали… Я бы поставил здесь памятник. Я бы водил сюда людей на присягу быть гражданином. Этому надо учить, Павел. Учить быть гражданином, а не просто инженером или пахарем».
Внутренне сжавшись, он смотрел на Павла, больше всего опасаясь, что тот улыбнется или скажет что-нибудь неловкое, не к месту, но Павел, напротив, вдруг подошел к самому обрыву, к падающему вниз крутояру, застегнулся зачем-то на все пуговицы и сказал: «Будем ходить по земле честно…»
Когда вернулись на строительную площадку, Камов уже закруглялся.
— …мы не должны забывать горячие дни Магнитки и романтику Комсомольска, мы должны всегда беречь в сердцах холодные ночи «Челюскина» и запах степных ветров, под которыми расцветала чубатая молодость наша!
Когда отгремели аплодисменты, он подошел к Геннадию.
— Ну как? Получилось что-нибудь?
Мнением Геннадия он дорожил.
— Блистательно! — сказал Геннадий. — С чувством. С пафосом. Это бодрит.
— Я понимаю, — серьезно согласился Камов. — Ребята устали. Им нужен заряд оптимизма.
— Слушайте, хлопцы, — вмешался Павел, — а не выпить ли нам? Финиш все-таки. Грех не обмыть. И опять же — заряд оптимизма.
— Я не пью, — поспешно сказал Камов.
— А мы потребляем. Понял? На свои, на трудовые… Идем, Гена, врежем по стакану!
Оставив озадаченного комсорга, они доехали до ближайшей столовой и заказали селедку, борщи, отбивные с двойными гарнирами и картофельные котлеты. Аппетит у них был отличный.
— Перепугал ты комсорга, — рассмеялся Геннадий. — Он теперь будет кусать себе локти, что не вел среди нас пропаганду трезвости.
— Не говори… А может, и вправду? По рюмке?
Вино Геннадий пил уже несколько раз, но никаких приятных воспоминаний у него от этого не осталось, потому что он засыпал чуть ли не за столом. Водку не пробовал, однако знал, что ее надо сразу же опрокидывать и занюхивать хлебом.
— Разве что попробовать?
— Сто граммов на двоих?
— Неудобно. Возьмем триста, пусть лучше останется.
Выпили. Павел крякнул и отвернулся. У Геннадия перед глазами лопнула шаровая молния. Он беспомощно тыкал вилкой в селедочницу и думал, что помирает, потому что дышать было нечем.
— Столичная, — сипло сказал Павел. — Дерет, окаянная.
Геннадий между тем ожил. Он почувствовал, как у него за спиной прорезались крылья, а в животе стало тепло. Главное — не дышать, когда пьешь эту отраву, и все будет в лучшем виде. Водка тонизирует. То-ни-зи-рует! Смешное слово. Поднимает тонус, да? Гусары пили водку… Нет, гусары пили шампанское. Гусарили…
— Хорошо было гусарам, правда? Выпьют — и к цыганам!
— А я вот Лескова читал, «Чертогон». Сильно описано… Зеркал одних перебили, посуды на тысячу рублей!
— Ты рукавом в соус не лезь, раззява!
— А я не лезу… Ты послушай! «Чертогон» — это сила…
Геннадий слушал его и думал, что вот какое у него сейчас странное состояние. И невесело уже, не хочется ни петь, ни подмигивать официантке, зато хочется говорить. Все равно о чем. И очень легко. Любая проблема — не проблема. Павел уже завел свою пластинку про сад на земле, теперь не остановишь…
— А вторую мы выпьем… За что?
— За то же, что и первую. За нас!
— Мы, кажется, немного пьяны?
— Самую малость.
— Б-р-р! Больше — ни капли! И вообще, это свинство.
— Главное — уметь пить!
— За что ты не любишь Викентия Алексеевича?
— Я не люблю? Да бог с тобой.
— Не любишь, Паша.
— Ну и перебьется! — неожиданно вспылил Павел. — Я не люблю! Зато его все остальные на руках носят, друзей полон дом. Не люблю… Что он мне — друг-приятель, что ли, чтобы я его любил?
— А я твоего люблю.
— Моего грех не любить.
— И он меня любит. Это ведь он меня научил многому. Мудрые люди, Паша, жили на Востоке, понимаешь? Они все знали. Все. А мы потом забыли. Не сумели сохранить и теперь открываем заново. Дмитрий Изотович научил меня любить Саади… Блистательного Саади, Хайяма… Это все неважно… Они ведь были друзья с отцом, большие друзья. Все трое. Викентий Алексеевич, твой отец и мой…
— Знаю, Генка. Все я знаю.
— Ты подожди. Ты представь. Они все трое для меня, как один. Приехали в Москву черт-те когда, разруха, спекулянты, жрать нечего. В одной комнате жили, у дворничихи какой-то снимали, дрова ей кололи. Из самой глуши вылезли, из городишка какого-то захолустного, его и на карте-то нет. Приехали, жили одной семьей, добились всего, чего желали… Отец умер. Ну, тут никуда не денешься. Батя твой его любил. Очень любил. Говорит — редкий был человек. Талантливый. И Викентий Алексеевич тоже об отце когда вспоминает, у него глаза теплеют. Понимаешь? Странно, да? Ведь отец его соперник. Нет, Паша, Званцев — особого корня человек. Напрасно ты…
— Да я ничего, — мрачно сказал Павел и тут же по хмельной логике стал вопрошать: — Вот ты, Гена, причастен к поэзии, так скажи, почему людям не стыдно, когда они говорят не по-человечески? Слушал я сегодня Камова и от стыда готов был сквозь землю провалиться. Ну как же так — дело сделали хорошее, а слов хороших найти не можем? И потом… Почему молодость всегда чубатая, мечта крылатая, а обязательства повышенные? Ну? Может, потому, что дубина всегда стоеросовая?
— Нет, не поэтому, Пашка. А потому, что беседы у нас всегда застольные, а кукиши в кармане. И сами мы кролики. Мне бы сегодня сказать Камову, что он пустобрех, а я не сказал. И ты не сказал. Подумали: «А какой толк? Все равно не поумнеет…» А надо говорить! Иначе — грош цена всем нашим хорошим мыслям, если они без поступков… И вообще… Противно об этом за столом говорить. Кончай свою котлету, и пошли. Балаболки мы с тобой. Нужна нам эта водка, башка только кружится…
Дома его встретил Сальери, хотел было, как всегда, лизнуть в щеку, но вдруг смущенно зевнул и полез под диван. Геннадий рассмеялся. Добродетельный пес не переносил запаха спиртного.
— Гена! — сказала мать. — От тебя пахнет вином?
— Пахнет, мама. Столичной водкой.
— Ты с ума сошел.
— Мамочка! — вразумительно сказал Геннадий. — Ну, неужели ты думаешь, что я сопьюсь? Или ты до сих пор недостаточно знаешь своего сына?
— Да нет, конечно, это я так, — не очень уверенно сказала мать.
Вечером, когда Геннадий уже лег, к нему пришел Викентий Алексеевич, принес новые журналы.
Профессор был в отличном настроении, шутил, рассказывал, как Дмитрий Изотович на днях по рассеянности прочитал лекцию на чужом факультете. Потом спросил:
— Ты Попова знаешь? Такой высокий военный из соседнего подъезда?
— Знаю, — кивнул Геннадий.
— Нелепейшая история. Третьего дня его жену увезли в психиатрическую клинику. Алкоголизм. Представляешь себе. А началось невинно. Приходили друзья, знакомые, выпивали, и она по рюмке иногда выпивала. Потом начала по две. Дальше — больше. Кончилось тем, что ее стали подбирать на улицах.
— Так быстро? — удивился Геннадий.
— Это штука скорая. Дело в том, что у нее наследственный алкоголизм. Страшная вещь. Ей совсем нельзя было пить. Вот и доигралась.
Пугает, воспитатель, подумал Геннадий, когда Званцев ушел. Ох и педагог из тебя! Мне-то чего бояться? У нас вон даже Сальери трезвенник.
Они вылетели за город и стали обгонять одну машину за другой, оставляя позади груженные лесом прицепы, молочные фургоны, чопорные ЗИСы с неимоверным количеством лошадиных сил и сверхэлегантные ЗИМы, и даже одного орудовца обошли, причем Геннадий по привычке чуть было не дал стрекача на проселок, но вовремя вспомнил, что со вчерашнего дня у него в кармане лежит удостоверение шофера.
В небрежной позе старого гонщика, откинувшись на сиденье и чуть придерживая рукой руль, Геннадий искоса поглядывал то на Павла, то на стрелку спидометра, качавшуюся где-то возле ста километров. Дорога летела навстречу в исступленной, стремительной гонке.
— Ну, даешь! — не выдержал Павел. — На такой скорости врезаться — не приведи бог!
— Типун тебе на язык! Ты лучше проникнись минутой. Ты уже осознал, черт возьми, что мы вольные люди?
— Не говори. Сижу сейчас и думаю, что теперь можно всю жизнь не знать, из-за чего начались Пунические войны и в каком году Пушкин ездил в Арзрум. Красотища-то какая! Давай песни петь?
Сегодня утром им выдали аттестаты. Вернувшись из школы, Геннадий вдруг почувствовал, что выжат как лимон. За последние несколько месяцев он ухитрился выиграть несколько встреч на ринге, получить права шофера третьего класса и, не пропустив ни одного занятия на курсах при Институте востоковедения, сдать между делом экзамены на аттестат зрелости.
Он сел обедать и не смог вынуть ложку из супа.
Викентий Алексеевич сказал:
— Перекрутился ты, Геннадий. Я бы сейчас на твоем месте недельку на голове походил.
— Я похожу, — согласился Геннадий.
Он взял машину, посадил рядом тоже слегка обалдевшего Павла, и они стали носиться по Подмосковью.
Дома их ждал праздничный обед. Викентий Алексеевич ходил по кабинету и развлекал гостей — давнишнего знакомого профессора Данилина и старика Токарева, бородатого и розовощекого, у которого было две общеизвестные достопримечательности: лучший на всю Москву дог, лауреат почти десятка всевозможных выставок, и молодая жена, про которую говорили, что она до сих пор называет свою падчерицу на «вы».
— Герои дня, — сказал Данилин.
— Наша смена, — сказал Токарев.
— Ну как, Паша, не угробил тебя Геннадий? — спросил Званцев.
— Отличный шофер! — бодро сказал Павел.
— Все тебе, Гена, слишком легко дается, — заметил Данилин. — Слишком легко…
— Все, да не все, — возразил Викентий Алексеевич.
Уже сели за стол, когда домработница пригласила Гену к телефону. Звонил Дмитрий Изотович, осведомлялся, у него ли Павел.
— Дмитрий Изотович, идите к нам! — позвал Геннадий и вдруг вспомнил, что Евгеньев не был у них вот уже почти полгода. Странно. Раньше он с Павлом обедал у них каждое воскресенье, приходили, как шутил профессор, погреться у домашнего очага.
— Нездоровится мне, Гена, — сказал Дмитрий Изотович. — Ты уж извини старика…
В гостиной поднимали тосты.
— За ваше будущее, молодежь! — сказал Данилин и потянулся к Геннадию с рюмкой.
— Мысленно вместе! Мысленно. Изжога у меня.
После того завуалированного разговора с Викентием Алексеевичем Геннадий решил, что, поскольку профессора это волнует, лучше не пить совсем. Беды особой нет.
За столом Данилин рассказывал анекдоты. В углу произошла свалка — Тюльпан отнял у Сальери кость, но пес что-то такое вспомнил из своей долгой жизни, — может быть, те времена, когда он не боялся кошек, — неожиданно наступил на кота огромной лапой и дал ему оплеуху. Тот заорал, вцепился в собачью морду, но Сальери уже вспомнил, что он волкодав, — в результате короткой потасовки одуревший кот сидел на буфете и икал.
— Сик транзит глория мунди! — неожиданно засмеялся Токарев. — Поистине, друзья, вот так проходит мирская слава. Для котов… Только редко волкодавы, живущие на коврах, вспоминают о том, что они волкодавы… Как, Викентий Алексеевич? Вспомнишь — а тебя по шее! Ковер отнимут, в конуре жить заставят.
— Се ля ви, — сказал Данилин. И повторил: — Такова жизнь.
«Что с ними сегодня? — подумал Геннадий. — Обалдели старички? Не замечал, чтобы они когда-нибудь обменивались столь оригинальными изречениями, которых даже студенты стесняются».
И тут увидел, что Данилин вовсе не так весел, как ему показалось, а у Токарева тяжело отвисла губа…
Геннадию вдруг стало невыносимо скучно и пусто, как будто он попал к совсем чужим, незнакомым людям. Что со мной? — подумал он. — Переутомление?
— За здоровье хозяев! — провозгласил Данилин.
Геннадий тихо вышел на кухню, прикрыл за собой дверь. Потом достал с полки бутылку вина, в котором домработница жарила мясо, и выпил несколько рюмок.
Сегодня можно, сказал он себе. Все-таки такой день… Противно, правда, что приходится пить на кухне, но, с другой стороны, во благо, чтобы Викентия Алексеевича не расстраивать.
В голове у него тут же посветлело, и анекдоты Данилина перестали казаться ему глупыми.
— Что с отцом? — спросил он у Павла. — Болен?
— Здоров, — удивился Павел. — С чего ты взял?
— Так…
Потом он выходил на кухню еще два раза.
Вечером, убирая со стола, домработница рассказывала:
— Третьего дня сестра приходила, она у Токаревых служит. Говорит — дым коромыслом у Токаревых, скандалы целый день, жена старика поедом ест, что уперся, статью какую-то не подписывает, кричит на него — кому ты нужен будешь, если тебя выгонят… Вроде подписал он статью эту…
Викентий Алексеевич вспылил:
— Вы бы, Дарья Петровна, не опускались до сплетен. Стыдно, честное слово! Мне придется предупредить профессора, что его домработница не слишком скромна.
— Да я ведь к слову, — перепугалась старуха. — Бог с вами…
Геннадий заинтересованно посмотрел на отчима.
— А что за статья? — спросил Геннадий.
Профессор был слегка рассержен.
— Обыкновенная статья, в которой ему пришлось пересмотреть некоторые свои взгляды. Поверь, Гена, это нелегко на закате дней. Надо обладать большим мужеством…
Геннадий долго вертелся на диване, читал, но какая-то посторонняя мысль все время торчала рядом. «Надо обладать большим мужеством, — сказал профессор. — Вынужден был пересмотреть…» Да, не каждому дано быть подвижником. Трудно, чертовски трудно что-нибудь понять… И Званцеву, должно быть, нелегко в такой обстановке отстаивать свои убеждения… Почему все-таки не пришел Дмитрий Изотович?
Геннадий подошел к дверям кабинета.
— Викентий Алексеевич! Вы не спите?
— Что тебе? — Профессор уже задремал.
— А вас… Вас не могут пересмотреть?
— Сумасшедший, — рассмеялся Викентий Алексеевич. — Полуночник ты… Чего спать мешаешь? Мы с тобой как-нибудь поговорим об этом подробней…
За две недели до экзаменов Геннадий в третий раз окончательно избрал себе специальность и подал документы на отделение востоковедения филологического факультета. После того как на собеседовании он прочитал рубаи Хайяма в переводе Фицджеральда и в своем, поспорив попутно с преподавателем о качестве переводов, экзамены были формальностью.
Первым его поздравил Всеволод Камов.
— Будем сколачивать крепкую комсомольскую группу, — сказал он. — Рекомендую тебя в бюро. Согласен?
— Как ты здесь очутился? — спросил Геннадий.
— Медаль. А что?
— Я не о том… Просто думал, что ты фармацевтом будешь… Значит, группу сколачиваем? Похвально. А ты кто такой?
— Ну ладно, давай без формальностей. Пока никто, но в райкоме есть мнение… Должны ведь мы вести подготовительную работу.
Камов был на факультете своим человеком. Геннадий только ахал, когда он мило провожал секретаршу до остановки или похлопывал по плечу лаборанта. Ну, пролаза! Когда он успел? Казалось, что Всеволод здесь уже несколько лет. Геннадий сначала подтрунивал над ним с оттенком недоброжелательности, а затем почти подружился. Пустомеля и трепач на деле оказался вовсе неплохим парнем. Он делал все шумно, бестолково, но искренне.
— Надо, понимаешь? — говорил он и бежал в деканат выхлопатывать то денежную помощь какому-нибудь бледнолицему парню, то путевку, то еще что-то.
А в конце первого курса Камов вдруг стал отцом-одиночкой. Это случилось столь же сокрушительно быстро, как и все, к чему Всеволод прикладывал руку. На соседней улице жили двойняшки, брат и сестра, учились в первом классе той школы, над которой шефствовал факультет, а точнее будет сказать, шефствовал Камов. Он устраивал там вечера и утренники, возился с ребятами на переменах, и Геннадий не раз уговаривал его бросить ко всем чертям востоковедение и перебраться в пединститут.
Мать у этих ребятишек умерла с полгода назад. Отец сначала был нежен и чадолюбив, потом запил горькую. И не как-нибудь, а всерьез, с драками и поножовщиной. Вмешалась общественность, собес, милиция и еще с десяток организаций, а ребята тем временем ревели от страха и голода.
Тогда Всеволод сгреб их в охапку и увез к матери на дачу, а сам явился в милицию и сказал, что пусть его судят и делают с ним что угодно, но детей он не отдаст и будет защищать их всеми доступными средствами.
Пока растерянная милиция пыталась наладить контакт со столь же растерянным наробразом, отец взломал винный ларек и был взят под стражу, а ребят стали устраивать в детские дома. Прожив у Камова две недели и вкусив от его забот, они подняли такой оглушительный крик, что Всеволод всерьез решил их усыновить.
Теперь каждое воскресенье он покупал кулек всяких сладостей и уезжал в гости к двойняшкам. Геннадий смеялся:
— Одну проблему ты уже решил. Теперь надо подыскать им маму.
— Боюсь, что семьи у меня не получится, — серьезно говорил Камов. — Понимаешь, ну какая может быть семья, когда столько дел?
— Понимаю, — соглашался Геннадий.
Дел у него тоже было невпроворот. Времени хронически не хватало. Поступиться же чем-нибудь не мог и не хотел, потому что нее, что он делал, доставляло ему одинаковую радость. Когда Геннадий получил второй разряд по боксу, Павел сказал ему вместо приветствия:
— Зачем тебе это? Не понимаю… У кого головы нет, тому поневоле приходится на кулаках себя утверждать. Времени-то сколько отнимает. Подумать страшно!
— Было бы время, Паша, я бы себе знаешь какую жизнь устроил! Ты посмотри, что делается — без меня гоняют яхты, прыгают с парашютом, объезжают лошадей. Да мало ли что без меня делают? Куда это годится?
Все было интересно. Все доставляло радость. И в последнее время именно это начинало его пугать. Тем ли он занимается? Может быть, лингвистика — это просто не слишком обоснованный вывод из увлечения языками? Ему доставляет удовольствие читать в подлиннике Мильтона и Саади, но другим не меньшее удовольствие доставляет рыбная ловля, однако ведь они не становятся профессиональными рыбаками.
В шутку он говорил, что к двадцати шести годам станет мастером спорта, защитит кандидатскую диссертацию и полюбит самую лучшую в мире женщину, а всерьез чаще всего думал о том, что ему почти безразлично, какую диссертацию защищать. Можно стать искусствоведом или архивариусом. Тоже очень интересно, если с головой взяться.
— Сомнения активизируют, — успокаивал Викентий Алексеевич. — Они полезны. И вообще — это болезнь роста.
«Только не затянувшегося ли? — думал Геннадий. — Мои переводы хвалят. Очень приятно. Оставить после себя антологию поэзии Востока — разве это не задача? Превеликая. Если не получится так, что лет через десять я гляну на дело рук своих и спрошу себя — неужели призвание человека в том, чтобы плести кружево восточной поэзии?..»
— Слушай-ка, — сказал однажды Камов. — Я читал твои стихи в «Комсомолке». Есть мнение — избрать тебя редактором нашего журнала. Ты как? Вот и отлично.
Бывшего редактора отставили с грандиозным комсомольским внушением. Редактируя официальный курсовой журнал, он вел еще и «подпольный», в котором печатались остроумные и едкие пародии, сценки из студенческой жизни и прочее. Никакой крамолы там не было и в помине, но сам факт существования журнала без санкции и согласования вызвал соответствующую реакцию. К тому же носил он страшное название «Апофеозом по кумполу!».
Геннадий стал редактором, но успел подписать только один номер, потому что на факультете нашлись люди, считавшие всякое сомнение — от лукавого, тем более в стихах.
— Гена, — сказал Камов, — как же это получилось? Я был в деканате, и нас, мягко выражаясь, поправили. Стихи Рябова — песня с чужого голоса. Взять хотя бы такие строчки:
— Это стихи. Не слишком, правда, удачные. Все бывают путаниками, прежде чем стать непутаниками. Еще Маяковский говорил, что тот, кто постоянно ясен, тот попросту глуп.
— Маяковский говорил иносказательно. И потом — когда это было? То-то. А что ему неясно? Чего путается? «Нигилист»! Скажите, пожалуйста. Написал бы еще — «космополит»!
— Всеволод! — не выдержал Геннадий. — Это же кретинизм! Да, у меня, например, нет сомнений, что Советская власть — самая лучшая власть в мире и что призвание каждого из нас — служение народу, но могу я, в конце концов, сомневаться в своих силах или в том, правильную ли дорогу я выбрал? Могу я сомневаться в вечной любви, например?
— Я так сомневаюсь, — сказал Камов. — Ладно, «путаника» оставим, а «нигилиста» уберем. Нехорошее слово. Ассоциации всякие…
Вслед за «нигилистом» убрали и Геннадия — проявили чуткость. Нельзя же одному человеку столько нагрузок.
…С Павлом они виделись теперь не часто. Он почти безвылазно торчал у себя в Тимирязевке. У Геннадия спрашивал;
— Девчата у вас, должно быть, хороши? Они ведь, которые покрасивее, в агрономию не идут. Они поизящней выбирают. Нашел себе даму сердца?
Геннадий улыбался. Дамы сердца были у него регулярно каждый год, начиная с первого класса. Он хранил им верность до последней четверти, летом отдыхал, а осенью влюблялся заново. Он и теперь был влюблен, потому что — как же иначе? С кем ходить в кино?
Но однажды, возвращаясь с лекций, он увидел Таню. Она стояла у киоска спиной к нему, но он все равно узнал ее сразу. И удивился тому, что еще издали увидел ее спокойные глаза, и спокойные маленькие руки, и голубой бант на перекинутой через плечо косе. Увидел так, как будто видел ее каждый день.
Девушка эта была не Таня. И даже совсем не похожа на нее. Ему не хотелось верить, он огляделся по сторонам: может быть, пока он шел, она куда-нибудь делась на минутку?
Этот разговор Геннадий откладывал со дня на день, оттягивал всеми способами, приходил домой как можно позже, когда Викентий Алексеевич уже спал.
Ему было страшно. По-настоящему страшно, потому что он не знал, что произнесет в ответ Викентий Алексеевич. А от его слов зависело многое. Ведь это был не просто Викентий Алексеевич, это был его Викентий Алексеевич, его профессор Званцев — отчим и человек, которому Геннадий привык верить абсолютно и беспрекословно; он завоевал это доверие, и теперь просто не имел права, не смел быть другим.
Несколько дней тому назад Геннадий зашел к Павлу, но не застал его дома. Дмитрий Изотович просил подождать, Павел скоро вернется, вышел за хлебом.
— Я не видел тебя полгода, — сказал он. — Ты возмужал. Все дерешься? Гоняешь на автомобиле? Хочешь, я покажу тебе любопытную штуковину? Это Шираз, подлинник неизвестного автора, не очень интересный как документ, но ценный своей, так сказать, фактурой. Или ты теперь уже стал трезвей?
Что-то не понравилось Геннадию в его словах, и он решил, что уж с Дмитрием Изотовичем можно не разводить дипломатию.
— Почему вы не бываете у нас?
— Ты заметил?
— Давно. Так все-таки почему?
— Старею я, Гена. Появились чудачества. Рыбок вот развожу. Видишь? Они требуют заботы, времени. Бессловесные твари, должен тебе заметить, гибнут от малейшего колебания температуры, но зато на редкость стойки в своих убеждениях… Они исповедуют закон природы и развиваются себе потихоньку в полном соответствии с ним, а на остальное им начхать.
Это был уже не намек.
— Вы поссорились с Викентием Алексеевичем?
— Скорее нет. Ну хорошо, Гена, я чувствую, что мне надо быть с тобой откровенным. Как всегда… Двадцать лет мы шли с ним вместе и по жизненному, как говорится, пути, и в науке. Это, пожалуй, главное… Пойми меня правильно, Гена. Я не осуждаю ни Викентия Алексеевича, ни его… м-м… теперешних друзей. Пути науки своеобразны. Викентий Алексеевич, опираясь на известные ему факты, считает, что… Ну, будем говорить упрощенно, считает, что мы были не правы. Он возглавляет сейчас в какой-то мере новое направление в биологии, самое непогрешимое и правильное, возникшее по мановению длани. Прости, я начинаю горячиться. Это его право. Но я оставляю за собой право думать иначе. Вот, собственно, и все, Гена. Согласись, что нам теперь трудно разговаривать.
Это было неожиданно. Он знал, спор идет, становится все ожесточеннее, но ведь были споры, тянувшиеся годы, десятилетия. Их решала неопровержимость фактов. Можно ли вот так, сразу, в течение полугода пересмотреть все, во что верил, и даже то, что создал сам? Ему не понять, не разобраться, кто из них прав, по хочется разобраться в другом. Викентий Алексеевич говорил: «Надо иметь редкое мужество…» Токарев, судя по всему, просто струсил под каблуком молодой жены. Какое уж тут мужество. А Званцев? Отрекся он или действительно понял, что не прав?
За все это время Геннадий не удосужился прочитать ни одной работы своего отчима: что бы он в них понял? Но он был уверен, что Званцев по-прежнему в рядах сторонников так называемой «классической» генетики. Как же иначе?
Думы становились все навязчивей, и Геннадий больше не мог откладывать этот разговор. После ужина он попросил Викентия Алексеевича уделить ему несколько минут.
— Ты прямо как аудиенцию испрашиваешь, — рассмеялся Званцев. — Идем, поговорим. Так что у тебя приключилось?
Геннадий пытался вспомнить до мелочей продуманные слова, которые он должен был сказать, но ничего не вспомнил, кроме того, что рыбы стойки в своих убеждениях, и сумбурно, заикаясь от досады, что все идет через пень-колоду, сказал:
— Я просто обязан знать, Викентий Алексеевич, вы понимаете? Обязан знать, как получилось…
— Ну-ну, голубчик, — добродушно заметил Викентий Алексеевич, — я чувствую, что вынужден прийти к тебе на помощь. Для языковеда ты выражаешь свои мысли, прямо скажем, туго.
Прежде всего отвечу на самый главный вопрос. Та генетика и селекция, то биологическое мировоззрение, которое существовало еще совсем недавно, нас больше не устраивает. Биология долгое время была грациозной барышней в кринолинах, — он улыбнулся, — а нам нужна эдакая здоровенная тетка с мускулистыми руками, чтобы не подсчитывала под микроскопом гены и хромосомы, не гадала на кофейной гуще, куда природа повернет, а сама могла бы взять ее под уздцы и повернуть в нужную сторону.
Пора засучить рукава и выращивать урожаи, достойные нашей эпохи, работать со скотом, со свиньями, а не цацкаться с мухой-дрозофилой! Это же смех — академики, да что академики — целые академии и институты молились на хромосомную теорию, считая, что в крошечных генах заложен аппарат наследственности. Какая чепуха! Весь организм в целом под влиянием внешних условий накапливает нужные качества и передает их потомству…
Все это так, думал Геннадий. Вполне возможно. Но ведь ты еще совсем недавно с той же убежденностью говорил о Менделе, об этой самой мухе-дрозофиле, с улыбкой называл ее великой труженицей генетики.
— Но разве можно… так сразу, Викентий Алексеевич? Это же поворот на сто восемьдесят градусов.
Званцев усмехнулся.
— Идеалист. Чему тебя учат? Наука революционна, а революция — это скачок. Переворот. И всегда, заметь себе, на сто восемьдесят градусов, как ты говоришь.
Он закурил и стал ходить по кабинету. Верный признак, что нервничает.
— Почему-то принято говорить, что искусство требует жертв. А между тем я не помню, чтобы кто-либо шел на костер из-за разногласий в толковании симфонии или картины. Да что костер! Какое мужество надо иметь, чтобы на шестом десятке лет, оглянувшись назад, признаться себе, что был неправ, заблуждался, перечеркнуть все и начать сначала! Это, если хочешь, подвиг! И я горжусь, слышишь, Геннадий, горжусь тем, что нашел в себе силы сделать это…
«Что-то слишком часто он говорит о мужестве. Не потому ли, что часто повторяемые слова могут стать действием? — думал Геннадий. — Не знаю. Похоже, что все верно. Он действительно искренне верит в то, что делает, считает это своим долгом. Но почему он так спокоен? Неужели и вправду такое мужество?»
Уезжал доцент Плахов.
Длинный, как жердь, сутулый, в обтрепанных брюках и дорогом ратиновом пальто, он стоял на перроне под дождем и вертел в руках зонт, но не раскрывал его, должно быть, потому, что рядом стояли и мокли его ученики, у которых зонтов не было.
— Пора, — сказал проводник.
— Ну что ж, друзья… Идите. Идите…
— Одну минуту, Алексей Алексеевич! Ребята, давайте ближе. — Геннадий протиснулся сквозь кольцо студентов и достал из-за пазухи бутылку шампанского и стакан. — Еле успел… Посошок, Алексей Алексеевич. И пусть все будет в самом лучшем виде!
Плахов взял стакан.
— Спасибо. По всем правилам я должен был бы смахнуть слезу и сказать, что тронут до глубины души. Но я скажу другое… Тридцать два года я читал вам лекции, принимал у вас экзамены, выгонял из аудитории… Ругался с вами и любил вас. Тридцать два года я был молод и счастлив, потому что каждый день вы давали мне новые силы. И за это — спасибо вам! И тем, кто сейчас, может быть, так же как я, стоят на подножке вагона, и вам… Всем, кого я учил.
Он выпил шампанское, передал стакан Геннадию.
— И еще… Эти минуты мне дороги. Дай бог, чтобы каждого из вас провожали так же.
Плахов уехал.
На другой день Геннадия вызвали в деканат. Вызывали многих, но Геннадия особо, потому что именно Русанов предложил проводить доцента Плахова.
В деканате было трое — сам декан, секретарь факультетского бюро комсомола и старший преподаватель кафедры литературы Гарбузов.
— Странный ты человек, — сказал комсомольский секретарь. — Душок у тебя какой-то. Ты, помнится, защищал безыдейные стихи.
Геннадий не выспался, голова у него шла кругом, а этот дурачок, как назло, вертит в руках линейку, от нее в глазах рябит… Что им от меня надо?
— Вы должны были знать, Русанов, что доцент Плахов не просто вышел на пенсию, — сказал декан. — Он вынужден был покинуть стены нашего университета как человек, которому мы не могли больше доверять воспитание молодежи.
— Откуда я должен был это знать?
— Ну, хотя бы из того, что мы, его коллеги, воздержались от проводов. Вы же знаете, что обычно выход на пенсию у нас обставляется довольно торжественно. И потом — чего проще? Вы могли бы прийти и посоветоваться. А так ваш поступок выглядит не слишком благовидно. Это политический демарш, если хотите.
— Какой там демарш, — устало сказал Геннадий. — Просто проводили хорошего человека. Я как-то, знаете, не привык советоваться, провожать мне своих друзей или не провожать.
Гарбузов, старший преподаватель кафедры литературы, криво усмехнулся:
— Несколько сомнительная дружба, Русанов. Мы знаем, что вы и ваши товарищи часто бывали у Плахова дома, и он читал вам… вот только не знаю что. Возможно, именно то, что не смог бы прочитать в стенах университета? Он возил вас на выставки, за свой, разумеется, счет, но он же возил вас и на бега. Не слишком интеллектуальное занятие, кажется?.. Авторитет, Русанов, — и вы это должны помнить — завоевывается не чаепитиями со студентами, а требовательностью, принципиальностью и знаниями. В этом я абсолютно убежден.
— И я убежден, — сказал Геннадий, — Между прочим, вам бы тоже не мешало изредка ходить на выставки и читать книги, потому что неудобно как-то получается: ведете основной, можно сказать, предмет, а говорите иногда такое, что слушать стыдно… Вам ничего не стоит перепутать Синклера Льюиса с Эптоном Синклером или заявить, что не читали Кустодиева, хотя каждый десятиклассник знает, что Кустодиев — это художник. Третьего дня вы на лекции заметили, что Герберт Уэллс в своей приключенческой повести «Машина времени» наивно пытался решить вопросы пространства и времени. Во-первых, он и не думал решать эти вопросы, а во-вторых, назвать приключенческой повестью сложный философский роман — это, знаете ли, уметь надо… Кроме того…
— Русанов! — удивленно сказал декан. — Вы соображаете, что говорите? Я попрошу вас замолчать!
— Нет, подождите! Не я начал этот разговор, но, рано или поздно, он все равно бы состоялся! — Геннадия охватила веселая злость. От ленивого равнодушия не осталось и следа.
Словно расплачиваясь за многие дни безразличия, он продолжал: — Вы говорите о принципиальности? Поговорим… Неделю назад, когда студент Сорокин выступил на профкоме с критикой, что вы ему сказали? Вы сказали: как неосторожно, Сорокин, ведь еще не известно, дадут вам общежитие или нет, а теперь, скорее всего, не дадут… Очень удобная принципиальность! В прошлом году вы подсаживали Плахова в автобус, а сегодня говорите о нем гадости! Да, он действительно возил нас на скачки, однако он рассказывал нам не только о тотализаторе, но и читал «Холстомера»!.. Вы говорите о дешевом авторитете, а сами не смогли приобрести даже такого, плохонького…
«Сейчас будет концерт!» — подумал он все с той же веселой злостью, но Гарбузов спокойно сказал:
— Все это очень глупо и по-мальчишески зло… А по сути… — Он обернулся к декану: — Вы же понимаете, что меня не могут оскорбить эти слова, продиктованные… я даже не знаю чем… И все-таки в дальнейшем я не смогу преподавать Русанову, если он не извинится и не признает, что поведение его не совместимо со званием советского студента.
— Я удивлен вашим поведением, Русанов, — сказал секретарь бюро.
— Но разве я в чем-нибудь не прав?
— С каких это пор вы решили, что можете давать оценку преподавателям? — Декан повысил голос. — Может быть, мы проведем опрос, устроим голосование? Ваше субъективное мнение… Впрочем, я не вижу необходимости разговаривать с вами дальше, Русанов.
— Мне можно идти? — спокойно спросил Геннадий.
— Вам больше нечего сказать?
— Больше нечего.
— Что ж, идите.
…А на улице была суббота, крутились огненные елки, падал новогодний снег из аккуратно изготовленных снежинок величиной с бабочку: возле телеграфа жевал свою бороду дед-мороз, похожий на подвыпившего дворника, а напротив, у дверей дамской парикмахерской, хлопала глазами Снегурочка.
Геннадий поднялся к площади Пушкина и сел на заснеженную скамейку. Думать о случившемся не хотелось, потому что надо было думать не о том, что произошло полчаса назад в кабинете декана, а совсем о другом… О том, что произошло раньше. Чем и кому не угодил Плахов?.. Геннадий вспомнил, как однажды он напрямик спросил у него — кем же, в конце концов, был Шамиль? Народным героем или ставленником англо-французского империализма? Плахов покрутил головой и сказал, что не знает, потому что история должна еще отстояться… И вообще, добавил он, многое должно отстояться. Дерьмо уплывет, а все ценное выпадет в осадок…
Сейчас он пойдет домой и все расскажет Званцеву, — по привычке решил Геннадий и вдруг остановился. А зачем? Что он ему расскажет? В деталях разговор в деканате? Или расскажет о том, как Плахов стоял под дождем на перроне и не хотел открывать зонт? Что ему Плахов? Плахов еще не сумел сообразить, что наука революционна, а революция — это поворот на сто восемьдесят градусов…
«А, да черт с ним! — неожиданно подумалось ему. — Перемелется как-нибудь…» Он пошел в ресторан «Якорь», забился в угол и заказал вина. Выпивал он теперь довольно часто, но вино не делало его развязным или веселым, он держался как обычно, я лишь внутренне чувствовал себя уверенней и много проще. Это состояние ему нравилось. Стороной иногда проходили мысли, что вот так люди начинают пить всерьез, становятся алкоголиками, но он старался не слышать их, говорил себе, что в любую минуту может отставить стакан. Его ведь не тянет. А то, что по утрам у него иногда болела голова, дрожали руки и он стал раздражительным, чего никогда раньше не было, он объяснял тем, что переутомился. Пора всерьез отдохнуть…
Официант принес вино и закуску. Геннадий выпил, ткнул вилкой в салат, огляделся вокруг, и ему стало противно в этом прокуренном зале. Положил на стол деньги и вышел. Домой? Можно домой… А весь этот сегодняшний скандал не стоит выеденного яйца. Извиняться он не будет. Выгонят? Возможно. Зато получил удовольствие. Сказал этому плюгавому тупице, кто он есть на самом деле… Как это Павел говорил? «Дураков бы, Гена, перевешать…» Может быть, все, что ни делается, все к лучшему? Выгонят его, и станет он шофером, уедет куда-нибудь в Сибирь, к чертям на кулички, будет работать руками, а не тары-бары на иностранных языках разводить…
Все это верно. Я не пропаду, я жилистый… Но значит — любое столкновение с гарбузовыми может кончиться только так — либо извинись, либо коленом под зад?.. Что делать?
Викентий Алексеевич сидел в кабинете. Камин топился, кресла придвинуты ближе к огню. «Суббота, — вспомнил Геннадий. — На столе две чашки. Одна для меня. Ждет… Спасибо, старик, только не хочется мне сегодня пить кофе. И сидеть возле камина не хочется. Настроение не то».
— Что нового? — спросил Викентий Алексеевич.
— На днях у нас выгнали профессора Плахова.
— Да-да… Неприятно, должно быть. Плахова, говоришь? Не знаю такого.
«Он даже не спрашивает, за что? — усмехнулся Геннадий. — Занятно…»
— А вы что делаете со своими противниками?
— Прости, Гена, не понял.
— Вы их всех переубедили?
— О, нет! Далеко не всех, к сожалению.
— А как с теми, кого не убедили? Их выгоняют?
— Видишь ли, Гена, это несколько чрезвычайные меры, но, с другой стороны, — как поступить, если им уже нельзя доверять науку и воспитание студентов?
— Получается так, что под страхом потерять работу они принимают вашу точку зрения и вы их оставляете? А уважать их как же? И потом — как им самим себя уважать? Или это сейчас не обязательно? Но вы же сами говорили, что именно в этом, в самоуважении, вы видите самый надежный критерий.
— Ох, Гена… Ты слишком поверхностно судишь обо всем. Слишком по-мальчишески. Лично я всегда придерживался мнения, что в науке наиболее действенная сила — это убеждение, — продолжал профессор. — Честный и принципиальный спор… И поэтому мне будет трудно ответить тебе на твой вопрос. Я ученый, не администратор, а то, о чем ты говоришь, — меры административные.
— Значит, разделение труда? Один устанавливает факты, другой делает из этих фактов выводы?
— Я не узнаю тебя, Гена… Ты слишком возбужден. Успокойся… Сядь и выпей кофе.
— Простите, Викентий Алексеевич. Я действительно несколько взбудоражен. Экзамены, сами понимаете…
У себя в комнате лег на диван. Ковер огромный, во всю стену, штучная работа, и ружья штучные, длинные, неуклюжие, из них давно никто не стреляет. Реликвии. На полу медвежья шкура. Огромный, должно, был медведище, когти в палец толщиной… Кто его свалил? Дед? Деды жили весело, прадеды — еще веселей, ходили по морям. В углу светится медью корабельный барометр, напоминает, что один из родоначальников Русановых плавал в эскадре самого Невельского.
Плохо барометру в этом доме. Слишком много ковров. А барометр, сколько Геннадий помнит, всегда показывал бурю. Чудак…
За стеной покашливает профессор. Сидит, укутав ноги пледом. Стареет… Чего я к нему пристал? Скверный у меня делается характер. Разве виноват он в том, что выгнали Плахова? Он ученый. Считает, что надо убеждать. А выгоняют администраторы… Зачем ученым пачкать руки?
Геннадий неслышно прошел в гостиную, постоял. Никого… Из буфета достал графин с настоенной на лимонных корочках водкой. Мать готовит к Новому году. Выпил полстакана. Потом еще половину. Теперь можно сидеть у камина с профессором, говорить о жизни. Тепло, приятно…
Викентий Алексеевич отложил книгу, улыбнулся.
— Вот и хорошо… Будешь кофе?
— Это что у вас? Достоевский?
— Да, знаешь ли, перечитываю «Преступление и наказание». У нас, у русских, все-таки особый склад ума и характера. Только в России, я уверен, мог быть Достоевский…
Кабинет слегка покачивался. Викентий Алексеевич говорил откуда-то издалека. «Кажется, перебрал, — подумал Геннадий. — Кажется… Ну, ничего… Что он там про Достоевского? Ах, да… «Преступление и наказание»…»
— Очень ко времени, профессор… Очень… Это что же — исповедуетесь перед совестью великих?
— Тебе плохо, Гена? Что с тобой? Ты совсем белый!..
— Да, мне плохо! Мне… Мне мерзко! А вам? Читаете Достоевского? Не лучше ли отрепетировать жесты Пилата? Или вы уже знаете, как умывают руки?
Профессор откинул плед, поднялся.
— Ты пьян?! Бог мой, да ты не держишься на ногах! Я давно замечаю… Убирайся спать, пока не пришла мама, ее это убьет! Она достаточно хватила горя… Страшно вспомнить! Мы не хотели говорить, но теперь я чувствую, что обязан… Твой отец умер в подъезде этого дома, на ступенях, в одном белье, пропив все, что на нем было! А начинал так же. Точно так же! И если ты не возьмешь себя в руки, не запомнишь, что пить тебе нельзя совершенно — ни рюмки, я ни за что не поручусь!.. А твои слова… Ты слишком пьян, но все же… Пусть они останутся на твоей совести. Не думал, что услышу от тебя такое…
Геннадий стоял, широко расставив ноги, чтобы не упасть. Кабинет все еще ходил перед глазами.
— То есть… как это — на ступеньках? Отец — на ступеньках?
— Да, Гена. Он был алкоголиком.
— Вы… врете!
— Убирайся, Геннадий! Я не могу видеть тебя в таком скотском состоянии. Мне противно.
Геннадий с трудом добрался до дивана, упал ничком, протянув руку, чтобы зажечь свет, но никак не мог вспомнить, что для этого надо сделать. Проваливаясь в мягкий туман, подумал: не пьянчужка какой-нибудь, не забулдыга подзаборный, а больной алкоголизмом. Очень вежливо и корректно…
Утром он проснулся с головной болью — это еще не было привычным чувством; ему стало казаться, что вчера он, наверное; просто «перебрал», события сместились в своих масштабах… Так или иначе, надо взять себя в руки. И во всем разобраться. Что-то он еще не понял. Не может быть, ни в коем случае не может быть, чтобы его дом, его семья, его мир взяли бы вот так и развалились. Этого не может быть.
…Тот предновогодний вечер он провел с Тюльпаном и Сальери. Было весело. Сначала они очистили холодильник, поделив по-братски курицу и шпроты, потом Геннадий бренчал на рояле «Турецкий марш», кот страдал, дурно мяукал, потому что все его нутро разрывалось от музыки, а пес лежал на ковре и злорадно улыбался.
— Ты прав, друг Сальери, — сказал Геннадий. — Коты — пресквернейшие твари. Нет у них ничего святого. Только бы пожрать. А между тем через полчаса наступит новый год.
Первый раз он встречает Новый год в одиночестве. Отчим и мать уехали в гости. Час назад он расцеловался с Викентием Алексеевичем. Пожелали друг другу счастья. Оба старались не вспоминать недавнюю ссору. Геннадий понимал, что наговорил лишнего, профессор тоже чувствовал себя неважно. Уже на другой день за утренним чаем он старался быть приветливым.
Несколько дней Геннадия мучило воспоминание о чем-то гадком, постыдном, придавившем его в тот вечер, но вспомнить он не мог, пока Павел не предложил ему выпить пива. Он уже было поднес ко рту кружку и вдруг чуть не застонал от боли, внезапно увидев отца на ступеньках дома, пьяного, беспомощного…
Это было страшно. За себя он не боялся, просто не верил, что распущенность и безволие передаются по наследству, но ему было трудно, почти невозможно привыкнуть к тому, что Василий Степанович Русанов, молодой ученый, доктор наук, человек огромной культуры, как называл его Дмитрий Изотович, — этот его отец, теперь рисовался в памяти обрюзгшим, с мутными глазами.
Он твердо решил, что больше не выпьет даже глотка пива. Не потому что — а вдруг? Так надо было хотя бы перед памятью отца. И вообще — на кой это черт?
В двенадцать часов пробили куранты. Геннадий оделся и вышел на улицу. Повсюду смеялись, пели… На Чистых прудах — не протолкнуться. Ему насыпали за воротник снега, потом, когда он проходил мимо ледяной горки, сверху налетела рослая девица в пуховом платке, и они, обнявшись, скатились в канаву.
— Ну, баба-яга! — рассмеялся Геннадий. — Вам боксом бы заниматься в тяжелом весе, а не прохожих калечить. Не ушиблись?
— Руку-то хоть дайте, кавалер! — Девушка все еще барахталась в снегу.
— А я не кавалер! Погоди… — Он схватил ее в охапку и поставил на ноги. — Провалиться мне, если это не Танька!
— Вы уже разочек провалились! — Она узнала его, рассмеялась. — Привет! Мы всегда будем встречаться не по-человечески?
— Танька, неужели ты? Я два года ждал тебя возле «Ударника». Понимаешь? Как ты сюда попала? Хоть помнишь, как меня зовут?
— Геннадий Русанов. А тот, у которого целое поле цветов, — Павел Евгеньев. Вот так! Афиши помню наизусть, такая вредная намять.
— Ты в детстве ела много сахару, — сказал Геннадий, все еще продолжая держать ее за руки. — Не поверишь — я тебя совсем забыл, честное слово, вот уже год и не вспоминал даже, а сейчас рад, ну прямо — расцеловал бы!
— Между прочим, я ждала звонка.
— Я потерял твой телефон. Но теперь это неважно… Откуда ты здесь?
— Боже, какой ты шумный! Третий раз спрашиваешь и не даешь ответить. Я тут живу.
— Где тут?
— В Харитоньевском.
— А я на Маросейке. И не встретились!
Они стояли, смеялись, смотрели друг на друга, и Геннадий говорил себе, что вот сейчас, сию минуту, начался Новый год, совсем новый…
— Идем куда-нибудь?
— Идем… А куда?
— Куда хочешь.
И они пошли по Москве, по веселому белому городу, скрипящему под ногами, расцвеченному тысячами окон, по площадям и кривым переулкам, которым нет числа, мимо высоких домов и глухих подворотен, мимо ресторанов и церквей; они шли по городу, который знали, как свой двор, свою квартиру, где можно ходить неделю, месяц, год, можно ходить всю жизнь.
— Ты правда будешь дипломатом?
— Нет, Танюша. Учителем. Или, в лучшем случае, переводчиком. А ты? Меха-пушнина? Как и собиралась?
— Ага… Вот эта шапка у тебя из каракуля, сорт первый, тип завитка — боб, стоит примерно триста восемьдесят рублей.
— Умница! А чем питаются ондатры?
— Мышами.
— Танька!
— Что?
— Выходи за меня замуж. Это же чертовски здорово будет! Ты подумай — заведем ондатру, я ей буду мышей ловить. И шапки ты мне будешь покупать по умеренной цене, не переплатишь.
— Я подумаю… А когда?
— Да хоть сегодня.
— А тебя мама не заругает?
— Я в доме главный!
Потом они сидели в сквере у Большого театра.
— Ноги гудят, Гена, как будто всю ночь танцевала… Ты где встречал Новый год?
— Дома. Читал коту «Мадам Бовари».
— Вот дурной… А почему?
— Не понимаешь? Сидел и ждал, когда начнут раздавать с елки игрушки. Вот и дождался — мне подарили тебя.
— Ты стал таким любезным за эти два года.
— Э-э, Танька… Какие там два года? Ты ж совсем меня не помнишь. Ну — был такой пижон, ну — выкаблучивался…
— Я и сейчас тебя не знаю. Ну — ходили мы с тобой по городу, ну — смеялись…
И тогда, словно спохватившись, он стал говорить ей о том, что накопилось за последнее время и лежало где-то сверху, свежее, непонятное, неосознанное… Он говорил о Камове, о его чудесных ребятишках-близнецах, о том, как уезжал Плахов, и о том, как он водил их в Третьяковку и в консерваторию, учил любить лошадей и слушать музыку; рассказывал много и долго и только о Званцеве ничего не мог говорить, потому что сам еще ничего не знал толком…
— Тебя могут выгнать? — спросила она.
— Да нет, все обошлось…
И он стал рассказывать что-то еще, потому что самому не хотелось вспоминать, чем кончилась его попытка замахнуться на авторитеты. Она кончилась ничем. В деканате сделали вид, что ничего не было, сделали потому, что, во-первых, им самим так спокойней, а во-вторых, позвонил уважаемый профессор Званцев, и декан решил, что не публичный же, в конце концов, был разговор, а при закрытых дверях.
Только сейчас, все припомнив, Геннадий вдруг понял, почему принципиальный Викентий Алексеевич, который не дай бог, чтобы замолвил за кого-нибудь слово, который пасынка своего не стал устраивать в университет, хотя это было ему раз плюнуть, — почему на этот раз он изменил своим принципам. Потому что испугался. Не витрины пасынок бьет, не двойки домой приносит… Это «политический демарш», как сказал декан, а демарш пасынка — это тень на отчима.
— Пойдем, Танюш?
— Пойдем…
Было шесть утра, когда они, едва держась на ногах, снова очутились возле Чистых прудов.
— Ты устал?
— Ни капли.
— И я… Идем ко мне завтракать?
— А родители меня с лестницы не спустят?
— Родители мои умерли. Я живу одна.
— Вот оно что… И давно?
— Давно… Иди на цыпочках, соседи спят.
Она сказала это в прихожей, и в ту же минуту из кухни выглянул розовощекий дядя-коротышка в массивных очках.
— Царица бала! О, вы не одна… Пардон… Я — Евгений Львович Барский. Танюша, мы закусываем. Прошу!
Таня впихнула Геннадия на кухню.
— Садись и ешь все, что дадут. Дядя Женя — отличный кулинар! А я пока приму ванну.
Геннадий сразу подружился с дядей Женей, узнал, что он актер, заядлый рыболов, отец троих детей и всю жизнь мечтает сыграть Маяковского.
— С вашим-то ростом? — ужаснулся Геннадий.
— Вот именно! Мечта, мой друг, должна быть недосягаема, иначе это не мечта, а корысть. Вы почему, разрешите узнать, не потребляете апробированный веками бальзам?
— Непьющий я.
— Пустое… Простите — совсем?
— Совсем.
Актер шмыгнул носом.
— Сподобился я, значит… Пятнадцать лет не видел уникумов… Ваше здоровье!
Потом Геннадий сидел на корточках возле батареи в Танькиной комнате, и ему, привыкшему к огромной роскошной квартире с бронзой и хрусталем, так уютно и тепло сделалось в этой крошечной комнатке, что прямо хоть заскули.
— Танька, возьми меня к себе жить.
— Если позволят.
— А кто?
Таня открыла альбом. На Геннадия уставилась серьезная физиономия с оттопыренными губами и широким, слегка приплюснутым носом.
— Это Николай Бабышев. Физик. Пишет сейчас диплом на Урале.
— Молодой и талантливый?
— Очень…
— Отобью!
— Сумеешь?
— Не сумею — возьму тебя в дочери. Хотя нет, великовата… В сестры пойдешь?
— Пойду, наверное…
— А в театр? У меня два билета на «Лебединое».
— И в театр пойду.
— Танюшка, ты сейчас заснешь… Все, я побежал. До вечера.
— Приходи, я буду ждать. Я рада, что ты нашелся.
Улицы были почти безлюдны. «Уходились, бедняги, — подумал Геннадий. — Уходились все мои четыре миллиона москвичей, спят сейчас и видят сны. А я свой сон уже посмотрел… Очень хороший сон… Правда, физик больно губастый. И вообще его могло бы и не быть… Чепуха все это. Главное — существует Танька. А там видно будет».
Возле дома ему встретился Данилин. От него сильно пахло вином.
— Опохмелились, Дмитрий Сергеевич?
— Опохмелился, Гена… — Он стоял на тротуаре около подъезда, в котором жил Павел. — Опохмелился… Горькое похмелье со стола профессора Евгеньева… Прости — бывшего профессора, потому что без кафедры… И рыбки его передохнут, и сам…
Данилин отвернулся и зашагал к остановке автобуса.
— Дмитрий Сергеевич! — Геннадий пошел рядом, заглядывая Данилину в лицо. — Я ничего не знаю… Что случилось?
— Дмитрий Изотович вышел на пенсию. Третьего дня.
— Так ведь он же еще совсем не стар.
— Есть пенсия, на которую выходят независимо от возраста.
— Это как же?.. Выгнали?
— Ученых не выгоняют, мой друг. Их освобождают от работы.
— Но… Как же вы? Дмитрий Сергеевич, как же вы?!.
— Ты хочешь сказать, — перебил его Данилин, — как же я не помешал этому? А я, наверное, сам вейсманист и очень боюсь, что скоро об этом догадаются… Особенно, если диссертация, которую пишет приятель Званцева, не вызовет у меня должного восторга… У Евгеньева она не вызвала. Как видишь, урок предметный. Многие, очень многие поймут, что корифей Званцев стоит и стоять будет на позициях самых непримиримых.
— Но как же так! Нет, я не понимаю…
— Не надо, Гена… Тебе все объяснит Викентий Алексеевич, который неделю тому назад на ученом совете утверждал, что Евгеньев не советский человек, и требовал, чтобы студентов оградили… Вот так… И не сочти за труд, голубчик, сообщить профессору, что Токарев лежит в клинике с инфарктом. Сердце у него оказалось более уязвимое, чем совесть…
Он кинул пальто швейцару и прошел в дальний угол зала, ближе к буфету, у которого чесали языки официанты. Народу было мало, официанты не торопились.
Напротив сидел человек с очень большим лицом и мелкими глазами, маленьким носом и едва намеченными губами, и пустого места оставалось так много, что в нем терялись и нос, и глаза, и губы, и все лицо казалось большим пустым местом, по которому разливалась скука… Геннадий вздрогнул, обернулся — по другую сторону сидел точно такой же тип, и направо — тоже… Он поднял голову — прямо перед ним стоял официант с пустым лицом и мелкими глазами.
«Вот и все, — мелькнуло и забилось в голове, — вот и все… Так сходят с ума… Нет, подожди, Гена. Не торопись. Это успеется… Сначала рассчитайся за все… За то, что ходил цыпленком и не видел — они повсюду, эти постные пустые рожи, они берут в кольцо, окружают, говорят: «я горжусь тем, что нашел в себе силы…», говорят: «лично я считаю, что главный метод — убеждение», говорят: «я ученый, а то, о чем ты говоришь, — меры административные»; они ходят по городу и улыбаются, смеются, плачут — эти постные рожи, нянчат детей и выступают на ученых советах с требованием оградить… А ты кудахчешь, растопырив крылышки…»
— Что будем заказывать?
— Бутылку вина. Остальное — как сумеете…
«Да, ты кудахтал! Ты говорил: вот по моей квартире ходит живой подвижник науки, принципиальный, честный, самоотверженный, хочу быть таким, как он. Ты говорил: человек особого корня! Это да! Но подожди — он делал все, как сделал бы я, как должен делать любой, уважающий себя человек. Ты не ошибался, ты ведь видел поступки… Когда он женился… Когда он въехал в наш дом, он отдал свою квартиру какому-то молодому аспиранту с женой, просто отдал, за здорово живешь… Когда на кафедре решили отметить юбилей его двадцатипятилетней научной деятельности, он сказал, что пусть они лучше починят крышу в лаборатории, это будет ему много приятней… Когда пять лет тому назад ему предложили кафедру при живом профессоре, он устроил скандал на всю Москву и полгода ходил чуть ли не в ассистентах… А его бескорыстие? Буквально через месяц после того, как он купил машину, у него ее украли. Вся милиция сбилась с ног, переживал весь институт, а он и палец о палец не ударил, чтобы ее найти, «Мне некогда, — говорил он, — куплю другую…» Все это лицемерие? Нет. Так нельзя притворяться. Тогда что я же? Искреннее убеждение, что за хорошее воздастся? Игра наверняка? Смотрите все — какой я чистый и хороший! Видите! Нельзя ли мне за это что-нибудь по заслугам…
Редко, очень редко прорывался запрятанный в толщу благородства другой Званцев… Но прорывался! С каким надрывом выдал он мне семейную тайну, как покорежился весь, когда сказал, что Русанов-старший был алкоголиком! Зачем? Щелчок по носу? Не лезь, простофиля? Не знаю…
Опять заломило виски, прилипла к телу рубаха. Скоро ли ты принесешь водку, черт бы тебя взял!
Интересно, что делает сейчас Званцев? Как я приду домой, как я смогу смотреть на него?! Тсс! Тихо, Гена. Не буянь. Придешь как миленький, в креслице сядешь, кофейку с ним откушаешь. Надо привыкать к тишине… У вас в квартире очень много ковров, даже Сальери — и тот боится, что их у него отнимут. У Токарева вот не отняли. Ни ковров не отняли, ни молодую жену. Сам помрет от инфаркта… У вас тихо… Барометр показывает бурю? Медяшка наивная… Буря! Откуда ей взяться, если и я становлюсь ручным щенком… Да что становлюсь? Был всегда. Воспитанный, умный, начитанный. Хороший спортсмен, общественник, член курсового бюро… Разорался было разок с перепугу, да быстро заткнули рот… А вот и мой лейб-медик идет с подносом. Сейчас выпью и плевать мне на все это… Как Барский-то говорил? Смешной такой актерик… Бальзам?
Геннадий выпил и стал ждать, когда посветлеет. Светлело медленно. Выпил еще… Так вот уже лучше. Можно надеяться на то, что если не налижусь сегодня окончательно, то вечером пойду с Танькой на «Лебединое». А Павел пусть встречается с ней на Севере… Пашка пусть… Пашка сидит сейчас с отцом и говорит ему… Что он ему сейчас говорит, человеку, для которого кончена жизнь?!
Он стал пить рюмку за рюмкой — не мог и не хотел видеть сейчас перед собой глаза Павла… А это чьи глаза?! Тьфу ты черт! Всеволод! Севка!.. Это хорошо, что ты забрел!
— Всеволод! Старая калоша, иди сюда!
Камов стоял посредине зала, растерянно озирался.
— Иди, говорю! Балык есть будем!
— Зашел вот перекусить…
— Врешь, Сева. Выпить зашел.
— Чуточку разве. Вчера собрались, понимаешь… Голова тоскует.
Сел рядом. Добродушный, взъерошенный. Пуговицы на пиджаке нет. Милый парень, губки бантиком. Женить его надо… Сейчас я с тобой разговаривать буду, расскажу тебе… Что бы тебе такое рассказать?
Официант еще два раза приносил вино и еду. Камов осоловел, расстегнул пиджак. Улыбается. Приятно ему сидеть с Русановым, он Русанова любит. И Русанов его любит. Ты ведь сейчас всех любишь, правда? Умница… Говори и думай, что хочешь, только постарайся все время помнить, что случилась, может быть, еще не самая страшная беда. Не вдребезги все разлетелось, еще есть что-то. Танька есть. Да мало ли… Сейчас вы допьете вино, потом ты будешь долго ходить по улицам, устанешь, успокоишься, отрезвеешь, Танька напоит тебя чаем… Все хорошо, просто…
Он обнял Всеволода и сказал:
— Ты молодец! Уважаю… А за ребятишек… За ребятишек тебе спасибо! Очень это у тебя получилось по-людски…
— А, чепуха! — добродушно отмахнулся Всеволод. — Было бы о чем говорить. Люблю детишек. И они меня любят… Они знаешь какие? А потом… — Он взял Геннадия за руку. — Потом ведь буду я когда-нибудь старой развалиной, а у меня вон какие взрослые дети. Один у меня генералом будет. Или писателем. А дочка… Дочка балериной. Видал? И мне от них почет, и государству польза. Люди спасибо скажут…
Камов говорил что-то еще, но Геннадий слушал его рассеянно, плевать ему на разговоры. У него самого этих разговоров полон рот, пусть лучше жует свою курицу, потом отведу его к Таньке, пусть она ему пуговицу пришьет… Погоди, малыш, ты шепчешь что-то любопытное… Как ты сказал? «И мне почет»? «Польза»? Как у тебя все умненько… Так вот ты какой! И ты из тех, что умеют стричь купоны на добре!
Мысли забились, стали сплетаться в клубок вокруг какой-то уже заранее заданной мысли… Начисто забыв, что ничего такого Камов не говорил и даже не имел в виду, что все это он только что придумал сам по неизвестно как возникшей ассоциации со Званцевым, Геннадий стал развивать эту мысль, дополнять деталями, искать логическую связь со всем, что делал Камов… Ну, конечно, ему так выгодней, ему так легче… Вот она, та самая формулировка, что свербила в голове! Вот оно, кредо Званцевых!
Дураки берут взятки, умные отдают свои квартиры. Дух эпохи учуяли, скоты!.. Дураки алименты не платят, умные чужих детей воспитывают, потому что так выгодней! Нет, ты не дурак, Камов… Он не дурак! Или — дурак? Зачем ты мне все ото говоришь? Неужели не понимаешь, что об этом говорить нельзя? Ведь ты торгаш! Барыга!..
Он придвинулся к нему и сказал громким шепотом:
— Ну а Гастелло? Тоже торговал собой? Кинулся вниз — а какая же ему выгода, а? Ты как себе это мыслишь?
— Ты что? — всполошился ничего не понявший Камов. — Ты о чем? О какой выгоде?
— О той, что начинается еще с детства. Понимаешь? В детстве ты паинька, потому что тебе за это ириску купят, в зоопарк возьмут, потом — ребенка из-под машины вытащил, тоже выгодно?! Еще как! На всю Россию слава, только умей ухватить. Слушай!..
Он встал, откинул стул. Камов сидел растерянный, бледный, смотрел на него с испугом, а Геннадий, уже совсем, казалось, забыв, что пред ним Камов, говорил, обращаясь к Званцеву, логика поступков которого приобрела теперь отчетливость формулы.
— Слушай меня внимательно, Камов. Человек может быть редкой сволочью, такой, что хуже и опасней бандита, потому что бандит — вот он, на ладони, а эту сволочь не рассмотришь: он будет благородным, добрым, честным, таким, что с него захочется писать иконы. И напишут, будь спокоен. Я уже написал такую икону. Сиди! Я ухожу. Вот деньги, заплатишь. Это как раз и есть то, чем откупаются. Святые деньги одного святого профессора. Сребреники. Их нынче тоже подают людям, которые на добре да на справедливости заработали себе право быть подлецами!
Камов тоже встал, отшвырнул деньги.
— Ты псих! Пьяный псих!
— Да, я псих, — тихо сказал Геннадий. — Так меня иногда называют.
Ему было уже почему-то совсем спокойно, почти весело — это были спокойствие и веселость взвинченных до предела нервов.
Не оборачиваясь, не зная, что там остался делать Камов, он вышел на улицу, в праздничный город, в сутолоку веселых людей. Где-то впереди светились окна. Или зарево? Куда он идет, сколько еще идти? И зачем?..
Геннадий поднялся по ступенькам подъезда, слегка покачиваясь, и лифтерша укоризненно покачала головой:
— Ты стал много пить, Гена.
— А что делать, тетя Маша? За грехи отцов, как говорится.
— Зачем напраслину возводить. Василий Степанович выпивал, конечно, но чтобы так…
Геннадий облокотился о перила и отчетливо сказал:
— У меня, Мария Ивановна, вот уже десять лет новый папа. Пора бы знать. Профессор, доктор наук Викентий Алексеевич Званцев. Можете прочитать на двери, на медной табличке… Доктор не пьет, но за грехи расплачиваться все равно придется.
Геннадий неслышно прошел к себе и лег на диван. Из кабинета отчима доносились голоса. Геннадий узнал. Невысокий доцент с гладким красивым черепом и очень похожий на Каренина профессор Крохолев. Новые друзья. Их в этом доме всегда много, но долго они теперь не задерживаются. Званцев любит жить в проточной воде. Старые друзья — хлопотная вещь, могут потребовать внимания, а где его взять, если друзей много, а Званцев один… Что там ни говори, а отчим незаурядная личность, к нему можно испытывать чувство острого любопытства, как ко всему, что доведено до совершенства. Когда он сидит за столом и смотрит на мать влюбленными глазами, гладит ее по руке, подкладывает ей вафли или варенье, очень хочется забыть, что он отрекся от своих убеждений, от своих друзей, от книг и больше не собирается иметь ни друзей, ни убеждений…
Чем они там занимаются, эти мужи от науки? Разрабатывают план — кого, куда и как посадить, на какое место, чтобы все подступы, все ворота, бойницы и амбразуры просматривались, чтобы понадежней утвердиться в своей крепости?.. Надо пойти послушать… Голос у профессора приятный, с модуляциями, таким голосом многое можно сказать.
По гостиной прошуршала Даша, понесла кофе. Геннадий достал из тумбочки коньяк, две рюмки выпил медленно, пополоскал рот, третью опрокинул и заел лимоном… Сейчас пойду и разгоню эту шайку, скажу Крохолеву, что если он хочет нагадить милому отчиму, то пусть гадит скорее, иначе Званцев его опередит, а глупенький доцент с босой головой пусть убирается, пока цел, потому как ему первому шею наломают.
Он старался идти не шатаясь, но по дороге стукнулся обо что-то, расшиб колено. Коньяк ударил в голову…
— Добрый вечер, — сказал он, держась за портьеру, — Я понимаю так, что вы правите тризну по убиенному вами во славу науки профессору Евгеньеву, бывшему вашему другу, а ныне вейсманисту и вероотступнику?
Крохолев брезгливо поморщился.
— Ваше чадо, коллега, опять изволило нализаться.
— Фи, профессор, что за выражения? Вы переняли их, надо полагать, у своей бонны? Или у горничной? Была ведь у вас горничная, правда? Тискали ее небось по темным уголкам?
— Викентий Алексеевич! — не выдержал Крохолев. — Оградите…
Званцев по-петушиному подскочил, замахнулся. Геннадий машинально вытянул перед собой руку, и профессор, наткнувшись на нее, плотно сел на диван.
— Плохо! — сказал Геннадий. — Очень плохо, профессор. Замашки унтер-офицера. Не ожидал. А судить вас все равно будут. Будут судить когда-нибудь. По крайней мере, судом чести!
Это было в первое воскресенье пятьдесят первого года. В сентябре пятьдесят четвертого, за день до того, как Геннадий ушел из дому, Званцев, вернувшись из университета, сказал:
— Правда торжествует рано или поздно. Вы уже знаете приятную новость? Дмитрий Изотович восстановлен на кафедре.
Однажды в рыбацком поселке (это было на Курилах в середине пятьдесят шестого года) после веселого ужина в честь окончания путины Геннадия увела к себе девица с медными сережками в ушах и уложила в постель. Она была совсем юная, лет девятнадцати, не больше, но статная и широкобедрая.
— Тебя как звать-то? — сонно спросил Геннадий, пока девица шелестела юбками. — Вроде говорила, да забыл. Валя или Галя? Или, может, Шурочка?
— Вот дурной. Таней меня зовут.
— Таней?
— Ага. Не нравится?
— Нравится, Танюша… Ты вот что… Ты достань-ка у меня из кармана бутылку. Достань, пожалуйста.
— Мало, что ли?
— Чуток…
Пока девушка выходила на кухню, он оделся и сел к столу. Вид у него был смурый. Совсем не как у кавалера.
— Ты что? — удивилась Таня.
— Ну-ка, сядь… Ты мне скажи, ты давно вот так к себе мужиков без разбору водишь?
Таня отшатнулась, расплескала вино.
— А ты… Ты кто такой, чтобы меня совестить?! Кобель несчастный! Убирайся к черту! Слышишь? Чего бельмы выкатил?
Геннадий грубо взял ее за руку.
— Замолчи, дуреха! Я дело тебе говорю. Мужики всякие есть, другой такое натворит… А у меня, понимаешь, сестра… Сестру у меня Таней зовут, вот и припомнилось…
— Катись ты со своей сестрой!
Она заплакала, шмыгая носом, громко, некрасиво… Геннадии пододвинул стакан.
— Выпей, очухаешься.
— Все вы вот так. А я на тебя, дурака, месяц смотрела, танцевал ты со мной, говорил чего-то… А забыл. Где тебе всех упомнить… Упрекаешь, что привела, в кровать положила… Думаешь — потаскушка, да? Ничего, кроме постели, не надо? А может, надо, знаешь, как надо! Ты… Сам и разглядеть меня не успел, звать как, не запомнил, а пришел без уговоров, одеялом укрылся…
Она снова уронила голову на руки, заплакала. Геннадию стало противно. Сволочь он! Моралист поганый! Ну да, все понятно, вспомнилась непорочная юность, сопливые вздохи, вспомнилась Танька… Не поганил бы хоть ее память в чужих постелях!.. Эта девчонка виновата, что приглянулся ей ты — развинченный фитиль, трухлявая душа на паучьих ножках?..
— Ну, не плачь, слышишь? Не реви. Все хорошо… А с меня пример брать не надо, Танюша. Меня в тираж скоро. Ладно, не хнычь. Давай рюмочку выпьем.
Девушка еще немного пошмыгала носом, потом уткнулась Геннадию в рукав и затихла. Он осторожно высвободил руку, накинул плащ. Таня спала, шевеля во сие губами.
Потом он сидел на причале. Вода была темная и тяжелая. Завтра он отсюда уйдет. Путина кончилась.
Редкие фонари у причала дрожали в воде. Холодная сырость проникала под одежду. Геннадий поежился. Вроде бы так хорошо начался этот день, и вот тебе на — в помоях с головы до ног. К своему теперешнему положению он почти привык, хорошими днями ему стали казаться дни, когда он хоть ненадолго отходил от цепко державшего его за душу страха перед необходимостью жить дальше, вставать по утрам, работать, пить водку… Сегодня как раз был такой день — в шумной компании нормальных людей он забылся, расправил плечи. И вот — опять воспоминания. Понедельник. Да, сегодня понедельник, самый для него невезучий день. Богом проклятый день. Тогда тоже был понедельник, шестое сентября тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года…
Был обыкновенный понедельник со всеми своими приметами: нестерпимо болела голова, во рту помойка, глаза как у кролика. Но даже эти приметы уже не выделяли понедельник из обычных дней, потому что пил он теперь часто, почти ежедневно, пил с трудом, запивая водой и морщась, но зато все вокруг делалось простым и понятным. Утром наступала расплата. А вечером все начиналось заново.
Отчим в последнее время заметно присмирел, осунулся; многие из его прежних друзей постепенно исчезли, зато в университет один за другим возвращались бывшие «космополиты» и «вейсманисты». Геннадий ждал, что и на этот раз профессор успеет перестроиться, даже представлял себе иногда, как во время утреннего чая он со значением скажет, что пути науки неисповедимы. Но Званцев то ли не успел, то ли теперь это было не так просто…
По вечерам Геннадий иногда заходил в общежитие к товарищам, слушал, как молодые филологи кого-то громили, развенчивали, ставили на место, что-то такое пытались выяснить, но самому ему спорить не хотелось. Собственно, просто не о чем спорить. Истина? Знаем, наслышаны. Дважды два — это истина. А остальное — судя по обстоятельствам.
Цинизм — это тоже мировоззрение. Не хуже и не лучше других. «Школа профессора Званцева», — говорил он себе с горькой улыбкой. Горечь этой улыбки он смаковал. Нежил ее и холил. С ней приходили думы о том, что жизнь перебила ему хребет. Надо быть философом, бесстрастным и снисходительным — недаром с детства манит его лукавая мудрость Востока. Мир — сам по себе. Он — сам по себе. Надо стремиться к тому, чтобы сохранить в себе человека. Личность. Есть ведь такие незыблемые категории, как порядочность, честность… Что еще? И тут все шло насмарку, все шло кувырком, потому что сам он прекрасно понимал — какая к черту может быть личность, если она вне общества, если все, что происходит рядом с тобой, — не твое.
Тогда он пил — это было так просто…
Иногда наступали дни, когда он с ужасом понимал, что так больше нельзя. Надо уйти из этого дома, где каждое слово пропитано ложью, каждый жест заранее отрепетирован, где кусок хлеба становился ему поперек горла, потому что это был неправедный хлеб.
Он не может здесь больше оставаться. Надо уходить. А куда? Что он умеет делать? Как он умеет жить? И главное — зачем?
Зачем? Этот вопрос теперь неотступно, утром и вечером стучал в голове. Зачем?
«Чтобы переваривать пищу! — кричал он себе. — Чтобы продолжать род. Обезьяны живут — не рассуждают!»
Надо уходить… «А мать? — украдкой выползал откуда-то неискренний вопрос. — Как ты оставишь мать?»
Это была уловка, возможность хоть на время оправдаться перед собой. Мать уже давно смотрела на мир глазами Званцева: не потому, что была согласна с ним или разделяла его убеждения, а потому, что ничего не знала о них и знать не хотела. Она любила мужа болезненно, слепо, не рассуждая; за долгие годы он сумел так подчинить ее себе, подавить волю, что Геннадию часто казалось, будто не мать, а чужая тихая женщина ходит по дому, следя за каждым шагом своего кумира, стремясь огородить его, защитить, обезопасить…
Но бывали у него и светлые, тихие минуты, когда казалось, что все не так уж и страшно. «В конце концов, ты просто распустился, — говорил он себе. — Что произошло? Ничего такого, что могло бы потрясти мир. Ничего глобального, как принято теперь выражаться. Прошла полоса тумана, ты сбился с пути, растерялся. Это бывает. В тумане даже маленький бугорок может показаться айсбергом».
В то утро он принял ванну, побрился, выпил крепкого чаю. Несмотря на головную боль, настроение было приподнятым, может, оттого, что его разбудила музыка: передавали Грига; может, оттого, что, растворив окно, он увидел чисто вымытый дождями город и лиловую дымку над Замоскворечьем.
«В университет сегодня не пойду, — решил он. — Буду ходить по бульварам, есть мороженое, пить воду, глазеть на прохожих и думать о жизни. Может, и придумаю что…»
Ему было все равно, куда идти, и он пошел по улице Чаплыгина, свернул на Харитоньевский — авось увижу Таньку? И действительно возле подъезда встретил ее. Она стояла и никак не могла проститься со своим долговязым физиком, который, близоруко щурясь, сдувал с ее плеча пылинки.
— Ну как? — спросил Геннадий, когда физик, сняв последнюю пылинку, ушел. — Ты уже знаешь, что такое атом? Выходи лучше за меня замуж.
— Это противоестественно, Гена. Не могу же я выйти замуж за брата.
— То-то и оно. А жаль. У меня все-таки машина. — Он на всякий случай тоже снял с нее невидимую пылинку. — Очень любишь его?
Таня зажмурилась.
— Умница. Если ты его бросишь, я оборву тебе уши. Я за прочную советскую семью.
— А если он меня?
— Вряд ли. Чего ему тебя бросать? Во-первых, ты красивая женщина — это уже кое-что, а во-вторых, его физиономия внушает мне доверие.
— Он тебе нравится?
— Ха! Когда ты устанешь носить его на руках, позови. Я помогу. По-моему, он откроет закон антигравитации, такой у него вид. Но ты ему на всякий случай скажи, что у меня разряд по боксу и что твои интересы я буду защищать до последнего… Ты же знаешь, как я тебя люблю.
— И я тебя тоже.
— Вот видишь, как здорово… Я побежал, Танюша. Забегу на днях.
Любви у них так и не получилось, и они об этом не жалели, но было в их отношениях что-то грустное и немного даже торжественное, а в общем — все хорошо. Ему было приятно смотреть на нее и знать, что она есть, и приятно было думать, что не подцепила она себе какого-нибудь хлыща, а нашелся для нее длинный и добродушный очкарик.
С Танькиным физиком он познакомился в прошлом году, но так и не успел разглядеть его как следует, потому что физик приезжал с Урала ненадолго.
Физик уезжал, а Геннадий оставался. Он приходил к ней и садился на корточки возле батареи. Они весь вечер молчали или весь вечер разговаривали. Им было очень хорошо вместе до тех пор, пока не поцеловались. Это случилось глупо и неожиданно.
Он пришел как всегда без предупреждения. Дверь отворила Таня — она была в халате, в тапочках на босу ногу, сказала, чтобы он проходил, а сама шмыгнула в ванную: оказывается, он вытащил ее прямо из-под душа.
Геннадий устроился на кухне, слушая, как рядом плещется мелкий дождик, под которым она сейчас стоит — молодая, красивая, стройная, с разливанным морем спелых волос, и подумал, что это и есть классическая ситуация, не раз, должно быть, описанная и показанная в кино: он открывает незапертую дверь, и та, что стоит под душем в капельках росы, бросается ему на грудь, они сливаются в поцелуе, от которого мир переворачивается вверх тормашками… Для этого она, правда, должна вылезти из ванны, очень уж там тесно… Он подумал об этом спокойно и даже — крупным планом — представил себе ее запрокинутое лицо и бьющуюся на шее тонкую синюю жилку, но тот, кому она бросилась на грудь, был не он, и та, что бросилась, была не Таня. Просто — сценка. Кусочек кино, страница романа…
— Чайник поставь! — послышалось из ванной. — Или, может, ты есть хочешь? В холодильнике ветчина…
Наверное, она приоткрыла дверь, потому что иначе бы он не расслышал — трубы гремят, как оглашенные… А вдруг она сейчас думала то же самое, ждала — войдет или не войдет, и что, интересно, она придумала: запустить в него мыльницей или броситься на грудь?..
Оделась она или все еще смотрит на себя в большое, во всю стену, зеркало? Скорей всего не оделась, и даже в жаркой духоте крошечной ванной кожа у нее покрылась пупырышками. Он помнил, как на пляже, в зной, окунувшись в теплую воду, она покрылась пупырышками и сказала, что это неприятно — делаешься шершавой, как наждак…
Будь сейчас за стеной не Таня, он непременно бы покраснел — до сих пор ухитрялся краснеть, когда, вольно или невольно, рисовал в своем воображении что-нибудь подобное. Но сейчас конфузиться было не от чего. Кроме теплых ложбинок над ключицами, в которых светлыми лужицами плескалась вода, он ничего не сумел увидеть в обнаженном молодом теле, скрытом от него тонкой дверью, ничего больше не смог представить, и тогда, словно контрольный вариант, возникла другая картина: вот она сидит рядом, сушит волосы, расчесывает их, и это он увидел и представил себе так зримо, что готов был протянуть руку и погладить ее по голове…
Что он и сделал, когда она действительно села рядом и стала заплетать косы: никакой сушки, объяснила она, не требуется, потому что женщина моет голову отдельно и стоит под душем в шапочке. Он дотронулся рукой до ее волос и сказал, что если у него когда-нибудь будет дочь, он назовет ее Таней. Больше ничего путного он произнести не смог. Он сидел и думал, что вот так бывает в кабинете физиотерапии, когда через тебя что-то пропускают, какие-то лучи: ты ничего не чувствуешь, но знаешь, что тебе хорошо. И — ничего больше. Капли росы и лужицы в теплых ложбинках…
— Согласна, — сказала она. — Ты назовешь дочку Таней, я назову сына Геной. Трогательный союз… Но пока я пришью тебе пуговицу, а то она сейчас оторвется.
Таня поднялась, чтобы идти за иголкой, и тогда Геннадий привлек ее к себе и стал целовать. Она не отстранилась, замерла, тихо вздрагивая, и он не сразу понял, что она смеется.
Он отпустил ее и отвернулся.
— Ты обиделся? — спросила Таня.
— Я не обиделся…
— Зачем ты это сделал?
— Мне очень захотелось тебя поцеловать.
— Причина уважительная… Ты не ожидал, конечно, что я буду смеяться в такую патетическую минуту. А что мне еще оставалось?
— Танька, — сказал он. — Хватит. Смилосердствуйся… Я сам не знаю, как это вышло.
— Так и вышло. Люди иногда целуются. Только когда тебя целуют, а ты слышишь, что сердце у твоего кавалера тикает, как часы, делается смешно… Не обижайся. У меня тоже не заколотилось. К сожалению. А то бы никаких проблем с детьми: мальчик Гена и девочка Таня, и оба — наши, — она улыбнулась, и в этой улыбке почудилось ему понимание взрослой женщины, взрослой только потому, что женщины, наверное, всегда старше… — А пуговицу все-таки надо пришить.
— Если тебя долго не будет, — сказала на прощание Таня, — я подумаю, что это свинство… В конце концов, если тебе очень захочется, можешь меня снова поцеловать.
Но он уже знал, что не захочется. Он все понял, и ему первое время было грустно — чуть-чуть, эдакая легкая грусть, как после хорошей музыки; потом, когда они вместе поохали на автомобильную свалку искать патрубок для радиатора, и Таня, перемазанная, с обломанными ногтями, села рядом на остов какого-то рыдвана и чмокнула его в щеку — он даже не помнит, по какому поводу, ему перестало быть грустно, и он подумал: как легко было все испортить. Но они не испортили. Пусть у нее будет сын, а у него будет дочь… Но если, не дай бог, попадется ей какой-нибудь прощелыга, он собственноручно открутит ему голову.
Он приходил к ней каждый раз, когда ему было особенно пакостно и неуютно; даже соседи у нее были удивительные: они не ругались, не кидали друг другу соль в чайники, сообща платили за свет и даже телевизор купили один на всю квартиру…
А Танька по-прежнему была Танькой: глаза с блюдце, коса — в руку толщиной, ямочки на щеках и белое платье… Словом, она была тем самым кумиром, которого он хотел боготворить и которого он боготворил.
На бульваре возле Никитских ворот продавали хризантемы. Геннадий купил завернутый в целлофан букет, повертел в руках — вот тебе на! Что с ними теперь делать? Хотя… Все очень просто. Вон сидит на скамейке молодая мама, очень симпатичная, стережет двухместную коляску, в которой кряхтят два разноцветных пакета: розовый и голубой, читает книжку, изредка проверяя — все ли в порядке. Разве она не достойна цветов?
Геннадий протянул ей букет.
— От бездетного человечества, — сказал он. — В знак глубокого уважения.
Молодая женщина мило удивилась, но цветы взяла и даже сказала, что девочку зовут Светлана, а мальчика — Гена, чем привела Геннадия в совсем хорошее расположение духа.
Потом он пошел в Третьяковку, но не дошел — раздумал. Сел на парапет возле Каменного моста, посидел немного, болтая ногами и насвистывая «Турецкий марш», и тут увидел Павла.
— Сеньор! — окликнул его Геннадий. — Ты что, рекрута нанял вместо себя на лекции ходить? Ты с меня пример не бери.
— Генка! — сказал Павел, подойдя ближе. — Балда ты. Ходишь тут, ворон караулишь, а у меня… Отец приехал, одним словом.
— Ох, Паша… Прямо из головы вон! Мне же Званцев говорил. Поздравляю! Я вечерком забегу, хорошо?
— Вечером — это само собой. А сейчас идем, у нас тут в «Балчуге» небольшой банкет, пока без отца, правда. Отец отдыхает. Я тебе звонил, сказали — ты на занятиях… Знаешь, Плахов тоже вернулся! А Гарбузов, твой дружок закадычный, подал в отставку.
— Как-как? — переспросил Геннадий.
— Ну, это отец так старомодно выражается. Короче, решил, что, надо сматываться, не те времена пошли… — Он взял Геннадия за руку. — Помнишь? Мы стояли с тобой на Ленинских горах, у обрыва… Ты сказал: «Будем ходить по земле честно». Помнишь ты это?
— Это ты сказал.
— Может быть. Неважно. Важно другое, Гена. Надо и дальше стараться быть честными. Как отец. Как Плахов. Да мало ли… А подлецы, сам видишь, бегут.
— Бегут-то они бегут, да щелей много. Перезимуют — и за свое. Натуру человеческую не переделаешь.
— Да? — Павел легонько толкнул его в грудь. — Философ! Вот и давай щели заделывать да хвосты рубить. А то некоторые за воротник больше закладывать любят.
— Повоспитывай меня! — буркнул Геннадий. — Воспитатель… Пошли, спрыснем это дело, как полагается.
В ресторане за тремя столиками уже царило оживление. Обедом командовал средних лет человек в пиджачной паре. Геннадий узнал в нем брата профессора — Ивана Изотовича. Пил он всегда немного, и потому Геннадий удивился, заметив, что на этот раз он наливает себе одну рюмку за другой. Было шумно, все говорили разом.
— Выпьем! — сказал Иван Изотович и потянулся с рюмкой к Геннадию. — Выпьем за жизнь молодую! Вот так… Выпил? Теперь давай-ка выйдем, покурим.
В вестибюле он взял Геннадия за руку, усадил на диван, а сам, прислонившись к стене, сказал деревянным голосом:
— Я бы мог назвать твой поступок беззастенчивым, но я назову его, как он того заслуживает. Это — наглость. Низость. Это… мерзость, в конце концов! Зачем ты пришел сюда? Как ты мог прийти? Ты выкормыш Званцева… — Он поднял руку, как бы заранее отметая все, что Геннадий мог бы возразить. — Или ты не знаешь, что живешь в одном доме с подлецом, который первым подписался под кляузой на Дмитрия? Павел дурак и всепрощенец, а я не потерплю — слышишь? — не потерплю… Я не хочу тебя здесь видеть. Уходи. Немедленно уходи!
Должно быть, он еще говорил что-то, наверняка говорил, но все это уже размылось в памяти, стерлось, проглядывает урывками. Он помнит только, как выскочил из ресторана Павел, что-то кричал, тряс его за плечи; помнит испуганное лицо швейцара — почему? Потом, уже совсем на исходе сознания, видится ему такси, он куда-то едет, торопит шофера, потом яркий свет, музыка, большой графин водки на столе, и рядом — женщина. Пальцы у нее тонкие, длинные, с ярко накрашенными ногтями.
«Зачем здесь женщина? — подумал он. — Это что? Ага, это Казанский вокзал. Как я сюда попал? Ну да, я же собирался уехать, я давно собирался уехать, но все ждал… Ждал, пока меня вышвырнут пинком, пока сунут носом в дерьмо, крикнут в лицо, что я подлец. Ждал — и дождался…»
Он налил полный фужер водки, выпил, посмотрел на женщину.
— Вы… зачем здесь?
— Я опоздала на поезд, — ничуть не смутившись его бесцеремонностью, сказала она. — Так получилось. Представляете?
— Представляю. Я тоже… опоздал.
— Правда? На какой?
— Не знаю. Опоздал, и все.
Геннадий снова налил рюмку, выпил ее. Потом налил женщине.
— Горе у вас, да? — спросила она. — Так вы поделитесь.
— Я поделился. — Он кивнул на рюмку.
— Ах, да вы шутник!
«Какое милое лицо, — думал он, постепенно погружаясь в мягкие, тихо баюкающие волны. — Хорошее, доброе лицо. И глаза, домашние, уютные».
— Вам дарили хризантемы? — спросил он.
— Чего?
— Так… Давайте пить. Хотите шампанского? И конфет — самых лучших? Выбирайте. Я сегодня богатый. Что нам еще делать, если мы опоздали?
Потом они поехали к ней. В маленькой, тесно заставленной комнате приторно пахло ванилью, духами, помадой — запах был густой, тяжелый, но Геннадий все еще плыл и плыл по баюкающим волнам, погружался в них все глубже: ему было все равно, чем здесь пахнет, он опустился на груду подушек, взял женщину за руку и стал рассказывать ей о себе — несвязно и путанно. Ему нестерпимо хотелось участия, жалости, хотелось, чтобы его погладили по голове, поплакали бы с ним, хотелось, чтобы приласкали…
— Плохо мне, — говорил он. — Можешь ты это понять? Женщина должна понять, правда? Налей-ка мне еще, расскажу…
Женщина сперва слушала его, потом, отодвинув бутылку, сказала:
— Брось ты переживать по пустякам. Так уж заведено: один у другого откусить норовит, вот и кусай первый. Все твое горе — не горе, пока мы живы, а живем мы мало… Поцелуй лучше меня, вот сделается тебе сладко.
Она прильнула к нему, обняла большими мягкими руками, и Геннадий чуть не задохнулся в этих душных объятиях, и тогда, даже сквозь хмель понимая всю нелепость, всю пакостность того, что сейчас произойдет на этих пуховых, залитых вином и липких от халвы подушках, он неумело и зло стал срывать с нее платье, чувствуя, как она торопливо помогает ему…
Он ушел от нее утром, совсем рано, долго стоял возле водопроводной колонки в каком-то глухом переулке и лил себе на голову воду, потом понял, что надо срочно ехать на рынок, там уже открыта пивная, пошарил по карманам — нет денег. Не беда! Загоню пиджак в крайнем случае, только надо ехать скорее, бежать бегом…
Он мотался по городу, оглушенный и затравленный, и всюду, где бы он ни был, из углов выползали то Иван Изотович с ненавидящими глазами, то липкая пьяная баба.
Среди дня выплыло: к Тане! Это было, как далекое окно… Он шел или ехал — не помнит, и вот наконец добрался до знакомого дома с чугунной оградой. Во дворе бегали нарядные девочки с бантами, стояли машины — много машин, и к ним почему-то были привязаны воздушные шарики, ленты, еще какая-то дребедень. Что это? И почему столько цветов? Да-да… Он забыл. Это выходит замуж Танькина подруга, вон она, в белой фате, как в тюлевой занавеске. Невеста…
Он увидел Таню и, пятясь, стал отступать за ограду. Скорее… Он выскочил на улицу и побежал. Бежал и слышал, как сзади хохотал отчим: «Твой отец окочурился на ступеньках, слышишь? Помер! Ха-ха-ха! Окочурился твой отец!..»
Через два дня его доставили домой, сдали на руки перепуганному профессору. Званцев тут же побежал за врачом. Геннадий отыскал старый школьный портфель, зачем-то сунул туда несколько тетрадей и книг и вышел на улицу…
Все это припомнилось ему ветреной осенней ночью на далеком курильском причале. Несколько раз падала в воду докуренная сигарета. Занимался рассвет. Робкий холодный рассвет. Путина кончилась.
Пора уходить.
Известие о смерти матери застало его в Находке, где он перебивался случайными заработками. Телеграмму прислала домработница Даша, которой Геннадий, словно еще на что-то надеясь, не решаясь до конца оборвать все, что связывало его с домом, всегда сообщал свой последний адрес.
Геннадий почти машинально прочитал телеграмму и некоторое время еще продолжал думать о постороннем, о том, что сегодня-выдадут аванс и в общежитии будет большой тарарам, лучше куда-нибудь смыться, может, в кино пойти на два сеанса или еще что-то придумать. Он даже усмехнулся угрюмо: вторую неделю не пьет, и вот — заботы, а пил бы, и разговоров бы не было.
Потом он прочитал телеграмму еще раз, сел на кровать и стал грызть ногти. Известие не потрясло его, боли не было. Он испугался… Как же так? Ведь это просто чудовищно — сидеть, равнодушно думать о том, что вчера умерла мать, и не испытывать при этом ничего, кроме усталости. Значит, и впрямь растерял он все человеческое, пуст до дна? Значит, так. Ничего в этом нового нет. А мать… она умерла не вчера, она умерла раньше…
Он еще посидел немного, бездушно глядя в окно, потом, когда в тамбуре раздались голоса и первые, уже успевшие «причаститься» грузчики затянули за стеной песню, вышел на улицу. Ни в какое кино он не пойдет, а пойдет на окраину города, где возле лесного склада в просторном и чистом доме живет Евстигней Сорокин, или отец Евстигней, как называет его про себя Геннадий, хотя Сорокин вовсе не священник, а глава какой-то непонятной религиозной общины, в миру он сторожит склад: больше унизиться перед суровой действительностью вера ему не позволяет, хотя в своем огороде и в иных побочных промыслах он человек дела, благами мирскими не пренебрегает, говоря, что труд на пользу общины есть труд богоугодный.
Они познакомились месяц назад, когда Геннадий, приехав в Находку, оказался без крова. Сорокин подобрал его тогда в каком-то шалмане, грязного, обшарпанного, дал новый пиджак, брюки и обещал в скором времени снова устроить на машину: как раз незадолго перед этим у Геннадия отобрали права.
Пил Геннадий в это время особенно страшно — до синего цвета лица, до того, что кожа на нем обуглилась, высохла, под глазами болтались дряблые мешки, Сорокин посмотрел на это день, два, потом запер его у себя в летней пристройке и стал поить какими-то травами, отчего Геннадий вскоре очухался, хотя и лежал после этого еще неделю, хилый и прозрачный, постепенно набираясь сил.
По вечерам они беседовали, и скоро Геннадий понял, что кривая дорога жизни выкинула еще один фортель, занеся его ни более ни менее как в сектантское гнездо неизвестного профиля. Правда, гнездо было вроде не паучьим: приходили время от времени степенные люди, братья и сестры, все почему-то серого цвета — или это ему так казалось в унылом его состоянии? — вели неторопливые разговоры, большей частью на темы сугубо житейские, даже гуманные: как, например, помочь сестре Пелагее скопить приличное приданое для дочери; но, кроме того, были, конечно, и другие разговоры, о которых Геннадий не знал, но о которых догадывался.
— Слушай, ты кто? — спросил как-то Геннадий напрямик. — Блаженный? Или юродивый? Есть же у вас, по-моему, чины такие. Титулы. Вот ты зачем меня к себе приволок?
— Я отобрал тебя у тьмы, — серьезно сказал Евстигней. — Теперь я поверну тебя к свету.
— Ого! Он меня повернет! А не тонка кишка? Ты, никак, меня в свою веру обратить хочешь? — Геннадий, хоть и дышал еще на ладан, рассмеялся. — Смотри, Евстигней! Со мной свяжешься, так не ты меня к свету, а я тебя к стакану приспособлю.
— Не егози, Гена. Я тебя в нашу веру не обращаю. Не принуждаю тебя. Но раскрыть человеку свое понимание мира — не в этом ли долг и задача каждого, кто наделен душой?
Говорил Евстигней тяжеловесно и вычурно, перемежая канцелярщину с «духовным» стилем, но Геннадию было не до философских тонкостей, он слушал Сорокина с любопытством.
— В чем же твое понимание мира?
— Сперва о понимании жизни. Это как предисловие… На Земле слишком много людей, и количество перешло в качество. Общество стало неуправляемым, оно подчиняется хаосу. Половая революция убила любовь, и потому люди уже не стремятся друг к другу, как одна половина к другой, счастливо и по божьему промыслу обретенной половине, а сходятся для ублаготворения плоти в хаотическом беспорядке… Ты меня слушаешь?
— Давай, давай… Чеши дальше, — подбадривал его Геннадий.
— Я продолжу, в мире стало много еды, много одежды и всяких машин; люди скоро будут иметь еще больше добра, потом — я вижу это время — они будут иметь все, и тогда — что им делать? Куда идти? Познанием, искусством, сладкой утехой размышления можно соблазнить немногих, тех, кто способен к высокой духовной жизни, а что останется людям, у которых нет этого убежища?
— Ты конкретней, Евстигней.
— Не суетись… А в конкретном виде — я зову своих братьев, сохранивших в себе живую искру, оградить себя от хаоса, от гибельной радиации благоприобретения и самодовольства… Все люди скоты! — вдруг повысил он голос. — Им бы кормушку пожирней, а больше им ни хрена не надо! И толкутся вокруг нее, как свиньи в голодный год!
— Ты баптист или пятидесятник? — наугад спросил Геннадий, ничего в этом деле не понимавший. — Или, может, трясун?
— Я — сам по себе, — поморщился Евстигней. — Вера моя синтетична. Что же касается моего отношения к истине, то я исхожу из прямого агностицизма…
— Ты мне горбатого не лепи! — перебил его Геннадий. — Ты мне еще из немецкой философии порцию выдай, отечественных идеалистов помяни… Сотворил себе доморощенного бога и пользуйся, никто не возбраняет. А про истину не надо. Темное это дело.
Евстигней не обиделся.
— Это — как ты пожелаешь. Одно незыблемо: держи мир за оградой души, не впадай в соблазн, чтобы не захлебнуться в быстротекущем потоке, где и щепа, и жестяная консервная банка, и человек — все крутится без цели, без понимания, просто крутится, чтобы исчезнуть. Помни — время непобедимо, ты можешь не успеть, и тогда будет поздно.
— Это как же? Лови мгновение? — уточнил Геннадий.
— Нет! Лови… гармонию души! — Евстигней встал и вперил в Геннадия чистый, светлый взгляд. — Живи так, чтобы ты всегда, в минуту благости и в минуту горя, мог открыто сказать перед своей совестью: я чист! Я не желал людям зла, не пакостничал, не лицемерил, не воровал горбушку и не обижал слабого, я в делах и помыслах своих равнялся и буду равняться на святые заповеди! — Евстигней круто взмахнул рукой, как бы отстраняя догмы и переходя к повседневной жизни. — Вокруг непотребство? Вокруг ложь и нажива, обман и предательство? Плюнь и разотри! Не в наших силах бороться со злом, но в наших силах не пустить его в душу!
Он помолчал немного, потом сказал:
— Вот ты, например… Ты, случаем, не партейный?
— Да ты что? — изумился Геннадий. — Кто же меня, мазурика, в партию примет?
— Видишь? То-то и оно… Они чистеньких берут. А мы — нет: мы и в рубище к себе зовем, и с язвой души, всяких… Я твою жизнь, Гена, как на ладони вижу. Горькая она, нет у тебя лампады в углу. Оттого ты и водку хлещешь. А забрезжит свет впереди — перестанешь. Не дурак ты, не враг себе. Душа у тебя тонкая, вот и поцарапалась она об острые углы. Но не поломалась, нет! Это ты помни.
«Верно излагает, сукин сын, — думал Геннадий. — Хоть и с патокой, приторно, а верно, куда денешься… Только — как же сохранить этот мир в себе, как лампаду зажечь? Как? Научи, святой Евстигней, черт бы тебя побрал со всеми твоими мудроствованиями!»
Геннадий ерничал и задирался, позволял себе передразнивать Евстигнея, но относился к его проповедям без раздражения и злобы, как это непременно случилось бы раньше: он не то чтобы уважал его нелепо-языческую веру, он просто вскоре убедился, что в делах житейских она и впрямь оборачивается добром и снисхождением к людям.
Придя более или менее в себя от целебных трав и забот Евстигнея, Геннадий временно устроился грузчиком: права ему еще не вернули; но и после этого он забегал к Евстигнею, приносил, случалось, бутылку, выпивал ее под недобрым оком хозяина, но пил с оглядкой, не до безобразия.
— Душу ты не бережешь, — говорил Евстигней, убирая за ним бутылки. — И деньги тратишь неразумно… Ты вот посуду выкидываешь, а я ее сдаю. Каждая копейка сгодится, многие люди и на пищу с трудом имеют… Ты посиди, сегодня у нас собрание будет. Желаешь?
Геннадий качал головой, отнекивался: нечего ему, безбожнику, там делать, потом однажды согласился.
— Только я псалмы петь не умею, — сказал он.
— Все бы тебе хаханьки… Посидишь, послушаешь. Может, сгодится. А может, сам что посоветуешь.
К вечеру в большой горнице набилось человек двадцать — люди все пожилые, тихие. Геннадий ждал, что начнутся молитвы и песнопения, но вместо того собравшиеся утвердили повестку дня: осудить поведение Волобуева Петра Васильевича, который, несмотря на данное слово и длительное воздержание, снова стал злоупотреблять спиртным, а недавно в отсутствие жены, которая лежала в больнице, пропил холодильник со всеми продуктами, кактус и детские пеленки… Геннадий, услышав это, согнулся в три погибели, вышмыгнул из комнаты, чтобы не кощунствовать, и, уже отойдя от смеха, сквозь приоткрытую дверь слушал, как Волобуева стыдили и увещевали, а он понуро обещал исправиться.
«Профсоюзное собрание! — сказал себе Геннадий. — Кому рассказать… А что? Все по делу. Взносы у них, интересно, имеются?»
Тут как раз и подоспел этот вопрос. Говорили о горбатом Яше. Геннадий уже знал, что в прошлом году у него умерла жена, оставив пятерых детей, а весной ему придавило ногу на стройке; он отлежал в больнице, выписался, только нога стала сохнуть.
Четверо детишек Якова в интернате, а старшая дочка, шестнадцатилетняя Настя, слаба умом и к тому же глухонемая.
Девочка несколько раз приходила в Евстигнею, что-то приносила от отца, и всякий раз Геннадию делалось не по себе от жестокой несправедливости судьбы. «Как же мирится с этим ваша вера? — хотелось спросить ему у Евстигнея. — Как она мирится с тем, что всевышний отторгнул от мира, от людей это юное существо, эти большие, прекрасные серые глаза, застенчивую улыбку, высокий лоб в пепельном дыму волос?»
Настю считали слабоумной, но Геннадию казалось, что это по инерции: раз она с трудом общается с людьми — значит, туга умом. По крайней мере, взгляд у нее был вполне осмысленным, даже задумчивым, и только что-то вроде испуга или растерянности мелькало иногда в глазах, когда она приходила к ним…
— …на ремонт крыльца и сарая — это один расход, — донесся до Геннадия голос Евстигнея. — Печь сложить — второй. Веранду застеклить…
— А говорят, ему к осени квартиру дадут, — подсказал кто-то.
— Нам это ни к чему, — строго оборвал Евстигней. — Нам ихних квартир не надо… А и дадут — дом на месте останется, к нашим же и перейдет. Благое дело не зарастает. Теперь о Насте…
— Девке ходить не в чем, — раздался старушечий голос. — А девка, считай, невеста.
— Она — божья невеста. Бог ее затем и отметил. Однако считаю, что приодеть ее надо. Сумму по всем расходам я вам назову, к субботе вы ее промеж себя разделите… А теперь, братья и сестры, помолимся, откроем душу…
Дальше Геннадий слушать не стал, пошел домой и лег спать. Всю ночь ему снился горбатый Яша — рыжий, нечесаный, с плоским лицом и водянистыми, на выкате глазами; снились копошащиеся на полу дети, Настя, беззвучно шевелящая губами…
Вот такое было у Геннадия знакомство с Евстигнеем, и к нему он шел сейчас, в беспокойный день аванса, когда в общежитии дым коромыслом; шел к нему, чтобы пересидеть этот вечер за трезвым столом: пить он уже вторую неделю не пил, решил попробовать — авось выйдет? Шел, чтобы рассказать о смерти матери.
По дороге вспомнил: он же получил деньги, надо в магазин зайти, купить, как собирался, что-нибудь для Насти. Чем он хуже других?
Он зашел в магазин и купил китайскую кофту с розочками: модные они были тогда; потом купил колбасы и чаю, чтобы не вводить Евстигнея в лишние расходы, и еще взял четвертинку — это на тот случай, если Пелагея придет. Водку она уважала.
Геннадий вспомнил просветленное, тихое, какое-то прямо омытое радостью лицо старой тетки Пелагеи, когда она вышла из дома Евстигнея после очередного моления. Она была счастлива.
«Кто знает, — думал Геннадий, — кто знает… Недаром Вольтер говорил: «Если бы бога не было, его надо было бы выдумать». Может быть, религия — самое гениальное изобретение человечества? Тут соединилось все: и надежда на вечность, и прочный фундамент под, шаткими понятиями добра и зла, и карающий меч, врученный не грешному человеку, а существу с безупречной репутацией».
Кто знает… Нет, ему не принять веры, даже если бы он горячо пожелал этого, но можно принять образ жизни, тихую созерцательность, тихие человеческие радости…
Евстигней встретил его приветливо: соскучился. Покупку повертел в руках, спросил укоризненно: «дорого небось?», но одобрил, а четвертинку сразу же спрятал: «нечего старуху разлагать, не допущу». Потом, прочитав телеграмму и выслушав рассказ Геннадия, долго молчал, прислушиваясь к чему-то в глубине души. Спросил:
— Что же: совсем не больно? Или щиплет на сердце, екает?
— У меня на сердце, Евстигней, как струна лопнула. Звук такой: тан-н-н… Слышишь?
— Звук тоски это, Гена. Не до конца ты высох, хоть и завял в чувствах. Но не терзайся: соединяет людей духовное родство, а не кровные узы. Если его нет, значит — нет. Тут ты бессилен.
— Наверное, — кивнул Геннадий. — Наверное, так. Ты прав, Евстигней.
— Ну и ладно. Держись и не кисни… А через пару дней мы с тобой права получим. — Он потер руки. — Будешь ты опять в седле. Ты у меня вон какой — румянец по лицу пошел, помирать не надо…
Он вернулся в общежитие, когда все уже спали. «Помирать не надо, — стучали в голове последние слова Евстигнея. — Румянец по лицу пошел, помирать не надо»… А в Москве, на улице Маросейке, в большом сером доме, в гостиной, уставленной старинной мебелью, сейчас занавешены черным крепом зеркала. Это умерла Мария Васильевна Званцева, умерла от инфаркта, скончалась ночью…
Геннадий увидел стоящую у изголовья гроба Дашу, седую, сухонькую, милую Дашу, от которой всегда пахло лимоном и гвоздикой; увидел ее заплаканное, по-старушечьи сурово-печальное лицо, ж тут открылось ему во всей обнаженности, что это умерла, скончалась, перестала быть вся его прежняя жизнь, все, что было до этого дня: плюшевый заяц Варфоломей, доживший до глубокой старости; вышитые рубашки, которые он так любил и которые мать сама ему вышивала; Чистые пруды, где началась юность; книги в кабинете отца, шуршащие папиросной бумагой на цветных картинках; дача, скрипучее крыльцо, большой медный таз, исходивший запахом только что сваренного варенья, качели, привязанные к тополю, на которых мать в раздуваемой парусом юбке взлетала выше сарая, по-девичьи азартно-испуганно вскрикивая…
А вчера Мария Васильевна умерла… Геннадий зажмурился.
— Нет, нет, нет, — вдруг быстро, шепотом заговорил он. — Нет! Это не Мария Васильевна… Это умерла моя мать, которую отобрал у меня Званцев, давно отобрал, присвоил, сделал ее своей собственностью, а вчера — отобрал совсем…
И теперь — как последняя, самая страшная несправедливость — он сидит на засаленной койке, так далеко от нее, и даже самый быстрый самолет уже ничего не сможет сделать…
Прошло два дня.
На третий день в конце смены к Геннадию подошел белобрысый Ваня, живший о ним в общежитии в соседней комнате. Они закурили, и Ваня сказал:
— Дело у меня к тебе. — Он состроил гримасу, вроде как бы улыбнулся. — Парень ты как будто свой, я не путаю?
— Давай дальше, — буркнул Геннадий.
— Можно заработать хорошие деньги. Быстро и без хлопот. Грузчики мы с тобой — кхе-кхе — квалифицированные, так? Вот и погрузим доброму человеку несколько машин во внеурочное время. Без нарядов, как говорится. Согласен?
— Да что я из тебя каждое слово тянуть должен? — разозлился Геннадий. — Говори сразу.
— Можно и так. Приятель у меня давнишний тут есть, а у приятеля склад. Ну… Дальше понятно. Он мне вчера предложение сделал. Не в первый раз, ты не думай, все проверено. Следов не будет.
— А что грузить?
— Лес. Горбыль, доски, кругляк. Что прикажут.
«Это же у Евстигнея, — подумал Геннадий. — Вот тебе картинки из жизни. Пока лопух души спасает, у него из-под носа лес воруют. Надо будет ему глаза на мир открыть, а то загремит в тартарары».
— Я, Ваня, тюрьмы боюсь, — сказал Геннадий. — И потом… Нельзя мне. И тебе тоже нельзя, понимаешь? Сторож на том складе — мой знакомый. Приятель даже. Нельзя у приятелей воровать.
— Так это… совсем хорошо получается! — немного растерянно и со смехом сказал Ваня. — Совсем по-свойски. Евстигнея знаешь, да? Это он меня и сватает, лес продает по хорошей цене.
«Чепуха какая-то, — сказал себе Геннадий. — Конечно, чепуха. Не может Евстигней… Он бутылки сдает, на огороде вкалывает, плотничает на стороне, старухи цветы от него продают, тюльпаны и гвоздики, — это да, это он все делает, потому что расходы у него большие, а тут белобрысый Ваня что-то путает…»
— Врешь ты все, — сплюнул Геннадий. — Врешь, зараза.
— Вру, да? Понятно… Приятель он твой, говоришь? При-я-тель… Мозги он тебе, видно, сургучом залепил. А я с ним из Хабаровска сюда притопал, после того, как он в принудительном санатории грехи замаливал. Теперь вот снова за старое… Лапоть ты, Гена. Он на своем промысле знаешь сколько имеет? Нам бы с тобой десятой доли на всю жизнь хватило. Ну, понял теперь?
— Понял, — сказал Геннадий, поеживаясь. — Теперь все понял. А на чем возить собираетесь?
— Машина через два дня будет. Он мне говорил, что нашел одного ханурика, у которого права отобрали, так он ему сделал. Связи у Евстигнея — что хочешь провернет.
— Ну-ну… Совсем хорошо. Вот что, Ваня. Я с ним сам поговорю. Сойдемся в цене — тогда по рукам. Договорились?
Геннадий шел к Евстигнею, подогревая себе всякими нехорошими словами, но зла у него на сердце не было. Скорее — была обида: только-только приспособился он к тому, что хоть и в нелепом обличье, но живет рядом человек, которому есть до него, Геннадия, дело, который пусть по дикарской своей вере, а все же способен на движение души, и вот теперь по всему этому зазмеилась трещина: не без корысти, значит, приютил он его и выходил, а для воровского промысла… Сукин ты сын, отец Евстигней, нет на тебе креста. Ладно…
Было, уже темно, когда Геннадий вышел в проулок, ведущий через пустырь к дому Евстигнея. Еще издали он заметил, что света в окнах нет, но не беда, хозяин надолго не отлучается, посидим рядом на лавочке, подождем. Он закурил на ходу и, чиркая спичкой, увидел вдруг Якова, стоявшего у забора как-то беспомощно обмякнув, как будто у него перебиты кости.
— Ты что? — испуганно спросил Геннадий. — Как ты сюда попал? Плохо тебе, да?
— Плохо мне… — сказал Яков. Он с трудом оторвался от забора, сделал шаг к Геннадию и быстро заговорил, глотая слова и заикаясь: — Это… зачем же так? Бог покарал — ему виднее, а люди… Зачем же люди? Ты мне скажи… Ты посмотри, вот… — Он что-то достал из-за пазухи, протянул Геннадию, и тот, машинально развернув бумагу, увидел кофточку, ту самую, что принес он третьего дня Насте. — Ты видел? Подарил, облагодетельствовал… Говорит: приходи вечером…
— Ты погоди! — Геннадий сильно встряхнул его. — Погоди, говорю! Куда приходи? Зачем? Ты что причитаешь?
— К Евстигнею пошла… Зачем? А зачем девки на ночь ходят, я тебе объяснять буду, да?
Они еще несколько секунд постояли друг против друга, потом Геннадий молча повернулся к темному, с потушенными огнями дому, низко припавшему к земле, и ему почудилось, что это изготовился к прыжку затаившийся в зарослях зверь с тяжелым, зловонным дыханием… От омерзения у него заложило уши, он сглотнул слюну, чувствуя, как во рту накапливается горечь.
— Пас-ку-да! — чужим голосом, от которого он сам вздрогнул, проговорил Геннадий, еще не веря, не понимая, что все это уже происходит там. — Ну-ка, Яша, ты посиди. Ты посиди тут, я сейчас…
Не разбирая дороги, в угольной темени глухого пустыря он метнулся к дому, зная, что дверь наверняка заперта, но зная также, что в пристройке есть калитка, запиравшаяся на слабую щеколду. Он вышиб эту калитку — она с грохотом влетела внутрь, и уже в прихожей, шаря по стене, чтобы зажечь свет, услышал сдавленный стон, а когда лампа вспыхнула, увидел в проеме внезапно обернувшегося на шум Евстигнея — набычившегося, с надувшимися на шее венами, тупого и страшного; увидел захолонувшую в страхе, обреченно прижавшуюся к косяку Настю, и за всем этим — как при яркой вспышке грозы — лицо верующей Пелагеи, смирение беспомощного Якова, тихое журчание молитвы, и в эту секунду уже знал, что ему до сладкой, томительной боли хочется убить этого человека…
— Ну! — выдохнул он. — Ну, Евстигней Сорокин!
Евстигней неторопливо повернулся и пошел на Геннадия. Он был огромен, широк, литая его грудь дышала с хрипом, и Геннадий, забыв все, чему его учили на образцовых московских рингах, забыв с правилах честного поединка, носком ботинка что есть силы ударил его по лодыжке, потом, когда Евстигней, взревев, подался вперед, ударил коленом в живот и еще раз — в падающее прямо на него, перекошенное криком лицо. Евстигней дернулся всем телом, в горле у него забулькало, и он, медленно заваливаясь набок, упал.
— Не надо! Господь с тобой, не надо! Зачем ты так? — заголосил вдруг сзади подоспевший Яков. — Ты его убил, совсем убил! Что же теперь будет?
В распахнутые двери уже кто-то заглядывал, перед домом слышались голоса. Геннадий, схватив лежавшие на столе спички, выскочил на улицу и бросился к сараю, где было сложено сено, но почувствовал чьи-то сжавшие его запястья руки, обернулся, чтобы отшвырнуть непрошеных успокоителей, однако отшвырнуть не смог, потому что это была милиция…
В отделении Геннадий угрюмо молчал, отказался давать показания, и потому, учитывая, что тяжелых телесных повреждений он гражданину Сорокину не причинил, ему определили пятнадцать суток. Вместе с ним сидел веселый балагур, большой знаток Севера. Когда они свое отсидели, он сказал:
— Давай в Магадан? Там, говорят, еще денежки водятся.
— Один черт, — согласился Геннадий. — Глядишь, перезимуем…
В Магадан он попал, однако, только через несколько месяцев, провалявшись все это время в больнице. У него было тяжелое нервное истощение, шумы в сердце, еще что-то, и когда ему выдали на руки бумажку с перечислением всего, что он успел в себе накопить, он тихо присвистнул: «Ну вот, немного, значит, осталось. Как-нибудь доскрипим. Дотянем…»
Целый год носило Геннадия по Колыме. Рыбачил на Оле. После очередного запоя устроился сторожем на автобазу, пытался снова получить права, но в день экзаменов с утра выпил пива, потом разбавил водкой и очутился в вытрезвителе.
Потом он стал завсегдатаем темных магазинных тамбуров, сшибая, когда удастся, на выпивку и закуску, с утра появлялся на рынке возле пивной, где можно было встретить гуляющего моряка или рабочего с приисков, пристроиться к нему… Но были в этом деле у него соперники, такие же опухшие и оборванные, с ними приходилось драться, а бил он жестоко и умело… Два раза получал по пятнадцать суток, на третий раз, набедокурив возле ресторана и смутно соображая, что легко ему не отделаться, кинулся в первый попавшийся грузовик, угрелся в кузове на пустых мешках и окончательно пришел в себя лишь на автовокзале далекого северного поселка Та-Саланах.
Был вечер. Он раздобыл бутылку вина, выпил ее на берегу какой-то речушки, потом снова заснул и проснулся от того, что услышал рядом негромкий говор.
— Очнулся? — спросил его крепкий рыжий парень в гимнастерке о расстегнутым воротом. — На-ка, глотни, рассупонь мозги. — Он протянул початую бутылку вина. — Крепенько ты вчера, видать, заложил. Не будь Японца, стучать бы тебе сейчас в райские ворота.
— Это почему?
— Да все потому. Выволок он тебя из реки, когда ты уже пузыри пускал. Не смотри, что мал, кобылу за ноги поднимет.
— В долгу, выходит, перед тобой.
— Ничего, заплатишь. Ты откуда?
— Ниоткуда. Сам по себе.
— Ага… Ну ладно.
— Выпить тут чего-нибудь найдется? Час вроде ранний…
— С деньгами и в аду найдется, — сказал Рябой.
Геннадий снял с руки часы.
— Ух ты! — присвистнул Японец. — Золотые. Умный мальчик. Заработал. Умеет денежку беречь.
Эти часы, подарок матери, прошли с ним через все пять лет, и он не мог пропить их даже в самые разудалые минуты…
— Найдешь кому сплавить?
— Чего ж не найти? — Японец прикинул часы на ладони. — Большие деньги дадут.
Они долго шли по узкой тропинке мимо закопченных домов. Где-то на краю поселка Японец постучал в дверь.
— Что тут? — спросил Геннадий.
— А что хочешь. Полное обслуживание на дому. Берут деньги — дают водку. Еще берут деньги — дают, что душенька пожелает.
— Ишь ты!
— Только так. По прейскуранту.
— Заходите, — позвал из сеней Японец.
Через час все встало на место.
Хозяйка назвалась Валентиной. Пьет и не пьянеет. К столу села в чем была, только халатик куцый накинула. Серьги полумесяцем в ушах, а глаза большие, глупые, как у коровы. Без интеллекта женщина. По прейскуранту. Сколько за часы дала? Четыре сотенных? Половину можешь ей отдать. Приголубит. Поплачет с тобой, пожалеет…
— Камчатку ты не равняй, — говорил Японец, — там зима как зима, и лето, как у людей…
— А я ему опять свое: гроши грошами, а барахло свое мне больше не носи. Приметен стал…
— Ну-ка, вынь из-под стола еще пару, а то стаканы сохнут…
На каком ты сейчас этапе? Не сбиться бы, не перепутать. Все расписано, как партитура, как вся твоя жизнь в прошлом и будущем. Есть такой закон в биологии: развитие вида повторяет развитие организма. Это в биологии. А ты придумал для себя, повторяешь за столом или где придется весь цикл своего развития за последние двадцать шесть лет. От первой рюмки и до последней, до той, что уложит тебя, где застанет, ты пройдешь весь путь хлипкого неврастеника. Ты это знаешь. Ты сам себе говоришь это каждый день с разными интонациями, смотришь на себя, как в зеркало, и холодеешь иногда от того, что уже не можешь переживать по-настоящему, без фарса, без изгибов и всхлипываний… Не можешь переживать про себя — тебе обязательно нужно втянуть в это дело хотя бы Валентину… Что? Эти рожи действуют тебе на нервы? Чепуха, не придумывай. Это твой мир, и другого уже не будет.
Он говорит Японцу:
— Ты спрашивал, откуда я? Хочешь, скажу? Я из того мира, где голые глупые люди едут в Хорезм лечить от лихорадки таких же голых дрожащих людишек… Ты никогда не дрожал? Не боялся Большой Медведицы? Ты слышал о Левенгуке? Он видел в капле воды микробов, и человечество испугалось. Глупое человечество. Человек сам себе микроб!
— Идем ко мне, мой ми-и-лай, — неожиданно заголосила Валентина. — В мой те-ее-рем-те-е-ере-мок!..
— Замолчи, стервь, — спокойно сказал Рябой. — Песни в праздник петь надо, а сегодня, чай, будни. Не мешай человека слушать… Про микробов я так понимаю, что жизнь наша мелкая и поганая, как у тех микробов, что в гною? Или ты к другому?
— Я к другому…
По столу бегали тараканы. Японец, сидевший напротив, ловил их и топил в банке с огуречным рассолом. В комнате стоял тяжелый запах.
Длинный дощатый стол похож на дорогу. Бутылки на нем, как верстовые столбы… Когда началась эта дорога и кто там сидит, в самом дальнем ее конце? Японец? Или Иван Изотович, Пашкин дядя? Может быть, он снова встанет сейчас, возьмет тебя, словно котенка, за шиворот и выбросит из-за стола… Видишь, он уже встал, он идет к тебе, говорит тихо, так тихо, чтобы только ты слышал: «Твой отчим подлец».
Ты улыбнись. Улыбнись, ну! Что же еще? Он прав. Прав. Ты жил с ним вместе и пил на его деньги!
— Хватит!!
Со звоном упали стаканы.
— Слышите — с меня хватит!! Хватит! Я заплатил… За все заплатил! Что еще нужно? Веревку на шею?
— Спятил ты, что ли? — спросил Рябой. — Ну, заплатил и заплатил. Бесплатно нынче не дают. Чего орать-то?
«Вот оно, подошло, подкатило, — лихорадочно думал Геннадий. — Сейчас я буду рассказывать, как хоронили профессора Токарева и за его гробом шли те, кто заставил его подписаться под собственной кончиной. Буду рассказывать, как душила меня ненависть к отчиму и его друзьям, полинялым и замшелым, но все еще живым, как пугался я собственных мыслей и прятался в теплых ресторанах, как слабела память, как меня побили на ринге, как ужас сковывал при мысли, что все это могло быть только со мной — и случилось. Было поздно — я прятался по темным углам до тех пор, пока не привык к темноте и уже не мог выносить света…»
— Нет! Ничего я рассказывать не буду! Не буду! Я сам ничего не помню и помнить не хочу! К черту. Долги я выплатил. Не хватит ли? Отоспаться, отдохнуть, подумать. Ведь только двадцать шесть. Или — уже двадцать шесть? А в мире есть река Амазонка, на которой я не был, есть красивые женщины, которых я не любил, и стихи, которые я еще не прочитал и не написал. Нет, мы еще подумаем. Мы обязательно подумаем!
— Чего бормочешь? — спросил Японец.
— Подумаем, говорю. Мудрые тебе слова втолковываю. Не ходи по косогору, сапоги стопчешь. Ходи по газонам, это проверено. Что тебе в косогоре?
Геннадий что-то еще говорил, но его уже никто не слушал, потому что бутылки на столе были пусты. Японец блаженно улыбался и мурлыкал что-то про себя, а Рябой хоть и сидел по-прежнему прямо, смотрел не на Геннадия, а куда-то в угол, и глаза у него были белые. Валентина заснула. Начинался спад. Тараканы завладели столом, шуршали бумагой и колбасной оберткой, опасливо обходили лужицы пролитого вина.
Рябой вдруг словно стряхнул с себя оцепенение и достал из-под стола еще бутылку.
— Ну вот что, хватит, а то скисли все от сухости. Вденем по стопарю, да это… Делом пора заниматься.
«У каждого свои дела, — равнодушно подумал Геннадий. — У каждого свои… Мое дело — бутыль допить, не пропадать же добру…»
Японец подошел к Валентине.
— Храпит, зараза… Умаялась. Ну, ничего, пусть досыпает. Пусть ей хороший сон приснится. А то утром — похмелье жестокое.
Он подошел к платяному шкафу, растворил дверцы и вынул из него шкатулку.
— Вот так, значит, — криво усмехнувшись, пояснил Японец, глядя на Геннадия. — Ликвидируем малину. Уходим на зимние квартиры… Попила она из нас — теперь можно и рассчитаться… — Он открыл шкатулку и вывалил на стол деньги. Денег было много. А сверху лежали часы Геннадия.
— Тебя мы в долю не берем, — сказал Рябой. — Ты человек пришлый, не обессудь. Часики вот забери, часики хорошие.
— Сволочи вы, — оторопело сказал Геннадий, никак не ожидавший такого поворота событий. — Я водку жру — это хоть сверх горла, а бабу грабить я не буду. И вам не дам. Как пришли, так и уйдем. Ясно я выражаюсь? Положите гроши на место.
Рябой тихо рассмеялся.
— И откуда ты такой шустрый? Почему ты громко разговариваешь, когда тебе слова никто не давал?
Действительно, почему? Какое ему дело до этой грязной бабы, она их ничуть не лучше, такая же оторва…
— Положи деньги! — громко повторил Геннадий. — С деньгами ты отсюда не выйдешь.
Рябой с минуту смотрел на Геннадия. Наверное думал: сразу его пришить, клопа вонючего, или пугнуть?
— Ты сюда зачем пришел? — спросил он тихим свистящим шепотом. — Речами пробавляться? Так запомни, мы тебя, стервь, ублажать не будем, мы тебя скрутим, сломаем и выкинем. Понял? Бери себя скорее на руки и чеши отсюда, пока не забудешь, где был. Ну?! — Он поднялся и сделал шаг к Геннадию.
Тот стоял посреди комнаты в залитой вином рубахе и улыбался. Он был сейчас настолько не похож на того согбенного и хлипкого ханурика, который всего лишь минуту назад городил за столом какую-то чушь и тыкал окурок в селедочницу, что Рябой на секунду опешил.
— Никак, вы собираетесь меня бить? — спросил Геннадий. — Это даже интересно…
Пять лет он заливал себя вином, коптил в чаду вонючих комнатенок, морил хмельной бессонницей и развинчивал пьяными истериками; пять лет он травил в себе все человеческое, все, что привык уже называть бранным словом «эмоции», и добился в этом немалого, но сейчас словно вынырнуло из какой-то глубокой темени то немногое, что сберег, чего не вытравил и вытравить не мог. Не было мыслей и рассуждений. Был толчок. Так надо…
Рябой молча вынул нож.
— Ну, падаль, — сказал Геннадий и, смутно соображая, что может сейчас убить, наотмашь ребром ладони ударил по горлу; нож звякнул о стекло. Рябой влепился в угол. Геннадий обернулся, чтобы схватить Японца, и упал, поскользнувшись на селедочном объедке…
Хирург районной больницы Аркадий Семенович Шлендер был человек упрямый. Кроме того, он был человек с юмором: всякий раз, когда ему пытались поставить телефон, он говорил, что телефон у хирурга — это маленький шантаж на дому: ни поесть по-человечески, ни отдохнуть.
— И потом, — добавлял он, — я живу против больницы, ежели кто всерьез помирает, санитара пришлют, а по пустякам меня нет дома.
Была у него еще любимая фраза о том, что вот, мол, какая у нас лихая жизнь, а жаловаться некому, потому что не только майора Пронина и других умных капитанов милиции отрывают среди ночи от преферанса, но и бедных хирургов тоже не оставляют в покое.
Эту фразу ему пришлось произнести в воскресенье после обеда, когда он, совсем уж было устроившись читать «Медную пуговицу», увидел на крыльце санитара. Тот вежливо откашлялся и сказал, что привезли тяжелого парня с пробитой головой и порезанного.
— Пьют, паразиты, а нам похмелье, — добавил он. — Крови из него вытекло — ведро, не меньше. Белый весь, аж синий…
Аркадий Семенович как мог пригладил свою вечно растрепанную рыжую шевелюру без единого седого волоса, которая в нелепом сочетании с черными глазами и белыми кустиками бровей придавала ему слегка диковатый вид, и отправился в больницу. Там в приемном покое сидел автоинспектор Самохин, толстый и неопрятный человек с изрытым оспой лицом. Он рассказывал:
— Валентину все знаете, да? Так вот, иду я с дежурства, а тут дождь накрапывает, слякотно, решил — дай, думаю, напрямик срежу, через шанхай… Тьфу! Сжег бы я давно эти бараки, глядеть на них стыдно… Слышу вдруг — кричат, только не разобрать что. Я бегом на крик, а там в сенях лежит эта самая Валентина, голая вся и лыка не вяжет. Открываю дверь — вот он, голубчик, на полу распростертый, крови вокруг, словно кабана зарезали.
— Страсти какие, — качают головами сестры. — А все вино.
— То-то и оно. Вино да девки… И сам хорош — порядочный разве будет по таким тварям таскаться?.. Между прочим, документы при нем были. Тунеядец. В университете учился.
Шлендер поморщился. Он не любил автоинспектора по многим причинам — и потому, что глаза у него какие-то желтые, невыспавшиеся, и потому, что при встрече он всегда сует потную ладонь, так что приходится потом вытирать руку, но главное за то, что Самохин был картежником, а с картежниками у Шлендера были свои счеты…
Оперировал Аркадий Семенович долго. Тут была и потеря крови, и шок, и трещина в черепе, но ничего особенно страшного, потому что доставили парня вовремя, а из четырех ножевых ран только одна слегка задела легкое. Больница у них хоть куда, операционная сестра — лучше не сыщешь, так что порезанный донжуан или кто он там есть, этот тунеядец, может себе помаленьку выздоравливать. С такими мыслями доктор вернулся домой и снова взялся за «Медную пуговицу», однако и на этот раз читать ему помешал все тот же «тунеядец». Сначала перед глазами долго мельтешила чья-то знакомая физиономия, потом, вспомнив слова Самохина — «в университете учился», Аркадий Семенович даже присвистнул, что при его возрасте и внешности тоже выглядело несколько диковато.
— Ну, карусель! — сказал он себе. — Ну, цирк! Мемуары буду писать, честное слово. То меня, старую рухлядь, кидают черт-те куда на парашюте, чтобы я между небом и землей помер от страха, то вот извольте…
Потом ему стало не по себе. Карусель каруселью, но, черт возьми, этих дырок в спине у парня могло бы не быть…
Он вспомнил, как третьего дня сидел в поселковом парке и курил. Мимо прошел потрепанного вида человек, потом вернулся, похлопал себя по карманам и сел.
— А что, батя, папироской я у тебя не разживусь?
Шлендера обдало тяжелым перегаром. Он молча протянул пачку.
— Благодарствую. На пятерочку, случаем, не разоритесь?
— Зачем?
— Ну так… На пиво.
— Не дам.
— А на хлеб?
— Тоже не дам.
— Какого черта спрашиваете в таком случае?
— Это я от неожиданности, — усмехнулся Шлендер. — Давно, знаешь ли, пятерочки у меня не клянчили.
— Вот-вот… Интеллигентная душа! Нет чтобы отматерить… Стыдно за меня, да? А вы не стыдитесь, не надо, ибо мертвые сраму не имут. Алкоголик отличается от покойника знаете чем? Немногим. Он отличается неистребимой тягой к пустопорожней болтовне, но для этого ему нужна минимум пятерочка. Понимаете? А собеседник ему не очень нужен… И знаете, что в этом самое примечательное? То, что это не трагично. Нет! Это просто… так есть. И все тут… Хотите, я почитаю вам стихи? Нет? Я понимаю: стихи и перегар несовместимы, да?
— Ладно, — сказал Шлендер, поднимаясь. — Я пошел. Вот тебе рубль, держи. Только уж от стихов меня избавь.
— Спасибо… Взяточка, так сказать, да? Отступное, чтобы я вам хорошего поэта не портил, не читал его в скотском состоянии? Я оценил. А почему вы мне не скажете, что пить и попрошайничать стыдно? Это ведь модно сейчас — воспитывать.
— Алкоголики сраму не имут, ты же сам говоришь.
— Ох, и пропью я ваш рубль.
— Пей на здоровье.
— Добрая вы душа.
— Ну нет, я не добрый. Я просто не знаю, что с такими хануриками делать. Высылать вроде бы дальше некуда. Лечить? Давно ты таким вот образом?
Парень смотрел на Шлендера почти совсем трезвыми глазами.
— Давно, — легко кивнул он.
— Не работаешь?
— Когда как.
— А на какие гроши пьешь?
— Сам удивляюсь.
Шлендер снова сел, вынул сигареты.
— Кури.
— Закурю… Значит, потянуло-таки вас на душеспасительную беседу? И отчего это, скажите мне, в каждом сидит эдакая потребность вынуть из человека нутро, подержать его в руках, пощупать, а то и понюхать — посмотреть, словом, из чего он внутри сделан, а потом запихать всю эту требуху обратно… Да еще спросить — не беспокоит ли?
— Ой, ну комик ты, — рассмеялся Аркадий Семенович. — Ну, уморил! Я-то ведь и впрямь всю вашу человеческую требуху каждый день в руках держу и обратно запихиваю.
— Хирург?
— Хирург.
— Благородная профессия… Книги о вас пишут, как вы по ночам не спите. И еще пишут, как вы терзаетесь, какие муки принимаете, когда свою любимую науку и своих друзей в дерьме вымажете… Кандидат? Вид у вас кандидатский. И как? Среди вас уже есть такие, что не переходят… Ну, не переходят каждый раз на освещенную сторону улицы? Главное — вовремя перейти. Так исповедывал профессор Званцев. Вы не читали его труды, его собрание сочинений, переплетенное в иудину кожу? Нет, конечно. Он пигмей… Представьте — нагадить в аквариум с золотыми рыбками! Бр-р! Да? А жить с проституткой в чине профессора и каждый день подавать ему руку, полагая, что длань эта денно и нощно сеет разумное, доброе, вечное?.. Вы идите. Я неврастеник, как все алкаши… А рубль я ваш пропью. За упокой былых времен и как это там?.. Ладно. Хрен с ним. Точка.
Он замолчал. Лицо его теперь казалось Шлендеру молодым, даже чем-то приятным, хотя под густой щетиной просвечивала синеватая кожа давно и основательно пьющего человека.
— Расскажи подробней, — попросил Шлендер.
— Не хочу… Я их наизусть выучил, все эти подробности… В рубашку плакал, как щенок, теперь… Чего теперь рассказывать? Двадцать шесть лет, три курса университета, трудовая книжка, по которой можно изучать географию Союза… Отчим — профессор. Банально и просто, как видите. Спившееся чадо из обеспеченной семьи.
— Звать тебя как? — зачем-то спросил Шлендер.
— Геннадий.
— Помочь я тебе ничем не могу?
— А зачем?
— Что «зачем»?
— Зачем, говорю, помогать? Вот ведь… тянет всех на потребительский гуманизм! Валяйте, водите меня к себе. Оденьте, обуйте. Как Жана Вальжана. А я у вас потом столовое серебро стяну. — Он грубо рассмеялся. — Помочь… Когда человеку гроб сколачивать пора, врачи его от гриппа лечат или бородавку ему на носу выводят… Чем вы поможете человеку, у которого перебит позвоночник? И потом… если он не хочет — понимаете? — не хочет, чтобы ему помогали.
Он как-то сразу сник и снова стал серым, тяжелым, старым.
— Тебе чем позвоночник сломали? Водкой? Мировая скорбь заела?
— Есть такая наука — сопромат, — продолжал Геннадий, не обращая внимания на язвительный тон Шлендера. — Так вот, меня плохо выстроили. Без учета среды. Напичкали всякими глупостями в золоченой бумажке, потом я бумажку ту развернул, а внутри — дерьмо… Вот так.
Шлендер вдруг разозлился.
— Дурак ты! Дурак и позер! Спину ему перебили, видите ли… Затасканные штучки. Никто почему-то не жалуется, что сам себе голову открутил.
— Все-то вы знаете, — равнодушно сказал Геннадий. — Мудрый вы… Ладно, поговорили, и будет. Идите своей дорогой, а то я опять сорвусь и такую вам истерику закачу… Мне не привыкать.
— Я пойду.
— Вот и идите… Закурить только оставьте, если не жалко.
Аркадий Семенович уже совсем было дошел до дома, но, постояв у подъезда, повернул обратно. Осталось что-то недоговоренное. Или недоделанное? Хотя — что? Алкоголиков не видел? Слава богу, повидал всяких и разных. И Ростана читали, и Есенина.
Парня на лавке не было.
Сейчас, припомнив все это, он снова подумал, что получилось как-то не так. Нелепо получилось. Выслушал все и ушел… А что надо было? Взять за руку, привести домой, вытереть сопли? Сам пьешь, сам и отвечай.
Так-то оно так. И все-таки — что-то не так…
Тебя звали Таней.
Спасибо, что ты пришла. Только… ты не давай мне спать, слышишь? Не давай мне спать, потому что во сне я говорю страшные слова, очень страшные, тебе нельзя их слушать… Когда-то, очень давно, так давно, что неизвестно — было ли это, я читал тебе «Мцыри». Помнишь? А твой голубой бант? Он еще цел?.. Знаешь, Танька, я видел его совсем недавно, вот только не вспомню где? Нет, не вспомню… Не давай мне спать… Так хорошо, что ты пришла… А это кто? Сестра! Кто это?!
— К вам отец.
— У меня нет отца.
— А я?
— Ты? Кто тебя пустил? И почему ты в белом халате, ведь он не может быть белым, на нем дерьмо… Или отмыл уже? Ну да, отмыл, конечно, ты ведь всегда вовремя все успеваешь сделать… Садись. Мне даже любопытно, что ты пришел… Погоди, я задам тебе деликатный вопрос, пока ты не начал на меня кричать. Ты уже академик? Нет? Ай-ай-ай! Седой, заслуженный, и все, выходит, даром? Как же это? Или сребреников нынче уже не платят?
— Замолчи, щенок!
— Ну-ну… Ты не кричи, тут больница, а не твоя вшивая кафедра. Ты сюда зачем пришел? Я знаю, ты пришел сказать: «Ну что, допрыгался, подонок?» Да? Ну, так я тебе отвечу: я социально не опасный алкоголик, а ты… Впрочем, ты теперь тоже так себе, потертая старая шкура… Пошел вон, слышишь? Иначе я кину в тебя графином!
— Русанов, что с вами?
— Зачем вы пустили сюда этого типа?!
— Успокойтесь. Здесь никого нет. Выпейте… Ну вот. Теперь засните.
Палата. Белые стены. Тихо, темно. Ночь. Из приоткрытой двери на пол у его кровати падает тонкий луч света.
Сколько времени он здесь?
День сменяется ночью, но это где-то там, черт знает как далеко, а здесь он приходит в сознание почему-то только ночью, да и то не поймешь — бред это или явь. Думать ему трудно. А надо. Очень надо. Что-то он не успел додумать, когда был на ногах, какие-то мысли уже приходили в голову. Что будет дальше?
Кружатся стены. Кружится дверь. Там, если повернуть голову, в узкую щель можно увидеть чье-то лицо. Наверное, сестра. Или няня. Он не знает точно.
Несколько раз он видел рядом знакомого рыжего дядю с цыганскими глазами. Сидел на стуле. Откуда он его знает?.. Бред?.. Потом приходил следователь, его, кажется, не хотели пускать. Разговор с ним помнит плохо. Память стала совсем дырявой. Может быть, это к лучшему? Крутятся чьи-то лица, обрывки разговоров, быль мешается с небылью, курильские рыбаки ходят с ним по Москве, потом зачем-то появился рыжий доктор, с которым он вел свою последнюю интеллектуальную беседу, порывался даже стихи читать. Кружатся стены.
— Няня!
— Чего тебе?
— Скажите, наш хирург рыжий, да? И глаза у него черные?
— Беда мне с тобой. Опять чепуху понес. И когда уже очухаешься?
— Я не брежу, нет… Только вы никого ко мне не пускайте, ладно? Никого, кроме Тани…
Ты еще здесь? Не уходи. Спасибо, что ты пришла… Этот доктор, он, знаешь, похож на пирата… Я ломал перед ним ваньку, а он достал меня откуда-то из канавы, вынул требуху, посмотрел на нее и снова запихал. Он давно грозился это сделать. Только зачем? Ничего путного он не увидел.
Ты знаешь, Танюш, я хотел стать сильным и злым. Гордым. Смешно — гордым… Деревня Свиноедово. Там меня били смертным боем. Думаешь за что? Украл. Ты представляешь, Танька? Взял и украл… А ведь начал с того, что стал ходить по земле и говорить, что мне наплевать на все, но порядочность я в себе сохраню. Да, да! Мир — сам по себе, я — сам, а чтобы нескучно было, чтобы мысли всякие не лезли в голову — ненужные мысли о том, что мне нагадили в душу, — так для этого есть водка… А так не получилось, Танька. Не бывает так. Или все, или ничего. Водка — не сестра милосердия. Она снимает боль, она утешает и гладит тебя по головке, и вертится вокруг, обнимает тебя одной рукой, а другой, словно шлюха, лезет в карман. В душу. Она забирает все. И боль твою возьмет себе, и честь, и волю, а когда уже нечего брать, когда стоишь перед ней нагишом, пустой — тогда ударит. Зло ударит сплеча, и если устоишь, если не перешибет тебя сразу — беги. Ползи на четвереньках… Уползешь — твое счастье. Ткнешься носом — твоя беда…
Вот так оно было, Таня. Потом? Потом и не вспомнишь… Рыжий доктор сказал — еще никто не жаловался, что сам открутил себе голову. Неправда. Я жалуюсь. Чего всполошился? Сволочей на свете много? Много. Ну и хрен с ними. А я испугался. Хотя и было отчего… Два года ты была мне верным другом, два года я мерил по тебе всех женщин, берег — смешно сказать! — берег себя для самой большой любви, а кончил тем, что плюхнулся в постель с пьяной бабой. Словно испортился где-то часовой механизм судьбы и на меня посыпалось все сразу. Я не был героем. Я перепугался.
Теперь я стал взрослей. Слишком дорогой ценой. Я много видел. Я знаю, что люди — та основная масса, которую мы называем людьми, живет во ублажение живота и прочего. Я тоже хочу так. Я видел, как уважаемые люди били жен до и после вручения им переходящего знамени, как праведники воровали казенный лес, как братья судились из-за полусгнившей лодки.
Я плохо смотрел?
Возможно. Где мне было смотреть? По кабакам и вытрезвителям? Но знаешь, мне почему-то теперь все равно. Я много думаю о себе. Понимаешь? О себе. А что придумаю — еще не знаю.
Настало утро, когда он проснулся от яркого солнца, зажмурился, снова открыл глаза и увидел за окнами зелень. Окна были открыты настежь, и ветви тополей качались почти рядом.
Ему захотелось есть. Большой жирный кусок баранины с луком, наперченный, густо намазанный горчицей, с костью, чтобы можно было потом эту кость обглодать и приняться за крупно нарезанные помидоры и за редьку, политую маслом… Господи, сколько еды на свете, с утра до вечера можно жевать и грызть, а не глотать какое-то мутное тепленькое пойло…
Ему измерили температуру и принесли немного вермишели. Он заартачился. Он хочет есть. Он здоров, и ему нужно мясо, иначе он объявит голодовку.
Он ругался с няней круто, весело, забористо, няня была молодая и смеялась. Соседи по палате тоже смеялись. Геннадий чувствовал себя, словно после бани — свежим и слегка разморенным, голова была ясной, хотелось сесть на подоконник и потрогать руками тополь. Он выпросил у соседа папиросу, закурил, закашлялся, няня подняла шум, и в это время начался обход. Геннадий сунул папиросу под кровать. Только сейчас перепутанный с явью бред приобрел какой-то смысл, и Геннадий смотрел на рыжего доктора со смешанным чувством досады, удивления и радости. Это было совсем уж вроде бы нелепо — радоваться человеку, которому нахамил и наболтал во хмелю такого, чего людям незнакомым болтать вовсе бы не следовало.
Рыжий доктор в белом халате неторопливо шел от одной койки к другой, и Геннадий уже приготовился к тому, что сейчас он скажет что-нибудь имеющее отношение к их встрече, может быть, даже напомнит, как этот недорезанный цыпленок гнал доктора из парка, но доктор оказался обыкновенным мелочным стариком. Он обиделся. Он решил не возобновлять сомнительное знакомство и задержался возле его койки ровно на столько, сколько требуется, чтобы узнать, жив Геннадий или уже окочурился.
«Ну и хрен с тобой, — подумал Геннадий, — не больно хотелось, только я сегодня все-таки впервые очухался по-настоящему, мог бы узнать, какой у меня жизненный тонус».
Он отвернулся к стене и стал ковырять пальцем штукатурку. Почему-то вспомнилось, как он лежал дома с воспалением легких и мать читала ему «Робинзона Крузо». Это первая книга, которую он помнит…
Рядом кто-то сел на табурет. Геннадий обернулся. Ага, пришел-таки. Ну давай, спроси меня, как это я ухитрился споткнуться об нож, спроси… я тебе что-нибудь такое отвечу.
— Есть, наверное, хочешь? — спросил доктор.
— А вы откуда знаете?
— По глазам вижу… Нянька жалуется, говорит, ты бунт поднял… Ладно, накормим тебя.
— А мне вообще-то можно? Как по медицинским правилам?
— У меня правило такое — пусть лучше человек от еды помрет чем от голода.
— Хорошее правило, — рассмеялся Геннадий. — Эдак я век из больницы не выйду. А курить мне можно? Нет? Ладно, я в форточку буду. Няня не увидит, я ее сагитирую… Помнится, доктор, вы меня спросили — чем я могу тебе помочь? Выходит — помогли. Как в воду смотрели… Много со мной возни было?
— Не очень…
— А говорят, я концы отдавал?
— Это потом. Пырнули тебя, понимаешь ли, неумело, грубо, и к тому же без асептики. Не поножовщина, а самодеятельность… Голова у тебя, однако, крепкая, бутылка вдребезги разлетелась.
— Сильно стукнули?
— Прилично.
— Дураком не буду?
— Это как знать…
— Нет, я серьезно.
— И я серьезно. От глупости не лечу. Не та профессия. Зашить — пожалуйста, отрезать — с удовольствием, а все остальное…
— Ладно, доктор, я понял… Я должен быть с вами предельно вежлив и любезен. Вы спасли мне жизнь. Говорят, вы торчали возле моей койки больше, чем надо.
— Ты хочешь поставить мне за это памятник?
— Нет, не хочу. Я уже пытался было одному поставить… Вот если бы вы мне принесли что-нибудь почитать? Как по вашим правилам — читать мне можно?
Доктор кивнул. Не прошло и получаса, как няня принесла завернутые в газету книги. Интересно, что? «Пусть меня всю неделю кормят манной кашей, если это не нравоучительные романы о том, что пить — плохо, а бороться и преодолевать трудности — хорошо», — подумал он, но, развернув газету, присвистнул. — Мать честная! «Три мушкетера». Это надо же! Ах, д’Артаньян, отважный гасконец, где ж ты раньше был, почему не протянул руку, когда я пузыри пускал? Тоже небось вино пил, забулдыга?.. Ну, ничего! Теперь главное — спина к спине, твоя острая шпага может мне пригодиться. Хотя дела у меня, господин мушкетер, из рук вон…»
Геннадию казалось, что весь их давешний разговор в парке помнится ему смутно и в общих чертах, но сейчас он мог повторить каждую фразу, и ему сделалось неприятно. «Ну и что? — подумал он по привычке. — Чего угрызаться? Угрызаться нечего. Такой твой образ жизни, и другого уже не будет». Но эта фраза, которую он повторял так часто за последние годы, показалась ему сейчас нелепой и чужой. Обыкновенный стыд обжег его. Простой человеческий стыд… И нечего, Гена, мудрить, ведь даже тогда, когда ты с усталым юмором висельника говорил себе, что все человеческие чувства ты оставил по канавам и вытрезвителям, тебе было больно и гадко, и ты пропивал себя снова и снова уже не потому, что тебя жгли и мучили какие-то мировые проблемы — нет! — ты просто уходил в хмельной туман, чтобы забыть этот стыд. Так ведь?.. А может, не так. Не знаю…
Знаю другое. С прошлым покончено. Как? Ну, это мы еще подумаем. Только не сейчас. Пусть уляжется немного, утрясется…
Геннадий старался не думать, но не думать не получалось. Целыми днями один и тот же мучительный вопрос вставал перед ним — как дальше?
Он день за днем переживал прожитое, и каждый день был похож один на другой. Водка. Туман. Водка… И снова туман, и снова бесконечные пьянки, бледные лица с остановившимися глазами, липкая грязь и липкий страх, душивший его по утрам…
Кому он мстил? Себе. От кого бежал? От себя… Уйти из дому было необходимо. Спиться — смешно. Ладно, чего там. Слишком многое перемешалось. И все время перед глазами, как призрак, как навязчивое, неотступное напоминание — отец…
Дня через два доктор снова присел возле его кровати.
— Здравствуй, Гена. Ну как? д’Артаньян уже вернул королеве бриллиантовые подвески?
— У вас хорошая память. Вы помните, как меня зовут.
— Да нет, какая память. История болезни, голубчик, там все записано. Я про тебя такое знаю, чего ты и сам не знаешь. Все нутро.
— Все, да не все.
— А мне больше не надо. Меня интересует, например, какая у тебя кровь, вот я и смотрю в историю болезни.
— Плохая у меня кровь.
— Кровь у тебя отличная. Донорская.
— Да? Вам видней… Только бы от нее не перебесились те, кому она достанется… Вы знаете, что я алкоголик?
— Нет, не знаю.
— Ну так знайте. Можете записать в свою историю, что мой отец умер под забором.
— Это печально. Но почему ты — алкоголик?
— Наследственность. Не мне вам объяснять.
— Верно замечено. Не тебе… Ты хоть знаешь, что такое алкоголизм? Каждый пьяница желает быть не просто пьяницей, а непременно алкоголиком, так оно звучит лучше… И о наследственности ты бы уж помалкивал. Почему-то отцовская трезвость никого не устраивает, а чуть что — у меня прадед пил, не подходи ко мне, я психованный! Мой коллега хирург Пирогов известен еще и тем, что был сторонником телесного наказания. Розги уважал. Его за это не одобряют. А я, грешный, думаю, что выдрать бы десяток таких алкоголиков публично, они бы живо на молоко перешли!
«Ого, да ты сердитый, — подумал Геннадий. — Это хорошо. Сердитые — они самые люди…»
— Доктор, вы это в запальчивости или вы действительно думаете, что все так просто? Выдрал — и порядок.
— Нет, я так не думаю… Только разговаривать с тобой об алкоголизме не собираюсь… Вот что. Я, конечно, не знаю, какие у тебя соображения, может, ты переодетый заморский князь, но если тебе приспичит вдруг работать, а не сшибать пятерки на пиво, я смогу тебе помочь.
— Спасибо, доктор.
— Меня зовут Аркадий Семенович.
— Я знаю. Так вот, Аркадий Семенович, работать мне где-нибудь поблизости не светит. Вы понимаете? Я все-таки попал на больничную койку не с воспалением легких. Так ведь? И отнесутся ко мне с должным вниманием… Хорошо еще, что меня вообще не заграбастали… А устроюсь я сам. Руки у меня есть. Поеду на прииск, буду мыть золото или что-нибудь еще, куда поставят, и через год пришлю вам свою фотографию с Доски почета. Не верите?
— Больно ты скорый!
— Увидите… Все, хватит. Надоело чертовски… А насчет моего пьяного лепета в парке, насчет всех этих завихрений — так то на девочек было заготовлено, а вам по ошибке досталось.
— А я, признаться, и не помню ничего, — сказал Шлендер. — Запоминать всякий бред — голова распухнет.
Геннадий поправлялся. Он ходил по палатам и вел «разгульный» образ жизни — ухаживал за медсестрой, соблазняя ее поездкой в Акапулько, где у него повсюду блат, до полуночи играл в шахматы, насвистывал свой любимый «Турецкий марш» и ел за троих.
В день выписки он проснулся с таким чувством, будто ему предстоит сегодня баллотироваться в английский парламент. Немного, правда, смущало то, что костюм, который ему скоро принесут, давно уже не соответствовал самому низкому стандарту приличий, а туфли — так они только сверху туфли… Но — где наша не пропадала! Так оно даже забавней — выйти в свет босиком и, подобно американскому миллионеру, начать без копейки в кармане.
Провожая его, Аркадий Семенович сказал:
— Будешь поблизости — заходи.
— Обязательно, доктор. Только… — он похлопал себя по коленям, — только в новом костюме и при галстуке. И фотографию привезу с Доски почета…
«…В двенадцать часов дня в город Н. вошел молодой человек в зеленом костюме и желтых штиблетах. Носков под штиблетами не было. В руке молодой человек держал астролябию…» Геннадий рассмеялся. Ну, дела! Пройдоха Бендер был в лучшем положении — у него был четыреста один способ отъема денег, и в руке он держал как-никак астролябию. А тут хоть лазаря пой!
Поселок он видел сегодня впервые, и поселок ему понравился — все как у людей, все на месте — Дом культуры, магазины, школа… Жаль, что нет ломбарда, куда он мог бы заложить свое честное слово и трудовую книжку… При мысли о трудовой книжке настроение у него слегка испортилось, потому что книжка была слишком «красочной», но что делать, черт возьми, если собираешься начать новую жизнь?
Жаль, что в этом поселке ему нельзя остаться. А может быть, можно? Он ведь не собирается работать инкассатором или читать лекции о моральном облике, он будет ворочать камни.
Ладно, все устроится. Пока хорошо бы перекусить. Он нащупал в кармане десятку — осталась каким-то чудом еще от продажи часов, и пошел в магазин. Возле прилавка с батареями бутылок остановился и показал им язык. Какой-то мальчишка испуганно юркнул в сторону. Не трусь, пацан! Гена Русанов пришел купить колбасы и папирос. Отныне он самый лучший друг детей, животных, растений, а если в поселке найдется дюжина праведников и организует общество трезвости, он станет их председателем.
В сквере отыскал лавку и сел обедать. Колбаса, хлеб, пучок редиски. По прежним-то временам самое время приложиться к бутылочке, но — шалишь! Доктор знает, что говорит, а я остолоп. Тянет меня сейчас? Ни боже мой. Пил просто потому, что трусил. Плохо мне было. А теперь хорошо. Плевал я на весь белый свет. На красивые слова плевал и на высокие помыслы, на всю ту белиберду, которую в меня зачем-то вбили в детстве. Неужели это я когда-то завидовал Герцену и Огареву и вслед за ними шепотом повторял слова клятвы? Помереть можно со смеху! Ну и что? Все оказалось блефом? Да черт с ним, в конце-то концов! Мне какое дело. Жизнь сама по себе хороша? Великолепна! А если на земле есть река Амазонка, стихи и женщины — можно жить.
Как это сделать?
Элементарно. Просто непонятно даже, как я не додумался до всего этого раньше? От чего я бегал, чего боялся? Своих изломанных идеалов? Полно, какие там идеалы! Пойдешь работать, станешь передовиком. Это нетрудно. Вкалывай себе, как слон, делай вид, что тебя интересуют не деньги, а проценты, и тогда денежки будут исправно идти к тебе вместе со всем остальным… Надо разрабатывать не золотую жилу, а вот эти самые слова о гражданстве и благе народа. С умом далеко пойдешь… Главное — не вспоминать. Отрезать — как не было. Жизнь начинается снова…
Видишь, Танька, кажется, я придумал. Но только тебя больше не будет. Совсем не будет. По крайней мере, я сделаю все, чтобы тебя не было, потому что в той жизни, которую я хочу начать, тебе нет места.
Геннадий покурил еще немного и вышел на трассу. Лежавший с ним горняк очень советовал ехать прямо на «Ветреный» — прииск молодой, людей не хватает, берут без всякого, были бы руки. А руки у него слава богу — и накормят, и напоят. Устроится, выпишут ему какой-нибудь авансишко на первое время, перекрутится, а там пойдет как по маслу.
«Ветреный» лежал в стороне от трассы, и добираться туда надо было на попутке. Геннадий вышел за поселок. Возле каменного карьера дорога разветвлялась. Трасса уходила в Магадан, а неширокий, в две колеи, проселок бодро карабкался по склонам сопки и терялся в зарослях кедрача. Машин было много. Они везли все мыслимое и немыслимое. Проехали лошади. Величаво проплыл огромный речной катер на двух платформах, прошмыгнул автобус с надписью «Эстрада». Пыль стояла столбом. Геннадий сидел и терпеливо ждал, но ни одна машина не шла на «Ветреный». Жара между тем становилась невыносимой. Он перешел на другую сторону трассы и уселся в тени эстакады, с которой грузили камень. Шофер самосвала, стоявшего под эстакадой, высокий горбоносый парень, вынул из кабины флягу с водой и аппетитно забулькал. У Геннадия пересохло в горле, он не выдержал и попросил напиться. Парень протянул флягу.
— Что за порядки, — сказал Геннадий. — Два часа жду, и ни одной машины. Они что, повымерли там, на «Ветреном»?
— До вечера не надейся, не уедешь. Воскресенье сегодня, закрыто же. Они ведь больше по складам ездят да по начальству.
— А вечером?
— Вечером я тебя подкину.
— Ты с прииска?
— Почти. Не доезжая немного… Мы сейчас геологам камень возим, это в другую сторону. Ты походи пока, может, на чем и доскочишь, а нет — за нами следи. Как управимся, поедем.
— Скоро?
— Не очень. Часам к пяти.
Шофер уехал. С эстакады спустились ребята, грузившие камень, сели рядом. Они были загорелые, пыльные, потные.
— А вы чего мантулите? — спросил Геннадий. — Воскресенье вроде.
— Мы очень сознательные, — сказал один.
— Мы такие сознательные, что нам без работы, как рыбе без воды, — добавил другой.
Геннадий рассмеялся.
— Ясно. Строите светлое будущее?
— Да нет, будущее мы в прошлом году строили, теперь за настоящее взялись.
— Веселые вы парни.
— Мы такие… А ты что, на «Ветреный»?
— Собираюсь.
— Давай бери ломик, грузить с нами будешь. Быстрей отгрузим, быстрее поедем.
— Отчего не погрузить? А это что за лайба стоит? — Он кивнул на притулившийся у обочины пустой самосвал. — Сколько здесь сижу, столько он и стоит… Не торопится, видать, шофер свое настоящее строить.
— Наоборот, поторопился, — сказал один из парней. — Это наш самосвал. Водитель пошел воду залить и подвернул ногу. Вот и загораем с одной машиной, а то бы давно кончили… Воскресенье все-гаки. Кабы не нужда, я бы сейчас на озере ушицу хлебал.
— Подрабатываете, что ли?
— Почти.
— Понятно. Такое настоящее я тоже люблю строить.
— Каждый понимает в меру своего разумения, — сказал один.
— Или в эту же меру не понимает, — добавил другой.
Только сейчас Геннадий заметил, что ребята удивительно похожи друг на друга и говорят тоже одинаково, с одними и теми же интонациями.
— Вы что, братья?
— Близнецы. Только ты нас, пожалуйста, не спрашивай, как мы на свидания по очереди к одной девчонке ходим, ладно? А то мы опять на эстакаду залезем.
— Замучили вас?
— Не говори. Двадцать первый год страдаем… Кончай перекур, Герасим едет.
Братья стали карабкаться на эстакаду.
Шофер поставил самосвал под желоб эстакады и вылез из кабины.
— Загораешь? На-ка вот, попей. Холодной набрал, прямо из родника. Сейчас геологи на прииск поедут, тебя захватят, я им сказал.
— Спасибо… У тебя ключ от второй машины?
— У меня, — растерянно сказал шофер. — А что?
— Давай сюда. Да ты давай, не бойся, у меня второй класс. Через два часа мы с тобой всю эту гору растащим.
— Ты серьезно?
— А чего же… Только у меня права дома, — на всякий случай соврал Геннадий.
— Чепуха! Кто тут увидит? Ты нам здорово поможешь, парень. Тебя как зовут? Геннадий? А меня Герасим. На, держи ключ… — Он обернулся к ребятам, крикнул: — Эй вы, интеллигенты! Шевелитесь! Успеете еще сегодня посмотреть своего Монте-Кристо…
Герасим отвел машину, подождал, пока загрузится Геннадий, они поехали. Дорога, как заяц, петляла меж сопок, вскакивала на бугры и проваливалась в ложбины… Целый год не сидел Геннадий за рулем и только сейчас понял, как стосковался по тесной кабине, по жаркому дыханию мотора… Год назад ему сказали — хватит! Поездил, Русанов, и будет… Права отобрали совсем. Да и как не отобрать — авария за аварией, доходило до того, что из кабины вываливался…
Герасим шел впереди. Обгонять его глупо, дороги не знает, да и не обгонишь тут, разве что на речных переездах, их целых четыре на пяти километрах. Но я тебе все-таки покажу, товарищ Герасим, что с тобой не салажонок едет, а шофер из настоящих.
Из настоящих, черт возьми!
В поселке геологов он еще издали увидел серый конус щебенки, прицепился, как лучше к нему подойти, описал самую пологую из всех возможных кривую и опрокинул кузов в тот момент, когда Герасим еще только разворачивался. «Теперь ты за мной погоняйся, — думал Геннадий, вылетая на проселок. — Машина, видать, была в хороших руках, идет, как пишет… Вот уже не знал, что меня снова так потянет на эти колдобины…»
Возле эстакады он описал такой же изящный пируэт и подставил кузов точно под желоб. Герасима еще не было видно.
— Привет, близнецы! — крикнул он. — Подкиньте-ка мне камушка. А то ведь вы без работы, как рыба без воды.
Один из братьев спустился вниз.
— Слушай, парень, — сказал он. — Может, мы тебя неправильно информировали? Дело в том, что у нас тут калым не денежный, на общественных началах, как говорится. Трояк, конечно, выделить можем…
Геннадий ласково взял его за руку.
— Тебя как звать, близнец?
— Алексей…
— Так вот, Алеша, запомни; — я альтруист. Тебе знакомо это слово?
— Не совсем… Это что же, секта такая?
— Почти. Альтруисты — это люди, которым нравится делать другим добро. Понимаешь? Они просто жить без этого не могут. Именно потому ты и обойдешься на сей раз без тумака. Усек? А теперь хватай лопату и грузи, чтобы кости трещали.
Алексей забрался на желоб, свесился оттуда и сказал;
— Ты запомни, у меня левое ухо меньше правого. Понял? А тот, у которого уши одинаковые, — тот Сашка.
Теперь уже и Герасим включился в гонку. Видимо, задело. На перекате он срезал угол и первым выбрался на берег, но тут промахнулся, потому что Геннадий уже присмотрел более пологий подъем и специально дал небольшой крюк. Пока Герасим буксовал в мелком галечнике, он успел проскочить подъем и снова первым опрокинул кузов. Отъезжая, заметил, что Герасим подходит к щебенке по его следам. Огляделся. Прямо перед ним тянулась длинная песчаная коса, втиснутая в зеленые заросли тальника; коса, словно тетива, стягивала излучину дороги. «Ну, погоди, — рассмеялся Геннадий, — погоди… Нырну я у тебя под носом».
Он поехал обычной дорогой, загрузился и специально замешкался возле эстакады, поджидая, пока загрузится Герасим. Теперь он шел у него в хвосте. Герасим учел все свои ошибки, на перекате прижал Геннадия к более крутому берегу, легко выскочил на дорогу и скрылся за поворотом. Геннадий свернул на косу. Он рисковал. Коса могла оказаться мягкой, и тогда его с позором будет выволакивать тот же Герасим, но если нет — можно себе представить, какие у него будут глаза! И он, зачем-то пригнувшись к рулю, погнал машину по косе, прямо к видневшемуся конусу щебенки. Коса оказалась твердой; это был даже не песок, а старый слежавшийся ил, и Геннадий опорожнил кузов, когда Герасим только еще показался в дальнем конце прогалины…
Через три часа Геннадий обогнал Герасима на целых четыре ездки. Герасим подогнал машину под желоб, сел на бревно и крикнул:
— Эй вы, интеллигенты! Слезайте! Идите посмотрите на циркача. Ты что, в цирке, что ли, работал?
— Старый гонщик, — скромно сказал Геннадий. — С пятнадцати лет.
— Умеешь! Что да, то да… Ты на «Ветреный» зачем?
— На работу думаю устроиться.
— Там шоферы не нужны. А нам нужны. Я бригадир, посему официально тебе говорю. Ты сам откуда?
«Вот и выкручивайся, — подумал Геннадий. — Как теперь скажешь, что я ниоткуда, что прав у меня нет, что в кармане четыре рубля?..»
— Из больницы я. Так получилось… Приехал сюда месяц назад, остановился у знакомого, потом вот, не хуже вашего шофера, спускался по темной лестнице, упал, разбил голову… Месяц лежал, а сейчас вышел. Знакомый в командировке, все барахло у него… — Он нес эту чепуху и со страхом думал, что сейчас его могут спросить, где живет этот знакомый, кто он такой, они ведь тут всех знают… Ну и пусть спрашивают, пошлю их к чертовой матери, скажу, что я рецидивист, и вообще пусть они бога благодарят, что я у них машину не увел.
— Да, видик у тебя не очень, — сказал Герасим. — Больница есть больница… Ну так как? Пойдешь к нам? Сходу даю лесовоз. Согласен?
— Да поедет он, — сказал Алексей. — Он же этот, как его… Альтурист.
— Балда ты садовая! — рассмеялся Геннадий. — Сам ты альтурист. Запомни — аль-тру-ист! Ну, повтори. То-то. Это волшебное слово, голубчик, с ним не пропадешь.
Он обернулся к Герасиму.
— Соблазнительно говоришь, но придется обождать немного. Обстоятельства есть… Посмотреть, однако бы, не мешало.
— Вот, и посмотришь. На «Ветреном» тебе сегодня делать нечего, поздно уже, да и воскресенье. Переночуешь у меня, а завтра с утра топай себе потихоньку, там всего с километр.
Семья Княжанских занимала целый дом из пяти комнат, уставленных деревянной мебелью, про которую, подумал Геннадий, его московские друзья сказали бы, что она стилизована — столы на витых ножках, дубовые кресла с резными спинками, янтарно-желтые лавки возле стен — все было экономно, просто, удачно вязалось с чисто выскобленными полами и нештукатуренными стенами из толстых, слегка потемневших бревен, от которых во всем доме пахло сухой лиственницей и мхом.
— Батя строил, — сказал Герасим. — Редкий был мастер. Перед смертью вместо завещания велел поклясться, что если когда с места буду трогаться, так дом и мебель не продам, потому как не на продажу делано было, а на доброе пользование. Идеалист у меня батя был. Порядок любил, тишину, неторопливость…
Герасим тишину терпеть не мог, был скор на руку и жил бурно. В тридцать четыре года он имел две правительственные награды, седину, кучу всяких неприятностей и выговоров, неуживчивый характер и пять дочерей. Когда они стали одна за другой появляться из разных комнат, частично самостоятельно, частично на руках у матери, Геннадий тихо присвистнул.
— Это все твои?
— Поди скажи, что нет. У них на лицах написано.
Жена Герасима была ему под стать — высокая, смуглая, тоже слегка горбоносая, она как-то очень быстро, без суеты и шума уложила и усадила все свое семейство и накрыла на стол.
— Ради гостя я вам разрешу по рюмке, — сказала она и поставила на стол графин.
— Веруня у меня начальница над всей живностью в доме, кроме самой себя, — подмигнул Герасим. — Над ней начальник я. — Тут он вздохнул. — Опять же кроме страшного восьмого марта. Ох и денек, Гена, не приведи бог! Представляешь — шесть баб в доме, и всех поздравить надо… Ну-ка, давай рюмку.
Геннадий растерялся. Как быть? Все его рассуждения о том, что он не алкоголик, сейчас показались ему детскими, потому что он слишком хорошо знал, что такое одна рюмка… Не выпить — обидятся. Выпить… А вдруг? Сегодня первый день. Только первый…
— Я не пью, Герасим. Ты уж извини.
— Чего ж извинять-то? Не пей… А мы с Веруней приложимся. Слышь, Верунь, этого парня я к себе в гараж беру. Ты посмотри — водку не пьет. Уже за это орден дать можно. Ну, а ездит — тут, я тебе скажу, слов нет… Ты, Геннадий, давай нажимай, ешь, потом я тебя поведу наши Палестины смотреть.
Геннадий смотрел на графин с водкой. Впервые за долгие годы он сидит за столом, ест пельмени, слышит сивушный запах и — ничего. Не вызывает водка у него отвращения, нет, просто она ему безразлична. Слышишь, Гена! Вот тебе и доказательство. Вот и все… Может, и впрямь что-нибудь получится. А, Геннадий Васильевич? Должно получиться! Горло себе перегрызу, а выберусь…
— Значит, у Шлендера лежал? Отменный мужик, толковый.
— Тоже лечился?
— Да нет, у нас другое знакомство. Мы чего сегодня, думаешь, геологам камни возили? Отрабатываем, как говорится, натурой. Клуба у нас нет. Что делать? Решили строить. Только из чего? Надо, чтобы подешевле, денег-то нет, один энтузиазм… Ну, присмотрели у геологов домик, ничего себе такой, целехонький, списанный, он им не нужен, однако они тоже хозяева, за так отдавать дураков нет… Вот и договорились — они нам дом на вывоз, а мы им какие надо транспортные работы, у них с машинами туго… И что ты думаешь! Меня чуть под суд не отдали. Крику было! Такой-сякой этот Княжанский, сукин сын, махинации разводит, техникой спекулирует — и пошло! Выручили меня однако. Утихомирили страсти.
— А Шлендер тут при чем?
— Он меня и выручил… Он же у нас депутат областного Совета, ну, мы к нему и пошли жаловаться. Он такой шум поднял, любо-дорого! Вы, говорит — это он кому надо мозги вправлял, — вы сами, говорит, ни черта не делаете, так и людям не мешайте… Рыжий, глаза горят…
— Сложным путем вы себе клуб достали.
— А что делать? Зато клуб получился — конфетка! Теперь вот оформить надо по-человечески. Художника пригласили одного, так он, паразит, такую цену заломил… Кружки разные опять же… Ты, случаем, не фотограф? Нет? А что делать умеешь?
— Машину водить умею.
— Да нет, я не про то… Ну там рисовать, песни петь… Десятилетка у тебя есть?
— Есть. Даже чуть побольше.
— В институт, что ли, поступал? Я тоже три раза поступал.
— Ну и что?
— Ничего. Один раз даже чуть не поступил.
— Шмель у него пониже спины завелся, — сказала Вера. — Так и зудит там, так и зудит…
— Да ну, к черту! Смешно… Начальство пристало — неудобно, то да се, ты у нас вроде в передовиках, а не учишься… Отпуск дают, деньги платят — чего, думаю, не поступать? А когда зачислили — вот я перепугался! Обошлось, однако… Ладно, попили-поели, давай-ка на воздух. Клуб тебе покажу. Сегодня там кино крутят, танцы. Как, Веруня, на танцы нам следует сходить? Люди мы молодые…
— Отчего ж… Только я вам, Гена, сначала пуговицу пришью. Хорошо? Снимайте пиджак.
«Видик у меня дикий, — подумал Геннадий. — Страшней не бывает. Куда я попрусь в этом костюме, в рваных туфлях?»
— Не при смокинге я сегодня, Герасим, так что лучше дома посидеть.
Герасим критически осмотрел его.
— Оденешь мой костюм. Есть у меня такой серый… Рост у нас с тобой одинаковый… Ну-ка, Веруня, снаряди молодых людей.
— Нет! — Он даже выкрикнул это «нет», потому что все стало слишком напоминать мелодраму, благотворительный день в пользу бедного Русанова — подобрали на дороге, привезли, накормили, теперь — костюм с чужого плеча.
— Чего «нет»?
— Да знаешь… Не привык я как-то…
— Фу ты, дурной какой! Подумаешь, причина. Одевайся живей, да пойдем. Гараж посмотришь, поселок, к ребятам заглянем. Воскресенье все-таки. Кроме того, у нас девочки в клуб приходят очень симпатичные. Это уж мне поверь.
На улице было тихо, немного душно. Повсюду лежали длинные тени. Пахло дымом. Где-то неподалеку горела тайга.
Возле общежития сидели близнецы.
— Герасим, — сказал один из них, — пренеприятнейшее известие. Пифагора вернули обратно. Говорят — берите это сокровище себе. Кому-то там по зубам съездил.
— Пифагор? Да он сроду мухи не обидит.
— Выходит, обидел.
— Что за Пифагор? — удивился Геннадий.
— Есть тут один такой… Ладно, пойду загляну к нему на минуту, ты меня тут подожди.
— Он у нас подождет, — сказал один из близнецов, которого Геннадий наугад решил считать Алексеем. — Идем, познакомим тебя с шоферской гвардией долины. Тоже ездят будь здоров!
В большой, чисто побеленной комнате двое играли в шахматы, третий сидел, обложившись какими-то журналами, и вырезал оттуда картинки.
— Наши киты, — сказал Алексей. — Дронов, Шувалов, Демин. А это — виртуоз-водитель Геннадий… Фамилии, правда, не знаю.
— Русанов, — сказал Геннадий.
— Вот, значит, хорошо. Познакомились. Давайте разговаривать.
Близнецы смотрели на Геннадия шкодливо. «Наверное, уже успели натрепать длинными языками, — беззлобно подумал он. — Наверняка развели баланду, потому что эти хлопцы явно заинтересованы. Что ж… Почему бы нет? Пусть интересуются. Показать себя во всем великолепии — это моя задача».
— Работать у нас будешь? — спросил Шувалов.
— Точно не знаю.
— На чем ездил?
— Да, честно говоря, почти на всем.
— Ясно. Это хорошо. К осени будем перебазироваться в глубинку, на вывозку леса. Люди нужны позарез. Дорога трудная.
— Он у нас профорг, — сказал Алексей. — Ты его слушай.
— Помолчи, Лешенька, когда старшие говорят… Так вот, на глубинке я четвертый год работаю. Условия — с какой стороны смотреть. Деньги идут хорошие, не жалуемся, хотя, знаешь сам, за легкую жизнь большие деньги не платят. Дорога — убийство… Ну и все такое. Сам увидишь.
— Я еще, может, и не буду здесь.
— Напрасно. Я советую.
«Крестьянский сын, — подумал Геннадий. — Плечи крутые, шея толстая, грудь колесом. С него бы Алешу Поповича рисовать».
— Я тоже советую, — сказал Дронов. — Я тут сам человек новый, третий месяц всего, но мне по душе. Ребята хорошие, серьезные. Начальство терпимое. Работать можно.
Шувалов между тем закончил вырезать из журнала актрис, достал кнопки и стал прикреплять их над кроватью, где уже висела целая галерея смазливых мордашек. Последней он приколол пухленькую девицу, которая лежала на циновке почти в натуральном виде и улыбалась.
— Ах, профорг, — сказал Алексей. — Совсем ты у нас безыдейный… А девица, между прочим, ничего. Веселенькая шлюха.
— Дурак ты, Лешенька. Она же артистка.
— Ну и что?
— Да то…
— Буржуазная артистка.
— Глупый ты еще, — добродушно сказал Шувалов.
— Чего же глупый? Ты знаешь, что она свой бюст застраховала? Вникни — не руки или ноги, как порядочные трудящиеся, а вот эти самые… Нравится тебе?
И тогда Шувалов проявил изрядную политическую подкованность. Он сказал:
— Заткнись малыш. Она виновата разве, что у них такой закон действует — чистоган? Виновата, что дорогу себе в этих странах надо пробивать грудью? И не твоей цыплячьей, а такой, которую и застраховать не стыдно. Понял?
«Он мне нравится, этот Шувалов», — подумал Геннадий.
— А ты откуда знаешь про бюст, Алексей? — спросил он.
— Ну как же? Писали про нее.
— Про нее, да не про нее. Перепутал ты малость… Ну-ка, дайте сюда журнал, посмотрим, что она за птица.
— Английский, — сказал Шувалов. — Не больно узнаешь-то.
Геннадий нашел нужную страницу и стал читать: «…известность пришла к ней не сразу. Подобно сотням других актрис, Вивьен Николь целиком зависела от случая, от конъюнктуры, от улыбки судьбы, и пока судьба не спешила улыбаться, ей приходилось зарабатывать свой хлеб в рекламных фотоателье…»
— Ну вот, — сказал Шувалов. — Видишь? От хорошей жизни, да?.. Постой, ты что, по-английски читаешь, что ли?
— Балуюсь.
Он взял еще один журнал, на этот раз немецкий, и тоже прочитал оттуда кусок.
— Ну-ка, погоди… — Шувалов порылся в тумбочке и достал небольшую глянцевую книжку. — Не посмотришь, что тут написано? Беда, и только. Получили мы импортный дефектоскоп для мастерских, а инструкция видел какая? Немецкая. Никто ни слова… Ты погоди, не торопись, я карандаш возьму…
Геннадий перевел, Шувалов все аккуратно записал, потом сказал:
— Сила! А то вот сидишь без языка, как все равно рыба.
— А я что говорил? — отозвался Алексей. — Одно слово — альтурист!
— Дам я тебе взбучку, близнец, — пообещал Геннадий, но тут же улыбнулся, потому что у Алексея был такой вид, словно это он отыскал Русанова и привел его сюда.
— Слушай, а ты много языков знаешь? — спросил Демин, самый молчаливый и неприметный.
— Порядочно.
— Странно… И чего же ты шоферишь? Я бы… Ого! В министерстве где-нибудь работал или туристов возил… Нет, серьезно, почему ты не по языкам работаешь?
«Вот пристал, дурачок! Почему да почему. Так я тебе и сказал».
— Почему, говоришь? Да потому, что у каждого человека есть свое любимое дело. Понял? У меня такое дело — машина. А языки — баловство. Ты, видно, не очень-то любишь свою профессию, раз можешь с такой легкостью ее сменить.
— Ну, это как смотреть, — не очень дружелюбно сказал Демин. — Хуже других я пока не работал.
В дверь заглянул Герасим.
— Привет честной компании!
— Как там Пифагор? — спросил Шувалов.
— Как положено. Бутылки на столе, сам под столом. Выгонять будем. Хватит… Идем, Гена, а то тебя тут заговорят.
Герасим привел его в гараж. Это был дворец. Геннадий облазил ямы, боксы, душевые, вулканизацию, посидел за диспетчерским столом. Повсюду пахло дорогой. Пылью, бензином и тем особым запахом, который складывается из десятка других.
В углу стояла новенькая «Татра».
— Хороша? Можешь хоть завтра садиться. Ну, не завтра, а дня через три оформим. У нас быстро.
Черт возьми! Что делать? Были бы хоть какие-нибудь права, хоть трижды проколотый талон, а то ведь пустота… Мне так нужна сейчас машина, дорога, этот запах… Буду сидеть в кабине, кидать под ноги километры и петь песни!.. Ни хрена я не буду. А жаль… Тут работают славные чижики-пыжики, добрые ребята, которые через два месяца стали бы носить меня на руках…
Герасим между тем продолжал:
— Завтра сходишь на «Ветреный», увидишь, что ничего тебе не светит, и придешь обратно. Мы с тобой заявление напишем, автобиографию, все, как положено…
Возле клуба было многолюдно. Все стояли и махали руками, потому что комары под вечер совсем обнаглели, не боялись уже ни дыма от костров, ни мази, от которой люди плачут, а комары смеются.
— Я тебе про девочек что говорил? То-то… А вот эту видишь, в кожаной куртке? Очень хорошая женщина. Корреспондент, между прочим. Из районной газеты. Простая… Хочешь познакомлю?
— Не хочу. Я буду знакомиться с корреспондентами, когда мне Героя Труда дадут.
— Как знаешь… Она сюда сама идет. Ну, ясное дело. Статью я ей какую-то обещал, убей меня, не помню какую…
Он принял покаянный вид.
— Мария Ильинична, здравствуйте! Все знаю. Не сердитесь? Ну, хорошо…
Они стали о чем-то говорить, а Геннадий смотрел на девушку и улыбался. Кожаная куртка, берет, духами пахнет. Стоит рядом, хлопает глазами… Совсем забыл, что они существуют, вот такие… Дикарь, ей-богу… Он по привычке съежился, чтобы лацканы пиджака не торчали на груди уродливыми складками, спрятал за спину руки, но вспомнил, что на нем хороший серый костюм, и ему сразу как-то стало свободней…
— Передайте Аркадию Семеновичу, пусть хоть заглянет, как мы тут устроились, — говорил Герасим.
— С удовольствием передам.
Геннадий вдруг понял, что ему надо делать. Ну конечно… Только так. Он огляделся, увидел неподалеку брезентовый газик.
— Вы сейчас домой?
— Это наш новый шофер, — сказал Герасим.
— Домой.
— Меня возьмете? Через пять минут, ладно? Сможете подождать?
— Хоть пятнадцать. Я не тороплюсь.
— Ты куда? — удивился Герасим.
— Идем, все поймешь… Слушай, дело такое. Я согласен. Буду работать здесь, мне все чертовски понравилось… Сейчас я переоденусь у тебя и еду за барахлом и документами. Через два дня жди. Готовь пельмени, они мне тоже понравились.
— Чего такая спешка? Завтра бы поехал.
— Нет. Я все так делаю, Герасим. С ходу…
Через пять минут он сидел в машине. Да, он знает, что надо делать.
— Вам куда? — спросила корреспондент, когда они въехали в районный центр.
— Остановите у больницы…
Теперь не перепутать. Он показывал в окно свой дом… Ага, вот этот, с палисадником. Собаки у него, случайно, нет?..
Как все это получится, Геннадий не знал и даже отдаленно не представлял себе, что скажет Шлендеру и как его Шлендер встретит, но по дороге специально старался не думать об этом.
Весь сегодняшний день, начиная с той минуты, когда он проснулся чуть свет и понял, что выходит из больницы, весь этот невероятно длинный, наполненный событиями день он прожил на сплошных нервах и сейчас чувствовал, что ему все трудней и трудней думать о чем-то спокойно. А думать надо было спокойно. Не сегодня и не вчера пришли эти мысли, они давно осаждали его, давно зрели подспудно, но это были мысли-призраки, а сегодня он начинает действовать, и надо, чтобы эти призраки обросли плотью…
Он был возбужден. Он чувствовал себя так, словно был пьян, но не от вина, а от собственной смелости, дерзости, от того, что решил наступить самому себе на горло, вытащить себя из того болота, что уже совсем было засосало его. Он и верил, и не верил, что это возможно, и знал — конечно, знал, как это будет трудно, а поэтому старался сделать все скорее, как можно скорее. Его возбуждение это защитная реакция организма, только в таком состоянии полуотчаянной храбрости и безрассудства он и мог сейчас что-то делать, боялся, что его хватит ненадолго, и потому спешил.
Мысли роились, вертелись в голове, сталкивались одна с другой… Это были даже не мысли, не конкретное «что делать?», а лихорадочный танец вокруг одной и тон же истины — надо выбираться из кошмара. Так больше нельзя… Нельзя. Надо выбираться…
Стараясь ни о чем не думать по дороге, он ухитрился так взвинтить и взбудоражить себя, что возле дома Шлендера вынужден был немного постоять и собраться с мыслями. Главное — жизнь начинается заново. Это основное положение. Все прочее приложится…
Шлендер встретил его так, будто Геннадий всего полчаса назад вышел в булочную за хлебом. Он был взъерошенный, слегка сонный. Геннадий растерялся.
— Вот видите… Пришел. Немного неожиданно, правда?
— Немного, — улыбнулся доктор. — Я знал, что ты придешь.
— Откуда? Я сам не знал.
— Ты многого еще не знаешь… Проходи. Чай пить будешь?
Он вышел на кухню. Геннадий огляделся. Вещи — это почти человек, а ему хотелось вот сейчас, за эти минуты, попытаться до конца понять, кто же он все-таки есть, Аркадий Семенович, рыжий доктор, к которому он пришел за помощью… Черт возьми, удивись он сейчас, скажи что-нибудь несообразное, Геннадию было бы легче… Как начать? Сказать — доктор, мне нужны нрава и деньги, мне обязательно завтра или послезавтра нужны права и деньги? Нет, он не выгонит, не пошлет к черту. Больше того, Геннадий почти наверняка знал, что Шлендер сделает все возможное. Почему? Вот это-то и хотелось бы узнать… Кто ты такой, доктор? Почему просиживал возле меня целыми днями, говорил со мной, смотрел серьезно и строго, без снисходительного осуждения?..
Комната была забита книгами. Они заполняли стены так, что нельзя было понять, обои там или штукатурка. А между книг, на книгах и под книгами лежали, стояли и висели медные тарелки, гравюры, невероятных размеров кристаллы горного хрусталя, ножи из мамонтовой кости, японский веер, палехские шкатулки и еще масса самых неожиданных и ярких вещей. На подоконнике стояли две большие синие кастрюли. В одной цвели розы, в другой торчал кактус.
«Барахолка, — подумал Геннадий. — Нет, не знаю… В такой комнате может жить кто угодно. Званцев тоже жил среди книг…» И вдруг он увидел в самом дальнем углу стеллажа маленькую деревянную бригантину. Она была сделана неуклюже, грубо, но как-то по-особенному, ухарски, словно бы мастер, делавший ее, подмигивал при этом самому себе. Рядом с бригантиной на стене было написано: «Держать на освещенное окно господина Флобера».
— Что это? — спросил Геннадий, когда Шлендер вернулся. — И почему… Флобера?
— Так было написано в старых лоциях, Гена… Дело в том, что Флобер жил в Марселе, в небольшом домике, который стоял на скалистом обрыве возле самого моря и был виден издалека. Флобер работал по ночам, работал, как тебе известно, много, и моряки знали, что скорее рухнет маяк, чем погаснет его окно. Вот так… «Держать на освещенное окно господина Флобера», — говорили моряки. Я думаю, многим из нас надо держать на это окно.
Он сел, разлил чай. Неожиданно рассмеялся.
— Ты посмотри, что у меня на руке? Видишь? Якорь… А в море был всего один раз, да и то лучше не вспоминать… Всю жизнь меня тянуло к черту на кулички, куда-нибудь на Гаваи, под Южный Крест или хотя бы на Фудзияму посмотреть собственными глазами, а получилось так, что двадцать лет сижу на одном месте, вырезаю аппендициты и ставлю клизмы… Между прочим, эту бригантину мне подарил мой друг двадцать пять лет назад. У него в то время, кроме якоря на руке, вся грудь была в морских сюжетах… Собирался затмить адмирала Нельсона. Сейчас он директор совхоза, выращивает свиней.
«Если это притча, то я ни черта не понял, — подумал Геннадий. — Все равно, люблю сумасшедших… Таких вот романтиков, которые всю жизнь носят теплые подштанники и мечтают о Северном полюсе… Но не важно. Лучше ты меня все-таки спроси, зачем я пришел. Ну, спроси же… Не делай вид, что это в порядке вещей — приходить в дом к не очень-то, в общем, знакомому человеку, да еще в одиннадцатом часу, и сидеть, распивать чаи…»
— Ездил устраиваться на работу, — сказал Геннадий.
— Ну и как?
— Лучше не придумаешь. Познакомился с неким Герасимом Княжанским, бригадиром автобазы. Приглашает к себе. Обещает хоть завтра дать новую «Татру». Это не часто бывает. Между прочим, вы ведь его знаете.
— Знаю, — кивнул Шлендер. — Очень дельный парень. Да и все там хлопцы неплохие. Тебе бы подошло… Но я не понимаю одного — какое ты имеешь ко всему этому отношение? Ты ведь не шофер?
— Я шофер, Аркадий Семенович. Очень хороший шофер, поверьте мне. Второй класс, а лучше сказать — первый. Не успел пройти переаттестацию, потому что в прошлом году меня лишили прав. Совсем лишили. За систематическое пьянство при исполнении служебных обязанностей. Вот какой винегрет.
— Крепко, — хмыкнул Шлендер. — Значит, ничего у тебя не получится с Герасимом?
— Надо, чтобы получилось.
— А как? Это возможно?
— Вполне возможно. Людей неисправимых нет. Так ведь? Это и в ГАИ знают, и вообще такова постановка вопроса в нашей советской системе воспитания… Вы депутат областного Совета. Если вы очень захотите, если вы скажете в ГАИ, что вот, мол, такое дело, шофер Русанов нуждается в снисхождении…
— Ты думаешь, я скажу?
— Уверен, Аркадий Семенович. Иначе бы я не пришел… Правда, перед этим вы, возможно, скажете мне что-нибудь вроде того, что ты, мол, представляешь себе, Геннадий, какую я беру на себя ответственность? И далее в таком духе. Но я не обижусь, честное слово, Аркадий Семенович, не обижусь, вы ведь действительно берете на себя ответственность.
— Ну-ну! — Шлендер даже поморщился. — А еще что?
— Да вот, собственно, и все… Разве поделиться с вами некоторыми наблюдениями? Я, например, заметил, что делающие добро питают к своим подопечным самый большой интерес. Скажем, вытащили вы человека из проруби и ему же благодарны, что он вас на хорошее дело подвигнул. Понимаете?
— Ну, артист! — рассмеялся Шлендер. — Ты знаешь, я вот смотрю на тебя и думаю — что это? Наглость или простодушие?
— Это обаяние, Аркадий Семенович. Хорошо отрепетированное обаяние. Я по дороге тщательно взвесил каждое слово и примерно знал, как вы будете реагировать. Я даже знал, что вы мне скажете: «Что это? Наглость или простодушие?» — и придумал ответ — это обаяние…
— Врешь ты все, — снова рассмеялся Шлендер.
— Вру, конечно. Но ведь складно, правда?
— Правда, Гена…
Он достал из ящика коробку с табаком и принялся сворачивать самокрутку. Табак был темный, с едким запахом.
— Заморский? — улыбнулся Геннадий. — С видом на Фудзияму?
— А как же! Самый что ни на есть, из города Тамбова. Не желаешь отведать?
— С удовольствием!
Они закурили, укутались дымом.
— Теперь слушай меня внимательно, Гена. Веселый разговор оставим на потом, сейчас будем говорить, как на совещании. Сделать что-нибудь мне представляется очень трудным… Кроме того, ни о каком снисхождении к шоферу Русанову, видимо, не следует говорить. Знаешь почему? Потому что ты должен работать и жить на полную катушку, ходить широко развернув плечи, без всякого снисхождения и намеков. Чтобы никто не мог сказать — это тот самый Русанов, который… Никто не должен знать, что тебя нашли полуживого у какой-то шлюхи, не должен знать, что ты… ну, закладывал, в общем, что у тебя было какое-то прошлое. Его нет для тебя, насколько я понимаю, а значит — не должно быть вообще. Я все верно говорю?
«Какая ты умница, — думал Геннадий. — Не ожидал… Нет, ты, должно быть, и в самом деле очень хороший старый романтик из-под Южного Креста».
— А теперь подумаем, как это сделать. Я, конечно, не буду тебе напоминать, что оба мы идем на… Ну, мягко говоря, на нарушение… Так вот. У тебя есть какие-нибудь мысли?
— Нет, — откровенно признался Геннадий. — Ни малейших… То есть при новой постановке вопроса. Я думал, что если как-то попросить, чтобы меня… Ну, испытали еще раз, что ли?
— Ладно, утро вечера мудренее. Вот тебе диван, вот тебе подушка, одеяла у меня лишнего нет, укроешься плащом. И спать. Уже светает…
Утром события стали развиваться с пугающей быстротой. Аркадий Семенович не был дома часа полтора, затем он вернулся и сказал, что, кажется, все в порядке. Геннадий быстро сфотографировался. Потом Шлендер провел его через три кабинета, где его столь же быстро постукали молотком пониже колена, заставили одним глазом прочитать аршинные буквы и признали годным хоть для полета на Луну. После этого Аркадий Семенович соизволил дать ему более подробную информацию.
— Дело обстоит так. В четыре часа ты будешь сдавать экзамены. Все строго по закону, и все — чистейшей воды блат. Должен тебя предупредить об одной неприятной подробности. Автоинспектор Самохин — это как раз тот самый прохожий, который тебя в свое время подобрал, он сейчас в командировке, и поэтому надо спешить. Мужик Самохин дрянной, крикливый, и я не уверен, что он не поднимет шум. Хочу, однако, тебе сказать, что экзамены будут по всей строгости.
— Понимаю. Экзамены я сдам.
— Ну и молодец… Иди поешь, пока столовая открыта, а в четыре прямо в ГАИ. И запомни — ты совершенно спокоен.
«Спокоен-то я спокоен, — подумал Геннадий, — а вот поесть бы действительно не мешало. Только на какие гроши? Последний трояк оставил у фотографа… А у Шлендера денег просить не стану. Не смогу… Как быть? Теленок, гимназистка, простофиля — обзывай себя как хочешь, но денег просить не смогу, а явиться в таком виде к Герасиму — тоже не дело. Сразу видно, что за птица прилетела… Где же твое барахло, которое ты у товарища оставил?.. А есть хочется — ну прямо хоть локти кусай! Вот беда, ей-богу, сколько забот у трезвого человека… Пожелай я сейчас выпить — и через час в какой-нибудь забегаловке добрая братия напоит меня до бесчувствия, а вот пожрать — это хуже».
Геннадий порылся в карманах, нашел двугривенный. Потом еще. Это уже деньги. Купил хлеба и сжевал его прямо возле магазина. Очень мило! Черный хлеб плюс соленый привкус романтики…
Экзамены прошли на редкость гладко. Геннадий сперва немного волновался, потому что в последние годы всякое общение с ГАИ ничем хорошим для него, как правило, не кончалось. Но капитан Макотрик встретил его приветливо и даже, как показалось Геннадию, с некоторым любопытством. Памятуя просьбу своего приятеля доктора Шлендера — проэкзаменовать Русанова со всей надлежащей строгостью, он усадил его за руль и два часа гонял по дороге, от которой у обоих вскоре сделалось головокружение. Макотрик был старый волк, и ему было достаточно. Для очистки совести он еще немного поколдовал с Русановым над макетом, заставлял его выкручиваться из самых сложных положений, потом подписал какие-то бумажки, сунул их в стол и сказал:
— Все хорошо, Русанов. Можете идти. Я доволен. — Он протянул руку. — До завтра.
Геннадий усмехнулся. Чорт-то что! Начальник ГАИ протягивает руку, называет на «вы». Я не удивлюсь, если он предложит мне работать у него автоинспектором… А все рыжий доктор, калиф и князь, и я еще смел тебе грубить, ничтожный.
Аркадий Семенович сидел за столом, копался в бумагах.
— Ну как? — спросил он.
— Полный порядок! Держу на освещенное окно господина Флобера! Капитан сказал, что я редкий, уникальный шофер, меня надо держать под стеклянным колпаком.
— Еще бы! Это куда спокойней, чем пустить тебя на большую дорогу. Я вот тоже копаюсь помаленьку. Ты уникальный шофер, а у меня, Гена, под руками уникальный материал, редкие случаи обморожений… Ладно, черт с ними… — Он смахнул бумаги в стол. — Ну, рассказывай, здорово тебя гоняли?
— Да нет, обыкновенно… А это что такое? — Геннадий взял с полки небольшой лист ватмана, на котором расплывалось большое красно-лиловое пятно. — Абстрактный рисунок?
— Ну вот! — рассмеялся Шлендер. — Это как раз и есть одна из иллюстраций к Атласу обморожений… Художник я никудышный, но не беда — кто-нибудь поможет.
— Я вам помогу.
— Ты рисуешь?
— Так, балуюсь. При хорошей тренировке и обезьяну можно научить делать копии.
— Талантливый ты парень.
— На редкость… Двадцать семь лет дураку, а он сидит и думает — куда бы себя приткнуть и что из этого выйдет… Если вы помните, Писарев в моем возрасте уже утонул.
Он хотел сказать это весело, но не получилось у него, не вышло, потому что чертовски страшно все-таки в двадцать семь лет сказать себе, что стоишь нагишом…
— Ладно, Геннадий, это все разговоры… Надо и перекусить. У меня хариус есть, ребята привезли. Пойду пожарю.
«Уже десятый час, — думал Геннадий. — Давай-ка разберемся в обстановке. Вчера я приехал — ну, это понятно, вожжа под хвост попала, а чего сейчас сижу?.. Не гостиница же здесь, в конце-то концов, и доктор не приглашал меня в гости… Надо за все поблагодарить его и уйти. Переночую на автовокзале. Не привыкать».
Это были очень трезвые мысли. Очень правильные. Но стоило Шлендеру вернуться со сковородкой жареной рыбы, как все трезвые рассуждения показались Геннадию смешными… Вот оказия! Сидит себе на диване, как дома, никуда не желает идти и не чувствует никакого неудобства…
— Слушай-ка, ты балет любишь? — спросил доктор.
— Ничего…
— А я вот и не знаю, люблю или нет. Представляешь, какой дикарь? У нас сегодня «Хрустальный башмачок» идет в кино, может, сходим?
— С удовольствием.
Геннадий посмотрел на доктора и вдруг неожиданно для себя сказал:
— Аркадий Семенович! Мне нужны две тысячи.
— Ого! И зачем, если не секрет?
— Да ну, какой секрет… Боюсь, как бы штаны по дороге не свалились. — Он рассмеялся, все еще не переставая удивляться, что ему сейчас совсем не трудно стало попросить у доктора денег. Ни капли не трудно. — Вид у меня бандитский.
— Что верно, то верно… Ладно, завтра получишь свои деньги, а сейчас давай уберем посуду и в кино. Надо же хоть на старости лет к балету приобщиться…
На другой день с утра Геннадий получил в ГАИ документы и стал ждать, пока откроется магазин. Надо будет купить темный костюм, хорошо бы гладкий, он терпеть не мог всякие полоски и крапинки, купить пару рубашек, туфли. Что еще? Да! Обязательно пижаму и десяток носовых платков. Иначе нельзя. Какая может быть новая жизнь без пижамы?
Геннадий неторопливо ходил по улицам и старался думать о чем-нибудь веселом, но — странное дело — какой-то неуловимый привкус горечи и раздражения примешивался ко всему, о чем бы он ни думал. За несколько дней он добился многого, случай к нему благоволит. Он встретил Герасима, Шлендера… Все хорошо, но… надо ведь радоваться, черт возьми, а радости нет. Никакой…
Э, так не годится. Скорей бы, что ли, магазин открывали. Пусть рыжий доктор не сомневается, оденемся, как денди. Задал я ему хлопот… А вообще-то, довольно дешевые штучки-дрючки из педагогического арсенала Макаренко. Ишь ты, ставка на доверие!.. Да нет, он просто умный мужик. И рисковый… Интересно все-таки, из-за чего он так обо мне печется? Когда Евстигней со мной цацкался — это понятно. Хоть и паскуда последняя, зато мотивы ясные. А этот? Выполняет свой депутатский долг или так называемый человеческий? Гладит себя по головке — какой я хороший, чуткий, добрый? А Герасим? Тоже душа нараспашку…
Да провалитесь вы пропадом! Хотя зачем же им проваливаться. Пусть живут. И я тоже скоро научусь этому нехитрому ремеслу — быть хорошим человеком, и никто не поймет, не отличит, что они такие — на самом деле, а я такой — потому что так удобней.
Карьера? А что, тебе претит это слово? Напрасно. Да, карьера, но особого рода. Самыми порядочными средствами. Деньги сейчас — это почти ничего. Нужны иные ценности, те, что нынче в ходу — труд, общественная работа, идейная убежденность, отзывчивость и другие разные качества, которые я со временем приобрету и пущу в оборот. Проценты будут — что надо! Я стану таким передовым и таким хорошим, что только держись!
Геннадий вдруг остановился, сообразив, что вот уже давно идет без всякой цели, наугад, идет все быстрей и говорит все громче, злей и бессвязной…
Липкий, холодный страх охватил его. Неужели?.. Неужели все начинается сначала?! Думал уйти, сбежать, отделаться разговорами? Сейчас его схватит за горло и кинет на землю, завертит, закрутит в пьяном беспамятстве, сейчас он снова, как кролик, покорно сунет себя в пасть, потому что там тепло и покойно, водка приласкает его и обовьется вокруг петлей… Он провел рукой по груди, нащупал пачку денег, и вдруг почувствовал слабость… Ноги стали ватными, к горлу подкатился ком. Он сел на завалинку возле какого-то дома.
Из подъезда вышла женщина.
— Вам плохо? — спросила она.
— Нет, ничего… Устал.
Возбуждение сменилось тихим безразличием. Будь что будет… К вечеру он, может быть, напьется, и тогда все пойдет своим чередом. Не напьется — значит, еще немного побарахтается… А ты как думал? Твое тело просит водки. Оно кричит, ему больно, потому что залито по горло…
Висит в небе большая луна — вся такая чистая, умытая, даже пятен на ней не разглядишь.
«Ну вот, — думает Геннадий, глядя в темное небо, — ну вот наконец и ночи нормальные пошли, с луной и звездами, а то от этих белых сумерек черти на душе воют…»
Сейчас у него черти на душе не воют. Геннадий отдыхает. Заставляет себя отдыхать. И душой, и телом. Телом у него отдыхать хорошо получается: как ни ухайдакается за день, как ни измочалит его работа — к вечеру по-прежнему каждый мускул ходуном ходит от прохладной и свежей радости — давно он себя так отлично не чувствовал! А вот душой отдыхать труднее, потому что душа не отдыха ждет, ей покой нужен. Только где ж ему быть, покою-то, на перепутье? Дорога — она хоть и обозначена в уме, да не всегда ее разглядишь, не всегда свернешь на нее вовремя…
«Будешь жить у меня, — в первый же день сказал Герасим. — Нечего после больницы на сухомятке сидеть. Успеешь еще». Сказал он это так просто и естественно, что Геннадий возражать не стал, хотя сперва хотел покуражиться.
Вера отвела ему боковую комнату, поставила тахту, а стол они с Герасимом притащили из конторы. Было тепло, светло и уютно. Только никого не хотелось видеть, ни с кем не хотелось разговаривать. На работе, правда, особенно не поговоришь, да и дома тоже. Герасим и Вера, и даже девочки что-то такое, должно быть, заметили, может, подумали, что отходит человек после болезни, и потому с разговорами и весельем не приставали.
Получив деньги, Геннадий подарил всем девчатам по огромной кукле с закрывающимися глазами, а себе купил магнитофон и по вечерам, плотно прикрыв дверь, слушал негромкие песни Окуджавы.
Вот и теперь он тоже поставил «Оловянного солдатика» и принялся ходить из угла в угол, в сотый и тысячный раз меряя шагами свою крохотную комнатку, изредка останавливаясь у окна, за которым светила в небе большая луна.
«Надо учиться, — говорил он себе. — Учиться всему заново. Жить с людьми. Выбирать дорогу. Свою, единственную. А то снова под откос загремишь. В прямом, как говорится, смысле и в переносном».
…Шла вторая неделя, как Геннадий оформился в гараж. Машину ему Княжанский выделил и впрямь отменную: кирпично-красного цвета, приземистая и тупоносая, она рычала, как откормленная тигрица, и, как тигрица, единым махом взлетала на любой перевал.
Отличная машина. Чешская «Татра». Такие совсем недавно появились на трассе. И потому Геннадий не удивился, когда возле заправки двое парней принялись ходить вокруг машины с явно заинтересованным видом. Ему даже захотелось, чтобы они о чем-нибудь спросили его: за неделю Геннадий узнал о «Татре» все или почти все, прочитал документы, бывшие в комплекте, заглянул в журнал «За рулем».
Соскучился он по машине…
Очень соскучился.
Парни ходили вокруг не зря. Один из них действительно спросил:
— А что, дорогой, работа у тебя срочная?
— Срочная, — степенно ответил Геннадий. — У меня очень срочная работа. Я выполняю план.
— Тогда выполняй себе на здоровье. План — дело святое.
«Во, мазурик, — обиженно подумал Геннадий. — Уж и поговорить нельзя, сразу в бутылку…»
— Но, может быть, у вас еще более срочное дело, — интеллигентно сказал он, выбравшись из кабины. — Тогда нам есть о чем побеседовать.
— У нас действительно срочное дело, — вмешался другой парень, невысокий и щуплый, в больших роговых очках. — Нам нужно доставить на полигон трансформатор. Это недалеко, но дорога больно уж поганая, не всякая машина пройдет.
— Моя пройдет, — сказал Геннадий.
— Про то и разговор… А насчет побеседовать — это мы понимаем. — Он посмотрел на Геннадия с том безразлично-обреченным видом, с каким покупатель смотрит на спекулянта: и хочется, и колется, и по ушам бы дать за мародерство, да куда денешься, если товар нужен? — Это мы понимаем, — повторил он. — Не обидим. В накладе не останешься.
«А пошли вы ко всем чертям!» — хотел было сказать Геннадий, для которого беседа обернулась несколько неожиданной стороной. Но тут же подумал, что время у него есть, а денег нет — очень бы кстати сейчас Шлендеру долг вернуть, и потому нечего нос воротить. Чистоплюйством он еще успеет заняться. В конце концов — не поросенка на базар везет, а помогает горнякам добывать золото. И о деньгах не он разговор начал. Купцы какие! Полна рожа презрения. Я вам покажу, как деньгами кидаться!
— Значит, не обидите? — переспросил он.
— Не обидим, — кивнул тот, что в очках.
— Со временем у меня туго, — продолжал канючить Геннадий. — Да и машина… Хоть и сильная, да не обкатанная. Ей по таким дорогам вредно…
— Все понимаем! — Парень в очках снисходительно похлопал его по плечу. — И за прогон накинем, и за вредность прибавим. Пей нашу кровь, пока мы не в накомарниках. — Это он сказал уже улыбаясь, чтобы чертов шофер, не дай бог, но обиделся.
Затем получилось все очень быстро. Геннадий подогнал машину к складу, где объявились еще три дюжих молодца. Они погрузили трансформатор, ловко расчалили его тросами, чтобы громоздкая железяка не шастала по кузову на ухабах, сунули для надежности пару поперечных бревен: вышло не совсем габаритно, но дорога на полигон габаритами не ограничена, Геннадий возражать не стал. «Коли за все уплачено, — подумал он зловредно, — можете хоть кита поперек укладывать. Вам мои денежки еще отольются».
Так оно вскоре и вышло. Человек в очках, которого Геннадий определил как бригадира, сел в кабину с напарником и стал показывать дорогу. «Парнем» его теперь назвать было нельзя: вблизи он выглядел хоть и не пожилым еще, но в годах, и сразу не поймешь, отчего это — лицо у него молодое, глаза тоже молодые, а вид то ли нездоровый, то ли потрепанный.
«А может, и с похмелья», — подумал Геннадий.
— Теперь направо, — сказал бригадир, когда они подъехали к мосту. — Тут поосторожнее, бревна кое-где дышат, но ехать можно. Мост проверенный.
— Нельзя ехать, — вздохнул Геннадий. — Придется с другой стороны дорогу искать.
— Другой стороны нет! — запальчиво сказал бригадир. — И не переживай. Тут МАЗы в полном грузе ходят.
— Тут и танк пройдет, — согласился Геннадий. — Только если у него бревна по бокам не торчат.
Теперь уже и бригадир понял, что дорога закрыта. Перила были невысокие, но у самого моста нелепо торчал телеграфный столб, ограничивая ширину проезда.
— Мать честная, — тихо сказал он. — Вот ведь угораздило… Как же теперь быть?
Геннадий молчал. А что говорить? Не ему же было подсказывать дуракам, как трансформатор крепить. Теперь вот чешите затылки. Герасим бы над ними посмеялся, он бы свое слово сказал!
При мысли о Княжанском Геннадию стало не по себе. Не то чтобы совесть заела — просто не заслуживает Герасим, чтобы ему свинью подкладывать. Застрянет новоиспеченный шофер Русанов со своим левым грузом, потом Княжанскому головомойка… Да и о себе подумать надо было. Не с того начал, товарищ, карьеру делать…
— Выход один, — упрямо сказал бригадир, обращаясь не к Геннадию — Геннадий был тут человек посторонний, исполнитель и барыга, а к сидящему рядом напарнику, — выход я вижу один. Надо ехать на участок, там бревна помогут вынуть. Потом потихоньку обратно дошлепаем. Как думаешь?
Напарник пожал плечами.
— Далеко до участка? — спросил Геннадий.
— Далеко. Километров двадцать. А дорога похуже этой… Можно на полигон за ребятами сбегать — это рядом, только без крана мы тут ничего не сделаем.
— Молитесь своему богу, — сказал после некоторого молчания Геннадий. — Крепко молитесь. Авось поможет.
Он достал из-под сиденья бечевку, измерил расстояние между выступавшими бревнами и ширину проезжей части — получилось тютелька в тютельку! По два сантиметра с каждого боку — это при условия, что гнилой бечевкой можно с такой точностью мерить…
— Помолились? — весело спросил он бригадира. — Теперь смотрите, как это делается…
Ах, хорошо! Хорошо жить на белом свете, когда руки упрямо и точно, сами по себе, будто слившись с баранкой, ведут машину по самой кромке моста, так, что баллон — он слышит это напряженным слухом — с одной стороны чиркает о перила, а с другой стороны бревно — гореть ему синим огнем! — едва-едва, на толщину волоса, задевает за столб, и машина спокойно, не дрогнув, проплывает себе по мосту с притихшими горняками и драгоценным горняцким грузом…
«Отольются вам мои денежки, — теперь уже почти радостно подумал Геннадий. — Еще и на водку сверх того потребую или на коньяк, Герасима угощу за вашу дурость…»
— Умница! — сказал бригадир и потрепал Геннадия по руке.
Слово было неожиданным. Геннадий поежился. Ладно… Пусть — умница. Не для вас стараюсь, для Русанова.
— Горим, понимаешь, ко всем чертям, — продолжал бригадир. — То с одной стороны прижмет, то с другой. Сезон в самом разгаре, золото идет богатое, а у нас дыра на дыре. Ко всему еще трансформатор полетел, сутки без энергии сидим.
Теперь он обращался уже к Геннадию, признавая в нем человека, причастного к их общему делу.
— План не выполняете? — вежливо спросил Геннадий.
— План мы уже дали, — вмешался второй товарищ. — Худо-бедно, а вытянули… Дело в другом. Участок у нас экспериментальный. Поставили мы новые установки на испытание, и вот такая петрушка. Кое-кто в них вообще-то не верит. Чуешь? А судить по результату будут, никому не интересно, что у нас мониторы старые или еще что… Вот и вертимся. Думаешь, от хорошей жизни уговаривать тебя стали?
— Начальство надо трясти.
— Вот-вот, — сказал бригадир. — Друг на друга и киваем. Мы на начальство: начальству, дескать, виднее. Начальство говорит: «Соревнование — творчество масс». Словами кидаемся, а дело стоит.
«Сознательный какой», — усмехнулся про себя Геннадий. Он хотел еще что-нибудь такое подумать, но уже было некогда. Приехали.
— Вот тут и разгрузимся, — сказал бригадир, когда они остановились неподалеку от распределительного щита. — Сейчас ребята лебедку подгонят.
— А чего ее гнать? — удивился Геннадий. — Вам же тут неудобно.
— Ближе нельзя. Плавуны там, откос рядом. Боюсь — загремишь.
— Ну да… Еще чего! На ровном месте спотыкаться — лучше дома сидеть.
— Попробуй, — согласился бригадир. — Парень ты вроде везучий… А то и правда — нам потом мороки много.
Геннадий подогнал машину под лебедку, присел было закурить и вдруг увидел, что глинистый откос, ничем вроде бы не угрожавший, едва заметно дрогнул под задними баллонами, явственно обозначив извилистую, постепенно расширявшуюся трещину.
— Скорее! — закричал он. — Ребята, живо! Плавун пошел!
Но все уже и без него увидели, что грунт стал оседать. Рабочие торопливо закрепили трансформатор, он повис в воздухе, и тогда Геннадий, стараясь не буксовать, тихо тронул машину.
— Выворачивай! — донесся до него голос бригадира. — Кренит!
«Заткнись ты, бога ради, зануда! — мысленно выругался Геннадий. — «Кренит!» Меня уже не кренит, а переворачивает кверху колесами». — Он что есть силы вывернул руль, дал полный газ — машина взревела, приподнимаясь на дыбы, прыгнула вперед и врезалась в стоявший рядом бульдозер.
Посыпались стекла.
«Доигрался, — тупо подумал Геннадий, вылезая из кабины. — Можно лапки поднимать. Привет автоинспектору Самохину».
Бульдозер стоял целехонький, даже не поцарапанный, зато на машине Геннадия шрамы были глубокие: помято крыло, фара вдребезги, капот тоже задело.
Собравшиеся вокруг горняки сочувственно шмыгали носами. Ничего, конечно, страшного, но «Татра» новая, блестит вся, и вот тебе на — рубцы по свежему лаку…
Бригадир тронул Геннадия за рукав.
— Не журись, парень… Хуже могло быть. — Он кивнул вниз, где пенилась желтая от породы вода. — А машину мы тебе залатаем, мастера у нас тонкие, марафет наведут, сам не поверишь, что с бульдозером целовался.
— Спасибо на добром слове, — сказал Геннадий. — Только тут работы на сутки, а мне в гараж надо.
— Прямо сейчас?
— Ну, не сейчас… Я с утра в рейс ухожу.
— До утра тебе наши мальчики реактивный двигатель поставят. — Он улыбнулся. — Как ни крути, а травма на производстве, так что предприятие отвечает. До полуночи готово будет… Тебя как зовут? Геннадий? А меня Семен. Семен Бурганов. Будем знакомы на дальнейшее. Заводи, поехали. Трансформатор тут и без меня установят.
Однако уже через минуту он попросил Геннадия остановиться, долго и громко с кем-то разговаривал, потом, снова садясь в машину, сказал:
— Давай-ка по дороге в клуб заедем. Представление кое-кому устрою.
Возле приискового клуба затормозили. Сеанс еще не начался, у входа курили. Геннадий хотел было остаться в машине, но почему-то вслед за Бургановым тоже пошел в зрительный зал. Бригадир быстро оглядел ряды, кого-то, должно быть, заметил, взобрался на сцену.
— Прошу внимания! — сказал он. — Гаспарян здесь?
— Здесь! — отозвались в заднем ряду.
— А Литвинов?
— Присутствует!
— Вот и отлично. Кафанова я сам вижу. Хочу сделать маленькое сообщение, товарищи! На третьем участке целую смену простаивает бульдозер. Нет транспортерной ленты. Нет троса. Кроме того, не готова линия пульпопровода. Ответственные за это товарищи присутствуют в зале, готовятся культурно отдыхать. Имею предложение — выставить их отсюда, чтобы они отправились на вверенные им участки ликвидировать прорыв.
В зале притихли.
— Демагог! — закричал кто-то, видимо, из тех, о ком говорил Бурганов. — Я тебе трос рожу, что ли?
— Роди, — спокойно сказал Бурганов. — Ты собираешься кино смотреть. Картина как называется, помнишь? Она называется: «Я отвечаю за все». Не стыдно тебе будет такую картину смотреть, если ты даже за свое кровное дело ответить не можешь? У меня все, товарищи, я тороплюсь. Может, кто вместо меня добавит…
Он легко спрыгнул со сцены и пошел к выходу. Даже в полутьме зала Геннадий успел заметить, что лицо у него теперь было вовсе не больным и потрепанным, как два часа назад, глаза помолодели, в них появился холодный, может быть, даже злой блеск, скулы резко очерчены, походка — и та изменилась.
— Они у меня сегодня совершат чудеса трудового героизма, — сказал он Геннадию. — Они у меня поработают, мать их так… Поехали в гараж, сдам тебя людям, потом дальше шуровать буду. Кончилось мое терпение.
В гараже, после того как Бурганов с кем-то поговорил за перегородкой, Геннадия встретили со всей душой. Через час, наблюдая за ребятами-умельцами, он уже почти не волновался за судьбу машины — будет как новенькая, может, еще и лишнего чего прибавят.
Вскоре вернулся Бурганов.
— Чего тебе здесь торчать? — сказал он. — Пойдем, посидишь в общежитии, чаю попьем.
— И правда, — согласился Геннадий. Устал я маленько.
— К вам туда начальство пошло, — предупредил Бурганова кто-то из слесарей. — И корреспондент вроде. Торопитесь, а то в газету не попадете.
— Любопытно, — сказал Семен. — Что за нужда у начальства наши койки проверять? Ну-ка, прибавим шагу.
Срезав дорогу, они вошли в общежитие вместе с двумя представительными мужчинами и молодой девушкой, в которой Геннадий сразу же узнал корреспондентку районной газеты, ту самую, что подвезла его недавно к Шлендеру.
— Председатель профкома, — кивнул Бурганов на одного из мужчин. — А другого не знаю. Из области, наверное. Сейчас председатель будет демонстрировать лучшую комнату, где живет лучшая на прииске бригада… Ну вот, видишь? Точно!
Группа остановилась возле одной из комнат. Председатель профкома тихо постучал, потом, не дождавшись ответа, приоткрыл дверь. Лицо у него вытянулось. Геннадий и Семен, стоявшие позади гостей, тоже заглянули в комнату.
— Караул! — шепотом сказал Бурганов. — Председателю инфаркт обеспечен.
Картина, открывшаяся постороннему взору, была живописной. Вдоль стен тянулись ряды никелированных кроватей, застеленных верблюжьими одеялами; белоснежные подушки, словно в девичьей спаленке, торчком стояли в изголовьях, на тумбочках благоухали полевые цветы, тикали будильники — у каждого свой; а в углу, под алым треугольником переходящего вымпела, на ворохе замасленных бушлатов храпели смертельно усталые парни.
— Кощунство какое, — сказал представитель из области. — Хотя бы вымпел свой не позорили. И это… — Он кивнул на одиноко стоявшую посреди стола бутылку с остатками водки. — Это уже ни в какие ворота…
— Бурганов, — обратился к Семену председатель профкома. — Может, ты объяснишь, что это за бедлам?
— Это не бедлам, товарищ Петров. Это, простите, суровая проза жизни. Вы знаете, чем занималась бригада сегодня днем, в свободное от работы время?
— Не знаю…
— А жаль. Отработав смену, ребята несколько часов мокли в ледяной воде, помогали вытаскивать утонувший на переправе бульдозер. Про бульдозер вы, наверное, слышали? Потому и водочки выпили, чтобы ревматизм не схватить… А раздеться, да помыться, да на чистых простынях отдохнуть у них уже ни сил, ни времени не было, им через час снова на смену. Так что вымпел свой они не опозорили, они его сегодня еще раз заслужили.
Корреспондентка Маша Стогова тут же закрыла дверь.
— Правильно, — согласился мужчина из центра. — Молодцы ребята. Я погорячился.
— Объявим в приказе благодарность, — закивал председатель профкома. — Лучшая бригада, я же говорил. Армейские парни. Товарищей в беде не оставят… Ну, теперь пойдем дальше. Общежитие у нас на двести коек, построено по типовому проекту…
— Дела, — сказал Бурганов, когда процессия удалилась. — Службу человек знает. Как бы он ребят в благодарность за трудовой подвиг на курорт не отправил в разгар промывки. С него станет. А уж радиолу самую лучшую поставит им наверняка… Ладно, пошли, мы с тобой тоже право на отдых заработали.
К этому времени в общежитие вернулись почти все горняки из бригады Бурганова. Кто-то смеясь рассказывал, как час назад приехал на полигон переполошенный механик и самолично привез транспортерную ленту, а на монтаж пульпопровода в спешном порядке перебросили бригаду с соседнего участка.
Бурганов ходил гоголем, говорил, что это цветочки, ягодки впереди. Надо почаще кидать камни в стоячую воду, чтобы круги заметны были. Анекдот! Кому рассказать — не поверят! Механик участка просто-напросто забыл… Представляете? Он, видите ли, перспективный план составляет, у него забот по горло.
События обсуждались горячо, со вкусом. Вспоминали разные истории. Геннадий тоже захотел рассказать, как у них в прошлом году на рыбозаводе забыли отправить готовую продукцию, и уже начал об этом рассказывать, но тут же вспомнил, что все получилось из-за выпивки: он напоил тогда экспедитора и сам до зеленых чертей напился… Кое-как он эту историю все-таки рассказал. Его выслушали, покачали головами: случается, мол, но тут же снова заговорили о своем.
У собравшихся здесь людей было свое дело. С ними не поговоришь просто так, перескакивая с пятого на десятое, как привык говорить Геннадий за хмельным и случайным застольем. О нем просто забыли. А ему… Странно, чертовски странно, но ему и вправду, как во время первой встречи с Герасимом, захотелось вдруг не только покрасоваться перед людьми, показать им свое мастерство, ему захотелось всерьез почувствовать себя в общей упряжке. От этого пришедшего на ум слова «упряжка» он сперва скептически улыбнулся, потом ему стало обидно: никто в упряжку его принимать не собирается. «Что это я? — удивился он. — Неужели коллектив на меня действовать начал? Ай-ай-ай! Мне ведь не коллектив нужен, а место в нем. Не надо путать! Партер меня не устроит, мне ложу подай, обитую бархатом. Только чтобы меня в нее эти сознательные парни сами посадили. Да еще чтобы поуговаривали!..»
— Геннадий, — позвал его Бурганов. — Порядочек! Звонили из гаража, можно ехать. Ты уж извини, что потерпел из-за нас… — Он порылся в карманах, достал пять сотенных, протянул Геннадию. — Хватит?
«Ах ты сволочь какая, — сжавшись, как от удара, подумал Геннадий. — Специально при всех… Чтобы, как говорится, наглядно было: дружба дружбой, а место свое знай… Да и то — чего бы ему стесняться? Русанов-то не больно стеснялся, когда цену набивал».
Внешне, однако, выглядел он добродушным и милым парнем, который не обиделся, нет, а просто, знаешь, как-то не положено… Пошутили, и хватит, какие могут быть счеты между своим братом — рабочим…
— Перестань дурака валять, — грубовато сказал он. — Жил я без твоих денег и еще проживу. Такому шоферу как я, сам понимаешь, пять сотенных давать стыдно, а настоящую цену с тебя взять, так ты без штанов останешься. — Он рассмеялся, развел руками, показывая, что все это шутки, взял деньги и засунул их Бурганову в карман. — Будет время, сочтемся. По одной дорожке ходим.
— Ну и ладно, — сказал Бурганов. — Не хочешь, не надо. — Никакой особой благодарности в его голосе не было. — Заезжай…
Вернувшись в гараж, Геннадий еще раз осмотрел машину: конечно, если придираться, то заметить кое-что можно. Герасиму решил пока ничего не говорить. Спросит, тогда выкрутится как-нибудь.
На другой день Герасим действительно спросил:
— Машина у тебя в порядке? Через неделю-другую большая работа предвидится, будем лес вывозить с Делянкира.
— В порядке, — сказал Геннадий.
— Хорошо починили?
— Откуда знаешь?
— Да ты еще и скромник, — улыбнулся Герасим. — Оттуда и знаю… Звонил мне Бурганов. Просил, правда, тебе не говорить. Боялся, что стружку с тебя спускать буду. Говорит: «Хороший у тебя шофер Русанов. И парень, говорит, отличный». Я отвечаю: «Плохих не держим».
— Истинно так, — кивнул Геннадий, успевший уже понять, что его приключение обернулось для него бескорыстным и благородным поступком. — А Бурганов — мужик крепкий. Настоящий бригадир, всех в руках держит.
— Никакой он не бригадир, — сказал Герасим. — Бульдозерист обыкновенный. Его на бригаду ставили — отказался. Не тот характер, говорит. А характер-то у него железный. — Он почему-то вздохнул. — Знаю я его хорошо, вместе когда-то работали.
…Светит в небе большая луна. Геннадий ходит по комнате, мусолит в губах потухшую папиросу. «Вот и получил я первый урок. И первый балл получил, похоже — хороший балл. А мог бы и накуролесить. Надо учиться. Только в какой школе: в школе Русанова, где выковывают суперменов, или в школе Бурганова, где учатся простые бульдозеристы? И кому из них принадлежит будущее? И какое оно? Найдется ли мне в нем место?..»
Где-то в начале сентября ударили первые заморозки. Дни стояли тихие, будто вымытые, зелень поредела, и оттого все вокруг раздвинулось, стало прозрачней и шире.
Вот уж месяц, как Маша Стогова исполняла обязанности заведующей отделом в районной газете, и эта новая должность, кроме того, что неожиданно превратила ее в Марию Ильиничну, внесла в ее жизнь некоторые неудобства, из которых самой обременительной была обязанность приходить на работу вовремя. Это было трудно. И не потому вовсе, что Маша любила поспать подольше или понежиться в постели, а потому главным образом, что с утра в любую погоду она выходила из дому с чувством острого любопытства: что-то сегодня произойдет, она о чем-то подумает, вспомнит, и все это должно произойти и вспомниться вот за этим углом или за следующим. И она шла всегда очень неторопливо, дорогу выбирала самую дальнюю, где-нибудь по дамбе над тихой Каменушкой, шла через парк, подолгу задерживаясь возле пруда или возле подтаявшего весеннего сугроба, или просто смотрела, как с ветки на ветку перепрыгивают беспокойные серые птицы с длинными носами… Она не торопилась, потому что если ничего не случится с утра, ничего не подумается и не произойдет, то так уже будет весь день.
В тени домов, куда еще не добралось солнце, ледок под ногами вкусно похрустывал, и Маша специально шла в тени, по светлым пузырчатым лужицам, чтобы наступать на тонкую ледяную корочку и слушать вафельный хруст. Почему-то думалось в эти минуты о ломком, туго накрахмаленном белье… Она улыбнулась — ее редакционные друзья, очень умные и очень тонко чувствующие люди, непременно сказали бы сейчас, что она попала в сферу действия закона случайных ассоциаций…
Возле почты встретился Аркадий Семенович. Он ходил с непокрытой головой до самых трескучих морозов, ветер трепал его лохматые кудри, но вид у него, однако, был элегантный — темное пальто с блестящим, как у фрака, воротником, темный шарф, перчатки, остроносые, по последней моде, туфли — весь темный и наглухо застегнутый, как пастор.
— Рад вас видеть, Машенька. — Остановился доктор. — Очень рад. Если бы не ваша бледность, я бы с удовольствием сказал, что вы прекрасно выглядите. Мало гуляете? Много работаете? Надо больше гулять. Денек-то сегодня каков, а?
— Хороший денек, — согласилась Маша.
— Прощальные дни лета… Скоро погонит снежный вихрь, не знающий покоя, пыль снежную вдоль смутных берегов… Не помните, чьи это стихи? Я тоже не помню… Ничего, Машенька, скоро я снова поставлю вас на лыжи, и вся ваша томность исчезнет.
Он пошел дальше — высокий, легкий, весь какой-то необычайно молодой в свои, наверное, уже пятьдесят с лишним лет, а Маша провожала его взглядом, с улыбкой вспоминая, как в прошлом году после воспаления легких доктор принялся долечивать ее самым варварским способом. Он достал ей лыжи с какими-то необыкновенными креплениями и гонял ее чуть ли не каждый день сначала по Каменушке, потом дальше, в сопки. Она сперва брыкалась, приходила домой чуть живая, но скоро вошла во вкус и уже к концу зимы сделалась заправской лыжницей.
Сам Аркадий Семенович бегал на лыжах и на коньках, играл в теннис и даже прыгал с парашютом. Правда, с парашютом он прыгал всего один раз, но успел этим своим прыжком доставить газете кучу хлопот. Они чуть было не поссорились тогда. Еще бы! Маша узнает, что на территории ее района совершен по меньшой мере подвиг — доктор прыгает в тайгу, приземляется не совсем удачно и с вывихнутой ногой спасает человеку жизнь. Это подвиг, меньше не скажешь! Это… Маша влетела в кабинет редактора, держа в руках дюжину восклицательных знаков, и, захлебываясь от восторга, — подумать только, с вывихнутой ногой! — стала требовать под очерк всю третью полосу…
Карев согласился. Карев тоже был слегка взволнован, потому что его друг Аркадий Семенович Шлендер хоть и вывихнул ногу, но все-таки прыгнул в тайгу и что-то там очень нужное сделал, а сам он вот уже пятнадцать лет сидит за письменным столом и протирает брюки.
У Карева было худое, длинное лицо, хорошая осанка, ежик седых волос и красивые тонкие пальцы. Он носил пенсне и был чем-то похож на Чехова, не только внешне, но и манерой вести себя, разговаривать с деликатной и всегда несколько застенчивой, чуть ли не извиняющейся улыбкой, даже если он говорил при этом злые и неприятные слова.
Карев был старым книжным человеком, потомственным интеллигентом, он даже в детстве не стрелял из рогатки и не дразнил собак, не убегал из дому, он читал умные книги, а не какой-нибудь «Остров сокровищ», и все-таки каждый раз, когда рядом с ним происходили интересные, необыкновенные вещи, где-то в его душе бесстрастного книгочея шевелилось смутное беспокойство. Ему хотелось надеть свои суконные боты и выйти под холодный осенний дождь.
А рядом с ним жил его старый друг, старый рыжий мальчишка Шлендер, с которым всегда что-то случалось, и это соседство было ему приятно.
Доктору позвонили. Он тут же явился, сел в кресло и стал с большой охотой рассказывать, как он летел, как прыгал, как сначала перепугался, а потом все прошло. Он говорил так аппетитно и смачно, так живописал интересные детали, подробности, махал руками и смеялся, что Маше захотелось записать дословно этот живой рассказ, без деепричастных оборотов и сюжетных ходов — просто записать, — и это будет куда лучше, чем добротно построенный очерк.
— Я напишу об этом, вы позволите? — спросила она на всякий случай, потому что можно было и не спрашивать: писать или не писать — ее право, но доктор вдруг замолк на полуслове, серьезно посмотрел на нее и сказал:
— Нет, Машенька… Я напишу сам. Как говорится, из первых рук. Согласны?
«Ну, еще бы! — подумала Маша. — Действительно, кто же лучше расскажет о событии, как не сам его участник?»
На другой день Шлендер принес материал. Это была статья, в которой организация здравоохранения в районе подвергалась самой суровой критике.
— Только так, — сказал доктор. — А вы как думали? Героя из меня делать? Да нас тут всех высечь надо! Старого человека бросают куда-то в лес только потому, что нет на местах квалифицированных кадров, плохо — на редкость плохо! — ведется профилактическая работа… Сечь! Нет, правда. А если бы у меня между небом и землей остановилось сердце? Если бы я разбился? Очень просто мог бы разбиться — нас ведь никто не учит прыгать с этим чертовым парашютом, который бросает тебя на землю, как мешок с песком… Нет уж, Машенька, увольте, героем я в этой истории быть не хочу… То есть очень хотелось бы, конечно, но не получилось… Геройство — это что? Это, если хотите знать, такая организация работы, при которой в нашем геройстве нет нужды! Вот таким образом, товарищи газетчики. Статью я написал, по-моему, отличную.
— Хулиган ты, — сказал Карев. — Старый, заслуженный, скоро вот лысеть начнешь или седеть, а все хулиганишь.
Потом, когда заметка о нем все-таки появилась даже в «Известиях», он ходил очень гордый и только ворчал, что его назвали «человеком уже в годах»…
Маша на него тогда обиделась: ей казалось, что он всем этим бравирует, и хотя была в том доля истины — доктор действительно любил-таки слегка порисоваться, — теперь Маша знала, что просто он такой человек, неожиданный и даже диковатый в чем-то, у которого есть свои правила, тоже неожиданные иногда, но всегда очень правильные…
В редакции еще никого не было. Маша пришла первой. Ого! Вот что значит дисциплина и чувство ответственности. Она тут наведет порядок! А то, понимаешь ли, сидят день-деньской за столами и говорят всякие умные вещи, а потом… Ох, мамушки светы! Тебе ли наводить порядок… Ну-ка, закурим лучше… Так… Она посмотрела на себя в зеркало и расхохоталась — сидит, заложив ногу за ногу, в руках сигарета, губки оттопырены, носик сморщен — еще бы, такая гадость!
Швырнула сигарету в окно. Ничего, так обойдется, без сигарет. Хотя… Элегантный у них бывает вид, честное слово, у этих столичных журналисток, когда они сидят и курят. Умеют же курить, чертяки! А она не умеет. Тошнит ее от сигарет. И пить не умеет. И писать… Ну, пошло! Сейчас об этом думать нельзя, ты не на прогулке, а в рабочем кабинете. Уже без пятнадцати девять. Начинается день. Ничего не случилось, не произошло. Сейчас придет Карев, и они вдвоем — Антон Сергеевич и Мария Ильинична — будут обсуждать очередной номер.
Карев задержался. За окном тарахтел мотоцикл, кто-то из ребят собирается на прииск. Надо бы и ей поехать, а то лезут в голову глупые мысли… Ходит по дорожкам, ждет, что из-за угла выглянет чудо… Каким оно будет? Чего ей надо? Чего она ждет? Да ничего не ждет… Просто молодая здоровая тетка, у которой по утрам такое вот хорошее и чуточку сентиментальное настроение от синего неба и чистого воздуха, от пташек всяких, от здоровья… Она очень любит свою работу, свой поселок, людей, самых разных, любит собак, стихи, свою комнату? Что еще ей надо? Ничего? Ну, это ты брось…
Рабочий день все-таки начался. Пришел Карев, сказал:
— Мария Ильинична, этот ваш Русанов опять отличился. Вот посмотрите, нам пишут… Так… Шофер Геннадий Русанов на общественных началах организовал курсы английского языка… И еще… Оформил местный клуб… Урожайный парень, вы не находите?
Он снял пенсне, сощурился:
— Вы им еще не занимались?
Нет, она им не занималась. Все как-то некогда было. И потом, она не любила эти разговоры о простом советском человеке, потому что приходилось восхищаться черт знает чем. Горняк читает Горького. Ну и что? Пора ему читать и Горького, и Роллана, и Достоевского. И в том, что он слушает Чайковского, тоже никакой особой заслуги нет.
Началось это месяца два назад. Она получила статью от шофера Русанова с четвертой автобазы, с того отделения, где бригадиром Княжанский, заинтересовалась, естественно, тем более, что статья была действительно очень дельная. Автор писал об эстетике, о том, что красота в работе шофера — это один из показателей его профессионального мастерства.
— Очень хорошо сделано, — сказал тогда Карев. — Вы просто молодец!
— Это не я, — растерялась Маша, — это…
— Простите?
— То есть я хочу сказать, что статья пошла без всякой правки, я ее в таком виде получила.
— Странно… Кто бы это мог? У нас там вроде никого нет из пишущих. Да и…
— Автор написал, — простодушно сказала Маша, и только теперь до нее по-настоящему дошло, что статья была написана не только профессионально, но просто-таки чертовски хорошо…
— Мне бы такого автора в штат, — буркнул Карев. — Я вас попрошу, займитесь им.
А она не занялась. Не успела. И вот теперь Антон Сергеевич, прищурившись, вопрошает:
— А что, если вам съездить туда? Можно сделать очень интересный материал. В конце концов у нас не так уж много шоферов, которые пишут об эстетике и преподают английский. Как вы думаете? Мой вам совет — поезжайте. Прямо сейчас. И пишите. Только без этих, знаете, без лозунгов. Не торопитесь… Можете с ним даже в кино сходить, чайку попить, если угостит… Мне бы хотелось иметь, наконец, человеческий материал и чтобы человек в этом материале просто жил, а не решал в каждом абзаце проблемы. А? Сумеете? Ну, конечно, сумеете… Поезжайте. Я позвоню, за вами машину пришлют.
Маша вздохнула. Сумеет? Ну, конечно. Поди не сумей… Надо блокнот захватить потолще и курточку надеть… Ах, эта кожаная курточка! Она научилась носить ее с таким небрежным изяществом, будто родилась в ней, и никому, конечно, и в голову не могло прийти, что кожаная куртка Маши Стоговой — это ее профессиональные доспехи, панцирь, в котором можно было время от времени укрыться от самой себя, от постоянных дум о том, что она ничего не умеет… То есть она умеет все и все делает, как надо, как ее учили; у нее есть хватка, навыки; не было еще случая, чтобы Маша не справилась с заданием, причем задания ей давали самые трудные, зная, что Мария Ильинична человек на редкость добросовестный и трудолюбивый; не было случая, чтобы ее материалы правили, и даже сам Карев говорил, что из всех работников редакции только она умеет писать в полном согласии с законами русского языка…
Все это верно. Маша Стогова — умелый журналист, недаром ее рекомендовали на должность заведующей отделом, но всякий раз, когда рядом с ее статьями в газете появлялись статьи их ответственного секретаря, Маше хотелось плакать, и она, случалось, плакала, понимая, что статьи Левашова ужасны — сумбур, кавардак, черт ногу сломит, но это была работа журналиста, а не трудолюбивого редакционного ослика. Даже в рекомендации, которую ей дали для вступления в Союз журналистов, было написано, что она «трудолюбива и добросовестна». Какие безжизненные слова! А так хочется уметь… По-настоящему уметь.
Антон Сергеевич относится к ней хорошо. Ценит. За что, интересно? Может, у него просто выхода нет — раз человек работает, его надо ценить?
А в общем-то все эти мысли приходят в голову Маше Стоговой не каждый день. Потому что она человек трезвый, здоровый, рефлексией не страдает, и что есть, то есть, никуда не денешься. Одним керамика и неореализм, другим рейды по молодежным общежитиям и экономические обзоры. Она, пожалуй, не смогла бы ответить на основной вопрос бытия, поставленный недавно в газете, — почему именно керамика отвечает бытовой эстетике сегодняшнего дня? Но зато коменданта общежития, в котором она недавно побывала, выгнали с работы, потому что этот пьяный балбес не смог обеспечить ребят не то что керамикой, а обыкновенными графинами…
Теперь ей надо ехать к этому Русанову. Писать о нем… Ну, это мы еще посмотрим. Повидала она всяких дежурных передовиков, зачинателей шума… Хотя у Княжанского всегда интересные люди. Откуда они там берутся?
Княжанского Маша знала хорошо, и поэтому, когда он сказал, что Геннадий Русанов — «это, поймите, человек», она подумала, что приехала, может быть, не зря.
Герасим говорил:
— Во-первых, я вам скажу так: сколько ни ездил, а ездил я немало, сами знаете, такого шофера не видел. Классный шофер. Редкий. Талант ему дан от бога. Ну, этим нас не убьешь… Человек хороший! Вникните! У меня пацанок полный дом, и все у него на шее висят… Водки не пьет. И даже… — он огляделся, — не ругается. То есть совсем. Вы можете поверить? Я бы не поверил. Но решил, что это воспитание.
«Красота! — сказала себе Маша. — Редкая деталь для очерка, такая редкая, что все равно никто не поверит, и она сама не верит, потому что еще не встречала шофера, который бы не матерился… И никто не замечает, какое это страшное зло! Никто! Пишут о пьяницах — они приносят обществу вред. О тунеядцах. О хулиганах. А если люди в приличных костюмах и с высшим образованием просто матерят друг друга — так это у них такой темперамент… И эта мерзость, эти бездумные плевки в душу находятся чуть ли не под покровительством легенды о крепком, соленом словце!..»
Так, значит, Русанов не ругается? Ну-ну… За это, к сожалению, не дадут и медного гроша. А что он еще умеет, кроме как не ругаться?
— Только вот нервный он очень, — продолжал между тем Княжанский. — И не то что б на людях, нет, на людях он, наоборот, спокойный, а когда один сам по себе, вижу иногда — лицо у него каменное, смурной весь… Может, беда какая? Или характер такой…
— Может быть…
Маша была на базе своим человеком и потому спросила Княжанского напрямик:
— Стоит о нем писать в газете?
— Еще бы! Конечно, стоит.
— Тогда я хотела бы с ребятами поговорить.
— Это проще простого. Кто у нас свободен?.. Давайте начнем с гаража, там сейчас Шувалов возится.
Володя Шувалов сидел в диспетчерской и ругался с кем-то по телефону.
— Ты чего? — спросил Герасим.
— Да вот… — Он бросил трубку. — Шкурники проклятые! Я шофер или профком? За эскизы деньги требуют, а мы теми эскизами, извините за выражение… — Он посмотрел на Машу. — Как вы думаете, шкурники они?
— Не знаю, — рассмеялась Маша. — А кто?
— Художники нашлись. Заказали мы им клуб оформить, чтобы как у людей. Нарисовали они на бумаге… Дребедень! Цветочки всякие, колосики, цаплю зачем-то приплели, луну… А тут Генка приехал. Самые споры шли. Одни одно, другие другое, он тогда подумал, наверное, — ну и горлопаны! Собрал ребят из школы, десятиклассников… Уж не знаю, чем он их купил, только они за неделю такой клуб нам сотворили! Не видели? Фантазия у него — дай бог!.. А эти художники все еще деньги канючат — мы, говорят, работали…
— Володя, — остановил его Герасим. — Мария Ильинична как раз по этому делу. Насчет Русанова.
— А что? — насторожился Володя. — Ах, писать… Не знаю… Что о нем писать? Парень как парень. Хороший парень. Не трепач. А то ведь знаете, какие есть… — он поудобней уселся на диване. — Есть такие, что не остановишь, до того они патриоты. Подай им тундру, подай им пустыню, на меньшее не согласны… Мы на колесах, мы на чемоданах, мы такие парни — позарез нам нужны трудности… А между прочим, спрашивается — кто у меня в деревне жизнь налаживать будет? Бабка? Кому же еще, если внуки все в капитаны метят?
— Интересно, — сказала Маша. — Вы, насколько я понимаю, против?
— Против чего? Трудностей, что ли? Опять двадцать пять… А у меня под Рязанью их мало? Это знаете, как называется? Встречные перевозки. Точно… С Кубани на Урал едут чугун плавить, а с Урала на Кубань хлеб убирать.
— А вы?
— А я за деньгами приехал. У нас дома, кроме матери, еще четверо сидят. Вот и кручусь, пока не выкручусь.
— Володя, — снова перебил его Герасим, — у нас не о том разговор. Философию твою мы знаем… Ты о Русанове хотел.
— Ничего я о нем не хотел… Напишите так — Шувалов за! И еще — пусть у вас в газете фамилии не перевирают, а то наш сосед развелся, а с кем развелся, не знает — всю фамилию жены перекорежили.
— Ох, Володька, — вздохнул Княжанский. — Хороший ты парень. Все вы хорошие парни, да больно языкастые… Пойдемте, Мария Ильинична, в общежитие.
— Слышишь, Герасим! — крикнул вслед Володя. — Пусть лучше Демин расскажет, как он у Генки машину выцыганил… А тот рассиропился, красная девица.
— О чем он?
— Так, чепуха…
— Семейная тайна? — улыбнулась Маша.
Герасим не ответил и первым вышел из гаража. В общежитии было пусто, только Дронов сидел на кровати и пришивал к гимнастерке воротничок. Он недавно вернулся со сверхсрочной службы и был по-армейски всегда подтянут.
— Приехал Фокин, — сказал он. — Смеется… Генка там казарменное положение объявил, даром что в армии не был. Ребят замордовал, еле живые! По восемь ездок делают…
Он оторвал зубами нитку, полюбовался — ладно ли пришил? — потом добавил:
— Пифагор, говорят, вторую неделю не пьет.
— Не может он столько не пить.
— Значит, может, коли не пьет… Геннадий за ним с палкой ходит.
— Что за Пифагор? — спросила Маша.
— Прозвище такое, — усмехнулся Дронов. — Беда, не человек. Слесарь — золотые руки, пока не приложится, а прикладывается каждый день. И так мы с ним, и эдак — плевать ему на нас… Надо бы и нам на него плюнуть, да больно у Княжанского душа благородная.
— Глупый ты, — сказал Герасим. — Ничего я не благородный, а только что ж нам теперь повесить его, что ли? В колодце утопить? Пропадает мужик, вытаскивать надо.
— Не пропадет… Он уже который год пропадает, а глядишь, и нас переживет. Теперь вот Русанов в няньки пошел. Чудак… Говорит — дайте мне месяц, я из него что хотите сделаю. А Пифагор — он и есть Пифагор… Черного кобеля, как говорится, не отмоешь добела.
— Он его гипнозом лечит, — не то в шутку, не то всерьез сказал Княжанский.
— Правда, что ли? — не поняла Маша.
— А кто его знает, — улыбнулся Дронов. — Он все может… Только вот Демин его еще больше загипнотизировал. Дали Генке лесовоз. Отличная машина, новая. Зверь. А дали почему? Во-первых, так получилось, потом — шофер ведь он первоклассный, ему грех на самоварах ездить. Так? А у Демина старый МАЗ, четвертый год добивает. И что вы думаете? Демин, конечно, человек семейный, но и заработок приличный, а все как-то в долгах, десятки сшибает… На Геннадия косился — дескать, сопляку новую машину дали, а я вот, кадровый рабочий, обиженный хожу… Геннадий возьми да и поменяйся с ним. Понимаете? Сам к директору ездил, доказывал, ну а в смысле чего кому доказать — тут против него не выстоишь… Теперь доволен — на «Татре» в месяц четыре тысячи выгонял, а на МАЗе две с полтиной с трудом возьмет.
— Меня не было, — сказал Княжанский. — В командировку ездил… Я бы им показал меняться!
— По-моему, он поступил правильно, — сказала Маша. — Человек одинокий, а у Демина семья.
— А кто говорит — нет? Он-то, может, и правильно поступил, а вот Демин… Тут ведь с какой стороны смотреть, Мария Ильинична. Я бы, например, не взял машину. Это вроде подачки…
— Ты бы не взял, а Демин взял, — сказал неизвестно откуда взявшийся один из близнецов. — Потому тебе и не предлагали… Ни черта вы не поняли, парни. Геннадий просто спортсмен, ему интересно было — сможет он эту лайбу до ума довести? И довел. Игрушку из нее сделал… Интересно было — обставит он Демина?
— Ну, положим, еще не обставил, — сказал Герасим.
— И класть нечего. Почитай последнюю сводку, Фокин привез.
— Ну, паразит! — захохотал Дронов. — Ну, прощелыга! Даром что в армии не был.
Пришел еще один близнец и прямо с порога сказал:
— Мозоли — пережиток эпохи топора и кувалды! Мозолями гордиться нечего! Разве не так? И грязь, и пот, и рваные телогрейки — это что? Регалии рабочего класса? Нет, это продукты еще недостаточно организованного общества.
— Обалдел? — спросил Герасим.
— Зачем так грубо? Это слова Русанова.
«Кажется, я наслушалась больше, чем надо, — подумала Маша. — Куда ни кинь, везде Русанов. Легенда прямо, ей-богу!.. А это что такое? Тоже небось имеет отношение к вездесущему Русанову?»
На стене висел плакат: «Побьем Рислинга! Нас семеро, а он один!».
— Это наша программа-минимум, — сказали близнецы. — Наша программа-максимум — обставить шестую автобазу и посмотреть «Великолепную семерку», а минимум, как уже указывалось, — побить чемпиона области по боксу Семена Рислинга. Нас Геннадий тренирует.
— Ну, герои! — рассмеялась Маша. — А теперь, как бы мне повидать самого Русанова?
— Никак, — сказал Герасим. — Нет его. Он на втором прорабстве, за Делянкиром. Лес возит. Так что приезжайте через неделю.
Маша разозлилась. Черт знает что! Нет его, так и нечего было здесь столько торчать. Понаговорили три короба… Она себе его уже представляла. Спокойный, широкий, уверенный. Правильный. Не ругается, не курит. Помогает товарищам, горит на работе, в свободное время изучает английский и готовится в институт. Можно хоть сейчас писать очерк… А что изменится, если она его увидит? Внешность опишет?
— Ничего у меня не вышло, — сказала она, вернувшись, Кареву. — Не застала я вашего Русанова.
— Моего Русанова? — улыбнулся Антон Сергеевич. — Ну, не застали, и ладно. Не к спеху, Мария Ильинична. Не к спеху…
Делянка, с которой бригада Русанова вывозила лес, лежала в распадке ключа Веселого. Геннадий смотрел на поросшие мхом крутые скалы по ту сторону распадка и старался угадать характер человека, который ухитрился так ласково назвать эту мрачную теснину. Говорили, будто Веселым ключ назван за буйный нрав реки Каменушки — она-де вытворяет здесь время от времени такие штуки, что небу тошно… Вот эта хилая речонка? Вряд ли. Не из чего ей вытворять, фактура не та. Скелет, а не река. Кожа да кости. Повсюду торчат коряги, осклизлые, узловатые, как ревматические пальцы; желваками выпирают камни на перекатах… Умыться — и то мелко. Пока зачерпнешь пригоршню, руки об дно обдерешь.
Геннадий кое-как ополоснул лицо и вернулся в барак. Над распадком висела необычная тишина. Второй день стояли машины. И второй день Саша Демин дулся в карты. Играл он как-то вяло, по обязанности, ни азарта, ни просто интереса к игре у него не было. Но Геннадий, посмотрев, как он сдает карты, понял, что игрок Демин давний.
— Злоупотребляешь, — сказал Геннадий. — Нашел бы дело какое.
— Какие тут дела?
— И то правда… Балдеете вы от скуки. Интересно, кто за простой платить будет? Поеду завтра на базу, выну душу, у кого она есть!
Геннадий разулся, кинул сапоги в угол и повалился на тюфяк. Лежи и смотри в потолок. И думай, что теперь делать. Как же, бригадир! Ответственное лицо…
— Хороший из тебя начальник получится, — сказал Демин. — Голос у тебя начальственный. — Он подмигнул. — Когда большой шишкой станешь, не забывай…
«Когда я буду шишкой, — усмехнулся про себя Геннадий, — я перво-наперво велю наголо стричь и ставить к позорному столбу всяких полудурков и недотеп… Стоим вторые сутки! И чего стоим? От того, что два прорабства не могут договориться, куда возить лес. Конторы рядом стоят, окно в окно, и начальники небось по вечерам в преферанс дуются, пиво пьют, а вот договориться… Тра-та-та! Меня волнует судьба плана! — Он даже крякнул от удовольствия. — Ох, Генка, ты, случаем, не переигрываешь? Ничего, лучше переиграть, чем недоиграть… Мне этот план — гори он синим огнем, но в этом плане куется новый Геннадий Русанов. Вожак! Я же говорил, что меня через три месяца будут на руках носить. И уже почти носят…»
— Вроде бы дожди на перевале идут, — сказал Демин. — Не слыхал? Как бы Каменушка не разлилась.
— Чепуха, — вяло отозвался Геннадий. — Тоже мне Миссисипи… А разольется — нам-то что? Не велика беда. Перезимуем…
Он задремал и сквозь полудрему слышал, как Демин с кем-то лениво переругивался то ли из-за карт, то ли из-за чего еще, потом подумал, что давно уже должен был вернуться Пифагор с третьей делянки, разве что завернул по дороге на прорабство, и тогда напьется в дупель… Вот еще явление господне! Дернула меня нелегкая с ним связаться! Гнали бы его в три шеи… Увиделась худая, будто сломанная где-то посередине фигура с пустыми глазами и глубоко запавшим ртом… Откуда он пришел в поселок, никто не знал, помнили только, что было это года два назад. Ходил по дворам — кому уголь поднести, кому дров наколоть; к вечеру напивался, садился где-нибудь на завалинку и тихо мычал… Так бы и сгинул, как пришел, но подобрал его зачем-то Княжанский, определил в гараж, благо, оказался Пифагор хорошим слесарем, и вот уже второй год тянется эта канитель. Уговаривают, увещевают — не пей, сукин сын! А он пьет… Мужик он, правда, тихий даже во хмелю — сидит, уставившись стеклянными глазами в одну точку. Потом захлопает красными веками без ресниц и начнет сыпать слезы…
— Геннадий! — позвал его Демин. — Спишь, что ли?
— Что такое? — Геннадий покрутил головой: устал чертовски за эти дни, стоит к подушке привалиться, как засыпает… — Ну, что еще?
— Пифагор на прорабстве завмага избил. Ребята говорят — вдрызг!
— Вот скотина! — сплюнул Геннадий. — Как чуяло мое сердце… Завмага, говоришь? Странно. Он ведь мужчина здоровый… Ладно, пошли!
Пифагор сидел в соседнем бараке и пил чай.
— Тимофей! — сказал Геннадий, впервые называя его по имени. — Ты человек?
Пифагор даже не повернулся.
— Сволочь ты! Или не понимаешь? Выгоним мы тебя — и будь здоров! За что ты его?
— Значит, надо было.
— Пил?
— Не пил… А и пил бы, тебя бы не спрашивал. Понял?
— Чего не понять? — вмешался Демин. — Как был ты паразит, так и остался. Лечить тебя надо.
— Ты свои болячки полечи, щенок. А меня не трогай. — Он поднял голову, посмотрел на Демина красными, как у кролика, глазами. — Не трогай, понял?
— Ох и глаза же у тебя паскудные! — не выдержал Демин. — Как все равно у этого… У палача. Ты что, убил, что ли, кого?
Пифагор не спеша допил чай, обстоятельно и со вкусом убрал все со стола, смахнул крошки и вдруг улыбнулся такой нелепо-страшной улыбкой, что Геннадий вздрогнул.
— Убил, говоришь? Убил… Вот этими руками. Поднял их раз — и нет человека. До пояса развалил, как говядину… Думаешь, страшно? Нет. Сначала только страшно было. А потом уже не страшно…
Он поднялся и вышел, оставив дверь открытой.
— Поговорили, однако, — сказал кто-то. — Ты, Демин, язык распустил.
— Гнида он! Надо еще разобраться — может, сбежал откуда из прелестных мест… Ночью стукнет топориком — мозги наружу!
Настроение у Геннадия испортилось вконец. Ну, прямо впору расхохотаться! Мелодрама какая-то. Детектив… Не хватало только, чтобы этот параноик, или кто он там есть, пошел сейчас на сопку и удавился. Очень даже может удавиться — глаза у него сегодня и впрямь пакостные, с такими глазами одна дорога — на осину. Никого он, надо думать, не убивал. Так, навязчивая идея…
Ночью ему приснился Пифагор. Сел рядом и, как всегда, без всякого выражения сказал:
«Ты харю не верти, парень. Не верти… Нам с тобой вместе держаться надо. Думаешь, не знаю, как ты сюда попал? Все знаю. Так что не кобенься. Давай лучше вмажем по стакану и зальемся куда-нибудь. Девки тут есть такие, что не откажут… Да ты ведь лучше меня знаешь, что к чему. Тебе не привыкать…»
Геннадий проснулся, вышел в тамбур. Голова у него разламывалась, во рту пересохло, руки дрожали. Старая история. Думал все? Нет, не все. Кричит твое проспиртованное тело, просит водки… Всего один стакан просит. Мигом вылечит… Но сейчас уже ничего. Сейчас терпимо, а первое время — хоть кричи в голос… Приступы стали все реже…
Теперь он уже не боялся. Он знал, что все пройдет — не очень скоро, но пройдет, он выдержит, выдержит во что бы то ни стало…
Мучительным было само ожидание этих минут, сознание, что они будут.
А еще его мучили сны. Они повторялись с какой-то дьявольской последовательностью, и он видел попеременно то блистающие под солнцем, влажные после дождя московские улицы, то перекошенного Рябого с ножом в руках, то что-нибудь совсем уж дикое…
Еще недавно эти сны скидывали его с койки, доводили до истерики, теперь он к ним почти притерпелся, да и сны становились бледней, повторялись реже. И это пройдет… Забыть. Все забыть — как не было. Не сразу забудется, пройдет…
На другой день после обеда Геннадий собрался на базу. Дорога была дальняя — двести верст по пням и кочкам, потом еще двести по трассе, но и трасса тоже будь здоров — два перевала, прижим на прижиме… Надо бы с утра, чтобы засветло проскочить, да разве выберешься… Бригадир! Занятой человек.
Геннадий ехал и думал о своем бригадирстве с улыбкой. Важная фигура теперь Геннадий Васильевич Русанов! В газете статьи его печатают… Скоро повесят фотографию на Доску почета, и я привезу ее доктору… Милый старикан! Хоть и дурю я тебя, издеваюсь, хлопот тебе всяческих задаю, однако лежит у меня к тебе сердце. Видал, какие слова! То-то…
На трассу Геннадий выехал к полуночи, хотел было проскочить дальше, но диспетчерша сказала:
— И не думай! Ни-ни. Третьего дня один тут навернулся, теперь костей не сыщут… Поспи давай. Поспи.
— Спешу я, — сказал Геннадий.
— Чего спешишь? Ничего хорошего в спешке нет… — Она вздохнула, посмотрела в окно, где прямо возле диспетчерской начинался бездонный обрыв. — Тоже молодой был… Чаю напился, ехал всю ночь и заснул. А глубина-то небось километр… И не проси. Сказала — точка.
«И то верно, — подумал Геннадий. — Чего торопиться? Отдохну. Кровати у них мягкие, тишина, покой. Почитаю чего-нибудь».
Он вернулся к машине, достал из-под сиденья пижаму и термос. Ездил он с комфортом, и теперь с его легкой руки многие шоферы базы брали в дальние рейсы пижаму, бритву и термос.
Гостиница была маленькая, чистая и почти совсем пустая, только в комнате, куда Геннадия привела диспетчерша, сидел прямой, сухощавый старик в пенсне и читал газеты. «Какие красивые руки, — заметил Геннадий. — Пальцы прямо как у Паганини. Артист, наверное. На Чехова похож… А портфелище у него! Ну и портфель… Ясное дело — бухгалтер, зарплату на прииск везет. Интересно, где у него револьвер?..»
— Чайку со мной не выпьете? — вежливо предложил Геннадий.
— С удовольствием. Вода у вас своя? Я имею в виду — не из здешних источников? Это хорошо. Вода здесь отвратительная… Вы, случайно, не с верховья?
— Оттуда.
— Дожди там не идут?
— Пока нет.
— Слава богу… А то ведь если хлынет, могут закрыть проезд. Теперь тут строго, особенно после того случая. Приходится ждать до утра, пока машины пойдут. Очень скверная дорога. Очень…
«Он, пожалуй, все-таки не бухгалтер, — подумал Геннадий. — Вид у него слишком интеллигентный. Учитель, должно быть».
— Самая дорога для приключений, — согласился Геннадий. — В прошлом году, говорят, здесь машину с деньгами ограбить пытались. На перевале, кажется.
— Ниже перевала. Я хорошо помню этот случай. Инкассатора убили сразу, шофер остался один, а их трое… Как оно там было, не знаю, только пригнал он машину в поселок и вывалился из кабины. Деньги целы. Восемь ножевых ран… И четверых детей оставил.
— Бандитов поймали?
— Поймали. Он же их и поймал, можно сказать. Двоих рукояткой так отделал, что далеко не ушли. Геройски дрался парень. Наградили его посмертно.
— Посмертно — что? Посмертно только родственники пьют на поминках.
— Ну, это как посмотреть.
— Постойте… Я об этом, кажется, читал. Потом его друзья взяли детей на воспитание или что-то в этом роде. Да? Благородный такой поступок. Читал, как же.
— А вы, простите, что же — считаете, что об этом писать не следует?
— Нет, почему же. Но газета сообщает факты, забывая иногда, что за этими фактами кроется.
— Любопытно!
— Нет, в самом деле. Вам не кажется, например, что в основе подвига лежит спекулятивное начало? Какое-то рациональное зерно, иначе говоря… Вы не пытались анализировать природу подвига? Его первопричину?
«Это тебе, старый хрыч, для тренировки мозговых извилин, — подумал Геннадий с внезапным раздражением. — Сколько охотников развелось о героизме поговорить — отбою нет!»
— Как вы сказали? Природа подвига? — Он посмотрел на Геннадия не то насмешливо, не то строго — за стеклами не разберешь. — Ну что ж, она бывает иногда сложной, бывает всякой… Но меня больше волнует сам факт. Никто не узнает, что думал Матросов, бросившись на пулемет, да и думал ли он что-нибудь в эти секунды, но подвиг состоялся. Понимаете? Свершился высочайший акт человеческого самосознания!
«Ого! Да ты, батенька, философ. Это хорошо. Поговорим. Давненько я не разговаривал таким вот образом».
— Мне очень приятно, — сказал Геннадий, — что вы разделяете мою точку зрения.
— То есть? — собеседник снова посмотрел на него из-под пенсне.
— Не важны мотивы, важен факт… Так, примерно?
— Если примерно, то так.
— Я имею в виду не подвиг, гораздо меньшее… Я говорю о мотивах, по которым человек совершает так называемые хорошие поступки. Они необыкновенно просты, вы не находите?
— Они заложены в природе человека.
— Ой ли? Прямо так — в природе?
— И, кроме того, они формируются в процессе общежития.
— Это уже ближе к истине. Но — как формируются? Зачем человеку совершать добро, если ему во много раз легче совершать зло? Да потому лишь, что это ему сейчас выгодней… Хотите, я приведу вам пример особого рода? Расскажу о себе?
Сосед снял пенсне и окончательно отложил в сторону газету.
— Хм… Это интересно. Расскажите.
Странное чувство охватило Геннадия… Он ни разу не обнажался вот так откровенно и до конца даже перед самим собой, а сейчас собирался сделать это… Зачем? Сбросить пар? Пощекотать нервы? Или выслушать себя со стороны? Ай, да черт с ним, неважно… И убери из глаз эмоции, этот философ на тебя смотрит.
— Да, интересно, — повторил Геннадий. — Тем более, это, кажется, первый случай, когда я решил сам говорить о себе. Обычно меня спрашивают. Так и эдак. Кто ты? Что ты? Зачем… И я говорю то, что надо говорить, потому что я живу с этими людьми, а с вами, дай бог, никогда не встречусь…
Так вот. Мне двадцать семь. Окончил три курса университета. Ушел, потому что успел разглядеть: мир устроен весьма поганым образом. Пил горькую. Спал в канавах. Докатился до того состояния, когда либо петля, либо сумасшедший дом. А между тем перед вами сидит сейчас совершенно нормальный человек, передовик производства, уважаемый в коллективе. В меня верят. И не зря. Я хороший. Я не ударю женщину и не обижу ребенка, не напишу кляузу на своего товарища. Больше того — я первый дам кровь пострадавшему, брошусь в огонь или в воду, если понадобится. Я буду защищать несправедливо обиженного человека, пусть это грозит мне неприятностями. Мало? Я бесплатно выполнил работу, за которую мог бы получить большие деньги, уступил товарищу новую машину… Словом, я действительно хороший. Я совмещаю в себе лучшие качества человека нашего общества… Если верить в картину, которую я нарисовал, вы с этим согласны?
— Пожалуй…
— А теперь скажите: вам, Петрову или Иванову, не все ли равно, почему я хороший? Из каких соображений?
— Да знаете… Как-то не задумывался.
— А вы задумайтесь. Можно прийти к интересным выводам, к открытию нового социального закона. Хотите, поделюсь?
— Вы говорите уверенно.
— Не только говорю. Я и делаю… Этот закон не редкость прост в употреблении, ничего, кроме головы, не требует, а преимуществ сулит уйму… Так вот, мне нужно место в мире. Мне, откровенно говоря, уже плевать, как он устроен, я принимаю то, что есть. Были великие карьеристы. Наполеон, например. Или Бальзак, который кичливо говорил, глядя на бюст императора: то, что ты не взял мечом, я завоюю пером… Остап Бендер. Шли напролом.
— Ну и винегрет!
— А вы подождите. Слушайте. Они не знали закона. Вернее, просто его еще не было. Он возник недавно, в наши дни, когда появились новые нравственные категории. Мы знаем, рано или поздно торжествует справедливость. Так? Начиная от дел государственных, кончая склокой в учреждении. Почитайте газеты, присмотритесь к жизни. Какие ценности нынче в ходу? Принципиальность, честность, трудолюбие, храбрость и так далее. Допотопный карьеризм трещит по всем швам. Вы улавливаете? Надо быть хорошим.
— Столь долгое вступление к общеизвестной истине, — хмыкнул сосед. — Это еще древние знали.
— Нет. Не знали они этого. Не знали, что — надо. Хороший человек — это хороший человек. И все. Он по натуре такой. Вот корень заблуждений! Какой, например, я? Я никакой. Но я заставлю себя быть хорошим, хочу я того или не хочу. Понимаете? Мне, например, плевать, что Петрова напрасно обидели, мне он хоть пропади, но я буду его защищать, а защитив, получу липшее очко в людском мнении. Мне плевать на нужды производства, но я перехожу на нижеоплачиваемую работу. Еще очко. Я люблю абстрактное искусство, но буду проповедовать реализм. Я, скажем, по натуре хам, но буду чутким, внимательным, буду таким хорошим во всем — дома, на работе, в общественной жизни, что люди в конце концов устыдятся. Им станет неудобно, что такой кристальный человек живет, как все. И мне принесут ложку. Большую ложку. И пустят без очереди к общественному корыту, в котором есть все блага.
— Цинизм, прямо скажем, утонченный.
— Разве? В чем? Где он, этот цинизм? Ведь я действительно буду совершать хорошие поступки, делать все, как надо, и даже лучше. Я заработаю все честно. А за хорошее должно воздаться… И никто ничего не заметит, не поймет, что Петров хороший по натуре, а я — потому что так надо.
— Никто не заметит?
— Никто… Если, конечно, играть с головой.
— А вы?
— Я — дело десятое, — усмехнулся Геннадий. — Я никому не скажу. А если и скажу, мне все равно никто не поверит.
— Вы все это серьезно?
— Я бы мог сказать, что нет, просто проверяю остроту ума. Но я не скажу так. Я серьезно.
Наступила тишина. Оба молчали. Геннадий как-то сник. Зачем?.. Зачем он так?.. Но ведь он же прав? Да, прав! Но есть вещи, которые нельзя называть своими именами, произносить вслух, потому что они от этого превращаются в свою противоположность…
Сосед между тем выпил еще чаю, снова взялся за газету, но, повертев ее в руках, бросил. Потом посмотрел на Геннадия. Лицо у него было совсем не такое, как полчаса назад. Нехорошее лицо. Холодные, умные, колючие глаза.
— Послушайте, а вы не дурак, — наконец сказал он. — Далеко не дурак… Только это еще не самое большое достоинство человека. Известно ведь, что крупные негодяи редко были дураками.
Геннадий усмехнулся. Не усмехнулся даже, а как-то неуверенно хмыкнул.
— Ну вот… зачем же грубить?
— Это я к слову… Ответьте мне лучше на такой вопрос. Во времена фашизма в Германии были в ходу, как вы выражаетесь, такие моральные ценности, как насилие, ложь, клевета, подавление личности сверхчеловеком и прочее. Значит, и вы, исповедуя свою философию, стали бы завоевывать себе место под солнцем кнутом и доносом?
— Но…
— Подождите! Я терпеливо слушал вас. Теперь послушайте вы. Любой строй, кроме нашего, порождал афоризмы типа — «не обманешь — не продашь», «своя рубашка…» и так далее. Значит, что? Значит, они там выгодны, эти моральные нормы. Безнравственны, но выгодны. Различаете? А у нас, как вы сами изволили заметить, выгодно быть хорошим. Выгодна нравственность! Я, откровенно говоря, давно не слышал такого веского аргумента в защиту советского строя.
— Ну, знаете! Я против строя ничего не имею.
— И за это спасибо. От имени нашего строя. Вы говорите, чем вы, поддельный, отличаетесь от Иванова подлинного? Тем, что вы жидкость, принимающая форму сосуда в зависимости от обстоятельств… И еще тем, что Иванову быть хорошим доставляет радость, а для вас это потная работа… А так все верно, иллюзия налицо. Живите себе и размножайтесь. Вреда от вас не будет. По крайней мере, при существующем строе.
Геннадий растерялся. Он не успел даже обидеться. Ну — бухгалтер! Все по-своему повернул…
— Мы говорим мимо друг друга, — сказал он. — В разных плоскостях. У нас не получилось точки соприкосновения.
— И слава богу, что не получилось! — неожиданно резко сказал сосед. — Мне не очень хотелось бы… соприкасаться.
Он взял полотенце и вышел.
Самое странное во всем этом было то, что Геннадий не чувствовал себя ни оскорбленным, ни особенно задетым. Он мысленно еще раз повторил слова своего колючего соседа и нашел, что «старая перечница» — великолепный мужик. Умен и темпераментен, не стесняется в выражениях… Я бы на его месте еще не так! Не суй людям под нос свое грязное белье!
Нет, правда, с этим дядькой хорошо бы подружиться. Интересно, кто же он все-таки? Высек меня, понимаешь, и пошел руки мыть…
Геннадий живо переоделся, уложил пижаму и термос в чемодан, пошел к диспетчерше. Был второй час ночи.
— Мать, — сказал он, — понимаешь, какое дело — домой мне срочно надо. Звонил сейчас — дочь больна, оперировать будут.
— Вот беда-то!..
— То-то и оно. Уж ты меня выпусти. Поеду шагом. Я сам очень жить люблю.
По дороге он пел песни. Ему хотелось поскорей вывезти эти проклятые дрова и зажить по-человечески в уютном доме Княжанских.
А на перевале шли дожди. Вода в Каменушке прибывала.
Маша спросила Фокина:
— Слушай, Фокин, ты знаешь такого Русанова у вас на базе?
Сосед мылся под краном, громко фыркнул.
— Как же не знаю? Знаю. Он теперь на моем месте работает, бригаду принял, когда я на большегруз перешел. Лихой парень… Таких лихих на кладбище много.
— Он вернулся с Делянкира?
— Час назад его видел. Ходит по поселку фертом. Одеколоном пахнет.
Маша тут же отправилась искать попутку. За что она себя уважала, так это за настойчивость. Нужен Русанов? Будет. Триста строк она из него сделает. А может, и пятьсот, как повернется.
Карев вчера сказал:
— Я вас попрошу, Мария Ильинична, вот о чем. Будете писать — нажмите на философию труда. Понимаете? В обрамлении эмоций, разумеется. — Он улыбнулся. — А то я тут на днях любопытного типа встретил. Урод какой-то, честное слово. Развивает идею спекулятивного альтруизма, что ли. Сразу и не поймешь… Так вот вы ему что-нибудь противопоставьте в этом вашем Русанове.
На «Заросший» она приехала в обеденный перерыв и решила, что лучше всего сразу найти Княжанского. Дом его она знала. Возле дома сидел лохматый неряшливый пес с тяжелой и неподвижной, как у идола, мордой и покорными глазами.
Маша в нерешительности остановилась. Пес этот был обыкновенной дворняжкой и, как всякая дворняжка, утратил почтение, но приобрел дурные привычки. Например — кидаться в объятия и бить лапами по груди.
На Маше был новый плащ.
Поэтому она сказала:
— Джек! Только без глупостей, ладно?
Джек встал, отряхнулся, и в глазах его появилось желание поздороваться. В это время дверь на крыльцо открылась и вышел незнакомый Маше молодой парень.
— Здравствуйте! — сказала Маша. — Княжанский дома?
— Скоро будет… Вы заходите…
— А Герасим что, на работе?
— Девушка, — нетерпеливо поморщился Геннадий, — заходите, прошу вас. Я не люблю разговаривать на крыльце в такую погоду.
— И Веры тоже нет?
— И Веры нет, и девочек нет… И воды вот тоже нет. — Он протянул испачканные руки. — Кран чиню… Да никак не починю. Вы не сантехник, случаем?
— Нет, — растерянно сказала Маша. — Может, я погуляю пока?
— Как хотите.
— Ветер на улице.
Геннадий рассмеялся.
— Ну, знаете! Придется мне за вас решать. Проходите. Вот моя комната. Журналы полистайте или музыку послушайте, на магнитофоне новинки… А я, с вашего позволения, пойду дочинивать.
«Жильца, что ли, Герасим пустил? — подумала Маша. — С чего бы это?»
Она огляделась. Комната была обставлена со вкусом. Одну стену занимал стеллаж с книгами; левая его часть была ниже и шире, книги на полках лежали в беспорядке. Другая стена была целиком занята яркой гардиной, подвешенной на кольцах к медному пруту, и это сочетание красно-зеленого полотна с медью и крупными костяными кольцами было неожиданно удачным. Светлые обои делали комнату просторней. Мебели почти не было: тахта, стол и низенькая тумбочка, на которой стоял магнитофон.
«Хорошо устроился, — подумала Маша. — Это что? Мопассан. Так-так… На французском. Киплинг. Рядом Овидий. Латынь…»
— Вот тебе раз, — сказала Маша. — Это что же — тот самый? Ну конечно. Могла бы догадаться — кого еще Герасим к себе пустит? Они тут в этого Русанова поголовно влюблены… А он сидит на кухне и чинит кран.
В углу лежали бандероли с книгами: адрес был написан крупным женским почерком. Мать? Жена? Нет, жена вот эта, на фотографии, с огромной пушистой косой вокруг головы… Странно, забыла даже, что когда-то женщины носили косы… Или невеста? Она оказалась глупой и взбалмошной, не захотела поехать с ним на Колыму, сидит в Москве и сторожит квартиру, а мама шлет ему теплые носки… Молода вроде для невесты… Может быть, сестра?
— Не соскучились?
— Да нет еще.
— Герасим вот-вот придет.
— Хорошо. Я не спешу…
Нет, это не сестра. Не похожа… Такой… на редкость интересный парень. Она подумала об этом и смутилась, потому что всю жизнь повторяла чужие слова о красоте душевной и о том, что внешность — это ерунда и пережиток… Пусть ерунда, пусть пережиток, но ей приятно смотреть на него.
— А я ведь к вам, — неожиданно сказала Маша. — Вы Русанов?
— Русанов…
— Ну вот видите… Так получилось, извините. Я хотела отыскать вас через Герасима, потом догадалась.
Геннадий кивнул на сложенные в углу бандероли.
— Адресок помог? Вы любопытны.
— Профессия такая. Я журналист. Корреспондент районной газеты. Стогова… Хотела бы с вами поговорить.
— Этим мы сейчас и займемся, — любезно сказал Геннадий. — Только кто же беседует всухомятку? Не поставить ли нам чайник?
— Поставить, — согласилась Маша.
— И варенье открыть?
— Открыть.
— С вами легко разговаривать. Простите, как вас прикажете называть?
— Мария Ильинична… Но лучше просто Маша.
— Хорошо, я буду называть вас Машей. Тем более, что мы с вами уже знакомы.
— Разве? — удивилась Маша.
— Вы оказали мне большую услугу, подвезли однажды к доктору Шлендеру, помните?
— И правда… Только…
— Изменился немного? Что делать. Все мы стареем. Или лучше сказать — мужаем… Вы приехали, чтобы написать обо мне очерк?
— Вы ясновидец. Я действительно хотела бы…
«Конечно, ты хотела бы, — подумал Геннадий. — Еще бы! Такой материал! И напишешь. Как миленькая напишешь».
Вслух, однако, он сказал:
— Мал я еще, чтобы обо мне очерки писать. Дайте подрасти. И вообще, это невежливо начинать знакомство с профессиональных разговоров. Ешьте лучше тянучки. Вы когда-нибудь ели тянучки из сгущенного молока? Ну-ка, держите банку. Сам сварил, между прочим. В детстве я был сластеной и вечно придумывал всякие штуки.
— А я любила мак.
— И вы таскали его из банки горстями, я угадал?
— Ложкой, — рассмеялась Маша. — Я была воспитанным ребенком… Скажите, Геннадий… Я видела у вас несколько книг. Откуда вы так хорошо знаете языки?
— Дело в том, что я в детстве тоже был воспитанным ребенком, — усмехнулся Геннадий. — Мои родители хотели, чтобы их наследник владел иностранными языками и умел прилично вести себя в обществе. Они не думали, конечно, что я с большей охотой буду копаться в машинах и ремонтировать унитазы.
Маша кивнула.
«Ну вот, — подумал Геннадий. — Мною заинтересовались. Пресса мне поможет. Эта девочка отсюда не уйдет, пока не узнает обо мне все; она будет есть тянучки и пить чай до седьмого пота, но дознается-таки, что это за парень сидит перед ней. Какие у него мечты, планы, надежды, какая цель и какими средствами он стремится достичь ее?.. Сказать тебе правду? Ты не поверишь… Может быть, сказать, что я из тех самых беспокойных сердец, о которых нынче столько трезвонят? Пожалуй. Но только поделикатней, с изюминкой, чтобы у девочки дух захватило…»
— Так иногда случается, — сказала Маша. — Но если у вас способности к языкам, к истории, к литературе — я не знаю, к чему еще, — разумно ли вот так… Ведь быть шофером может каждый.
— Каждый? Пожалуй… Но скажите, вы зачем сюда приехали?
— То есть как зачем?
— Разве вы не могли работать где-нибудь в Саратове?
— Могла, конечно, но…
— Да не могли вы там работать! — рассмеялся Геннадий. — Раз приехали, значит, не могли. Вам хочется быть юнгой. Один хороший человек сказал, что в Одессе каждый юноша, пока не женился, мечтает быть юнгой на океанском пароходе. Понимаете? Вам захотелось стать юнгой, хоть вы не юноша и не одесситка. Неважно. Надо просто быть немного сумасшедшим.
— Значит, я немного сумасшедшая?
— Обязательно.
— Хорошо же вы воспитаны.
— Очень хорошо. Я говорю вам комплименты. Это особая сумасшедшинка, иногда таких сумасшедших называют романтиками. Не будем спорить из-за терминов. Просто дело в том, что рано или поздно человек спохватывается и говорит — а что я умею? Что могу? Не пора ли выйти на кромку льда? Пора. И он покупает билет в страну, которая специально предназначена для того, чтобы выходить на кромку льда. Выплывать на стрежень. Ломать себе голову… Он ходит по этой стране и бормочет себе под нос, что таких дураков, как он, надо убивать в детстве, но если они остаются жить, то пусть живут в этом милом краю, где ничего не стоит сыграть в ящик. Он пишет домой горькие письма, собирает деньги на обратную дорогу, моет золото, водит машины и валит лес; он спешит поскорее решить вопрос — кто же кому переломит хребет? Морозы, тайга и тысячи верст — ему, или он — морозам, тайге и тысячам верст?
— А дальше?
— Дальше очень просто. Одни остаются, другие уезжают. Но каждый человек должен пройти через это. Таков закон. Иначе как человеку жить? Какие сны он будет видеть, о чем вспоминать? Как сможет он ходить по ялтинским пляжам или по Садовому кольцу без того, чтобы хоть на миг не представить: вот сейчас, сию минуту, возле Оймякона бывший москвич откапывает свой застрявший в снегу МАЗ, а где-то на «Заросшем» его бывший сосед по общежитию спускается в шахту… Иначе нельзя. Понимаете? Это может быть совсем неосознанно, но никуда от этого не денешься. Надо побывать юнгой. Надо узнать: а что я умею? Поэтому вы и не остались в Саратове или в Москве… Вы говорите — способности к языкам, к истории. Чепуха! Никуда от меня мое не уйдет, но сначала я должен научиться жить… Понятно я говорю?
— Не очень…
«Ну и дура! — выругался про себя Геннадий. — Такую тебе затравку выдал, такую, можно сказать, пенку — прямо хоть сейчас в «Юности» печатай, а ты не понимаешь».
— Ну хорошо, я постараюсь популярно… Так вот, юнгой я уже был. Мне понравилось. Теперь я хочу стать матросом на большом корабле жизни, как выразился бы ваш брат-журналист. А парадный сюртук, в котором я хотел в скором времени вернуться в Москву, придется пока пересыпать нафталином…
Вскоре пришел с работы Княжанский, потом Вера, ведя за собой пятерых дочерей, и в доме стало, как в муравейнике. Машу усадили обедать. Она с удовольствием сидела за огромным столом, посреди которого стояла огромная суповая миска, ела щи, картошку, говорила, смеялась, слушала почему-то только одного Геннадия, хотя больше говорил хозяин.
— Жаль, что выпить нам нельзя по этому поводу, — сказал он. — Все-таки вы у нас гость, хоть и свой человек… Да вот беда — завтра нам с Геной в дальний маршрут.
Потом она уехала.
Геннадий согрел воду и сел бриться. Брился он каждый день. Так надо. Чистое белье, свежие простыни, гимнастика, строгий распорядок дня — все это было необходимо для того, чтобы выбить из себя годами накопившуюся усталость, неприятную, мелкую дрожь по утрам, обрести равновесие и снова, как прежде, почувствовать себя в своем собственном теле.
— Актер! — Он подмигнул себе в зеркале. — Качалов! Без грима ангела сыграть можешь. Не я один, впрочем… Эта Машенька сидела здесь такая чистая, ахала, вздыхала — ну, сама непорочность! А небось крапает свои статейки и сама же над ними смеется… Талантлив человек, ей-богу! И слова ему даны для сокрытия мыслей.
Вспомнились слова, сказанные им сегодня Маше, — «…как человеку жить? Какие сны он будет видеть, о чем вспоминать?»… Он мне понравился, сегодняшний Русанов, честное слово! Я бы охотно поменялся с ним всем, что во мне есть, потому что очень хочется иногда сказать все эти слова, хорошие и нужные, без того, чтобы показывать себе кукиш в кармане…
Только как поменяться? Твои сны и твои воспоминания — они твои и будут твоими всегда… А слова уже когда-то были сказаны. И даже написаны…
Он достал из-под тахты старенький фибровый чемодан, на самом дне которого лежало несколько тетрадей. Дневники… Смешно подумать. Очень смешно. До того смешно, черт возьми, что страшно открывать эти страницы, на которых умный мальчик писал всякую дребедень о девочках в белых фартучках… Давно истлела последняя рубашка, в которой он уехал из дома, а дневники целы…
Он наугад раскрыл одну из тетрадей.
И, наконец, последняя запись.
Это было написано два года назад на Курилах. Написано наискось, через всю страницу, химическим карандашом.
— Вот так, — сказал Геннадий вслух. — Очень смешно, правда? Животики надорвешь. По прежним-то временам самый повод напиться… Давно надо бы сжечь это. Или оставить как историю болезни? Может быть, даже продолжить?
Он придвинул к себе тетрадь и написал:
Так однажды сказал Аркадий Семенович. Геннадий смеялся: «А что? Надо будет перенять опыт».
С официантками Геннадий всегда знакомился молниеносно, хотя сейчас это ни к чему, а вот заиметь бы знакомство в книжном магазине действительно не мешало. За последние годы от литературы отстал основательно, надо бы кое-что и подкупить. Жизнь, в конце концов, продолжается.
Как это сделать, он особенно не думал, надеясь, что случай представится. И случай представился, причем самый неожиданный.
Наивным человеком Геннадий не был, знал уже, слава богу, что хорошие книги на прилавке не лежат, но — вдруг да повезет? И потому в воскресенье с утра, за час, наверное, до открытия магазина, он приехал в райцентр, уселся неподалеку на лавочке и стал ждать. Погода стояла отличная, напротив торговали пивом и редиской. Люди ходили взад и вперед, разговаривали и смеялись — сидеть, в общем, было не скучно.
— Привет! — раздался позади знакомый голос. — Караулишь?
Геннадий обернулся и увидел Бурганова.
— Привет! — кивнул он. — Сижу вот себе… Книги караулю. Авось что интересное будет.
— Совпадение у нас, — сказал Бурганов. — Я тоже караулю. Только я, брат, активно караулю, не на авось. Знакомство у меня тут. Верочка, продавщица. Симпатию ко мне испытывает. А я ей книги разгружать помогаю, когда подвезут. Сегодня как раз ожидается, я специально звонил. Нужда у меня.
— Я тоже разгружать умею. — Геннадий понял, что это и есть тот самый случай. — Помогу?
— Поможешь… Ну вот, видишь. Верочка рукой машет. Пошли…
Полчаса они добросовестно таскали пыльные связки книг, вдоволь начихались, зато потом были допущены к стеллажам — при закрытых дверях, разумеется, и вне всякой очереди.
Раздолье было полное.
Продавщица слегка подняла брови, когда Геннадий отобрал себе пролежавшие здесь, должно быть, не один год стихи японского поэта Такубоку и с пониманием протянула ему две фантастические книжки и одну детективную — скрещенные кинжалы на обложке и девица с распущенными волосами.
Почему-то она, правда, не удивилась, когда Бурганов снял с полки «Экономику горных выработок» и «Математические основы планирования».
— Чего это ты? — спросил Геннадий. — Уровень повышаешь?
— Да так, — отмахнулся Бурганов. — Надо… Давай-ка лучше подумаем, что можно подарить пожилому человеку. Учителю. Юбилей у него сегодня. Я специально приехал.
— Учился у него?
— Директор наш. Я здесь школу кончал. Математику он у нас преподавал, физику. Хороший мужик, Гена. Душевный… А сейчас его на пенсию провожают.
Порывшись в книгах, они купили нарядный альбом палехских художников.
— Подойдет, — сказал Бурганов. — Старик картинки любит… А ты, Верочка, — обернулся он к продавщице, — этого парня привечай. Он тоже хорошо книги разгружает.
На улице они еще походили немного, поговорили о том о сем, потом Бурганов вдруг сказал:
— Слушай, пойдем со мной? Тебе наш учитель до лампочки, я понимаю, зато люди всякие будут, ученики со всей области съехались, даже один заслуженный артист прилетел.
— А чего? — согласился Геннадий. — Пойдем. Делать мне все равно нечего.
Делать ему было что. Но… Хм… Хочется к этому Бурганову поближе присмотреться… Что-то в нем такое есть — не железный характер, как говорил Герасим, не мертвая хватка — другое. И вообще, с ним быть любопытно. Только вот не нравится Геннадию его вид; опять он, как при первой встрече, весь какой-то пожухлый и усталый. Очки ему не идут, пиджак на нем висит…
— Ты не приболел?
— Здоров я, Гена. Здоров. — Он остановился, вытирая вспотевший лоб. — Так, жарковато… Скажи, это правда, что ты институт кончил?
— Герасим натрепал?
— Зачем — «натрепал»? Просто взаимная информация. Говорит, ты английский хорошо знаешь. Вот и хочу тебя попросить контрольную работу мне проверить. Хромаю на обе ноги.
«Час от часу не легче, — подумал Геннадий. — Еще один интеллигент будет на побегушках у рабочего класса».
— Учишься?
— Экономический кончаю.
— Ну вот… А я свой институт не кончил, это Герасим приврал. Но с английским помогу, приходи. Чего тебя на экономику-то потянуло?
— А меня и не тянуло вовсе.
— Вот те раз! Силком, что ли, гнали?
— Можно и так сказать. Жизнь заставила… Ладно, Гена, тебе это все равно темный лес. Давай-ка мы с тобой где-нибудь пообедаем, а там, глядишь, как раз и на юбилей…
Чествовать учителя собрались в актовом зале. Народу было много. Геннадия сразу же оттерли; какие-то важные люди, многие при орденах, окружили невысокого седенького старичка, такого хрестоматийно-школьного вида, что встретишь его на улице и сразу скажешь — учитель.
Бурганова тоже обступили, пожалуй, даже теснее, чем юбиляра. Руководящего вида человек энергично потряс ему руку, потом еще несколько человек так же горячо поздоровались с Семеном — Геннадию стало приятно, что Бурганов — смотри-ка ты! — оказывается, тут в почете; потом все стали засаживаться на места, а Семена, окружив, повели прямо в президиум.
— Дорогие друзья! — сказал руководящего вида человек. — Сегодня мы провожаем на заслуженный отдых Ивана Алексеевича Кузьмина… Сорок лет беззаветного служения… Глубокое понимание детской души, умение проникнуть во внутренний мир подростка… Пожинаем плоды его педагогической деятельности. Он привил своим ученикам… Сегодня среди нас — один из славных тружеников горной промышленности Семен Николаевич Бурганов, которому Иван Алексеевич передал частицу своей души, частицу своих знаний. Трудовой орден на груди Бурганова — это награда и почетного учителя Кузьмина!
Бурные аплодисменты.
На трибуну поднялся еще один товарищ — тоже руководящего вида, но не очень.
— Сегодня рабочий класс приветствует своего учителя! Сорок лет своей жизни… И сейчас мы видим, сколь достойными своего учителя оказались его ученики. Любовь к физическому труду, в нелегкой, но исполненной творческого пафоса работе прививал своим питомцам товарищ Кузьмин. Вот почему, не в пример прежним временам, когда школа была лишь трамплином для поступления в институт… многие уже со средним образованием идут на производство, не чураются, не кичатся… Пример тому — сидящий здесь, в президиуме, заслуженный горняк, кавалер ордена Красного Знамени Семен Николаевич Бурганов!
И снова аплодисменты. Теперь уже, кажется, Бурганову.
Да, Бурганову.
Выступающий между тем продолжал:
— Я как заместитель директора по трудовому воспитанию очень хорошо помню Бурганова, когда он, ученик девятого класса, самостоятельно отремонтировал станок в нашей школьной мастерской. Самостоятельно! Уже тогда у него были задатки, и мы помогли ему развить их, не закопать в землю стремление к труду и деятельности! В руках человека творческого и микроскоп, и лопата одинаково служат прогрессу. Большая заслуга Ивана Алексеевича в том, что он сумел донести эту истину до своих учеников.
«Все, — усмехнулся Геннадий. — Сейчас они начисто забудут бедного старика и примутся Семена на руках носить: как же, честь оказал…»
В зале поднялся еще один товарищ и уже пошел было к трибуне, но Бурганов жестом руки остановил его.
— Минуточку, — сказал он, поднимаясь. — Разрешите-ка мне… — Семен повернулся к учителю. — Дорогой Иван Алексеевич! Не знаю, будет ли еще время покаяться, так что я лучше сейчас скажу. Говорили вы нам когда-то: «Будете двойки таскать, потом кирпичи на горбу таскать придется, да и то, если доверят». Я смеялся: «Подумаешь! Не в инженеры иду, в рабочие». Лазейку себе такую придумал. Да не я один, многие. Чуть что: да я в рабочие пойду! Я руками вкалывать буду! Не понизят, мол. Только вот не задумывались: а возьмут ли в рабочие?
Меня в рабочие взяли, и ничего вроде рабочий из меня получился. Только… Могло бы и лучше быть. Никакой любви к лопате вы нам не прививали, нет! Вы прививали нам любовь к математике, к знаниям. Вы говорили, что сегодня даже рыбку из пруда надо вытаскивать по заранее вычисленной траектории, а мы, дураки… По крайней мере, я про себя говорю, мы и вправду больше на лопату надеялись.
Ну, не все, конечно. Я про Володю Суслова хочу сказать, он приехать не смог. Два года назад Володя окончил техникум, работает сейчас на заводе. Кем работает, спросите? Наладчиком. Рабочим самой высокой квалификации. Он-то, наверное, хорошо запомнил слова Ивана Алексеевича: институт или техникум, или, скажем, академия — это не трамплин, как тут кто-то высказался, это образование! И нечего высокими словами потакать тем, кто про руки помнит, а про голову забыл. Некрасиво это!
Председательствующий взял было карандаш, чтобы постучать по графину, но, видимо, раздумал: нельзя рабочего человека перебивать, рабочий человек всегда прав.
— У всех, наверное, бывают промахи в работе, — продолжал Бурганов. — Боюсь, что я и есть тот самый промах… Не оправдал я ваших трудов, Иван Алексеевич. Но я еще оправдаю. В этом году я заканчиваю экономический институт, тогда, думаю, смогу принести на своем полигоне, где работаю и буду работать дальше, двойную пользу.
Все это Бурганов говорил, обернувшись к учителю. Теперь он повернулся к залу:
— Ну, а еще… Вот передо мной сидит Сережа Маслов, артист областного театра. Заслуженный артист. Сережа, наверное, вспомнит сегодня, как Иван Алексеевич учил его уму-разуму… И Коля Свешников — вы его все знаете, книга у него недавно вышла… Помнишь, Николай, как Иван Алексеевич тебя на экзаменах до слез довел? Ты ему: «Я — поэт!», а он тебе что?
— Помню! — весело откликнулся Свешников. — Иван Алексеевич мне сказал, что гармонию алгеброй поверять надо, еще Пушкин этому учил.
— Правильно! Так и сказал… Еще раз за все вам спасибо, Иван Алексеевич! А про лопату… Чего не было, того не было, это я ответственно заявляю…
Потом еще было много всяких выступлений. Поэт Свешников читал стихи, бородатый геолог подарил юбиляру какой-то редкий камень, а заслуженный артист сказал, что мечтает воплотить на сцене образ настоящего учителя.
Геннадий все это слушал вполуха из коридора, усевшись на подоконнике и покуривая. Можно было бы и уйти — чего томиться на чужих торжествах? — но ему хотелось дождаться Бурганова, хотелось до конца понять, то ли он, Семен. Бурганов, человек хитрый и потому просто прикидывается, то ли он человек умный, а это значит, что он идет по той же дороге, что и Русанов. Только, может, он идет по ней стихийно, теоретически себя не вооружив… Хм… Вот еще не хватало единомышленника встретить, конкурента, так сказать. Или — союзника?
Бурганов вышел веселый, взъерошенный — не иначе с одноклассниками обнимался. Спросил:
— Я не перегнул немного? А то чепуха какая-то получилась — вроде как свадьба с генералом. Точно! Как будто у меня сегодня юбилей, а не у Ивана Алексеевича.
— Да нет, — сказал Геннадий. — Все верно… Только зачем? Кого ты убедить хочешь? Да и тебе — я имею в виду рабочего человека — тоже удобней в таком положении быть. А ломиться в открытую дверь… — Он пожал плечами. — Не знаю…
Это был пробный шар. Бурганов остановился, заговорил медленно, взвешивая каждое слово.
— Ты, Гена, в рабочие поиграть решил. Но обижайся, я тебя этим не укоряю… Ты сегодня пришел, завтра — ушел, а мне, сам видишь, уходить некуда. Я останусь. Не по образованию или там по социальному положению — я в этом не разбираюсь особенно, — останусь рабочим по убеждению. Как это понимать? Сейчас скажу… Я приставлен к производству, которое есть основа всего человеческого благополучия. Понимаешь? Это значит, что раз так, раз я стою у источника или еще лучше скажем — у домны, — а ты ведь знаешь, что источник замутить нельзя, а домне нельзя дать погаснуть, — так вот, раз я стою здесь, значит, я за все отвечать должен, и отлучаться мне с моего поста нельзя.
Я это к чему говорю? Ты вот сейчас сказал: «Удобнее в таком положении…» А никакого такого положения нет. Это все от глупости. Зачем из рабочего культ делать? Стыдно мне, когда рабочего ублажать начинают, говорят ему всякие красивые слова, когда ему просто льстят, и все потому, что он — рабочий. Как же так? Пора уже, наверное, привыкнуть к тому, что все мы в одном доме живем, одно дело делаем…
— Горячо ты говоришь, Семен, — усмехнулся Геннадий. — Только все это из букваря, все это так правильно, что и повторять незачем.
— Ты спросил, я ответил…
Некоторое время они шли молча. «В рабочие поиграть решил, — повторил про себя Геннадий. — Ты смотри… Плохо играю, да? Или у него глаз точный? Другие меня приняли, а он… Или это просто так, в полемическом задоре?..»
— Может, пива зайдем выпьем? — предложил Бурганов. — Может, покрепче чего? Время у нас есть.
— Не могу, Семен. Мне сегодня в ночь на Делянкир возвращаться.
— Тогда конечно… Значит, по домам?
— По домам, — кивнул Геннадий. — Ты через недельку заезжай со своей контрольной, я как раз вернусь. Посмотрим, что ты там насочинял. — Он протянул руку. — Счастливо тебе, товарищ рабочий! Странное у нас знакомство, правда? Сперва мы с тобой о цене рядились, теперь вот о делах государственных рассуждаем.
— Диалектика! — рассмеялся Бурганов. — Ну, бывай…
Ближайший автобус был только вечером. Можно было бы, конечно, навестить Шлендера, но какое-то не то настроение. «Пойду-ка я в кино, — решил Русанов. — А что? Сто лет не был».
Возле клуба толпился народ. Все билеты были проданы.
— Лишнего билетика нет? — обратился он к первому попавшемуся парню.
— Сам ищу.
— А у вас? — спросил он стоявшую рядом девушку.
— А у меня есть, — рассмеялась она, и только тут Геннадий понял, что это Маша.
— Здравствуйте, Машенька! Вас мне сам бог послал. Хожу, понимаете, не знаю, куда себя деть… Как вы вчера доехали?
— Хорошо доехала.
— А у вас и правда есть билет?
— Правда. Подруга заболела.
— Знаете что? Давайте мы эти билеты выкинем к чертям собачьим? Духотища такая, а мы будем в зале сидеть. Да и картина, наверняка, дрянная. Согласны?
— А что взамен?
— А взамен мы пойдем гулять в парк, и я буду рассказывать вам всякие интересные вещи…
Перед отъездом Геннадий записал в дневнике:
— Фокин, ты почему сказал, что таких лихих парней на кладбище много?
— Потому что они лихие… У нас знаешь, как говорят? Живым остаться есть только один способ — ездить по-человечески, зато помереть — дюжина способов, если не с гаком.
— А он очень лихой?
— Кто?
— Ну, этот… Русанов ваш.
— Чтобы очень, так нет. Однако есть… Но ты. Маша, различай — лихость лихости рознь. Один от глупости гоняет, другой — от умения. — Подумав, добавил: — Однако и от умения тоже на кладбище возят.
«Ну вот, — поежилась Маша, — теперь буду думать. Дура… Глупая дура. Чего это я?»
Потом она легла спать и провертелась всю ночь до утра.
Утром Фокин, как бы между прочим, сказал:
— Места на Делянкире не опасные. Хоть вперед поезжай, хоть назад — кривая вывезет. Раздолье… Не то что на трассе. Так что не опасайся очень.
Геннадий вернулся на Делянкир с подмогой. Вынужденный простой обошелся дорого — синоптики оказались правы, вода в Каменушке заметно прибывала, и за несколько дней надо было вывезти всю делянку, иначе лес уплывет к океану. Герасим выделил четыре машины и приехал сам. На железной печке круглые сутки кипел чайник и сушились сапоги. Спали кое-как. Ели на ходу. Смотрели на перевал — там по-прежнему клубились темно-лиловые тучи. Шли дожди. Таял выпавший на сопках снег. Вода в Каменушке пенилась.
За пять суток вывезли две тысячи кубов. Последние машины уже черпали радиаторами воду.
— Пора удирать, — сказал Геннадий. — Вот ведь зараза! Не думал, что этот чахоточный ручеек способен на такие дела… Дня через два тут будет веселая жизнь. Но зато я теперь знаю, почем кубометр лиха.
— Самая пора, — кивнул Герасим. — А то как бы нам водички не хлебнуть. Отоспимся и по домам.
В бараке царило благодушие. Все были измучены вконец, выжаты, что называется, до последней капли, но именно потому спать никто не мог. Расшуровали печь, заварили покрепче чай. Володя Шувалов, самый запасливый из ребят, потрошил свой сидор. Последние дни с едой было туго, консервы кончились, хлебали варево из вермишели с маргарином.
— Пять банок! — сказал Володя, вытаскивая тушенку. — Я не вы, голодранцы, берег на черный день. — Налетай!
Демин достал кусок ветчины. У Геннадия каким-то чудом оказалась в мешке баклажанная икра. Стол получился приличный. Тогда Княжанский сделал жест.
— Хлопцы! — сказал он. — За наш доблестный труд всех нас надо наградить орденами и медалями. Но поскольку я такого права не имею, я вас награждаю тем, на что имею право.
Он достал из мешка бутылку спирта.
— Исключительно в медицинских целях. Потому как все мы мокрые до самых кишок. А если Шувалов профорг, так он может и не пить.
Спирта каждому досталось на донышке, но усталость сделала свое дело, и уже через час барак храпел в двенадцать простуженных глоток.
Под утро всех поднял Шувалов. Вода перемыла косу и пошла в долину, плещется возле самой дороги. Надо спешить. Ребята не выспались, двигались в полутьме барака, словно мухи, собирали пожитки. Первым вывел машину Княжанский, за ним пристроился Геннадий. Начал накрапывать дождь. С перевала сорвался ветер и потянул в долину жидкий туман.
Дорога, по которой возили лес, была хорошо укатана, шла галечником, а теперь приходилось выбираться зимником — едва намеченной колеей меж пней и кочек. За Геннадием двигался Демин. Хороший шофер, ничего не скажешь, но до чего равнодушный к машине человек! Геннадию даже отсюда слышно, как стучит у него мотор. Напрасно я все-таки машину ему отдал, думает он. Уходит бедняжку за полгода и снова будет плакаться, что на старье ездит… А Геннадий Русанов из его старухи балерину сделал. Умные руки у Геннадия Русанова.
Княжанский впереди остановился. Геннадий чуть было не налетел на него и вдруг увидел, что дорога перемыта.
Из машин высыпали шоферы. Молча прошли вперед. Каменушка была совсем рядом, мутная, изрытая водоворотами. Уже не только долина, но и весь противоположный берег был залит полностью, вода подошла вплотную к отвесно поднимавшимся там скалам, и повсюду, насколько хватало глаз, из воды торчали одинокие кустики ивы.
— Проскочим? — неуверенно сказал Шувалов. — Как думаешь, Герасим?
Слева тянулась еще не залитая водой узкая полоса торфяника, по которому можно было попытаться проехать, но если там застрянешь — а застрять в этих болотистых местах — раз плюнуть, то машины наверняка погибнут.
— Нет, — сказал Герасим. — Не проскочим.
— Давай я попробую, — вызвался Геннадий. — Полкилометра тут всего, не больше. А вы за мной, если что.
— Ты глянь, Гена, вода на глазах прибывает.
— Рискнем!
— Ну, вот что… Рисковать дома будем, на печке. За людей и технику отвечаю я. По машинам — и разворачиваться… Э! Минутку, ребята… А где Пифагор?
Пифагора не было.
Поминая страшными словами все на земле сущее, вернулись в барак, где на старых мешках из-под взрывчатки спал Тимофей Гуляев, вольный человек без роду и племени, длинный, худой, нескладный, с лоснящейся и серой от грязи кожей… Спал и улыбался во сне, отчего губы его разошлись, наподобие трещины, — так они были сухи и морщинисты.
— Горе ты мое, — как-то беспомощно сказал Герасим. — Околел бы ты, что ли… И себе польза, и людям.
Его растолкали, но он ничего не понимал.
— Думал, уехали… Ты потерпи, начальник. Последний раз потерпи. Ухожу я от вас. Тебе и так за меня горб наломают… Пифагор не пропадет. На Кресты пойду. Только вот собаку я у тебя заберу. Жива собака?
— Жива.
— Вот и хорошо.
Он сгреб мешки и полез на чердак досыпать.
— Смех один, — сказал Демин. — Огарок, можно сказать, не человек, а туда же — любовь завел.
— Чего мелешь? — буркнул Шувалов.
— Ничего не мелю. Он за буфетчицу с Крестов сватался. Вроде даже наладилось у них — деньгами, говорит, тебя завалю, пить брошу, все такое… Потом, когда он этого завмага стукнул, она ему от ворот сделала. Роман, честное слово! Мириться ходил…
— Слушай, Демин, ты что — баба кухонная? — не выдержал Герасим. — До каких пор ребят портить будешь? Чтоб я больше карт не видел в бараке.
— Так ведь я же не на интерес…
— Не на интерес? А это что? — Он ткнул пальцем ему в грудь. — Это чей свитер такой заграничный?
— У Пахомова купил. Не веришь, да? — Демин стал распаляться. — А какое ты имеешь право мне не верить? Ты у Пахомова спроси, он тебе скажет!
— Иди ты!.. — сплюнул Герасим. — Выгоню тебя, и дело с концом.
— За что?
— А за то, что ты мне не нравишься, за это и выгоню.
Демин побелел.
— Руки коротки, Княжанский! Это тебе не старые времена… И вообще, ты бы помалкивал. Из-за тебя сидим тут. Руководитель! Вместо того чтобы спирт распивать, могли бы с вечера уехать.
— Демин! — сказал Шувалов. — Хочешь, я тебе салазки загну?
— Бунт на корабле! — рассмеялся Геннадий. — Пираты жаждут крови, капитана на рею!
— А ты!.. — взорвался вдруг Демин. — Чего хохотальник разеваешь? Зад лижешь — к начальству ближе?
— Ну, братец, кажется, тебе салазками не отделаться, — тихо сказал Геннадий и пошел на Демина. Тот юркнул в дверь.
Все были немного растеряны. За этой неожиданной стычкой угадывались и усталость, и смутное беспокойство — что-то будет? Никто ведь не знал, как повернется дело, и простая отсидка в четырех стенах возле ревущей реки уже завтра могла стать бедой.
День прошел невесело. Пили чай. Есть было почти нечего. Сварили остатки вермишели.
— Сколько можем просидеть?
— Откуда я знаю? Дня три…
— Туго.
Прошел второй день. Третий. Вода не спадала. Над перевалом по-прежнему шли ливни. Собрали по углам консервные банки, выскребли, заправили мукой. Полкило муки и пять консервных банок.
— Почему нас не ищут?
— Дураков искать — время тратить, — сказал Шувалов. — Коли мы такие сознательные, что сами в мышеловку залезли, могли бы и сухариками запастись. Кто там знает, что мы кукуем?
На четвертый день Геннадий проснулся с трудом. Голова кружилась. Все как надо. По науке. Скоро начнутся рези в животе, потом апатия… Есть уже не хотелось — вернее, есть хотелось страшно, но это был не столько физический голод, сколько сознание, что есть надо, иначе просто помрешь.
Бред какой-то, честное слово. Среди бела дня, ни с того ни с сего двенадцать ребят сидят на острове и голодают. «…Но люди не падали духом, не унывали, они мужественно смотрели в лицо опасности и шутили…» — вспомнился Геннадию какой-то репортаж. А мы не шутим. Мы приуныли. Мы не можем решиться сварить суп из сапог…
— Надо уходить через сопки, — сказал Демин. — До Горелой можно вброд дойти, а там пятьдесят километров до Сатынаха.
— Ты дорогу знаешь?
— Дойдем как-нибудь… Не подыхать же здесь!
— Человек может жить без еды три недели, — сказал Шувалов. — И не скули. Дня через два нас хватятся наверняка.
Тогда с чердака слез Пифагор.
— Слушай, начальник, можно на Кресты сходить.
— На ковре-самолете?
— На лодке. Подобрал вчера, прибило… Должно, с прорабства.
— Что же ты молчал?
— Так ведь… Течет лодка. Дырявая. Латать надо.
— Ты, Тимофей, дурья башка! Я старшина второй статьи, понял? Я сто человек, может, в люди вывел на этих самых лодках… Погоди! На Кресты дорога поверху, с той стороны реки, а на скалы нам не вылезти. Круто… Другой дороги я не знаю.
— Ты не знаешь, я знаю. Доберемся до косы, там мост есть висячий… Жиденький мост, однако выдержит, коли надо.
— Идем! — сказал Княжанский. — Показывай свою лоханку. — Он обернулся. — Генка, ты как? Мне одному не справиться.
— Управимся, — кивнул Геннадий. — Ты за Русанова держись, с Русановым не пропадешь.
Лодчонка была квелая. Дыры в днище кое-как залатаны, уключины болтались. Весла изжеваны.
— Дредноут, — сказал Герасим. — Мы сейчас пары разведем, будь здоров, не кашляй!
Собрались ребята. Приволокли мешки, паклю из тюфяков, где-то раздобыли кусок вара. Настроение у всех заметно поднялось.
— Мне персонально три банки компота, — заказывал Шувалов.
— Мне — макароны. Лучшая в мире еда — макароны!
Через полчаса лодку кое-как заштопали. Геннадий сбегал в барак за ведром — вычерпывать воду. «Надо бы спасательные круги захватить, — думал он, — да завещаньице накидать… Очень уж подозрительный пароход у нас».
Подошел Пифагор. Он был выбрит и в почти чистой рубахе.
— Ты что? — спросил Герасим.
— Как что? Ехать.
— Мешать только будешь, Тимофей. Тут сила нужна. Одни управимся.
— Пусть едет, — тихо сказал Геннадий. — Ему надо.
— А мешок зачем?
— Затем. Останусь я там.
— Ага… Ну, дело твое. Сели, хлопцы… Так… Лезь, Генка. Теперь ты… Ну, с богом! — Он оттолкнул лодку, провел ее по мелкой воде и запрыгнул сам. — Тряхнем стариной, старшина!
— Привет на большую землю! — кричал с берега Шувалов. — Не загуляйте! К вечеру ждем!..
Торжественное чувство охватило Геннадия на реке. Как в детстве, когда стоишь и смотришь ледоход где-нибудь на Оке или Волге, в широком разливе, где не трещат и не сшибаются синие злые льдины, а тихо и плавно идут большие белые поля…
Лодка вышла на стрежень. Каменушка уже не ревела, не щерилась — она овладела долиной и спокойно лежала меж берегов, изредка вздрагивая на перекатах.
Гребли хорошо. Геннадий старался не отставать от Княжанского, не шлепать по воде и, хоть в общем-то получалось у него не так уж плохо, видел, что Герасим в этом деле мастер. Он и сидел как-то по-особому, с грациозной, что ли, небрежностью, которую дает только опыт.
— Эдак мы за часок доплывем? — спросил Геннадий.
— Греби себе, знай… За часок… Погоди, скоро горловина будет, это как мясорубка. Всю воду меж двух скал пропускает.
— Пугаешь?
— Да нет… Туда-то мы проскочим легко, а вот обратно хоть волоком… Ты меньше разговаривай, дыхание собьешь.
Показалась горловина, течение усилилось, вода кое-где срывалась в водовороты, однако Русанов видал и не такое. Когда под Желтой падью их два года назад накрыл тайфун, это было внушительно, даже у кэпа поджилки затряслись… А Пифагор, бедняга, побелел…
— Суши весла! Ну, живо!
Геннадий хотел удивиться, но не успел, потому что лодка вдруг со всего маху остановилась, подпрыгнула, потом круто развернулась, пошла боком, черпая бортами. Геннадий, понимая, что надо что-то делать, может быть, вычерпывать воду, растерялся, выпустил весло, и в ту же секунду его кинуло вперед, ударило обо что-то твердое…
— Раззява! — заорал Княжанский, но Геннадий ничего не слышал, уши заложило, во рту было солоновато. Он кое-как встал на четвереньки, потом сел, все еще не понимая, что произошло. Лодка дрожала, как в вибраторе, стучащая дрожь отдавалась во всем теле. Было тихо. Пугающе тихо — словно в исступленном молчании река билась о дно и пыталась скинуть с себя людей.
— Флотский порядок! — сказал Герасим. — Эко тебе скулу развезло! Не будешь галок ловить. Это не море, тут и потонуть недолго…
Судя по тому, как бежал назад берег, лодку несло все быстрей и быстрей, а Геннадию казалось, что они стоят на месте… Берег неожиданно, рывком приблизился, нависшая над водой скала пошла прямо на них, потом в последний момент подалась куда-то в сторону, и лодка, описав стремительную крутую дугу, выскочила на песчаную косу.
Выскочили вовремя: впереди, в сотне шагов от них, тянулись Крестовские камни, а над ними с берега на берег было перекинуто хлипкое сооружение, представляющее собой два параллельных троса — это мост, а третий, чуть выше — перила. Кроме тросов почти ничего не было, половина досок давно сгнила, другие держались до первого шага. Но самым скверным было то, что внизу ревели пороги.
— Эта висюлька — мост?
— Не время трепаться, — остановил Герасим. — Слушайте меня. Идти будем с интервалом в пять шагов, иначе доски могут загреметь. Упор делать на трос. Ясно? Первым иду я.
— Погоди, начальник, — сказал Пифагор. — Погоди, тебе говорят. — Он держал в руках моток веревки. — Ну-ка, обвяжись.
— Чего? — не понял Геннадий.
— Не знаешь, что ли? Страховка. Вот так, возле ремня петельку сделай… Теперь порядок.
— Котелок у тебя варит ничего, — сказал Княжанский. — Ничего… Э! Погоди! Куда тебя несет?
Пифагор был уже на мосту.
— Назад, сукин сын! Я же сказал — первым иду я!
— Не ори, начальник, береги силы. И меня слушай, если черепушка дорога. — Он спокойно стоял на тонкой ниточке троса. — Вытаскивать вас некому… Дам слабину веревкой — идите, натяну — стоять и не рыпаться. Ты куда петлю суешь, бригадир? Ты еще на шею надень, удавишься. На трос ее цепляй, понял?
Геннадий от удивления даже икнул. Пифагор выпрямился! Он стоял совсем прямо, как линейка, как воплощение перпендикуляра! Пифагор, который вечно клевал носом… Ого! Вот это идет! Танцует…
Впереди раздался всплеск — упала доска. Потом еще одна.
— Осторожно! — крикнул сзади Герасим.
Веревка натянулась. Надо было стоять. Но стоять Геннадию было невозможно, он боялся высоты, не мог ходить по крыше, даже по краю перрона ходить было трудно, кружилась голова и делалось как-то муторно, а тут хоть и невысоко, каких-нибудь пять метров, но все вокруг вертелось и плясало. Он побежал, чтобы скорее миновать самый опасный участок, споткнулся и выпустил из рук трос…
— Вот такие всегда убиваются, — сказал Пифагор. — Сдурел немного?
Геннадий все еще куда-то падал, его тошнило, он стоял, вцепившись в трос, и не мог сделать ни шага. Сердце билось возле самого горла. Пифагор! Скажи на милость, все думают, он хлюпик, а он меня одной рукой поймал.
— Идем! На берегу блевать будешь. — Он намотал на руку веревку, которой был обвязан Геннадий, и повел его по шаткой доске, как теленка. Позади тяжело дышал Герасим.
Мост упирался в крутой глинистый берег, поросший кое-где чахлым боярышником. Едва заметная тропинка шла вверх и терялась в каменистых сопках, за которыми лежал поселок Кресты. Это был очень маленький поселок из десяти или пятнадцати домов, да и те зимой пустовали. Здесь жили сплавщики, народ пришлый.
— Этой дорогой не ходил, — сказал Герасим. — Ты ее откуда знаешь?
— Самая моя дорога…
— Удивил ты меня сегодня. Как ты через мост сиганул, чистый альпинист.
— Крым, — сказал Пифагор. — Карпаты.
Он снова шел согнувшись, молча.
— Ого! Отдыхал?
— С минометом за спиной.
До поселка добрались быстро. Герасим вытащил из дому заспанного продавца, тот, тараща на них глаза, насыпал полный мешок всякой снеди, потом они посидели немного и тронулись в обратный путь. Пифагор исчез сразу, как только пришли в поселок, и Геннадий понял, что насовсем. Он же решил остаться… Как-то в дороге об этом забыли.
…Пифагор догнал их у распадка.
— Ты чего? — спросил Герасим.
— Ничего. Мост перейдете, там и распрощаемся.
«Куда он денется? — думал Геннадий. — Маруху свою он прибьет в первую же пьянку, она его выгонит, потом он схлопочет пятнадцать суток, потом опять канавы и гривенники по пивным, какой-нибудь сердобольный дядя вроде Княжанского — и завертелось все сначала… Но, странная, однако, вещь — привязался я к нему…»
Спустились к реке. Постояли.
— Может, провожу? Как бы Генка не загремел.
— Я его к себе привяжу, не кувыркнется. Ну, бывай, Тимофей. Не поминай, если что…
И тут они увидели, что берег размыло. Вода все еще прибывала, и теперь даже больше, чем в прошлые дни… Там, где несколько часов назад была гладкая утоптанная глина, сейчас на глазах ширились длинные ломкие трещины.
Герасим прыгнул вниз.
— Ну-ка, Гена, быстро! Обвязывайся, и пошли. Проскочим.
— Не торопись, начальник, к рыбам успеешь. — Пифагор выразительно посмотрел наверх.
Глинистый берег дышал. Косматые рыжие комья поминутно срывались вниз. Свая пригнулась, и только огромный валун, в который она упиралась комлем, мешал ей завалиться.
Ни слова не говоря, все трое вскарабкались по отвалу. Герасим обмотал веревкой нижний конец сваи, а Пифагор, цепляясь за торчащие из земли корни, полез наверх. Там метрах в семи над ним виднелся обгорелый кряжистый пень. Уже захлестнув петлю, он обернулся и вдруг увидел свежую желтую глину на широком изломе обрыва. Ее становилось все больше и больше. Огромный, заросший дерном пласт — тот, что еще минуту назад был у него под ногами, — легко отодвинул валун и тяжко, с натугой рухнул. Секундой позже раздался отрывистый, громкий всплеск.
— Эй! — крикнул Пифагор и осекся ребят на площадке не было. Не было и площадки. Внизу он увидел обломанный комель сваи и рядом торчавший подошвой кверху латаный сапог Герасима.
Поджав ноги, Пифагор прыгнул вниз. Еще не коснувшись земли, почувствовал тупой удар в спину — за ним с откоса сорвался большой жирный пласт глины. Последний пласт. Теперь рядом поднималась мокрая каменная стена. «Словно мясо с костей», — успел подумать Пифагор и споткнулся. Это был сапог Герасима. Где же они? И вдруг понял; здесь, в сапоге, нога. А вот эта телогрейка — бригадир…
— Живой, что ли?
Телогрейка зашевелилась. Пифагор схватил Геннадия, поднял — тот смотрел на него мутными глазами.
— Целый?
Вроде да…
— Тогда сиди.
Вытащил Герасима. Лицо у того было разбито, сквозь вырванный клок гимнастерки виднелась набухшая кровью рубаха.
Геннадий хотел подняться, помочь, но не чувствовал ног. Их словно не было. «Позвоночник! — мелькнула мысль. — Ну, тогда каюк…»
— Герасим!
— Погоди ты!.. Эй, начальник… Ты что? Слышишь?
Герасим лежал ничком, глаза были закрыты. Дышал он с трудом, хрипло. Пифагор подтащил его ближе к скале, усадил. Воды бы… За водой надо было спускаться вниз по откосу, потом карабкаться обратно. Долго. Пифагор распотрошил мешок, достал бутылку водки и стал лить ему на голову. Герасим закашлялся, замычал.
— Отошел?
— Не знаю… Генка где?
— Тут твой Генка. Давай я тебе лицо оботру, крови напустил, как все равно петуха резали.
— Паразит ты, — хрипло сказал Герасим. — И когда надраться успел? Несет от тебя погано.
— От кого несет — сам понюхай. — Он вдруг засмеялся. — Облизать тебя сейчас — закусывать можно.
Геннадий первый раз слышал, как смеется Пифагор.
— Смешно-то оно смешно, — сказал Герасим, — да смеяться некогда… Ну-ка, Тимофей, дай руку.
Он пытался встать и не смог. Грудь и ребра сдавила щемящая, острая боль, перехватило дыхание.
— М-м-м! Кажется, меня придавило крепко… Может, ребро сломано? Ножом прямо режет… Ты, Гена, как?
— Скверно. Ногу подвернул. Или сломал, не поймешь… Что будем делать?
Пифагор поднялся.
— Я на Кресты пойду. Людей приведу, лошадь. Не пропадем.
Он подошел к обрыву и только тут понял, что дороги назад нет.
Мост осел к самой воде. Оползень, сбросивший их вниз, обнажил мокрые камни, поднимавшиеся метров на десять. Без веревки на них не взберешься, а веревка осталась вверху, захлестнутая за пень.
Герасим тоже посмотрел наверх.
— Понятно, — сказал он. — Сидим, как морской десант.
Пифагор немного постоял, потом, привалившись всем телом к обрыву и хватаясь руками за едва заметные выступы, пошел вдоль берега по узкому, в две ступни, карнизу. Скалы поднимались прямо из воды, тянулись и влево, и вправо. Пифагор обогнул мыс, вдававшийся в реку, и увидел, что нигде ни расселины, ни хоть какого-нибудь уступа. Сплошная каменная стена…
— Дело-то дрянь, — сказал Герасим, когда Пифагор отошел. — Такой переплет, Генка… И ребята ждут…
Лицо у него спеклось, потемнело. Глаза осоловели.
— Ребята не помрут.
— Ребята, может, не помрут… А мне вот… совсем дышать вечем.
Геннадий ползком добрался до него, и они сели рядом, прижавшись к глинистому обрыву. Глина казалась теплой. «Жар начинается, — подумал Геннадий. Он слышал, как прерывисто дышит Княжанский, и весь цепенел от бессилия что-нибудь сделать. — Вдруг у него сломано ребро? Какая нелепость! И сам он тоже…» Нога стала болеть, это его обрадовало: значит, позвоночник цел.
Вернулся Пифагор.
— Ну что? — спросил Геннадий.
— Ничего… Вот что я надумал. Я пойду на базу.
— Псих ты, — тихо сказал Герасим. — Куда ты пойдешь? Как? Мост на воде валяется… Знаешь, сколько идти? А кругом вода…
Пифагор молча снял с моста несколько досок, расколол их и запалил костер. Из мешка вынул большую банку с компотом; банка была железная, он вскрыл ее и вылил компот на землю: компота не жалко, весь не съедят, а в банку налил воды и поставил на огонь.
— Первое дело чай… Попьем сейчас, и пойду. Дров я вам оставлю, не замерзнете. И чаек кипятите, он на все случаи.
Пифагор достал початую бутылку водки, протянул Герасиму.
— Глотни разок.
— Не могу, Тимофей…
— Жаль… А я бы выпил. Выпил бы, да нельзя. Дорога трудная. — Он швырнул бутылку вниз. — Трудная дорога, да не раз хоженная… На базу мне зачем? Я до перевалки, там люди, телефон.
— Двадцать километров, Тимофей. Вода.
— Знаю, что вода… Кабы не вода, говорить не о чем. Я и зимой тут ходил, и летом. — Он помолчал, посмотрел на огонь. — Я тут сидел.
— Вон что. Гулять вас там водили, что ли?
— Зачем гулять? Бегал. Сначала ловили, потом перестали. Куда, мол, ты денешься. Весной убежишь, осенью прибежишь… Сроку тебе добавят, и ладно.
— За что сидел?
— За дело.
— Темный ты мужик…
— Я полицейским был. У немцев. Понял? — вдруг сказал Пифагор.
В его тоне появилось что-то вызывающее — так по крайней мере показалось Геннадию, и он сказал:
— Понятно…
Глаза у Пифагора пустые, холодные. На секунду мелькнул в них злой огонек, мелькнул и погас. Ответил он, однако, не ему, а Герасиму.
— Я не герой, Герасим. Нет у меня геройства. Немцы пришли — испугался. Вешали, жгли, соседа убили. А мне семнадцать годов. Силком привели: служи или сейчас на осину. А только служил я недолго. Удрал к партизанам. Под Киевом жил тогда, так почти всю войну в партизанах и пробыл. И не геройством брал, а злобой…
Он замолчал. Сидел согнувшись, опустив руки, и они странно болтались вдоль тела. Большие, сильные руки с шершавыми ладонями.
— Красивая биография у тебя, — сказал Геннадий. — За это и сидел?
— Сидел за другое. По пьяному делу заработал… А биографию я кровью очищал. Три года. И тридцать бы очищал. Да не очистишь.
Пифагор ушел. Геннадий глянул на часы. Часы стояли. Сколько он будет идти? Дойдет ли?.. Герасим сидит рядом, в груди у него что-то булькает, сопит… Ах, всемогущий человек, какое ты ничтожество! Что можно сделать сейчас? Откусить себе голову? Кусай… А Герасим может умереть. Сюда бы доктора, старого рыжего Шлендера. Он бы все сделал, как надо.
Доктор ходил по комнате из угла в угол, курил длинную папиросу. Эти папиросы он набивал сам из какого-то дикого табака; табак вонял, потрескивал, доктор строил гримасы, но держался мужественно.
Карев смотрел на него и думал, что вот этого человека он знает пятнадцать лет, знает о нем все, и его так называемые чудачества, странные, непонятные порой поступки, которые затем оборачиваются смыслом, знает его привычки, вкусы. Вроде бы все знает он о докторе Шлендере, а часто выходит, что не все.
Карев зашел к нему просто так, на огонек, посидеть, попить чайку, и застал его в скверном настроении: вышагивает по комнате, курит вонючую цигарку. Рукава рубахи закатаны по локоть. Кто-то опять умер не вовремя. Эти доктора, видно, так вот и будут до окончания века каждый раз умирать со своими больными.
— Да не ходи ты, как маятник, — сказал он. — Сядь. У всех бывают издержки в работе.
— Как ты сказал?
— Издержки.
Шлендер остановился, придвинул к себе стул и сел на него верхом.
— Издержки? Ну, дорогой мой… В нашей работе каждая издержка — преступление. И в твоей тоже, смею тебя заверить. Думаешь, не так? За издержки надо сечь!
— Если за все сечь, то, прости за выражение, на чем же мы сидеть будем? — Он достал из кармана письмо и, решив, что доктора сейчас полезно отвлечь от его дум, сказал: — Полюбуйся. Гневное письмо с Курил. Смотрели там рыбаки кинохронику и увидели в кадре одного нашего шофера, про которого сказано, что он передовик и общественник. А эти рыбаки пишут, что никакой он, дескать, не общественник, а проходимец и забулдыга…
Работает этот шофер сейчас у Княжанского, Княжанский его хвалит, и вообще этот Русанов, хоть я его и не видел, представляется мне человеком интересным. Прислал нам в газету статью — поверишь ли — работа журналиста первой руки! Мария Ильинична с ним познакомилась, говорит — в рот вина не берет, а тут, — он постучал пальцем по конверту, — а тут говорится, что он алкоголик. Чепуха, конечно, сущая, но теперь надо проверять, отвечать им что-то… И еще мысль — а вдруг правда? Вот и готова издержка.
— Между прочим, — сказал Шлендер, — все это правда.
— Почему ты думаешь?
— Я не думаю, Антон Сергеевич. Я знаю. Между прочим, ты его тоже знаешь. Твой мрачный философ, о котором ты рассказывал, это и есть Русанов.
— Не изволь шутить, — сказал Карев, хотя уже понял, что так оно и было. Как он не догадался? Ну, конечно… Шофер. Учился в университете. Английский где-то там преподает в порядке шефства. Фу ты черт! Вот это хамелеон!
— М-да… Целый, знаешь ли, сюжет. Откуда ты с ним знаком?
— Я его резал.
— Мало ли кого ты резал.
— Он у меня вот на этом диване спал. Выпендривался, извини меня, как мог. Рассказывал кое-что… Пил он действительно без малого пять лет. Опустился — дальше некуда. Штанов приличных не было, права у него отобрали навечно.
— А как же он снова стал шофером?
— Я помог. Добыл ему права, пользуясь своим депутатским и личным авторитетом.
— Ну, знаешь ли!
— Знаю. Знаю, Антон Сергеевич. Не по правилам. А где они, эти писаные правила, что на все случаи жизни? Ты их знаешь? Я — нет. У меня такое правило — поступать, чтобы человеку было лучше.
— В принципе я понимаю, но в данном случае… Он же подонок! Такой убежденный, махровый индивидуалист, циник. Мне даже противно вспоминать сейчас все, что он мне так откровенно высказал. И что характерно — он говорил без тени сомнения, он проповедовал, черт бы его взял!
— Не надо так сразу… Когда он лежал у меня в палате, он бредил. Это был страшный бред, можешь мне поверить. Человек… как бы это коротко сказать? Неправомерно часто сталкивался с дерьмом. Ходил по обочинам. Ну и дошел до того состояния, когда все, на чем бы он ни останавливал свой взгляд, все, словно под взглядом Медузы, превращалось в камень, в пыль и пепел. Весь мир ему казался с овчинку, все испакощено, облевано. Ты думаешь, так не бывает? Еще как бывает, Антон Сергеевич, и чаще, чем мы думаем… Ему надо помочь, но не разговорами высокими, не фразой. Ему надо верить. И не в то, что он говорит, а в то, что делает. Слова его — черепаший панцирь… Играет парень в тигру, а он не тигра вовсе, а котенок, у которого от ужаса шерсть дыбом встала. Они бывают иногда страшны на вид, эти котята.
Шлендер все еще сидел верхом на стуле. Папироса дымила и фыркала.
Он сказал:
— Между прочим, я его на днях жду. И когда он приедет, этот твой жуткий философ и пьяница, я буду очень рад.
— Не знаю, — сказал Карев. — Не знаю. Я привык относиться к твоим словам с уважением. И к делам тоже.
— Ну и дальше продолжай относиться так же. А бумажку эту, — он протянул ему письмо, — бумажку эту ты куда-нибудь сунь. Потеряй…
На другой день Карев на всякий случай спросил Машу:
— Как у вас с очерком о Русанове? Движется?
Маша была чем-то взволнована.
— Антон Сергеевич, шоферы с автобазы вторую неделю не подают о себе вестей. Сейчас вертолет вышел. Русанов как раз среди них.
К вечеру развиднелось. Похолодало. Высыпали звезды. Пифагор шел склонами сопок. Идти по долине нельзя — там целое море воды, из которой торчат затопленные деревья.
Среди ночи спустился в распадок. Низкий замшелый барак по самые окна ушел в землю. Когда-то здесь корчевали пни. Спал вот на этих нарах. А здесь стояла огромная печь, бочка из-под солярки. Пахнет грибами и деревом.
Пифагор разложил костер, надо чуть просушиться. Спать. Страшно хочется спать. Как там Герасим? И Генка? Генка, правда, щенок, тявкает много… Герасим — это Герасим. Черт ему язык развязал! Как они зло посмотрели. А ты бы, Генка, там, у осины, ты бы и там был вот таким же героем? Много ты в жизни видел? Вырос у мамки под юбкой.
Пифагору хочется думать зло, он ищет привычные, грубые слова, но их почему-то нет. Наверное, устал. А все-таки, как бы они? Надели б они полицейские шинели?
Очень трудно стоять у осины. Очень не хочется умирать. Помнишь, как вдруг ослабел, как противно дрожали колени под тяжелым свинцовым взглядом? Как бормотал, улыбался, покорно принял из рук солдата талоны на хлеб и сало? Ты струсил тогда, Пифагор?
Струсил! А вы бы, щенки, вы бы пошли на рожон? Плевали бы в сытые, наглые морды, пока вас не постреляли?
Они бы, наверное, плевали. А он не смог тогда… Он был таким напуганным и жалким, так по-сиротски держал в руках автомат, не зная, что с ним делать, что другие полицаи прозвали его «Марусей» и дальше караула не пускали. Так и стоял возле каких-то складов, пока не привели на плац к осине мальчишку с петлей на шее. Его вели на веревке двое солдат, а третий, эсэсовец, шел сбоку и фотографировал…
Костер горит дымно, сучья мокрые. Ломаешь их — они не хрустят, а чавкают… С таким же хряпом развалился тогда эсэсовский череп. Прямо на плацу, средь бела дня Тимофей Гуляев широким тесаком чуть ли не пополам развалил немца. Поднял руки — и пополам… Страшно было в первый раз. Потом уже не страшно. Хрясь — и немца нет. Хрясь — и нет…
Он и сейчас помнит этот звук. Все помнит. Как шел, не пригибаясь под огнем, как лез на доты, на дзоты, на танки, как падали рядом товарищи. А он не падал. Уцелел. Шел, как заколдованный. Сколько вернулось домой калек! Без рук, без ног, исполосованных, изрешеченных.
А он вернулся целый. Сверху целый, а внутри — лучше не заглядывай.
Когда в треске автоматов уходил огородами в лес, когда взрывал мосты и жег танки, ему казалось, что в ненависти его и в безумной отваге перегорит, без следа сгинет страшная память тех дней, когда продался возле осины.
А память не сгинула. Не сгорела. Шла за ним по пятам. Помнит, как узнали соседи — даже не плюнули, как собрала вещи жена, как мотало его по земле и как руки тянулись надеть себе петлю. Но не повеситься, не уйти, потому что не человек ты уже, а тень. Самого себя тень…
Не имел ты права возвращаться, Тимофей Гуляев. Два ордена у тебя и две медали. А разве наденешь когда?
Пифагор шел всю ночь и к утру спустился в долину. Он шел самой короткой дорогой, по сопкам и распадкам, которые хорошо знал.
Сопки были крутые, распадки запалены буреломом, последние километры он не шел, а ковылял. Сдавало сердце. Красный туман застилал глаза. «Водки много выпито, — думал он, — слишком много…»
Сел. Перемотал портянки. Через час он будет спать. А то и раньше: на бугре, на той стороне долины, виднелись крохотные домики перевалки. Посуху тут быстро… Он идет, едва переставляя ноги, они болят, но не это беда: сердце уже не может.
Возле протоки остановился. Протоки тут не должно быть. Неужели забыл? Забыл… Была тут узкая падь, теперь ее залило водой. Совсем узкая падь, метров, может, двадцать — тридцать.
Как он мог забыть? Да вот так. Стареет… Дальше что? Дальше надо идти снова, идти в обход, десять километров через сопки.
И он пошел через сопки. Вода в протоке была теплая и тихая, как в луже. Но глубокая. А плавать Пифагор не умел.
Он снова спустился в долину, теперь уже с другой стороны, выше по течению Каменушки. И снова память изменила ему. Или не память? Может, не было тут раньше этого притока, бурного и быстрого?
Вокруг валялись выброшенные течением бревна. Эх, если б хоть бревнышко там, возле тихой протоки! А тут — куда плыть? Вниз по течению? Убьет. Камни кругом… Да и не выплывет. Свалится.
Время идет. Герасим сидит возле мокрой скалы, и ему нечем дышать. Помрет. А ему жить. Ему только жить.
Сутки уже прошли.
Пифагор вынул ремень, снял гимнастерку и брюки, связал все в длинный жгут. Потом отыскал не очень толстое бревно. Подумал — хорошо бы написать… Да чем? И так поймут — что-то случилось вверх по реке. И пойдут искать, как только его прибьет в поселок. А его прибьет. Трупы всегда прибивает.
Всю ночь Геннадий жег костер. Огонь выхватывал из темноты нависшую над ними скалу с одной стороны и грязную пену реки с другой. Герасим спал. Лицо его в свете костра казалось белым. Спит или в беспамятстве? Иногда он что-то бормотал, и Геннадий утешал себя тем, что если бормочет, значит, видит сны, а без сознания сны не видят. Или видят? Ох, это гуманитарное образование! Ни черта толком не знаешь.
Вокруг все было тихо. Даже вода, ревевшая на Крестовских камнях, умолкла. Геннадий не сразу понял, в чем дело, а когда понял, ему стало не по себе: Каменушка затопила пороги. Вода теперь была рядом, и к ней уже не надо было спускаться вниз.
Сколько времени прошло, Геннадий не знал. Часы стояли. Ночь тянулась бесконечно. Ему хотелось спать, но спать нельзя, потому что костер прогорает очень быстро, доски сухие, трещат, как порох, а без костра Герасим закоченеет. Он еще не просох как следует, лоб у него влажный. Может, температура? Холод собачий, и ветер этот, как с цепи сорвался.
К боли в ноге он притерпелся, боль была тупая, но не сильная…
Герасим открыл глаза.
— Чего не спишь? — спросил он.
— Так. Не спится что-то.
— А я угрелся, как все равно в бане. Хорошо. Сунь покурить.
Он взял папиросу и тут же уснул.
К утру стало теплей. А когда солнце поднялось над перевалом, Геннадий даже снял телогрейку. Он был весь вымазан глиной, весь с головы до ног, потому что вот уже почти сутки передвигался на четвереньках, а сейчас и на четвереньках больно.
— Ну как? — спросил он, заметив, что Герасим проснулся. — Легче?
— Порядок, Гена. Вода не спадает?
— Спадает, — соврал он.
— Завтра ребята выскочат. Им, наверное, что-нибудь скинули с «Аннушки». Или вертолет был. Нас сегодня тоже снимут.
— Ты, старина, молчи. Не разговаривай. Чаю тебе дать?
Он зачерпнул банку и по дороге пролил ее. Дорога была дальняя — целых восемь метров. Тело вдавливалось в жидкую глину. Вчера они сидели на холмике, за ночь холмик осел, и глина потекла. К вечеру вода подойдет совсем близко, и можно будет пить, не вставая с места…
И все-таки он не выдержал, тоже заснул ненадолго, а когда проснулся, вода уже плескалась у самых ног. Лучше было бы не просыпаться.
Интересно, как это будет? Очень страшно? Конечно, страшно, и глупо. Глупо — вот что страшно. Все равно что попасть под детский велосипед и разбиться насмерть. Черт! Неужели ничего нельзя? Где же все?
Кто — все? Ах, люди… Вот сейчас они кинутся тебя спасать. А какая им от этого выгода? Ох, Гена, перестань. Тошно. Но ведь это действительно все! Сейчас придет вода и приготовит два аккуратненьких трупа.
— Герасим!
Молчит. Спит, наверное. Или без сознания. Теперь уже все равно. По крайней мере так и не узнает, что помер. А может, он уже?.. Геннадий протянул руку и зацепил что-то скользкое и холодное. Веревка? Та самая веревка, которую Пифагор укрепил на пне.
Солнце наполовину зашло. Через час будет совсем темно. Будет такой мрак, что не увидишь собственного носа. И тогда разыграется маленькая ночная трагедия: их смоет и унесет куда-нибудь в тихий затон, в мягкий и теплый ил.
Какая чепуха!
Геннадий снова посмотрел на веревку. При одной мысли, что по ней можно взобраться со сломанной ногой, у него заколотилось сердце. Бред! Сорвешься на первом же метре. Ногой пошевелить нельзя, не то что лазить по веревкам.
Да, это все-таки страшно: жил грешно и помер смешно. Кажется, полагается в такие минуты вспоминать всю свою жизнь и дорогие лица и еще что-то… Ах да! Я должен подумать о друге. О том, что у него жена и пятеро дочерей — вот ведь угораздило!..
Он достал папиросу, закурил. Он был уже спокоен. Можно и посмеяться, и пошутить. Дело в том, что сейчас они с Герасимом вылезут из этой мокрой каши. Вылезут как миленькие, и не будет никаких ночных трагедий. Обойдемся насморком. Все остальное доктор починит…
— Герасим!
Молчит. Хорошо. Он потолкал его. Дышит. Просто без сознания. Жар. Ничего, отойдет. Только вот как без воды?
Потом он размотал нижний конец веревки и обвязал Герасима. Как бы это сделать, чтобы голову ему не побить об камни? Ага. Замотать телогрейкой. Так…
Теперь отдохнуть. Ты мне нравишься нынче, Геннадий. Нога у тебя не болит. У тебя вообще на время нет этой ноги, она тебе не нужна. Взберешься на руках, не маленький. И постарайся не визжать, терпеть не могу, когда взрослые мужики хнычут.
Через час они лежали в двух шагах от обрыва, привалившись к горелому пню. Когда над ними зашуршал вертолет с большой желтой фарой, у Геннадия еще хватило сил пошутить:
— Вот так, — сказал он. — Ветер века. Теперь даже ангелы пошли механизированные.
Пифагор лежал возле окна и кашлял. Кашлял он очень смешно, как кошка, подавившаяся костью. Кух-к! Кух-к! У него была счастливая звезда: он проскочил все три переката, нахлебался вдоволь воды, но отделался лишь бронхитом. Когда его выловили на перевалке, он хотел непременно сам говорить по телефону, но стал так хрипеть, что у него отобрали трубку.
Герасим тоже был неплох: сломано три ребра и задето легкое, но Шлендер сказал, что он должен молиться своему богу, потому что могло быть много хуже.
Геннадию в больнице было отказано. Доктор сказал, что нога у него цела, ничего нигде не сломано и не порвано, а на симулянтов коек не напасешься. Болит? Конечно, болит. У тебя, голубчик, такой кровоподтек, что я не знаю, как ты вообще двигался?
— Куда же мне деваться? — сиротливо спросил Геннадий. — Такой я весь побитый, поцарапанный… На все четыре стороны, да? Я могу, только выдайте мне костыли.
Доктор принес костыли и сказал, что из-за нехватки коек и по мягкосердечию он вынужден будет терпеть Русанова на собственном диване. Геннадий воспринял это как должное и лишь поинтересовался, постелены ли уже чистые простыни или ему самому с больной ногой придется ковылять по квартире?
— Святой он человек, — сказал Княжанский, когда доктор вышел. — Я бы давно утопил тебя за эти штучки.
— Как же ты меня можешь утопить, когда я тебя от верной смерти спас? Я же из-за тебя подвиг совершил!
— Подумаешь! От боли я бы тоже на стенку полез, даром что без сознания был. — Он посмотрел на Геннадия и расхохотался. — Ты у меня еще попляшешь, спасатель! Вонючей телогрейкой голову закрутил, словно котенку какому…
Настроение было веселым. Даже Тимофей сказал:
— А что, ребята, кино нам не покажут? Я, помню, лежал когда-то в больнице, там каждый день крутили.
— Слушай, Тимофей, — перебил его Геннадий, — я давно собираюсь спросить, все времени нет. За что тебя Пифагором прозвали? Может, у тебя к математике способности?
— Да нет, какие там способности, по пьяному делу все получилось. Выпил я с вечера больше нормы и заснул прямо в магазине, в пристройке. Смех один! Там бочка стояла из-под капусты, большая такая бочка, вот я в нее и забрался. Утром открывают магазин — а я вот он! Только ноги торчат, как у Пифагора.
— Темнишь ты что-то, — сказал Геннадий. — Пифагор водку не пил.
— Пить-то он, может, и не пил, а вот прозвали меня из-за него.
— Ну да?
— Точно! — Тимофей даже приподнялся, чтобы посмотреть на Геннадия с превосходством. — Не знал? Я тоже не знал… Повели меня после этого, конечно, в милицию, а уполномоченный там был молодой, в очках… Ты что же, говорит, Гуляев, опять бродяжничаешь, в бочке спишь, как древний философ Пифагор? Был такой, оказывается… Вот и прозвали, Пифагор — и точка.
— Босяк ты! — засмеялся Геннадий. — Ну, босяк! Даже прозвище, и то незаконно носишь… Наврал тебе дядя в очках. Философа того, что в бочке жил, Диогеном звали. Понял? Ди-о-ге-ном! Это сейчас все школьники знают.
— Ну ты брось! — сказал Тимофей.
— Ей-богу!
— Ты не божись… — В голосе его послышалась тревога. — Не божись, коли не знаешь.
— Точно, Тимофей, — сказал Герасим. — Это уж точно. Сам читал. Так что ты самозванец.
Княжанский был авторитетом. Тут уже никуда не денешься…
— Как же так? — растерялся Тимофей. — Вот ведь паразит! Живого человека перепутал. А? Ну, погоди! Буду на трассе, я его разыщу, очкарика, я ему все скажу. — Он засмеялся.
Герасим тоже засмеялся:
— Не переживай, мы тебе придумаем что-нибудь посовременней… И вот еще что. — Он повернул голову набок, так, чтобы видеть Тимофея. — На Крестах тебе делать нечего. А бабу свою ты забирай, устроим ее на базу. Хату я подыщу. Тут у нас один на материк уезжает.
Тимофей промолчал.
— Слышишь, что ли?
— Слышу… Чего сейчас говорить-то? Выйдем, там видно будет. — Он помолчал еще немного, потом спросил:
— Как ты говоришь этого звали, что в бочке?
— Диоген.
— Диоген? М-да… Ничего вроде… Только к Диогену мне уже не привыкнуть.
После обеда Геннадий взял костыли и героически запрыгал к дому доктора. Его напутствовал сам Шлендер, вышедший на крыльцо.
— Прыгай, прыгай! — поощрял он. — Это хорошо! Функциональная гимнастика. Только ведра в прихожей не посшибай костылями.
В квартире доктора все было по-прежнему, если не считать того, что телефон ему все-таки поставили. Сколько он тут не был? Чепуха, какой-нибудь месяц. Последний раз заезжал перед Делянкиром, привозил деньги… Ага, зацвела роза! Странно. Осень — и вдруг роза. Или так должно быть?.. Значит, всего месяц? А с того дня, когда он приехал сюда ночью и сидел вот на этом диване, жалкий и закрученный до того, что говорил всякую чушь, с того дня прошло всего четыре месяца? Не может быть! Всего четыре месяца. И каждый день как на ладони… А прошлый год, и позапрошлый, и еще два-три года перепутались и переплелись так, что уже и не сообразишь сразу, когда и где что было и было ли? Годы в тумане…
Геннадий подремал немного и проснулся от запаха яичницы. Доктор ходил по комнате в фартуке и курил длинную вонючую папиросу.
— Доктор, — сказал Геннадий — я должен все-таки отметить, что вы меня любите. Вопрос: за что?
— Сам удивляюсь… И вот что, голубчик, если ты намерен со мной разговаривать сейчас, то я лучше сразу уйду в другую комнату… Я, видишь ли, иногда думаю. Понял? Такая у меня старческая привычка…
На другой день Геннадий проснулся, когда Шлендера уже не было. Глянул в окно и зажмурился. Выпал снег. Лежал, как простыня, как только что отглаженная сорочка, чистый, белый, свежий, совсем еще новый… Красиво, и все тут! Можно, конечно, вспомнить, что это белый саван обновленья, но лучше было бы влепить кому-нибудь сейчас снежком. Эх, калека колченогий!
Сварил кофе, обложился журналами и стал блаженствовать. Валяться на диване было чертовски приятно. Покой. Забота. Ласковые голоса по телефону. Он снимает трубку и видит на другом конце провода то жарко сопящих близнецов, то самостоятельного Володю Шувалова, который беспокоится, не опоздает ли Геннадий на вечер… Нет, Володя, что ты! Не опоздаю, хромой прибегу! Такое событие — гуляют передовые шоферы, выполнившие что-то вроде двух или даже трех планов, изголодавшиеся, но, как сказала бы журналистка Маша, довольные и счастливые…
Вообще эта Маша, уж если она интересуется производственником Русановым, могла бы и навестить его в столь трудную минуту. Было бы очень романтично.
Маша словно стояла под дверью. Она вошла и стала смешно щуриться: после улицы в комнате было темно.
— Здравствуйте, — сказала Маша. — Вы удивлены?
— Напротив. Я вас ждал.
— Ну да, так уж и ждали… Я была у ваших ребят в больнице, встретила Аркадия Семеновича, вот он мне и сказал.
— Вы такая румяная, Машенька. Мороз, должно быть?
— Какой мороз! Теплынь… Вы на лыжах ходите?
— Да так…
— Аркадий Семенович вас заставит. Он всех так лечит. Я ведь тоже его старая пациентка.
— Вон оно что…
— Вы Фокина знаете? — спросила Маша.
— Знаю. Как же… А что?
— Так… Сосед мой. Я все у него про вас спрашивала… — Она осеклась и как-то совсем по-школьному добавила: — Ну, про работу вашу…
— Ах, про работу? Передайте Фокину привет. Скажите, что Русанов чести не посрамит… И принесите мне подарок, Маша. Ладно? Банку сгущенного молока. Я снова накормлю вас тянучками.
«Готова, курочка, — подумал он, когда Маша ушла. — Можно ощипывать и в бульон…»
Через два дня Геннадий ходил уже без костылей, чуть прихрамывая. Он прочел все журналы, выпил ведро кофе и стал скучать.
— Завтра сбегу, — сообщил он Шлендеру.
— Скатертью дорога.
— Давайте устроим прощальный ужин.
— Отчего же, можно устроить.
Они напекли блинов и сели ужинать. Доктор поставил на стол баночку красной икры.
— Беда, Гена, терпеть не могу, когда люди пользуются блатом, а вот не устоял. Слабость моя.
Он приоткрыл было дверцу шкафа, где стояла бутылка водки, но тут же закрыл, сделав вид, что ничего не было.
— А вы не бойтесь, — сказал Геннадий. — Давайте по рюмочке.
— Кукиш тебе.
— Я серьезно, Аркадий Семенович. Понимаете, какое дело. Вы же сами сказали, что я не алкоголик. Так, пьяница бывший. А чувствовать себя ущербным как-то неловко. Все могут выпить рюмку, я, выходит, не могу.
— Гена, — серьезно сказал доктор, — смотри, я могу и налить.
— Налейте.
Доктор наполнил рюмки.
— Между прочим, у вашего Пифагора, кажется, воспаление легких, — сказал он. — Это ему совсем не вовремя. Сердце у него плохое.
— Скрутило, значит?
— Скрутило… Сечь надо! И Герасима вашего в первую голову. Организатор. Кто же так работает, понимаешь ли, что в мирное время люди в такое бедствие попали? Героизм — это знаешь что?
— Знаю.
— Откуда знаешь?
— Маша говорила.
— Ах, Маша… Славная девочка. Ты на ней женись, а?
— Жениться надо по любви.
— Да-да… Очень свежий афоризм. Ну да ладно. Выпью за то, чтобы нам с тобой больше не встречаться в операционной. Еще один такой финт, и мне придется обнажать голову… Ты, значит, не пьешь?
— Нет, почему? Пью… — Он взял рюмку, повертел ее в руках и поставил обратно. — Похоже, и вправду не пью. Кишка тонка… Даже для пробы не хочется.
— Совсем?
— Теперь совсем. А раньше… Ох, трудно было, Аркадий Семенович. Ну да вы, наверное, представляете.
— По книгам, голубчик. По книгам… Значит, полный порядок. Теперь из тебя дурь кое-какую повытрясти и можно вешать под образа.
— Доктор! — возмутился Геннадий. — Никак, вы собираетесь начать душеспасительную беседу? На вас не похоже.
— Нужен ты мне больно! Доедай свои блины да спать. У меня завтра три операции.
На другой день Геннадий поехал домой. Снег стал таять, осел, покрылся грязными пятнами. Жаль. Скорей бы зима.
Неделю еще он сидел дома. Сидеть было хорошо, не хуже, чем валяться у доктора на диване. Верочка, лишенная возможности ухаживать за своим ненаглядным Герасимом, ставила ему всяческие припарки, и он терпел, потому что обидеть ее просто не мог; девчонки, все пятеро — Вера, Надя, Люба, Маша и Виолетта, — торчали у него в комнате с утра до ночи, попеременно седлая многострадального Джека. Словом, жизнь была самая хорошая, но в конце недели он попрыгал на одной ноге, убедился, что она уже не очень больная, закрыл бюллетень и сел на машину.
Как раз надо было завозить лес на подстанцию. И как раз была суббота, шоферское гуляние. Ребята к вечеру вычистили и выскоблили красный уголок — клуб решили под это дело не занимать — пригласили девчат, уставили столы всякой снедью, и началось веселье под радиолу.
Геннадий тоже танцевал, но больше сидел в углу и разрешал смотреть на себя девчатам, которые все еще рассказывали друг дружке о трех геройских шоферах… «Сечь надо!» — вспомнились ему слова доктора, и он подумал, что сечь, может, и надо, но когда девчата смотрят, это все-таки приятно.
Ребята оказывали ему знаки внимания по-иному.
— Ты м-молоток! — говорил уже слегка веселый Демин. — Ты на меня плюй, что я тебе тогда… слова разные говорил. Не со зла я, Гена, по дурости. Опрокинем? — И не дожидаясь компании, Демин опрокидывал, шел танцевать.
«Неужели только четыре месяца я знаю этих ребят? — думал Геннадий. — Странно…» Вот танцует Володя Шувалов, грациозный куль с руками. Парень, кажется, на выданье. Все его актрисы над кроватью исчезли. Все до единой. Кто-то из близнецов нашел у него фотографию в книге, хотел было поговорить на эту тему, но Володя сгреб его в охапку, и близнец долго сидел с высунутым языком.
Два раза в месяц Володя пишет по вечерам длинные письма. Он старательно морщит лоб, черкает, потом аккуратно переписывает крупными буквами. Письмо идет на Рязанщину, к матери. Володя пишет, что скоро накопит денег и вернется. Дальние края ему надоели, сколько можно? И на Рязанщине дел хватит. Купит машину, поставит новый дом. Так что ты, мама, не горюй.
Письма эти он пишет уже пятый год, а деньги все не копятся, оттого, должно быть, что два брата никак не могут жить на стипендию, да и сестра уже невеста, туфли ей модельные надо, платья модные.
А это Дронов. Вася Дронов. Танцует, как службу несет. Армейская выправка…
А вот близнецы. Один из них мечтает побить Рислинга, чемпиона области, другой изучает французский. Собирается в Париж. «Как можно не быть в Париже? Никак нельзя не быть в Париже. Приеду — буду говорить — а вот у нас, на Елисейских полях…»
Четыре месяца назад Геннадий вот так же сидел и смотрел на ребят. Они собрались вроде бы невзначай, но Геннадий-то знал: пришли посмотреть на нового шофера. «Смотрите, — думал он, — а я на вас погляжу… Вот ты, Шувалов, лик у тебя чистый, глаза голубые, но уж больно ты похож на одного моего знакомого, хорошего смирного мальчика, который приводил морячков к своей сестренке. Ты, Дронов, тоже ничего. Видел я таких подтянутых дубин. Скажи им перепахать Новодевичье кладбище — они перепашут… А у Лешки-близнеца личико точь-в-точь, как у того ловчилы, что мне трудовую книжку подделал…»
Вечер между тем распалялся.
— Хочу тост сказать! — объявил Дронов. — Кто — за?
— Валяй тост!
— Тост будет такой… Давайте выпьем за Герасима… Мы хоть с ним и ругаемся, а мужик он хороший. А? Кто — за?
— Мужик — сила!
— И за Пифагора!
— Ну, давай за Пифагора…
— Ловкий парень, — сказал Демин. — Знает, как надо. В глаза ругай, за глаза хвали, все скажут — вот молоток!
— Пьяный ты дурак, трезвый тоже дурак, — тихо сказал Шувалов. — Сиди уж, не рыпайся, а то тебе язык отдавят.
Демин промолчал.
Шувалов встал.
— Эй, шоферы! У меня идея. Будете слушать?
— Вали! Только покороче!
— Соревнованьице хочу заделать.
— Чего?! Вяжи профорга, кто ближе сидит!
— Тихо! Я немного во хмелю, но говорю точно, ставлю свой магнитофон и полные кассеты музыки тому, кто обставит до Нового года… — Он обернулся и подмигнул Геннадию. — Тому, кто обставит Русанова! Ясно, шоферы? Только в накладе быть не хочу. Кто желает, пусть тоже что-нибудь выставит.
— Во дает! — толкнул Геннадия Лешка-близнец. — Это, называется, профорг организует соревнование!
— Ты меня сначала спроси, — вмешался Геннадий, — может, я откажусь?
— Тебя? Ах, да… Ну хорошо, я тебя спрашиваю. Согласен?
— Согласен!
— Записывай меня! — крикнул Дронов. — Я его и без твоей музыки обставлю. Кладу на кон ружье «Зауэр»!
— Кладу «Киев»! Пиши и меня.
Геннадия охватил азарт.
— А почему ты свой магнитофон ставишь? Не пойдет! Я ставлю свой.
— Моя идея, мой и приз.
— Не пойдет!
— Слишком много магнитофонов!
— Эй, шоферы! Не базарить! Собрание все-таки…
— Чего?! — крикнул Демин. — Собрание?! Я думал, мы гуляем-закусываем. Ну дела!
— Шувалова на мыло!
— Долой бюрократов!
— Сейчас его будут бить, — прыснул Лешка. — И не дождется мать родная своего сыночка…
Когда все кончили смеяться, встал Геннадий.
— Минутку! Пусть будет Володькин магнитофон. Я ставлю свой приз — чайную розу! Настоящую чайную розу в большой синей кастрюле.
— Живую? — спросил Шувалов.
— Ясно, живую.
— Ага… Ну, ладно. Только поливай свою розочку почаще. Мне обязательно нужна свежая, чтобы…
Потом снова стали танцевать, и Геннадий ушел домой. Было еще рано. Он позвонил Шлендеру.
— Я заключил пари, — сказал он. — Да-да, по лучшим традициям старого Клондайка. Что? Нет, на кон поставлена не прекрасная индианка, а всего-навсего ваша чайная роза. Вы протестуете? Ну ничего, протестуйте.
На столе лежало письмо из университета. Деканат сообщал, что будет счастлив считать его заочником юридического факультета, но, поскольку его востоковедческое прошлое к юриспруденции отношения не имеет, придется начать с первого курса. Сдать экзамены. Представить справку с места работы.
«Ну и хорошо! — подумал он. — Чего это его дернуло? Юрист… Русанову не к спеху. Русанов должен выиграть фотоаппарат, ружье, спидолу и благодарность по автобазе!
А все-таки…
Все-таки что-то есть? Дронов кричал: «Чтобы я когда еще поехал к этим чертовым лесорубам!» А ведь поедет… Ходили все гордые, плечи, как у гренадеров, ушанки набекрень! «Пью за шоферов! — сказал сегодня Володька. — Пью за машины наши и за наш каторжный труд!» — И никто даже не засмеялся. Вот так.
Был сегодня праздник у ребят. Праздник… И не морщись, Гена, не елозь глазами в разные стороны, вспомни, что не все слова оплеваны, есть среди них и святые. Их защищают. За них бьют жестоко, в кровь, как бьют, защищая ребенка!»
Два года назад, уволенный отовсюду, Геннадий совсем уж готовился протянуть ноги, когда в порту его подобрал капитан рыболовной шхуны. Подобрал не из жалости, а потому, что работать было некому — суденышко вонючее, дырявое, тесное, так и норовит утонуть или пойти задом наперед, денег — едва на папиросы… А кто работал — это были типы! Пили — порт гудел! Кляли работу — небу жарко!..
Осенью шхуну списали, и они пошли в последний рейс. Геннадий, накануне крепко заложив, долго ходил с тяжелой головой и только потом сообразил, что все ребята в белых рубахах, ходят осторожно, говорят шепотом, как в церкви.
Потом они вывели шхуну на рейд и сделали последнюю приборку — они отодрали всю многолетнюю грязь и ржавчину, всю пыль из дивана выбили в кубрике, черной краской обновили название и, отыскав подходящую косу, выбросились на берег.
Шхуна ахнула…
Боцман, от которого Геннадий за все рейсы не слышал ничего, кроме липкой брани, первым отломил кусок от обшивки и положил в карман.
Он сказал:
— Не дрейфь, ребята. Всему приходит конец. Только нашей работе морской конца не будет.
Дорога в порт была дальней, и председатель колхоза, хозяин шхуны, предложил машину. Рыбаки отказались, пошли пешком. Они шли в молчании, длинной цепочкой. И тогда Геннадий сказал:
— Кого морочим? Поминки, да? На поминках полчаса про покойника говорят, потом песни орут. Спляшем и мы на останках нашего корвета, гореть ему вечным огнем.
Один только раз ударил боцман. А пришел в себя Геннадий, когда рыбаки скрылись из глаз…
Послышались голоса. Кто-то постучал в окно. Геннадий отодвинул занавеску и увидел приплюснутый к стеклу нос Володи.
— Переживаешь? То-то… Готовь свою розочку, Гена. Готовь. Я пошел сил набираться.
Геннадий долго лежал в темноте. Курил. Першит в горле. Бросить, что ли? Если Володя его обгонит — чего он, конечно, не допускает, — у Шлендера будет кондрашка. Смешно скрестились наши пути. Я привязался к нему. И он ко мне. Трудно что-нибудь понять… Рыжий пират, романтик! Никакой он не пират и не романтик… Привычка у меня глупая, всех рядить в тоги. Обыкновенный земский врач. Немного, может быть, фанатик, немного эксцентричен… А так — ну что? Добросовестный доктор и отличный человек. Живет себе помаленьку, живет хорошо, никакого подвига не совершает, курит вонючие папиросы и говорит, что всех надо сечь. Вот и все.
А может, и не так.
Совсем я запутался в людях.
Так это было или не так — Геннадию сейчас все равно: он пишет и пишет в своей толстой тетради, пытаясь утвердить себя в положении человека, твердо выбравшего дорогу, и потому имеющего право оглядеться на прошлое и осмыслить настоящее.
Только очень трудно идти по дороге, когда кругом еще не рассвело, когда приходится освещать себе путь карманным фонариком, в котором, похоже, сели батарейки…
Бурганов не пришел, а прямо-таки ввалился: ногой отворил дверь — руки у него были заняты пакетами, дышал он тяжело, очки вспотели, шляпа сдвинута на затылок. Шляпа Геннадия доконала, он рассмеялся:
— Что еще за маскарад? С каких это пор ты щеголем заделался?
— Со вчерашнего дня, — отдуваясь, сказал Бурганов. — В отпуске я, значит, шляпу носить положено.
— Какой же горняк до конца сезона идет в отпуск?
— А вот такой… Надо мне. Врачи погнали. Ладно, черт с ними, погуляю немного: много у меня не получится… Держи, принес тебе гонорар авансом.
Он высыпал на стол крупные, должно быть прямо с куста, помидоры.
— За контрольную, — пояснил он. — Ты мне контрольную обещал проверить. Помидоры, между прочим, свои, из теплицы.
— Ох, — сказал Геннадий. — Что-то будет… У тебя — теплица?
— Почему — у меня? Общая. В прошлом году еще с ребятами построили. Половину сами едим, половину — в детский сад, чтобы, значит, частниками не обзывали. Ловко? Я этим делом давно занимаюсь, в школе юннатом был.
Геннадий подозрительно походил вокруг Бурганова.
— Семен, милый человек… Ты по случаю отпуска не принял внутрь? Что-то ты больно шумный, я тебя таким не знаю.
— Да ну, принял… Стоит человеку в хорошее настроение прийти, сразу же поклеп. Я не шумный, Гена, я довольный. Гидравлику мы позавчера сдали. Ты вообще-то в золоте что-нибудь понимаешь?
— А как же? Коронки делают…
— Правильно. Богатая у тебя информация. Тогда слушай анекдот. Одна знатная дама — это еще давно было — долго знакомилась с устройством автомобиля, потом говорит: я все поняла, одно мне только непонятно, куда же все-таки лошадей впрягают. Вот, значит… Полвека с той поры прошло, а дамы остались. Предложили недавно умные люди новую установку для добычи золота, гидроэлеватором называется, или, проще, — гидравликой. Слышал небось, в газетах писали.
— Слышал, — кивнул Геннадий.
— Предложили, значит, гидравлику. До чего она проста, Гена, так это горняку только понятно. Ни тебе скруббера, ни тебе стакера, ничего не вертится, не гремит. Ладно… Стали испытывать. Приезжает один специалист: «А где у вас скрубберная бочка? Непорядок!» Поставили бочку. Приезжает второй специалист, качает головой: «Почему стакера нет? Без стакера не положено». Хочешь не хочешь — поставили стакер. Приезжает третий дядя, спрашивает: «А где же у вас гидравлика? Это же, говорит, у вас опять промприбор получился!»
— Этому ты и радуешься? — рассмеялся Геннадий.
— Дураков нема. Печальный факт имел место на другом участке, мы к себе дамочек не пускали, так что в чистом виде эксперимент шел. Два года, считай, волынка тянулась, и вот наконец бабки подбили. В серию гидравлику запускают. Теперь мне в отпуск идти со спокойной душой можно.
— Поздравляю, — без особого энтузиазма сказал Геннадий. — Только мне не очень понятно: ты-то здесь при чем? — И тут вдруг вспомнилось ему знакомое название, которое он то ли в газете прочитал, то ли по радио слышал. — Погоди-ка… Бургановский самородкоуловитель — это к тебе отношение имеет?
— Имеет некоторое.
— Ну, тогда конечно! Именинник ты сегодня, с тебя причитается.
— Да это хоть сейчас!
— Шучу, Семен. Не время.
— Как знаешь. А то бы заодно и твое приключение отметили. Наслышался я, как ты Герасима с того света выволок.
— Во, завел! — отмахнулся Геннадий. — Шлендер, знаешь, что говорит по этому поводу? Он говорит: сечь надо… Ты со Шлендером, случайно, не знаком?
— Знаком… К сожалению.
— Что так? — насторожился Геннадий.
— Да ведь с врачами-то мы больше не от хорошей жизни знакомимся… Ладно, вот что. Я пойду на кухню чай заваривать, а ты мою контрольную пока посмотри.
Геннадий посмотрел контрольную — все в порядке. Похоже, Семен человек добросовестный, написал, как надо. Ох-ох-ох! Элеваторы, уловители, помидоры какие-то… Доволен, аж светится, а всего и дел-то, что еще одну железяку запустили. Хотя, конечно… Как это он говорил? «Человек, приставленный к производству?..» Правильно. Вот и пусть стоит. Кому-то ведь стоять надо.
И еще… Бурганов ему нужен. Да-да! Бурганов, Княжанский, Шлендер, Машенька со своим щебетанием — все это люди, которые, худо-бедно, формируют общественное мнение: люди, на которых надо опираться, чтобы выйти вперед, к которым надо прислушиваться, чтобы не оказаться в хвосте. М-да… Сложную ты себе жизнь устроил, Геннадий Васильевич, только что делать? Объективные законы упрямы…
Пока он таким образом размышлял, Бурганов, прихлебывая чай, достал с полки альбом Петрова-Водкина, последнее приобретение Геннадия, раскрыл его на середине, вздохнул.
— Ты смотри! Неужели у Верочки брал? Надо и мне взять, если осталось… Вот как раз «Купание красного коня». Знаешь такую картину?
— Чепуха, а не картина, — хмыкнул Геннадий, несколько озадаченный: Петров-Водкин — художник трудный, его немногие жалуют. — Смещение перспективы. И вообще неграмотно. — Он искоса посмотрел на Семена. — Какое-то все круглое, не разберешь сразу.
— Сам ты… круглый! — со смехом, но не сердито сказал Бурганов. — Понимал бы!
— Где уж нам… — Геннадий тоже улыбнулся. Дурачить Семена ему расхотелось. Это не перед близнецами выкобениваться, как-то даже неприлично. — Родена хочешь посмотреть?
— Еще бы! Тоже в магазине?
— Да нет. Это так, случайно…
Много чего терял Геннадий за эти годы — о вещах и книгах даже говорить не стоит, но случалось, что в редкие минуты затишья он как за соломинку хватался то за сонеты Шекспира, то за гравюры Доре — несколько самых любимых книг и альбомов кочевали с ним по России, и к ним обращался он, когда было совсем уж плохо или, напротив, когда рассеивался на время зеленый туман, отступала беда, светлело за окном.
— Богато живешь, — сказал Семен, перелистывая страницы. — Интересуешься, выходит? Я вот тоже… Даже учился этому делу. Ну-ка, посиди минутку, я тебе на память твой профиль запечатлею. Бумага найдется?
— Только чтобы красивый был, — сказал Геннадий, протягивая ему блокнот. — Потом я тебя изображу. Обменяемся автографами.
— Рисуешь? Опять у нас с тобой совпадение. Может, ты еще и стихи пишешь?
— Чего нет, того нет, — покачал головой Геннадий. О стихах ему говорить не хотелось.
— А я грешил.
— Даровитый ты мужик.
— Какой к черту… По молодости лет все стихи царапают. Туда кинешься, сюда кинешься — все тебе надо, всего тебе хочется: ты и поэт, ты и художник, ты и с парашютом прыгаешь, а свое дело чуть не прохлопал… Жадный я был, Гена, до невозможности. Как это, думаю, люди без меня по морям плавают, на полюс летают, да мало ли чего. Вот и… Ты погоди, не вертись, у тебя нос трудный. Посиди смирно. Вот так! Хорошо… А еще я хотел знаменитым боксером стать. Представляешь? Это при моем-то могучем телосложении…
— Представляю…
Тогда вот и послышалось Геннадию что-то очень близкое, давным-давно забытое — знакомые слова, такие знакомые, черт возьми! Это же он сам в шестнадцать лет так же чирикал, замахивался на весь мир обеими руками, пузыри пускал от нетерпения… Только в шестнадцать лет это звучало хоть и наивно, но мило, а в тридцать лет это не звучит.
— Какое же ты дело чуть не прохлопал? — спросил Геннадий.
— А я ничего не прохлопал, — спокойно сказал Бурганов. — Ничего, Гена. Я свое дело сделал… Или почти сделал. — Он проговорил это как-то жестко, коротко, словно отметая дальнейший разговор. — На-ка вот лучше погляди. Похож?
— Ни-че-го… — протянул Геннадий, рассматривая рисунок. — Весьма, знаешь ли…
Рисунок был просто хорош. Точная, смелая линия. Хм… Элеваторы, уловители… Черт бы побрал этого Семена с его неожиданностями!
— Ты что будешь делать в отпуске?
— В Магадан поеду. Раз случай подвалил, попробую сессию досрочно сдать. Все польза от врачей будет.
— Ты бы лучше отдохнул как следует. Куда торопишься?
— А все туда же… Время поджимает, Гена.
— Скажи на милость! Можно подумать — старик.
— Старик не старик, а поджимает… Ладно, пойду я. Значит, говоришь, ошибок у меня в контрольной нет? Действительно — нет?
— Погоди, — вдруг неизвестно почему сказал Геннадий. — Возьми Петрова-Водкина. Бери, бери, у меня дома в Москве еще есть.
— Не врешь?
— А и вру, не твое дело. Какой тебе еще дурак подарит?..
Проводив Семена, Геннадий достал тетрадь — ему теперь уже просто необходимо было время от времени поговорить с собой, пытаясь разобраться, — социальный закон, которым он так лихо вооружил себя, трещал по всем швам.
«Совсем я запутался в людях, — думал он, рисуя в тетради чертиков. — Очень трудно идти по дороге, освещая ее фонариком, в котором, похоже, сели батарейки…»
Прошла неделя.
Всю неделю Геннадий гонял по Верхнереченской трассе и посмеивался. Дорога была убийственная, а это значит, что соперников у него нет. По такой дороге только Русанов умел делать план и даже чуть больше. Свои ездки он знал, чужие не считал, и когда учетчица сказала, что у Дронова всего на три ездки меньше, а у Шувалова — на одну, он нахмурился. Однако! Наглеют парни. Ладно, с понедельника попробую вскарабкаться на террасу, тогда погоняйтесь за мной!
В субботу позвонил Герасим. Сказал, что его выписывают, можно приезжать. А Тимофей лежит. Тимофею худо.
Третьего дня пришла к Геннадию немолодая женщина с красным лицом, долго сидела, плакала, теребя по-крестьянски повязанный платок. Она в больницу не поедет, зачем расстраивать человека, поправится и так, а только не держите вы его, отпустите… Народу у вас много, а на людях он нехороший, злой. Ему покой нужен. Все у них было наладилось по-семейному, сапоги ему справила, костюм, да вот понесла его нелегкая… Хозяин он, и ласковый, и тихий, когда никого нет, и выпьет когда — тоже тихий, а что пьет — ну так что тут сделаешь? Склонность у него такая. Может, образумится.
Лицо у женщины было морщинистое, в оспинах, глаза запали, и говорила она скорее как мать, и это вроде хорошо, но Геннадию очень хотелось, чтобы этой женщины не было. Попадет к ней Тимофей — все! Эта баба утопит его в тепле и подушках, ублажит его добротой, на водку ему заработает.
— Не пойдет он на Кресты, — сказал Геннадий. — Передумал.
Женщина покорно вздохнула.
— Ну ладно… Его воля. Надо, видать, мне скарб перетаскивать.
«Я тебе перетащу! — погрозил ей про себя Геннадий. — М-да. А Пифагор того и гляди загнется. Вот ведь…»
В больницу пускали только после обеда. Геннадий позвонил доктору, но тот нудным голосом сказал, что поблажки балуют людей. Геннадий плюнул и стал ходить по улицам до тех пор, пока возле магазина не наткнулся на Машу.
«Судьба! — подумал он. — Сама судьба-злодейка так и кидает эту девочку в мои объятия. Не будем противиться судьбе».
— Здравствуйте, Машенька!
— Здравствуйте! Что вы тут делаете?
— Жду, когда мне Герасима на руки выдадут. А вы гуляете? Пойдемте со мной в магазин.
— А что вам надо купить?
— Куплю что-нибудь.
Геннадий повел ее в детский отдел. Он уже знал, что ему надо.
— Смотрите, Машенька, как легко приобрести счастье. Всего за шесть рублей с копейками. Девушка, дайте мне конструктор.
— Вы хотите его кому-нибудь подарить? — спросила Маша, когда они вышли из магазина.
— Нет, Маша, я буду играть сам. Открою коробку, вывалю все это богатство на газету и буду строить башенный кран, потом паровоз. Очень приятно сидеть на корточках и строить. В детстве я мечтал о таком конструкторе, но настоящую цену игрушкам человек узнает позже… Знаете что? Давайте я вас покатаю на машине? Просто так, как на такси.
— Не могу, Гена. У меня дома одеяло байковое замочено, стирать собралась. Перемокнет.
— Понятно. Его, наверное, выжимать надо?
— Конечно.
— Я знаю. Одеяло очень трудно выжимать, нужна мужская рука. Как вы думаете? Или я слишком назойливо напрашиваюсь к вам в гости?
— Ну что вы, Гена. Конечно, пойдемте. Я вас чаем напою.
Комнатка у Маши была крохотная, с низким потолком, стены оклеены обоями. Маша усадила его на диван с подпиленными ножками, дала какой-то журнал и вышла на кухню. Он огляделся. Подушечки, скатерки, портреты Маяковского и Ромена Роллана рядом с веером киноактеров. А что? Очень мило. Спокойно. Простодушно. Байковое одеяло замочила… Проживет себе, прочирикает до пенсии, и еще неизвестно, кто кому завидовать будет.
Последние месяцы он жил в зыбком мире какой-то недоговоренности, все знал, все решил, и ничего не мешало ему идти к своей цели — зарабатывать себе общественную валюту, которую он пустит в оборот позже. Каждый прожитый день — это лишь прожитый день. Ступенька. Главное — впереди. Так должно было быть по логике рассудка, а по логике вещей он живет хорошей жизнью уже и сейчас и всем доволен — у него, видите ли, цель — удержать гордое звание аса, натаскать Лешку-близнеца, чтобы он не осрамился в Париже, и уберечь Пифагора от доброй бабы… Ты не начинаешь переигрывать, Гена? Может быть, ты настолько вжился в свою роль передового рабочего, что сам поверил в себя, так же, как поверила в тебя Маша?
Он закурил, распаковал конструктор и принялся прикручивать одну железку к другой. Когда Маша вернулась с кухни, на тахте стоял большой горбатый автомобиль.
— Во! — сказал Геннадий. — Видали? Пиратский автомобиль под названием «Али-Баба-кривое пузо»! Дайте мне кусок тряпки какой-нибудь, я ему прилажу флаг с черепом и костями.
— Ой, не могу! — рассмеялась Маша. — Ну, фантазер! Сейчас я вам найду, где-то у меня была черная тряпка… Погодите, давайте мы сюда гномика моего посадим.
Она сняла с этажерки маленького человечка с бородой и сунула его в кабину. Человечек вдруг стал выглядеть очень воинственно и даже вроде усмехнулся.
— Али-Баба! Ну-ка, герой, мы тебя сейчас оденем, мы тебе еще и повязочку сделаем, честь по чести. — Геннадий оторвал от тряпки лоскуток и перевязал гному глаз.
— Вот! Садитесь, Маша, в эту таратайку, и поедем завоевывать мир!
— У вас хорошее настроение.
— Великолепное.
— А у меня не очень.
— Что так?
— Да так… Работа. Садитесь, чай стынет.
Геннадий помешивал ложечкой в стакане и слушал. Третьего дня упустила хорошую информацию, вчера никак не могла застать главного инженера, срочно надо дать экономический обзор. Редактор нервничает. Он хороший человек, только… Вы же понимаете, он журналист, как говорится, экстра-класса, а я пока еще так.
Какой ты ребенок, боже… Удивительный у тебя дар все принимать всерьез, взаправду, ходить на воскресники и выпускать стенгазету. Сколько тебе лет? Двадцать пять? Мне было девятнадцать, когда профессор Званцев и его компания показали мне, как выглядит наука, честь, достоинство и прочие атрибуты клубной самодеятельности. Мне было девятнадцать, тебе было чуть меньше. А сегодня я втрое тебя старше.
— Мне пора, — сказал он. — Да, одну минуту! Я ведь пришел выжать вам одеяло. Ну-ка, где оно?
— На веревке. Пока вы сооружали свой автомобиль, я все сделала.
Она сидела на диване и курила. «Глупенькая ты моя! — подумал он. — Как тебе хочется быть совсем взрослой и опытной с таким парнем…»
— Скажите, Маша, у вас есть жених? Или возлюбленный?
— Ой, Гена! Вы задаете вопросы не о том… Не по программе.
— А все-таки?
— Пока нет.
— И не будет! Кому охота нюхать эту дрянь? — Он вынул у нее сигарету изо рта и сунул в пепельницу. — Чтобы я больше этого не видел. И не смотрите на меня так, не улыбайтесь. Мне можно. Я мужчина.
— Нет, вы действительно альтруист! — рассмеялась Маша. — Вы заботитесь о моих будущих женихах.
— Дудки! — сказал он уже в дверях. — Я о себе забочусь…
Пифагор лежал на койке сморщенный и маленький, бесплотный — казалось, что одеяло просто покрывает тюфяк. Лицо было чугунным, неподвижным.
— Легче тебе? — спросил Геннадий.
— Легче… Ты, Гена, вот что… Ты как приедешь, Елене передай, порядок, мол, Герасим комнату дает. Печь я сложу. Печь, говорит, там худая… Ты меня слышишь?
— Слышу.
— Пить я… тоже пусть не беспокоится. Это просто, у меня секрет есть. Если натощак тянет, надо щей горячих, супу, все одно, лишь бы горячее. Хорошо помогает, очень хорошо.
— Я знаю… Помогает. Ты помолчи. Не разговаривай.
— Чего там… Намолчусь я скоро. Сам видишь. Какая там печь… Умираю я…
— Пахать еще будешь, старина. Не кисни.
— Я, Гена, жизнь задарма прожил. Вреда я никому не сделал, кроме как себе… А себе вред страшный причинил в самом начале своей жизни. Вроде бы что — не убивал я, в карателях не был, немцев этих положил — не сосчитать… А вот согнулся у меня хребет в самом начале, и стал я горбатым. Теперь могила исправит…
— Брось, Тимофей! Брось… Поднимут тебя! — Геннадий говорил ему какие-то слова утешения и обзывал себя последней сволочью за это глупое, никчемное утешительство, и думал, что вот умирает человек, умирает тихо, буднично, на койке… Никакой трагедии быть не должно. Умирают гении. Умирают матери. Гибнут дети… А тут всего-навсего Пифагор, человек без роду и племени.
— Не поднимут, Гена… А подняли бы — хорошо. Лечиться бы стал. От водки. И вообще… Собака-то моя я жива?
— Жива.
Дышал он кое-как, то часто и хрипло, то затихал, и кожа на лице словно бы обуглилась.
В кабинете главврача сидели заведующий отделением Кутузов и Шлендер. Аркадий Семенович набивал табаком длинные гильзы.
— Пифагор умрет? — спросил Геннадий.
Кутузов молчал.
— Аркадий Семенович! Умрет Тимофей? Да?
— Неделю протянет… Может, две… У него спайка клапана в сердце.
— И ничего нельзя сделать? Совсем ничего?
— Надо менять клапан.
— Ну так поменяйте! Аркадий Семенович! Вы же все можете…
— Ты выпей-ка воды, — сказал Шлендер. — И не ори. Здесь больница.
— Я понимаю… Только и вы поймите, Аркадий Семенович, ему сейчас нельзя умирать! Ни в коем случае! Это будет глупость и преступление, потому что он только успел родиться! Поймите…
— Не умею я, Гена. Не все я умею, к сожалению. Клапаны менять так и не научился… Это еще немногие умеют делать.
Зачем он пришел сюда? Как глупо! Да, умирает человек, которому не надо умирать. А кому надо? Эти люди ничего не могут сделать. Ничего, понимаешь? Они готовы отдать свое сердце — только что это даст? Они бессильны. И ты пришел сказать им об этом? Но, кроме них, ведь есть другие? С опытом, с аппаратурой…
— Аркадий Семенович!
— Ну?
— Мы за все заплатим.
— Прости… За что?
— Его нужно везти в Москву! Есть же там какой-то институт или клиника, не знаю… Мы заплатим. Слышите, Аркадий Семенович! Его нужно везти! Сегодня же! Сейчас…
— Да не ори ты!
Шлендер встал и бросился ходить по кабинету. Пачка с гильзами полетела на пол.
— Чего орешь?! Ты… Ты хоть когда-нибудь видел, как выглядит мертвый человек, которому ты перелил свою кровь, свои нервы, свое сердце — всего себя перелил по капле, по кусочку, — видел? Ну?! Не видел? Щенок!
— Аркадий Семенович! — сказал Кутузов. — Ну, полно… У вас сегодня с утра нервы…
— Нервы? Вот он думает, что у меня их нет… Ну, чего тебе надо? Сейчас я буду говорить с облздравотделом, жду звонка. Чихать мы хотели на вас, на филантропов! Они заплатят… Сечь! Не сечь, а драть, и Пифагора твоего в первую голову! Он потратил черт знает сколько лет, чтобы угробить свое сердце, сломать его начисто, а сейчас будут тратить драгоценное время лучших врачей, будут лечить его… Однако будут! Осознал, болван?!
Мама родная! Доктор орет… Геннадий сразу успокоился.
Шлендер нагнулся и стал подбирать с полу гильзы. Потом сел.
— Как нога?
— Ничего.
— Ездишь уже?
— Я на машине.
— Это хорошо. Слушай… Через Магадан его везти — дело кислое. Нужна прямая машина. В порту стоит сейчас красный самолетик ледовой разведки, гонят его в капиталку. Они тут пролетом. Командир машины — мой знакомый. Длинный лысый мужик, фамилия — Иванов. Запомнишь? Он возьмет… Летят они сегодня ночью, я уже звонил в порт. Только дело в том, что Иванов и вся его компания сейчас на Ключах, туда приехали какие-то сверхъестественные актрисы… Понял? Я тебе дам записку, и дуй. Оттуда прямо ко мне. Все.
Геннадий приехал на Ключи и отыскал пилота Иванова. Прочитав записку Шлендера, тот охотно согласился взять на борт самолета больного.
На Ключах был дом отдыха. Сюда свозили приезжих знаменитостей. В комнате, куда зашел Геннадий, дым стоял коромыслом, крутилась музыка.
— Гена! — раздалось из табачного дыма. — Гена Русанов? Я не брежу? Это вы? Вы здесь?
Пробираясь между тесно наставленными стульями, к нему шел Барский. Геннадий вздрогнул. Это был человек из прошлого. Маленький, круглый, очень хороший человек, которого Геннадий сейчас совсем не хотел видеть, потому что не хотел видеть никого из прошлого.
— Это наваждение, мой друг! — кричал Барский, тряся ему руку. — Друзья, рекомендую — Геннадий Русанов, лингвист, полиглот, переводчик божественного Рудаки! Но вы мне скажите — как тесен мир! Едешь на край света, и вот вам — по этому краю света ходит — кто бы вы думали?.. Гена, дайте сюда ваш стакан, я помню, успели приобщиться… Что? Ну, хорошо… А как Танюша? Сколько лет ее не видел, маленькую принцессу! Она купается в семейном счастье и не пишет старым друзьям… Или я что-нибудь не то говорю? Не то, да? Вы простите! Барский всегда умел попадать впросак…
«Господи, что он лопочет? — думал Геннадий. — Пулемет… Откуда мне знать про Таньку?»
— Но разве Таня не в Москве?
— Гена! Вы великолепны! Мы же с вами вместе провожали ее в Магадан, к мужу… Или нет? Простите, Гена. Я провожал ее с вашим другом, с Павлом. Ну, конечно! Вы уже тогда были в отъезде… Много повидали, посмотрели? Вы ведь уехали, помнится, в пятьдесят четвертом? Да-да… Танюша говорила, что у вас интереснейшая работа! Рассказывайте, мой друг! Рассказывайте!
— Милый дядя Женя, — сказал Геннадий, высвобождая руку, которую все еще тряс Барский. — Я на работе, у меня лежит… незаконченный перевод божественного Рудаки, и я тороплюсь… Вы будете в нашем поселке? Вот и отлично. Поговорим. Счастливых вам гастролей!
«Встреча состоялась, — думал он, сидя в машине. — Первая встреча с прошлым. И ничего… Напрасно я перепугался. И напрасно обидел милейшего дядю Женю… Значит, Татьяна в Магадане? Хотя да, она же мех-пушнина. А физик? Строит атомный реактор в школьной лаборатории? Написать ей, что ли?»
Геннадий мурлыкал под нос «Турецкий марш». Хорошая штука — «Турецкий марш»! На все случаи жизни. И мурлыкать легко…
Геннадий отложил ручку. Перечитал. Поморщился. Потом жирно зачеркнул последнюю страницу.
В окно постучали.
— Эй! — крикнул Володя. — Я готов!
— Я тоже! Сей момент…
Геннадий захлопнул тетрадь, на обложке которой было написано «Карьера Русанова», сунул ее в стол и вышел.
— Ты не дрейфь! — сказал он нарядному Володе. — Держись фертом. И не напейся, смотри, на именинах. Это неприлично.
— Меня никто не приглашал, Гена. Что ты, в самом деле… Отдам цветы — и амба!
— Хм… А с лестницы тебя не спустят?
Они приехали в районный центр на попутной машине и застали Аркадия Семеновича за набиванием папирос. Он молча смотрел, как два дюжих молодца держат в руках хрупкий цветок, же зная, как его поудобнее взять, и лишь когда они направились к дверям, вмешался:
— Вы что, в уме? Она же замерзнет! Бегите кто-нибудь за такси.
Когда они уже сидели в машине, началось неожиданное.
Володя сказал:
— Слушай, Генка, я не могу.
— Чего не можешь?
— Ну, не могу я к ней ехать. Понимаешь? Не умею.
— Ну и не езди.
Володя молчал.
— Ах ты, боже мой! — вздохнул Геннадий. — Вот еще чадушко же мою голову! Такую розу увели, можно сказать, и выходит даром? Что же теперь, прикажешь мне самому к ней явиться?
— Да, — сказал Володя.
— Что-о?! Наглый ты, однако, тип. Хорошо, поедем! Отобью у тебя девчонку, будешь знать.
Дверь была незаперта. Геннадий вошел в переднюю и увидел Люсю. Совсем еще ребенок. Глаза большие, удивленные.
— Здравствуйте, — сказал Геннадий.
— Здравствуйте… Ой, какая прелесть! Что это?
— Это роза.
— Я вижу, — рассмеялась она. — А кому?
— Вам, конечно. Кому же еще?.. Мой товарищ поздравляет вас с днем рождения и просит принять вот эту чайную розу.
— Ваш товарищ? А сам он не мог прийти?
— Нет. Он боится.
Глаза у Люси сделались сердитыми.
— И правильно боится… Передайте ему, что он мне надоел! Ходит и ходит следом, как тень. Сколько можно? Надо мной все смеются, честное слово, а я даже не знаю, как его зовут. Смешно…
— Его зовут Володя. Запомните… И еще запомните, милая девочка, что людей, которые вот так, как вы, смеются над любовью, ждет очень скучная и пакостная жизнь. Понимаете? Возьмите розы и поставьте их на самое видное место, а когда они завянут, засушите лепесток на память. Не бойтесь быть сентиментальной… Кто знает, будут ли вас еще когда-нибудь любить. Это бывает не часто.
— Зачем вы так говорите?
Она смотрела на него растерянно.
— Затем, что я старше вас.
— Но что ему надо?
— Ему ничего не надо. Он дарит вам цветы.
— Тогда… Зачем все это? Не понимаю.
— Очень жаль. Вы говорите — что ему надо? Ничего. Он вас любит, вы его нет; он счастлив тем, что умеет любить, а вы даже не знаете, что это такое… Вот и решайте, кому что надо. Простите, что оторвал вас от гостей…
Из комнаты выглянул старший автоинспектор Самохин. «Отец, что ли? — подумал Геннадий. — Еще не хватало…»
— Люся, ты что тут делаешь?
— Я сейчас, папа.
Геннадий кивнул головой и вышел.
— Одну минутку, молодой человек, — сказал Самохин, выходя вслед за ним. — Я вас, между прочим, знаю.
— Я вас тоже.
— Не думал, что вы после этого будете на ногах. Очень крепко вас тогда разделали… Крови было, как будто кабана зарезали… И вот что, молодой человек, давайте больше сюда не ходить.
— Почему?
— Потому, что я отец.
— Очень приятно.
— Кому приятно, кому нет. Понял? Спущу с лестницы, если еще хоть раз увижу. Тут тебе не это самое…
— Болван, — сказал Геннадий.
— Что-о?!
— Дурак, говорю. Удивительный дурак.
— Ты что?! — задохнулся Самохин. — Ты с кем говоришь?!
— Замолчите, автоинспектор. Чего разорались? Приятно вам будет, если соседи услышат, как я вас дураком называю? То-то же…
— Да я!..
Геннадий выскочил на улицу, расхохотался. Ну, вояка! Хотя кому приятно видеть, как в дом приходят всякие мазурики? Подобрал он меня не в английском клубе…
Володя сидел за домом на лавочке.
— Ну? — шепотом спросил он.
— Порядок, — так же шепотом ответил Геннадий. — Очень тронута. Сказала: ой, какая прелесть! Это про тебя, наверное.
— Значит, порядок?
— Истинный крест.
— Слушай, пойдем в ресторан? Музыку послушаем.
— Ты сходи, Володя. У меня дела.
— Ну, какие дела…
— Вот такие. Думаешь, ты один влюбленный? Может, я тоже. Будь здоров, Ромео!
«Этот Самохин встретился мне зря, — думал он. — Совсем зря. Вроде бы все забылось, а вот пожалуйста… Ну да будем надеяться, что дел мне с ним иметь не придется».
На втором этаже он отсчитал от угла третье окно и залепил в него снежком. Занавеска отодвинулась. Потом открылась форточка.
— Хулиган! — сказала Маша.
В Магадане Геннадий прежде всего пошел в адресный стол. Адрес ему написали на бумажке. Телефона нет. Это даже хорошо, свалится как снег на голову. Возгласов будет, можно себе представить. Потом он посадит их в машину и повезет катать по городу, специально не отвел сегодня «Волгу».
Открыла Геннадию пожилая женщина и сказала, что Татьяны Алексеевны нет, улетела в Хабаровск на совещание, и мужа ее тоже нет, вернется поздно, у него такая работа. Может, что передать?
— Да нет, ничего…
Только сейчас он понял, как ему нужна была эта встреча, совсем ненадолго — повидать ее, посидеть полчаса в ее доме, услышать, как она скажет певучим голосом: «Ну, что же ты? Проходи, проходи…»
Ему нужно было поверить заново: да, это было, а не приснилось однажды. Была юность. И Танькин бант. И море цветов в Тимирязевке, и новогодняя ночь, и их дружба. Ему надо было знать, что она живет, ходит, едва касаясь земли… С ним может случиться что угодно, но Танька должна остаться. Ведь что-то должно остаться?
Геннадий завел машину во двор гостиницы и отправился ужинать. Народу в ресторане было много. С трудом отыскав свободное место, он заказал ужин и огляделся. Ничего нового. Лепные потолки. Колонны. Мальчики, девочки. Лысины.
— Печально я гляжу на наше поколенье, — сказал сосед и протянул Геннадию папиросы. — Как вы думаете, что они тут делают?
— Да ведь, наверное, то же, что и мы, — усмехнулся Геннадий. — Едят, пьют, танцуют.
— Вы говорите — едят? Танцуют? Хорошо. А по сути дело идет к чему? То-то! Дело идет к тому, чтобы завести знакомство и продолжить его потом в более, так сказать, интимной обстановке.
— Ну и пусть заводят.
— А кто говорит — нет? Я не ханжа. Устанавливаю факт: физиология правит миром. А говорят — любовь. Романы пишут, гимны, видите ли, слагают. Это как?
— Старо, — сказал Геннадий и подумал, что нарвался на болтливого дурака.
— Ничего не старо. Любовь — она и есть любовь. Только это как бы сказать? — вроде вазы, что ли. Ее на стол ставят, гостям показывают, хвастаются ею… А ночной горшок, извините, он нужней. Необходимая утварь в быту, однако на стол его не ставят, нет… Его норовят под кровать, от глаз подальше. Так и похоть, именуемая ныне физиологией… А у девочки за соседним столиком, я бы сказал, оч-чень привлекательные колени. Обратите внимание.
— Ничего колени, — согласился Геннадий.
— Правда? То-то и оно… А вы, я вижу, не пьете. Это что зарок или принцип?
— Принцип.
— Да ну? Смешные принципы выдумывают себе люди. Именно выдумывают, потому что природа их не знает. Природе не до человека. Как вы полагаете? Она вполне обходится принципом относительности Эйнштейна. А? Нет, это гениально! Какую надо было иметь мозгу, какие извилины!
— Это вы про Эйнштейна?
— Про него, дорогой мой. Про него!
— Вы что, физик?
— М-м… Имею отношение.
Сосед продолжал прикладываться к стопке. Он не опьянел настолько, чтобы стать неприятным, но уже, видимо, чувствовал к Геннадию сердечное расположение — похлопывал его по плечу и говорил:
— Вы знаете, надо встряхнуться… Надо, честное слово! Мы моралисты… Или не так: мы глубоко порядочные люди, но женщины тонизируют. Как вы считаете?
— Тонизируют, — улыбнулся Геннадий.
— А я что говорю? Даже не вульгарная связь, а сам, так сказать, процесс распускания хвоста. А? Оч-чень, знаете ли, приятно чувствовать себя эдаким…
Он приблизил свое лицо к Геннадию и сказал доверительно:
— Слушай, а какого черта мы сидим в этом кабаке? Имеем мы право или не имеем? Имеем. Конечно, блюстители взвоют… Тьфу! Поедем! Без дураков, адрес надежный, девочки будут рады… Надо костями тряхнуть, пока жена в отъезде.
— А где твоя жена?
— Жена-то? Тю-тю! Улетела…
И тогда Геннадий понял. Ну, конечно, он уже видел когда-то это лицо, эти глаза под толстыми стеклами. Вот чем ты занимаешься по вечерам, уважаемый физик! Работы у тебя много, как говорит соседка…
— Оч-чень хорошо проведем время! Я ручаюсь. Это не притон, ты не думай, я чистоплотен, черт возьми…
Было бы очень сподручно прямо вот здесь, за столом, звездануть ему между глаз. Крепко бы загремел. Но нельзя. И не за что… Но коли уж так получилось, что ты Танькин муж, я тебя, ублюдка, носом в замочную скважину суну!
— У меня машина, — сказал Геннадий.
— Что у тебя?
— Машина, говорю. «Волга», понимаешь? Своя.
— Ух ты, это же черт знает как удобно! Подожди, я сейчас, коньячишко в буфете возьму, расплатимся и тю-тю! Пусть нас боги простят.
Геннадий сидел за рулем и, морщась от перегара, слушал соседа. Теперь уж не просто соседа, а Танькиного физика. Как его зовут? Фамилия Бабышев. И все. Имени не помнит. Безымянный физик Бабышев… Ах, каналья! Стукнуть бы сейчас машину о первый попавшийся столб — и точка! Летите, брызги. Стерва ты, госпожа случайность! Надо было мне сегодня подсунуть такое. Вот и Татьяна… в дым пошла. Была и нет. Стала бабой, у которой муж по девкам бегает.
— Теперь направо, — сказал сосед. — В конец улицы.
Геннадий повернул налево, к Танькиному дому.
— Ты куда?
— Надо…
Проехали два квартала. У знакомого подъезда Геннадий резко затормозил и сказал грубо:
— Выходи! Живо.
— Ты что?
Геннадий обогнул машину, отворил дверцу.
— Вылезай, говорю. Приехали. Не узнаешь? Иди, иди, второй этаж, вторая дверь налево. Ноги не забудь вытереть, недоносок… Соседушке привет.
— Да ты сдурел? Ты что? Идиот, что ли?!
Вид у физика был перепуганный. Он вышел из машины и стал дрожащими пальцами застегивать пальто.
— Ладно, хватит трепаться, — сказал Геннадий. — Ты меня не узнал, а я тебя помню. Ты — Бабышев.
— Я — Бабышев? Я? Ты пьян!
И тут Геннадий увидел, что это действительно не Бабышев. Задыхаясь от сдерживаемого хохота, он сказал:
— Нет, ты не Бабышев. Но все равно, убирайся отсюда к чертям собачьим, потому что, раз ты не Бабышев, я могу тебя побить.
Бывший физик сделал несколько шагов и вдруг побежал.
— Держи его! — крикнул Геннадий не очень громко. Темная фигура на миг остановилась, потом юркнула в проходной двор.
Геннадий продолжал хохотать. Ну и ну! Карнавальная ночь, да и только! Как он мог перепутать? У того, у Николая — он вдруг вспомнил его имя, — такая была симпатичная улыбка, и зубы ровные, и глаза совсем другие, серые, в желтую крапинку… А этот хлюст дунул, однако, здорово, даже коньяк на сиденье забыл.
Геннадий взял бутылку и повертел в руках. А что? Не очень ведь и поздно… Поднимется сейчас к настоящему Бабышеву, вот уж посмеются… Нет. Никуда ходить не надо. Все хорошо. Все чертовски здорово. Эту бутылку он увезет с собой как трофей… А Танька… Пусть останется, как была…
Он долго сидел в машине, курил. Где, интересно, тот ночной собеседник из гостиницы, вот бы ему рассказать, как бледнел сегодня от всяких эмоций этот открыватель нового социального закона… Значит, есть у тебя все-таки пушистый комочек? Бережешь про себя, любуешься, гладишь его, когда никто не видит? Давай, давай! Только не к лицу вроде бы супермену над цветочками засушенными вздыхать, письма старые ленточкой перевязывать… Ох, Геннадий, как ты мне надоел за эти двадцать семь лет!
По дороге в гостиницу вспомнил, что собирался сегодня написать письмо и читать английские газеты, решил, что сейчас так и сделает, но сделал совсем другое: заехал на телеграф, взял десять телефонных талонов, потом, уже у себя в номере, заказал междугородный разговор и долго лежал в ожидании. Когда позвонили, сказал в трубку:
— Маша? Это я. Здравствуйте. Нет, все хорошо, ничего не случилось. Просто у меня талоны на пятьдесят минут. Давайте разговаривать. Ладно?
В Магадане Геннадий случайно зашел в комиссионный магазин и увидел там крошечные шахматы из моржовой кости. Играть ими было трудно — фигуры надо было переставлять чуть ли не пинцетом. Но для музея доктора лучше не придумаешь, решил Геннадий, слегка поморщившись, когда продавщица назвала цену.
Аркадий Семенович долго вертел в руках забавные фигурки.
— Очень прилично исполнено. Очень… И сколько это стоит?
— Фи, доктор! Это же подарок.
— Смотри-ка ты! Ну ладно. А это что у тебя в бумагу завернуто? Тоже подарок?
— Угадали. Вы же любите диковинные вещи. Тем более, что эта штуковина обошлась мне совсем даром.
Геннадий развернул бумагу и протянул доктору небольшую фанерную дощечку. Она была совсем ветхой, потемневшей от времени и дождей. На растрескавшемся фоне с трудом можно было разобрать слова: «Запретная зона. Не подходить! Стреляю!»
— Экзотика старой Колымы, — сказал Геннадий. — Ездил на заброшенный участок. Там еще сохранились развалины лагеря. Вот и подобрал. Занятная вещица.
— Сопляк! — неожиданно закричал доктор. — Убери эту гадость к чертовой матери! Немедленно! Слышишь? Живо, чтобы она не пахла тут у меня в комнате! Дай-ка сюда. — Он схватил полусгнивший кусок фанеры и секунду нерешительно держал в руках. Геннадий, ничего не понимая, смотрел на доктора. Он не успел даже обидеться.
— Ладно, — сказал Шлендер. — Ничего… — Ты извини меня. Глупо…
Он вышел на кухню и сунул фанеру в печь. Вернувшись, постоял немного у окна, потом сказал, уже совсем успокоившись:
— В тебя никогда не стреляли?
— Нет.
— Ну и не дай бог, чтобы стреляли. Хотя иногда страшней стрелять самому. Впрочем, это невеселый разговор. Давай-ка лучше расставь эти диковинные шахматы, обыграю тебя разок.
— Погодите… вы что, сидели в лагере?
— Нет, я не сидел.
— Но… Я понимаю, Аркадий Семенович. Я, кажется, сделал очень бестактную глупость. Самому противно. Но почему вы так… Так болезненно отнеслись к этому?
— Потому что я гражданин своей страны.
— Да, конечно. А вас могли посадить?
— Зачем ты это спрашиваешь?
— У меня был добрый друг, биолог, старый профессор, который тоже считал себя гражданином. Однажды ему сказали, что в интересах своей страны он должен признать генетику буржуазной диверсией. Профессор был наивный чудак, он по-прежнему продолжал думать, что Родина требует от него прежде всего честности. Так вот, его посадили. Подождите, Аркадий Семенович. Конечно, его реабилитировали, сейчас он уважаемый человек. Но как же те, которые предали истину, науку, гражданственность и, в конечном счете, Родину? Они ведь знали тогда, что совершают подлость? Даже преступление! Как они живут сейчас, те самые люди, которые пинали кибернетику? Или те, кто шарахался от слова наследственность? И не только пинали и шарахались, но и травили всеми способами, вплоть до доносов и прямого предательства. Травили своих противников за честность и смелость, за вот эту самую гражданственность. Вам не кажется, что если они могут жить, то такие слова, как гражданственность, наука, ее святое горение, служение долгу и прочее, — все это уже не очень звучит. Не кажется вам это?
— Нет, Гена, мне не кажется. Вся история нашей планеты на том и стоит, что как бы не останавливали Землю, она все равно вертится!
— Через костры и плахи!
— Да! Но в свете костров мы видим лица Коперника и Бруно, а не тех, кто посылал их на костер.
— О, это уже почти гекзаметр! Давайте ближе к земле. Я спросил: вас могли посадить? Почему я спросил? Потому что перед вами тоже мог быть выбор — или наплевать себе в душу, или вот такая фанерная дощечка. Что тогда?
— Знаешь, мальчик, — Шлендер почти вплотную придвинулся к Геннадию, и глаза его сделались узкими, как щели, — ты не спрашивай меня, что бы я сделал в обстоятельствах, которых, славу богу, не было. Ты лучше узнай, что я делал в обстоятельствах, которые были. Знаешь что? Я был лагерным врачом, и каждый день делал то, чего не мог не делать, потому что меня воспитала Советская власть. Она воспитала меня гражданином. Я помогал людям не погибнуть. Ясно тебе? Так что не задавай мне больше вопросов, считай, что я ответил. И не только я. В моей… в нашей с тобой стране даже в тяжелые времена миллионы людей оставались гражданами, которых воспитала революция. Они служили ей и не думали о выборе. А если по дороге попадались прохвосты, то это еще никому не дает права смотреть на меня и на мой народ как на людей, взвешивающих каждый свой поступок с точки зрения выгоды и обстоятельств! Слышишь? Никому не дает права!
— Доктор?
— Ну?
«Он что, читает мысли?» — как-то даже суеверно подумал Геннадий.
— Так, ничего… Вы просили расставить шахматы.
Проиграв четыре партии, Геннадий спросил угрюмо:
— Вы что, разрядник?
— Нет, просто ты играть не умеешь… Давай лучше обедать.
Натянутость, которую они оба чувствовали после довольно-таки громкой беседы, понемногу исчезла. Геннадий не мог удержаться, чтобы не рассказать о мнимом Танькином муже. Шлендер долго смеялся, спросил:
— Коньячишко-то хоть хороший оставил?
— Первосортный.
— И то дело. Учить таких надо, глядишь, поумнеют. У меня тоже забавный случай был, вернее, целых несколько. Ты в карты играешь?
— Упаси боже. Я их терпеть не могу.
— Просто не терпеть — мало, голубчик. Надо не терпеть воинственно. Дело, видишь ли, в том, что меня природа наградила большими в этом отношении способностями. Я играю в преферанс, например, не побоюсь сказать, на уровне гроссмейстера, — доктор задумался. — И в другие игры тоже. Но природа — она заботлива, она постаралась оградить меня от пагубной страсти. Я не азартен. Понимаешь? Играю, как академик, с холодным расчетом и трезвой головой.
Он на минуту остановился, посмотрел на Геннадия с улыбкой:
— Только учти, голубь, это между нами. Не для печати, как говорится. Есть тут один товарищ, мы с ним старые приятели. Так вот, у него… В его, словом, организации была в свое время эпидемия: главный инженер и другие хорошие люди заигрывались до того, что едва держались на ногах. Посиди-ка ночь в табачном дыму! И, кроме того, денежки, конечно, проигрывали. Что делать? Товарищ ко мне — выручай, говорит. Научи мальцов уму-разуму. Создалось положеньице: доктор Шлендер, — и вдруг, нате вам с кисточкой, будет играть в карты. Однако надо. В районе меня как доку по этой части никто не знал. Я собрал мальчиков за один стол, раздел их, что называется, до нитки, — не за присест, конечно, пришлось поработать основательно. Потом говорю: дадите честное слово, что больше за стол, кроме как в дурака, не сядете — прощу вам долг. Не дадите — расчет. А деньги, надо сказать, проиграли они лютые. С тех пор — тишь да благодать.
— А что? — рассмеялся Геннадий. — Тоже врачебное вмешательство. Вот бы вас на Демина напустить.
— Это кто такой?
— Шофер у нас. Картежник.
— Ну, знаешь… Из пушки по воробьям стрелять. Пусть Княжанский воспитывает… Кстати, Герасим мне вчера звонил, спрашивал, как дела у Бурганова. Передай, что пока без изменений, я специально узнавал. А ты чего же к Семену не зашел в Магадане?
— Куда бы это я зашел? — удивился Геннадий. — Я и адреса его не знаю.
— И то правда, — согласился Шлендер. Откуда тебе знать? Семен о своей болезни и себе думать не разрешает, не то чтобы другим рассказывать… В больнице он, Гена. На обследовании.
— То-то, я смотрю, выглядит он неважно… А говорил — экзамены сдавать едет.
— Подлечится немного и сдаст.
— А что у него?
— У него лейкемия.
— Аркадий Семенович! Это же… — Геннадий даже привстал. — Это же… рак? Или я что-нибудь путаю?
— Не путаешь. Это рак крови.
— О господи! Хм… Чертовщина какая. Ведь это, можно сказать, человек приговорен. Или — какая-то надежда, отсрочка?
— Отсрочка самая минимальная. Год ему в лучшем случае остался. Может быть, полтора. От лейкемии еще никто не излечивался.
— Не верится… Столько у него всяких планов. Институт вот… Хорошо хоть, что в неведении человек живет. Может, оно так и гуманнее.
— Брось ты, Гена… Какое неведение! Может, оно и гуманнее, только Бурганов все знает. Давно знает. Потому и торопится. Очень он торопится. Понимаешь? Наперегонки со смертью живет… В общем, передай Герасиму, что пока никаких изменений нет. А будут — я сообщу…
Вот уже вторую неделю по утрам ему не хочется смотреть на белый свет. Чего хорошего? Откроет глаза, и надо будет идти на работу, в гараж, где у бочек с песком стоят ребята и курят. Разрушают организм. А ему нельзя разрушать организм, запретил Аркадий Семенович, сказал, что у него внутри какие-то хрипы.
Плохо человеку, когда он бросает курить. Переругался с ребятами. В столовой поднял крик, что чай холодный и в борще плавает таракан, хотя это был вовсе не таракан, а жареный лук. Молодому шоферу Курочкину пообещал свернуть шею неизвестно за что. Тогда к нему пришел Дронов и сказал, что от имени лучших людей автобазы он просит Геннадия снова начать курить. Более того, коллектив обязуется снабжать своего взбесившегося товарища лучшими сигаретами…
В гараже повесили объявление: «Шофер, будь осторожен! На трассе Геннадий Русанов!»
В субботу он возил щебенку на бетонный завод. Работалось хорошо. Концы были длинные, дорогу укатали, стоять под разгрузкой почти не приходилось. Володя по-прежнему висел у него на хвосте, но, заработав свою розу, видимо, немного поиссяк, и сейчас Геннадий снова шел первым. «Так держать! — говорил он себе. — На освещенное окно господина Флобера! Тут тебе и хлеб, и призвание, а на пенсию выйдешь, можно будет мемуары писать. Не каждый шофер умеет писать мемуары».
Помнится, в прошлом году на Курилах ему тоже выдалась такая вот светлая неделя. Проснулся однажды на удивление тихий, свежий, словно в бане побывал и квасом отпился. Долго лежал и думал — с чего бы? Откуда такое благолепие? Вспомнил — дали ему самосвал, новый, только-только обкатанный, и он в первый же день трем лучшим шоферам носы утер. Подумал удивленно — ну и что? Велика ли радость? Потом решил, что велика — он человек азартный. Игрок…
А потом случилась глупость. Смешно вспомнить — в нем заговорила порядочность. Отрыжка воспитания. Делал двадцать ездок, заглянул к учетчику — там двадцать две. Откуда? Мужик морщится. «Видишь, говорит, какая штука. Ребята свои, работаем третий год, карьер, сам видишь, не асфальт, вот немного и прибавляем. И тебе нельзя не прибавить, ты пока лучше всех идешь, конфуз получится, если у тебя меньше будет, чем у других…»
Как он был смешон в тот день! Махал руками, обличал, доказывал. Он вывел шкурников на чистую воду, его благодарили, а через неделю он вылетел из гаража с таким треском, с каким не вылетал еще ни разу. Ему преподали наглядный урок — хочешь быть принципиальным — пиши в стенгазету о том, что начальник недостаточно вежливо здоровается с уборщицей, а будешь лезть к нам в карман — убьем! Тем более, что бить его было проще простого. Пил? Куда денешься — пил… Копнули глубже — мамочки мои! Откуда Русанов попал в гараж? Из вытрезвителя… А перед этим — пятнадцать суток. А еще перед этим — драка на рыбозаводе. В газете фельетон был? Целых два. Один даже в стихах…
Рабочий день подходил к концу. Геннадий немного задержался на трассе, и, когда вернулся, в гараже почти никого не было. Только в самом конце пролета стоял лесовоз Дронова, а вокруг него ходил какой-то нескладный дядя. В нем Геннадий узнал соседа.
— Поговорили, Дмитрий Карпович, и все, — услышал Геннадий спокойный голос Дронова. — Я согласен — пусть я шкурник и захребетник, но оплата у нас по труду, и труд, выходит, по оплате.
— Так ведь на полчаса всего дел-то! Ты пойми, трубы перемерзнут, магистраль лопнет. Тогда что?
— Да хоть что. У меня принцип.
— Принцип? Ох ж сволочь ты!
Он сплюнул и пошел к дверям, но, заметив Геннадия, остановился.
— Слушай, у тебя тоже принцип? Или у тебя совесть? — голос его дрожал, довел-таки Дронов старика. — Нужно десяток труб на второе прорабство подкинуть, авария там, рабочие сидят… Ей-богу, десять минут всего! Ну, полчаса…
— Трубы далеко?
— Да нет, какой далеко? Рядом.
— Садитесь, — сказал Геннадий.
Подошел Дронов, стукнул ногой по баллону.
— Скат у тебя хреновый.
— Иди, иди, — не выдержал старик. — Иди, ради господа бога!
— Сдурел, что ли? — сказал Геннадий Дронову.
— Блаженных не уважаю, — буркнул Дронов.
Геннадий быстро управился с трубами и поехал обратно. Начинало темнеть. У поворота на зимник из-под обрыва валил густой дым. «Старые баллоны жгут, — подумал он. — Только почему так далеко?» И вдруг увидел: внизу горела машина…
Следствие шло всего третий день, а Геннадию казалось — год. Он сидел на жестком диване, смотрел на следователя и думал:
Интересно, как он ведет себя дома? Вот, скажем, пришла жена с рынка, купила мясо. Почем? У кого брала? Рябая тетка продавала? В синем платке? Знаю, как же. Штрафовал ее в прошлом году. Сны ему, должно быть, тоже снятся нехорошие, тягучие, с матерщиной…
— Ну что, Русанов, так вот и будем в кошки-мышки играть?
— Мне повторить еще раз?
— Нет, повторять не надо, я твои сказки на память выучил, Шофер ты грамотный, неужели не понимаешь — экспертиза против тебя, инспектор Самохин — человек опытный, его не проведешь. Следы на левой стороне дороги твои, вмятина на крыле свежая, водку ты пил на прорабстве. Ну? Разве не так?
— Не пил я ничего.
— Как же не пил, когда пил? Самохин сам видел.
— Не мог он видеть.
— Мог, раз говорит. Зашел ты с приятелем в магазин, взял бутылку вина и выпил прямо у прилавка. Было? Самохин не знал, что ты шофером работаешь, не пригляделся еще, зато он тебя по другим делам хорошо помнит. И я помню. Вот ведь как.
Геннадий молчал. Он смотрел, как следователь точит карандаши: зачинит, поставит в стакан, полюбуется и берет другой. Ты меня помнишь. Еще бы! Приходил в больницу тихий такой, просительный, в белом халате. Говорить тебе со мной громко не разрешали. Куда девались Рябой и Японец? А кто их знает, куда они девались. Пропали. В воду канули… Геннадию тогда было даже немного жаль следователя — трудится человек, трудится, и все без толку. Еще неприятности по работе будут.
— Значит, в магазине ты пил…
— Воду я пил.
— Ладно, не темни. Экспертиза была? Была. Что показала? Опьянение третьей степени.
— Дома выпил. Пришел и выпил. Сосед подтвердить может.
— Ну вот, сосед. Он же тебя и поил за услугу.
Следователь был человек терпеливый и добрый, но все это ему успело надоесть. Скоро на пенсию выходить, на покой, и вот такая белиберда. Хоть бы дело стоящее напоследок. Все ясно, можно в суд передавать. Шофер Русанов после работы решил подкалымить, поехал на второе прорабство, выпил там и на обратном пути вследствие опьянения заехал на левую сторону дороги. В результате — дорожное происшествие. На место выехал Самохин и установил, что ехавший навстречу Демин был вынужден круто повернуть влево, задел Русанова. Не смог удержать руль, машина упала с обрыва и загорелась.
— Эх, Русанов, Русанов, — сказал он. — Нехорошо. Подумай, что получается — человека ты не бросил, вытащил из беды, все верно, зачтут тебе это, а дальше? Товарища своего подвел под аварию и запираешься? Суд выяснит.
— Выяснит.
— Ты подожди, слушай. На тебя Демин молиться должен. Так? Ты жизнью рисковал, а его выволок. И что получается — в большом ты, можно сказать, вел себя как герой, а в малом товарищу гадость делаешь.
«Ну, иезуит, ну, прохвост! Хорошо тебя учили. Умеешь. Лазейку ищешь, подход особый, на эмоциях играешь… Да что же, в самом деле, ведь это фарс какой-то, комедия! Встать сейчас, сказать, что все они дохлые сволочи, что ему плевать… Дать бы тебе раз по темени вот этим пресс-папье, чтобы дух вон!..»
— Дайте закурить.
Следователь пододвинул пачку. В голове зашумело. Две недели не курил. Здоровье берег, хрипов в легких испугался… Ну-ну… Интересно, как оно дальше будет. Везучий ты парень, Гена…
— Опять мы с тобой в тупик зашли, — сказал следователь устало. — Может, еще одну очную ставку с Деминым устроить?
— Насмотрелся я на него. Хватит… Скажите, сколько мне дадут, если я признаюсь?
— Вот это деловой разговор! Ну, сколько? Как повернется… Учитывая, что ты человека спас, не больше года условно. Права, конечно, отберут на время. Тут никуда не денешься… Ну что, будем протокол писать?
— Да нет, просто хотел поторговаться, посмотреть, почем тут у вас признание… Еще вопросы будут?
«Наглый какой парень, — подумал следователь. — Не расколешь сразу».
— Будут. Что ты себе думаешь, Русанов? На что надеешься?
— На авось.
— Ага… Ну так. Можешь идти.
На улице было тепло, тихо, падал мокрый снег. Темнело. Фонари казались мохнатыми шарами. Кто-то окликнул его, Геннадий не обернулся и ускорил шаги. Домой. Лечь на диван и думать. Мысли путались. Сейчас он выпьет кофе, разберется. Все ерунда, затмение какое-то. Надо взять себя в руки, стряхнуть отупение. Как это вышло? Почему следователю надо, чтобы виновен был Русанов? Почему это надо Самохину? Личные счеты? Не может быть, слишком мелко… А Демин, Демин как? Это не укладывалось в голове даже у Геннадия, который в последние годы частенько упражнялся в цинизме, в упрощении и огрублении человеческих отношений…
Дома ходил из угла в угол. Не может быть. Не может… Следователь, Самохин, Демин, шофер какой-то на трассе, который видел, как они столкнулись… Откуда шофер? Никого не было. Самохин говорит — был.
Но ведь не могут же четыре человека просто так вот взять и сговориться? Но могут? Тогда что же? Ошибка? Кто-то один ошибся, напутал…
Нет, ошибиться было нельзя. Когда ты висишь в горящей машине вниз головой, придавленный баранкой к сиденью, и каждую секунду ждешь взрыва, когда тебя, полуживого, вытаскивают из кабины через разбитое стекло и ты жадно ловишь ртом воздух — в такие минуты не ошибаются…
Как он сказал тогда? «Что будем делать?» Нет, он сначала сказал: «Ну, Генка… Машине каюк, это хрен с ней, выплачу, сколько надо, а вот помирать не хотелось…»
Потом они поехали в ГАИ.
«Наверное, баллоны жгут, — подумал он. — Только почему так далеко?» И вдруг увидел — внизу горела машина.
Кубарем скатился вниз, по изрытому снежному склону. Машина валялась колесами в небо. Прицеп занесло набок. Демин! Его прицеп с наваренными станинами… Кабина ушла в снег. Стал разгребать, отвернув лицо, — пламя уже лизало капот, дверь заклинило, не поддавалась. Живой или нет — ни черта не видно, не разберешь… С размаху бьет ногой в стекло. Не берет… Броня, не стекло. Ударил пяткой, нога провалилась в кабину, застряла…
Когда отволок его шагов на сто, позади грохнуло. Геннадий не обернулся. Он видел, как взрываются машины. Демин поохал немного, потом сел. Белый как снег, тяжело дышит. Цел. Даже не ушибся. Перепугался очень.
— Ну, Генка… Запомню!
В ГАИ было накурено. Самохин пил чай. Он сидел в одних носках, промочил ноги, и сушил валенки на батарее. Узнав, в чем дело, обулся и крикнул в соседнюю комнату дежурному:
— Уехал на происшествие.
Потом обернулся к Демину:
— Ну, Николай, не ждал. Как это тебя? Ладно, на месте увидим… А ты куда, молодой человек? — Он вгляделся в Геннадия. — Ба! Старый знакомый! Очень старый… Ну-ка, садись, с нами поедешь. Свидетель. Даже, можно сказать, участник.
— Я никуда не денусь, — сказал Геннадий. — Свидетель, к сожалению. Зачем мне с вами ехать, все и так видно. Устал я очень. И потом рука, видите?
Руку Геннадий сильно порезал о стекло, когда вытаскивал Николая. Кое-как перевязал носовым платком. Кровь все еще сочилась.
— Ладно. Иди отдыхай. Завтра с утра подъедешь.
Дома, возле самых дверей, встретил соседа. Они покурили. Геннадий коротко рассказал, что и как. «Беда, — вздохнул сосед. — Надо осторожней. Чуть не погиб человек, а все через лихачество. Ну ладно, зайдем, я тебе стопку налью, а то у тебя вид нездоровый».
Геннадий поколебался было, но выпил: его сильно лихорадило. Потом вернулся к себе. Было семь часов. Маша его сегодня ждет на пельмени. Вода небось кипит, пельмени на листе разложены… Завтра. Сейчас не могу.
Смертельно хотелось спать. Где-то мелькнула мысль: «Передовой шофер автобазы Геннадий Русанов решил после работы помочь ремонтникам ликвидировать аварию тепловой магистрали. Возвращаясь из рейса, он совершил подвиг…».
«Ох и балаболка ты, милый мой», — успел он подумать и заснул, привалившись к стене, в шапке и в валенках… Шапка съехала набок. Он поправил ее и увидел, что колеса у машины все еще крутятся. Вот диво. И мотор работает, а машина вверх ногами. «Ты зачем так?» — спросил он у Демина. Тот рассмеялся. «Очень просто, метод такой… А ты что, выпил? Несет от тебя за версту. Как это я раньше не заметил?» — Он взял его за воротник и стал трясти. «Ты что? — буркнул Геннадий. — Обалдел?» — И открыл глаза. Рядом стояли Самохин и еще кто-то из работников ГАИ.
— Привет, — сказал Геннадий, позевывая. — Рано я вам, однако, понадобился. Или уже утро?
— Вставай, вставай. Угрелся. Поехали на экспертизу, посмотрим, сколько ты за воротник заложил.
— Хорошо заложил, — улыбнулся Геннадий. — Стопку до закуски и стопку после… Погоди, это на какую же экспертизу? Зачем?
— На предмет опьянения, — пояснил стоявший за Самохиным милиционер. — Обычное дело, пора бы знать.
— Так я же не на работе. Вы что?
— Экий ты, — поморщился Самохин. — Разберемся мы. Разберемся. Показания давать будешь, дело срочное, по горячим следам надо. Экспертиза для порядка, в нашем деле всегда так.
В поликлинике Геннадий дунул в трубочку и попросил у медсестры порошок от головной боли, улыбнулся, когда она сказала, что порошки приносят вред, надо меньше пить, подумал, что настроение у него сегодня какое-то смешное, уютное, и по дороге в ГАИ снова задремал в машине. Окончательно проснулся он только в дежурке, когда Демин сказал:
— Вот какое дело, Гена… Не хотел я тебя подводить, думал — ну, обойдется. Все-таки ты меня выручил. Потом… Понимаешь, как получилось: я одно, а Самохин — дока, его не проведешь. — Он кивнул в сторону инспектора, который сидел рядом и молча слушал.
— Ты, Демин, еще ответишь за попытку ввести следствие в заблуждение, — сказал Самохин. — Хоть и понимаю, что ты по дружбе.
— Ладно, — кивнул Демин. — Отвечу. Не в этом дело… Вмятина у тебя, Гена, на крыле, не доглядели мы. Потом — следы на дороге. Экспертиза. В общем, видишь, как получилось. — Он развел руками и виновато улыбнулся. — Припер меня инспектор. Пришлось сознаться, что сшибли меня.
— Не понимаю, — сказал Геннадий. — Разве тебя сшибли?
— Ладно, Гена, чего уж там… Хотел я, как договаривались, на себя вину взять или сказать — не знаю, ехал какой-то самосвал, зацепил, да не вышло вот. Теперь приходится, как было… Ты не пугайся: самое большое — за машину заплатишь, не все, конечно, я половину внесу. Помогу.
— Погоди… Это значит, я тебя сшиб?
— Артист, — вздохнул Самохин.
Демин тоже вздохнул, — неприятно товарища подводить, а что делать? Инспектор — собака, нюх у него. Сквозь землю видит.
— Ах и падла же ты, — вдруг сказал Геннадий почему-то совсем спокойно, — ты когда это придумал? Неужели пока домой ездил, мокрые штаны менял? — Он приподнялся и ударил прямо через стол.
Лицо осталось на месте. Смотрит, не отводит глаз! Он ударил еще, всем телом кинув себя навстречу этим глазам, но по дороге рука уперлась во что-то, взмыла вверх, и Геннадий, морщась от боли, рухнул на лавку. Самохин, все еще продолжая держать его, сказал:
— Ну вот и хорошо, все по науке идет. Проявил ты свою натуру… Отсидишь пятнадцать суток за хулиганство, потом поговорим.
— Не надо, инспектор, — вмешался Демин. — Я не в обиде. Понимаю. Нервы у него.
Маша вернулась с работы, поставила чайник и села распускать кофту. Очень милое занятие, увлекательное, гимнастика для пальцев. Надо бы чепчик надеть и очки на тесемке, да котенка завести, чтобы клубком забавлялся.
А что делать?
Маша кинула кофту в угол и пошла к телефону. Сейчас она услышит его сонный голос — да вот, понимаете, так получилось. Работа… Снова села к окну, взяла газету. Брумель прыгнул на два метра девятнадцать сантиметров. Ну и что?
Сколько сейчас? Половина седьмого. Люди идут и идут. Все время хлопает дверь Бам-бам! Стучит и стучит. Неудобно, что дверь рядом. Раньше не замечала. Вот опять… И снова не он. Шаги она его узнает. А дверь за всеми захлопывается одинаково.
Не позвонил. Не приехал. Она сидит и думает, поджимая губы: капризничает. А вдруг?.. Да нет, ничего не вдруг, просто ему надоело, сколько можно…
Она говорила себе, что нет, неправда, в отношениях между людьми не может, не должно быть всяких там уловок. Женская гордость? Она понимает, пусть женская гордость, но разве это значит, что она должна делать каменное лицо, казаться равнодушной, говорить «нет», когда все равно скажет «да»? Или, может быть, она действительно была уж очень откровенно рада всякий раз, когда он приходил, сидел рядом, плел косички из бахромы на скатерти.
Когда просто был здесь.
Все у нее не так. Не как у людей. Честное слово. Подруги ходят со своими милыми в кино, гуляют в парке, стоят в подъездах и слушают стихи; они вздыхают, томятся, ждут, красиво переживают и два раза на день рассказывают ей об этом. Потом кто-нибудь из них приглашает на свадьбу. Все как положено. А она привела в дом. Кормит блинами. Рубаху ему выстирала… Ходит в халате, в переднике, выбивает с ним на улице матрац. Какие тут стихи. Сидит и молчит по два часа кряду, потом заговорит. Лучше бы молчал. Она теряется. Начинает с чепухи. С мелочей. Какой-нибудь факт или случай, и вдруг — ей иногда кажется, что это нарочно, просто, чтобы подразнить ее, — переходит к обобщениям, к выводам, которые она не знает, как опровергнуть. Хотя знает, что это не так… Строит и строит свою мрачную башню, потом раз — и нет ее. Рассыпал. Улыбнется и скажет: «А может, не так. Слова, знаете, страшная вещь…».
Она совсем не знает его. Не знает — и любит. Как же так? А вот так. Геннадий сумел бы и здесь построить длинную теорию. Теоретик… На что она рассчитывает? Чего ждет? Думает пригласить подруг на свадьбу? Как бы не так. С такими глазами, как у него, не женятся… Ходит и ходит. Почему бы нет? И если захочет — останется. Она ни на что не рассчитывает, просто любит. Пусть теоретики разбираются…
На кухне загремел ведром Фокин. Вернулся из Магадана. Он теперь на дальних рейсах. Может, спросить? Не видел, мол, Русанова? Он мне, понимаешь, нужен… Для газеты.
— Русанова не видел, — сказал Фокин. — Не до газеты ему теперь. Не слышала? Темная история, никто пока толком не знает. Говорят, то ли сшиб он там одного парня, то ли наоборот. Вроде обгорел. Я сам слышал мельком, заезжал на базу путевку отметить.
Она секунду молчала.
— Фокин! Как это… обгорел?
— Обыкновенно. На бензине ездим, не на воде… Да ты что? Фу, дуреха, не реви, честное слово! Жив и здоров, раз в больницу не положили. Чуб опалил — и вся история… Погоди!
Она бежала к редакции. Фокин перепутал. Конечно, перепутал. Это не Геннадий. Он не может лежать, укутанный в гору бинтов — вместо лица, головы, рук — одни бинты! Не может… Он сидит ждет ее… Телефон молчит. Не отвечает… На базу? Нет, сразу к нему. Машина у редакции. Витя, милый, скорей. Не спрашивай, надо. Понимаешь — надо! Вот здесь, видишь, — дом с наличниками? Все…
Дверь открыла одна из дочерей, сказала, что дома никого нет, все на работе. Хотя нет, дядя Гена был, куда-то вышел. Вы заходите.
Слава богу: «вышел», значит — ходит.
На столе тикает будильник. Смешной, пузатый. С колокольчиком. У нее тоже был такой, мама купила, когда она пошла в школу. Был у нее долго, ходил еле-еле, по настроению, путал время и до конца своих дней терпеть не мог, когда его по утрам засовывали под подушку. Верещал, как резаный поросенок.
Маша взяла веник. Подмела. Что с ним? Диван заправлен кое-как, белье раскидано. Такой всегда чистюля… Не до порядка, видно. Ну ладно, займемся уборкой. Она смела со стола объедки, собрала окурки. Так… Закурил, значит, снова. Чайник поставил прямо на стол, на какую-то бумагу. Штемпель университета. Может быть зачислен… Хорошо. Ответили все-таки… Листы раскидал, потом не найдет ничего. Куда бы сложить?
Машинально раскрыла тетрадь в клеенчатом переплете.
Она знала, что читать нельзя. Некрасиво. Но не подумала об этом даже после того, как перевернула последнюю страницу. Ей стало холодно. Как мог он? Нет, не о ней, о ней он просто так, для общего тона… Да и неважно… Как мог он так колесовать себя? За каждым словом — боль! Придуманная боль! Эти слова — глупые, злые, никчемные, они кривлялись здесь, на страницах его тетради, они кричали, норовили ударить побольней, подвздох, по горлу… А он?
Надо быть очень больным, чтобы так писать.
Ей захотелось плакать. Уткнуться носом в подушку и лить слезы. Отплакаться за все. Она боялась, что он покалечен, а он, может быть, хуже, чем покалечен… Раны зашивают… Но и болезни лечат! — слышишь? — любую болезнь. Даже рак. Если захватить вовремя.
Вот таким образом, Мария Ильинична. Плакать будешь потом. Куда это все сложить? Идиот. Кидает бумаги, письма. Расхристанный неврастеник. Не думай, я не буду щадить твое самолюбие. Пусть я поступила гадко, но я прочла и все знаю. И скажу тебе об этом…
В коридоре зашаркал ногами Геннадий. Открыл дверь. Все на месте, руки и ноги целы, чисто выбрит. Ничему не удивился.
— Здравствуйте, Маша.
— Гена, что случилось? Мне Фокин рассказал…
Он тяжело опустился на стул. Рука перевязана, бинт несвежий, в темной, запекшейся крови.
— Ничего, Машенька… Ничего. Просто я проиграл. Вам не приходилось проигрывать? Трудная штука… В прошлом году один летчик поднялся выше всех на спортивном самолете, а когда садился, об него ударился голубь… Понимаете — голубь! Самая мирная птица. Погибли оба… А ведь он почти выиграл.
Геннадий отвернулся к стене и негромко добавил:
— Вы уходите. Маша. Уходите… Геннадий Русанов кончился. Нет его больше.
Как все изменилось за этот час! Ну нет, она не уйдет от него так просто. И никуда его больше не пустит. Хватит. Поиграл с огнем, обжегся…
— Гена! Ты можешь сказать, что случилось?
Он поднял глаза — совсем больные.
— Устал я, Маша…
Она сняла с вешалки пальто, шапку.
— Одевайся! Быстро одевайся, и едем ко мне. Ты меня слышишь, Гена? Не сиди, не горбись. Тебе хочется, чтобы тебя пожалели? Так я тебя жалеть не буду. Некогда.
Он лежал на спине и чувствовал, как по лицу бегают солнечные зайчики. Это форточка — то захлопнется от ветра, то снова откроется. Было тихо и покойно, не хотелось открывать глаза. «Кажется, я заснул, — подумал Геннадий. — Странно. Совсем не хотел спать. Маша уговаривала — спи, спи… Вот и заснул. Ненадолго. Полчаса, наверное, не больше. Сейчас я скажу: Машенька, знаешь, я что подумал? Давай мы с тобой поженимся, чего в самом деле… Ой, Гена, скажет она, ты сейчас говоришь сам не знаешь что, просто устал и расстроился, а я сижу рядом, глажу тебя по голове, и тебе со мной хорошо. Вот ты и говоришь всякую ерунду. Умница какая, подумаю я, а вслух скажу: нет, что ты, Машенька, правда, давай поженимся…».
Геннадий открыл глаза. Никого нет. Перед ним на стене смешное пятно, похожее на гирю с ручкой, а рядом на стуле записка: «Сиди и жди. Скоро буду». Все понятно, ночь проспал как миленький. Брюки измяты, голова всклокочена. Герой. Чаю бы сейчас.
Он сел, закурил. В углу скромненько стояла раскладушка. Геннадий по привычке стал сочинять фразу о том, что ежели ты водишь в дом мужика, то нечего ломаться и спать на раскладушке, но тут же осекся. Вспомнилась Маша. Вчерашняя, новая Маша. Хрупкая маленькая девочка, которая любит, которая, пусть на один только вечер, стала сильной и взрослой. Она уже не смотрела ему в рот, не слушала все, что он говорит, с благоговением и восторгом, она взяла его, как котенка за шиворот, и привела сюда, на этот диван. Ему было плохо, очень плохо; он сидел, согнувшись, смотрел в пол и считал половицы. Была боль, тупая, отчаянная, она стояла колом в груди, сдавливала голову. «Дальше! — требовала Маша, и он говорил. Все, с самого начала — с Москвы, с Чистых прудов, с Курил, — говорил неторопливо, тихо, словно пересказывая давно надоевшую историю. Потом замолкал. «Дальше. Дальше!»…
Здесь был какой-то провал. Помнит только, что сидел, весь напрягшись, и ждал: сейчас заговорит она, будет наставлять, опровергать или утешать, в лучшем случае. Нет, просто положила ему руку на плечо, сказала: «Ты очень плохо выглядишь, Гена. Очень. Тебе нужно спать…». Он обнял ее. Неловко, как-то сбоку, уткнувшись носом в ухо. «Подожди, глупый. Я положу тебе подушку. Ну как, удобно?». Да, удобно… Пять минут полежу вот так, ни о чем не думая, прогоняя боль… Ничего не случилось. Просто — это сон… У него на шее маленькая теплая рука, шевелит пальцами, гладит его… Завтра вечером они пойдут к Шлендеру. Вместе с Машей… Черт возьми, может, ничего никогда и не было, все это приснилось, пришло в бреду?
Геннадий умылся, выпил стакан холодного чаю. Представил себе, как уснул вчера, положив Маше голову на колени, как она, должно быть, долго сидела, боясь его потревожить. Ох, Машенька, гони ты меня. Добра не будет…
Ну что ж, надо идти. Начинается день. Идти… куда? Предварительное следствие закончено, ждут какого-то типа из Магадана. От работы на машине его отстранили, пусть, мол, пока послесарит. Нет уж, дудки, так перебьюсь. В гараже шум, Герасим поехал в ГАИ объясняться, Шувалов чуть ли не митинг устроил…
Сегодня Геннадий чувствовал себя почти спокойно, по крайней мере, мог рассуждать. Вчера и все эти дни ему было очень скверно. Он говорил себе: вот что получается при столкновении стихии с интеллектом. Я готовил себя к умной и тонкой игре, а Демин себя ни к чему не готовил и оказался сильней. Ты бы мог, как он? Нет, не мог… Демину что? Жил себе и жил и сам не знал, кто он? Случай представился — узнал. Сделал свое дело и опять живи дальше. А тебе могло быть хуже, ты вою жизнь изо дня в день, чем бы ты ни занимался и с кем бы ты ни был, — все время помнил бы, что ты фальшивый…
Ему казалось чуть ли не знамением, что вот первый раз за все эти месяцы он был самим собой, Геннадием Русановым, не взвешивал каждый свой поступок, каждое слово, первый раз сделал не то, что было надо делать, а то, что сделалось само собой, — он не взвешивал скрупулезно — за и против? — он просто взял и сделал…
Жизнь куда логичней, чем все наши рассуждения. И если на Званцева есть Шлендер, а на Демина — Бурганов или Княжанский, это, знаешь ли, терпимо. Вполне терпимо. А подлецы… что ж, так даже интересней. Чтобы было с кем драться. А скис ты просто от неожиданности. Растерялся. А чего теряться? Наоборот, все понятно. Справедливость, как ты сам изволил выразиться, в нашем мире торжествует? Торжествует. Вот и поборемся. Вылезем из этой истории с честью.
«Сиди и жди», — просит Маша. Чего ждать? Уйти и больше никогда не сметь приходить сюда — вот что тебе надо. Он придвинул блокнот, написал: «Машенька!..» А дальше? Не знаю, что дальше…
Геннадий вышел на улицу и возле столовой еще издали увидел Шлендера. Встречаться с ним сейчас не стоит. Хватит старику со мной нянчиться… Перед Машей — ладно, но перед ним я больше не хочу стоять раздавленный.
Свернуть, однако, не успел. Ладно, будем помалкивать.
— Ты что тут бродишь? — спросил доктор.
— Отгул у меня, — соврал Геннадий.
— Отгул? Это хорошо! Ты обедал? Идем, щец похлебаем. Дело есть.
«До чего же он бывает разным, — подумал Геннадий, когда они сели за стол. — То балагур, анекдотчик, то академик — ни больше, ни меньше, то вдруг как гимназист примется рассуждать о смысле жизни, о любви, ударится в сантименты, то, как сейчас, — хорошо поработавший грузчик, дорвавшийся наконец до еды и пива».
— Значит, так, — сказал Шлендер, отодвигая тарелку. — Начнем сначала. Вездеход ты водить умеешь?
— А что?
— Интересуюсь.
— Умею. Я на нем полгода работал.
— Талантливый ты человек.
— Талантливый, — кивнул Геннадий. — Очень я талантливый человек, Аркадий Семенович. На гитаре играю. Романсы пою. Даже старинные. Боксер я знаете какой?
— Знаю, — сказал Шлендер.
— То-то. И еще вы знаете, какой я скромник.
— Нет, — серьезно сказал доктор. — Этого не знаю. Я скромных не люблю. Они просто холодные и нелюбопытные люди… Отгул у тебя, говоришь, на сколько? На день, на два?
— На неделю.
— Ух ты! Значит, так: в тундру со мной хочешь?
— Понятно. У вас нет шофера.
— У меня есть шофер, только у него жена с девочкой в Магадане в больнице лежат. Просится их навестить.
Поеду, решил Геннадий, хоть на несколько дней удеру отсюда, пусть она вертится без меня, вся эта свистопляска. Вернусь на готовое. Суд так суд, только бы скорей. Ты волшебник, доктор, ты как будто знал, что мне нужно. А мне нужно уехать от людей, от разговоров, от Геннадия Русанова.
Вслух, однако, он решил поторговаться.
— А зачем мы туда едем?
— Клизмы ставить, — рассмеялся доктор. — Ну зачем врач едет в тундру? Профилактика, осмотр. Мало ли что…
— Понятно. Кроме харчей и суточных, что я буду за это иметь?
— Мою личную благодарность.
— Сгодится.
— Кроме того, ты будешь иметь чертовски интересную жизнь, по крайней мере на эти несколько суток. Обещаю. Тундра — раз? Понимаешь? Олени, настоящие, живые, с рогами, — ты их видел когда-нибудь? Оленина, настоящая, с луком, — ее ел? То-то! А куропаток ты стрелял? Словом, ты едешь со Шлендером, а со мной скучно не будет. Это я тебе обещаю!
— Сгодится. А когда ехать?
— Прямо сейчас… Домой тебе забежать не надо?
— Все на мне, — сказал Геннадий. — Поехали. Только в тундре меня еще не видели, архаровца… Полчасика для устройства личных дел дадите?
— Жду тебя у больницы, — сказал Шлендер.
Геннадий заспешил в редакцию. Маша встретила его с подшивкой газет в руках.
— Что-нибудь случилось? — спросила она. — Я же сказала: сиди, носа не высовывай.
— Напугал я тебя, однако, — рассмеялся Геннадий. — Теперь каждый раз при виде меня ты будешь вздрагивать… Ничего не случилось.
— Сейчас ты на человека похож. А вчера я и вправду перепугалась. Такой ты весь был… Не знакомый… Уснул, как щенок. Мне даже будить тебя было жалко. Я хотела…
— Маша, — перебил ее Геннадий. — Я сейчас уезжаю в тундру. Со Шлендером. Дня на четыре.
— Поезжай, — не сразу ответила Маша.
— Мне это нужно, понимаешь? Я не могу… Пусть она вертится без меня, эта свистопляска!
В кабинет вошел Карев.
— Мария Ильинична, вы обещали… — Он осекся, посмотрел на Геннадия. — Здравствуйте, молодой человек.
— Антон Сергеевич, — сказала Маша, — это Геннадий Русанов. Познакомьтесь.
— Мы знакомы, — сухо кивнул Карев.
«Вот и все, — подумал Геннадий. — Великолепный финал. Глупее не придумаешь. Черт меня дернул тогда за язык… Теперь я стою перед ним голенький».
— Мы знакомы, — повторил Карев. — Вы уже поговорили? В таком случае, Геннадий Васильевич, прошу вас на минуту ко мне. Я вас не задержу…
Они сидели напротив друг друга. Карев, подперев голову рукой, внимательно смотрел на Геннадия. Геннадий, неудобно примостившись на краешке стула, отводил глаза.
— Ловко получилось, — наконец сказал он. — Ну что ж, можете меня разоблачать.
— А собственно, в чем? Я как-то не улавливаю…
— Прекрасно вы все улавливаете! И все хорошо помните.
— Помню. Чаек у вас был отменный. И термос удивительный. Я только однажды видел похожий, его сделал монтажник Семен Николаевич Бурганов. Не слышали о таком?
— Это его термос и есть. Как видите, дорожки сходятся.
— Вот оно что…
— Товарищ редактор, — вызывающе сказал Геннадий. — Вы ведь меня не затем пригласили, чтобы о чаях разговаривать.
— Да-да… Я понимаю, вас расстроила встреча со мной, со свидетелем вашей сомнительной бравады. А ведь вы, помните, собирались… Хм… Стучать золотыми подковами по черепам дураков, как говорил Алексей Толстой… Эх вы, сильная личность! Сразу и скисли.
Но Геннадий уже пришел в себя. И успел разозлиться.
— Проигрывать надо красиво! — сказал он. — Хотите, я помогу вам написать опровержение на все, что вы печатали в своей газете о передовом шофере Русанове? Безвозмездно помогу.
— Опоздали, Геннадий Васильевич. — Карев вытащил из стола картонную папку и положил перед Геннадием. — Полюбуйтесь!
Геннадий перелистал бумаги. Это было целое досье — вырезки из газет, докладные записки, копии решений товарищеского суда и коллективное письмо шоферов Курильского рыбозавода. Первым подписался под ним тот самый учетчик, которого Геннадий имел когда-то неосторожность уличить в приписках.
— И давно вы это храните?
— Порядочно… Архивы у нас захламлены, так что можете взять на память.
— Но ведь на эти письма надо было ответить?
— Мы ответили. Написали, что привыкли судить о человеке по его делам, а не по тому, что пишут о его прошлом. И не по тому, что он сам о себе рассказывает на заснеженных горных перевалах.
Карев на секунду словно бы расстегнулся, глаза его под пенсне весело блеснули.
— Спасибо, — тихо сказал Геннадий.
— Не за что… Но когда будете еще раз оттачивать параграфы своего социального закона, не поленитесь обосновать мотивы, по которым я вернул вам эти бумаги. А когда обоснуете — можете поделиться. Мне будет любопытно.
— Я, пожалуй, пойду, — сказал Геннадий после паузы.
— Идите… Кстати, вы обещали Марии Ильиничне статью о целесообразности контейнерных перевозок. Вы не забыли?
— Я ничего не забываю, Антон Сергеевич. У меня хорошая память…
Утром, выходя из дома, она знала, что надо делать. А теперь сидит у себя в кабинете, перебирает бумаги, и мысли скачут, как зайцы. Это тебе не очерк писать о передовом шофере. Тут думать надо… Пойти к начальнику милиции? Да, конечно, хотя она представляла, как ее там встретят. Вежливо, с улыбкой — работают они давно в полном контакте, что называется, — а в глазах: не мешала бы ты нам делом заниматься.
Но самое главное, она совершенно не знала, о чем и как будет говорить. Есть какие-то следы, вмятина, есть автоинспектор, и он установил, что виноват Русанов. Все это они скажут Маше, вернее, не Маше, а корреспонденту Строговой. Так и так. Экспертиза, показания. Что она им может противопоставить? Сказать — я ему верю? Лучше уж тогда сказать — я его люблю.
Вчера, когда Геннадий уснул, она долго не могла прийти в себя. Не верилось, что это случилось рядом, вот здесь, у них в районе. Демина она хорошо помнит, обыкновенный парень. Чуб у него из-под шапки торчит. Да нет, такого не бывает! А если бывает, то об этом надо кричать, бить в колокола, а Демина… Ну что с ним делать? Раньше ставили к позорному столбу. А сейчас?..
Она пыталась убедить себя, что вся эта история волнует ее в первую очередь как журналиста, и в то же время понимала, что да, как журналиста это ее интересует вообще, а вот сейчас, сию минуту, ей надо что-то делать потому, что это касается Геннадия.
Неужели только вчера она приехала к нему и читала эти нелепые, злые слова, увидела его в дверях — словно постаревшего сразу, бледного, с капельками пота на лбу?
Теперь она знает о нем все. Или почти все. Он сидел на диване, нахохлившись, словно мокрый воробей, и говорил. Монотонно, тихо, как будто рассказывал о каком-то далеком и неинтересном знакомом. Маша пыталась хоть на минутку представить себя на его месте — какой бы она стала, пройдя по его дорогам, — но не могла. Она просто не прошла бы по ним.
Сейчас она как бы заново перечитала эту тетрадь в клеенчатом переплете и уже не спотыкалась, как вчера, не вздрагивала от каждого слова. Все было понятно. Только он еще ничего не понял.
Семь лет он ходил по обочинам. Пил. Смотрел на мир сквозь мутные стекла случайных пристанищ.
Он не видел ничего, кроме бережно хранимого отчаяния. Что это? Слабость? Трусость? Безволие? И слабость, и страх, и ранимость, и, наконец, простая привычка при малейшей трудности, а то и просто так хвататься за рюмку — все смешалось и спуталось в эти годы… И вот постепенно, как щит, а лучше сказать, как скорлупа, начало складываться его отношение к людям…
А сейчас? Сейчас это еще просто инерция. Он живет, работает, смеется, играет в снежки и каждый день стряхивает с себя все, что успело налипнуть, пока он ходил по обочинам.
Маша посмотрела на часы. Одиннадцать. Пора идти в милицию. Она улыбнулась, вспомнив, какое смешное, почти детское выражение было у Геннадия вчера, когда он спал, уткнувшись носом в подушку. Она испытывала материнскую нежность к этому большому, взлохмаченному человеку с круглым мальчишеским затылком.
Начальник отделения милиции Горышев встретил Машу приветливо, усадил в кресло и попросил дежурного никого к нему не пускать. Внимательно выслушал, потом подумал немного и спросил:
— Простите, Мария Ильинична, но я как-то не понял толком, что же вас все-таки интересует?
Маша поморщилась. Действительно — что?
— Лев Васильевич, это дело не совсем обычное, правда?
— Да как вам сказать? В нашей практике подобные вещи случаются не так уж редко. Человек совершает преступление и пытается возвести вину на другого.
— Даже на того, кто его спас?
— Сколько угодно… Но почему вы думаете, что Демин напрасно обвиняет Русанова?
— Я ничего не думаю, — сказала Маша, сообразив, что отвечать надо именно так. — Но пока вина одного из них не доказана, мы обязаны считаться с обоими вариантами. Так ведь?
— Несомненно.
— Значит, Русанов может оказаться невиновен?
— Может.
— Это решит суд?
— Конечно. До суда он всего лишь обвиняемый.
— А Демин?
— Почему же Демин? Видите ли, Мария Ильинична, против Русанова улики довольно серьезные, я бы даже сказал — неопровержимые улики. А против Демина? Всего лишь голословное утверждение человека… М-м. Ну, которому выгодно так утверждать. Вы понимаете?
— Понимаю… Но давайте все-таки представим, что Русанов окажется невиновен. Суд оправдает его. Но суд состоится, и судить будут человека, который рисковал жизнью, чтобы спасти негодяя.
— Какого негодяя? — мягко перебил ее Горышев. — Ну, зачем же так, Мария Ильинична?
— Простите… Но все-таки давайте представим себе эту картину. Не появится ли у людей после этого мысль — а стоит ли вообще вмешиваться? Гибнет человек — пусть гибнет! Раздевают его, грабят — пусть грабят, потому что помоги ему — и не угодить бы самому на скамью подсудимых.
— В этом есть резон… Конечно, есть. Но — такова специфика нашей работы. И потом, если он невиновен, его же оправдают. Чего вам еще надо?
— Но перед этим его будут судить! Это же нелепо!
— Ничего нелепого в этом нет, дорогая Мария Ильинична, — сказал Горышев с доброй и усталой улыбкой. — Суд призван судить… Но я вас понимаю. Вопросы морали сейчас глубоко волнуют общественность, а значит, и вас, журналистов. Вы хотите сами посмотреть — а не напутало ли следствие? Что за улики, где они? Наломают эти милиционеры да следователи дров, просто беда с ними. Так ведь? — Он снова улыбнулся. — Мы предоставим в ваше распоряжение весь материал. Ознакомьтесь, разберитесь… Глядишь — и нам поможете.
«До чего вредный мужик, — думала Маша по дороге. — Знает ведь, что я ни бельмеса во всем этом не понимаю. Радуется! А чего радуется? Сейчас натравлю на вас Антона Сергеевича, он разберется в этих уликах… Противное слово какое — улики… Откуда вмятина? Геннадий сам ничего понять не может. И потом…»
Она даже остановилась — так внезапно пришла ей в голову эта мысль. Геннадия могут осудить. Могут. Судебные ошибки бывают, и не так уж редко. Откуда они? Из-за небрежности и равнодушия судей, предвзятости следствия или в силу стечения обстоятельств? Но все ли равно… Лучше бы он… Она не решалась даже про себя закончить эту фразу. Лучше бы он действительно сбил Демина. Все было бы просто. Понес наказание, и только.
Карева в редакции не было. Болен, лежит дома с температурой. Кто еще может помочь? Аркадий Семенович уехал в тундру.
Вот так. Сиди и думай. Единственный советчик — письменный стол. Она оделась и пошла к Антону Сергеевичу домой. Что особенного, надо же проведать человека. Не забыть бы только спросить о здоровье.
Карев сказал:
— Действительно, странная история. Насколько я разбираюсь в людях, Русанов так поступить не мог. — Он слабо улыбнулся. — С его гонором и наглостью он скорее бы чужую вину на себя взял… Но этих соображений, я думаю, недостаточно?
— Недостаточно, — кивнула Маша.
— Так-так… А что делать?
— Не знаю…
— Помнится, Мария Ильинична, я поручал вам заняться Русановым? Задание не выполнено. А? Так вот, продолжайте заниматься.
— Антон Сергеевич! Вы знаете, что такое юзовый след? Что такое деформация продольная и поперечная, и как установить какие-то там точки касания? Я не знаю…
— А вам и не надо, Машенька, — корректный Антон Сергеевич никогда не позволял себе так называть ее. — Вот что, Машенька, я вам сейчас дам один очень старый и неоригинальный совет. Хотите? Поезжайте на базу, к ребятам. Они все-таки шоферы. А я… Я потом скажу речь.
— Что вы скажете? — не поняла Маша.
— Речь скажу! — Он посмотрел на нее из-под очков. — Не верите? Думаете, Карев не умеет говорить речи? Еще какие умеет! Не хуже, чем Плевако.
Что такое тундра, знают все. В тундре водятся олени, комары и карликовые березки, стоят яранги. Над ярангами летают вертолеты, радостная детвора машет им руками. Тундра обязательно ровная и гладкая. На то она и тундра.
Тайга обязательно непроходимая. В тайге бурелом, лесные пожары, медведи и деревья толщиной с водонапорную башню.
За неделю Геннадий узнал, что тайга — это всего лишь сопки, поросшие редким кедрачом, а тундра — те же сопки, поросшие еще более редким кедрачом. По крайней мере, таков был колымский вариант тайги и тундры.
Яранги ему понравились. Но не очень. Ему больше понравилась бревенчатая гостиница, в которой они пили чай в последний вечер перед возвращением. Их было трое — он, Шлендер и молодой врач Николай Петрович Быков, которого они везли из тундры в цивилизованные места.
Аркадий Семенович сказал:
— Знаете, друзья, кому я всю жизнь завидовал? Ни за что не угадаете. Вот ты, Гена, думаешь кому?
— Представления не имею.
— Нет, ну а все-таки?
— Наверное, Генри Форду. У него на яхте киль из золота и гальюн корейской черешней отделан.
— М-да… А вы, Николай Петрович?
— Трудно сказать. Я завидовал разным людям. Мечникову. Пири. Потом Кибальчичу. Его судьба меня потрясла, но, откровенно говоря, я бы себе другой судьбы не хотел.
— Благородно…
«Зараза, — подумал Геннадий, косясь на доктора Быкова. — Как дрова пилить, так тебя нет, руки бережешь, а судьбу выбирать — ты первый благодетель человечества».
— Ну а вы, Аркадий Семенович? Вы же начали.
— Я завидую д’Артаньяну.
Быков усмехнулся:
— Веселый народ, эти мушкетеры.
— Мушкетеры не то, голубчик. Не то. Они гулены, повесы, рыцари красивых дам и бархатных камзолов, отчаянные храбрецы — и только. Я говорю о д’Артаньяне. Вспомните — человек прошел через всю жизнь с единственным плащом и шпагой. Менялись кардиналы, короли, уходили друзья и старели возлюбленные, а он по-прежнему шел по пыльным дорогам Франции, пил в трактирах вино, спал сегодня в хлеве, завтра во дворце, он по-прежнему был молод. И счастлив. Понимаете? Он был в пути. Его друзья знали, куда им надо, они приходили и оставались. Их цель была слишком близка. А у него… Черт его знает, какая там цель… И все-таки — удивительный человек! Ухитрялся быть щедрым без гроша в кармане, служил сегодня одному, завтра другому — и всю жизнь оставался честным. Он даже грустить умел с улыбкой, даже страдал и то весело, потому что все это преходяще. Главное — он живет хорошо.
— А вам не кажется, Аркадий Семенович, что вы интерпретируете д’Артаньяна несколько односторонне? — спросил Быков.
Геннадий сочувственно посмотрел на Шлендера. Тот усмехнулся.
— Ладно, бог с ним, с д’Артаньяном… Сейчас хозяйка придет, пора собирать вещи и в дорогу.
Хозяйка гостиницы, плотная рябая тетка, мучилась зубами. Она то и дело возникала на кухне, охала, держась за повязанную щеку:
— Никакого спасу нет. Может, соли положить, Аркадий Семенович?
— Ну, положи.
— А полегчает?
— Да ты положи, там видно будет.
— Чего класть-то даром? Может, лучше компресс? Как думаешь, Аркадий Семенович?
— Пять лет я тебя знаю, Варвара, — сказал Шлендер, наливая кипяток. — И все пять лет ты вот такая нудная тетка. Чего ноешь? Эка, зуб болит. Ты вот что… Ты бы мне пару полотенец казенных одолжила. А то портянки у меня совсем изорвались… Вам не требуется, Николай Петрович?
— Нет, — сказал Быков. — Не требуется. — И стал укладывать мешок, размышляя при этом, что, конечно, это Север, Колыма, он все понимает, но и тут надо вести себя в рамках. Шлендер, видимо, опытный хирург, но взять хотя бы сегодняшний случай. Даже мальчишка не позволил бы себе поступить столь легкомысленно. Руки хирурга! Ведь это же сокровище, это рабочий инструмент, а он пошел с Геннадием пилить дрова, и вот пожалуйста — пила соскочила, теперь доктор ходит с перевязанной рукой. И доволен. Хорошо, что ранка небольшая, а могло бы кончиться иначе — хирург без пальца! Черт-то что!
— Пора, друзья, труба зовет, — сказал Шлендер, переобувшись. — Как думаешь, Гена, за ночь доберемся?
— Доберемся, если я по дороге не усну.
— Ты не уснешь, — пообещал Шлендер. — Я буду храпеть знаешь как? К тому же мы по дороге заедем к братьям Пестрихиным, отдохнешь немного. Любопытный народ, охотники, живут бобылями. Шкуру мне медвежью обещали. Грех не заехать.
…Несколько километров Геннадий держался хорошо укатанного зимника, потом свернул в распадок: так намного короче. Дорога от совхоза шла замерзшим руслом реки, однако сильно петляла, обходя возвышенности и перелески.
Завтра Новый год. Геннадий везет стланик, ветки выбрал поразлапистей, пушистые, елка должна получиться отменная. А игрушки? Что-нибудь придумаем — конструктор развесить можно, Машиного гномика посадить, будет за деда-мороза.
Неделю назад ему стоило больших усилий не думать ежеминутно о том, что произошло. А сейчас не думалось само собой. То есть думалось, конечно, но как-то странно: приеду — разберусь, если все еще не утряслось…
Фары осторожно нащупывали дорогу. Машина грохотала, лязгала, но за всем этим Геннадий чувствовал, прямо-таки слышал, как тихо там сейчас, в этой темной колымской ночи. Ни огонька, ни дыма. Где-то впереди — охотничий домик. А позади — оленьи стада…
Вчера ему подарили чаат, длинный аркан из сыромятного ремня, что он с ним будет делать, с этим арканом? Ловить за хвост удачу? Подарок, правда, заслуженный. Все даже охнули, когда он с первого же броска поймал чаатом оленя. Потом еще одного… Бригадир сказал: «У тебя хорошая рука» — и почему-то подарил торбаса. Геннадий смеялся: «Варежки надо, варежки, раз руки хорошие!» Бригадир покрутил головой: «Без ног нет и рук», но тут же принес меховые варежки. Геннадий смутился — эдак он тут всех оберет.
Впереди бежала ночь. Мороз еще с утра пошел на убыль, и сейчас в белых полотнищах фар крутились снежинки. Приемник давно молчал, сели батареи, зато из-за спины, перекрывая шум мотора, доносился храп. «Бегемот толстокожий! Ну и здоров же ты спать…»
Храп внезапно прекратился.
— Эй, пилот, — позвал из глубины машины Шлендер. — Где летим?
— Да так, летим себе, — лениво ответил Геннадий. — Шлепаем помалу.
— Просеку проехали? Так, давай посмотрим… — Он пересел к Геннадию, протер окно. — Ни черта не вижу… Ага! Как раз подъезжаем. Давай сейчас вправо, вон на ту сопку, видишь? С тремя зубцами.
Геннадий остановил машину. Засветилось окошко, хлопнула дверь. Высоченный мужик, Тимофей Пестрихин, разогнал собак и повел гостей в дом. Вид у него был заспанный.
— Я тебе рад, — сказал он, когда все уселись в большой бревенчатой избе. — И вам рад, молодые люди. Ты что, Аркадий Семенович, заночуешь? Или по пути?
— Да нет, старина, ночевать нам некогда. Повидаться заехал, чайку попить. Дорога дальняя, сам понимаешь. Водитель устал, пусть ноги разомнет. А мы поговорим пока… Степан-то где?
— Поднимется сейчас. Живот у него схватило… А скажи, Аркадий Семенович, давно я хотел тебя спросить, это правда, что Полуэктов помер?
— Правда, Тимофей. Два года назад.
— Ага… Ты же вроде и рассказывал. Так… А у Сабениных, слышно, двойняшки родились?
— Родились, — кивнул Шлендер. — Скоро в школу побегут.
— Скажи… Время идет, не успеваешь оглянуться. Ну, а еще какие новости?
Геннадий приготовился к тому, что гость и хозяин разведут тары-бары часа на полтора, поудобней уселся в угол возле печки, вынул сигарету, но прикурить не успел, потому что голова сама собой нашла удобную точку опоры. Проснулся он минут через двадцать. Мужчины все еще сидели за столом, но ни еды, ни чая на столе не было.
— Резать его надо, Тимофей, — донесся голос Шлендера.
«Тебе бы все резать, пират, — сонно подумал Геннадий. — Все бы кромсать… Погоди, о чем это они?»
— Ох, не ко времени, Аркадий Семенович, — вздохнул Тимофей. — Нет, ты подумай, самый, можно сказать, сезон, самый песец идет, а ты — резать.
— Помрет иначе.
— Помрет? Ну, тогда что ж. Тогда режь.
— Проспал я, кажется? — спросил Геннадий. — Что случилось? Кого тут резать надо?
— Степана. Аппендицит у него. Запустили, дикари, сечь их некому.
— Кто ж его знал, думали — так просто, животом мучается, — удрученно оправдывался Тимофей. — Оно вишь как обернулось.
— Понятно. Значит, лишний пассажир, — бодро сказал Геннадий. — Ты не беспокойся, довезем полегонечку.
— Не довезем, Гена… Нельзя его везти. Его надо резать сейчас. Как вы думаете, Николай Петрович?
Наступила тишина.
— Надо, — сказал наконец одними губами Быков, и Геннадий даже при свете керосиновой лампы увидел, как он побледнел. — Надо. Но…
— Геннадий обеспечит свет, — перебил Шлендер. — У нас в машине переноска. Чепуха, было бы о чем говорить. На один аппендицит, можно сказать, два хирурга.
— Один хирург, — сказал Быков.
Шлендер покосился на свою перевязанную руку.
— Пустяки. И один справитесь.
— Но я… я не хирург, Аркадий Семенович!
— Вы еще никто, Николай, — мягко сказал Шлендер. — Но аппендицит, однако, вырежете. Не паникуйте.
Быков немного помолчал, потом вспомнил.
— У нас нет новокаина.
— Я знаю.
— Аркадий Семенович! Я не могу, не буду резать живое тело! Я ведь сделал всего несколько операций, и то, вы понимаете, с опытными хирургами… Я не могу без наркоза!
— Слушайте меня внимательно, Николай Петрович. Вы, конечно, вольны поступить, как найдете нужным, но я вам советую поступить так, как того требуют обстоятельства. — Шлендер говорил тихо. Лицо его потемнело. — Вы и сейчас будете оперировать с опытным хирургом. Это, во-первых. А во-вторых, больной будет находиться в состоянии гипнотического сна.
Он неожиданно улыбнулся и добавил;
— Так что распаковывайте свой мешок.
Быков удивленно поднял голову.
— Вы?..
— Я, голубчик. Я. Пять лет занимаюсь психотерапией. И, говорят, успешно… Ну-ка, Тимофей, брата просмотрел, теперь шевелись. Живо чугун с водой и кастрюли, какие есть. Все это выскобли, чтобы блестело. И простыни давай. Есть простыни? Так… — Он огляделся. — Геннадий, ты уже понял, что тебе надо делать?
— Да, понял. Я обеспечиваю свет.
— Не только. Тяни переноску, потом будешь ассистировать. Ясно? Николай Петрович тебе покажет, что и как.
— Аркадий Семенович, я крови боюсь.
— Слушай, — тихо сказал Шлендер. — Тебя я уговаривать не буду. Сил не хватит. Понял? Делай, что я сказал.
«Ну, чертовщина! — подумал Геннадий. — В ассистенты попал. Скальпели-зажимы подавать. Б-р! А доктор Быков, нет, вы посмотрите! Доктор Быков расправил крылья, в глазах эдакий блеск появился, вот-вот полетит. Подменили человека. Что значит вовремя цыкнуть…»
Николай Петрович доставал инструменты. Вид у него действительно был совершенно спокойный, деловой. Движения неторопливы.
— А что, Николай, это не липа? — не удержался Геннадий. — Ну, я имею в виду гипноз. Несолидно все-таки. Знахарством попахивает.
— Нет, — сказал Быков, — это медицина, а не балаган. Понимаешь? Не подмостки. Тут все правдиво до конца.
— Еще бы! За час до смерти вы сулите больному многие лета.
Быков обернулся и поднял палец.
— Ты меня не так понял!
«Ну, пропал, — подумал Геннадий. — Вот дурачок, вызвал джина из бутылки! Сейчас он будет говорить о врачебной этике…»
— Потом, потом, Коленька, — поспешно отделался Геннадий. — Переноску тянуть надо.
…Степан выглядел бодро, хоть и неряшливо. Редкая черная щетина на бледном лице казалась засохшей грязью. Он с любопытством оглядел выскобленный добела стол, на который ему предстояло лечь, и сказал:
— Принять бы надо перед делом. Как считаешь, Аркадий Семенович?
— Я считаю, отчего бы не принять? — Он посмотрел на Быкова. — Сердце у него отличное.
Тот кивнул. Аркадий Семенович налил в кружку граммов сто, подумал и добавил еще.
— На-ка. Да приступим…
Операция была долгой. По крайней мере, так казалось Геннадию. Он не видел лица Степана, но видел Шлендера. Тот сидел, низко нагнувшись к Степану, и что-то говорил, быстро, торопливо, почти шепотом. А может, он просто молчал, и это вовсе не Шлендер, а Степан бормотал во сне, шевелил губами… По вискам у Шлендера текли тонкие струйки пота. Геннадий старался не смотреть туда, где, схваченная простынями, билась живая рана… Этот Быков, он умеет, смотри-ка ты. Как настоящий…
Потом они все четверо сидели на кухне и ужинали. За перегородкой едва слышно посапывал Степан. Доктор Быков все еще переживал операцию, но теперь уже переживал бурно и смотрел на всех блестящими глазами.
— Ах ты, черт возьми! Ведь это же… Нет, не знаю! Расскажи мне год назад, я бы не поверил!
— Да полно, Николай Петрович, — охлаждал его Шлендер. — У вас впереди таких операций не счесть.
— Все равно! Где-то клиники, рефлекторы, ассистенты, вся медицина рядом, а тут, в избе, за сто километров от жилья, от ближайшей аптеки человека вытащили! Вы гений, Аркадий Семенович!
— Бросьте, Николай. Вот вы действительно молодец. Первая операция, да еще в таких условиях…
Николай сразу присмирел и сказал:
— Теперь так, Аркадий Семенович. Я остаюсь здесь, а вы завтра, когда выспитесь, поезжайте. Верно? Тимофей говорит, что в семи километрах тут стоят геологи. У них рация, так что в случае чего я сообщу. Вот. Ну, а дня через три можете прислать машину.
Шлендер кивнул. И Геннадий подумал, что именно Быков останется здесь, наплюет на Новый год и на все свои дела, потому что у этого Быкова сейчас на всем белом свете нет человека ближе, чем Степан, которого он сегодня видит первый раз в жизни и которого будет помнить до гроба.
Утром чуть свет его разбудил Шлендер. Хозяева еще спали. Быков тоже. Аркадий Семенович сидел за столом и пил чай. Вид у него был нездоровый, глаза припухли, лицо казалось серым, оплывшим. «Понятное дело, — подумал Геннадий. — Гипноз, это тебе не хухры-мухры. Сплошные нервы. Досталось бедняге…»
Ополоснувшись ледяной водой, сел к столу.
— Это здорово выматывает?
— Ты про что? — не понял Шлендер.
— Я про гипноз.
— Наверное. Должно, по крайней мере, выматывать. — Он посмотрел на Геннадия, устало улыбнулся. — Не знаю, Гена. Честное слово, не знаю. Какой там гипноз? Я и представления о нем не имею.
— А как же?..
— Да вот так же… Обстоятельства, и ничего больше. Не пропадать же парню из-за того, что у нас новокаина нет. А Быков… Ты поставь себя на его место, думаешь, лучше бы себя вел? Я и говорю Степану: резать тебя будет доктор молодой, пикнешь — хана тебе, кишки наружу.
— Ну, знаете… — Геннадий посмотрел на доктора с каким-то суеверным восхищением.
— Ты слушай дальше. Хана, говорю, тебе будет, Степан, ежели пикнешь. Понял? А он мне сочувственно так отвечает: да ты, Аркадий Семенович, не переживай. Не волнуйся. Ну — резать! Экая беда. Потерплю, не маленький. Ты мне только дай принять для аппетита… Ну, вкатил я ему полтораста граммов, и весь наркоз.
Поднимаясь из-за стола, добавил:
— Так что во всей этой истории один порядочный человек был — Степан. Герой, меньше не скажешь. А мы лопухи. Нам бы за наше художество по выговору закатить следовало… Вот такие пироги, Геннадий. Давай-ка заводи машину. День сегодня какой, видал? Самый новогодний.
…А все-таки ты молодец, рыжий дьявол, — думал Геннадий уже по дороге. — Ты умеешь не только красиво говорить о подвигах и героизме. Операцию сегодня ночью делал ты, потому что главное — это не резать и зашивать, главное — сделать так, чтобы неожиданная операция посреди тайги обернулась рядовым случаем… Храпит себе сейчас, как будто ничего и не было. Д’Артаньяну завидует… Никому он не завидует. Густо умеет жить. Хорошо. А ты, Геннадий? Ты завидуешь. Шлендеру завидуешь, Герасиму, Володьке Шувалову. Многим. Завидуешь им черной завистью. Они живут. А ты играешь в жизнь.
Недавно он бежал в тайгу. Сейчас ему хочется домой. Казалось, стоит лишь приехать, оглядеться, и он поймет, наконец, что-то главное, необыкновенно важное. И никому не будет завидовать. Только себе… И, кажется, подходит время набраться мужества, чтобы сказать: ты дрянной, неграмотный философ. И упрямый. И кокетливый: ты говоришь себе — не пойду к Маше. А сам пойдешь. И будешь по дороге говорить: я иду потому, что мне больше некуда. Тоже неправда. Ты специально для нее везешь елку. А сегодня вечером…
И вдруг подумал: сейчас в дежурке автоинспектор Самохин пьет чай и пишет. Пишет и пишет. Подшивает листы в дело шофера Русанова…
Карев сказал:
— Вот и занимайтесь им дальше. Это вам, если хотите, задание.
Милый Антон Сергеевич, как вы не понимаете, что мне очень трудно этим заниматься, потому что должна быть беспристрастна и не могу быть беспристрастной: я люблю Русанова и ненавижу Демина, ненавижу его не потому, что он подлец вообще, а потому, что он устроил все это с Геной… Ох, не допускала бы я баб до серьезных дел!..
Вот с таким примерно настроением она приехала на базу, отыскала Княжанского и попросила собрать ребят.
— Дело свинское, — сказал Герасим. — Такое свинское, дальше некуда… Мы-то хорошо знаем, как оно есть, теперь другим доказывать надо.
Маша попыталась быть объективной.
— Факты против Русанова, — заметила она.
— Факты? Ну, факты как повернуть… И потом — плевать на факты! Доведись, к примеру, что меня бы Геннадий сшиб по нечаянности, а потом из огня вытащил — я бы на него заявил? Ни в жизнь! А Демин раз на такое пошел, значит, он паскуда, простите на резком слове!.. Вот и считайте, кому надо верить?
— Это психология, — вздохнула Маша.
— Я не знаю, психология это или не психология, а только ребята наши все злые, как черти… На суде я, между прочим, буду общественным защитником.
— А вы уже знаете, как защищать?
— Немного знаю. Только он, дурак, сам все портит. Удрал, а за него чешись… Ну ладно, вы с ребятами поговорите.
Стали собираться шоферы.
— Я на базе пятнадцать лет, — сказал пожилой шофер Сорокин. — Научился, слава богу, белое от черного отличать. При такой скорости, если бы они столкнулись с Русановым, от Генки бы тоже ничего не осталось. А тут, видишь, вмятиной всего отделался.
— Почему вы думаете, что скорость была очень большая?
— Слепому ясно. Вон куда Демина закинуло, метров двадцать кубарем пахал.
— Лихач он давний, — заметил кто-то.
— Ну, это дело десятое. Русанов, как известно, тоже не тихоход.
— Все грешны…
— Я вот что скажу, — вмешался молодой парень, бывший сменщик Геннадия. — Меня глубоко волнует… — Он встал и одернул пиджак. — Меня волнует не столько сама эта история, сколько ее моральная сторона… Вы понимаете? Факт отсутствия человечности…
— Чего отсутствия? — рассмеялся Герасим.
— Подлец этот Демин!
— Ну вот, теперь ясней.
— Ладно, чего там, — сказал Дронов. — Парень дело говорит… А Геннадий, хоть и с загибами, но честный. Я ручаюсь. Сподличать не может.
«Надо ближе к делу», — подумала Маша.
— Все это очень хорошо. А дальше? Будет суд, вы все встанете и скажете — он парень хороший, отпустите его. Так?
— Найдем, что сказать, — заверил Дронов.
— Неизвестно еще, кого судить будут.
— Не извольте беспокоиться, — сказал Герасим. — Шофер — мужик вдумчивый. За баранкой сидит день-деньской да размышляет. Только главное — это не допустить, чтобы суд состоялся. За отвагу судить нельзя.
— А если он все-таки гробанул Демина? — спросил кто-то.
— В жизни всякое бывает. Может и так быть, конечно. — Герасим помолчал. — Если гробанул, его судить будут. Но мы должны до суда выяснить, кто виноват, а суд пусть установит ему наказание. Не знаю, может я предлагаю это в нарушение судебных правил, но так вернее. Как вы думаете, Мария Ильинична?
«Это уже кое-что, — подумала Маша. — Это уже дельные слова. За ними я сюда и ехала».
— Надо устроить товарищеский суд, — сказала она.
— Над кем?
— Ну, не суд, а разбор, так сказать.
— Собрание?
— А почему бы и нет? — подхватил Герасим. — Открытое. Прямо на базе. Пусть соберутся шоферы, приедет следователь, автоинспекция. Они нам скажут, что и как. Мы им скажем. Очень может выйти полезная штука.
— Это дельно! — поддержал Дронов.
— Приезжайте завтра в ГАИ, — сказала Маша Герасиму. — Постараемся вместе протолкнуть эту идею.
В тот же день у Маши было еще две беседы.
Самохин сказал:
— Шоферское дело такое — знай себе не столько вперед смотри, сколько назад оборачивайся. Для напоминания. Впереди у тебя стекло, а позади у тебя решетка. Вот и поглядывай на нее, помни: что не так — и небо в клеточку. Между прочим, кое-кому нагорит, чтобы в людях разбирались. А то берут из-под забора, права ему в зубы — и поехали! Мы это дело пресечем.
Демин негодовал:
— Что же получается? Я, выходит, должен виновным себя признать? Чтобы дружкам-товарищам потрафить? Пристали — «неблагородно»! Чего тут неблагородного? Я своим карманом за чужого дядю расплачиваться не буду. Что он меня спас, спасибо ему, конечно. Хоть и тут ничего особенного: испугался, вот и спас. Не вытащи он меня, загремел бы лет на пятнадцать.
— А кто бы узнал? Вас же никто не видел.
— Мало ли что не видел. Инспекцию не проведешь.
— Значит, вас действительно никто не видел?
— Ну и что?
— А Самохин говорит, что шофер проезжал какой-то.
— Шофер? Значит, проезжал. Вы меня на слове не ловите, товарищ корреспондент. А Русанова я сперва сам хотел выгородить, да не получилось. Что же мне теперь, на попятную?
К вечеру у Маши голова шла кругом. Она вернулась домой, села за стол и сказала себе, что целый час Геннадий будет существовать для нее только как шофер Русанов.
Попробуем. Демин, когда приехал в ГАИ с Русановым, ничего не сказал, не обвинял Русанова. Лишь потом, выехав на место, инспектор установил, что виновен Русанов. Так. Значит, герой может быть трусом, может лезть в горящую машину и — предавать товарища, и наоборот — человек, обязанный жизнью товарищу… Готово, запуталась! Ясно что? Ясно, что если виноват Демин, значит, подлец только он, если Русанов — подлецы оба. Почему? Да все потому же — нельзя обвинять человека, который тебя спас. Но минутку! Ведь Демин хотел-таки выгородить Русанова? Что же получается? Получается замкнутый круг.
Наступило тридцать первое декабря. С утра она стала ждать вечера, потому что к вечеру должен вернуться Геннадий. Он вполне может проехать прямо домой и встречать Новый год с Княжанскими, но это и неважно. Главное — приедет. Из совхоза звонили, что вездеход вышел. Она думала о всяких других делах, но другие дела куда-то отодвинулись, а вечер был все ближе и ближе.
Перед самым концом рабочего дня к ней в редакцию пришел молодой парень, в котором она узнала Володю Шувалова с автобазы.
— Вы занимаетесь Русановым? — спросил он.
— Как это — занимаюсь?
— Ну так. У нас говорят, что приезжала корреспондент из газеты, будет защищать Русанова. Я как раз в рейсе был.
— В этом смысле я, — улыбнулась Маша.
— Тогда вот что… — Шувалов посмотрел на дверь и сказал: — Имею кое-что сообщить.
Часы стучали прямо возле уха.
Вот наказанье, подумал он, еще не проснувшись, и вдруг вспомнил, что она здесь, рядом, протянул руку и тихо-тихо, чтобы не разбудить, обнял ее. Спит… Устала, бедняжка, вчера ведь Новый год встречали. А сейчас на кухне треск стоит, посуду моют. Елкой пахнет…
Открыл глаза, поморщился. Лежит один, дурачина, подушку обнимает. Шпильки на кровати раскиданы. Непорядок! Он улыбнулся, вспомнив, как они вчера с доктором ворвались в поселок без четверти двенадцать, с лязгом и грохотом подкатили прямо под ее окна и сели за стол, едва успев раздеться. Маша вытащила его на кухню, закрыла дверь, уткнулась головой в грудь…
Этой ночью, когда она тихо, совсем тихо присела рядом и обняла его, зная, что он не спит, хоть он и лежал, закрыв глаза, когда она прильнула к нему с трогательной храбростью, он испугался, что ему снова, как раньше с другими, станет тоскливо-гадко от этой близости, оттого, что она лежит рядом и спит с блаженно-глупым лицом…
Он знал, что наступит утро, когда ты думаешь, что вот еще одна, все повторилось, та же кровать, те же ласки, слова…
Такое утро хуже похмелья.
А сегодня он всю ночь, даже во сне, ждал утра, ждал рассвета, чтобы она проснулась и открыла глаза. Он не боялся похмелья. И не боялся признаться себе, что будет снова ждать ее — вот здесь, рядом, на своем плече…
— Маша! — позвал он.
Там, на кухне, соседи. Черт с ними.
— Маша! Иди сюда. С Новым годом!.. Ой, не могу! Почему у тебя на переднике свиньи нарисованы?
— Это не свиньи, Гена. Это три поросенка. В детском саду такие вещи знают. Как ты себя чувствуешь?
— Как молодой бог. Даже чуточку лучше.
— Хочешь, я тебе испорчу настроение?
— Не испортишь.
— Испорчу. Ты знаешь, что тебя с работы выгнали?
— Конечно, знаю.
— Откуда?
— Я умный, догадался. Что еще делать с человеком, который, во-первых, под следствием, а во-вторых, прогулял целую неделю? Гнать в шею!
— Ты стал такой храбрый!
— Я стал храбрым, Машенька. Честное слово! Ты посмотри — солнышко светит, воробьи чирикают.
— На Колыме нет воробьев. И вообще, вставай. Чайник кипит.
— Подожди, сядь. Чем ты занималась без меня?
— Сдавала минимум на звание кандидата юридических наук.
— Нет, серьезно?
— Я серьезно, Гена. Что мне еще делать, если ты такой? Подставляю свои хрупкие плечи. Скоро у меня будут мешки под глазами и землистый цвет лица.
— Машенька, а тебе не кажется, что ты меня ущемляешь? Мою мужскую гордость? Я хочу защищаться сам! Твое место на кухне, у очага, за выкручиванием байкового одеяла. Почему ты меня не слушаешь?
— Потому что даже близнецы на базе думают о тебе больше, чем ты сам. Пришли ко мне, когда я там была, и говорят: «Это что же получается? Нам в Париж надо, французский у нас хромает, нам Рислинга бить надо, а мы еще не в форме, и вот такая чепуха: Русанова куда-то таскают…» Очень огорчены!
— Психи! — рассмеялся Геннадий. — Только знаешь что? Может, нервы дороже? Дело-то кислое, как ни поверни. Самохин такого случая не упустит. И пойдет… Пьяница, три раза права отбирали. А тут еще… документы у меня не очень.
— Да, все трудно.
— Может, черт с ним? Ну, выплачу я за машину. Не посадят же меня? Начну все сначала. Я теперь на ногах. А Демина где-нибудь втихаря удавлю. Не до смерти, а так, чтобы и у внуков синяки были.
— Куда лучше сделать это на людях.
— Лучше-то, конечно, лучше…
— Знаешь, Гена. Вот сейчас я за тебя уже почти спокойна. Ты действительно на ногах. И мне важен не столько ты, сколько Демин. Понимаешь? Я хочу показать его людям. Хочу, чтобы люди видели и знали: да, демины есть! Их нужно бить, как ты говоришь, только не втихаря, а публично!
— Ты стала такой кровожадной. Маша! А не прищемят зайцу хвост?
— Не прищемят. Привлечены лучшие силы района.
— Ну да? А кто?
— До конца следствия некоторые вопросы не оглашаются, — важно сказала Маша. — Азбука. Учиться надо. Я пойду завтрак готовить. А ты вставай.
Геннадий оделся. Сел на подоконник. Маша — умница! Он, конечно, немного ломался перед ней, дурачина. Старая привычка, по губам бить надо. Она повторяла его мысли, потому что вот уже несколько дней он думал о том, что главное — это Демин. Себя защищать? От кого? От Маши? От Шлендера? От ребят? Они ему верят. Надо защищать людей от деминых. Надо давить их! Это столкновение очень вовремя. Для него, по крайней мере. В юности он столкнулся со званцевыми и проиграл. Отступил. Бежал, неся потери. Теперь он будет драться! Только не за место под солнцем, а за то, чтобы деминых просто больше не было. И званцевых. И русановых тоже. Чтобы не было озверевших трусливых щенков с замашками суперменов! Гадость какая…
— Марья! — закричал он. — Иди сюда.
— Что такое?
— Можно, я буду звать тебя Марьей?
— Ты меня за этим и позвал?
— Нет, я позвал тебя, чтобы сказать: мне было очень хорошо кататься с доктором по тундре, но еще лучше мне сидеть рядом с тобой.
— Спокойней, ты хочешь сказать?
— Спокойней.
— Когда-то ты говорил, что каждый юноша мечтает стать юнгой на океанском пароходе.
— Это не я говорил, а Бабель.
— Все равно.
— Нет, не все равно. Бабель уточнял: до тех пор, пока юноша не женится… У тебя, кстати, нет желания родить мне сына?
Она отошла к окну, отвернулась.
— Я тебя очень люблю, Гена. Очень сильно. Я сделаю все, что ты захочешь, потому что у меня нет сейчас других желаний, кроме как делать то, что хочешь ты… И только одного я не хочу сейчас, одного боюсь… Я не хочу, чтобы ты сейчас… растерянный, усталый… чтобы ты заставил себя поверить, что любишь меня. Или просто остался со мной потому, что… провел здесь ночь… Ты меня понял? И не надо говорить сейчас об этом. Очень тебя прошу.
И снова, как вчера, она подошла к нему и уткнулась головой в грудь.
Фокин только что вернулся из дальнего рейса и поставил порожнюю машину под окнами возле дома — шоферы иногда разрешали себе не отгонять машину сразу. Увидев Геннадия на кухне, спросил:
— Соседями, выходит, будем?
— Еще чего! Я не умею жить в такой клетушке.
— К себе заберешь?
— У нас морганический брак, — очень серьезно сказал Геннадий.
— Это как же? На два дома?
— Вроде того.
— Чудеса… Ты вот что, Гена, ты не думай: я твое местоположение не раскрываю, но ребята беспокоятся. Я им сказал, что видел тебя. Велели передать, что ты паразит.
— Очень тронут, старина. — Он посмотрел в окно, увидел машину. — Очень тронут. Если ты не хочешь, чтобы я был паразитом, дай мне ключ от машины. Завтра к обеду пригоню. Тебе все равно в ночь.
— Не болтай, — сказал Фокин.
— Я по старой трассе поеду. Никто не увидит, не бойся.
— Не болтай, говорю. У меня трое детей, Гена. Понял? Их кормить надо.
Он ушел к себе, а Геннадий стал думать, как же теперь быть? Попутку в праздничный день не поймаешь. Этот Фокин трус несчастный! Разве он бы отказал товарищу, который соскучился по друзьям? И вообще, все его бросили. Марья бродит по своим таинственным делам. Ладно, он объявит голодовку и будет читать подшивку «Пионерской правды» за прошлый год.
Вошел Фокин.
Протянул ключ.
— Я приехал, лег спать, ничего не знаю. Понял? Ключ у меня в телогрейке всегда, а телогрейка, сам понимаешь, в коридоре висит. Каждый может взять, тем более такой бандит, как ты.
— Ах, Фокин! — сказал Геннадий. — Я утираю слезы. Ты настоящий мужчина, а я настоящий бандит, это все знают. Передай Марье, что я поехал за чистой сорочкой.
Он прогрел машину и выехал на старый проселок. Большая красная «Татра» уютно фыркала, струилась теплом и бежала неторопливо, вполсилы, нервно вздрагивая на ухабах. Она была ухожена, как призовая лошадь. Геннадий почувствовал к Фокину прямо-таки нежность, и не за то, что он дал ему машину, а за то, что машина у него была такой вот обжитой, домашней.
Дорога петляла меж редких лиственниц. На ветвях сидели глупые куропатки, хлопали глазами. Они знали, что стрелять их уже нельзя и что Русанов, кроме того, никогда в жизни не держал в руках ружье. Но он научится и будет привозить домой полную кабину дичи, потому что куропатка — птица вкусная, а дорог, кишащих куропатками, у него впереди много…
Маша недавно спросила, правда, очень осторожно, что он думает делать дальше? Было бы очень заманчиво сесть к столу, напрячь волевой подбородок и сразу решить. Сразу — и точка! Решать между тем пора. У него бесспорные способности к языкам. Он почти специалист. Он мог бы принести больше пользы как лингвист. Но у него бесспорные способности шофера, и — вот это, пожалуй, самое главное — ему не хочется сейчас ничего другого, кроме как быть шофером. Отличным шофером. Лучше всех!
У него в комнате тюки книг. Он много читает. Занимается. Переводит сейчас Рудаки. Добавляет еще один перевод к десяткам уже сделанных. И когда он захочет быть самым лучшим переводчиком, то тогда поговорим. Пока ему не хочется.
Так что, Марья, если ты согласна хлебать щи из одной миски с простым шофером, милости просим. Шофер обещает, что будет в своем деле наилучшим.
Кроме того, этот шофер тебя любит, потому что ему захотелось иметь с тобой один дом и приходить в этот дом сразу же после работы, а любовь — это, наверное, и есть желание приходить домой…
В общежитии Геннадия встретили сначала сдержанно: что там ни говори, а бегать в тундру не ахти как остроумно. Лешка-близнец картинно вытянулся возле двери и продекламировал:
— Дураки! — сказал Геннадий. — Такие стихи похабите! Как жизнь?
— Какая у нас жизнь? — сказал Дронов. — У нас будни. А ты, говорят, проявлял в тайге чудеса мужества и героизма? Тебя вроде бы наградили именным оружием?
Геннадий достал из кармана чаат, отошел в дальний угол комнаты и выкинул вперед руку.
— Ой! — закричал Дронов. — Ты что делаешь, бандит?! Пусти!
— Ловко!
— Аркан! Честное слово, аркан, — захлебывался Алексей.
— Это и есть мое именное оружие, — сказал Геннадий, снимая с Дронова петлю. — Подарок знатного оленевода в знак дружбы и расположения. Понимаешь, бледнолицый?
— Я понимаю, что олени — бедные животные, — помотал головой Дронов. — Чувствительно, ей-богу. Что же, их прямо вот так за горло и таскают? А гуманизм? И вообще, ты строганину-то хоть ел?
— Не торопись, дружок. Вечер воспоминаний после ужина, в полном составе бригады. А сейчас я домой. У Герасима небось руки чешутся.
Герасим был настроен мирно. Он сказал, что сегодня праздник и не стоит портить друг другу настроение, а завтра видно будет.
— Завтра я тебе с удовольствием дам по шее.
— Сделай одолжение. Только сначала скажи, как с работой? Выставили? Приказ уже был?
— Не было приказа.
— Это как же?
— Не твоя забота. Тебе там письма принесли. На столе лежат.
Он сел на тахту, потрогал выпирающие пружины. Старье. На столе чайник, окурки, книги. Скатерть в пятнах. Благоустроенная огневая точка. Блиндаж. Интересно только, что я делаю на этом огневом рубеже — обороняюсь или отсиживаюсь?
Геннадий вскрыл конверт.
Где-то были сигареты. Ага, вот они. В такой духоте сидеть невозможно! Он отдернул шторы, пыль хлопьями посыпалась на пол. Открыл форточку. Теперь хорошо. Теперь можно читать дальше.
Геннадий сложил письмо. Ну вот, все на месте. Все есть. Есть и Танька, и аэросани, и вездеходы, и доктор Шлендер. И Мария. И даже поганец Демин тоже есть.
Шлендер долго смотрел на Геннадия, потом сказал:
— Ну, знаешь!..
И снова стал укладывать в ящик книги. Геннадий про себя улыбнулся — сейчас доктор разведет пары и выскажет ему наконец все, что он о нем думает, скажет, что таких мерзавцев надо топить в помойном ведре, потому что — что же это такое? За тебя, болвана, головой ручаешься, на преступление, можно сказать, идешь, права тебе, как порядочному, выправляешь, а ты мало того, что снова влип в какую-то историю, — ты даже не посчитал нужным сказать мне об этом!..
Все это доктор, видимо, подумал про себя, потому что вслух только спросил:
— Ты уже расцеловал Машу?
— Почему, доктор? — удивился Геннадий.
— А ты не задирайся! Ты иди и расцелуй ее!
Он оторвался от книг, достал папиросы.
— Можно считать, что Демин и Самохин стоят перед нами на коленях и каются. Дело в том, голубчик, что тебя проиграли в карты. Ты не бледней, это не так, как в уголовных романах описывают. Проще. Маша привела ко мне твоего дружка Шувалова, а Шувалов принес мне слухи. Всего лишь слухи, но сегодня я их проверил. По моей, как говорится, части. Помнишь, я тебе рассказывал о том, как отучивал играть кое-кого? Самохин тоже был среди них. Так вот Самохин проиграл Демину три тысячи рублей, и долг до сих пор не уплачен. Ты улавливаешь связь? Понимаешь, о чем я?
— Да, — сказал Геннадий. — Я улавливаю связь. И мне, откровенно говоря, тошно. Я ждал всего, но не такой неприкрытой мерзости.
— Теперь-то я их обоих выпотрошу!
— Аркадий Семенович! А это удобно — при всех, так сказать, признаться, что вы были вхожи в дома картежников?
— Вполне удобно! Дело в том — зачем я был туда вхож? Для их же блага! Мое правило знаешь какое?.. — Тут он слегка осекся и добавил уже не так уверенно: — Я посмотрю… Если твои друзья и ты сам ничего не сможете поделать, тогда… Ну, тогда придется выпускать меня.
— Знаете, что странно? Почему Володька раньше молчал? Не случись со мной вся эта катавасия, он бы так и помалкивал?
Шлендер подумал:
— Чего молчал? Будто ты не знаешь. Моя розочка где стоит? У дочки Самохина, как я понимаю?
— Сложен мир, — сказал Геннадий.
Он уже собрался уходить и тут только заметил, что в квартире доктора что-то изменилось.
Вещи стояли на своих местах, но стояли вроде бы неуверенно, и во всем чувствовался тот самый беспорядок, какой обычно бывает перед отъездом. И потом, зачем он складывает книги?
— Это что? — Геннадий кивнул на ящик с книгами. — Отправляете геологам Памира в дар от доктора Шлендера?
— Ты сядь, не спеши. Куда торопишься? Ничего я не отправляю. Просто годы бегут, а страна большая. Застоялся доктор Шлендер. Глянь-ка на каравеллу!
Геннадий посмотрел на каравеллу. Она по-прежнему стояла в углу на стеллаже, но теперь на ней развевался флаг. «Неужели ты уедешь, старина? Поднимешь пиратский вымпел?»
— Куда? — спросил он.
— Рядом. На Чукотке, Гена, есть небольшой остров Аракамчечен. Остров как остров — мох, ягель, кустики разные. Олени пасутся.
— Вы там были?
— Нет. Но я читал. На этом острове есть три горы. Они стоят рядом и называются Атос, Портос и д’Артаньян. Веселые, должно быть, люди живут в тех краях. Вот я и подумал, а не поехать ли мне туда Арамисом? Для комплекта.
— Да, — сказал Геннадий. — Это хорошо.
Вот и все. Он уедет. Он уже почти уехал, увез свою каравеллу, свои медные тарелки, рыжую шевелюру и свои папиросы.
— Аркадий Семенович! А как же я?
— Ты-то? Хм. Действительно, как же ты? — Он подавился дымом, закашлялся, — до того ему сделалось весело. — Ох, не могу! А никак! Поедем со мной!
— Здравствуйте! Что я там буду делать? Там ведь нет дорог. Или есть? И потом — меня Марья, понимаете ли, не пустит.
Геннадий даже не улыбнулся, потому что ему в самом деле было очень скверно, что доктор уезжает. Даже как-то противоестественно, что доктор уезжает. Что не будет Шлендера.
— Марья? Ах, Марья… Ну, тогда я буду уговаривать ее. Можешь пригласить ее ко мне на блины. Для первой, как говорится, пристрелки.
Геннадий проснулся, ощутив на себе долгий, пристальный взгляд: он еще во сне почувствовал присутствие в комнате постороннего человека и теперь, открыв глаза, увидел сидящего напротив Семена, в очках, в отутюженном, от лучшего портного темно-синем костюме, в нейлоновой, моднейшей расцветки рубашке и даже при галстуке. Чепуха какая! Костюм не может быть элегантным на Семене Бурганове, а галстук не может быть повязан вокруг его шеи, это мистификация, это все еще так, со сна, не стоит принимать всерьез.
— Сгинь, сатана! — сказал он, приподнимаясь на локте. — Ты что тут делаешь? Ты откуда пожаловал?
— Пять минут тебе даю, чтобы штаны надел… Сижу вот, смотрю, как ты сладко дрыхнешь. Думаю, проснется, «здравствуй» скажет, а он чертыхается. Из отпуска я, говорил же тебе — долго не разгуляюсь.
— Встаю, Семен. Я сейчас… А ты?.. Как здоровье-то? Как вообще? — Все это Геннадий произнес скороговоркой, не решив еще, как надо разговаривать с человеком, который все про себя знает. — Экзамены сдал?
— Здоровье у меня хорошее. Врачи авторитетно говорят: раньше смерти не помру. Экзамены я тоже сдал, теперь диплом остался… Вот еще, цацку мне подарили. — Он вытащил из коробки разноцветный спиннинг, блестящий латунью и никелем. — Заграничный какой-то. Ты не рыбак, случаем, а то я его и в руках-то держать не умею?
— Да ну еще? Отродясь не занимался… — Геннадий выразительно кивнул на галстук. — Влюбился, что ли? И костюмчик у тебя, и ботиночки… Ферт!
— Я хороший семьянин, Гена. Меня жена и без галстука любит. А это… На приеме я нынче был у высокого начальства. Новость есть. Дело крепкое затеваем. Только ты мне зубы не заговаривай, я уже наслышан кое о чем. Доездился, значит, до суда и следствия?
— Доездился…
Это он сказал уже в открытую дверь, плескаясь в коридоре под краном. Вот и вернулся Бурганов. Подлечили его, разгладили, живой блеск в глазах появился. Надолго ли? Марафет навели, а кровь у него гибнет. Гарантия на год, как сказал Шлендер. По логике вещей осторожно ему с собой обращаться надо. А как мне с ним обращаться?
Геннадий свирепо тер лицо колючей водой. Ему просто по-человечески было стыдно ходить рядом с Семеном, разговаривать с ним — это было естественное чувство здорового человека, который ничем не может помочь своему товарищу и поэтому теряется от бессилия; и это было чувство человека, считающего себя преступником, потому что он не сумел, не смог как следует распорядиться щедро отпущенной ему жизнью; это было чувство вины и вызревающей уверенности, что — ни черта! — он еще сумеет, это уж будьте уверены!..
— Доездился, говоришь? — снова повторил Бурганов, когда Геннадий вернулся. — Права в казенном сейфе лежат?
— Да я…
— «Да я, да я»! Да я про тебя все знаю, чего и ты не знаешь. До самого Магадана эхо дошло, по дороге только и разговоров. Я, грешный, подумал: если бы они про тебя знали то, что я знаю, может, еще и не то бы говорили… — Геннадий, услышав последнюю фразу, настороженно поднял голову, но Бурганов, подмигнув, продолжал: — Если бы они знали, как ты по лихости чуть в речку кверху тормашками не загремел — вот бы рты разинули!
— По твоей же милости. Новаторству твоему способствовал.
— Про то и говорю. Ты, оказывается, и на вездеходе мастак по тундре шлепать.
— Мама родная! — сказал Геннадий. — У тебя что, осведомители в штате?
— А как же? За нужным человеком и приглядеть не грех… Новости у нас, я тебе говорил. Перепланировка намечается. Ты о машинах в северном исполнении слышал?
— Нет.
— Плохо. От жизни отстаешь, Геннадий Васильевич. Так вот, одну машину предлагают нам. Для пробы. Гонять ее надо до седьмого пота, чтобы ребра трещали, в самых трудных условиях. Доходит до тебя?
— Не доходит, — откровенно сказал Геннадий. — Не пойму, чем ты хвастаешься? Давно пора специальные машины для Севера делать.
— Темнота, — вздохнул Бурганов. — Скажи-ка, тебе у Княжанского хорошо?
— Ну, ты спрашиваешь…
— Вот и спрашиваю. Знаю, что хорошо. Спокойно. Пригрелся на уютном месте, жирок скоро завяжется. Давай-ка ты вот что… Кончай ты эту товарную контору, эти мешки-ящики, будешь настоящим делом заниматься. Я за тебя уже и согласие дал.
— Ух ты! Сманиваешь, да?
— Я о деле беспокоюсь, голова садовая! О тебе тоже беспокоюсь, чтобы ты не прокиснул. Для отдела кадров — ты шофер второго класса, и точка. Для Герасима ты виртуоз-работяга и друг-приятель. Такое о тебе понимание. А для себя ты кто? Я на тебя смотрю и думаю — одуреешь ты скоро от баранки, если ее только и знай, что крути. А? Или, может, я не прав?
— Ты это серьезно?
— Серьезно.
— Я подумаю…
Он, конечно, подумает, только — о чем, собственно, думать? Уезжать ему от Герасима не хочется; ему просто невозможно уйти от ребят, от Шувалова, от близнецов, и все-таки он уйдет, потому что так надо. Бурганов прав. Так надо для дела. И еще это надо потому, что Семен заступает на свою последнюю, может быть, смену, и он хочет быть на этой смене с ним.
— Ладно, чего там думать. Я согласен. Только — не рано ли об этом говорить? Как еще все обернется? Лишат меня прав… А то и упекут куда-нибудь.
— Не дрожи в коленках, парень! Выручим! Такой шухер поднимем, если что… Ордена наденем, грудь колесом — кто устоит? — Он рассмеялся, еще раз оглядел комнату. — М-да… Мужчиной здесь пока не пахнет. Да и тесновато вроде. Мария Ильинична тебя еще не пилит, чтобы ты жилплощадь расширял?
— Не твое дело, — буркнул Геннадий.
— Ну и ладно… — Он потрогал сбившийся галстук, потом снял его и сунул в карман. — Все! Парад окончен. Пойдем на улицу, душно у тебя, аж голова раскалывается…
Они долго бродили по узким, вытоптанным в снегу тропинкам; Геннадий чуть замедлил шаг, когда они проходили мимо скамейки, на которой он совсем недавно кривлялся перед Шлендером; потом, когда они нагуляли аппетит, Бурганов затащил его в блинную. Заведение только что открыли — все тут было нарядным, все в русском стиле, каким его понимают усердные оформители: петухи, матрешки, полотенца с лиловыми разводами, трехведерный самовар на электрической тяге, графинчики, селедочка, лучок… Блинов, правда, не было, зато водку подавали холодной, пиво подогревали по желанию посетителей, а шашлыки жарили прямо на улице, благо теплынь стояла совсем не январская.
— Хорошо живем, — сказал Бурганов, подцепив вилкой масленок. — Грибы в пищу пошли. Сейчас нам шашлык сделают, любо-дорого. Я им, пожалуй, от щедрости души помидоров ящик подарю. А? По себестоимости. Или, может, даром… Как, молодой человек, привезти вам помидоров? — обратился он к подошедшему официанту.
— Везите, — равнодушно сказал официант. — Только вот шампуры, разрешите, я у вас заберу.
Он аккуратно сдвинул на тарелки куски баранины, исходящие соком и дымом, вытер шампуры салфеткой и положил на поднос.
— Ты что делаешь? — грубо спросил Бурганов. — Кто же так шашлыки подает? Это теперь не шашлык, а горелое мясо.
— Не положено. Воруют у нас шампуры, а мы за них деньги платим.
— Ну, даешь! — рассмеялся Бурганов. — Мне государство вон какую технику доверяет, а ты за железки боишься.
— Государству что… Государство богатое, а у меня уже полусотку вычли, — сказал официант и вежливо осведомился: — Винца открыть?
— Пива неси… Нет, ты посмотри, что делают, паразиты! Так они скоро и столы будут к полу привинчивать, чтобы не уперли. Давай директора позовем? Или в книгу жалоб напишем?
— Раздухарился, — остановил его Геннадий на всякий случай, хоть и понимал, что Семен дурачится. — Кто же в ресторации с шампура ест? Это тебе не на рыбалке. — Он рассеянно скользнул взглядом по залу и вдруг в углу, за шумным столом, где гуляли выбравшиеся из глубинки горняки, увидел знакомую вихлявую фигуру с выпирающими лопатками. — Погляди-ка, Семен… Кажется, я друга-приятеля встретил. Видишь, мужик в углу сидит, рожа у него, как из кирпича?
— Вижу. Ну и что?
— Знакомец… Всадил мне в спину нож, когда я у одной шлюхи водку пил. И череп заодно продырявил.
— Шутки у тебя дурацкие, — поморщился Бурганов.
— Не шутки, Семен, святая правда… Ты посиди, я сейчас.
Геннадий поднялся, но Японец опередил его: пригнувшись, словно надеясь незамеченным проскочить за рядами стульев, он метнулся к дверям и шмыгнул наружу раньше, чем Геннадий успел пересечь половину зала. Сидевшие за столом парни, казалось, ничего не заметили — не до Японца им, мало ли кто подсаживается.
На улице его тоже не было. Геннадий обежал вокруг павильона и уже собрался вернуться, но тут увидел притаившегося в кустах возле самой дамбы Японца — тот стоял, склонив голову набок, — точно так же, как он это делал и раньше в минуту опасности. Геннадий очень хорошо помнил его склоненную голову — пожалуй, только это он и успел заметить, прежде чем бутылка обрушилась ему на голову, да еще ледяные зрачки и мокрую челку, приклеенную к скошенному лбу.
— Вот и свиделись, приятель, — проговорил Геннадий, делая шаг вперед. — Подойди-ка сюда, хочу посмотреть на тебя при солнечном свете, может, чего новое разгляжу… И не лезь в карман, сволочь! — закричал он, увидев, что Японец шарит в кармане пиджака. — Не лезь, тебе говорят! Задушу, гнида! — Он кинулся к Японцу, но тот, по-кошачьи подобравшись в прыжке, вскочил на дамбу, секунду постоял, окинув Геннадия холодными щелками глаз, потом круто повернулся и побежал.
Геннадий тоже вспрыгнул на дамбу и тут же почувствовал, как сердце бешеными толчками забилось меж ребер, сдавило дыхание, ноги сделались чужими, ватными. Он прислонился к дереву, жадно глотая воздух… Надо продержаться совсем немного: такое с ним уже было — это опять расходились нервы; надо не упасть, ни в коем случае нельзя падать, дамба обледенела, скатишься вниз и разобьешь голову… Вот. Еще немного. Теперь надо дышать глубоко и медленно. Сейчас все пройдет… Ой-ля-ля! Сколько прыти зря пропадает. И на кой черт он мне понадобился этот плюгавый кретин? Правосудие чинить? Так вроде не за что. Знал, куда идешь: не в гости приглашали, не на посиделки. Захотелось с прошлым посчитаться? Тоже мелковато. Не так это делается…
Сзади неслышно подошел Бурганов, тронул Геннадия за плечо.
— Простудишься.
— Да-да… Я сейчас. Дай немного дух перевести.
Семен озадаченно хмыкнул:
— И правда, гляжу, не шуточки. Белый весь, как известкой облили. Идем-ка, я тебя домой провожу.
— Нет уж, дудки, — сказал Геннадий, окончательно оправившись. — Я свой шашлык доедать буду. Деньги плачены.
Они вернулись в блинную. Геннадий налил себе пива, долго смотрел на пенившуюся жидкость, потом жадно, в несколько глотков осушил кружку.
— Вот и разговелся. Долго я эту влагу не пил. Испугался, понимаешь, до смерти: на водке обжегся, так и на пиво смотреть страшно было… А про Японца — это долгий рассказ. Да и не с него бы начинать, Японец — что? Эпизод… Ладно. Наливай себе пива и слушай. Чтобы знал, с кем работать будешь.
Следователь вышел к трибуне, откашлялся и заговорил. Ему, видимо, было немного не по себе. Слушали его, однако, не очень внимательно, потому что все это было уже известно. Русанов заехал на левую сторону, пересек Демину дорогу, стукнул его, Демин полетел вниз и загорелся. На место происшествия выехал инспектор, установил факт опьянения Русанова, следы его машины на дороге и вмятину на крыле.
Народу собралось так много, что в зале нечем было дышать. Геннадия, которому полагалось сидеть в первом ряду, вместе с Деминым, оттерли в угол, даже придушили немного, и он не сразу понял, что там говорит Дронов… Оказывается, вернувшись в гараж, Дронов нечаянно задел Русанова передком, но решил промолчать. Думал, так сойдет. Но коли эту вмятину считают уликой, он молчать не будет.
В зале зашумели, кто-то обозвал Дронова скотиной, а Геннадий все морщил лоб, потому что никак он его стукнуть не мог, машина стояла капотом к стене. И никакой вмятины у Дронова в тот день не было, она появилась потом. Ох, действительно скотина! Народный заступник! Специально стукнулся обо что-то.
Вопросы, ответы и реплики с мест посыпались, как из решета. Геннадию надо было все внимательно слушать, но он никак не мог заставить себя.
— В котором часу автоинспектор выехал к месту аварии?
— В девять часов.
— Нет, в десять.
— Да, около десяти.
— Почему не поехали сразу?
— Демин плохо себя чувствовал. Мы заехали к нему, чтобы он немного пришел в себя.
— А как же следы? Следы-то за это время тю-тю! И ветер сильный был в тот день, и машин много прошло.
Снова что-то замялось, застопорилось. Тогда, неожиданно для всех, слова попросил редактор районной газеты Карев.
— Я буду говорить не очень коротко, — сказал он. — Ничего?
— Выдержим.
Карева в районе знали хорошо.
— Я ничего не понимаю в машинах, товарищи. Меня этому не учили. Но за свою долгую жизнь я в какой-то мере научился разбираться в людях и понял, что поступки людские не совершаются просто так.
Сейчас я позволю себе перечислить некоторые поступки. Летом этого года шофер Русанов сделал не совсем обычную вещь, он доказал администрации, что его новую машину следует передать Демину, потому что Демин старый кадровый шофер и у него к тому же большая семья. Это был хороший поступок.
Далее. Уже совсем недавно, почти на наших с вами глазах — как бы там ни развивались события! — Русанов, рискуя жизнью, вытаскивает из горящей машины Демина. Это был геройский поступок!
Теперь иная сторона. Неделю назад ко мне в редакцию пришел товарищ Демин. Он пришел, чтобы предупредить о тревожном, как он выразился, явлении. Дело в том, что «шофер Русанов, а с ним заодно и профорг Шувалов подменяют на базе социалистическое соревнование какой-то сомнительной авантюрой. Они установили что-то вроде пари, как в буржуазном обществе». Я дословно, товарищи, привожу сейчас слова Демина, который не поленился приехать в редакцию, чтобы сообщить мне всю эту грязную чепуху не только устно, но и письменно! Это поступок плохой. Я бы сказал, поступок мерзкий, но мерзким я назову то, что Демин вообще допустил наше сегодняшнее собрание! Есть закон. Но есть и нечто другое, именуемое совестью, порядочностью, товариществом, благодарностью и благородством, наконец! Этому внутреннему нечто много имен, но у Демина его нет… Может такой человек оклеветать? Видимо, может!
Зал зашумел:
— Правильно!
— Ближе к делу!
— Подождите! — Карев поднял руку. — Я еще не кончил. Есть в природе второй закон механики. Шоферы его хорошо знают. Чем сильней стукнешь телеграфный столб, тем сильней столб стукнет тебя. Вы подождите, не смейтесь, это очень серьезный закон, и он применим к людям. Как? А вот как. Позволю себе маленькое отступление. Был у меня один знакомый, так, знаете ли, доморощенный теоретик средней руки. Он утверждал, что любой хороший поступок человек совершает по необходимости. Из расчета. Он, дескать, сделает добро, и ему добром оплатится. И что же? Он оказался прав! Но как? Действительно, ему оплатится, но эта оплата особого рода. Человек, совершающий настоящие поступки, сам делается лучше, даже если он этого и не хочет! Чем больше даешь, тем богаче становишься, говорит старая пословица. Очень верно! Но, простите, к чему я все это говорю? А вот к чему. Я знаю Русанова недолго, но знаю, думается, хорошо. И все вы его хорошо знаете. Я опять прибегну к перечислению поступков, они убедительнее слов. Осенью Русанова пригласили преподавать английский язык в вечерней школе. Это были деньги, и немалые, но Русанов был занят: он преподавал своим ребятам бесплатно. Так же, как бесплатно оформил клуб. В тяжелом состоянии, с разбитой ногой, он вытащил своего товарища из реки. Об этом, кстати, почти никто не знает. Я не буду продолжать. Я только хочу напомнить, что поскольку каждое действие, по второму закону механики, равно противодействию, то Геннадий Русанов, сделавший много хорошего, просто не может быть подлецом. Все. Я кончил.
Минуту в зале стояла тишина. Потом поднялся такой галдеж, что председатель едва не разбил графин. Порядок восстанавливать пришлось начальнику милиции. Он поднялся и сказал:
— Товарищи! Успокойтесь! Собрание пошло явно не по тому руслу. Нам нужны не соображения на моральные темы, а факты. Факты нам нужны, понимаете?
Из заднего ряда поднялся Шувалов.
— Можно мне? Я, товарищ начальник милиции, хочу сказать такую вещь. Инспектор Самохин известный картежник. Это знают все. Только вот не все знают, что он проиграл в карты Демину несколько тысяч рублей и до сих пор не заплатил.
В зале снова стало тихо.
— Доказательства у вас есть? — негромко спросил следователь.
— Прямых доказательств лично у меня нет.
— Ах вот как! Зачем же вы так?..
— А затем, чтобы разобрались.
— Клевета! — поднялся Самохин. — У нас тут что? Собрание или базар? Что за наглость! Свидетелей полный зал, товарищ, не знаю, как ваша фамилия, я вас привлеку! Этот парень, — он обернулся к залу, — этот парень и шофер Русанов не давали прохода моей дочери. Я их шугнул однажды, и вот пожалуйста!
Тогда к трибуне вышел доктор Шлендер.
— Маленькая справка, — сказал он. — Все, о чем говорил сейчас Шувалов, чистая правда. Хочу лишь уточнить. Шестнадцатого июня этого года товарищ Самохин проиграл Демину три тысячи двести восемьдесят рублей. Вместе со старым долгом это составляет… это составляет пять тысяч сто десять рублей с копейками. Копейки, я думаю, Демин ему скостил.
— Доказательства! — закричал следователь. Он был взъерошен, расстроен, взбешен всем этим беспорядком и бестолковщиной и даже на Шлендера, которого хорошо знал, чуть не затопал ногами. — Нужны доказательства! — Он обернулся к Самохину, что-то хотел спросить у него, но, должно быть, по виду Самохина понял, что спрашивать не стоит.
— Доказательства? — переспросил Шлендер. — Одну минутку. Товарищ Самохин, мне надо приводить доказательства?
— Нет, — сказал Самохин. — Не надо…
И тут же вскочил:
— Да, я проиграл Демину! Я не хотел об этом говорить. Вы понимаете почему. Это отрицательный поступок с моей стороны. Но, честное слово, это не имеет никакого отношения к делу, к следствию, потому что карты картами, а дело есть дело! Демин! Скажи, Демин, разве это имеет какое-нибудь отношение?! Почему молчишь?
— Ой, ну комедия же! — крикнул кто-то.
— Конечно, не имеет, — сказал Демин. — Чего тут о деньгах разговаривать? Я согласен подождать долг.
— А за что ты такой добрый стал? — громко спросил Княжанский.
— Товарищи! — сказал начальник милиции. — Я считаю, что собрание надо прекратить. Мы узнали некоторые подробности, и они требуют, чтобы дело Русанова было возвращено на доследование.
— Дело Демина!
— Подождите!
— Э, нет! — снова громко сказал Княжанский. — Мы не подождем. Нам юридические тонкости не все известны, но мы хорошо понимаем, что расследовать и доследовать надо не дело Русанова, а дело Самохина и Демина!
— Тихо!
Горышев властно вышел на середину сцены.
— Вы чепуху городите, Княжанский! Автоинспектор Самохин, как стало известно, занимался некрасивыми делами. Но пока мы знаем только это. Понимаете? И это не мешает Русанову оказаться виновным. Хотя теперь нам придется более внимательно подойти ко всему, что стало известно следствию.
— Давно бы так!
Геннадий не стал дожидаться конца собрания и незаметно протиснулся к выходу. Маша стояла в фойе.
— Вот видишь…
— Тихо, — сказал он. — Молчок. Идем.
— Куда?
— Куд-куда… Вот глупая. Домой, конечно!
…Отец и дочь, насквозь промокшие под дождем, смело ступали по лужам, по раскисшей дороге, отважно месили грязь, карабкаясь по косогору, по скользкой, жирной глине, а вокруг было темно, опускался вечер, сырая дымная гарь, стекавшая от завода, сделалась густой и смрадной.
— Прогулочка! — ворчал Гусев, с трудом вытаскивая ноги из трясины. — Убьет меня Наташа. Туфли только вчера куплены. Итальянские, как-никак.
— Папка, милый, ну скорей же! Плюнь ты на свои туфли. Вдруг он ее уже кому-нибудь отдал?
— Не говори глупости! Раз объявление дал, значит будет ждать.
— Мало ли что… Ой, да мы с тобой по колено в грязи, в таком виде и заходить стыдно.
— Не в гости идем. Можешь на крыльце подождать, если ты такая стеснительная…
Дом, как и все на этой улице, был деревянный. Они поднялись на крыльцо. В свете фонаря Гусев разглядел приколоченную фанерку с надписью: «Входите, не заперто». Он открыл дверь. Хозяин сидел в кресле, укрыв ноги пледом.
— Вы товарищ Липягин? — спросил Гусев.
— Я Липягин. Простите, что не встречаю. Приболел… Вы насчет собаки?
— Да, по объявлению.
В тот же миг на его голос из соседней комнаты выкатилось нечто лохматое, визжащее, обалдевшее от радости, обессилевшее от горя, кинулось на Гусева, едва не сбив с ног, уткнулось в колени и затихло. Ольга схватила собаку и заревела.
— Перестань, — сказал Гусев. — Ну что ты, в самом деле… Успокойся.
— Все, больше не буду… Смотри, как дрожит! Далеко вы ее нашли?
Оля все еще шмыгала носом.
— А я сперва хотел приметы у вас спросить для проверки, — улыбнулся Липягин. — Какие уж тут приметы… На пристани я ее нашел. Третьего дня с ребятами рыбу ловил, вижу — собака. Тыкается во все стороны, скулит. Поманил ее — пошла без разговоров.
— Дуреха, — вздохнула Оля. — Она за кем угодно побежит. Вот и добегалась.
— Не знаю, как вас и благодарить… Может, подскажете… — Гусев запнулся, чувствуя, что начинает говорить глупости — никогда в жизни не получались у него такие простыв житейские дела. — В подобных случаях положено вознаграждение… Или еще как-нибудь… — Он совсем запутался. — Не знаю, в общем. Может…
— Бутылку? — подсказал Липягин. — Слышишь, дочка, — он обернулся к Оле, — твой отец за собаку рассчитаться решил… Не стыдно?
— Стыдно. А что делать? Среда заела. Вдруг, думаю, человек обидится. Скажет — ну и скряга!
— Не обидится… Вы лучше посмотрите, на кого вы похожи. Как курортники, ей-богу. Сапог у вас, что ли, нет?
— Мы на машине, — сказала Оля, виновато оглядывая затоптанный пол. — Не смогли проехать, дорогу перекопали… Я сейчас подотру, можно? Где у вас тряпка?
— Подотри, — согласился Липягин. — Тряпка в прихожей.
— Только поскорей, Оля, — заторопил ее Гусев. — Надо успеть, пока дождь перестал.
— Куда же вы в таком виде? — сказал хозяин. — Обсохните сперва.
— Ничего, мы люди привычные. Да и затруднять вас…
— Какие церемонии! Затруднять… Я чайник поставлю, а вы пока разуйтесь, мы обувь посушим. Могли бы, кстати, босиком пробежаться, раз такое дело. Я бы с удовольствием босиком побегал, только вот… нечем. — Он скинул одеяло, оперся о спинку кресла и пересел на диван, ближе к столу. Одной ноги у него не было.
— Вы не беспокойтесь, — растерянно сказал Гусев. — Давайте я сам, если что…
— Ничего, мы тоже люди привычные. Все под руками. Плитка, чайник, заварка. Сейчас соорудим чаепитие с вареньем, мне тут ребята на днях целую банку принесли. — Он посмотрел на Гусева. — Вы, наверное, удивлены — как это он, мол, на пристань в таком виде добрался? На коляске. Да и с протезом немного… шкандыбаю. — Он поморщился: слово ему, видно, самому не понравилось. — Передвигаюсь, в общем. Сейчас слегка прихватило, протез не могу надеть, по ничего, отойдет.
— Авария? — спросил Гусев.
— Авария. Давно уже… Ну-ка, Оля, доставай варенье, будешь хозяйничать. Вон в том ящике, справа. А я пока делом займусь.
Липягин стал заваривать чай. Гусев подумал, что спрашивать, должно быть, не стоило — мало ли какие у человека обстоятельства. С другой стороны — вполне естественно было спросить.
Он огляделся. Комната была похожа на мастерскую. В углу стоял верстак с набором инструментов, судя по всему, для мелких работ по дереву; на большом столе в беспорядке громоздились книги, рядом стоял переплетный пресс. Подрабатывает, решил Гусев. В артели, наверное. На пенсию не очень развернешься. Сколько ему, интересно, лет? На вид — много за тридцать. Выглядит хорошо, бледный, правда, дома чаще сидеть приходится. Как он тут один со всем управляется? Или — не один? Спросить — опять что-нибудь не так скажешь.
— Прошу к столу, — пригласил Липягин. — Все честь по чести. Колбаса. Настоящий сервелат. Где достал — не скажу. Хлеб вчерашний, сегодня еще не приносили. Рюмочку хотите? — Он посмотрел на Гусева. — Для профилактики? Чтобы не чихать.
— Я за рулем.
— Понятно. Святое дело.
— А ты говорил — не в гости идем, — сказала Оля, разливая чай. — Выходит, в гости попали. Напросились. Мало того, что полы изгваздали, так еще и сервелат едим, неизвестно где купленный, варенье едим, неизвестно кем принесенное. Хорошо хоть ты от рюмки отказался, воспитанность проявил.
— Что-то ты больно быстро освоилась, — нахмурился Гусев. — Не слишком ли?
— Это я от переживаний. Все, папа. Больше ни одного постороннего слова, только о еде. Варенье — прекрасное! Кто вам его, если не секрет… Ой, простите! Как вас зовут?
— Действительно, — спохватился Гусев. — А то как-то… Меня зовут Владимир Васильевич.
— А меня Иван Алексеевич, — улыбнулся Липягин. — Что бы мы без тебя, Оля, делали?
— Отец не ценит…
Они пили чай, говорили о погоде: лето выдалось дождливое, о том, что грибов уродилось — уйма, а ягод почти нет, о рыбалке — Липягин оказался заядлым рыбаком; и Гусев, который терпеть не мог ходить в гости, говорить о пустяках, о вещах, ему не интересных — на кой черт ему эти грибы, ягоды, рыбалка, — чувствовал себя неожиданно уютно в этой тесной комнате, слушал, как барабанит за окном дождь, и ему было непривычно, странно ощущать себя без дела и не тяготиться бездельем. Устал, должно быть, подумал он. Или, может, старею…
Собака, свернувшись калачиком, спала: самое страшное для нее миновало, хозяева нашлись, теперь все в порядке. Она вздрагивала, повизгивала, перебирала ногами.
— Степа ты, Степа, — сказала Оля, поглаживая собаку. — Ты и во сне бегаешь.
— Степа? — удивился Липягин. — Это в каком же смысле? Она ведь это… девочка.
— Тут смысл искать затруднительно, — рассмеялся Гусев. — Сперва мы придумали имя, потом появилась собака. Под готовую, так сказать, кличку. Что делать? Решили — будет Степанида. Ну а в быту — Степа, Степан.
— Варвары, — сказал Липягин. — Креста на вас нет. Вы ее в тайгу хоть берете? Или все на коврике сидит?
— Какая там тайга! Она кошек боится. Да и не охотник я… А вы, смотрю, переплетным делом занимаетесь? — Гусев кивнул на кипу растрепанных книг.
— Скорей, реставрацией. Книги, как вы заметили, старые, еще тех времен, когда кожа в ходу была, холстина, казеиновый клей. Заинтересовался. Приятная, знаете ли, работа. Для рук — занятие, для ума — польза. Я, прежде чем переплести, каждую книгу прочитываю. Хоть по астрономии, хоть по медицине, не говоря уж о романах. Очень грамотным человеком буду. Энциклопедистом! — Он протянул руку, вынул из шкафа толстый том с золотым обрезом. — Видите? Настоящий Брем! «Жизнь животных». Месяц назад принесли, говорят: «Пропадает книга. Помогите. Вся по листочку рассыпается». Вот, починил. Заодно прочитал — теперь все о собаках знаю. Как раз собачий том достался.
— Ой! — чуть не застонала Оля. — Это же сокровище! Всю жизнь мечтала… Дайте посмотреть!
— Всю жизнь — это долго, — сказал Липягин, протягивая ей книгу. — Сколько же, если не секрет, твоя жизнь продолжается?
— Пока это еще не секрет. Через неделю будет пятнадцать.
— Дата не круглая, но знаменательная… Вот что, Оля, раз всю жизнь мечтала, надо мечту осуществить. Забирай Брема. Дарю!
— Как же это?.. Книга ведь чужая!
— Она уже не чужая. Хозяин за ней не придет.
— Почему?
— По семейным обстоятельствам.
— Спасибо, — вмешался Гусев. — Но мы, Иван Алексеевич, такой подарок принять не можем. Книга очень дорогая.
— Дорогая? Вот, смотрите! — он отогнул форзац. — Печать букинистического магазина. Пять рублей восемьдесят копеек. Вы считаете — дорогая?
— Это же номинал.
— А вы какие цены имеете в виду? Спекулятивные? Хозяина как раз за спекуляцию и посадили. Я его жене звоню: забирайте, говорю, книгу. «Какую книгу? — спрашивает изумленным голосом. — Господь с вами! Никаких мы вам книг не давали». Чувствуете?
— Брем, выходит, бесхозный, — робко сказала Оля.
— Не городи чепуху!
— А вы не кричите, в гостях все-таки, — улыбнулся Липягин. — Свою собственность я могу подарить кому угодно.
— Ну и дарите, — буркнул Гусев. — Дорого вам наша собака обойдется.
— Мало того, что мы грязь развели, сервелат съели, так мы еще и книгу выпросили… Ох, Иван Алексеевич, век не забуду! — Оля чмокнула его в щеку. — Честное слово!
— Погодите-ка, — сказал Гусев. — Этот спекулянт… Не Киселев?
— Киселев. Темный человек… Вы его знаете?
— Еще бы! Всеволод Семенович, бывший персональный шофер начальника объединения. Имел когда-то с ним крупную ссору. Но ведь его вроде бы за стройматериалы посадили.
— По совокупности. Ничем не брезговал. Да и я хорош… Столько книг ему починил. Откуда же было знать?.. Он мне, между прочим, коляску импортную обещал. Совсем я со своей замучился. Не коляска — катафалк. Тяжелая, неповоротливая. Кто ее только придумал? Я бы этих конструкторов, этих изобретателей на их собственной коляске высек!..
Оля, громко фыркнув, едва не подавилась чаем.
— Ты чего? — удивился Гусев.
— А то не понимаешь?.. Ой, слушайте, нам же домой пора. Наташа небось валерьянку пьет.
— Не смею задерживать, — вздохнул Липягин. — Вот видите… Неожиданно все получилось. Правильно говорят, что собака — друг человека. Мне было очень приятно провести с вами вечер. А все из-за Степы.
— Нам тоже было приятно. — Гусев встал. — Всего вам самого доброго. А коляска… Не такое уж это сложное инженерное сооружение. Что-нибудь можно придумать.
— Заходите навестить Степу, — сказала Оля уже в дверях. — Обязательно!..
Липягин остался один.
Он не спеша убрал со стола, помыл посуду. Все под руками. Вода, раковина, полотенце. Привычное дело. Надо бы подготовить чертежи — обещал ребятам, что на той неделе начнут закладку «Витязя». Модель сложнейшая, один рангоут — на месяц работы. Да нет сил. Болит нога. Ломит поясницу. Холодно… Может, затопить печь? Очень это хорошее дело — топить печь, слушать, как стреляют поленья. Успокаивает… Как она обрадовалась, эта девчонка! Глаза заблестели. Пятнадцать лет… А сколько было бы сейчас Верочке? Той самой, с голубым бантом. Тоже пятнадцать? Да нет, ей уже, наверное, побольше. Если, конечно, он успел ее разглядеть. Если успел…
Он прилег, взял разлохмаченную, приготовленную к ремонту книгу с кое-как заклеенными страницами. «Приключения Гекльберри Финна». Любимая с детства… Старый, испытанный друг! Когда он сплавлялся на плоту по Бурее, в жаркие дни, в ленивом безветренном мареве, стелившемся над рекой, бродяга Гек, случалось, навещал его, садился рядом, курил свою трубку и немилосердно врал о всяких приключениях… Он и сам еще тогда умел фантазировать, а не придумывать небылицы, от которых не знаешь, куда бежать. Вот и здесь, в городе, он думал, что укроется, забудет, перестанет быть самому себе в тягость… Или — не укрыться, не спрятаться?..
Надо выпить снотворного и заснуть. Ничего страшного. Оля совсем на нее не похожа. Не может быть похожа…
Гусев с дочерью подъезжал к дому.
— Здорово Иван Алексеевич об изобретателях отозвался, ты не находишь? Предлагал их публично сечь, как Васисуалия Лоханкина.
— Какого еще Лоханкина?
— Папа! Это уже переходит границы. Ты что, не читал «Золотого теленка»?
— Читал, конечно. Просто у меня голова, в отличие от твоей, другим забита… Ты поэтому и смеялась?
— Конечно! Если бы он знал, что перед ним сидит самый главный изобретатель города, лауреат и прочая…
— Еще узнает, — сказал Гусев. — Я ему сделаю коляску. Такую, что все импортные и патентованные можно будет выкинуть на помойку. За Степу с ним рассчитаюсь, за Брема. И вообще…
— Правильно! Ты молодец, папка! Он, по-моему, хороший человек…
Завод, на котором работал Гусев, не был индустриальным гигантом, но имел все, что современному предприятию положено иметь: производственные мощности, управленческий аппарат и многочисленные комнаты, уставленные многочисленными столами.
За одним из таких столов сидел главный изобретатель города, лауреат, дипломант и прочая, занимавший в отделе должность инженера по внедрению новой техники. Должность была как должность, хотя новая техника на завод поступала редко, внедрять было нечего, и сотрудники отдела часто пребывали в блаженном неведении — куда бы себя пристроить? Правда время от времени, в период какой-нибудь очередной реорганизации, отдел оживал: тут были люди, охочие до нового; но кампания затухала, сходила на нет, и снова наступала тишина и спокойствие.
Совсем недавно, предложи Гусеву такую работу, он бы возмутился, заартачился. Стал бы доказывать, что это бессмысленно и не по-хозяйски, но теперь он принял назначение, как должное: своим делом ему заниматься никто не запретит, а если надо, чтобы он зарабатывал необходимые для пропитания деньги за столом, он не возражает. Начальству видней…
Посидев немного в кругу сослуживцев, Гусев пошел на экспериментальный участок. «Надо хоть что-нибудь внедрить, — сказал он себе. — Для успокоения совести». Внедрять он собирался новый способ изготовления лекал. Лекальщики — аристократы. Художники. Каждый из них — почти Левша. Поэтому новичков принимали с опаской, особенно зеленых, из училища. Но Валя Чижиков оказался парнем своим, без гонора, старшим не перечил, потому и пришелся ко двору. Лекала ему давали стандартные, требующие не столько мастерства, сколько сноровки и трудолюбия: шли они крупными сериями.
Неделю назад, случайно оказавшись на участке, Гусев застал Валентина в унынии: норма у него не получалась. Каждое лекало нужно было отдельно вырезать по шаблону, отшлифовать, обработать поверхности. Все это, естественно, вручную. Парень нервничал, чертыхался… Гусев постоял немного рядом, потом взял несколько заготовок и вместе с Валентином пошел в соседний куток, где гудел сварочный аппарат. Положив несколько листов друг на друга, он быстренько, на скорую руку, прихватил их так, что получился пакет.
— Понял? — спросил он Валентина. — Вырезаешь всю партию целиком, за один раз. Усилие тут небольшое. Дальше — как обычно. Действуй!
— А получится? Больно уж просто.
— Потому и получится, что просто. Это когда сложно, тогда не получается…
В конце смены он опять заглянул в цех. Вид у Чижикова был ошарашенно-счастливый.
— Вы гений! — сказал он. — Я уже полторы нормы сделал, а если бы с утра, то и две бы вышло. Только… Как это никому раньше в голову не приходило?
— А может, и приходило, да никого дома не было, — отшутился Гусев. — Работай. Я прикинул, что не две, а три или даже четыре нормы можно сделать.
— Постараюсь, — кивнул Чижиков.
И вот теперь он шел посмотреть, что из этой затеи вышло.
Вышел пшик. Валентина на работе не было.
— Руку твой Чижик поранил, — сказал лекальщик Сомов. — От великого усердия. Во шустряк! Не успел ты его надоумить, как он весь заказ за три дня раскидал. Как угорелый!
— Ты, я вижу, не рад?
— А чего радоваться? Мы на сдельщине сидим.
— В том и суть. Больше сделаешь, больше получишь.
— Ой, Владимир Васильевич, ты же грамотный человек, понимаешь. При таком лихачестве расценки быстро посрезают.
— Не посрезают, а пересмотрят.
— Один хрен.
— Как же один! — не выдержал Гусев. — Считать надо! Ну, в три раза ты получать больше не будешь, а в полтора — наверняка.
— А почему не в три, раз я заработал?
— Да потому, что таковы законы экономики! За счет чего, ты думаешь, должно расти производство?
— Да уж не за счет того, кто вперед суется, — хмуро сказал Сомов. — Кому энтузиазм, а кому морока.
«Вот и поговори с ним, — подумал Гусев. — Как в пустоту. Хозяин завода! Прихлебатель, а не хозяин».
Подошел бригадир Панюшев.
— Ну что? — спросил у него Гусев. — Ты тоже в панике?
— Я не в панике, Владимир Васильевич, я в расстройстве. Хорошее дело ты задумал, да не тому в руки вложил. Поторопился. Валька — он и есть Валька. Чижик-пыжик. Авторитетом пока не пользуется.
— Почему?
— Не заработал. Теперь вообще получается — выскочка. А мужикам обидно. Выходит, они люди отсталые, а Чижик — передовик. Промашку ты дал, хоть и опытный человек.
— Я в ваших дрязгах не опытный, — совсем разозлился Гусев. — Развели междоусобицу! Взрослый народ, а хуже маленьких…
— Да ты не кипятись. Мы что — придурки, что ли? Понимаем. Я на сложных лекалах пробовал — получается. — Только… От Чижика ребята перенимать не будут, бесполезно… А ты бы, кстати, мог рацпредложение оформить.
— Обойдусь, — буркнул Гусев.
— Конечно, тебе это семечки. Не тот масштаб…
Гусев поднялся к себе, плотно устроился за столом, зашелестел бумагами. Будет составлять отчет. Милое дело. Отдохновение души… Черт его дернул встрять! Такого оборота он не ожидал. Людям разжеванное в рот суешь, так нет, норовят выплюнуть! Ну и сидите со своим гонором. Не тому, да не то, да не так сказал… Некогда ему психологией заниматься.
Зазвонил телефон.
— Папка, это я, — затараторила Оля. — Ты сегодня поздно? Посоветоваться надо. Как ты смотришь, если твоя дочь будет сниматься в кино? Может быть, даже в главной роли. Ты не против? Или тебе надо подумать, взвесить?
— Я сегодня поздно.
— А в принципе?
— Оля, не морочь голову. Приду, тогда расскажешь. У меня у самого сплошное кино.
— А все-таки?
— Да хоть в цирк, пожалуйста! Только шею не сломай…
Он повесил трубку. Это надо же… Какое еще кино? Может, и впрямь переходный возраст, как говорит Наташа? То сидит нахохлившись, мировая скорбь в глазах, то вдруг — весь дом вверх тормашками! — задумала школьную викторину, вечер вопросов и ответов. Вернулась домой растерянная, чуть ли не в слезах: никакой викторины не получилось, сплошные танцы. А чем плохо — танцы? Самое время. «Да брось ты! Нельзя же только ногами! Я спрашиваю — кто такой Армстронг? Отвечают — король джаза, великий человек. Вот и все. Про космонавта Нейла Армстронга, который первым ступил на Луну, никто представления не имеет. Потому, что не из той обоймы, не из джаза…»
«А я ни того, ни другого не знаю, — подумал тогда Гусев. — Вот беда».
Опять зазвонил телефон.
— Это Горанин, — послышался голос главного инженера промкомбината. — Дело у меня к вам, Владимир Васильевич. Беда горькая. Координационный блок полетел на импортной машине.
— Сочувствую.
— Сочувствия мало. Поможете?
— С какой стати? Что я понимаю в импортных блоках?
— Мы же друзья, Владимир Васильевич.
— Мое дело — внедрять технику, а не заниматься посторонними вещами. Кроме того, у меня нет времени. Свое время я отдаю своему делу, а ваш блок меня как-то не волнует.
Горанин промолчал. Слышно было, как он то ли пыхтит, то ли затягивается сигаретой, а может, это он так громко думал, чем бы все-таки пронять Гусева.
— Владимир Васильевич, — снова сказал он, — я не верю, что вы откажетесь. Вы не можете отказаться. Я вас знаю… А с Балакиревым я договорился, он мешать не будет.
— Понятно. Чем-то вы его купили… А ваши умельцы что же, починить не могут?
— Да его не починишь. Нужно что-то придумать, какое-то новое решение. Нетривиальное, видимо.
— Срочно?
— А у нас разве бывает, чтобы не срочно? — повеселел Горанин. — Можно сказать — позарез. Так я пришлю за вами машину?
— Еще чего? Чтобы я на чужую машину сел? Сам приеду. На мотороллере.
— На чем?
— На вездеходе. Увидите — забудете о своих блоках, Скажете — сделай мне. А я кочевряжиться буду… Все, ждите после работы.
Когда-то они вместе с Гораниным заседали на всех собраниях и совещаниях по поводу новаторской мысли в городе, потом Гусев заседать перестал — стыдно было. Да и не приглашали особенно.
Он глянул на часы. День пролетел. Коэффициент полезного действия, как у допотопного паровоза — весь в пар ушел, в разговоры, в телефонные звонки, в ожидание, когда же наконец закончится служба и начнется работа.
Вездеход стоял у проходной. Возле него вертелись мальчишки, да и взрослые останавливались. Серьезная машина. Спроси у Гусева — на кой черт ему сдался мотороллер на гусеничном ходу, да еще с коляской, он бы вряд ли ответил вразумительно: сделал и сделал, интересно было… Можно, конечно, приспособить для охотников и пастухов, но внимания никто не обратил, а навязываться — себе дороже. Кому приспичит, пусть бьется. А свой вездеход он обкатает и подарит Коле Сарафанову — есть у него знакомый охотник на Дальнем озере, то-то радости будет.
Вспомнилось, как недавно вручил Липягину коляску. Тот, кажется, глазам не поверил. Послушайте, говорит, это что же такое? Неужели сами придумали и сделали? Пять институтов четверть века ничего путного сообразить не могут, а тут — царский выезд!
Коляска получилась добротная, что и говорить. Решение пришло само собой — словно бы соединились воедино, дождавшись своего часа, давние замыслы и заготовки. В перспективе, кроме того, уже вырисовывалось кресло, которое могло поднимать человека по лестнице, но Липягину оно не нужно, у него этажей нет.
«Мне теперь хорошо, — сказал Липягин, ловко управляясь с коляской, а многим другим — по-прежнему плохо». И посмотрел вопросительно — так, по крайней мере, Гусеву показалось. А что Гусев? Он не завод, не мастерская, у него руки коротки…
Он завел мотороллер и поехал к Горанину. Неподалеку от промкомбината отчаянно жужжал застрявший в кювете «газик». Снег только что выпал, землю расквасило, вот он и въехал по самый радиатор. Вертелись колеса, разбрызгивая грязь, но машина только глубже зарывалась в снежную кашу.
Гусев остановился.
— Помочь? — спросил он высунувшегося из кабины шофера.
— Сделай милость, — отозвался тот, но, глянув на странный экипаж Гусева, чертыхнулся.
— Напрасно пренебрегаешь, — сказал Гусев, заранее представляя себе, как это будет выглядеть: он любил не то чтобы похвастать, скорее поразить, особенно вот таких недоверчивых. — Ну-ка, давай цепляйся, все равно у тебя выхода нет.
Может потому, что довод был действительно веским, шофер, ни слова не говоря, завел буксир и протянул другой конец Гусеву: за что его цеплять на этом экипаже, он понятия не имел.
Гусев сел на вездеход, включил оба моста и без видимых усилий, разве что чуть скрипнув рамой, вытащил машину.
— Чтоб ты околел! — растерянно сказал шофер. — Трактор у тебя, что ли, внутри запрятан?
— Конек-Горбунок у меня внутри. Нравится? Мне тоже… Ну, бывай!
Гусев уехал.
— Что за тягач такой? — в свою очередь поинтересовался сидевший в «газике» пассажир.
— Черт его знает, — пробурчал шофер, почувствовав, должно быть, укол самолюбия. — Гибрид какой-то. Делать людям нечего!..
Старшая операционная сестра Наталья Васильевна Гусева аккуратно повесила на плечики халат, надела пушистую мохеровую кофточку, повязала косынку, поправила волосы. Зеркало было мутным, в пятнах, но разглядеть все-таки можно: высокий лоб, серьезные серые глаза, мягкая улыбка — если, конечно, постараться; вьющиеся волосы — без всяких бигуди и перманентов, минимум косметики. Самый минимум. Недавно, соблазнившись, она решила подкрасить веки, так племянница чуть не зарычала от негодования: «Манекенщицы и те не позволяют себе такой вульгарной безвкусицы!» Выражений девочка не выбирает… Ну что ж, можно идти потихоньку, торопиться некуда, еще полчаса…
Она вышла на улицу, в холодный осенний вечер. Улица, пересекая город, уходила в тайгу, и там, на перевале, в кромешной тьме были видны мерцающие огни возвращавшихся с трассы машин.
Она часто бывала на рудниках, и каждый раз, когда их больничный автобус после трудной дороги поднимался на перевал, откуда можно было окинуть взглядом весь их маленький, прилепившийся к реке город, ей становилось тепло и спокойно, словно она возвращается бог знает из какого далека, и потому, наблюдая вереницу устало мигающих фар, она всякий раз желала им поскорее добраться до дому.
Сейчас она даже не подняла головы.
Она старалась думать о только что закончившейся операции — очень сложной, можно сказать — уникальной, но думала, как ни сопротивлялась, о другом. Ждет или не ждет? С цветами или без цветов? Володя бы ахнул: что делается, рушатся устои, его сестра, хранительница очага, топает по морозу в туфельках, ноги у нее мерзнут, нос мерзнет, в голове всякие мысли… Старая дева спешит на свидание! Ни стыда, ни совести. Чужой человек приглашает в Дом культуры, в зимний сад, в буфет, — она идет. Как школьница.
Черепанова она встречала с Володей и раньше, но так, мимоходом. Потом он вдруг, ни с того ни с сего, пригласил их в гости, сказал — на строганину. Володя строганину не ест, она — тоже, но пошли. Потом пригласил ее в кино; потом, узнав, что она когда-то занималась английским, попросил перевести статью для реферата: он заочно оканчивал институт. Сейчас отдаст ему перевод и посмотрит — что он придумает на этот раз. Может — ничего? Ну, значит, ничего. В конце концов, она не ради него мохеровую кофточку надела…
Черепанов ждал ее у входа.
— Зачем вы по такому морозу в туфельках бегаете? — спросил он. — Ребячество какое.
— Я подумала — вдруг вы меня на танцы пригласите.
— Разве что…
Они поднялись наверх, где под стеклянной крышей в больших кадках стояли, словно укутанные войлоком, пальмы, фикусы, еще какие-то громоздкие, с кожистыми листьями деревья.
— По-моему, вы устали, — сказал Черепанов.
«Минимум косметики, — подумала она. — Всегда так… Надо было напудриться, и — никакой усталости, цветущий вид».
— Устала… Операция сложная. К нам сегодня мальчишку привезли, он себе топором кисть руки отрубил, ее отдельно, в полиэтиленовом пакете, обложенную льдом, доставили. Представляете — пришили! Почти шесть часов сшивали сосуды, нервы. Рука будет жить! Когда я начинала работать, об этом и не слыхали, посчитали бы за чудо, а теперь — ординарный случай.
— Это хорошо, — сказал Черепанов.
— Это замечательно!
— Да, замечательно… Но знаете, я всегда думаю, что пока хирурги делают невозможное, за те несколько часов, когда торжествует человеческая доброта, на земле убивают десятки, сотни людей… Просто так! Убивают, и все… А вы пришили палец. Вы счастливы.
— Страшно вы говорите. Как-то… Нехорошо даже стало. Мурашки по коже.
— Я не хотел. Извините.
— Да нет, все верно. Только, может, лучше об этом не думать? Потому что — иначе руки опускаются.
— Давайте не думать. Давайте поговорим о другом. Статью перевели?
— Перевела.
— Спасибо. Кстати, хочу спросить: вы английский знаете, курсы заканчивали, а для чего? Просто так?
— Да нет, не совсем… — Она помедлила. Стоит ли? Ладно, теперь уж все равно. — Девчонка была, дурочка экзальтированная, начиталась возвышенной чепухи и решила во что бы то ни стало уехать куда-нибудь в Африку или в Полинезию, лечить папуасов. Для этого надо было знать языки — поступила на курсы. Потом… Оказалась здесь.
— Повзрослели?
— Поумнела. Не важно… Скажите лучше, зачем вам понадобился перевод? Володя говорит, что экзамены вы уже сдали.
— Язык у него без костей, — улыбнулся Черепанов.
— Значит, статья не нужна?
— Выходит, не нужна. Да вы не расстраивайтесь. Лишняя практика не помешает.
— Я не расстраиваюсь. Просто думаю, какой вы теперь предлог придумаете, чтобы со мной встретиться?
— Никакого. Буду назначать вам свидания или приходить в гости. Или к себе буду приглашать.
— Зачем?
— Что — зачем? — Черепанов, похоже, растерялся. — Экая вы… Зачем мужчина знакомится с женщиной, мне вам объяснять надо?
— Не надо. Вы за мной ухаживаете. Я правильно поняла?
— Правильно.
— Сколько мне лет, знаете?
— Двадцать восемь.
— Знаете, что я была замужем?
— Знаю.
— А для чего вы все это знаете?
— Значит, интерес есть. Не было бы, не знал… Погодите, не перебивайте меня. В прошлом году я отдыхал на Взморье, и там случайно прочитал в газете, в отделе знакомств, что некий гражданин хочет познакомиться… С кем бы вы думали? С несовременной девушкой. Так и пишет — ищу несовременную девушку. Я тогда подумал: господи, до чего же довели нас наши эмансипированные подруги, если человек на всю страну криком кричит — не хочу, не надо! Хочу несовременную!.. Видите, какой оборот получается.
— Странный поворот. Я, честно говоря, не поняла.
— Потом поймете.
— Погодите… Уж не я ли — эта несовременная женщина? Ну, знаете! — Она рассмеялась. — Поглядите на меня! Современней не бывает! Все, как у всех. Тряпки люблю. Вино пью. Музыку эту психопатскую слушаю — нервы будоражит. Самостоятельная, независимая, походка у меня, как у гренадера. Материться, правда, не научилась, так это не велика наука…
«Зачем я это говорю? Зачем? Барахтаюсь, несу всякий вздор, только боюсь, уже не остановиться…»
— Вы знаете, почему я замуж вышла? Очень просто, самый современный вариант. Чтобы уехать с мужем за границу, его как раз в Африку посылали, и я решила — вот тебе шанс, будешь лечить детишек. Обстоятельства помешали, а то бы не дрогнула. Вот и выходит: в душе — служение людям, идеалы всякие, а в поступках — дрянь!.. Такой оборот вас устраивает?
— Когда это было?
— Не так давно. Восемь лет назад.
— Сейчас бы вы этого не сделали.
— Да бросьте! Откуда вы знаете? Сделала, не сделала… Зачем вы себе придумываете бог знает что… — Она замолчала, чувствуя, что может наговорить сейчас что-нибудь несуразное, глупое, алое. Совсем сдурела девка. Не хватает только до конца рассказать ему эту гадость… Ну-ка, современная женщина, прямее спину! Расслабься, дыши глубже. — Не обращайте внимания, Сергей Алексеевич. Это от усталости.
— Я понимаю. Неуклюжий у нас разговор получился. Давайте снова о другом. Как по-вашему, почему Володя отказался ехать и Хабаровск? Конструкторское бюро ему предлагали, полную свободу.
— Не верит он в эту свободу. Говорит — опять заставят тачки делать с электронным управлением… Вообще, он сильно изменился. После смерти жены прямо окаменел, потом отошел понемногу. Теперь опять эти постоянные неудачи, возня какая-то глупая, заколдованный круг. Так ведь и комплекс неполноценности может развиться.
— Вот уж чего никогда не будет! У него, напротив, ярко выраженный комплекс полноценности. Редкое в наше время качество.
— Володя как-то в шутку сказал, что он смело смотрит в будущее, но для настоящего у него не хватает мужества.
— Правда? Хорошо сказал. Немногие так точно себя видят… Ну ладно, Наталья Васильевна, я все-таки кавалер, какой ни есть. Пойдемте пить кофе, потом я вас домой провожу.
Дома ее встретили ворчливо.
— Когда я задерживаюсь, ты мне замечания делаешь, — сказала Оля, — а сама… Папка, ты посмотри, она в одних туфельках!
— Дались вам эти туфли, — рассмеялась Наташа. — Я, может быть, на свидании была.
— Знаем мы эти свидания, — сказал Гусев. — Опять кого-нибудь подменяла, а мы с Олей пшенный концентрат кушали. Очень калорийная пища.
Он сидел за столом благостный, почти торжественный.
— Ты чего такой? — спросила Наташа.
— Хорошее настроение. Нарисовал небольшой чертежик. Начинаю утверждаться в мысли, что твой брат еще кое-что умеет. Ты не находишь?
Он взял лист бумаги, на котором только что чертил загогулины, сделал из него голубя и запустил по комнате.
— Видала? Это крушатся мысли, витают в воздухе, и нам остается только изловить их и посадить в клетку.
— Я очень рада. По такому случаю на табуретку не грех залезть.
— Это еще зачем?
— Ты разве не знаешь, что сделал Пушкин, когда закончил «Бориса Годунова»? Он взобрался на табуретку и стал приговаривать: «Ай да Пушкин! Ай да молодец!»
— Ничего подобного, — вмешалась Оля. — Он говорил: «Ай да сукин сын!»
— Оля! — поморщилась Наташа.
— Классиков надо цитировать точно. И потом, откуда ты взяла, что в дворянском доме была табуретка?
— Какое это имеет значение? Не табуретка, так этот, как его… Пуфик!
— Пуфик бы развалился.
— Я запру тебя в чулан, — пригрозил Гусев.
— А я, между прочим, действительно была на свидании, — сказала Наташа. — Мы с Черепановым пили кофе.
— Тоже подарок… Слышишь, Оля, тетка собирается улизнуть замуж и оставить нас холостяками… Твой Черепанов тот еще тип! Ты его опасайся.
— Вот еще новости! Сам-то ты с ним дружишь.
— Я с ним всего-навсего вместе работаю. Он хороший специалист, дельный бригадир, голова у него на месте. Но это еще не повод, чтобы я хотел видеть его своим родственником.
— Почему — бригадир? — удивилась Наташа. — Он же институт окончил.
— Ну и что? Теперь все кончают. Не велика заслуга.
— Просто отец боится, что ты нас бросишь, — сказал Оля. — Не умрем. Пшенную кашу, на худой конец, я тоже варить умею.
— Боюсь, мне самому скоро варить придется. Сбежишь в актрисы, и буду я один куковать. Как твое кино?
— Пока одни разговоры.
— Про что хоть фильм.
— Про любовь, наверное. Сейчас это главная тема, волнующая все человечество.
— Это всегда была главная тема, — сказала Наташа.
— Тебе видней, тетушка… Кстати, не надо ничего доводить до абсурда. Веки красить глупо, а губы можно было бы чуть обозначить. Для контраста…
Валя Чижиков сидел на скамейке и грыз семечки.
— Смотреть противно, — сказала Оля, присаживаясь рядом. — Плюешься, как верблюд.
— Зато полезно. Говорят, орехи надо есть, так где их взять? Не на рынке же покупать рабочему человеку?.. Что читаешь? — Он кивнул на книгу, которую Оля держала на коленях.
— «Кружилиха», Веры Пановой.
— Я начинал, да бросил. Не люблю про завод. Работать — это одно, а читать скучно. Нормы да расценки. Всю плешь проели.
— Ты «Робинзона» читал?
— Еще бы!
— А говоришь — скучно. Это лучший производственный роман. Прямо гениальный.
— Понимала бы ты в производстве, — он снисходительно посмотрел на Олю. — Это приключения.
— Ой, Валька! Тебе бы только семечки грызть. Ты подумай, зачем Робинзон в море отправился? За приключениями? Он за наживой погнался, он же купцом был, а вернулся философом. Он себя сам создал…
— Ну так что? Вкалывал, не без этого. Не вкалывал бы — помер.
— Он еще и думал… Ты Робинзона в детстве читал?
— Конечно.
— Перечитай. Это взрослая книга.
— Елки-палки! Твое-то детство давно кончилось?
— Давно, — серьезно сказала Оля.
Валентин промолчал. Он привык, что соседская девчонка часто говорит странные вещи. Во дворе это объясняли тем, что она растет без матери, отец у нее уважаемый человек, но тоже иногда… Сестра, по всеобщему мнению, женщина положительная, могла бы оказать влияние, да как его окажешь, если племянница на родной тетке чуть ли не верхом ездит… Зато — сходились в одном строгие обитатели дома — девчонка по кустам не шастает, не мажется как некоторые… Тут разговор резко уходил в сторону. Ничего общего с дочкой Гусева уже не имеющий, он наполнялся обидой и горечью за подрастающее поколение…
— Хочешь семечек? — спросил Валентин.
Оля машинально подставила ладонь.
— Нежареные. Ладно, сойдет… Ты не жалеешь, что на завод пошел? Отец рассказывал, ты что-то там придумал.
— Блаженный твой отец! Придумал… Ничего я не придумывал, стал по его подсказке работать, теперь меня поедом едят. Но подавятся! Я костистый!.. — Он вытянул шею, вглядываясь куда-то. — Вон видишь, человек на коляске проехал?
— Не вижу…
— За угол укатил. Знаешь, кто это?
— Погоди… Это, наверное, Липягин. Он же Степку нашел, я тебе говорила. Мы у него с отцом в гостях были. Хороший дядька такой!
— Ты скажи, — удивился Валентин. — Он же — герой! Я когда еще в училище был, его к нам на встречу пригласили. Он девочку из-под колес вытащил в последнюю минуту, а сам без ноги остался. О нем даже в газете писали, правда, в другом городе, давно еще. А наш преподаватель где-то раскопал.
— Странно… Почему же он нам ничего не рассказал? Про все говорил, а про это…
— Потому что скромный. Чего на всех углах кричать?..
В тот же день Оля поделилась новостью с отцом.
— Все возможно, — сказал Гусев. — Таких случаев сколько угодно. Только Валя Чижиков — не слишком падежный источник информации. Голова у него варит, но иногда такое наварит, что дым идет… Ты бы, кстати, сходила к Липягину, проведала. Помнишь, говорила: «Век не забуду!» Короткая у тебя память.
— Я схожу, — пообещала Оля. — Обязательно.
Она уже совсем было собралась, но тут снова появился режиссер, похожий на Юла Бриннера — длинный и совсем лысый. Месяц назад он разглядел ее, когда Оля с подругами занималась в драмкружке Дворца культуры и предложил ей прийти на пробы. А сейчас вся киногруппа нагрянула в школу. Режиссер задавал вопросы, девочки отвечали, разговор получился какой-то странный, но главное Оля поняла — дело серьезное и возликовала. Хотела себя одернуть: не маленькая, — но справедливо подумала: не родилась еще девчонка, которая спокойно бы отнеслась к такому предложению.
— Это пока прикидка, — сказала преподавательница, когда группа уехала. — Не обольщайтесь. Человек, с которым вы говорили, известный кинорежиссер, у него большой выбор.
— Какой же он режиссер, — рассмеялась Оля. — Он же лысый, а все режиссеры лохматые, в беретах, руками размахивают. По крайней мере, в «Кинопанораме»…
Потом она опять собралась к Липягину, и снова — некогда. Надо было готовиться к математической олимпиаде. Математику она не любила, но поскольку была отличницей, гордостью школы, ее посылали на все смотры молодых дарований. «Зачтется при поступлении в институт, — объясняли ей. — Надо использовать все шансы»…
К Черепанову приехал гость.
Когда-то, очень давно, Черепанов написал рассказ и отнес его Серафиму Можаеву, молодому писателю, жившему по соседству. Прочитав рассказ, тот сказал, что лучше всего сразу же выкинуть его в корзину. «Если, конечно, у тебя хватит благоразумия, — добавил он. — Дело в том, что литература — не специальность и даже не призвание, это — особый образ жизни и особый тип обмена веществ. Есть сангвиники, есть меланхолики, есть литераторы, то есть люди, занимающиеся своим ремеслом не по доброй воле, а исключительно в силу присущего им типа обмена веществ. Меланхолик грустит, сангвиник — бабник и обжора, а писатель — это все вместе плюс еще нечто, не поддающееся объяснению…»
Слова эти, исполненные предостережения, не остановили Черепанова. Он решил, что терпенье и труд помогут ему выработать необходимый тип обмена веществ, и продолжал писать пуще прежнего. Но тут его призвали в армию, и сочинять стало недосуг.
Когда Черепанов вернулся, Серафим, работавший в газете, предложил ему поделиться с призывниками опытом солдатской службы. «Да ни в жизнь! — выпалил Черепанов. — Я умею преодолевать полосу препятствий, стрелять из любого положения, знаю радиодело, и этого с меня достаточно. Писать я буду письма любимой девушке — таков мой теперешний тип обмена веществ».
Потом Черепанов уехал, работал в разных местах, но время от времени они встречались — теперь уже не мальчики: один — известный журналист, другой — не менее известный слесарь-наладчик, перспективный специалист с дипломом инженера-конструктора.
Им было о чем поговорить. Можаев приехал в командировку и прямо из гостиницы позвонил Черепанову. Договорились встретиться. Можаев привез копченую рыбу и черемшу, но оказалось, что рыба у хозяина лучше, черемша тоже есть, а вот хрустящих малосольных рыжиков, которые, как известно, в здешних широтах не водятся, — не было: Можаев собирал их под Новгородом.
Они уютно пировали на кухне.
— Машина у тебя своя или казенная? — спросил Черепанов.
— Казенная. Кто же на своей в командировки ездит? Да еще по вашим дорогам. Еле добрались. Залетели в кювет по самые уши, думал — трактор вызывать придется. Смотрю, подъезжает какой-то мужик на этом… на мотороллере, что ли. Смех один: такой, понимаешь, зеленый кузнечик, гусеницы на нем… Представляешь, дернул нас и — вытащил! Шофер мой до сих пор икает от удивления!
— Это тебя Гусев вытащил, — сказал Черепанов.
— Какой еще Гусев?
— Два года назад ты писал о его универсальном цанговом патроне, писал, что это — всплеск творческой мысли, чуть ли не революция в металлообработке. Помнишь? Ты еще тогда негодовал: почему никто не схватился за его изобретение обеими руками, почему, если дело касается нового способа выращивания огурцов на подоконнике, люди засыпают редакцию письмами, а тут — хоть бы один руководитель почесался.
— Было такое дело. Как же — Гусев… Ну да, точно Гусев. Ты знаешь, нас потом поправили. Пришло письмо, авторитетные товарищи заявляли, что… Слушай, я точно не помню, какие были доводы, но, по-моему, убедительные.
— И ты утерся, да? Поздравляю! Ох, Серафим!.. Когда-то Гусев демонстрировал в Москве музыкальный синтезатор — люди шли косяками, говорили: музыка будущего! Записи делали на память, даже брошюра о нем вышла. Потом нашлись авторитетные люди: «Кто же музыку синтезирует? Профанация!» Теперь — синтезатор в каждом клубе стоит, только это уже не его синтезатор, чей-то другой. С опозданием, кстати, на несколько лет. А тоже ведь, наверное, доводы были убедительные, теперь, правда, уже никто не помнит — какие.
— Сережа, уволь! — взмолился Можаев. — Давай не будем! Я газетными делами сыт по горло, думал, хоть у тебя отдохну.
— Нет уж погоди, я скажу. Я коротко. Налицо — головотяпство со взломом, как выражались классики. Почему, когда простаивает завод, вы бьете во все колокола: «Тревога!» — а когда простаивает, варварски используется талантливый человек, вы готовы за что угодно ухватиться: «Прожектерство! Невежество!» У Гусева шестнадцать авторских свидетельств! Изобрел кассетный держатель, так из-за него токари передрались, словно это запчасти для «Жигуля», но внедрили его, и то частично, совсем на другом заводе. Он разработал новую, неожиданную конструкцию пылеуловителя, ему говорят: «Зачем? Это не наш профиль!» Да мало ли… В Москве, на ВДНХ он — король, его таскают по пресс-конференциям, берут интервью; у него на областной выставке свой персональный стенд, а дома, на родном заводе он — неудобный человек, не более того. Что только не делали, чтобы его утихомирить! Сейчас, правда, новый главный инженер пришел, некто Балакирев, похоже, с головой мужик, но посмотрим еще…
— Видишь ли, Сережа. Ты, я понимаю, человек пристрастный, но согласись, что есть и впрямь неудобные люди, трудные… как бы это сказать?.. в технологическом использовании, что ли.
— Хорошо выразился! Браво! Помнишь, в давние времена ты говорил мне, что литература — это образ жизни и прочее. Я тогда подумал: «Индюк надутый!» А ведь ты прав! Любое творчество неуправляемо, и Гусев не по своей воле неудобный человек, он тоже во власти присущего ему типа обмена веществ. Он — неожиданный человек! Недавно, например, сделал инвалидную коляску — на всемирную выставку послать не стыдно. Штучная работа. В серию, конечно, не пойдет, сложновата, но ему теперь все равно. Он уже заранее слышит: «Не наш профиль!»
— А зачем ему понадобилось именно коляску делать?
— Ну так, одному человеку. Я его не знаю, слышал только, что он вроде ребенка спас, без ноги остался.
— Погоди… А как его фамилия, не помнишь?
— Не помню. Можешь у Гусева спросить, если тебе любопытно. Заодно — побеседуете. Глядишь, появятся какие-нибудь мысли.
— Дался тебе этот Гусев! Вы с ним друзья, что ли?
— Ай, Серафим! Друзья, не друзья… Мы с ним вместе работаем. Кроме того, он мне нужен. Лично мне.
— Вот даже как! — Можаев рассмеялся. — Собираешься эксплуатировать его, как золотую жилу?
— Примитивно мыслишь, Серафим Николаевич. Грубо выражаешься. В настоящее время Гусев — всего лишь бесхозная лампа Аладдина, волшебный сосуд, которым, по недомыслию, забивают гвозди. И мне больно на это смотреть. Пусть он неуправляем, пусть он — человек минуты, но я-то, человек нормальный и здравомыслящий, я должен навести порядок в нашем хозяйстве или не должен?
— Ну-ну…
— Вот тебе и «ну-ну». Встряхнись, Серафим! Не узнаю — ты это или не ты? Ишь как вцепился в куропатку, как будто она — смысл твоей жизни! Смысл твоей жизни — нащупывать болевые точки, от которых зависит здоровье общества. Понял? Ты должен их нащупать и обозначить, а мы будем заниматься иглоукалыванием!
— Вот и напиши статью, — вдруг серьезно сказал Можаев. — Сам напиши. Должно получиться.
— Нет уж, уволь. Только письма любимой девушке.
— А есть на примете?
— Жуй птицу и не задавай глупых вопросов… Все! Включаю телевизор, будем развлекаться. Кстати, сейчас передача «Это вы можете», знаешь такую? Очень люблю. Хоть и стыдно смотреть, как одиночки-изобретатели утирают нос проектным институтам.
— Ну, давай, — согласился Можаев. — Посмотрим на умельцев-надомников… А вытащил Гусев меня из кювета и вправду здорово!..
Можаев разыскал Липягина на реке: тот сидел возле лунки с короткой удочкой и ловил навагу. Рыба лежала горкой, покрытая, словно воском, намерзшей шугой.
— Здравствуйте, Иван Алексеевич, — сказал Можаев, присаживаясь рядом на корточки. — Не узнаете меня?
— Что-то не очень припоминаю. — Липягин внимательно оглядел Можаева. — Лицо вроде знакомое, а вот кто…
— Я у вас в больнице был, в Кедон приезжал, когда вам еще протез не могли подобрать. Вспоминаете?
— Да-да, конечно… Здравствуйте! Как вы меня тут отыскали?
— Это моя профессия.
— Понимаю… Удочку дать? Клев нынче замечательный, видите — прямо сама из лунки сигает.
— Пустое занятие, только рыбу распугаю.
— Вы ко мне по делу?
— Не то чтобы очень, но поговорить хотелось бы. Как-никак, старые знакомые.
— Может, не стоит? Если прошлое ворошить, то к чему? И так уже, знаете, получается, что я вроде как урожай собираю, а мне — ничего не надо.
— Помнится, вы хотели купить «Запорожец» с ручным управлением. Не приобрели еще? Вам в первую очередь должны выделить.
— Никто мне ничего не должен, — строптиво сказал Липягин. — О чем нам с вами беседовать? Что было, то прошло. Интереса больше не представляю. Пенсионер по инвалидности. С ребятишками в Доме пионеров вожусь, так это для своего удовольствия.
— Газета получила письмо от строителей БАМа, — сказал Можаев. — Они хотят зачислить вас в свою бригаду.
— Это еще с какой стати?
— Иван Алексеевич, скромность, конечно, хорошая вещь, но ведь и людей надо понять. Молодежь всегда тянется к подвигу, а работают они как раз в тех местах, где вы совершили свой героический поступок.
— Да будет вам! — Липягин закашлялся: с реки потянуло тяжелым, сырым ветром. — Незачем из меня страдальца делать.
— Почему же — страдальца?
— И героя тоже незачем лепить… Хотя вы тут ни при чем. Извините, глупости болтаю… О! Давайте мы с вами вот о чем поговорим. Мне тут один человек инвалидную коляску сделал, думаю, вам будет интересно, вон сколько еще людей нуждается в помощи, да не каждому так везет, как мне. Вы обязательно должны написать о Гусеве.
— Что-то я на этого Гусева на каждом шагу натыкаюсь, — усмехнулся Можаев.
— Это в каком же смысле?
— Да так… Хорошая, говорите, коляска?
— Не то слово! Идемте покажу, вон она на берегу стоит.
— А домой не пригласите?
— Можно и домой, — без особой охоты сказал Липягин. — Отчего же… Сейчас соберем рыбку и пойдем.
Можаев пробыл у него недолго, наскоро попил чаю, записал кое-что и откланялся.
Липягин его не задерживал. Он вышел проводить гостя, долго смотрел вслед удалявшейся фигуре и думал, что если бы тогда журналист не пришел к нему в больницу, если бы не болтливые медсестры, готовые на весь свет растрезвонить о геройстве скромного работяги, если бы… Что тогда? Он что — раскаивается? Сожалеет, испытывает угрызения совести? Ведь если он и сделал что-то не так, то хуже от этого только ему самому, и только он сам вправе судить себя или не судить, другим — что до него?
Липягин вернулся домой и затопил печь.
Всякий раз в минуты душевной неустроенности его, как дикаря, тянуло к огню. Он укрылся одеялом и стал кочергой шевелить поленья. Скоро осиновые чурки осядут, расколовшись на медные угли, и можно будет, глядя на синие пляшущие языки пламени, не думать, что обратный счет времени уже начался, ничего не изменишь, колесики застучали, приближая неотвратимую встречу с прошлым. Он не хотел этой встречи. Зачем снова бежать по дощатому перрону, помнить издевательски раскачивающийся фонарь на последнем вагоне; зачем, щурясь от солнца, смотреть, как шлепает по воде большое пароходное колесо и веселые мужики, собравшись на корме, пьют теплый самогон, разламывая тугие, с изморозью на изломе помидоры, вкусно чавкают, сорят крошками хлеба, приманивая сшибающихся грудью чаек… Ослепительно жарким был день! Медные поручни полыхали таким нестерпимым блеском, что ему и сейчас хотелось сомкнуть веки и не смотреть на проплывающие мимо зеленые берега, окаймленные глинистой отмелью, но не смотреть было нельзя, колесики закрутились в обратную сторону. Куда денешься…
Громоздкий, уставленный во всю длину замурзанными бочками, нелепый и уютный, как обжитое дедушкино кресло, пароход, кряхтя и постанывая на перекатах, шел вниз по реке.
Взламывая сопки, вольготно, во всю ширь растекаясь по тундре, река несла на себе крутобокие баржи, плоты, кунгасы, крохотные дощатые шитики-душегубки; река работала, крутила колеса электростанций, отдыхала на ленивых плесах, кипела водоворотами, наливаясь угрюмой синевой в затонах, весело, по-детски плескалась на песчаных отмелях…
Липягину, правда, было на все это плевать. Река и река — какая разница! Он устроился на ящике с надписью «Не кантовать!» и краем уха прислушивался к разговору сидевших рядом парней, по виду сезонников, ехавших на заработки. Говорили о мерзлом грунте, о расценках. Понятно и просто. Люди знали, чего хотели, рассуждали обстоятельно, неторопливо. Они плыли… а он — уплывал! Бежал, поджав хвост, втянув голову в плечи — словно нашкодивший, отхлестанный по щекам мальчишка.
Опять возникло ее лицо, там, на перроне, в последний момент, когда, не пряча глаз, как бы между прочим, она сказала, что приезжать больше не надо, он свое получил… Этих последних слов она, правда, не говорила — она же интеллигентный человек — но именно эти, не сказанные ею слова, били наотмашь…
— Сука! — неожиданно громко сказал он и спохватился: ребята, как по команде, повернулись в его сторону.
— Не знаю, по какому поводу, но справедливо, — весело подхватил один из них. — Далеко едешь?
— Куда все, туда и я, — буркнул Липягин. Не говорить же первому встречному, что сел на пароход затем, чтобы куда-то двигаться.
— На рыбу?
— Можно и на рыбу.
— А землю копать? — вмешался парень в кожаной куртке. — Ты, я гляжу, вольный стрелок? Ищешь золотую рыбку? Вот она! — он ткнул себя в грудь. — Я бригадир. Коробов моя фамилия. Мне человек в артель нужен, золото мыть. Ты вслушайся — зо-ло-то! Краеугольный камень всеобщего благоденствия!
Початая бутылка, стоявшая рядом, подогревала его красноречие.
— Вы что же, прямо на улице людей подбираете? — усмехнулся Липягин. — В артель охотников много.
— Много! — согласился бригадир. — Правильно излагаешь. У нас беда — мужик заболел, остались без мониторщика. — Он еще раз оглядел Липягина. Придирчиво, с ног до головы. — Крупный экземпляр! Монитор знаешь? Пушка такая, водой стреляет.
— Знаю.
— Совсем хорошо! Четыре тысячи в карман положишь. Гарантирую. Повезет — пять.
— Пофартит — шесть, — подсказал кто-то.
— Да что вы меня, как девку, сватаете, — сказал Липягин. — Я согласен.
— Во! Умный человек… Что вообще делать умеешь?
— Многое умею. Я геолог.
— Лихое начало! — присвистнул бригадир. — Предзнаменование! Геолог нам не по карману, нам мониторщик нужен, но — не помешает. Приисковые геологи, сам знаешь, за ними глаз да внимание, чтобы по краю не провели… Все, заметано! На, держи помидоры. Принимаем тебя на довольствие…
Они плыли еще трое суток и наконец приплыли. Дорога на этом не кончилась — до отведенного участка добирались машиной, трактором, дальше пешком через сопки. Полигон им достался бросовый, как и положено старателям, но кое-где пробы шли приличные, работать можно.
Первое время к нему проявляли некоторый интерес: свежий человек, со стороны, к тому же геолог — это у старателей в чести; потом интерес поутих: биографии у всех были богатые, запутанные, не до чужой судьбы.
Да и некогда стало. Липягин ко всему привык, знал, что в сезон спину не разогнешь, но в артели работали на полный износ, от зари до зари, и даже он, гордившийся своей выносливостью, поначалу валился с ног, уставал сверх всякой меры. Это было кстати. Никаких тебе дум, никаких глупых воспоминаний. Хотя чего, в самом-то деле? Житейский случай. Казарменный анекдот, только пикантней. Благо бы вернулся человек к невесте, а ему поворот. С кем не бывает? Так нет — привела к себе, таяла от любви, от нежности, слова всякие говорила, вздохи и стоны — обалдеть можно! Райские кущи открылись после года ухаживаний, да каких, черт побери, — не в подъездах, как другие, а по старинке — за руки держались, целомудрие блюли… Болван, конечно, но ведь было, было… «Замуж за меня пойдешь?» — «С тобой хоть на край света!» И язык не отсох…
Прошел месяц.
Он и думать забыл — как и почему очутился в заброшенном распадке, почему не в «поле», как положено, не в своей геологической партии, где, худо-бедно, кое-что успел: ему казалось, что так и надо. Неужели это он, Иван Липягин, хлюпая носом, бросился на пароход, как в омут? Да никаких проблем! Поднаберется опыта, мужики рядом здоровые, со смыслом… Потом все вернется, войдет в колею.
Он было совсем утвердился в этой мысли — простой и понятной, но все повернулось иначе. В один день.
Утром его разбудил Коробов.
— Идем, чего покажу, — загадочно сказал он.
Липягин, позевывая, пошел за бригадиром. На полигоне, под слоем только что вскрытых торфов лежал мамонт. Не скелет, не разрозненные кости, каких повидал немало, — из грунта торчала мохнатая, в тысячелетней шерсти голова с могучими бивнями, блестящими, словно рояльные клавиши; угадывалась спина, крутые ребра… Мамонт в полной сохранности, законсервированный, промерзший до звона, бережно перенесенный сюда из далекой древности, чтобы не прерывалась нить времен… Липягин даже зажмурился: за него передерутся лучшие музеи страны, мира!
— А? — вопросительно крякнул Коробов. — Что скажешь?
— Да что говорить. Это тебе не пудовый самородок. Такое раз в столетие бывает, и то кроме Березовского мамонта вроде ничего не припомню.
— Глядите, едят! — закричал кто-то, показывая на грызущихся из-за мяса собак. — Я им кусочек отковырнул. Во! Мамонтятину трескают!
— Ты что делаешь, паразит! — взвился Липягин. — Мозги у тебя набекрень? Вот что, мужики, надо срочно сообщить на прииск, а тушу, чтобы не оттаяла, засыпать.
— Не горячись, Ваня, — остановил его Коробов. — Засыпать — это правильно. Бивни отпилим, а самого в могилку, пусть свои сны досматривает. Сообщать совсем не обязательно. Нам же полигон прикроют, ты это учитываешь? Понаедут академики в шапочках, такой тарарам разведут… А зачем нам тарарам? Нам работать надо.
Липягин даже растерялся. Что за дикость?
— Неграмотный ты человек, — сказал он. — Тебя за этого зверя на всю страну прославят, медалью наградят.
— У меня собака медалистка, с меня хватит… Неграмотный! Я-то как раз грамотный, Ваня. Вижу, чем кончится. Разорением! Знаешь, сколько таких мамонтов по тундре закопано? Целый зверинец. Не мы первые находим. Да не хотят люди связываться. Наука, понимаю, этим кормится, а мы чем кормиться должны? Кто нам заплатит за простой?
— Государство заплатит! Это же, кроме науки, прибыльное дело. На международном аукционе за скелет мамонта платят по сто тысяч долларов, а за целую тушу и миллион взять можно.
— Ты, что ли, торговать поедешь? — зло бросил бульдозерист Хряпин, откопавший мамонта. — Знал бы такое дело, я бы его ночью захоронил. Невидаль какая!
Подошел Сергей, помощник бригадира, человек по разговору интеллигентный, если, конечно, не в запальчивости.
— Думаешь, тебя на прииске алыми гвоздиками встретят? — сказал он. — Директора тоже понять надо, у него план по золоту, а по мамонтам у него плана нет. Так что… При всем уважении к палеонтологии, ему придется делать выбор.
— Ему не придется делать выбор, он знает закон! — не выдержал Липягин. — А по закону мы обязаны сообщить о находке. Немедленно! По закону обязаны, не говоря уж о совести! Как хотите, я не допущу. Я все-таки геолог.
— Ты у меня здесь не геолог, ты у меня на побегушках! — оборвал его Коробов. — Понял?
— Вон как? — Липягин поднялся. — Тогда и говорить не о чем.
— Погоди, сядь… Все мы горячие. Ты мне скажи, Ваня, по-человечески скажи: что теперь делать в этом паскудном положении? Ты человек пришлый, сегодня здесь, завтра нету тебя, а мы… Что нам делать, чтобы и по совести было, и без порток не остаться?
— Пойду на прииск, добьюсь, чтобы новый отвод дали. Может, еще выгодней будет.
Сергей посмотрел на бригадира.
— Точно добьешься? — спросил он.
— Постараюсь. Не везде же олухи сидят.
— Взяли умника на свою шею, — сказал Хряпин. — Он в герои лезет, а мы тут слезами умоемся. Кончать надо!
— Погоди, не вякай, — отстранил его Сергей. — Думаю, бригадир, выхода нет. — Он снова посмотрел на Коробова. — Нет у нас выхода. Дело крутое завариться может. Да и потомки не простят, не говоря о современниках. Как считаешь?
— Ладно, — вздохнул Коробов. — Быть по сему. Давай, Хряпин, засыпь его осторожно, чтобы не протух, а завтра трактор на прииск пойдет, тогда и сообщим. Чего тебе, Иван, пехом переть, время дорого… Все! Кончай перекур, и так полдня угробили…
Липягин до вечера простоял у монитора, разбивал тугой струей грунт, превращал его в жидкую кашу, которая шла на элеватор, оставляя в резиновых матах редкие крупицы золота.
«Старатель нынче другой пошел, — думал он. — Не бродит, как бывало, по тайге с лотком да ружьишком, бархатных портянок не носит. Технически вооруженный ныне старатель, а подвалил фарт — снова, как прежде, глаза застилает. Вон как Коробов вскинулся! Обо всем забыл, лишь бы под себя грести. Серега, молодец, разрядил обстановку. Да и Коробов тоже скорей от неожиданности — не каждый день целехонького мамонта откапывают… А собаки-то! Значит, мясо свежее, как из холодильника. Подумать страшно!..»
— Иди ужинать, — сказал подошедший сменщик. — Выпить дадут, если бригадир не отобрал. Хряпин где-то раздобыл. Добытчик! Опять собак мамонтятиной кормит, там у него целая гора.
Липягин, еще ничего не понимая, пошел на полигон. Холмика, на котором лежал мамонт, не было. Вместо него — развороченный отвал, клочья шерсти, куски мяса, белые, разломанные кости… Вот оно что! Хряпин… Растерзал, раздавил, размазал по грунту, только бы следов не осталось, вдавливал в землю ножом, гусеницами, всей своей злобной тупостью!..
Возле вагончика за столом сидели свободные от смены старатели. Хряпина не было.
— Отсыпается, — понуро сказал Коробов. — Выпил, скотина, вот и взыграл… Я ему рога обломаю!
— Это еще кто там? — в дверях показался Хряпин. — Геолог, мать твою в поднебесье?! Хочешь, я тебе внутренности порву?
Липягин не размахиваясь ударил его в лицо. Хряпин взвыл, присел и, схватив Липягина за ноги, дернул на себя; оба они кубарем ввалились в вагончик. Хряпин, оказавшись наверху, вцепился в волосы и несколько раз ударил головой о пол, потом выскочил и, продолжая вопить, побежал к реке. Липягин, с залитым кровью лицом, сорвал со стены ружье и выстрелил вслед. Хряпин упал. Липягин выстрелил снова; кто-то сшиб его с ног, заломил руки, он вырвался и, по-прежнему ничего не видя, не соображая от застилавшего глаза бешенства, стал колотить наугад, пока его не связали…
— Бандит, — услышал он сквозь нестерпимый звон, разрывавший голову. — Человека застрелил, бандит! Ну, погоди!..
Через месяц его судили.
…Печь прогорела. Липягин снова подкинул на тлеющие угли сухие поленья, они занялись сразу, наполнив комнату звонким треском. Не закрывая дверцу, он продолжал караулить огонь. В лагере, когда валили лес, он вот так же сидел у костра, высматривая в жаркой сердцевине пляшущих там саламандр: крохотные зверьки, отряхиваясь синим пламенем, весело бегали по сучьям, ныряли в подернутые пеплом угли.
Потом костер заливали водой, затаптывали, на его месте оставалась отвратительная черная гарь. Саламандры умирали, раздавленные сапогами; в болотах под ковшом экскаватора гибли царевны-лягушки, задыхались в загаженных реках русалки. Нетронутым оставался только барак, в котором жили преступившие закон люди. Оставался распорядок дня — подъем, работа, отбой; оставалась норма выработки, с которой он справлялся, и пайка хлеба, которая была в обрез.
И еще была постоянная, изо дня в день точившая его мысль: что дальше? Он враз потерял все. Возвращаться домой нечего было и думать: нельзя возвращаться в город своего детства в арестантском бушлате, который никаким костюмом не скроешь. Работа… Конечно, его возьмут. В любую партию. И будут поглядывать с опаской, может быть, даже сторониться. Он хорошо помнил, как сам брезгливо относился к вернувшемуся из заключения геологу. Правда, тот своим прошлым не тяготился, охотно рассказывал, как за один сезон присвоил по фиктивным документам чуть не половину отпущенных на экспедицию денег.
К самому Липягину в лагере относились несерьезно: разве ж это преступник? Придурок, иначе не скажешь. «За бабу ежели кого искалечить — это понятно, а чтобы за мамонта…» То же самое говорили в зале суда: «Одни из-за гнилых яблок в пацанов стреляют, а этот — и того хуже… Выродок!»
«Ведь он же убежал, этот Хряпин, — сказал ему следователь. — Непосредственной опасности не представлял. Зачем вы в него стреляли? Вы же могли его убить».
«Я и хотел его убить, — ответил Липягин. — Потому что он всегда представляет непосредственную опасность. За целковый отцовскую могилу перепашет. Для чего такому жить? Совершенно незачем».
Защитник даже головой покачал: «С ума ты сошел, Липягин, ты же на себя преднамеренное покушение тянешь!»
Ему дали минимальный по этой статье срок; он отсидел месяц и вышел по амнистии.
В первый же день на свободе он отправился в пивную, смешал пиво с водкой, быстро опьянел и подумал, что жизнь с этого часа становится и вовсе омерзительной: надо что-то делать, решать, а что делать и что решать, он не знал. Кроме того, он почувствовал, что люди, которых он за свою недолгую, но богатую событиями жизнь успел полюбить и относился к ним доброжелательно, на самом деле скоты и подонки: вон стоит какой-то хмырь, смотрит на него нехорошо, с усмешкой. Липягин тому тоже не приглянулся.
Они подрались. Липягин сутки потом отлеживался: мужик попался крепкий. «Это уже перебор, — подумал он. — Это уже через край». И снова пошел в пивную — других точек поблизости не было. К вечеру его увела к себе симпатичная дворничиха. Люсей звали. Покладистая, без затей. На ушко не шептала, не воспитывала. Жить было можно. Даже вполне…
Однажды возле ларька повстречал ребят из артели. Отвернулся. Совсем ни к чему такая встреча. Но его заметили.
— Как жизнь? — спросил интеллигентный Серега. — Можешь не отвечать. Плохо ты живешь. Портки на тебе отутюжены, а под ногтями грязь. Это первый признак падения. Бичуешь. — Он затянулся сигаретой. — Ладно, бичуй дальше. Бродяжничество, как наркомания, лечению не подлежит.
Липягин молча отвернулся, отошел.
— Я думал, тебе орден от Академии наук дали, — сказал ему вслед Серега. — Задаром, выходит, старался, не оценили твое донкихотство…
«А ведь это он тогда бригадира надоумил, — подумал Липягин. — И Хряпина он подговорил». Подумал без всякой злобы, равнодушно. Констатировал факт. Одни люди живут ловко, другие — неловко. Вот и вся разница.
Потом…
Дальше все перепуталось: навстречу ему, словно огромная черная жужелица, припав к земле, мчался маневровый паровоз; он отчаянно свистел, скрежетал тормозами так, что, должно быть, плавились буксы, кричали птицы, девочка тянула к нему руки: «Дяденька! Ну что же ты, дяденька! Скорее!»… Всего одна минута. Длинная, как кошмарный сон. А платьице он запомнил, в горошек, и волосы по ветру… Откуда она взялась, зачем, сейчас ее расплющит… Потом — тишина и небытие. «Дяденька, ну что же ты!..» И долгий, не смолкающий крик, врывавшийся к нему в больничную палату, звеневший в ушах: «Верочка, вернись! Вера!..»
Все!
Вечер кончился. Надо закрыть трубу, а то выстудит. Мороз обещали к ночи за тридцать. Хватит рассиживаться, завтра много дел.
Наташа как-то сказала, что из многих таинственных явлений общественной жизни самым таинственным и непредсказуемым является мода: тот лихорадочный блеск в глазах и желание ни в коем случае не отстать от соседей, не быть белой вороной, которое охватывает самые широкие слои населения.
Бог с ней, с модой, думал Гусев, в конце концов от того, что Марья Ивановна наденет туфли-мыльницы, мир не перевернется: мода агрессивна, но не злонамеренна. Хуже, когда стремление быть в первых рядах и обязательно на виду — охватывает людей, облеченных властью, строящих электростанции или выпускающих мясорубки: тут не вельветовые брюки, не сапоги всмятку становятся орудием самоутверждения — тут разгораются страсти куда масштабней…
С чего бы это вдруг Гусев задумался над такими вопросами?
Он задумался потому, что на заводе началась очередная борьба за повышение производительности труда, и борьба эта, минуя такие мелочи, как установка валяющихся третий год на складе расточных автоматов, приобрела всеобъемлющий характер.
Пока, впрочем, были только разговоры. Один такой разговор состоялся у него с Балакиревым. Главный инженер пригласил Гусева посоветоваться по поводу приобретения нового анализатора, вопрос был решен за пять минут, после чего Балакирев сказал:
— Есть указание организовать на заводе сквозную бригаду. Для начала хотя бы одну. Суть ее вам ясна?
— Конечно.
— Должно быть, не до конца, — вмешался в разговор присутствовавший при этом Калашников, инженер по соревнованию, главный поборник прогрессивных методов организации труда. — Суть ее в том, что люди объединяются в бригаду не по профессиональному признаку, а по степени причастности к изготовлению определенной продукции. Социалистическое соревнование, таким образом, приобретает новый, принципиально новый стимул, и не использовать его в полном объеме было бы близорукостью… Непростительной близорукостью, — значительно добавил он.
— Да знаю я, — перебил его Гусев. — Что ты мне тут ликбез устраиваешь. Что от меня требуется?
— От вас требуется принципиальное согласие, — сказал Балакирев.
— Почему от меня?
— Потому что вы пользуетесь авторитетом. Ваше слово, ваша поддержка могут быть весомыми.
— Что-то не замечал…
— Да будет вам! Догадываюсь, это камешек в мой огород. Давайте сейчас без взаимных обид, я обещаю, что со временем мы вернемся к некоторым вашим идеям, я ознакомился.
— Сейчас не об этом, — снова овладел разговором Калашников. — Подумай: разве работа на конечный результат — не первоочередная задача нашего коллектива?
— Я регулярно читаю газеты, Дмитрий Николаевич, — игнорируя Калашникова, обратился Гусев к Балакиреву, — но сейчас я просто не готов к такому разговору. Надо подумать.
— Вполне резонно, — кивнул Балакирев.
— На заводе топливной аппаратуры уже работает сквозная бригада, — не унимался Калашников. — На авторемонтном тоже на днях организуют.
«Ах ты зараза, — подумал Гусев. — Ах ты застрельщик всего передового… Без штанов кольца не покупают, тут бы впору сперва дыры заштопать, не сверкать голым задом».
— Боишься опоздать? — обернулся к нему Гусев. — Не бойся. Цигельман всех вас давно уже опередил. Не знаешь, кто такой Цигельман? Лучший портной города, у него все начальство шьет. Он вот уже тридцать лет работает по сквозному методу. Сам он кроит, жена шьет, сноха петли обметывает. Невестка гладит. Комплексная бригада. За тридцать лет — ни одной рекламации. Может, мы его на консультацию пригласим?
Калашников открыл рот, чтобы одернуть Гусева — вечно тот поперек со своими прибаутками, но зазвонил телефон. Балакирев поговорил немного, потом протянул трубку Гусеву.
— Горанин вами интересуется.
Блок прошел испытания на стенде, и Горанин пыхтел в трубку от удовольствия, удивления и просто потому, что был человеком темпераментным.
— Видите? — сказал Балакирев. — Осчастливили целый коллектив. А все прибедняетесь.
— Вот уж кто не прибедняется, — сумел вставить Калашников. — Скорее наоборот…
В кабинет вошел Павел Петрович Пряхин, высокий седой старик с выправкой кавалергарда: Гусев, по крайней мере, если что и слышал об этом легендарном племени, так это то, что все они были стройными и галантными.
В руках он держал бутылку кефира и батон.
— Я у тебя закушу, Дмитрий Николаевич? — сказал он, присаживаясь к столу. — Обеденный перерыв, а у меня в отделе почему-то выпускают стенгазету, все столы заняты. В буфете питаться не умею, так что извини.
Пряхину недавно исполнилось семьдесят пять лет, он был старшим экономистом, работал на заводе со дня основания, директора называл Колей, но Балакирева, человека нового, еще величал по отчеству.
— Располагайтесь, конечно, — сказал Балакирев, хотя Пряхин уже откусил половину батона и отпил половину бутылки. — А что если и нам Зину попросить, пусть она тоже что-нибудь из буфета принесет?
— Зиночка занята, — сказал Пряхин. — Она упаковывает в сумку туалетную бумагу. Рулонов двадцать, как я прикинул. Раньше секретаршам дарили шоколадки и цветы, теперь презентуют пипифакс. — Он сделал еще глоток. — В Москве, в давние времена, я стоял в очереди к «Сикстинской мадонне». Пришел в пять утра и простоял до полудня. За туалетной бумагой, по слухам, стоят до вечера.
— Безобразие, — сказал Балакирев. — Неужели не могут наладить производство?
— Сырья не хватает, — поддержал разговор Калашников. — Моя жена тоже с трудом достала.
— Мне бы ваши заботы, — усмехнулся Гусев. — Я вот думаю, как же, например, дворяне, люди изнеженные, как они обходились? Не подскажете, Павел Петрович?
— Не подскажу. Дворяне, которых я еще застал, таким опытом ни с кем не делились. Я вам лучше вот что расскажу. — Он сунул пустую бутылку в корзину для бумаг, стряхнул со стола крошки. — Сережа Черепанов, мой дорогой племянник, ухаживал одно время за артисткой нашего театра, фамилию которой, если бы и знал, по понятным причинам называть не буду. Возникла любовь, и я с душевным трепетом ждал, что в моем доме появится очаровательная хозяйка, а затем и очаровательные внуки. Но судьбе было угодно распорядиться иначе. Однажды, проходя мимо магазина культтоваров, Сергей столкнулся с едва выбравшейся оттуда молодой женщиной, увешанной, как елка гирляндами, тугими рулонами упомянутой бумаги. Женщина была растрепана, помята, может быть, даже поцарапана, но она была счастлива, чуть не сбила его с ног: это, как вы уже, очевидно, догадались, была его возлюбленная… Мне трудно восстановить дальнейшие события, но Сережа до сих пор холост и даже не ходит на ее представления.
— Ай да Черепанов! — рассмеялся Гусев.
— Да будет вам, — сказал Балакирев, пряча улыбку. — Нашли тему для разговора. Позову я все-таки Зину.
Секретарша влетела в кабинет, будто только того и ждала.
— Слышали новость? — затараторила она с порога. — Валя Смирнова тройню родила! Только что сообщили. Нужно делегацию к ней отправить, подарки надо готовить, общественность мобилизовать.
— Тройню? — испуганно спросил Калашников, ревниво следящий за кадрами. — Ну все, теперь не работница.
— Работница не работница, а внимание уделить надо, — сказал Балакирев. — Правда, Зиночка? Ты в профком сообщила?
— В первую очередь… А вам, Владимир Васильевич, велели срочно в кассу взаимопомощи зайти, у вас взносы не плачены, а там ревизия.
— Вот незадача, — смущенно сказал Гусев. — Вечно забываю. Я сейчас…
Чертежница Катя, ведавшая кассой, рассмеялась.
— Ой, да вы уже третий! Это Зинка всех разыгрывает. Сегодня же первое апреля!
— А эта… Которая тройню родила? — и расхохотался. — Вот ведь гипноз, честное слово! Смирнова неделю назад выступала за сборную завода по гимнастике, у нее талия, как у школьницы, а все поверили…
«Ладно, — сказал он себе. — Мы тоже в долгу не останемся».
Он вернулся в отдел и сообщил, что на воскресенье намечается лыжная прогулка за город, пусть желающие записываются. Никто не обратил внимания. Тогда он сказал, что в буфете дают апельсины. Девчата сбегали вниз и принесли полные авоськи. «Неужели правда? — страшно удивился Гусев. — Полгода не было, а тут, как назло».
Рабочий день между тем кончился. Гусев задержался, чтобы подбить кое-какие дела. Но мысль свербила. Он позвонил домой.
— Наталья, — сказал он первое, что пришло в голову. — Тебя Черепанов разыскивал. Говорит — срочно нужна.
Наташа что-то пыталась спросить, но он положил трубку. «Не я один в дураках, — обрадовался он. — Пусть позвонит. Повадилась, понимаешь, на свиданки бегать».
По дороге домой он зашел в гастроном за пельменями. Пока стоял в очереди, услышал, что около пристани потерпел аварию автобус, говорят, есть пострадавшие. «Нашли чем шутить», — неприязненно подумал он, но очевидцы стали рассказывать подробности. В порту взрывали грунт под котлован, ограждение вовремя не поставили, и огромная смерзшаяся глыба, пробив крышу автобуса, покалечила несколько человек.
— Нелепость какая, — причитали женщины. — Вправду говорят: судьба.
Настроение у Гусева испортилось.
Сестры дома не было.
— А тетка где? — спросил он у Оли.
— Не знаю. Куда-то побежала. Торопилась, как на пожар.
Наверное, в больницу вызвали, подумал он. Пострадавших оперировать. Вот ведь оказия…
Она поехала к Черепанову на машине.
Павел Петрович сказал по телефону, что Сережа задержался, будет с минуты на минуту, пусть она позвонит попозже. Она позвонила позже, телефон был занят. «Это надолго, у него спаренный телефон, соседи часами болтают, там у них невеста на выданье».
Володя разрешил ей садиться за руль в исключительных случаях, когда, например, ее срочно вызывали в больницу или когда надо было отвезти его в аэропорт: белая с красными полосами, элегантная, стремительная амфибия была столь непривычных для постороннего глаза форм, что первое время ему всерьез пеняли, будто он создает на дороге аварийную ситуацию: встречные шоферы разевали от удивления рты…
Черепанов жил на окраине города в большом вместительном доме, купленном Пряхиным в незапамятные времена у человека, должно быть, состоятельного: дом по старинке был с мезонином, с каменным забором, имел участок, засаженный незнакомыми ей деревьями. Пряхин встретил ее во дворе. В одной кацавейке, несмотря на мороз, он колол дрова.
— Сережи все еще нет. Вы проходите, будем ждать вместе… Видали? — он кивнул на аккуратно сложенные в штабель поленья. — Мудрые люди говорят, что стар не тот, кто далеко от колыбели, а тот, кто близок к могиле. Я стараюсь держаться от нее на расстоянии. Вы думаете, я бегаю трусцой? Пустое, доложу вам, занятие. Я колю дрова. Два кубометра за неделю — и никакой аритмии, никакого старческого кряхтения.
— Зачем вам столько? — рассмеялась Наташа.
— Это я, Наташенька, фигурально. Ведь можно колоть дрова, перетаскивая кирпичи от сарая до калитки, хотя кирпичи мне тоже не нужны… Но зато я плаваю!
— Сергей Алексеевич рассказывал.
— Что он мог рассказывать? Разве он видел, как я переплываю Амур в нижнем течении? Или, например… Знаете, как меня однажды оконфузили? Поместили в газете снимок, на котором я был запечатлен в момент зимнего заплыва. Приятно, конечно, но комментарий меня возмутил. «Несмотря на свои семьдесят четыре года!» — черным по белому. На весь город! А мне едва исполнилось семьдесят три. Я пошел к редактору и потребовал опровержения. Молодой человек начал смеяться. Ему было плевать, что подумает обо мне Ксения Борисовна. Она вправе была подумать, что я мелкий, суетный человек, скрывающий свой возраст. Вы, наверное, хотите спросить, кто такая Ксения Борисовна? Моя соседка. И поверьте, что даже в преклонном возрасте мужчина не должен выглядеть дряхлым в глазах женщины… Впрочем, я заболтался. Идемте пить чай, я вас совсем заморозил…
Наташа пила чай, с удовольствием слушала Пряхина и поглядывала на часы — время шло к одиннадцати.
— Возможно, он задержался на работе, — перехватив ее взгляд, сказал Пряхин. — Обычно он звонит, но могут быть всякие обстоятельства. Срочный заказ. Или просто горит план, у нас, знаете, план имеет обыкновение время от времени гореть.
— Но ведь не в начале квартала?
— Справедливо. Вы, я вижу, хорошо осведомлены о наших заводских делах. Хотя бывает, что и в начале. Например, не далее, как сегодня утром…
Можно, оказывается, внимательно слушать собеседника и ровным счетом ничего не слышать. Вспоминать о том, как третьего дня они с Черепановым были на Снежной долине, где местные любители спорта построили желоб для бобслея. Похожий на яйцо снаряд с огромной скоростью метался на крутых виражах, стукался о ледяные стены; мужчины демонстрировали хладнокровие, женщины, напротив, отчаянно визжали, доказывая свою принадлежность к прекрасному полу.
Наташа до смерти боялась высоты. Она взобралась на макушку горы с падающим сердцем, уселась в сани, закрыла глаза, стала считать пульс — сработал профессиональный навык — и даже не заметила, как они оказались внизу.
«Вы неправильно себя ведете, — улыбнулся Черепанов. — Вы должны были вцепиться в меня и громко бояться — это украшает женщину».
«Я современная женщина, — напомнила Наташа. — Я вас предупреждала».
Черепанов стряхнул с нее налипший снег, поправил выбившиеся из-под шапки волосы, постоял немного, словно соображая, что еще нужно сделать, потом наклонился и поцеловал ее в щеку.
«Это знак внимания?» — спросила Наташа.
Черепанов промолчал, и они снова стали карабкаться в гору…
— Хотите послушать Петра Лещенко? — предложил Пряхин. — На современном проигрывателе, правда, он звучит плохо, но у Ксении Борисовны есть патефон, это совсем другое дело. Иногда мы часами заводим старые пластинки. Вы скажете — ностальгия? Ничуть. Люди должны хранить не только прошлое человечества, этим пусть занимаются музеи, но и свое крошечное, милое сердцу прошлое. Я люблю патефон, ручную кофейную мельницу, я храню чай в большой железной банке с драконами, которую мой дед купил в Москве на Мясницкой, ныне Кирова, где стоит эдакая китайская пагода. Вы бывали в Москве? Хотя кто же в наше время не бывал в Москве…
На этот раз он сам посмотрел на часы.
— Первый час… Я начинаю тревожиться… Хотите еще чаю?
— Мне, наверное, пора, — неуверенно сказала Наташа.
— Как это пора? А Сережа? Мы непременно должны его дождаться… Вы же не заснете!
«Не засну, — подумала она. — Конечно, не засну. Неужели это так заметно?»
— Но Сергей Алексеевич может вообще… Я имею в виду, где-нибудь задержится у товарища, уже ночь, поздно… — она говорила что-то бессвязное, надеясь, что ее не отпустят, потому что уехать сейчас и не узнать, что с ним, зачем он звонил ей, было совершенно невозможно.
— Он никогда не задерживается, не предупредив меня, — сказал Пряхин. — Я удивлен. Подождем еще немного, потом… Я даже не знаю… Ведь вам завтра с утра на работу.
— Я привыкла не спать сутками. — Она посмотрела на Пряхина: он был взволнован, даже испуган. — Ничего страшного, Павел Петрович, он же взрослый человек. Приедет, смеяться над нами будет.
За окном зафырчала машина. Послышались голоса. Пряхин поспешил в прихожую, открыл дверь. На пороге стоял рослый мужчина, поддерживая прислонившегося к косяку Черепанова.
— Вы только не беспокойтесь, — быстро заговорил он. — Не беспокойтесь… Все в порядке. Товарищ немного ушибся, произошел несчастный случай, помощь оказана. Давайте его уложим.
— Да не пугай ты народ, — хрипло сказал Черепанов. — Уложим… Доберусь, не рассыплюсь.
Он отлепился от косяка, сделал шаг и едва не упал; рослый санитар и Пряхин подхватили его, довели до кушетки.
— «Скорая»? — деловито спросила Наташа. — Или больница?
— «Скорая»… Автобус насквозь пробило. Шофера — сразу насмерть. Паника началась. А этот, — он кивнул в сторону Черепанова, — сел за руль и пригнал машину прямо к нам. Из кабины вытаскивать пришлось, ребро у него сломано. Ни в какую ложиться не согласился. Что делать — привезли…
Санитар сообщил все это скороговоркой и вышел. Наташа села рядом с Черепановым. Он внимательно, словно бы узнавая, вглядывался в нее: глаза были воспалены, губы запеклись.
— Я знал, что вы здесь. Очень хорошо, что вы здесь… Дядя, не падай, пожалуйста, в обморок, — он слабо улыбнулся. — Ты же офицер! Маленькое недоразумение. Как говорится, артиллерия бьет по своим… Дайте мне воды, и я буду… спокойно жить дальше. — Он взял протянутый стакан, но пить не смог, руки сильно тряслись. Наташа приподняла ему голову, напоила. — Спасибо, Наташенька… Откуда вы узнали, что я попал в аварию?
— Я ничего не знала. Володя передал, что вы просили позвонить, я не дозвонилась и приехала.
— Да-да… Володя. — Он закрыл глаза, минуту лежал молча. — Что-то у меня с головой. Мозги, наверное, отшиб. Звонил, конечно… Видите, какой барин? Сестру милосердия по знакомству вызвал. А вы говорили, я предлога не найду. Видите, нашел. Находчивый я.
— Замолчите, — сказала Наташа. — Разговорились. Успеете еще.
— Что надо делать? — спросил Пряхин.
— Сейчас мы его спеленаем потуже, чтобы ребро зафиксировать. У вас есть бинты? Хотя, какие бинты… Нужно пару простыней. Одну придется разорвать.
Черепанова перевязали.
— Врет этот верзила, ничего у меня не поломано. Маленькая трещина. Просто перепугался. Как бабахнет… Потом что-то засвистело, зашипело… Опять засвистело… Потом еще…
Он откинулся на подушку и заснул.
— Наркоз подействовал, — сказала Наташа. — Хорошую дозу вкатили.
Шел четвертый час ночи.
— Давайте-ка я вас устрою, — предложил Пряхин. — Не домой же вам ехать в такую пору.
— Считайте, что я при исполнении обязанностей, — улыбнулась Наташа. — Не беспокойтесь, я себе уже кресло присмотрела в большой комнате, очень удобное. Привыкла на дежурстве в кресле дремать.
Кресло было мягкое, глубокое, обволакивающее. Она закрыла глаза и стремительно понеслась вниз, с высокой ледяной горы, вцепившись в Сергея, пронзительно крича; тугой ветер бил в лицо, сани перевернулись, взметнув снежную пыль, они кубарем покатились по склону, и Наташа, с трудом разлепив смерзшиеся ресницы, увидела, что часы на стене показывают половину девятого.
Напротив сидел Черепанов: живой, здоровый, выбритый — вроде не его вчера под руки приволокли; грудь, правда, все еще стягивал корсет из разодранной простыни.
— Хорошо спалось? — спросил он. — Умница… Теперь слушайте внимательно. Если я вам вчера и звонил, в чем нам еще предстоит разобраться, то вовсе не затем, чтобы вы меня тут баюкали… Вы проснулись или вы еще не проснулись?
— Господи, как хорошо! — сладко потянулась Наташа. — За все отоспалась… Проснулась я, Сергей Алексеевич. Внимательно вас слушаю. Так зачем вы мне звонили?
Они завтракали на кухне.
— Вот тебе, Оля, яркий пример из жизни, — воспитывал Гусев дочь, заодно просматривая газеты. — Никогда не ври! Это чревато. Я за последнюю неделю дважды соврал, и что вышло? Первый раз я обманул девочек из отдела, они притащили апельсины, целый час их ели, а работа стояла; второй раз я обманул Наташу, и она вышла замуж.
— Еще не вышла, — сказала Оля. — Она поехала с Черепановым в санаторий, но, возможно, в качестве медицинской сестры.
— Возможно… Но так или иначе мы остались сиротами… Ну-ка, погоди… — Он углубился в газету. — Вот, читай! Валя Чижиков оказался прав. Про Липягина статья. Действительно, геройский человек оказался. Можем гордиться знакомством.
— Тут и про твою коляску написано, — сказала Оля, возвращая отцу газету. — Правда, совсем немного.
— Вполне достаточно, чтобы товарищ Калашников лишний раз скривил физиономию… Ты знаешь, он называет меня Эдисоном с таким выражением, будто Эдисон был последним прохвостом и тунеядцем… Ладно! Моем посуду и по коням.
На заводе статью то ли не читали, то ли внимания никто не обратил, но к Гусеву с расспросами не приставали. Одна только секретарша Зиночка, встретив его в коридоре, робко спросила: не может ли он сделать соковыжималку для ее матери, потому что магазинные никуда не годятся…
— В ступе надо толочь! — посоветовал Гусев. — Или через мясорубку…
Прошло несколько дней. Утром Гусев, вынимая газеты, обнаружил в ящике письмо. С вечерней почтой пришло еще два; через неделю письма в ящик уже не помещались, почтальонша носила их на дом.
Писали из Хабаровска, Новосибирска, Орла, даже — неведомо каким путем — пришло письмо из Румынии. Короткие и длинные, взволнованные, страстные, умоляющие: люди просили помочь, выслать хотя бы чертежи, спрашивали — когда описанная журналистом коляска появится в продаже, долго ли ждать, не может ли товарищ Гусев в порядке личной договоренности за любую плату сделать коляску и отправить ее наложенным платежом, а если обременительно, то заказчик постарается приехать сам…
«Боже мой, — шептал Гусев, читая письма. — Это же… Сплошная боль! Что я могу сделать? Как помочь? Я даже ответить всем не в состоянии. Может быть, теперь, когда статья напечатана, хоть кто-нибудь заинтересуется… Вряд ли. У каждого завода — свои проблемы. Но ведь надо как-то начать, постараться сдвинуть с места; если каждый день долбить, может, что и выдолбишь…»
Дальнейшие события, однако, стали развиваться самым неожиданным образом. Его пригласил к себе Балакирев и показал письмо из газеты с просьбой уведомить редакцию о возможности принять какие-либо меры по затронутому в статье вопросу.
— Такие вот дела, — сказал Балакирев. — Нешуточные. Давайте думать, Владимир Васильевич. Что ответим?
Гусев пожал плечами.
— Красноречиво. Я тоже пожимаю плечами. Так и напишем: «Мы с товарищем Гусевым, пожав плечами, пришли к выводу, что вопрос, поднятый в статье, весьма актуален, но к нашему заводу не имеет никакого отношения, потому что коляска, упомянутая корреспондентом, всего лишь частное дело инженера Гусева, его хобби, не более. Рады бы помочь, — добавим мы, — но у нас нет ни фондов, ни мощностей, зато у нас есть главк, которому и карты в руки, а мы — что? Мы — как прикажут…» Ну как? По-моему, корректно, и главное — все правда.
— Мощности у нас есть, — на всякий случай сказал Гусев.
— Положим, есть. А дальше? Я видел вашу коляску, это штучная работа, о какой технологии может идти речь?
— Через две недели я принесу вам готовые чертежи, — заранее ужасаясь столь необдуманному ответу, сказал Гусев.
— Две? Хм… Ну, допустим. А что я буду с ними делать?
— Все можно сделать, Дмитрий Николаевич. Главное — начать, а там, я уверен, нас поддержат.
— За что же это нас должны поддерживать? — спросил Калашников, который, исполняя обязанности председателя группы народного контроля, считал свое присутствие при обсуждении столь важной темы необходимым. — За какие заслуги? Мы до сих пор игнорируем широкое движение по распространению передового опыта, у нас до сих пор…
— Ох, да подожди, Калашников, — отмахнулся Балакирев. — Подожди… На чем мы остановились?
«Мой сын потерял всякий интерес к жизни, — вспомнилось Гусеву. — Он четвертый год прикован к постели, не видит ни солнца, ни травы. Помогите! На вас вся надежда!..»
— Мы остановились на том, — звенящим голосом сказал Гусев, — что я, видимо, сам отвечу газете. Неофициально. Напишу, что наша лавочка, наша захудалая мастерская, выпускающая всего-навсего горное оборудование, которое покупают за рубежом, наше разваливающееся на ходу предприятие не может освоить производство инвалидной коляски, потому что у нас для этого нет ни сложного компьютера последней модели, ни лазерного преобразователя… Отстаньте, напишу, от нас, не делайте нам стыдно!
— А зачем нам лазерный преобразователь? — хмуро спросил Калашников. — На кой он нам сдался?
— А затем, чтобы безответственные писаки поняли: коляска — это не какой-нибудь экскаватор, тут всю мощь отечественной индустрии задействовать надо!..
Воцарилось молчание.
Калашников смотрел в окно: ему все это до лампочки. Балакирев вытащил из стакана карандаш и стал его очинивать. Гусев думал о том, что давненько он не говорил подобным образом, притерпелся. Выходит, растревожили его эти письма.
— Вы не подарок, — вздохнул Балакирев. — Ох, не подарок!
— А зачем мне быть подарком?
— Конечно. Вы себя уважаете. Уважаете ведь, правда?
— Пока уважаю.
— Вот! Утром вы встаете жизнерадостный, фыркаете под краном — жизнь прекрасна! У вас чистая совесть, вы принципиальный человек… А Балакирев — бяка! Балакирев не думает о нуждах трудящихся, он выпускает дерьмо с ручкой!
— Зачем же так самокритично? — улыбнулся Гусев. — Для населения мы выпускаем целых пять видов подставок. Так что хозяйки могут весь день переставлять утюги и кастрюли с места на место.
— Можно? — приоткрыл дверь Пряхин. — Покорно прошу извинить. Приютите на полчасика, негде принять пищу.
— Опять стенгазета? — рассмеялся Балакирев.
— Хуже. Прогрессивные формы обслуживания населения. Из ателье нагрянули портнихи, снимают с моих женщин мерки. — Он расположился за столом. — Я ухватил самый конец вашей беседы, но умному, говорили древние, достаточно… Начну с банальной истины. Все наши беды имеют общую первооснову: мы то и дело нарушаем объективные законы, и нарушаем их, как правило, безнаказанно. А теперь ответьте: почему нельзя нарушить закон тяготения? Да потому что расплата наступит неотвратимо! Человек, пренебрегший им, падает, разбивает нос, а то и вообще… Ребенок усваивает это на всю жизнь еще в детстве, и потому доживает до старости, не разбив себе голову.
— Логика в этом есть, — неопределенно сказал Балакирев. — Хотелось бы еще понять, к чему вы клоните.
— К тому, что если бы законы экономики были столь же категоричны, никого бы не пришлось уговаривать работать рентабельно. Нарушил закон — и голый!.. Но это, Дмитрий Николаевич, общие соображения. А конкретно — вот. — Он протянул Балакиреву листок бумаги. — Познакомьтесь. Вчера мне Коля рассказал о письме из газеты, и я решил, что надо посчитать.
— Какой еще Коля? — спросил Калашников.
— Николай Афанасьевич Карпов, директор нашего завода. Мы играли в преферанс, и он мне поведал… Цифры утешительные. Полагаю, преодолев некоторую застенчивость, следует добиваться, чтобы инвалидную коляску включили в план по линии товаров широкого потребления. Прибыль обещает быть ощутимой. Весьма! Не говоря о моральной стороне вопроса.
— А что Коля ответил? — нагло спросил Гусев. — Вы ему показывали?
— Во-первых, я почитаю субординацию, Владимир Васильевич. Во-вторых, Карпов принимает сейчас делегацию из Вьетнама, и соваться к нему со своей арифметикой я счел бестактным.
Балакирев с минуту изучал листок, подсунутый ему Пряхиным.
— То-то и оно, что арифметика… Заманчиво! Ох, Павел Петрович, хорошо живется экономистам. У них — объективные законы, у нас — объективные причины… Коляски-то нет! Нет ее, Павел Петрович, а мы уже денежки считаем и людей готовы облагодетельствовать. — Он повернулся к Гусеву. — На чертежи — две недели. А в натуре, чтобы пощупать?
— Это как с экспериментальным участком договорюсь, тесновато там. Если подвинутся, за месяц уложусь.
— Они подвинутся… Значит так. Принимаю решение. Предварительное. В июле в Хабаровске будет зональная выставка, она же ярмарка, съедется половина Сибири. Можно будет кого-нибудь изловить, заинтересовать, а это уже коммерция. Но чтобы крючок был золотой! Нужен готовый, отлаженный, вылизанный экземпляр, технологически безукоризненный. Тогда и в главке можно будет разговаривать, и выше. — Помолчав немного, добавил: — Задача по зрелом размышлении безнадежная, но товарищ Гусев не дает нам времени на зрелое размышление. — Он посмотрел на Калашникова. — Ты хотел что-то добавить?
— Не добавить, а продолжить, вы меня перебили. Гусев обещал подумать о сквозной бригаде, но ему, конечно, некогда, у него загорелось. Мы с Ужакиным на профсоюзной конференции не знали, куда со стыда деваться. Плетемся в хвосте! Собираемся продукцию осваивать, которой и в помине нет, а дело, требующее к себе первоочередного внимания, — в загоне! После этого надеяться, что нас кто-то поддержит, просто глупо. Кому-кому, а тебе, Владимир Васильевич, это должно быть понятно в первую голову — ты не только новую технику внедрять призвав, но и все новое, что рождено творческой инициативой, потому что само по себе ничего не делается, нужен толчок, стимул. Лидер, в конце концов!
«Бревно, — думал Гусев. — Такое бревно, если поперек ляжет, его не обойдешь, не объедешь. Руками, ногами, зубами в тебя вцепится. Он — всесилен, потому что тренирован с детства: еще в пионерах, небось, когда макулатуру собирали, он мог убедить Толстого в утиль сдать, лишь бы его отряд в Артек поехал, а кто против — тому по шее! Загрызет. Не по злобе, не по скудоумию — по привычке…»
— А чего ты, собственно говоря, кипятишься, — неожиданно для себя сказал Гусев. — Можно подумать, я упираюсь. Идея хорошая, жизнеспособная, полностью поддерживаю. Остается найти под нее достойного человека, лидера, как ты говоришь.
— Вы это… серьезно? — спросил Балакирев, и Гусеву почудилось в его тоне недоумение. — Серьезно так считаете?
«А то ты не знаешь, как я считаю, — все еще брыкался про себя Гусев. — Я считаю так же, как и ты, и оба мы будем делать то, что считают правильным другие, те, кому видней…»
— Вполне серьезно. Кому-то надо начать. Думаю, что лучшая кандидатура — Черепанов. Он согласен.
— Он же в санатории! — удивился Калашников.
— Мы с ним говорили перед отъездом. — Гусев почувствовал, что сейчас он готов реорганизовать весь завод, всю отрасль, мобилизовать все мыслимые и немыслимые ресурсы. — Он скоро вернется, и тогда, в более широком кругу, мы все обсудим. Лучшей кандидатуры не найти!..
Гусев с Пряхиным вместе вышли из кабинета.
— За Сережу вы напрасно расписались, — сказал Пряхин. — Не думаю, чтобы он на это пошел.
— Какая разница, — устало проговорил Гусев. — Не Черепанов, так кто-нибудь другой. Не все ли равно…
Конец апреля. Снег начинает оседать под взбалмошным весенним солнцем, но еще держится, даже поскрипывает по утрам свежим вафельным скрипом; лыжи, если подобрать мазь, легко скользят по наезженной колее. Отдыхающие щеголяют наимоднейшими свитерами и куртками, а иные, опершись о палки, позируют перед объективом в одних шортах: солнце в эту пору за несколько дней наводит загар не хуже, чем в Гаграх.
— Напечатают такую фотографию на обложке «Огонька», посмотрит высокое начальство, как голые северяне по снегу бегают посреди роскошной природы, и поснимают нам все надбавки, — сказал лыжный инструктор, сопровождавший отдыхающих на прогулке. — Неосторожно, знаете… — Он обернулся к Черепанову. — Ну что, нашли свои часики?
— Да где их найдешь? Снег рыхлый, провалились и баста — концов не сыщешь.
— Жаль, хорошие были часы. «Сейка», по-моему?
— Это меня жалеть надо, — скорбно сказал Черепанов. — А их-то чего? Они же водонепроницаемые, завод у них на год, лежат где-нибудь себе преспокойненько и тикают. Райская жизнь!
Инструктор юмора не понял, но рассмеялся: он любил, чтобы у отдыхающих было хорошее настроение.
— Легкий вы человек, — сказал он. — Завидую…
«Много ты знаешь, — подумала Наташа. — «Легкий, тяжелый». Я уже третий месяц к нему как прикованная, а что я о нем знаю? Ничего не знаю, кроме того, что люблю…»
Она никогда не бывала ни в доме отдыха, ни в санатории. Режим ее тяготил. Сейчас послушно встает ни свет ни заря, делает гимнастику, ест завтрак из трех блюд, мается на терренкуре, давится за обедом протертыми овощами… Она делает все, что делает Черепанов; ей нравится все, что нравится ему; она видит, что растворяется в нем, теряет индивидуальность, но особого ужаса при этом не испытывает.
Она прожила двадцать восемь лет, у нее были романы — скоротечные, на современный манер, была семья, которую она опекала и за которую чувствовала себя в ответе, была работа; все было устоявшееся, не сулившее ничего нового, да и, по совести говоря, ничего нового она не ждала и не желала… Появился Сергей. Все остальное куда-то разом отодвинулось, стало малозначительным. Разве это возможно? Это есть, и это ее тревожит. Что дальше? Два человека, отмерившие половину жизни, люди со своим миром, со своими привычками: читать или не читать на ночь, ехать летом на курорт или снимать дачу; люди, приученные беречь в себе свой, отгороженный от всех закуток и быть уверенными только в себе, — эти люди вдруг начинают жить под одной крышей, наплевав на многотомные исследования о человеческой совместимости, и удивительно в этом не то, что они время от времени разводятся, — удивительно, даже необъяснимо, как они продолжают жить дальше, любить и уважать друг друга, несмотря на то, что он разбрасывает окурки по всему дому, а у нее подгорает молоко…
Когда-то она, пусть нелепо, никчемно, но все же сумела уйти от человека, с которым готова была связать судьбу. Сейчас ей кажется, что если Сергея не будет, то жизнь и вправду превратится лишь в форму существования белковых тел, как их учили в институте… «Представительный», — говорят о нем. «Красивый мужик», — ахают подруги. Она смотрит на уставшего, с ввалившимися щеками Сергея, у нее внутри тихое спокойствие, никакой музыки, просто уверенность или, может, надежда на то, что судьба отнеслась к ней справедливо. Можно подойти и сказать: «Мне хорошо! Я счастлива!» — и он поймет, можно сказать: «Мне плохо! Выслушай меня!» — и он не станет шарить по сторонам поскучневшими глазами, выслушает, поможет, и тогда сразу перестанет быть плохо… Как это иногда нужно! Сейчас неприлично быть несчастным, слабым, сегодня в цене душевный комфорт, постоянная готовность бежать стометровку и преодолевать барьеры…
Может быть, в этой ее неуверенности, в неумении раз и навсегда навести порядок в душе и больше туда не заглядывать он и хотел разглядеть ее несовременность?..
А современность — в чем она? Существует ли?.. Она подумала о племяннице. Оля взрослеет на глазах. Это ее радует и пугает. Надоели акселераты, недоросли, бездумные шалопаи, но жить пятнадцатилетнему взрослому человеку трудней, чем им. Пятнадцатилетний капитан — всего лишь красивая метафора, а тут постоянные, изо дня в день вопросы, на которые надо ответить сразу, иначе просто нельзя. Мы говорим себе: «плевать!», машем рукой: «что делать», мы привыкли быть взрослыми, всепонимающими, защищенными спасительным «такова жизнь», и это свое нежелание, а может, и неумение задумываться выдаем за приходящую с годами мудрость… В возрасте, когда черное непременно должно быть черным, а белое — белым, человек все настойчивей спрашивает: почему их сосед, знающий наизусть Лермонтова, валяется пьяным в подъезде, почему недавняя подруга, победительница шахматной олимпиады, оказалась в колонии за избиение одноклассницы, почему горластый и сверхидейный секретарь днем носит комсомольский значок на скромной курточке, а вечером в баре обвешивается металлическими бляхами и крестами — на все эти вопросы ни отец, ни тетка не могут ответить. И она ищет ответы сама, от ее вопросов, а чаще — от ее молчаливого, вопрошающего взгляда делается не по себе…
Первая неделя в санатории пролетела незаметно, потом дни удлинились, еда стала хуже, персонал грубей, фильмы, которые крутили по вечерам, скучней. «Мы просто разучились отдыхать», — сказал Черепанов. — «Ты не отдыхаешь, а выздоравливаешь». Он схватил ее в охапку вместе со стулом и закружил по комнате: «А что будет, когда совсем выздоровлю?»
Шутки шутками, а домой потянуло.
— Может, удерем? — предложила Наташа. — Доскучаем свой медовый месяц в родных стенах.
— Досидим, — сказал Черепанов. — Родные стопы никуда не убегут.
Вечером пришла дежурная и позвала его к телефону: звонили из города.
— Что случилось? — забеспокоилась Наташа, когда он вернулся.
— Пока ничего. Но боюсь, что Володю либо чем-нибудь наградят, либо турнут с работы без выходного пособия… Дядька звонил. Ты подожди, я в библиотеку схожу, надо газету за прошлый вторник взять. Одичали мы тут с тобой, газет не читаем.
Он принес подшивку и стал читать, изредка чертыхаясь.
— Зачем все-таки Павел Петрович звонил?
— Вот затем и звонил, чтобы меня просветить.
— Что-нибудь интересное?
— Мой друг Можаев статью написал. Вот, читай. — Он отчеркнул ногтем абзац. — Ладно, сам прочту. Слушай: «Инвалидная коляска Гусева не только превосходит лучшие зарубежные образцы по своей универсальности и внешнему виду, она проста в изготовлении, и при некоторой доработке ее серийный выпуск может быть налажен на любом современном предприятии. Необходимо, чтобы соответствующие ведомства и организации…» Ну и так далее. — Он отложил газету. — Прохвост этот Можаев! Коляску ему подавай. Можно подумать, что у нас в стране каждый третий — без ног. О кассетном держателе — ни слова. О цанговом патроне — как будто его не существует. Гусев должен выпускать ширпотреб. Инженер Гусев! Во что у нас превратили инженера? В мишень для эстрадных шуточек. Раньше неудачники шли в управдомы, сегодня они слоняются по цеху или шляются по командировкам… Я бы оставил на заводе десять инженеров. Но я бы оставил не людей с институтским образованием, а специалистов, которые могут на любом изделии поставить свою подпись, заверяя, что тут приложена их инженерная мысль, а не колготня вокруг да около.
— Себя бы оставил?
— Себя бы я уволил в первую очередь. Но не упразднил бы. Я нужен. Не как мозговой центр — тут я признаю свою ординарность, а как человек, который может позволить себе не быть инженером по призванию, но обязан выколачивать результат из призванных. Выколачивать! Улавливаешь?
— Пытаюсь…
— Вот и прекрасно. Пойдем ужинать?
— Пойдем. Но ты, по-моему, хотел еще что-то сказать?
— Пожалуй, вот что. В прошлом веке один известный инженер строил тоннель, проходка велась с двух сторон, и когда сроки подошли, а штольни не стыковались, он застрелился. От безмерного стыда и презрения к самому себе. Штольни сошлись на другой день — он допустил крохотную ошибку… Так вот, случись такое сегодня, человек бы запил — от страха, что его уволят, накажут, оставят без премии, стал бы бегать по инстанциям, искать защиты, обличать клеветников и интриганов… Кое-кто и не почесался бы! А Володя и сегодня бы застрелился.
— Типун тебе на язык, — сказала Наташа. — Тоже мне сравнение.
— Хорошее сравнение. Ты не пугайся…
На другой день Черепанов получил телеграмму: «Выезжай. Очень надо. Гусев».
Большая синяя муха громко билась меж стекол.
— Вж-жик! Вж-жик! — жужжала она.
— Тук-тук! — стучала о стекло.
Это же паровоз! Он стремительно мчится вперед, осыпая все вокруг горячими искрами, стучит колесами, пыхтит от усталости; лес отодвигается в сторону, деревья в испуге поджимают мохнатые лапы… Теперь обязательно надо проснуться! Она уже знает, что будет дальше, ничего нельзя изменить, все будет так, как произошло, но она не просыпается и видит, как девочка стоит на рельсах и собирает выпавшие из корзины грибы. Паровоз загудел. Страшно — на всю тайгу. Залязгал вагонами, большие красные колеса уперлись, схваченные тормозами, но состав — длиной до горизонта — все еще подминал под себя полотно… Оля пытается разлепить скованные сонной немотой губы. Закричать! Почему она стоит? Неужели не видит, как надвигается на нее окутанное дымом чудище?.. Царапая до крови ладони, Оля карабкается по насыпи, чтобы успеть, оттолкнуть, помочь, но в этот миг чья-то сильная рука отбрасывает девочку прочь, она падает в кусты, а по насыпи медленно скатываются тугие круглые маслята…
Муха наконец угомонилась.
Оля, блаженно потягиваясь, натянула одеяло до подбородка и громко зевнула.
— Ты почему так рано? — послышался из соседней комнаты голос отца. — Я еще завтрак не приготовил.
Действительно, почему? Сегодня воскресенье, можно поваляться, единственный день, когда не надо, дожевывая на ходу бутерброд, мчаться сломя голову… И вдруг вспомнила: Иван Алексеевич! Ну конечно! Вот откуда этот сон. Она еще вчера решила сходить к нему. Выходит, совесть заговорила? Можно, оказывается, быть свиньей и не догадываться, что ты свинья…
Вчера она с подругами шла по улице, обсуждали пьесу, которую собирались ставить в Доме культуры, и тут на перекресток выехал Липягин. Она замедлила шаг, собираясь перебежать улицу и поздороваться, сказать, что давно хотела его навестить да все как-то не выберется, школа, будь она неладна, дыхнуть некогда; и вдруг увидела его потертую телогрейку, забрызганные грязью сапоги, плоскую, надвинутую на глаза кепку — согнувшийся, перебиравший руками, он показался ей похожим на паука, попавшего в собственную сеть… Она вздрогнула, по голове словно кто-то застучал: «Очнись, что с тобой?..» Может, всего на секунду она остановилась, на какой-то миг, но Липягин успел пересечь улицу и быстро покатил дальше. Она залилась краской. С головы до ног. Подруги вопросительно посмотрели на нее: что случилось? — «Я не пойду на репетицию, не хочется».
Она вернулась домой и стала думать — чушь какую-то стала думать: может, это у нее в крови? Может, она далекая правнучка спесивого аристократа?.. Правнучка холопа! Только холопы на такое способны… Признайся — была бы одна, бегом бы побежала, а тут… Подруги. Как можно! И ведь не размышляла, само собой получилось…
Гадость какая!
Она уселась на кровати, прижав колени к подбородку. Вспомнила, как они пришли к Липягину — мокрые, замерзшие, он отпаивал их чаем, под столом тихо скулила Степа, на стене уютно тикали старинные ходики, и ей уже тогда почему-то показалось, что с Иваном Алексеевичем не просто случилось несчастье — с ним случилась беда. Остаться без ноги — тоже беда, но тут еще что-то… И вдруг только теперь вспомнила несколько строк из статьи, которую они недавно читали с отцом. Тогда она не обратила внимания. Девочка, из-за которой Липягин попал под поезд, ни разу не пришла к нему в больницу, хуже того — она и ее родители сразу куда-то уехали из города, скрылись. Неужели это правда?..
— Завтрак готов, — позвал отец. — Слышишь, сударыня? Но учти — только по воскресеньям. В будни изволь сама быть хозяйкой.
— Можешь на меня положиться, — бодро сказала Оля. — Папа, я хочу сходить к Ивану Алексеевичу. Что-нибудь передать?
— Привет передай. — И спохватился: — Ты прямо сейчас? Очень кстати. Скажи, что я хочу с ним посоветоваться, я тут дело одно затеял. Погоди, я сейчас несколько слов черкану…
Возле дома Липягина Оля встретила спускавшихся с крыльца ребят и среди них — вот уж неожиданность! — Валю Чижикова, державшего в руках большую модель парусника.
— Ты чего здесь? — удивилась она.
— А ты?
— Я по делу… Что еще за детский сад? Может, ты и в солдатики играешь?
Валентин, похоже, хотел что-то сказать, чтобы поставить девчонку на место, но вдруг расплылся в улыбке.
— Ты знаешь, играю! Очень интересное занятие… А вот это, — он развернул перед ней трепыхавший парусами кораблик, — это Ивана Алексеевича работа. Он учит ребят переплетать книги и строить парусники. Только ему нужен помощник, один не управляется, вот и помогаю… А ты зачем?
— Меня отец послал.
— Тогда понятно… Да, слушай, я опять «Робинзона» прочитал. Нагородила ты не пойми чего? Никакой он не философ, просто сидел и думал — повезло ему или не повезло, что на острове оказался. Чего тут думать-то? Конечно, повезло. В историю попал!
— Иди, иди, — рассмеялась Оля. — Рано тебе еще взрослые книги читать…
Липягин ее приходу не удивился. Он сидел за верстаком и аккуратно подравнивал круглым ножом страницы зажатой в пресс книги.
— Как это ловко у вас получается, — сказала Оля. — Вы, наверное, с детства этим занимались, да?
— В детстве я был безруким шалопаем, гвоздя забить не мог. Потом, видишь, талант открылся. Может, во мне погиб великий мастер. — Он поправил очки. — А ты чем занимаешься? Кем хочешь быть?
— Понятия не имею, — честно призналась Оля.
— В таких случаях принято говорить, что главное — быть человеком. — Он улыбнулся. — Но я не буду говорить… Я знаю, зачем ты пришла. Конечно, ты пришла меня навестить. Кроме того, я заметил, что ты не спускала глаз с этой полки, — он дотронулся до кипы старых журналов, переплетенных в коленкор. — Правильно? Ты верно разглядела. Это подшивки «Нивы», «Русской старины», есть даже «Сатирикон» и «Осколки», в которых сотрудничал Чехов, есть его первые рассказы… Все это мне подарил человек, которого я однажды чуть не застрелил. Видишь, какая жуткая история… Давай мы сейчас с тобой затопим печь и будем разговаривать дальше. Как Владимир Васильевич? Все в порядке?
— Все в порядке. — Она протянула ему записку. — Отец просил передать. Он сказал, что мы должны гордиться знакомством с вами.
— Какая ерунда, Оленька… Твой отец сделал для меня такое, что я уже почти не инвалид. — Он прочитал записку. — Вот видишь! Неугомонный человек. Большое, доброе дело задумал, дай бог ему справиться… А про это… Газетчики, знаешь, тоже люди неугомонные, столько лет прошло, и вот опять, как будто больше писать не о чем.
— Иван Алексеевич, вы простите, что я надоедаю. Эта девочка, она что, грибы собирала? — Оля спросила и чуть не поперхнулась — надо же, глупость какая, мало ли что приснится.
— Почему грибы? — удивился Липягин. — Ничего она не собирала. — Он замолчал, словно всматриваясь в прошлое. — А может, и правда собирала. Что ей еще в лесу делать?
— Вы ее после этого так ни разу и не видели?
— Ни разу…
— Значит, это правда? Не может быть! Они просто вас потеряли, когда вы поправились, или еще что-то… Они и сейчас вас, наверное, ищут.
— Они меня не ищут, Оленька. Зачем меня искать?.. Давай, лучше посмотрим с тобой журналы, и если тебе захочется что-нибудь почитать, я буду доволен. Тебе наверняка захочется…
— Такого не может быть! — упрямо повторила она. — Не может, Иван Алексеевич! В это просто… нельзя поверить!
Она посмотрела на Липягина, и ей показалось, что он вздрогнул. Еще бы! Понятно, почему он так неохотно говорит об этом. Столько лет думать о человеческой неблагодарности, подлости. Ей стало холодно, она невольно придвинулась к печке… Она хочет понять… Должна понять, что же такое может случиться с людьми, чтобы они бросили искалеченного человека, трусливо бежали…
— Я бы поставила их к позорному столбу, — почему-то шепотом сказала она. — Чтобы каждый мог плюнуть им в лицо!
— Не надо сгоряча судить людей, Оля. Никогда не надо. Всякое могло случиться… Это уже не имеет никакого значения. Давно не имеет. Надо жить дальше… Хочешь, я научу тебя переплетать книги?
— Хочу, — кивнула она и вдруг увидела в его глазах слезы: он не вытирал их, только судорожно сглатывал.
— Иван Алексеевич, что вы! Иван Алексеевич… — Она испугалась, всхлипнула, прижалась к нему и тоже заплакала — горько и безутешно, как не плакала с самого детства.
Черепанов сидел верхом на стуле, вид у него был взъерошенный и злой.
— К чему этот балаган? — спрашивал он смиренно притулившегося в углу Гусева. — Ты знаешь кто? Ты — соглашатель. Мы не просто осрамимся, мы на корню загубим хорошую идею! Сквозная бригада требует крепких тылов, которых у нас нет, и прежде чем говорить о комплексе, надо столько перелопатить… Да чего я распинаюсь? Ты сам все прекрасно понимаешь.
— Еще бы мне не понимать, если я, можно сказать, у самых истоков.
— Так какого же черта?! — Стул под Черепановым жалобно застонал.
— Я все понимаю, Сергей… Мне сейчас должно быть стыдно, но мне не стыдно. Я сознательно иду на обман, на сделку, на подлог, назови как хочешь, потому что… Меня обложили! Жалкие слова говорю, самому слушать противно, но я уверен, что иначе мне просто не дадут закончить работу. Ты поражен… Тебя, конечно, втравливать в это я не имел права. Считай, что сорвался, пошел вразнос… Просто я подумал, что они все равно найдут человека, охотники всегда найдутся… Так что можешь встать и уйти. Даже не попрощавшись.
«Скрутило мужика, — подумал Черепанов. — Давно я его таким не видел… Побитым».
— Дверями хлопать — это в твоем духе. — Он сел рядом с Гусевым на диван. — Дядька меня в курс ввел, как они тебя ласково ублажали.
— Запрезирал, наверное?
— Сочувствовал. Он человек добрый. А я — злой! Я — высококвалифицированный ходок по закоулкам человеческой души. Поэтому слушай меня внимательно. Ты хочешь быть в этой ситуации выигравшей стороной. Так я понимаю? Но ты берешься за это не с того конца. Надо уметь считать.
— Павел Петрович уже посчитал.
— Я не о том. Деньги, прибыль — какая проза! — Черепанов усмехнулся. — Надо вычислить идею. С момента ее зарождения до того, как она станет свершившимся фактом. Как работает компьютер? Очень просто. Щелкает костяшками, отбирает варианты. Я наш вариант тоже просчитал. Ответ однозначный — надо отказаться. Заявить об этом во всеуслышание! Обязательно. И мы — на коне! Непосвященный человек скажет, что это парадокс, человек же, умеющий считать варианты, скажет, что это тонко и изящно продуманная партия. Согласен?
— Я не очень понял, но ты прав. Мы откажемся. Дело, правда, от этого не выиграет, завтра же найдут другую кандидатуру, я даже знаю кого. А мы будем чисты. Вернее, ты будешь чист, а я смиренно покаюсь, что пошел на поводу у самого себя… Не впервой, опыт, слава богу, есть.
— А ведь когда-то ты не постеснялся выгнать из цеха начальника объединения, — сказал Черепанов.
— Не начальника, а его шофера.
— Это еще более смелый поступок.
— Я был молодой и глупый, — печально сказал Гусев. — Теперь я стал старше, и стал… совсем дураком! Все, Сергей, считай, что разговор закончен.
— Куда торопиться-то? Ужинать будем, или голодным выставите за строптивость характера?
— Судя по тому, как Наталья стучит тарелками, будем. — Он побарабанил пальцами по столу. — Завтра с утра пойду себе место на участке застолблю, если, конечно, меня туда пустят.
— Когда я буду директором, у тебя будет персональный участок, обещаю… Теперь вот что. Завтра, прежде чем идти в цех, скажи Балакиреву, что Черепанов согласен и даже накидал тезисы, так сказать, обращения к общественности. Самому мне не с руки, я еще на бюллетене.
— Пошел ты к черту со своими шуточками, — устало сказал Гусев.
— А вот это не по-мужски. Я не шучу, Володя. Просто ты меня убедил. Я все учел, кроме того, что человека они действительно и без меня найдут. А уж этого я позволить не могу! Раз необходимо возглавить — мы возглавим. Пусть только не обижаются… Так что не забудь зайти к Балакиреву.
— Ну-ну… Быстро ты, однако! — в тоне Гусева прозвучало не пойми что: то ли удивление, то ли осуждение. — Дай сигарету!
— Ты же бросил.
— Мало ли… Последнюю! Душа просит. — Он затянулся, расслабившись откинулся в кресле. — А ведь я тебя не за этим вызвал, чтоб мне провалиться! Балакирев вполне мог подождать, да он и ждет, он ведь не знает, что ты приехал… Помоги мне с моделью! Один я не сумею. Просто не уложусь во время.
— Коляску будем строить? А что, давай! Это не кассетный держатель, но тоже… кое-что. Может быть, даже трамплин.
— Чего? — не понял Гусев.
— Метафора такая. Иносказание. — Он потянулся. — Есть хочется… Так ты, говоришь, шофера турнул? А я слышал — самого начальника. На авторемонтном до сих пор этот случай как легенду рассказывают…
Десять лет назад молодой специалист Владимир Гусев установил рекорд, который, если бы подобные достижения фиксировались, остался бы непревзойденным и по сей день. Он проработал в должности заместителя начальника цеха ровно восемь часов. Утром приказ был подписан директором, а под конец смены его с этой должности уволил начальник производственного объединения.
Сняли его за вопиющее самоуправство и хамское поведение, хотя последняя формулировка в приказе не значилась.
Сняли и собирались привлечь к строгой партийной ответственности. Но не успели. Гусев к этому времени уже сидел в самолете и, зажав в кулаке леденцы, которые ему дала стюардесса, думал: с чего начать? Пойти прямо в приемную Президиума Верховного Совета, к Генеральному прокурору или, может, сначала все-таки в министерство. Знающие люди утверждали, что чем выше, тем легче попасть на прием. Так это или не так, он не знал, но знал, что пока начальника объединения не выгонят с работы, он из Москвы не уедет.
На меньшее он был не согласен.
Ему было двадцать пять лет, он имел диплом с отличием, любимую жену, дочь, обостренное чувство собственного достоинства и был уверен, что справедливость всегда торжествует, даже в самых безнадежных ситуациях. В данном же случае она должна восторжествовать немедленно…
Все началось с пустяка. В начале смены пришел водитель «скорой помощи» и пожаловался, что у них с машинами плохо, он вторые сутки дожидается, а ремонтники все тянут.
Гусев отправился на участок. «Скорая помощь» со снятым кузовом стояла в углу, а на яме слесарь Чуев копался в недрах «Волги».
— «Волга» могла бы подождать, — заметил Гусев.
— Не может она подождать, — сказал Чуев. — Не тех она кровей. Вы на номер поглядите.
— Зачем мне номер?
— Номера надо знать, — не поднимая головы, произнес Чуев. — Чтобы невзначай впросак не угодить.
— Уберите машину, — приказал Гусев. — Поставьте «скорую», а этой потом займетесь. В порядке очереди.
К Гусеву подошел незнакомый человек в тужурке: лицо у него было скучное, глаза с прищуром.
— Не безобразничайте, — сказал он.
— Да ладно, Всеволод Семенович, — вмешался Чуев. — Владимир Васильевич еще не в курсе, первый день сегодня. К вечеру все будет в ажуре.
— Вы кто? — спросил Гусев. — Вы почему в цехе?
— Это Всеволод Семенович, из объединения, — сказал Чуев, взявший на себя посредничество в общении Гусева с важным человеком. — Шофер товарища Курагина. Машина нуждается в срочном ремонте.
— В объединении нет больше машин? — спросил Гусев. — Объединение простаивает? — Он кивнул в сторону «скорой помощи». — А за этот простой кто-то, может, жизнью заплатит… Уберите машину!
— Вы что, с ума сошли? — несказанно удивился Всеволод Семенович. Он посмотрел на Чуева. — Первый день, говоришь? А шустрый!!
— Выйдите из помещения! Сейчас же! — Он вырвал у Чуева из рук гаечный ключ и отбросил его в сторону. — Убирайтесь!
Персональный шофер смерил Гусева взглядом, от которого впору было превратиться в соляной столб, постоял секунду, блюдя достоинство, потом повернулся и пошел к выходу.
— Сейчас чего-то будет, — засмеялся сварщик, вылезая из-под машины. — Что-то произойдет… А «Волга», между прочим, не из объединения. Я тоже в номерах разбираюсь. Это личная машина товарища Курагина, он в прошлом году на ней даже в отпуск ездил. Все говорили: какой совестливый человек, казенную машину не гоняет… Сейчас, товарищ Гусев, тебе отвинтят голову!
— Отвинтят, думаешь? — с веселой злостью спросил Гусев. — Тогда вот что. Раз это вообще частная машина, приказываю ее удалить за пределы завода. Быстро!
— Силен, — усмехнулся сварщик. — Когда тебя выгонят, иди ко мне учеником. На хлеб всегда будешь иметь…
Машину, под удивленные взгляды рабочих, выволокли за ворота, где, размышляя над случившимся, все еще стоял Всеволод Семенович. Лицо у него при виде происходящего стало землистым.
Вечером Гусева уволили…
В Москве Гусев неожиданно легко устроился в гостиницу: как раз перед ним сняли бронь, и он очутился в роскошном двухместном номере. Сосед попался хороший: толстый добродушный дядька в больших заграничных очках. Выслушав Гусева, сказал:
— Не порите горячку! Конечно, можно и к Генеральному прокурору, можно даже в международный арбитраж, но я вам рекомендую обратиться в приемную «Правды». Очень авторитетное учреждение. Я вам и телефон дам, приходилось обращаться…
Как ни был Гусев уверен в своей правоте и правоте дела, которое он отстаивал, но быстрота и натиск, с которым газета взялась за восстановление попранной справедливости, его ошеломили. Уже на другой день его принял заместитель начальника главка, выслушал, вызвал еще какого-то начальника, оба они даже позволили себе рассмеяться, когда он рассказал о Всеволоде Семеновиче, после чего его отпустили, сказав, что он может спокойно лететь домой. Правда, когда он уже открывал дверь, его спросили:
— А почему вы не обратились в местные вышестоящие органы? В Москву, знаете, каждый раз летать накладно.
— Сам не знаю, — окончательно осмелев, ответил Гусев. — Разозлился очень. Кровь взыграла…
Когда он вернулся домой, жена сказала, что ему дважды звонили из объединения.
— Позвонят еще, — сказал Гусев.
И случилось неправдоподобное. Ему позвонил начальник объединения — сам, не через секретаршу, и сказал, что произошло недоразумение, досадный случай, от которого никто не застрахован, его неправильно, ложно информировали. Шофер наказан. А вы, товарищ Гусев, поступили, — он секунду подыскивал слово, — хоть и несколько по-мальчишески, но справедливо. Желаю удачи!
Гусева в должности восстановили, указав, правда, на излишнюю горячность, но он подал заявление об уходе: ему не понравились ни директор, ни главный инженер, а он хотел, чтобы начальство ему нравилось. Он устроился на завод топливной аппаратуры, где собирался модернизировать производство, искоренить брак и, самое главное, значительно снизить количество рационализаторских предложений. Последнее было его заветным желанием, целью, к которой он стремился со студенческой скамьи…
Однажды, еще школьником, он заметил, что мать каждый раз, провернув мясо на котлеты, долго протыкает гвоздем забитую фаршем решетку. Он взял деревяшку, вырезал кругляк, вбил в него мелкие гвозди точно по рисунку отверстий, и все: достаточно было один раз прижать деревяшку к решетке, как остатки фарша тут же вываливались.
— Чего же на заводе-то не додумались? — удивилась мать. — Надо соседку надоумить…
Это было лет двадцать назад, а решетки на мясорубках до сих пор по всей стране протыкают гвоздем: конструктор до мясорубки не опустится, а рационализаторы заняты усовершенствованием того, что изготовили конструкторы.
В классическом, хрестоматийном виде это выглядит так: на завод поступает какой-то механизм, скажем, поточная линия, плод многолетней работы целого коллектива; ее устанавливают и в первую же неделю улучшают целый ряд узлов, во вторую неделю — еще; в конце квартала за выплаченные вознаграждения можно купить половину новой поточной линии, а неугомонные умельцы снова что-то доводят, улучшают, а то и переделывают заново… «Какого черта! — должны кричать заказчики, потрясая кулаками в адрес проектного института. — Какого дьявола! Что вы нам подсунули, ученые-переученые специалисты, если средней квалификации токарь запросто улучшает ваши мудреные приспособления?!» — но никто не кричит, все довольны, потому что рационализаторская мысль, а значит, и руководство этой мыслью на заводе не замирает ни на минуту…
А что как представить себе: получили автомат, сунулись к нему, чтобы заставить его работать еще более автоматически, а он, голубчик, до того продуман, до того весь обласкан последними достижениями передовой конструкторской мысли, что рука с отверткой замирает в недоумении: нечего тут делать, по крайней мере в обозримый отрезок времени, все уже сделано.
Утопия, конечно, милая сердцу сказка, но уж больно заманчиво…
Не будем замахиваться на суперавтоматы, начнем с мясорубки, или, в данном случае, с разработки более совершенной топливной аппаратуры. Но так, снова повторял он себе, чтобы утихомирить безудержно лезущую вверх кривую рационализации.
Программа была еретическая, не укладывалась ни в какие рамки, и Гусев не торопился ее декларировать: надо сперва заставить и научить конструкторов не оставлять после себя широкое поле деятельности для и без того занятых по горло производственников, а уж если что и оставлять, то чуть-чуть, чтобы рационализаторов совсем не занесли в Красную книгу…
В отделе, которым он руководил, было семь человек: все молодые, энергичные, работали спокойно, не потея, но дело шло.
Потом случилось так, что один сотрудник ушел в отпуск, вторая — в декрет, третий неожиданно заболел, а отделу между тем был поручен сложный узел, и руководство решило оказать помощь. «Не надо варягов, — сказал кто-то, — сами с усами, справимся». — «Придется поднапрячься», — предупредил Гусев. — «Это можно». Но особенно напрягаться не пришлось, разве что перекуры стали реже да информация о хоккее скудней; по звонку с места не срывались, более того, осмысленное выражение лица оставалось даже в буфете — человек думал, потому что думать было необходимо; поджимало время, заговорило честолюбие, любопытство: справимся вчетвером или не справимся? Они справились, сделали в срок, и сделали отлично. «По высшей категории», — удовлетворенно сказал ведущий конструктор и выписал премию — по двадцатке.
«А ведь могли бы и дальше так», — сказал Гусев. — «Вряд ли, — возразили ему товарищи. — Не забывай про психологический фактор и экономический расчет, сиречь корысть. В соседнем отделе восемь человек, у нас четверо, зарплата одна и та же, а ковры, между прочим, опять подорожали…»
Пошутили и разошлись. Но Гусев уже понял: не шутка. Сложился коллектив, который мог и хотел работать, перекрывая проектную мощность, и был на пути к реальному самоутверждению, но вкусил при этом и долю недоумения: почему им, чтобы заработать на штаны, надо работать вдвое больше? Где справедливость?
Гусев пошел к директору и предложил утвердить отдел в реально существующих штатных единицах, а зарплату, естественно, увеличить. Тот усмехнулся: «Было уже, Гусев, было. Двадцать процентов прибавили, говорят — мало». — «Почему же двадцать? Ведь отдача-то почти на сто процентов больше… Да и не в этом даже дело! Когда человек загружен — не авралом, не спешкой, а нормальной напряженной работой, он полней сознает ценность своего вклада. И еще, может быть, самое главное — происходит естественный, хоть и управляемый, отбор: лениво мыслящий человек и за двойной оклад себя утруждать не станет… Ну? Давайте попробуем!» — «Кто — давайте?» — «Да мы с вами». — «Ой, Гусев, нет у меня времени глупости слушать, ты уж меня извини…»
Вскоре одна из сотрудниц, ставшая матерью, решила целиком посвятить себя семье, заболевший товарищ по состоянию здоровья был вынужден уехать в центральные районы страны, а отпускник, вернувшись и почувствовав что-то новое в прокуренном и лениво-благодушном некогда воздухе, тут же перешел к плановикам: там все оставалось по-прежнему.
Подкрепления, между тем, не поступало: охотников и всегда-то было немного, а тут и вовсе никто не рвался. «Мужики! — говорил Гусев. — А? Ну еще немного! Докажем, что мы в тельняшках!»
— Ну как, не трудно? — участливо спрашивал ведущий конструктор. — Трудно, понимаю… Подкрепим!
Как им хорошо работалось тогда! Они впервые, может быть, чувствовали себя не штатными единицами, а коллективом единомышленников, конструкторами, которые могут все: разработанный ими узел был принят за гостовский эталон, разработанная система экспонировалась на ВДНХ.
Но экономический фактор подтачивал монолит. Ребята скучнели. А вскоре пришли три обещанные штатные единицы, повесили пиджаки, поведали всем обо всем, и началось стремительное падение к исходным рубежам…
Гусев, отведавший общения с высоким начальством, написал в министерство подробное письмо, в котором поделился своими мыслями о нестандартных конструкторских группах; бумага вернулась в объединение, какие на ней были резолюции, он не знал, да и сейчас не знает. Дело, как принято говорить, было оставлено без последствий. Для дела… Для Гусева же последствия обернулись тем, что товарищи, почти полгода шагавшие с ним нога в ногу, стали его сторониться: «прожектер», а начальство во избежание дальнейших фантазий перевело его на другую работу, подальше от соблазна…
Много потом всякого было.
Он изобрел гидролизный анализатор — его наградили медалью ВДНХ.
Он предложил способ холодной вулканизации, который тут же отвергли, хотя через пять лет этот же способ, запатентованный за рубежом, был внедрен уже в спешном порядке.
Он ушел с завода и стал работать слесарем в промкомбинате. На него молились: золотые руки, светлая голова — про него написали фельетон, вернее, упомянули в фельетоне: как это, дескать, накладно для государства, когда дипломированный конструктор чинит замки и зонтики.
Он построил первый в городе дельтаплан — ребята сходили с ума, а взрослые сочувствовали: что ему еще остается? Только и остается, что воспарить над неприветливой действительностью.
Потом умерла жена.
Если бы не Наташа, все бросившая и приехавшая к нему и к Оле, он бы не знал, как жить дальше…
На заводе горного оборудования, куда он в конце концов притулился, все складывалось как нельзя лучше, пока он не заморочил людям голову идеей автоматической смены резца и фрезы: завод и без того был на хорошем счету, своих Кулибиных хватало. Но работу он все-таки сделал. За него заступилась газета, потребовала срочного внедрения, справедливость опять чуть не выбежала ему навстречу в белом платье. Но не выбежала. Занята была: не он, должно быть, один такой…
А в общем-то и вправду: нечего бога гневить. Работает. Относятся к нему хорошо: с завихрениями, дескать, но не вредный, не скандалист. Попросишь его — поддержит ценное начинание, покочевряжится немного и согласится. Покладистый мужик. Можно его и побаловать. Коляску решил делать? Пусть делает, не в ущерб производству. Изобретатель все-таки, престиж для завода…
Вот такой, значит, расклад на сегодняшний день. А Черепанов о шофере вспомнил. Нашел время…
Телефона у Липягина не было. Улица окраинная, бесперспективная, дома обречены на снос. Поэтому он несказанно удивился, когда пришел мастер и сообщил, что будет делать отвод от ближайшей поликлиники. «Что так?» — поинтересовался Липягин. «Велено. — И поставил на тумбочку телефон. — Пользуйтесь на здоровье».
Липягин хотел попользоваться, но не знал ни одного номера. Ладно, купит справочник, тогда и поговорит.
К вечеру ему позвонили из горисполкома и сказали, что получено письмо от строителей БАМа, которые приглашают его осенью приехать на торжественную стыковку магистрали. «Письмо вам доставит курьер, — добавила секретарша горисполкома. — А вы подумайте, какая вам нужна помощь. Любую помощь мы безусловно окажем…»
«Интересно, его можно выключить? — неприязненно подумал он, глядя на телефон. — Есть, наверное, какая-нибудь кнопка…»
За последние дни он получил несколько писем — от отдельных граждан и от коллективов. Пионеры просили прислать фотокарточку для музея, пенсионеры выражали восхищение. Директор Дома пионеров, где он вот уже год занимается с ребятами, милая женщина, и раньше оказывавшая ему всяческие знаки внимания, поручила девочкам испечь для него пирог… А вчера пришла Оля. Он не хотел, не помышлял ничего говорить, девочка как-то сама… Странная девочка — она как мембрана издали уловила его смятение… Это ее внезапное отчаяние, то, как она рыдала, уткнувшись ему в плечо, было невыносимо, и он не знает, что будет дальше.
В давние времена он бы немедля пошел в пивную. Вот бы все удивились. Липягин — убежденный трезвенник. «Лечились?» — спрашивают его. «Лечился, — зло отвечает он. — От геморроя». Зачем ему лечиться, если он до той проклятой осени в рот не брал, даже возвращаясь с «поля», когда по заведенному обычаю геологи три дня размачивали «сухой» закон экспедиции. Не пил, и все… Вот бы Хряпин рассмеялся: «Это кто у нас трезвенник? Ванька Липягин? А не взять ли нам по этому случаю по стопарику?..»
Снова, как это уже не раз случалось, дни замелькали в обратную сторону, он не останавливал бег времени, пусть себе крутится. Посмотрим лишний раз, вспомним, чтобы было что на встрече с передовыми рабочими рассказать…
Липягин, слегка приволакивая ногу, шел по деревенской улице, отгоняя палкой собак. Большой жирный гусь, пригнув к земле шею, торопливо засеменил ему навстречу и ущипнул за щиколотку. Клюв лязгнул: нога была деревянная, с железной окантовкой. Гусь зашипел от негодования и побежал прочь.
— Что, выкусил? — рассмеялся Липягин. — Давай, чеши, а то голову откручу. Жрать хочется…
Он не ел со вчерашнего дня. По дороге в Лозовую, куда ехал устраиваться в инвалидную артель, отстал от поезда и теперь шагал налегке, без вещей и без денег. Хорошо хоть документы остались. Хрен с ней, с Лозовой! На станции сказали, что неподалеку большая птицефабрика, можно устроиться кормачом или сторожем. Сторожем ему подходило. Добросердные дворничихи больше не попадались, мужик без ноги — товар не ходкий, надо как-то кормиться.
На краю деревни стучал буровой станок. Липягин подошел ближе. Чумазый, весь в глине мужик глянул на него из-под кепки и, обтерев руки, двинулся навстречу. Это был Хряпин. Невероятно, немыслимо, почти фантастика. Хотя — почему фантастика? Бродяги так и должны встречаться: по стечению обстоятельств, в местах самых неожиданных.
— Здорово, Липягин, — сказал он. — Что-то ты мне частенько стал на глаза попадаться. Ты чего тут? Опять смотреть будешь, может, мы какую падаль из земли выроем?.. Молчишь? Не желаешь со мной разговаривать? А я желаю. Давай отойдем.
— О чем говорить…
— Должок хочу с тебя стребовать.
— Ну, пойдем, — сказал Липягин.
Он повернулся и, поскользнувшись на жирной глине, упал; штанина у него задралась. Хряпин с испугом смотрел на схваченную металлическими обручами деревяшку.
— Это как же? — растерянно спросил он. — Где тебя угораздило?
— Не твое дело. — Липягин поднялся. — Идем. Я безногий, да верткий.
Хряпин, ничего не ответив, сбегал на буровую и приволок ящик из-под консервов.
— Садись… Высоко оттяпали-то? Ну да им попадись, они чужого мяса не жалеют… Да не молчи ты! Судьба наша не такая, чтобы глотки друг дружке грызть. — Он вдруг улыбнулся. — А дроби из меня вытащили — килограмм! Ей-ей! Во псих!.. Ты без места, да? Так у нас тоже… Сам понимаешь, не светит. Мы тут воду ищем, по договору.
Липягин сидел разомлевший, добродушный, никакого зла у него на Хряпина не было. Тот Хряпин, которого он хотел убить, остался где-то далеко, а этот смотрит на него сочувственно, с участием… Мамонта раздавил… Полно, Липягин. Может, и не было никакого мамонта, так, мираж один…
— Мы через час шабашим, — сказал Хряпин. — Айда с нами ужинать. Мужики хорошие. Посидим, хлебнем помалу… Ты не думай, Иван, это я сгоряча окрысился-то. Вижу — опять правдоискатель прется… Ногу-то где оставил?
— Пропил, — усмехнулся Липягин. — Ноги нынче в цене… Ладно, подожду. Честно говоря, живот подвело.
— Так это мигом! — он снова смотался на буровую и принес вяленую рыбину. — Хлеба нет, так стрескаешь…
Вечером в избе, которую сельсовет выделил для буровиков, сели ужинать всей бригадой. Хозяин, чей дом был ближе всех к будущему колодцу, выставил щедрую закуску. Выпили. Липягин тоже выпил: за последний год без этого не обходилась ни одна еда. Хряпин по случаю встречи с соартельщиком стал рассказывать, как греб самородки лопатой, подмигивал Липягину: нехай, дескать, слушают, это им не водичку для тружеников сельского хозяйства искать. Вспоминал всякие истории, большей частью — душераздирающие. Не преминул сказать и о том, что его друг, Ваня Липягин, — вот он, среди нас сидит, — тоже пострадал на трудовом фронте. Случайно, но пострадал.
— Случайно — это обидно, — сказал хозяин. — Мой брательник в городе под трамвай попал. По пьянке. А еще, знаю, сгорел один, тоже в нетрезвости… Ежели он, например, пацанов бы из огня вынес, это не обидно, а так… Обидно!
— Не один черт отчего помирать, — сказал Хряпин. — Все равно не хочется. Разольем, а?
— Кому же хочется? — продолжал хозяин. — А все-таки… — Он посмотрел на Липягина. — Под машину угодил или как?
«Жалеют меня! — горький хмель ударил в голову. — Все жалеют… Хряпин вон — рука у него не поднялась на безногого. И самому мне себя до смерти жалко, только молчу, а то, не приведи бог, опять, как Люська-дворничиха, ляпнет кто-нибудь: «Тебе бы под поезд, что ли, кому ты такой нужен!» Подумаешь — сапоги у нее пропил… Эти вот тоже — алкаши, перекати-поле, а жалеют… Не надо мне жалости!»
— Под машину, говорю, угодил или как? — снова спросил хозяин.
— Под поезд, — сказал Липягин. — Под товарняк. Девчонка ногой в стрелке застряла… Я ее вытащил, а самого подмяло. — Он выпил еще стопку. — Так что… Не совсем зазря. Не по глупости, — он сказал это и услышал крик: «Дяденька, ну что же ты!» Голос его окреп. — Недаром я, выходит, на деревяшке ковыляю… Человек жить остался!
От волнения он покрылся испариной. Пусть знают! Пусть не смотрят на него, как на калеку с паперти… Он, Иван Липягин, совершил поступок, и пусть они все тут заткнутся!
Как ни шумно было за столом, но слова Липягина расслышали все.
— Надо же! — значительно произнес хозяин. — Это другой коленкор… Чего ж тебе, пенсию хоть положили?
— Положили, — кивнул Липягин. — Персональную. Но без работы не могу. Врачи говорят — свежий воздух нужен.
— Ну, Ванька! — Хряпин аж рот разинул. — Ну, Ванька! Я тебя сейчас качать буду!
— За такое дело ордена надо давать! — возбужденно сказал кто-то. — Чего скромничать!
Хряпин, опомнившись, быстро овладел вниманием.
— Да он откажется! Ваня знаете какой? Он же в меня пулял! Как шарахнет! — Хряпин смотрел на Липягина влюбленными глазами. — Он за мертвые кости пострадал, а за ребенка — не то что под паровоз, он танк своротит! — Хряпин обхватил Липягина и стал чмокать его мокрыми губами. — Не такой человек, чтобы выпячиваться стал! Да ни в жизнь! — Пошатываясь, он встал и предложил тост за своего лучшего друга, за людей, которые ради людей… на костер, на плаху!
— Слышал я вроде что-то, — сказал хозяин, подвигая Липягину распластанного, истекающего жиром гольца. — А может, о ком другом… Далеко дело было?
— На Слюдянке. На шестом перегоне.
— Точно! Мужик один на станции рассказывал, поезд, говорит, чуть с рельсов не сошел, и про девчонку что-то… Да я толком не слушал, ни к чему было…
Завтракали молча. После вчерашнего вид у всех был помятый.
— В голове стучит, но — ни-ни! — говорил Хряпин, лениво прихлебывая чай. — На работе не потребляю. Я и тогда, если бы от злости не приложился, разве бы накуролесил? Серега меня спонталычил… Помнишь Серегу? Сгинул! Денег, правда, огреб. Хорошо мы в тот раз взяли. — Он посмотрел на Липягина. — А вообще-то, Ваня, ты не теряйся. С этих, у которых дочка, можно прилично стребовать. Не постоят.
— Опять я тебе сейчас врежу, — сказал Липягин. — Как был жлобом, так и остался.
Но не зло сказал. Для приличия.
— Во псих! Ты колбаску жуй. Дефицит. Хозяин выставил.
— Жую… — Липягин машинально расправил пожелтевшую журнальную страницу, на которой была разложена колбаса, вгляделся… С хрупкой, но еще глянцевитой бумаги на него грозно глядел усатый, бравый, увешанный крестами и еще какими-то орденами солдат, за ним рвались снаряды, небо было затянуто дымом. «Рядовой Мукдена» — гласила подпись.
— Откуда это у тебя? — спросил Липягин.
— Красивые картинки? — Хряпин привстал и вытащил из-под матраца растрепанный журнал. — Старинный! Мы тут дом ломали, я и нашел. Полон чердак был. Запихал в мешок и принес. Интересно! Машины всякие, лошади. А купальники были — обхохочешься!.. Теперь вот на хозяйство пускаем.
— Отдай мне, — попросил Липягин. — На память. Буду картинки разглядывать, если в сторожа определят.
— Дарю! — Хряпин сложил журналы в бумажный мешок. — Помни таежную дружбу!.. А голова стучит! Голова свое требует…
На птицеферму Липягина не взяли — ни кормачом, ни сторожем. Зато, побродив по селу, он наткнулся на объявление: «Школе-интернату требуется истопник». «То, что надо! — сразу решил он. — Спокойно, тихо. Дрова трещат… Иду в истопники!»
На его хромоту сперва косились, потом перестали: работу человек исполнял, печки всегда горячие, а главное — непьющий. После того ужина у буровиков водку на дух не переносил. Вспомнит — краской заливается. Хвастун. Герой Мукдена…
Каморку ему выделили уютную, под лестницей. Сиди, читай журналы. Увлекательнейшее чтение! Забытый, давно исчезнувший мир страусовых перьев, раутов, приемов у его императорского величества…
Как-то вечером пришла воспитательница.
— Какой вы, оказывается, скрытный, Иван Алексеевич! Мы ведь ничего не знали… Очень прошу — надо перед учениками выступить на Уроке мужества. В субботу проводим. Вы уж пожалуйста! Они ждут.
Липягин выступил.
На другой день в школу позвонили из соседнего райцентра: «Можно товарища Липягина? Дело в том, что у нас вечер допризывников, мы бы хотели…»
На вечере был корреспондент районной газеты. Он сфотографировал Липягина и написал о нем заметку. Потом приехал Можаев. Правда, Липягин к тому времени уже снова лежал в больнице: культя у него воспалилась, открылся свищ, и врачи сказали, что надо еще немного отрезать, чуть повыше. Протез потом было трудно приспособить, чтобы и по ноге, и удобный. Можаев помог. Спасибо ему, доброму человеку…
Справочник Липягин все-таки достал. Он позвонил в горисполком и попросил передать строителям, что на стыковку приехать, к сожалению, не может: плохо себя чувствует. Впрочем, до осени далеко… А за внимание — спасибо, помощи ему никакой не требуется, у него все есть.
Расширенное заседание профкома, посвященное подготовке к первомайским праздникам, подходило к концу.
— Все решили, все обговорили, все всем ясно, — произнес председатель профкома Ужакин. — Только мне не ясно. Что у нас делается с наглядной агитацией? Лозунги старые, выцветшие. Через неделю делегация приедет, иностранные специалисты, а у нас… Краснеть придется!
— Они все равно по-нашему читать не умеют, — сказал Валя Чижиков. — Чего зря стараться?
— Отставить хаханьки! — Ужакин обернулся, чтобы разглядеть говорившего. — Это ты, Чижиков? Ты зачем здесь?
— Вызывали.
Ужакин глянул в лежавший перед ним список.
— Правильно, вызывал… У тебя что, «комсомольский прожектор?»
— Народный контроль у меня.
— Вот и занялся бы… Ты чем конкретно занимаешься?
— А всем. Почины в прошлом месяце проверял.
— Какие? — нудно уточнял Ужакин.
— Трудовые, какие же еще… Я в них не очень-то разбираюсь.
— Вот тебе раз! Как же ты их проверяешь?
Кто-то громко хихикнул, а Калашников заерзал на стуле: Чижиков — его кадр.
— Как проверяю? — простодушно повторил Чижиков. — Как все. Спрашиваю: выполнили? Говорят: выполнили и перевыполнили. Я так и записываю: выполнили и перевыполнили.
— Все слышали? — гневно спросил Ужакин и посмотрел на Калашникова. — Вот он, стиль вашей работы!
— Между прочим, я второй год в народном контроле, — сказал, ни мало не смутившись, Чижиков. — Работу пашу всегда признавали удовлетворительной. Мы знаете сколько бумаг написали? И на каждой бумаге заставляли расписаться — для отчетности. Так что… претензий не принимаю.
— Кто тебя туда такого рекомендовал? — насмешливо спросил начальник сборочного цеха.
— Товарищ Ужакин меня туда рекомендовал, он тогда еще профоргом был. Сказал: парень ты грамотный, справишься.
— Теперь он Чижику перышки повыдергает, — шепнул Гусев Черепанову. — Отыграется на нем.
Но Ужакин ничуть не смутился.
— Возможно, — сказал он. — Человека сразу не разглядишь… Чего ж ты не пришел, не посоветовался?
— Как же не приходил? Приходил. Вы мне посоветовали быть строже и принципиальней.
— Обыватель ты! — громко сказал Калашников, спасая честь группы народного контроля. — Несознательный обыватель, вот и выкомариваешь.
— Я — обыватель? — Чижиков подвинул сидевшего перед ним товарища и вышел на середину. — Это вы бросьте! Я за свое дело, к которому приставлен, не краснел и краснеть не буду! Может, забыли, как в прошлом году последнюю смену вели, когда план на волоске висел? Кто на подмогу пришел? Володя Кондратьев да я, хотя у меня вся шея чирьями вздулась. Я не для похвальбы говорю. Вот только обыватели за общее дело не корячатся! А если это… — он запнулся, вспоминая определение, наиболее подходящее к случаю, — если расстановка кадров никуда не годится, тут не с меня спрос… Я вон бугай, стенку плечом сворачиваю — меня на бумажки посадили, взрослых людей контролировать. А Парфенов — мужик положительный, во все вникнуть может, так нет, он в народной дружине ходит. Дружинник! На него замахнуться, он пополам сломается!
Серьезные специалисты, собравшиеся обсуждать серьезные вопросы, откровенно смеялись.
— Чего же раньше молчал, раз у тебя такие мысли? — угрюмо спросил Ужакин.
— А чего высовываться? Я бы и сейчас промолчал, да к слову пришлось… Никто меня еще обывателем не обзывал!
— Все! — сказал Ужакин. — Представление окончено. Расходимся. А то еще один крупный деятель объявится…
— Загадка природы, — сказал Гусев, когда они вышли из кабинета. — Убейте меня, не пойму, почему его третий раз выбирают председателем? Он же этот…
— Не напрягайся, — усмехнулся Черепанов. — Все равно определения не подберешь. Ужакин — это понятие неопределяемое.
Уязвленный Калашников тоже ополчился на Ужакина.
— Соревнование — это чья прерогатива? — сурово спросил он. — В первую очередь — его! Наглядная агитация — кто же спорит, но подменять живое дело… Ага, вон еще один любитель агитации идет, — он заметил приближавшегося к ним Горанина. — Сейчас я настроение ему испорчу, а то сияет, как медный таз.
Горанин и вправду сиял, но это было его обычное выражение лица.
— Всех приветствую! — сказал он, энергично пожимая руки. — Я тут кое-какие заказы у вас размещал. Кооперация… А вы, Владимир Васильевич! — он не удержался и потрепал Гусева по плечу. — Вы кудесник! Любимец богов! Представляете? — Он взял Черепанова за пуговицу, а Калашникову едва не наступил на ногу. — Нелепейший случай! Вышел из строя импортный узел. Где взять? Я в отчаянии! Обращаюсь к Владимиру Васильевичу, и он предлагает совершенно новое, оригинальное решение! Впору запатентовать и продать им туда же… Обратно! Откуда брали…
Черепанов сдержанно кивнул головой: знаем, мол, нас не удивишь, Калашников тоже кивнул, но тут же сказал:
— Между прочим, у вас сорок листов дефицитной жести на заборе висит. Как член городской группы народного контроля вам заявляю.
— В каком смысле — висит? — опешил Горанин.
— В таком, что иду недавно и вижу: вдоль всего забора щиты тянутся, и на каждом лозунг написан. Не жирно ли?
— Я тут ни при чем, — обиженно сказал Горанин. — Это наши активисты. Наглядная агитация.
— Наглядное головотяпство! — со вкусом проговорил Калашников и по очереди посмотрел на Гусева и на Черепанова: каково?
— Я проверю, — пообещал Горанин. — Проверю, если вы настаиваете… А вы, товарищ Черепанов, я слышал, диплом защитили? Блестяще притом! Я интересуюсь… Идите ко мне в КБ. Любые условия!
— Любые? — спросил Черепанов.
— Любые разумные, — поспешил добавить Горанин.
— Вот видите, вы уже заволновались, — рассмеялся Черепанов. — Спасибо, Александр Ильич, мне здесь хорошо. Просторно. А у вас на комбинате — тесновато…
— Обидели мужика, — вздохнул Гусев, когда Горанин распрощался, — ни за что ни про что обидели. А он человек хороший.
— Хороший человек — не профессия, — веско сказал Калашников. — Переживет. А вам, Владимир Васильевич, боюсь, я тоже настроение испорчу. Такой уж у меня сегодня день выдался — людей огорчать. Санэпидстанция у нас была, говорят, загазованность на экспериментальном участке выше всякой нормы. Требуют установить вытяжную вентиляцию, а пока участок прикрыли.
— Как прикрыли? Совсем?
— Совсем. С ними ведь, как с пожарными, не поспоришь.
— Так надо установить!
— Конечно, надо. Директор из Москвы вернется, тогда и разговор будет. Сейчас-то с кем решать? С Ужакиным, что ли? Балакирев в больнице, а больше никто не поможет.
Гусев, не дослушав до конца, пошел в производственный отдел.
— Гусев, дорогой, — сказал главный технолог. — Да потерпи ты! Завод терпит, и ты потерпи. Не разорваться же? Ни людей, ни материала…
Вернувшись к себе, Гусев позвонил Наташе.
— Наталья? Не у тебя, случайно, Балакирев лежит? Прекрасно! Дай ему трубку.
— Ты что, спятил? — удивилась Наташа. — Думаешь, тут прямо у каждой койки телефон? Да и нельзя ему, вчера только резали… Что случилось?
— А если я приду, халат надену, меня пустят?
— Пустить-то пустят, но никаких разговоров.
— Ладно, потом… — Он положил трубку. Начинается… Бег с препятствиями! Черт знает сколько лет работали со старой вентиляцией, нет — на тебе! Загазованность…
Зазвонил телефон.
— Это я, — сказала Наташа. — Видишь, какая у тебя преданная сестра. Правила нарушаю. Передала Балакиреву, что ты хотел с ним говорить, он сказал, что уже в курсе, но пока ничего сделать не может… А что все-таки случилось?
— Дома расскажу.
«Нужны люди, нужен материал, — сказал он себе. — Значит, надо искать, надеяться не на кого. Люди… Это совсем завал. Прямо хоть иди к магазину и сшибай тунеядцев. А из чего делать? Легче ванадиевый сплав достать. Может, одолжить у кого? У Горанина? Откуда у него… Если и было бы — удавится, знаем мы этих хозяйственников… И вдруг понял: Горанин выручит. Прости меня, хороший человек, но ты меня должен выручить. Хоть тебя сегодня и обидели…»
— А что по этому поводу говорится в уголовном кодексе? — спросил Черепанов. — Легкомысленно затевать столь масштабную операцию, не ознакомившись с возможными последствиями.
— Разве ж это масштабы? — рассмеялся Гусев. — Так, легкий флирт с законом, преследующий к тому же благие цели.
— Уговорил… А люди?
— Ума не приложу. Но я придумаю! Дам объявление в газете. Или еще что-нибудь столь же немыслимое.
— С тебя станется. Но предупреждаю — я беру на себя чисто творческую работу. По заборам лазить — уволь. Не то воспитание. Хотя стоило с тобой связаться, и я почувствовал, как прямо на главах размываются мои моральные устои.
— Гнилые, значит, у тебя устои. Были бы гранитные — ты бы устоял. Честно говоря, не думал, что ты на эту авантюру пойдешь.
— Правильно. На авантюру я бы не пошел. Тут все взвешено и продумано.
— А поймают?
— Хм… Поймают! Ты, Володя, тактик, а я — стратег. Я хочу сберечь для разумного использования народное добро, в данном случае — тебя. Победителей не судят. А в том, что мы будем победителями — рано или поздно, я не сомневаюсь. И вот тогда, — он поднял кверху указующий перст, — грянут фанфары! Торжественная медь возвестит… Ну, и так далее.
— Метафора? — улыбнулся Гусев.
— Я люблю иногда выражаться образно… Когда я стану директором, я тебе выделю роскошный кабинет, чтобы ты сидел и думал. И — ничего больше! Помощников сам подберешь. Остальных разгоним, чтобы под ногами не мешались. Устраивает?
— Соблазнительно! Заманчивая у тебя… метафора.
— Называй, как хочешь. Но — надежды не теряй!
— Тогда поторопись. А то испортится народное добро в лице товарища Гусева. По рукам пойдет… Ладно, чаю похлебали, давай работать. У меня передняя стойка не вырисовывается…
Было уже за полночь. Они работали у Черепанова, куда Гусев притащил свой кульман. Тихо мурлыкала «Спидола». Время от времени в комнату молча заглядывал Пряхин — в толстом стеганом халате, тапочки на меху — эдакий старый барин. Если бы в его время играли в баскетбол, Пряхину бы цены не было: каждый раз он едва не задевал головой притолоку. Служил, должно быть, в отборной гвардии — выправка до сих пор чувствуется…
— Хочешь, развеселю? — спросил Черепанов, отрываясь от кульмана. — Чижика, оказывается, никто на профком не вызывал, это Ужакин в суете перепутал. Валентин за границу собрался, путевку ему выделили, вот и пришел характеристику подписать. А тут — этот водевиль! Он на себе волосы рвал: «Сто лет молчал, мог бы еще помолчать, теперь меня дальше Тамбова не пустят!» И что ты думаешь? Ты говорил — отыграется на нем Ужакин. Как бы не так! Это раньше могло быть, когда дураки дураками были, нынче они умные. Ужакин ему сказал: «Видишь, Валентин, я тебе советовал быть принципиальным, и ты стал принципиальным. Молодец! Подписываю тебе характеристику с легким сердцем». Одним словом, еще один водевиль.
— Веселого мало, — сказал Гусев. — Приспособленчество тоже имеет тенденцию приспосабливаться. — Он зевнул. — А я, между прочим, за границей не был. И не тянет пока. Для меня Прибалтика — заграница. Средняя Азия. Я минаретов сроду не видел. Может, их вообще выдумали… Подумаешь — Елисейские поля! А ты на Крещатике был? На Малой Арнаутской улице в городе Одессе?
— Не был.
— И я не был…
— А я на Малой Арнаутской жил, — включился в разговор Пряхин. — Пыль, жара, канализации нет. Но зато — гонору!.. — Он посмотрел на часы. — Завтра, Владимир Васильевич, я приглашаю вас на обед, вместе с вашими женщинами. Буду угощать салатом.
— Из чего салат? — поинтересовался Гусев.
— Салат, к вашему сведению, принято делать только из салата, который специально для этой цели произрастает в огороде… Так что давайте спать, потому что обедать нужно в бодром и жизнерадостном расположении духа.
Предстоящий обед лежал на столе в виде здоровенного куска мяса, рыбины с устрашающей мордой, зелени и решета с редиской, которую Гусев уже наполовину съел.
— Да не хватай ты, как маленький, — сказала Наташа, утирая слезы. — Фу! Терпеть не могу лук чистить. Хоть бы ты какие-нибудь очки изобрел, чтобы глаза не щипало.
— Вот-вот! Я только на это и гожусь. Меня уже просили соковыжималку сделать.
— Эксплуатируют нас почем зря, — вздохнула Наташа. — По-моему, меня пригласили на обед, чтобы я этот обед сперва приготовила.
— Просто Черепановы хотят знать, на что ты годишься как хозяйка.
— Не злословь. Я не знаю, что делать с этой акулой, я таких сроду не видала… Ну, была не была! — Она занесла нож, и неизвестно, чем бы это кончилось, если бы в кухню не вошел Пряхин: в фартуке, с засученными рукавами.
— Кто позволил? — грозно спросил он. — Терпеть не могу самодеятельности! Обед должен готовить повар. Подчеркиваю — повар, а не хозяйка, привыкшая стряпать пищу. — Он галантно поклонился Наташе. — Прошу прощения, Наташенька, но такова суровая правда. Равные с мужчинами права — это, бесспорно, завоевание прогресса, но право готовить вы у нас узурпировали незаконно… Вы знаете, кто кормил Людовика Четырнадцатого? Его кормил знаменитый Ле Форуа, пожалованный королем за особый рецепт паштета поместьем в Нормандии. Якова Стюарта кормил сэр Лебуа. Не просто Лебуа, заметьте — сэр Лебуа: он был возведен в рыцарское достоинство за приготовление телячьей вырезки в бургундском… Вы можете назвать мне хоть одну женщину, обессмертившую свое имя в памяти потомков выдающимся кулинарным гением? Не можете, и потому отправляйтесь на свежий воздух и не мешайте.
— Ты попала в редкостную семью! — расхохотался Гусев, когда они уселись в саду. — Ты станешь белоручкой. Интересно, кто в этом доме моет полы? По всей вероятности, Сергей. Пряхин еще в прежние времена привык, что этим должен заниматься денщик, и вид женщины со шваброй его шокирует… Но ты не станешь белоручкой, правда? Ты будешь по-прежнему приходить домой и варить нам обед, если, конечно, муж не заартачится… Сергей! — громко позвал он. — Что за порядки? Куда все подевались? Где Оля?
— Она у соседки, слушает патефон. А Сергей яму копает.
— Какую яму?
— Ну, эту…
— Под сортир, что ли?
— Тебе бы в казарме фельдфебелем быть! — рассмеялась Наташа. — Надо говорить — выгребную…
— Эй! — послышался голос Черепанова, бежавшего к ним через весь участок. — Все сюда! Я сокровища нашел!.. Дядька! — крикнул он, заглянув на кухню. — Кончай шаманить, иди на консультацию!.. Ксения Борисовна! — позвал он через забор. — Оля! Быстро! Спешите видеть!.. Ну-ка, освободите скамейку!
Гусев и Наташа, ничего еще не понимая, послушно встали. Черепанов развернул какую-то тряпицу, похоже, кусок насквозь прогнившего брезента, и высыпал на скамейку монеты. Их было десятка три — темных, шершавых, словно покрытых коростой, но были и почти новые, будто вчера отчеканенные.
— Елки-палки! — присвистнул Гусев. — Золотой мираж! Откуда?
— Из-под фундамента! Дядька попросил откопать немного, там старые кирпичи раскрошились, а на лопату земли снял — лежат!
Вытирая фартуком руки, подошел Пряхин.
— Посмотрим, посмотрим… — Он наклонился над монетами. — Хм… Не густо. Екатерининский рубль, две гривны… Любопытные гривны, давненько таких не встречал. Николаевский рубль, серебряный полтинник двадцать пятого года, еще один полтинник… Остальное — так, чешуя. Начинающий нумизмат, и тот не соблазнится… А гвалту было!
— К скамейке протиснулась Оля.
— Чего же вы стоите? — сказала она. — Надо срочно позвонить Знаменскому. Или, лучше, Томину.
— Кому? — удивилась Наташа.
— Ну этим, которые знатоки. — Она рассмеялась. — Что с сокровищами будете делать? Их в музей-то хоть возьмут?
— Надо справиться, — сказал уязвленный недостатком внимания Черепанов. — Дядя, конечно, авторитет, но все-таки…
— Я думаю, их можно передать в школьную коллекцию, — негромко сказала стоявшая поодаль пожилая женщина. — Если, конечно, хозяева не против.
— Это будет украшением школьной коллекции, — энергично подтвердил Черепанов. — В конце концов, дядя говорит, что тут есть любопытные гривны. Как вы считаете, Ксения Борисовна?
— Безусловно, — кивнула Ксения Борисовна. — Я завтра же наведу справки.
— А если бы это был настоящий клад? — поинтересовалась Наташа. — Что бы ты, Сергей, сделал?
— Давай сперва найдем клад, потом я подумаю.
— А вы, Павел Петрович?
— Извините, Наташенька, но у меня может пригореть соус. Пригоревший соус — ничем не смываемое пятно на репутации кулинара! — Он торопливо зашагал на кухню.
— Какие вы все… без фантазии! — сокрушенно сказала Наташа. — Ну а ты, Оля, ты бы что сделала?
— Я бы отдала свою долю Виктору Николаевичу. Он с товарищами собирается искать пещеру Золотого идола. Или Золотой бабы, точно не помню. Им на экспедицию нужны деньги, и они вот уже второй год подрабатывают, даже в грузчики нанимались… Ты, Наташа, не улыбайся, это старая легенда, никто пока ничего не нашел, но у Виктора Николаевича есть своя концепция.
— Иметь свою концепцию заманчиво, — сказал Гусев. — Хорошо бы еще уточнить, кто такой Виктор Николаевич.
— Я познакомилась с ним в библиотеке, когда он подбирал литературу по якутскому фольклору.
— Исчерпывающие сведения…
— Виктор Николаевич Ремизов — большой энтузиаст, — добавила Ксения Борисовна, по-прежнему держась в отдалении. — Он действительно серьезно увлекается этнографией, хотя по профессии слесарь.
— Ничего удивительного, — сказал Черепанов. — Шлиман был купцом, а сумел откопать Трою. Сегодняшний слесарь — это величина!
— Для меня — особенно, — пробормотал Гусев. — Слесарь-энтузиаст… Этнограф-географ, вынужденный подрабатывать… — Он заинтересованно посмотрел на дочь. — Слушай, Оля, а товарищи у него тоже слесари, не знаешь?
— Понятия не имею, — пожала плечами Оля. — Об этом мы не разговаривали.
— А сколько их, тоже не знаешь? — продолжал допытываться Гусев. — Ну вот! Чепухой голову забиваешь, а самое главное… Чтобы завтра же узнала! Очень тебя прошу!
Оля удивленно посмотрела на отца.
— А что, ты тоже хочешь отправиться в Якутию?.
— Почему бы и нет? Я что — старый? Я еще — ого! — по мачтам могу лазить! — Он стал совершать движения, отдаленно напоминавшие свирепый пиратский танец. — Я еще на клотике спляшу — бом-брам-стеньга! Где мои пистолеты! — Он остановился, тяжело отдуваясь: плясать с непривычки оказалось делом нелегким. Ксения Борисовна смотрела на него широко открытыми глазами, возможно, с долей восхищения. Гусев смутился. За спиной послышались аплодисменты. Обернувшись, он увидел у забора Валю Чижикова.
— Знатно! — сказал Валентин. — Вот где таланты зарыты.
— Ты чего тут?
— На рыбалку катим. — Он кивнул через плечо, и Гусев разглядел неподалеку коляску Липягина.
— Иван Алексеевич! — закричал он, подняв руку. — Приветствую! Может, зайдете?
— Некогда нам, — сказал Чижиков. — Самый клев. Ребята говорят, голец валом валит.
— Слушай, Валентин… — Гусев оценивающе оглядел его с ног до головы. — Ты жаловался, что тебя бумагами завалили, к живому делу не подпускают. Хочешь для родного завода постараться?
— О чем разговор!
— Но есть элемент риска, — добавил Гусев. — Могут не так понять.
— В смысле — по шее накостыляют?
— Ну, до этого, надеюсь, не дойдет.
— Интересно!.. Только я по мачтам лазить не умею.
— Углядел! — рассмеялся Гусев. — А по заборам?
— Не томите мою легко ранимую душу! Что делать надо?
— Да я еще и сам толком не знаю. Ничего, кроме идеи… Ладно, беги! Понадобишься — свистну…
Гусев вернулся на веранду, где вот-вот должен был начаться обед.
— Ты заставляешь себя ждать, — заметила Наташа. — И Ольга куда-то запропастилась.
— Прошу прощения, но я решал важный народнохозяйственный вопрос. — Он повернулся к Черепанову. — Половину этого вопроса я, кажется, уже решил.
В калитку, запыхавшись, вбежала Оля.
— Папка, я все узнала, — выпалила она, усаживаясь за стол. — Они все из одной бригады. Их пять человек, но могут взять и шестого. Только ты как следует взвесь свои возможности.
— Умница, — сказал Гусев. — Ты даже не представляешь, какая ты умница! Кажется, я решил и вторую половину вопроса. Теперь я могу спокойно есть суп…
Обед протекал, что называется, в непринужденной обстановке. Таинственная Ксения Борисовна, в которой Наташа сразу разглядела учительницу, и впрямь оказалась преподавательницей французского языка, теперь уже на пенсии. Она посматривала на всех с веселым любопытством: было в ней что-то от не успевшей состариться гимназистки, и от мудрой, добродушной совы, и от ворчливой, себе на уме, тетушки.
— Вы, Наташенька, прелесть, — говорила она, — вы, должно быть, любимица семьи, я знаю, такие всегда бывают любимицами… Вы, Владимир Васильевич, такой… неожиданный! А Оленька доставила мне большое удовольствие, потому что ей понравились старинные романсы, даже самые непритязательные. Бесхитростный напев ушедшей эпохи может оценить не каждый. Моя внучка, к сожалению, не столь восприимчива… Но она — очаровательная девочка, вернее, уже девушка. Скоро они будут с дочкой гостить у меня, и тогда мне уже не придется одалживать у Павла Петровича шляпу, используя ее как пугало. Правильно, Павел Петрович?
Все засмеялись, хотя никто ничего не понял.
— А зачем шляпа? — спросила Оля. — И кого она отпугивает?
— Это секрет, — сказала Ксения Борисовна.
— Да, — подтвердил Пряхин. — Это большой секрет, и мы его вам не раскроем. Потому что некоторые, возможно, воспользуются, а это не гуманно. Правда, Ксения Борисовна?
После обеда они пили чай.
— Вы меня извините, — сказала Оля, обращаясь к Черепанову. — я случайно заглянула в вашу комнату. Заблудилась, дом у вас большой. Что это за кость такая на столе лежит?
— Это бивень мамонта. Я его случайно нашел, когда работал на прииске. Я ведь золото мыл, представляешь? Вот какая история…
— Зачем вам понадобилось золото?
— Затем, что государство платило мне за него деньги. Ну а зачем человеку деньги, ты уже, наверное, знаешь.
— Ты об этом никогда не рассказывал, — удивилась Наташа.
— Я тебе много чего не рассказывал. Жизнь у меня была долгая, а знакомство у нас еще предсвадебное, так что стоит язык за зубами придержать.
— Сергей, — Гусев показал на часы. — Не пора ли нам заняться нашими скучными делами?..
«Жизнь у меня была долгая, так что стоит язык за зубами придержать», — сказал он Наташе. Сказал просто так, для общей беседы: скрывать ему было нечего. Как говорится — не был, не состоял, не участвовал. Но доля истины в этих словах все же присутствовала — кое-что он и вправду не хотел ни вспоминать, ни, тем более, рассказывать.
Черепанов учился на медные деньги, как метко когда-то выражались. Да и тех не хватало. Он рос с матерью, сестрой и братом. Отец умер, мать с утра до ночи стучала на машинке. Жили плохо. Сергей был поздним ребенком; когда пошел в школу — брат уже играл в футбол за городскую команду, сестра собралась замуж; а когда он закончил школу — брат успел спиться, его отовсюду выгоняли, а сестра развелась во второй раз и снова вышла замуж за человека, по слухам, обеспеченного.
Маленький домик, в котором прошло детство, к тому времени по самые окна врос в землю, скособочился. Мать все еще пыталась стучать на машинке, но у нее был ревматизм, пальцы опухли, заказчиков почти не было. Она быстро и как-то сразу постарела. Младшего сына очень любила и, когда провожала его в армию, рыдала на весь перрон.
Никаких особых планов на будущее Черепанов не имел. Обнимая мать, он утешал ее, что скоро вернется, будет хорошо зарабатывать, и они заживут припеваючи. Он хотел еще добавить, что брат и сестра могут катиться ко всем чертям, толку от них все равно никакого, но промолчал, потому что мать одинаково любила и пьющего футболиста, и укатившую неизвестно куда дочь…
В школе Черепанов ничем особым не выделялся, был средних способностей и сознавал это. Но не огорчался. Потому что все вокруг, в подавляющем большинстве, тоже были людьми обыкновенными, средних способностей, но мир от этого не рухнул, существовал спокойно и прочно. Кроме того, кое-какое превосходство он все-таки ощущал, а именно: как раз вот это умение не тяготиться своей обыкновенностью и принимать ее как должное.
Впрочем, справедливости ради, знал он о себе еще и то, что если ему что-то очень нужно, он может это сделать. Однажды на спор он за ночь выучил наизусть «Мцыри», хотя память у него была так себе. Потом, тоже на спор, написал рассказ и хотел даже посвятить себя литературе, но увлечение было скоротечным и, к счастью, пресеченным в самом начале…
Он служил в артиллерии. Сперва чистил пушку, потом был на подхвате, потом их стали учить метко стрелять по вражеским объектам. Нужно было делать расчеты: не очень сложные, но в объеме школьной математики, которую он знал посредственно, а теперь и совсем позабыл. Расчеты делали в классах. Однажды, взяв у Черепанова таблицу наводки, лейтенант, руководивший стрельбами, пробежал ее глазами и сказал: «Поздравляю вас, товарищи, все мы частично убиты, частично тяжело ранены, потому что наводчик Черепанов точно и безжалостно расстрелял собственный штаб, где мы с вами сейчас находимся».
Все хохотали. Черепанов насупился. «Ладно, — сказал он себе. — Я научусь расстреливать вражеские объекты».
Через месяц наводчик Черепанов был лучшим в части, а к концу службы ему объявили благодарность.
«Если надо, то я смогу», — эта уверенность крепла.
Вернувшись домой, он застал домик заколоченным, а мать, по словам соседей, неделю назад увезли в инвалидный дом. «Кто увез?» — закричал Черепанов. — «Машина увезла, кто ж еще… Братец ваш позаботился: матушка-то совсем плоха, одни с ней хлопоты».
Черепанов пошел к брату, который навеселе от выпитого и от того, что пристроил мать в казенное заведение, хотел было обнять Сергея; но тот, молча поглядев на это человеческое запустение, повернулся и поспешил в дом для престарелых. Мать заплакала, но сказала; что ей здесь хорошо, спокойно. Только бы навещали. «Ты мне шерсть принеси какую-нибудь, — попросила она. — Я тебе свитер свяжу, я теперь рукодельница».
«Скоро я тебя отсюда заберу, — сказал Черепанов. — Я принесу тебе шерсть, — ты свяжешь мне свитер, а осенью мы вернемся домой».
В армии кое-кто из товарищей собирался после службы, чтобы обзавестись деньгами, податься на путину, на лесоразработки, на какую-нибудь стройку. «Лучше всего в старательскую артель, — говорил сосед по койке. — Мой отец золото мыл, брат мыл, я тоже собираюсь. За сезон можно на два года себе веселую жизнь устроить».
Черепанов обошел город, всех друзей и знакомых, собрал на дорогу и на вступительный пай — об этом ему тоже поведал потомственный артельщик — и уехал в Якутию. «Если надо — я смогу». Он сумел устроиться в артель, попал на хороший полигон, золото пошло с первого дня. Кто с ним работал, что за люди — его не интересовало. Ему нужны были деньги — сразу и много. Он должен их получить, пока мать не успела связать свитер.
О заработках говорили откровенно, не стесняясь: все свои, не перед кем ваньку ломать. Картину портил приблудившийся геолог, Иваном, кажется, звали. В артель пришел — словно одолжение сделал. Держался особняком. Помалкивал. Но Черепанову казалось, будто своей молчаливой замкнутостью он говорил: «Все вы подонки, за целковый удавитесь, а я, хоть и работаю с вами, но не ваш». Что ему надо было? Геологи идут в артель или за деньгами, или за романтикой, хотя этой романтики у них у самих ложкой хлебай. Деньги, похоже, его не слишком занимали. Для самоутверждения?.. Черепанову некогда было разбираться, но Иван был ему неприятен, он был как постоянный вызов… Потом — вообще черт знает что закрутилось — истерика, стрельба, хватание за грудки.
Когда на полигоне откопали мамонта, находка сразу повергла всех в ужас. Геолог поднял возню, угрожал, требовал… Черепанов стоял рядом и смотрел с одинаковой неприязнью и на мамонта, и на геолога. Он был грамотным человеком, знал, что науке нужны ископаемые животные; он бы этого мамонта, если бы под ним не было золота, собственноручно накрыл хрустальным колпаком, но мамонт лежал не просто посреди тундры — он лежал на дороге, ведущей в новый, просторный дом, который Черепанов, прежде чем уехать, уже присмотрел для матери и даже приценился к нему; мамонт перегораживал эту дорогу, и значит, его надо было убрать. Геолог — сопливый романтик — мог себе позволить быть, рыцарем науки, Черепанов себе этого позволить не мог. Музей, в котором выставляют доисторических животных, подождет: не последний мамонт, выкопают еще, а его мать ждать уже не могла.
Мамонта закопали; геолога — чуть не в наручниках — увезли, золото продолжали мыть. Но еще и сегодня, вспоминая отвратительное, жирное чавканье бульдозера, раздиравшего уже наполовину оттаявшую тушу, вспоминая ухмыляющуюся рожу бульдозериста, всеобщую благодарность, которую старатели выразили Черепанову, сумевшему на время отвлечь геолога, — вспоминая все это, он даже не пытается найти себе оправдание: просто, говорит он, у каждого человека есть такие воспоминания, которых лучше бы не было…
Но были и хорошие воспоминания.
Когда он привез мать в только что купленный, заново отремонтированный дом, она словно по волшебству на глазах, за несколько дней помолодела, разогнула спину, стала вместе с ним окапывать саженцы в саду, посадила несколько кустов смородины. «Я, буду жить долго, — говорила она. — Теперь я хочу жить долго».
Сестра, разведенная в третий раз, написала, что решила приехать и жить с матерью. Черепанов этого ждал: дом был кирпичный, о четырех комнатах, с большим садом и огородом, и сестра, должно быть, уже прикидывает, когда можно будет наложить на него лапу. Черепанов ответил, что приехать ей не возбраняется, но дом, принадлежащий ему лично, заранее завещан райсобесу, и после смерти матери в нем будут жить одинокие старушки либо без детей, либо с такими же оторвами, как его сестра…
В ближайшей деревне он нашел тихую, крепкую еще женщину, поселил ее вместе с матерью, оставил денег на прожитье и уехал в Сибирь, на стройку, потом выучился на токаря, поработал на заводе, потом двинулся дальше: не охота к перемене мест руководила им, а желание работать там, где людей поменьше, потому что именно там люди, знающие чего они хотят, могут добиться большего.
А Черепанов к этому времени уже знал, чего он хочет.
Насвистывая песенку о крокодиле Гене, Черепанов изготовлял наглядную агитацию. Он рисовал рабочего с молотком в руках, призывавшего крепить трудовую дисциплину, рисовал токарный станок, кучу стружек под ним и стоящего рядом станочника, призывающего экономить металл. Он начал рисовать большую, размером с тележное колесо, шестеренку, но ему помешали.
Ему все время мешали, потому что он расположился прямо на дороге из цеха в цех, из столовой в управление, и все, шедшие мимо, считали своим долгом с ним побеседовать. Он хотел выбрать место поукромнее, и Гусев его об этом просил, но куда денешься со щитами, равными по площади кухне в малогабаритной квартире?
— Наконец-то! — сказал, остановившись перед шестеренкой, Ужакин. — Лучше поздно, чем никогда. Это у тебя партийное поручение?
Черепанов неопределенно кивнул.
— Ты, оказывается, художник. Ты прямо Репин!
— Да я же по клеточкам, — не утерпел Черепанов. — По клеточкам и вы сможете.
— Я не смогу, — сказал Ужакин и пошел по своим делам.
«Ты, пожалуй, не сможешь», — подумал Черепанов, но тут к нему подошел Калашников.
— Сергей Алексеевич, — сказал он. — Все утрясено. К четвергу подготовь тезисы, их утвердят, потом ты напишешь обращение к рабочим, его тиснут в многотиражке, а там все пойдет заведенным порядком.
— Многотиражка — это потом, — сказал Черепанов. — Нужен эмоциональный заряд. Я выступлю по радио, постараюсь искренне, с чувством, а уж потом можно будет обобщить отклики, и тогда — тиснем. Может быть, сразу в городскую газету.
— Правильно! — согласился Калашников. — Не учитывать эмоциональный фактор нельзя… — Он вгляделся в начертанные на фанере контуры. — Слушай, а почему у тебя шестеренка какая-то странная, таких вроде не бывает.
— Конечно, не бывает. Это ж плакат, художественный образ.
— Ну, если образ… — и пошел дальше.
«Кто следующий? — подумал Черепанов. — Кому еще не терпится перекинуться парой слов с новатором производства, который на глазах всего завода занят важной общественной работой? Подходите, не стесняйтесь».
Следующим был директор завода Карпов.
— Здравствуйте, товарищ Черепанов, — сказал он. — Разве, пока я был в Москве, нашего художника уволили?
— Не уверен, Николай Афанасьевич. По крайней мере, утром я его еще видел.
— Почему же вы занимаетесь не своим делом?
Вопрос был по существу, отвечать на него надо было тоже не с бухты-барахты.
— Я не знаю, что вы имеете в виду, Николай Афанасьевич. Свою смену я отработал, а это, — он кивнул на прислоненный к стене щит с изображением токарного станка в профиль, — это я делаю в порядке общественного поручения, по личной просьбе… — он на миг запнулся, подыскивая человека, который бы не мог в ближайшее время оказаться в поле зрения директора, — по личной просьбе Дмитрия Николаевича Балакирева… Который сейчас в больнице, — зачем-то добавил он.
— Ах да, — сказал директор. — Конечно… Стоит уехать — сразу же какое-нибудь несчастье… У вас аппендицит вырезали?
— Нет еще.
— И у меня нет. Страшно боюсь операций, — и директор пошел по своим директорским делам.
«Первому, кто подойдет, мазну кистью по физиономии», — решил Черепанов, но подошел Чижиков, не досужего любопытства ради, а по делу.
— Еле вырвался, — сказал он. — Владимир Васильевич волнуется: опаздываем, говорит, со страшной силой, иди, говорит, может от тебя хоть какая польза Черепанову будет. Вот, прибежал. Будет от меня польза?
— Огромная будет польза. Видишь, я тут контуры накидал? Их надо закрасить. Справишься?
— Обижаете, Сергей Алексеевич. Я в студии рисунка и живописи занимался. Шишкина копировал.
— Прекрасно! Тогда, может, в две руки? — он протянул ему фотографию. — Такой оригинал тебя устраивает?
— Вполне. Сами фотографировали?
— Не со стороны же привлекать. И так у всех на виду.
— Это хорошо, что на виду, кому в голову стукнет? — Он достал из сумки термос. — Крепкий чай. Хотите подкрепиться?
— Потом, Валентин. Некогда.
— А я глотну, мне три смены сегодня выпало.
— Откуда же три?
— Одну я уже отстоял, сейчас — с вами, а как стемнеет — на место происшествия топать надо.
— Ах да! — рассмеялся Черепанов. — На место происшествия… Это ты верное слово нашел. Молодец! Я тебя сперва за мелкого приспешника считал, теперь вижу — полноправный соучастник…
Этнограф-любитель Ремизов, увлекающийся якутским фольклором, оказался человеком дела. Необходимую для экспедиции сумму он обозначил в договоре, который был незамедлительно подписан и скреплен печатью. Зина, шлепая печать, на сумму внимания не обратила, зато начальник производственного отдела удивленно сказал: «Хм, хм… Что-то уж они очень по-божески. Подозрительно даже. Могли бы заломить». — «Они торопятся», — пояснил Гусев. — «Мы тоже торопимся». — «Но ведь они не знают, что мы торопимся», — хитроумно сказал Гусев и, размахивая еще не совсем высохшим документом, заторопился к сидевшей в тенечке бригаде слесарей. Там он вручил бумагу Ремизову и осведомился, когда они смогут сдать вентиляцию. В договоре был проставлен недельный срок. Но Гусев не обольщался.
— Дорогой Виктор Николаевич, — сказал Гусев, надеясь, что короткое знакомство Ремизова с его дочкой дает ему право на некоторую вольность, — я очень прошу… Крайняя производственная необходимость… Дней за десять вы уложитесь?
Ремизов посмотрел на Гусева с участием. Даже, показалось ему, с жалостью.
— Некоторые называют нас шабашниками, рвачами, охотниками за длинным рублем. На самом же деле мы просто хорошо организованный, дисциплинированный коллектив. Поэтому вы получите объект через четыре дня. Вас это устраивает?
— Меня это очень устраивает, — сказал Гусев и подумал, что сейчас, хотя бы вежливости ради, следует поинтересоваться целью их экспедиции, но он не знал, как это сделать, да и некогда было. — Меня это вполне устраивает, — снова повторил он. — С вами можно иметь дело.
— С нами стараются иметь дело в случае крайней необходимости, — сказал Ремизов. — Кстати, передайте Оле мою искреннюю благодарность. Каким-то чудом ей удалось раздобыть экземпляр журнала «Русский следопыт», где упоминаются очень важные для меня сведения… И пожалуйста, достаньте мне ацетона. Жесть, как я понимаю, уже была в употреблении, надо смыть краску. Иначе она окислится, появится запах, и вас опять прикроют.
Гусев зашел в малярку, где хозяйничала сызмальства обиженная на весь мир тетя Нюра, и бесстрашно попросил у нее канистру ацетона. Попроси кто другой, она бы и глазом не повела, но Гусев в прошлом году переделал ей старинную зингеровскую машинку на электрический ход, и с тех пор она ему даже улыбалась. «Доброе дело не ржавеет», — сказал он себе, когда мужики шустро подхватили канистру, и заторопился в отдел, но у самой проходной столкнулся с Балакиревым.
— Только и отдохнешь, когда тебя взрежут, — сказал он, пожимая Гусеву руку. — Да и то не отдыхается. Мне еще десять дней, велено соблюдать режим.
— А чего ж не соблюдаете? — не очень приветливо спросил Гусев.
— Соблюдаю. Мне предписали гулять, а где — не уточнили… О делах ваших наслышан. Одобряю! Вы, оказывается, еще и хозяйственник. Где вы раздобыли жесть? Это снабженческий подвиг.
— Занял. Под ваши фонды и под свое честное слово.
— Солидное обеспечение! — улыбнулся Балакирев. Настроения у него было хорошее. — Справитесь со своей… э… таратайкой, — он произнес это слово нарочито шутливо, как бы подчеркивая, что он, конечно, понимает: дело важное, гуманное, но, между нами говоря, не столь уж грандиозное, — справитесь со своей коляской, тогда можно будет серьезно подумать о цанговом патроне.
— А зачем о нем думать? Он существует, теперь ни я, ни вы ему не хозяева.
— Я понимаю, понимаю… Вы читали выступление секретаря обкома? Он снова повторил, что внедрение — самое узкое место нашего производства.
— Я всегда удивляюсь, зачем повторять общеизвестные истины, — оказал Гусев, но тут же решил, что сейчас ему лучше помалкивать, не задираться. — Читал, конечно. Интересное соображение, — и чтобы уж совсем перевести разговор на нейтральную почву, добавил. — Как самочувствие? Операция хоть и пустяковая, все-таки операция.
— Чепуха, — отмахнулся Балакирев. — Мне когда нарыв вскрывали, хуже было… Сестра у вас, Владимир Васильевич, изумительный человек, истинная, знаете ли, сестра милосердия. Так ей и передайте!
«Вот я уже и сестрой прикрыт, — сказал себе Гусев. — Укрепляю тылы. Хорошо бы половину завода пропустить через операционную палату, все такие покладистые будут…»
— Я передам, — кивнул Гусев. — Ей будет очень приятно.
— И характер у нее прекрасный, — значительно, хоть и с улыбкой, добавил Балакирев. — Мягкий, ровный, спокойный характер. Не как у некоторых. — Тут он откровенно рассмеялся. — А?
— Она воспитанный человек, — согласился Гусев.
«Я тоже воспитанный. Мягкий, сговорчивый. Меня сейчас к чему угодно можно приспособить». Ему стало не по себе, и, чтобы не сболтнуть чего лишнего, он вдруг ни с того ни с сего сказал:
— Зачем вам, Дмитрий Николаевич, через меня, человека ненадежного, передавать Наташе свою признательность? Приходите в гости. Можете купить цветы. Это будет выглядеть вполне пристойно. Хотя, конечно, мое приглашение можно расценить как попытку завязать дружеские отношения с главным инженером. Можно ведь, правда? Но вы человек умный, вы поймете…
— А вы знаете, приду, — сказал Балакирев и как-то странно посмотрел на Гусева. — Даже несмотря на такое необычное приглашение. — Он снова посмотрел на Гусева. — Мы ведь, в сущности, Владимир Васильевич, совсем не знакомы. А?
— Совсем не знакомы, — подтвердил Гусев.
— Вот видите… Надо исправлять это ненормальное положение. Ждите с визитом! — Он протянул руку. — Пойду гулять дальше. — И свернул к электроцеху. «Глупостей я, кажется, наговорил предостаточно, — подумал Гусев. — Балакирев небось сейчас идет и голову ломает: то ли я придурок какой, то ли еще чего похлеще».
Балакирев действительно думал о Гусеве.
Он думал о том, что ему, Гусеву, главный инженер представляется по меньшей мере ретроградом — сейчас любят это словечко, — человеком осторожным, без фантазии, без полета — такие определения нынче тоже в ходу. Балакирев, ближе других стоящий к кормилу технического прогресса, должен, в понимании Гусева, первым, очертя голову, с восторгом кидаться навстречу любому всплеску творческой мысли, должен лелеять и холить ее нежные всходы, из которых со временем может вырасти нечто могучее и кряжистое… А стоять у кормила — ох как хлопотно и непросто! Корабль загружен, он тяжело рассекает воду, его качает на волнах, и что будет, если по первому крику впередсмотрящего: «Земля!» или «Эврика!» он, стоящий у руля, примется дергать корабль туда и сюда… Балакирев усмехнулся: это, должно быть, Гусев подвигнул его на столь цветастое сравнение… Ох, Гусев, Гусев! Знал бы ты, Гусев, что Балакирев четыре года работал экспертом в патентном отделе, у него от изобретателей нервный тик появился, язва желудка. Он такого насмотрелся и наслушался, столько раз едва увертывался от летящих в него тяжелых изобретательских снарядов, что до сих пор не может оправиться. И до сих пор не очень представляет себе, где находится тот заветный пятачок, на котором утверждает себя истинный новатор, а где ничейная полоса, на которой произрастают невежество, амбиции, делячество, иногда просто болезненная одержимость. Очень трудно разобрать, когда и вправду «эврика!», а когда просто вопль ущемленного самолюбия…
Гусева он разглядел. Не сразу, правда. Говорят, что поэтов бог целует в уста. Гусеву, безусловно, тоже был оказан всевышним какой-то знак внимания. Это заметить не трудно. Трудней работать с такими отмеченными богом людьми…
На стене электроцеха висел только что изготовленный лозунг, призывавший бороться за новую форму организации труда — сквозную производственную бригаду. Балакирев вздохнул. Будем бороться. Раз есть такая инициатива, значит, придется ею переболеть. Можно, конечно, воспротивиться, но как подумаешь, сколько на это уйдет нервов, противиться не хочется. Сделаем, а когда не получится, скажем: «Поторопились, не учли». И те, кому положено, увидят, что да, действительно, товарищи хотели как лучше, но не вышло у них, ошиблись, все иногда ошибаются…
Ему было грустно так думать, но по-другому он думать не мог. Тяжелый маховик кампанейщины, если уж он раскручен, гудит угрожающе: не хватайся за обод, пальцы оторвет… Ему, главному инженеру, стыдно говорить такие слова, только нет у него желания лезть на рожон: ему нужно осваивать выпуск широкозахватных скреперов и шахтных подъемников, и если даже Гусев — ершистый, задиристый Гусев, каким он ему представлялся, если даже сам Гусев легко согласился поддержать очередную показуху, значит, и он понимает: не надо зря расходовать пар.
Но было у Балакирева и оправдание. Когда уж очень становилось не по себе, он говорил, что скоро, судя по всему, положение изменится, станет ясно, что ни латанием дыр, ни усовершенствованием старого, ни энтузиазмом, как бы искренен он не был, изменить существующее положение нельзя — нужная коренная перестройка. Вот тогда он сможет сказать свое слово. А если его к тому времени — за неисполнительность — уберут, он этого слова сказать не сможет.
«Выжидаешь? Отсиживаешься? Нет, — отвечал он себе: — Реально смотрю на вещи…»
Вечером, как договорились, вентиляцию опробовали на ходу. Деятельный подрядчик Ремизов брался сделать за четыре дня, за четыре и сделал, это называется — график. Никаких тебе перевыполнений, никаких дерганий — все точно рассчитано. Замечаний не было. Ремизов, выключив рубильник, сказал:
— По всем правилам положено магарыч с вас потребовать, но мы люди сознательные, мы не будем.
— Да вам и нельзя, — улыбнулся Гусев. — Вы ведь спортсмены, вам по горам лазить надо, силы беречь.
— Это они спортсмены, — усмехнулся стоявший рядом пожилой слесарь. — А я бы от бутылки пива, например, не отказался. Мне в горы не надо. — Он посмотрел на Гусева. — Как считаете, хозяин? Имеем мы с вами право пивком угоститься?.. Вы меня не узнаете?
Гусев еще раньше подумал, что где-то встречал этого человека: лицо было знакомым. Теперь вдруг вспомнил.
— Басов?
— Басов, Николай Данилович… Я вас сразу признал, да как-то не хотелось о себе напоминать. Не та обстановка.
Господи, Басов! Ну конечно! Новосибирск, конкурс лучших станочников. Токарь-универсал Николай Басов демонстрирует полный набор новейшей оснастки, и среди прочего — кассетный держатель Гусева. Он побил тогда все рекорды, взял все призы, его наперебой тискали корреспонденты… Что же он тут делает, виртуоз Басов?
— Хотите спросить, как я сюда попал? — невесело улыбнулся Басов. — Понимаю ваше удивление. Последний-то раз мы виделись с вами в Москве на выставке, экспонатами были, можно сказать. Теперь вот я и слесарь, и жестянщик, и шабашник. Обстоятельства жизни. Уволился! Тридцать лет проработал на одном заводе и — уволился. По собственному желанию. Ну да это не интересно…
— Это интересно, — перебил его Гусев. — Вот что, пойдемте-ка в парк — тут недалеко, через дорогу. Вечер вон какой замечательный. Можно и пивком побаловаться. Заслужили…
Городской парк в северном городе — явление особого рода. Предмет всеобщего уважительного отношения. Казалось бы, не выстоять березам и тополям против буйных ветров, не укорениться на промерзшей земле, но, глядишь, сумели приспособиться, растут себе в окружении стойких, ко всему привыкших лиственниц, Долгую зиму ждут, готовятся, копят силы, и лишь подойдет пора. — словно взрываются набухшие почки, зелень полыхает, торопится взять свое. В другом каком месте, конечно, никто бы не назвал парком эту приткнувшуюся к сопкам рощицу, но здесь даже редкий стелющийся кедрач считают тайгой, а уж если серебрятся тополя и несколько отважных, недавно только прижившихся березок распустили клейкие листья — значит, и вправду парк…
На террасе, где подавали пиво, все места были заняты. Гусев огляделся и увидел в углу за столиком Липягина и Чижика: Валентин его тоже заметил, замахал рукой — рядом были свободные стулья.
— Знакомьтесь, — сказал Гусев, когда они с Басовым сели за стол. — Это мой старый товарищ Николай Данилович, это… — Он глянул на Чижика и обомлел: физиономия у того была пьяным-пьяна. — Что такое? — Он вопросительно посмотрел на Липягина. — Откуда это дикое создание возникло?
— От несправедливости, — проговорил Чижик и шмыгнул носом. — От равнодушия окружающей среды. — Он порылся в кармане и достал измочаленный кусок воблы. — Вот! Угощаю напоследок…
— Не знаю даже, что вам сказать, — насупился Липягин. — Пришел, понимаете, весь сопливый, говорит — судьбу ему испортили. Вывел я его проветрить, так нет, уперся: глоток пива, иначе не жить!
— Владимир Васильевич, я… как на духу! Вы знаете кто? Вы этот… идеалист! На вас воду возить будут, вы спасибо скажете. Жизни вы не понимаете! А я с вами все равно куда угодно! Мы же с вами эти… соратники, а Черепанов меня соучастником обзывает. Я не пьяный, не думайте, я — откровенный! — Он икнул и виновато добавил: — Принял немного, так ведь — обидно же!
— Балда! — сказал Гусев. — Тебе квас пить, и тот в меру. Чего распустился!
— Вам не понять! Иван Алексеевич — душевный человек, а вы все — автоматы. Я из бригады ушел. Заели меня. Говорят — я им все расценки поломал, в стахановцы, говорят, лезу! Лучше бы вы мне эти лекала не подсовывали! Ну, ничего… Сейчас еще по кружечке…
— А ну брысь отсюда! — не выдержал Гусев. — Давай чеши домой, пока твою пьяную рожу не разглядели… Вы сидите, Иван Алексеевич, — пытался он удержать привставшего Липягина. — Давненько не виделись. Проводим этого петуха, поговорим.
— Нет уж, знаете, неровен час… — Липягин взял Чижика под руку. — Доставлю его, мне так спокойней будет.
— Поросенок, — вздохнул Гусев. — Обидели его… С вами-то что приключилось? — повернулся он к Басову.
— Поверьте, Владимир Васильевич, со мной то же самое, что с этим пареньком, насколько я уловил. Смешно и нелепо. И грустно. Вы же помните — директор завода, когда меня представлял, у него даже голос звенел — так он мной гордился. И я собой тоже гордился. Я мог все. И сейчас могу, потому что тридцать лет занимался только своим делом. У людей футбол, хоккей, забавы всякие, развлечения, у меня — ничего. Но зато меня называли «царь-токарем». И когда меня так называли, я чувствовал — не зря живу. Я первым на заводе взял вашу оснастку — услышал о ней, все разузнал, изготовил, стал работать. Все вокруг были готовы носить меня на руках. Но не более того. Я оказался единственным. Зачем себя утруждать? Зато можно сперва позавидовать Басову: эко у него хорошо получается! Потом можно сказать: что-то Басов много зарабатывает… Да! Меня стали корить: ты, Басов, совесть имеешь? Ты же восемьсот рублей зарабатываешь, где это видано? А я стал зарабатывать тысячу.
— Это много, — сказал Гусев. — Это почти как министр.
— Это больше, чем министр! И это угнетало. Не возмущало, а угнетало своей непонятностью. Кто разрешил? Нормировщики хватались за голову: уймите Басова! Что он себе позволяет! И знаете — я растерялся. Что делать? Не мог же я сказать: «Все, сдаюсь! Я буду по-прежнему работать за троих, а вы мне платите в три раза меньше». Мы живем при социализме, у нас принцип: «Каждому — по труду». Почему я должен нарушать закон социализма? Ведь это же азбука!.. Простите, Владимир Васильевич, вы сколько получаете?
— Сто восемьдесят. Плюс премия. За что — не знаю, но получаю регулярно.
— А зарабатываете?
— Зарабатываю?.. Ага, понял! Вы хотите сказать, что я получаю не столько, сколько зарабатываю. Меньше или больше — не важно, но не столько. Правильно?
— Правильно. Оклад за место, которое ты занимаешь, — это что-то непонятное. Ну ладно, оставим… Я решил разрубить узел. Я выступил на собрании и сказал: «Меня обвиняют, что я много зарабатываю. Но это же — бессмыслица! Вот он я, весь на виду, ни от кого ничего не скрываю, если хотите, берусь научить, и каждый из вас сможет зарабатывать столько же. Есть желающие?» Вы не поверите — желающих не было! Почему? Да потому что люди убеждены: заработать можно только на шармачка. И еще каждый думал: вылезу я из шкуры, буду вкалывать, а меня, как Басова, будут щучить… И тут я сдался. Я сказал: «Вам со мной неудобно, поэтому я уйду. Я буду работать там, где меня не будут попрекать». Вот и все. С директором мы расстались друзьями. Он сочувствовал мне, я сочувствовал ему… Обратите внимание: мы работали у вас аккордно, получали по сорок рублей в день, и вы были довольны, но если бы ваши слесари столько заработали — сразу бы поднялся шум. Разве нет? Вот и получается катавасия, не поймешь, кто кого обманывает… На этом поставим точку. Заговорил я вас. Понимаю, невеселый рассказ.
— Веселого мало… Вы что же, совсем сюда переехали?
— Да нет, я сейчас в отпуске. Работаю наставником, получаю оклад. Семья у меня — шесть человек, привыкли жить хорошо. Приходится подрабатывать. Только знаете… Вот я говорил сейчас, слушал себя и подумал: может, я все-таки дурака свалял? Кому что доказал? Ведь если все начнем разбегаться, кто же дело будет делать?..
Они еще посидели немного, потом Гусев проводил его до общежития. На душе было пасмурно. Казалось бы — ничего нового не услышал, банальная история, но одно дело знать, что это вообще бывает, другое — вот перед тобой конкретный человек, которого ты помнишь волшебником и который признается, что не выдержал, сдался… «Уймите Гусева!» Выходит — уняли? Ну это еще поглядим… Только получается, что он, Гусев, защищает правое дело неправыми средствами… Эти слова, внезапно произнесенные, обозначили саму суть. Именно так! Он ловчит, затевает авантюры, чуть ли не гордится своей изворотливостью, и другие тоже закрывают глаза, подмигивая друг другу: «для пользы дела», а разобраться — какая к чертям собачьим польза? Развращение души!.. Надо ломать! Сразу же, всем миром… И подумал: кто же будет ломать, если Черепанов вот уже третий день составляет текст выступления, собираясь по его наущению ратовать черт знает за что…
Было уже поздно, когда он позвонил Черепанову.
— Не дури мне голову, — сонно пробормотал Сергей. — Ты что предлагаешь — отбой? Как бы не так… Спи спокойно, Володя, твоя совесть чиста. Все будет по науке. Если, конечно, гром не грянет…
Гром грянул на следующий день.
С утра в отдел заглянул наголо остриженный Чижиков.
— Никак в милицию угодил? — ахнул Гусев.
— Чтоб я околел, если еще раз! Пьянству — бой! — Он провел рукой по голове. — Это я самосуд себе устроил. Для острастки!
— Ну, святой мученик! — рассмеялся Гусев. — Каяться пришел или по делу?
— Не знаю, как и сказать… Там мужик один, лицо вроде знакомое, с Балакиревым про жесть разговаривает. Громко! Вот и подумал…
— Не ко времени, — вздохнул Гусев. — Ох, не ко времени!
— Да вы не журитесь, авось пронесет. Пойду гляну еще раз, что за напасть такая…
Напасть объявилась в лице Горанина — он пришел в цех, где по заказу промкомбината только что закончили сборку автофургона.
— Отлично! — приговаривал он, обходя машину. — Прекрасно! Молодцы! Ну-ка… — Он попытался отворить дверцу. — Не открывается. Почему?
— Потому что сильней надо, — сказал Балакирев.
— Ага… Правильно! А почему так туго?
— Потому что новая, — сказал сопровождавший их Калашников. — Новое всегда с трудом поддается.
— Остроумно замечено, — сказал Горанин, пребывавший, как всегда, в прекрасном расположении духа. — Вы наблюдательный, человек, товарищ Калашников, хотя и допускаете промахи. Не далее как неделю назад вы упрекнули меня, что я разбазариваю фондируемые материалы. Упрек серьезный, я решил проверить. И что же? Вся наглядная агитация выполнена из фанеры. Плохонькая, знаете ли, фанера, но загрунтована тщательно, вот и показалось, что жесть.
— Чего уж там показалось, — не отступал Калашников. — Я все-таки металлист. Руками трогал.
— Я тоже руками! — Горанин, похоже, обиделся. — Тоже за тридцать лет научился жесть от фанеры отличать. Может, вы перепутали? Может, где в другом месте?
— Да нет же! Прямо возле управления.
— Вчера сам все тщательнейшим образом проверил. Там еще такая большая зубчатка нарисована, трубы разные… Готов присягнуть — обыкновенная фанера!
— Значит, я ненормальный, — сказал Калашников. — Значит, меня в больницу надо класть.
— Давайте съездим и проверим, — вмешался Балакирев. — Раз уж такой разговор…
— И проверим! — горячился Калашников. — Посмотрим, что за чудеса в решете… — Он вдруг осекся. — Зубчатка, говорите? Хм… Зубчатка! Символ, так сказать. Художественный образ. А еще что там было нарисовано? Рабочий с тачкой был?
— Вроде был. — Горанин непонимающе посмотрел на него. — Как же без рабочего?
— И лозунг: «Металлолом — мартенам!» Правильно? Ну артист! Никуда ехать не надо! У кого Гусев жесть достал? — Калашников обернулся к Балакиреву. — Не знаете? И никто не знает. Потому что во всем городе нет ни одного листа, я еще месяц назад интересовался… Отличная у вас жесть была, товарищ Горанин, самый подходящий материал, чтобы вентиляционные трубы тянуть… Вы уже догадались, Дмитрий Николаевич?
— А в чем дело? — растерялся Горанин: он не любил неожиданностей. — Что случилось?
— А то случилось, уважаемый Александр Ильич, что у вас из-под носа жесть сперли! Наши талантливые умельцы… — Калашников обернулся к Балакиреву. — Помните, Черепанов тут картинки всякие рисовал? Наглядную агитацию?
— Припоминаю… Это что же, думаете…
— Да тут и думать нечего! Облапошили как миленьких! Теперь у вас, Александр Ильич, действительно фанера на заборе висит, так что больше претензий со стороны народного контроля не имею.
— Вы это серьезно? — страшно удивился Горанин, считавший себя человеком оборотистым, хватким, способным все достать и уладить, но при этом совершенно не способный на столь низкое коварство. — Этого не может быть! Среди бела дня! — Он развел руками, не зная, что еще добавить. — Как хотите, это невозможно!
— У нас все возможно, — вздохнул Балакирев.
Валя Чижиков, бесстыже подслушивавший под дверью, решил, что самое время явиться с повинной: пусть прокричатся, глядишь, Гусеву меньше достанется. Он храбро отворил дверь и остановился перед Балакиревым.
— Ты чего? — удивился тот.
— Чтобы ясность внести. Раскалываюсь. Как на духу… Это я, — он кивнул в сторону Горанина, — у них жестяные щиты поснимал, а фанерные приколотил. А Черепанов…
— Прохвост ты! — перебил его Балакирев. — Ну давай, называй сообщников, может примут во внимание, когда тобой милиция заинтересуется!
— Зачем же вы так, товарищ Балакирев, — с достоинством сказал Чижиков. — Я не карманник! Для родного завода…
— Благодетель! — усмехнулся Калашников. — По ночам небось орудовал?
— Сперва по ночам. Потом догадался, что днем сподручней. Все равно никто внимания не обратит.
Такой наглости не мог стерпеть даже добрейшей души Горанин.
— Что вы себе позволяете, молодой человек! — Он притопнул ногой. — Это, знаете, уже не хулиганство. Это, если хотите, хищение!
— Мелкое хищение, — сказал Чижик. Чутье подсказало ему, что пора переходить в наступление; кое-какая школа демагогии у него была, успел поднатореть. — Смотреть было стыдно! Какой же человек такое вытерпит? Не проходите мимо — это для кого сказано? Для тех сказано, кому близки нужды производства; кто заинтересован, чтобы дефицитные материалы не ржавели под дождем, и потом неизвестно еще, кто занимается хищением, потому что хищение — это не обязательно взял да присвоил, хищение — это бесхозяйственность и наплевательское отношение к народному добру…
Гусев, не в силах далее пребывать в неизвестности, немного выждал и тоже отправился в цех. Пришел он как раз в разгар обличительной речи Чижика: тот говорил без остановки, нанизывая слова друг на друга, а окружавшие смотрели на него с некоторой оторопью: как перебить, если каждый речевой оборот проверен временем и многократным употреблением в авторитетных источниках.
— Заткнись! — остановил его Гусев. — Без тебя разберемся. Иди, гуляй! — Потом повернулся к Балакиреву. — Готов держать ответ. Хотя, честно говоря, не за что.
— И этот человек хочет, чтобы его принимали всерьез! — не упустил своего Калашников. — Постеснялся бы хоть, что ли! Позору не оберемся!
— Помолчи! — едва сдерживаясь, сказал Гусев. — Если бы ты знал, Калашников, как ты мне надоел! Никакого терпения не хватает.
— Товарищи инженеры! — вмешался Балакирев. — Не устраивайте базар! А вы, Владимир Васильевич, объясните мне, неразумному, на кой ляд вам понадобился этот цирк? Раз уж пришла такая гениальная идея, можно было по-человечески. Пришли бы к Горанину, сказали бы: так, мол, и так, мы вам заменим, дайте нам несколько листов. Ну?
— Он бы ни в жизнь не дал.
— Конечно бы не дал! — искренне возмутился Горанин. — Да вы что?
— То есть как это — не дал бы? Вспомните, вы же Гусеву золотые горы обещали, когда он вашу карусель наладил.
— Мало ли… Горы — пожалуйста! А жесть… Сами знаете, какой на нее лимит.
— Скучный вы человек, Александр Ильич, — вздохнул Гусев. — Вопреки ожиданиям.
— Я — скучный? — Горанин, и без того розовощекий, вмиг сделался пунцовым. — Это вы мне говорите?! — Голос его дрожал от обиды. — Бога вы не боитесь, Владимир Васильевич, другой бы на моем месте… — Он замолчал. Глаза его, секунду назад обиженные, стали вдруг отчаянно веселыми. — Да провались оно пропадом! Пользуйтесь на здоровье, я не в претензии. Только в следующий раз, если вздумаете у меня дымовую трубу утащить, фанерной не заменяйте — сгорит!
Он рассмеялся, довольный шуткой, и был, кажется, удивлен, что другие не смеялись. Гусев, правда, улыбнулся. Калашников скривил рот, а Балакирев, чуть помедлив, сказал:
— Да нет, Александр Ильич, вы не скучный человек. Это просто Гусеву стыдно стало… Вопрос на этом пока считаю исчерпанным. Мы еще не закончили приемку фургона. А вы, Владимир Васильевич, зайдите ко мне завтра, лучше с утра. Убедительно вас прошу…
Гусев шел по заводскому двору, и вдруг ему показалось, что люди оглядываются на него с недоумением: что это за человек, зачем он здесь, кто его на завод пустил, где все работают, а он вон уже сколько времени сам с собой играет в какую-то непонятную игру: то ли в поддавки, то ли в жмурки, то ли сам себя объегорить хочет… Нет, ему не стыдно, это пусть Балакирев не выдумывает, ему, как и накануне, стало невмоготу больше сознавать, что он — на каждом шагу — борется за правое дело неправыми средствами: эта найденная им формулировка, как мигрень, стучала в голове. «Кто меня поддержит?» — мелькнула старая присказка, но он отмахнулся — поддержат! Бубним заученное: «Кто-то должен», «Я отвечаю за все» и прочая, а на деле выходит, что должен делать кто-то, а не я… Балакирев просил зайти? Прекрасно! За эту чертову жесть пусть щучит, но и я в долгу не останусь.
Возле кабинета сидел на скамейке Чижиков.
— А я вас дожидаюсь, — бодро сказал он. — Не берите в голову, Владимир Васильевич, дело сделано, подумаешь, синяком больше, синяком меньше, какая разница! Вас они пальцем не тронут, а если надо кого наказать — пожалуйста, согласен, пусть у Чижика тринадцатую зарплату снимут. Чижик не пропадет… Чего переживать-то?
Вид у него — конопатого, с желтыми, как у кошки, глазами — был такой трогательно-заботливый, такой оберегающий, что Гусеву и засмеяться хотелось, и внутри что-то екнуло.
— Валентин, — сказал он, присаживаясь рядом. — Валентин Николаевич, я очень хочу, чтобы Чижик в самом скором времени сгинул. Понял меня? Чтобы из него мужик проклюнулся, которого по имени и отчеству назвать не зазорно. Давай срочно взрослеть… Завтра ты вернешься в свою бригаду. Это первое.
— Не вернусь. Как хотите, а это — нет.
— Тогда иди отсюда. Мне с тобой больше говорить не о чем. Видно, ты и вправду только и годишься, чтобы по заборам лазить… Иди, не задерживаю.
— Я вернусь, — поспешно сказал Чижиков. — Вернусь. Только ведь они…
— Не они, а ты, — оборвал его Гусев. — Ты должен делать погоду в бригаде. Что за дурацкое слово: «они»! Кто это — они? Твои товарищи, которые пока ничего не поняли, потому что — откуда им понять: нашелся один человек, который сумел, да и тот сбежал. Вернешься и начнешь все сначала: будешь работать по своей технологии и не оглядываться. Пусть на тебя оглядываются и запоминают.
— У меня…
— Я тебе слова еще не давал! Сиди и слушай. Знаю — у тебя сперва ничего не получится. Может быть, долго еще не получится, но ведь надо же, Валентин. А? Надо ведь?
— Наверное, надо…
Висевший в углу репродуктор местного радиовещания прокашлялся, зашелестел чем-то внутри, потом женский голос произнес: «Говорит заводской радиоузел. Передаем выступление бригадира сборщиков цеха металлоконструкций Сергея Черепанова. Пожалуйста, Сергей Алексеевич».
— Ух ты! — присвистнул Чижиков. — Наш-то!
«Вот и началось, — подумал Гусев. — Забиться бы куда-нибудь сейчас и не слышать эту ахинею. Да нет, чего уж, слушай. И красней, если не разучился…»
Поступок Гусева не рассмешил и не удивил Балакирева — он его потряс. Не сразу, не тогда, когда Калашников негодовал, а пацан этот, Чижиков, кажется, его фамилия, паясничал с перепугу, — нет, чуть позже, по дороге к себе в кабинет, Балакирев подумал: это очень грустный анекдот. Прискорбно грустный. Печальный. До чего же мы запутались в наших странных производственных отношениях, если даже Гусев… Даже Гусев, снова повторил он, вспомнив, что уже думал примерно таким же образом: «Даже Гусев идет на сделку!» Теперь этот самый «даже Гусев» вон какие фортели выкидывает. Для пользы дела! Может, никакое самое благое дело не стоит того, чтобы его исполнять таким вот нелепым образом? В иных обстоятельствах Балакирев и сам бы по-другому отнесся к случившемуся, он бы сказал, что поступок хоть и хулиганский, но, во-первых, не лишен некоторого изящества, а во-вторых, дескать, нашелся хозяин, его не наказывать, а наградить надо… Но это — если бы не Гусев. Потому что Гусев — авантюрист — это уже фигура отчаяния. Значит — приперло его. Значит — выхода не было…
В кабинете сидел Ужакин.
— Я уже знаю, мне Калашников в лицах представил, — сказал он постным голосом; уголки рта его были скорбно опущены, выражая горестное недоумение. — Не понимаю! А вы, Дмитрий Николаевич! Что вы намерены предпринять?
— Я намерен объявить Гусеву благодарность, — сказал Балакирев. — Устно. За монтаж вентиляции в рекордно короткий срок и проявленную при этом инициативу. А письменно… Еще не знаю. Может, вы посоветуете?
— Я серьезно, Дмитрий Николаевич. Шила в мешке не утаишь.
Балакирев посмотрел на Ужакина и вдруг увидел — бог весть каким зрением, — что этому человеку ровным счетом на все плевать. Гори вокруг синим огнем, ему, Ужакину, жарко не будет, но огнетушитель он со стены первым сорвет, багор схватит, эвакуацию организует, потому что все эти действия точно предусмотрены инструкцией по борьбе с пожаром. А так — гори, мне не жалко… «Что это я вдруг, — подумал он. — С чего бы?»
В дверь заглянула секретарша Зиночка.
— Радио включите! — она кивнула на репродуктор. — Там Черепанов выступает, прямо как на митинге!
Балакирев включил динамик.
«Когда-то знаменитая «Дубинушка» была единственным средством повышения производительности труда, — раздался голос Черепанова. — Сегодня появились новые песни: «Давай, давай! Во что бы то ни стало, любыми средствами!» Я предлагаю другой девиз: не «давай-давай», а «давайте подумаем!» Сейчас на многих заводах организованы сквозные бригады. Преимущества их известны всем. Но, видно, не все понимают, что у нас на заводе внедрение такой бригады сегодня — чистейшая липа, показуха, барабанный бой! Можно было бы найти и другие слова, но лучше я сразу перейду к фактам…»
— Что он такое мелет? — спросил Ужакин. — Что он себе позволяет?
«Если бригада, созданная волевым решением, окажется неработоспособной, — продолжал Черепанов, — это заметят не сразу, а если руководство честно и откровенно скажет: «Нет, пока мы не можем», то это будет выпад, ослушание, и, естественно, могут быть сделаны выводы. Стыдно об этом говорить, но буду говорить дальше, чтобы потом в сто раз стыдней не было…»
— На что он надеется? — удивленно спросил Ужакин. — Наглец! — Он снял телефонную трубку. — Сейчас я это безобразие заткну.
«А ведь ему и теперь наплевать, — снова подумал Балакирев. — Просто ему неприятно, когда на мозоль наступают. Кроме того, он знает, что подобные вещи надо пресекать, так всегда делают, вот он и пресекает».
— Положите трубку, — сказал Балакирев. — Все равно вам никто не ответит. Когда микрофон включен, звонки в студию не идут.
— Тогда я на радиоузел.
— Да ладно вам, Виктор Егорович, — усмехнулся Балакирев. — Чего засуетились? Выпало в кои-то веки умного человека послушать, а вы не цените…
За стеной, в соседнем кабинете, директор завода тоже взял телефонную трубку.
— Сделай погромче, — сказал он технику радиоузла, — а то небось в столовой не слышно… Вот так, хорошо!
«Еще раз хочу напомнить, — теперь уже на весь завод говорил Черепанов, — что работа по единому наряду — это прежде всего общая ответственность. Вот почему есть опасения, что без четкой координации всех подсобных и вспомогательных служб общая ответственность легко может обернуться общей безответственностью. Очень соблазнительно подхватить хорошую идею и рапортовать о ее внедрении. Но мне кажется, полезней будет заняться организацией крепкого тыла. Вот тогда я первый скажу — мы готовы!.. Минуточку, не выключайте! Еще два слова. — Он откашлялся. — Хочу попросить всех, кому дороги интересы нашего общего дела, высказаться. Можно по радио, я думаю, администрация пойдет навстречу, можно через заводскую многотиражку. Спасибо за внимание!».
Сидевший напротив директора крупный седой мужчина — очень представительной внешности — спросил:
— Так вы что, действительно его текст не читали и не визировали?
— Я вообще ничего об этом не знал. А другие… — Он замялся. — Думаю, не читали.
— Потому что иначе бы его не пустили к микрофону?
— Не пустили бы, — кивнул директор. — По всей вероятности…
— Любопытно! Потеряли вы бдительность, Николай Афанасьевич, даже не знаю, что вам теперь товарищи скажут. Скажут ведь, а?
— Непременно, Леонид Сергеевич. Только я полагаю, это уже не имеет значения. Для меня, во всяком случае. Пусть другие расхлебывают, которые помоложе.
— А что, этот Черепанов — дельный специалист?
— Весьма. Собирались его в партбюро рекомендовать. До сегодняшнего дня, по крайней мере.
— Любопытно, — снова сказал Леонид Сергеевич. — Неожиданная ситуация… А может, как раз наоборот. Как вы считаете?..
— Что скажешь, Валентин? — спросил Гусев, когда Черепанов закончил выступление. — Молчишь? В голове не укладывается? То-то! Это, Валя, не кусок жести спереть, это — землетрясение! Пойду сейчас ему ребра намну! — зло и весело сказал он. — Потрясатель основ! Ох, Валя, будет у меня инфаркт — спохватитесь вы, да поздно!..
Из кабинетов в коридор потянулись люди. Заговорили разом: «Безответственная болтовня, дешевка!»; «Самую суть выложил! Я обеими руками голосую, сколько можно починов выдумывать, работать надо, а не бороться!»; «Мы тоже хороши! Предлагаю лозунг: на трибуне, как в курилке! В полный голос. А то между собой горло дерем, а на собрании — шепотом!»; «Слушайте, а кто ему разрешил? Если разрешили, значит — наверху такая установка? Чего же нам тогда голову забивают?»
«Он сам себе разрешил! — хотел крикнуть Гусев, сбегая вниз по лестнице. — Принял огонь на себя! Ничего не понимаю! Конспиратор доморощенный, ты у меня сейчас… Калашников, интересно, жив или Калашникова удар хватил?» — И столкнулся с ним нос к носу.
Глаза у того были белыми. «Может, они всегда такие, я просто не замечал?» Он хотел проскочить мимо, но Калашников загородил дорогу.
— Дорого это вам обойдется, Гусев, — сказал он, глядя в сторону. — Ты даже не представляешь себе, как дорого. Потешили вместе с Черепановым народ — и все? Партийную принципиальность проявили? Не нужно считать нас дураками. Не нужно!
— Каленым железом! — выпалил Гусев.
— Железом? — растерянно проговорил Калашников.
— Ну да! Каленым! Выжигать нас надо. Слова подсказываю, а то ты небось дар речи потерял… Я же русским языком намекнул: надоел ты мне, Калашников, до смерти!
Черепанова он нашел в инструменталке — тот, согнувшись, шарил по стеллажам.
— Безобразие! — как ни в чем не бывало сказал он. — Никакого порядка!.. Ну, рассказывай, как нас там разоблачили? Громкий крик был? Горанин, наверное, рвал и метал? Ничего, Володя, отобьемся! Главное — спина к спине.
— Я думаю, на фоне твоей блистательной речи все и думать позабыли о таких мелких шалостях… Понимаю, ты с самого начала решил повернуть по-своему, а я, выходит, ни при чем? Я — стороной? Меня ты мог об этом предупредить?
— Не мог, Володя. Ты же рохля. Погоди, не задирайся… Ты — мягкий, добрый человек, одержимый заботой о ближних; я — человек жесткий, одержимый серьезным делом. Ты бы меня просто не понял. В чем я должен был тебе признаться? В предательстве? Ты просишь, чтобы я пошел на компромисс… назовем это так. Я соглашаюсь, и я же должен тебе сказать: знаешь, Володя, у меня тут за пазухой камень. Предательство? Чистой воды. Но оно, я знал это заранее, обернется нашей общей победой. Заметь — общей!
— Держи карман шире! Обернется… Ты сто раз прав, я — свинья, но говорить о победе… Я сейчас Калашникова встретил — так на него даже смотреть страшно! Плюнешь — зашипит!
— При чем здесь Калашников? Что это за фигура такая — Калашников? Нет ее! Есть объективная действительность, в которой самое главное — сделать беспроигрышный ход. И я его сделал. Просчитал все варианты, и не просто просчитал, а целенаправленно. Не понимаешь? Поймешь, не торопись. Следующий ход… Совет нужен?
— Давай…
— Освободи голову. Начисто. Никаких мыслей кроме той, что с завтрашнего дня ты снова сможешь работать на экспериментальном участке. Я по-прежнему в твоем распоряжении. А Балакирев потребует тебя к барьеру. Оклемается маленько и потребует. И схватится за голову — на этот раз от преклонения перед твоим творческим гением. Тут главное — не дать ему опомниться. Ты берешь его за руку и ведешь на участок, а там не музейный экземпляр штучной работы, а готовая к запуску машина. Радужные перспективы? Все! Иди домой и думай дальше — это твое главное предназначение. Я вечерком забегу…
«Думать дальше» Гусев ни о чем не мог, голова гудела, денек выдался — не приведи бог. Сейчас залезет в ванну и будет отмокать — душой и телом. Черт-те чего наговорил Сергей, оторопь от него берет, но в одном он прав — сейчас его может выручить только готовый экземпляр.
Оля разогревала ужин.
— Все знаю, папка, — сказала она. — Обо всем наслышана. Чижик приходил. Очень расстроенный.
— Недержание речи у твоего Чижика.
— Он тебе сочувствует.
— Еще бы! Солидный человек, а попался, как мелкий воришка. Да еще шайку, можно сказать, организовал. Представляю, как тебе за меня стыдно.
— Мне никогда не может быть за тебя стыдно. Слышишь? Заруби себе это на носу.
— Бедная моя сестра. Ей так и не удалось научить тебя вежливости. Хотя бы по отношению к отцу.
— Теперь уже не удастся… Но ведь ты будешь продолжать работу? Это не отразится?
— У меня нет выхода, ты же знаешь. Отразится, не отразится… Круто все завернулось, дочка.
Оля накрыла на стол; некоторое время они ели молча.
— Я понимаю, тебе сейчас не до меня, — сказала Оля. — Но тут такое дело… Мне, наверное, придется поехать в Слюдянку. Ты знаешь, где это находится?
— Я знаю, где это… А зачем тебе? — Он настолько еще был в сегодняшнем суматошном дне, что не успел удивиться. — Зачем тебе понадобилась Слюдянка?
— Потом объясню, это долгая история. Запутанная… Одну ты меня, конечно, не отпустишь?
— Конечно, не отпущу.
— А что же делать?
— Тебе обязательно ехать?
— Я сказала: наверное.
— Это очень срочно или это может подождать?
Оля вздохнула.
— Понятно. Что-нибудь придумаем, дочка. Погоди, посижу в ванне часок, может что и придет в голову. Как Архимеду. Договорились?
Неделю назад, когда Оля собралась отнести Липягину журналы. Чижик сказал, что у Ивана Алексеевича грипп и он категорически запретил приходить. «Категорически, — повторил он. — Понимаешь?»
— Не выгонит же он меня? Подумаешь, грипп.
— Выгонит. Ты его не знаешь.
Оля все-таки пошла. Дверь против обыкновения была заперта. Она отыскала длинную щепку, просунула в щель и откинула крючок. Он громко звякнул.
— Кто там? — спросил из другой комнаты Липягин.
— Это я, Оля.
— Ко мне нельзя, Оленька. Я же просил Валю всем передать.
— Иван Алексеевич, у меня сестра медик, я марлю взяла, повязку сделаю, ко мне никакая простуда не пристает… Ну, не идти же мне обратно через весь город?
— Идти, — сказал Липягин.
— Не пойду… Знаете что, давайте я вам что-нибудь приготовлю. Здесь, на кухне. И будем через дверь разговаривать. Чуточку только приоткроем, и все.
— Ты очень находчивый человек, — сказал Липягин. — Мне, голубчик, ничего не надо, я ведь не в лежку лежу. Передвигаюсь. Ладно, поставь чайник. Передашь мне стакан и будем вместе пить. Уговорила…
Это был такой хороший вечер!
В пятнадцать лет всегда хочется быть старше, чем на самом деле, умней, чем ты есть; хочется быть сдержанной, самостоятельной. Вот и теперь Оля завела было с Липягиным разговор об экстрасенсах — в городе появился какой-то чудо-лекарь, о глобальном изменении климата на планете — вычитала недавно статью в журнале, но умный разговор с Липягиным почему-то не клеился, и она очень скоро почувствовала себя обыкновенной ученицей восьмого класса… Как это, оказывается, здорово! Можно пожаловаться на учительницу математики, на Веру Черкашину, зануду и воображалу, лишенную, представьте себе, всякого музыкального слуха, можно вспомнить, как они нашли на даче старинные монеты, и тут, связав это с Ремизовым, она спросила:
— Иван Алексеевич, вы что-нибудь слышали о якутской Золотой бабе? Мои знакомые собираются ее искать. Не слышали? — Оля заглянула в комнату.
— Назад! — одернул ее Липягин. — Вот ведь… А заболеешь? Что мне Владимир Васильевич скажет? — Оля послушно вернулась на место. — Золотую бабу я сам когда-то искал. Но не нашел. Находить не обязательно, Оля, обязательно — искать… Подвинь табуретку к шкафу, там наверху подшивка «Русского следопыта». В одном из номеров как раз есть статья о «якутском феномене», как его называют.
Оля достала журналы.
— Можно с собой взять?
— Конечно… И поставь еще чайку. В буфете, в самом низу, стоит какое-то подозрительное варенье еще с прошлого года. Рискнем?..
Журнал со статьей о Якутской бабе она в тот же день отдала Ремизову, взяв с него слово, что он будет обращаться с ним бережно. Остальные журналы стала неторопливо перелистывать: до чего же любопытно! «Уроки практической хиромантии дает г. Страубе, магистр прикладной окультики». Мамочки! Жили же люди! Взял несколько уроков — пожалуйста, предсказывай будущее. А тут двадцатый век на дворе, спутников в космосе, как автомашин: уже и номера у них четырехзначные, а толком не знаешь, что с тобой завтра будет…
В одном из журналов лежали газета и несколько мелко исписанных листков. Наверное, чья-нибудь прабабка писала. Или прадедушка. Почерк — мелкий, бисерный — был на редкость разборчив: не шариковой ручкой писали, пером, в чернильницу макали. «Заглянем в прошлое, — сказала себе Оля, устраиваясь с ногами в кресле. — Какими заботами жили предки? Читать чужие письма — нехорошо, но это были уже не письма, а архивные документы далекой эпохи, для нее — чуть ли не берестяные грамоты.
Второе письмо начиналось совсем странно:
— Дурак какой-то, — вслух сказала Оля. — Ромео ему не угодил!
Она перевернула страницу и стала читать дальше:
Она оторвалась от письма. Кто они, эти люди, в чью судьбу она нечаянно заглянула? Любовь. Слово такое простое, его за день повторяют миллионы людей, так же, как миллионы людей привычно говорят о смерти, не думая, что за словом… Она вспомнила, как года два назад спросила отца, почему он не женится: многие женятся, особенно если у них дети, и отец — тогда он еще не часто говорил с ней всерьез — неожиданно очень серьезно сказал: «Такого уже не будет, а не такого мне не надо». Любовь — уникальна? А как же назвать все остальное, что вокруг?
Что-то таинственное, необычное угадывалось в этих письмах, что-то совсем из другой жизни. Торопливый, бегущий почерк, буквы упругие, твердые… Она еще раз прочитала несколько строк, и вдруг увидела, что почерк ей знаком, и бумага совсем не старая, и чернила не из чернильницы… Раскрыла подаренную Липягиным книгу:
Надо было сразу что-то делать: просто так сидеть и думать об этом она не могла. Она пошла к Чижику. Тот выслушал ее и сказал:
— Ничего не получится. Да и не нужно это Ивану Алексеевичу. Понимаешь? Не нужно. Он не злопамятный.
— Зато я злопамятная! — Оле захотелось трахнуть его по конопатой физиономии. — Дурак ты. Чижик! Если хочешь знать, Ивана Алексеевича это уже не касается. Это всех нас касается. Каждого!. Можно в меня, например, пальцем ткнуть и сказать: «Вот она, та самая стерва!» Все мы соучастники, пока за руки не схватим… Я сейчас ругаться буду. Валька, ты рот разинешь! Скажите на милость — Иван Алексеевич их простил. Я не прощаю! И тебе не позволю!
Чижиков, слава богу, с пяти лет эту пацанку знает, привык, всякого от нее наслышался — и насмешек, и умных слов, и невесть чего, но сейчас он был огорошен: того и гляди в волосы вцепится.
— Ну чего ты развоевалась? — сказал он как можно степеннее. — Я понимаю. Дело общественное. Надо попытаться.
— Поедешь со мной в Слюдянку?
— Ты сперва подумай, что говоришь. Кто меня с работы отпустит?
— Отгул возьми. Отпуск какой-нибудь… Прокиснешь ты со своим благоразумием! Ладно, сама управлюсь, ты давай железки строгай, с ними хлопот меньше…
Она вернулась домой, выпила чаю и сразу успокоилась. Бедный Валька! Как он ее до сих пор терпит? Устроила тарарам, а куда ему с работы ехать? Да и не нужно ему это. А раз не нужно — помеха одна. Зато у нее есть отец. Ему тоже не нужно, но он поймет. Поможет. Что-нибудь обязательно придумает. Значит, все в порядке.
Это было неделю назад.
Всю неделю отец возвращался домой за полночь, валился с ног, утром, едва выпив чаю, убегал — Оля просто не виделась с ним, и вот сейчас, может не вовремя, решила ему все рассказать. Пусть пока отдохнет. Пусть отмокает в своей ванне — только бы не уснул…
Не успел Гусев окунуться в пахнущую хвоей, рассыпчатую, словно кучевое облако, пену, как в дверь забарабанила Оля.
— Тебя Черепанов просит, говорит — очень срочно!
Она просунула в дверь телефон.
— У тебя нет шампанского? — послышалось в трубке.
Гусев, поперхнувшись от неожиданности, не успел ответить.
— Ты знаешь, я человек непьющий, но сейчас бокал шампанского был бы очень кстати.
— Ты что, очумел? — взревел Гусев, которому шампунь залепил глаза. — Ты мне еще в сортир позвони, спроси, нет ли у меня самогону!
— Нервы, батенька, нервы, — невозмутимо продолжал Черепанов. — Лежи спокойно и слушай. Только что мне домой позвонил Карпов. Ты еще не утонул от удивления? Когда директор звонит бригадиру, это значит, что завод либо горит, проваливается в тартарары и надо всех свистать наверх, либо это значит, что бригадира, по меньшей мере, переводят в трест в какое-нибудь ответственное кресло. Или у тебя есть третий вариант? Или ты все-таки захлебнулся? Чего молчишь?
— Завод не горит? — спросил Гусев, выковыривая из ушей мыльную пену. — Не провалился?
— Ни боже мой! — весело сказал Черепанов.
— Тогда у меня третий вариант. Директор звонит бригадиру, когда хочет ему такое сказать, что аж терпенья нет. И руки при этом чешутся.
— Умница! Ты правильно мыслишь. Все именно таким образом. Директору не терпелось сказать мне, что я молодец. «Единственный здравомыслящий человек», — добавил он. Я, естественно, запротестовал, но Карпов настаивал: «По крайней мере, единственный мужественный человек, сумевший сказать горькую правду»… Не передергиваю, Володя. Слова подлинные.
Черепанов замолчал, ожидая реакции. Гусев тоже молчал. Вот тебе раз! Шуточки, понимаешь… Один дурак в ванне сидит голый, мыло на нем чешуей сохнет, другой шампанского требует. А дело-то, выходит, странное, мягко говоря…
— Чепуха какая-то, — вздохнул он. — А то Карпов без нас эту правду не знал. Кроме того, директора приходят и уходят.
— Уходят. Согласен. Но я сообщил тебе только половину. Меньшую половину. В кабинете директора во время передачи — по стечению обстоятельств или, может, это закономерно — сидел Вершинин, секретарь обкома по промышленности, ты его знаешь. Так вот, он через Карпова просит меня расширить мое выступление и отдать в газету. На предмет широкой гласности. «Трибуна рабочего, — сказал Карпов, — это трибуна, с которой директору не всегда позволено говорить». И, по-моему, я уловил в его словах печаль. Ты после этого еще раз хочешь спросить: «А то Карпов без нас не знал?»
— Нет, я хочу спросить: а если бы Вершинин не слышал крик твоей души? Или если его завтра уберут, и придет другой, которому самодеятельность не по нраву?
— Исключено! Я же сказал, что случайное пребывание на заводе Вершинина можно рассматривать и как закономерность. Так или иначе мнение рабочих — а это, Володя, теперь уже мнение рабочих завода — стало бы известно. В одной инстанции может сидеть Ужакин, в другой инстанции может сидеть Калашников, но если считать, что ужакины и калашниковы — это сегодняшний день, тогда, конечно, головой в омут… Просчитать варианты — это, прежде всего, вычислить правду сегодняшнего дня, и тогда все остальное — дело техники. Тогда и тактическая, и стратегическая победы обеспечены!.. Я тебе очень советую: вылезай из своего корыта, вытрись насухо, выпей чаю и подумай над тем, что я тебе сказал. Когда я стану директором завода…
— Ясно! — перебил его Гусев. — Ты мне в кабинете персональную ванну поставишь… Что тебе на все это ответить? Хорошо получилось. Неожиданно. Эффектно получилось. Молодец! Снимаю, как говорится, шляпу. И грех на себя не взяли, и дело, глядишь, выиграет, перестанут чепухой заниматься, только…
— Что — только? — быстро спросил Черепанов.
— Не знаю… В барабаны бить не хочется.
— Так и не надо. Это всегда плохой тон — в барабаны бить… Пока! Кладу трубку, а то ты насквозь отсыреешь…
— Миленькое дело, — сказала Оля, когда Гусев, кутаясь в халат, сел за стол. — Взяли моду. Между прочим, разложение Древнего Рима началось с того, что патриции целыми днями безвылазно торчали в банях, пировали, спорили, а это, как показала история, упадок.
— Оленька, потом, — попросил Гусев. — Ладно? Потом поговорим о падении Рима…
Ему надо было разобраться: что произошло? Почему он, инженер, человек, к своему делу приговоренный пожизненно, знающий цену точному расчету, — почему он вдруг почувствовал странный привкус этой чрезмерно выверенной победы, тактической и стратегической, как громко выразился Черепанов. Что насторожило его? Неправдоподобная, снайперская точность, с которой действовал Сергей? Так это же замечательно! Человек умеет считать варианты. С ходу — и в яблочко! Но… Это ведь значит, что если бы он не был уверен в успехе, он бы не выступил? Хм… Трудно сказать. Факты есть факты, все остальное — домыслы. Человек ради общего дела рискует… Конечно рискует, чего уж там, именно так все это и расценили. Неправыми средствами? Но ведь он согласился выступить по поводу, а не «за» или «против», и не его вина, что администрация слишком положилась на авторитет передовика производства. Ждали гладкого обращения к сознательности, получили крик души… Ага, вот что! «Крик души» — это я сам придумал. Нет, это не крик, и уж, во всяком случае, не души… Это нечто, имеющее форму крика души. Нечто очень похожее, раз поверили… Чего я, собственно, всполошился? Радоваться надо, когда в инженерном дело душа, сколь ни привлекательно это понятие, становится компьютером, а не дилетантским вдохновением пополам с невежеством, когда торжествует, наконец, грамотный рационализм… Ра-ци-о-на-лизм! — протянул он, словно пробуя слово на вкус. Вкус ему не понравился. Как лекарство: знаешь, что полезно, а все равно горчит. — Ладно, буду пользоваться плодами рационализма, а сам возьму сейчас и поступлю глупее некуда, пусть трезвый расчет рыдает…
— Оля! — позвал он. — Я прикинул, вот что у нас получается. Через две недели возьму на несколько дней отпуск, и мы поедем. Хотелось бы только уточнить — зачем мы едем? Рассказывай, я весь внимание…
Потом — был уже второй час ночи — он позвонил Черепанову.
— Решил отомстить? — спросил Сергей. — Думал меня тепленьким в постели взять? Чего надо?
— Честно говоря, сам не знаю. Телефон под рукой, дай, думаю, позвоню… Ну, например… Скажи, почему тебя на пленку не записали, а прямо к микрофону пустили?
— Потому что я сам так захотел. Иначе зарезали бы. Я сказал технику, что в магнитофон говорить не умею, мне нужно ощущение аудитории. Удовлетворил твое любопытство?
— Вполне… Ну, пока.
— Погоди. Хочешь я тебе скажу, зачем ты звонил? Ты позвонил, чтобы спросить: слушай, Сергей, а кто ты есть? Зачем ты? И все такое прочее. Ты нервничаешь. Сперва ты крылышки у меня за спиной старался разглядеть, теперь смотришь — не прорезаются ли у меня рожки. Отвечаю: я — катализатор. Непонятно? Сочувствую. Я очень сложный, но я — если кто глянет чутким оком и разглядит — прост, как желудь.
— Я постараюсь глянуть чутким оком. Кстати, когда ты жесть со мной воровал и коляску макетировал — ты тоже все просчитал?
— Самым тщательным образом. Я тебе об этом говорил, но ты плохо слушал.
— Ну, пока, — снова сказал Гусев.
— Да, чуть не забыл. Мы тут с Наташей посоветовались, и есть мнение: сыграть свадьбу в ноябрьские праздники. Ты как раз с ярмарки вернешься. На белом коне. С подарками для молодоженов…
— Что он так поздно? — спросила Наташа, когда Черепанов положил трубку. — Случилось что-нибудь?
— Просто человек думает. Чаще всего это случается по ночам… Скажи мне вот что. У тебя есть некоторый опыт воспитания. Принуждать детей силой — очень безнравственно?
— Не знаю… Но лучше все-таки постараться убедить.
— А если ребенок упрям. Или просто не может пока понять, не дорос. Что тогда? Ради его же блага мы должны заставить его делать то-то и то-то, поступать так, а не иначе… Нет?
— Пожалуй. Но это — крайний случай.
— И все же принуждение во благо в принципе может иметь место? А как поступать со взрослыми людьми, которые, как дети, не доросли до понимания того, что им на пользу, а что во вред?
— Это после разговора с Володей тебя такие мысли одолели?
— Они меня давно одолевают. И, кажется, я нашел ответ. Для себя. Правильный или неправильный — покажет время. — Он глянул на часы. — Ого! Второй час, а я тут с разговорами.
— Я хочу слушать. Вдруг ты меня тоже решил воспитывать принуждением?
— Вполне возможно… Для начала спрошу тебя: что руководит поступками людей? Вопрос из категории вечных, потому что ответить на него однозначно невозможно. И все же человек ищет ответа. Я тоже искал. Особенно после того, как потерся среди людей, в которых благородства, любви и прочего, как золота в лотке — на тонну грязи несколько крупинок. Я и сам… Иногда диву давался, что со мной происходит — так бы и свистнул себя промеж глаз: не паскудь!.. Набрался я сведений о роде человеческом, и сделалось мне тоскливо. Тут как раз с дядькой встретились, наша совместная жизнь началась. Выложил я перед ним душу… Спрашиваю: «Откуда столько дерьма в человеке, если он венец творения, гомо сапиенс?» Дядька отвечает: «С чего ты, дурачок, взял, что человек — уже сапиенс? Он еще на дальних подступах». — «Как так?» — «А вот так. Под черепом у него пока всего лишь тонкая кора головного мозга, способная ощущать любовь, испытывать угрызения совести, писать стихи, думать о смысле жизни, по эта кора, гордость эволюции, пребывает в состоянии хрупкого перемирия с лежащим под ней мозгом крокодила, до которого у эволюции руки не дошли. И тут — такие страсти! Кора, например, думает: ах, хорошо бы что-нибудь доброе сделать, а крокодил чавкает: хорошо бы кого-нибудь слопать. Может, для начала, эту самую гордость эволюции, чтобы не перечила…»
— Страшная картина, — поежилась Наташа. — Вот уж не думала, что Павел Петрович такой пессимист.
— Он, напротив, великий оптимист. Когда у нас этот разговор зашел, я спрашиваю: «Что ж теперь, руки вверх перед крокодилом?» Он смеется: «Это я нарочно так фигурально выразился, чтобы ты представил, сколько еще человеку себя теребить, чистить, воспитывать и переделывать… Не тому надо удивляться, что в человеке всякой дряни напихано, а тому, что он — наследник слепой физиологии, темных инстинктов — способен на самопожертвование, что ему знакомо чувство сострадания, справедливости. Восхищаться этим надо! И делать все, чтобы крокодил со временем сдох, вот тогда ты — венец природы, тогда ты — сапиенс!»
Убедительно он мне все изложил. Несколько дней я ловил себя на том, что вроде как подсматривал за собой: вот это у меня разум сработал, это — тоже разум, а вот тут — звериный оскал. Страшная картина, как ты говоришь… «А кто, спрашиваю, будет с этим зверем бороться, воспитывать и переделывать?» — «Тот, кто чувствует в себе силы. И такой человек обязан заниматься этим всю жизнь. Это его долг, предначертанный, если вдуматься, самой природой, давшей ему способность глубже заглянуть в себя и отделить хаос от истины». Может, не так вычурно он это сказал, но суть я излагаю точно. Я еще, помню, подумал: идеалист. Зеленый был, нашлепкам всяким верил, ярлыкам. Потом только понял — он действительно идеалист, в хорошем, а не в ругательном смысле…
Черепанов остановился. Он говорил быстро, желая высказаться сразу: ему нужно было сказать это Наташе, ему и Гусеву нужно было это сказать, но он остерегался, что не поймут, ведь уже не понимают, ищут подвох, второе дно, а выворачиваться наизнанку… Да и для себя еще не все ясно.
— Ты устала, да? Давай отложим, разговор долгий.
— Я не устала, Сережа, мне любопытно, только… Я пока не вижу связи.
— Я ее тоже не сразу увидел. Тут получилось некоторое смещение. Логика, которая возникает не сама по себе, а та логика, которая тебе нужна сегодня как рабочий инструмент. Я рассуждал так. Все нечеловеческое в человеке — от крокодила, или, проще говоря, продиктовано злом — и войны, и стремление к наживе, да все, в общем, на что смотреть противно, но! — это ведь только опереточный злодей сознает, что он воплощение зла, а обыкновенный человек — нет, не сознает. «Такова жизнь, — говорит он себе, — таков человек», и тащит к себе в нору что подороже или заставляет другого гнуть на себя горб. Человеку говорят: твое предназначение — это мысль, дух, творчество; говорят ему это люди, познавшие истину, а человеку не очень хочется их слушать, ему хочется побольше нахапать, послаще поесть, ублаготворить себя, потому что в этом — самоутверждение: ничем иным он себя утвердить не может, не знает как, не научен. Сиюминутное застилает человеку горизонт. Ему не понять, что любое количество благ никогда не сделает его счастливым, потому что плоть ненасытна. Где же выход? Он в том, что человека — хочет он того или не хочет — надо заставить принять истину. Заставить его быть добрее, терпимее, утверждать себя человеческим достоинством, а не тем, что ты богаче других, сильней, удачливей.
— Заставлять ты предлагаешь как — палкой?
— Не дури! Но принуждения не исключаю.
— Во благо. Понятно… Половина того, что ты сейчас сказал, — банально, половина похожа на утопию. Я понимаю так: ты — человек с развитой корой головного мозга, задавил в себе крокодила, и ты взял на себя миссию… — Наташа хотела улыбнуться, но не получилось. — Тебе не кажется, что в этом… Что-то от суперменства?
— Примерно на такую реакцию я и рассчитывал, — вздохнул Черепанов. — Ты говоришь банально. Банально — это то, что касается других, а то, что касается тебя, — это всегда впервые. Ты говоришь — миссия. Я называю это долгом. Ты говоришь — супермен. Это ты сказала, не подумав. Каждый из нас обязан отдавать людям то, что имеет. Я должен реализовать уверенность в своих силах. «Я — могу!» — ты знаешь, эта присказка, которую я повторял когда-то про себя, она и сегодня держит меня на плаву. Я умею добиваться цели… Все, что я сказал перед этим, — теория, рассуждения вообще, в масштабах человечества. На практике, в нашей с тобой жизни, скажу так: Володя талантливый человек, он должен реализовать свой талант, но часто обстоятельства сильней его или он слабей обстоятельств. Я должен ему помочь. На данном этапе — это всего лишь эпизод. Если шире, скажу по-другому: я чувствую себя вправе навязывать свою волю другим. Но только в той области, где я вижу дальше других, лучше других, что надо делать и что не надо.
— Сережа! А если… Вдруг ты видишь не так и не то?
— Это быстро обнаружится. Техника — не философия, тут на кривой кобыле не объедешь. Не так и не то — значит, я никуда не годен… Но ты не дослушала, сейчас я скажу нечто скандальное. Мне нужна власть. Я, человек технически малозначительный, обладаю способностью чувствовать и беречь тех, кто представляет собой народное достояние. Чувствую — я уже говорил об этом Володе — правду сегодняшнего дня. Я должен за нее бороться, но для этого мне нужна власть, и я буду ее иметь… Ты удивлена?
— Еще не знаю…
— Я спросил «удивлена», хотя надо было спросить — ты поражена, ты от меня такого не ожидала? Беда в том, что желание иметь власть сразу же ассоциируется с ходким понятием — властолюбие, упоение властью, а для меня — это оружие, не более. Но! Чтобы иметь власть, надо быть расчетливым, рассудочным, уметь сделать верный шаг в жизненной игре.
— Час от часу не легче! Ты просто закрутил мне голову. С каких это пор мы уговорились называть жизнь игрой?
— Вот! Опять простая подмена понятий. Не так давно многие рассматривали расчет чуть ли не в бытовом плане: где бы и как бы извернуться и что-то достать или выбить. Это — примитив! Тебя пугает слово «игра». А ведь это понятие кибернетическое, есть даже специальная теория игр: определение цели, выбор пути, борьба с обстоятельствами. Борьба — это слово, надеюсь, тебя не пугает?
— Меня пугают средства, которыми эта борьба ведется.
— Вот уж тут тебе за меня краснеть не придется. Удивляться — можешь, поражаться — да, восхищаться — сделай одолжение, но краснеть ты за меня не будешь. Меру дозволенного я очертил: простая порядочность. Другое дело — иногда приходится идти ва-банк, принимать решения, которые со стороны могут выглядеть неприглядно или, по крайней мере, непонятно. Вроде моего сегодняшнего выступления. А чего тут непонятного? Это поможет делу, и это поможет мне: освобождается место начальника смены. Со временем освободится место начальника цеха, главного инженера… Можешь улыбаться, сейчас я несу какую-то околесицу, потому что главное я сказал, и все же продолжу: власть — это оружие, с помощью которого я хочу заставить взрослых людей поступать разумно…
— А что ты будешь делать в кресле министра? — рассмеялась Наташа.
— То же самое. Фантазия у меня небогатая… После всего, что ты услышала, ты еще не передумала выходить за меня замуж?
— Я человек солидарный, иду ва-банк. Будем теперь называть это так…
Она тоже когда-то играла ва-банк: поставила на карту все, чтобы выиграть судьбу. Отдать себя людям, обречь себя на служение великим целям. Обречь — в этом слове была манящая горечь самопожертвования.
Она стала банкротом в тот день, когда отправила Ивану письмо. «Ваня, — писала она, — я сжигаю мосты…» Неужели так и написала?.. «Я люблю тебя, — продолжала она твердой рукой женщины, избравшей тернистый путь, — но я уезжаю с другим, которого не люблю. Я должна вытравить из себя бабу. Ты поймешь — верю. Ты всегда меня понимал».
Он не только понимал — он гордился ее самоотверженностью. Великий пример доктора Швейцера стал для нее путеводной звездой. «Ваня, — говорила она. — Ты только представь! Талантливый, с мировым именем музыкант, философ, Альберт Швейцер круто ломает судьбу, становится врачом, едет в богом забытую деревушку в Африке, лечит людей, до которых всем остальным нет дела. Это — прекрасно! Такие люди, как Швейцер, могут хоть как-то оправдать человечество, породившее Торквемаду и Гитлера».
Она была убеждена, что это не увлечение, даже не призвание, это — прозрение! Она бросила балетную студию и поступила в медицинский институт. Родители ужаснулись: «Что ты наделала? У тебя такие данные!» — «Как можно танцевать, когда столько людей нуждаются в помощи? — говорила она. — Мы с Иваном уедем на край земли, туда, где много полезных ископаемых и очень мало врачей». Иван смотрел на нее влюбленными глазами: рядом была не просто красивая, умная, обаятельная девушка, рядом был человек, осознавший свое предназначение…
Было все это? Было. По-настоящему, искренне, всерьез.
Она закончила третий курс, когда Иван уехал в экспедицию. «Я люблю тебя», — сказала она. Он был счастлив. Иван — это выигрыш в лотерею. Так говорили все. Добрый, сильный, смелый, порядочный… Она иногда морщилась, повторяя про себя эти слова: что-то пресное чудилось ей, что-то слишком обыденное. Выигрыш в лотерею. Вот именно. А ей нужно выиграть судьбу.
Судьба обернулась доктором Кленовым. «Наташа! — говорил он. — Ты поедешь со мной в Анголу, где очень нужны медики, мы обязаны, это наш долг, клятва Гиппократа… Очень трудно, сложные условия, жаркий климат, пустыни… Тем весомей…» Она поняла — жребий брошен. Наверное, она и подумала об этом такими же словами. «Жребий брошен» и «сжигаю мосты» — господи, откуда все это?.. Но ведь — было.
Кленов уезжал в Африку на два года. «Ты будешь работать пока медицинской сестрой, это великолепная практика, богатый опыт. Когда вернемся, ты закончишь институт и будешь готова к самым трудным испытаниям». Она уже и сейчас была готова. Оставалась формальность — выйти замуж. Вышла, поступила на курсы английского языка и стала готовиться к отъезду…
Вот уже много лет она старается не вспоминать тот вечер, когда Иван прямо с вокзала пришел к ней. Она хотела сказать, что жребий брошен, но не смогла, потому что Иван не дал ей раскрыть рта, задушил в объятиях, от него пахло угольной пылью, и африканские просторы вмиг сузились до крохотной комнатки, где был Иван, от которого она не в силах была отказаться, и уже знала, что завтра — если это завтра наступит — она стряхнет с себя наваждение, пошлет Кленова к чертям и все будет по-прежнему, вернее — все начнется заново…
И все же наутро, сама себя пугаясь, решила: она должна вытравить из себя бабу! Женщина, способная на поступок, на служение, не может позволить себе быть рабыней, а чем иным она была этой ночью, готовая отречься, стать отступницей?
А Иван на кухне жарил яичницу…
Ей по силам было работать в холерном бараке, переплывать реки, кишащие крокодилами, но сказать ему все, что надо было сказать, она не сумела.
Она решила сбежать, уехать к тетке. Иван долго шел за вагоном, она махала ему рукой, потом вернулась в купе и написала письмо.
Так закончился первый акт бездарного, вымученного спектакля, задуманного как драма и обернувшегося фарсом.
Второй акт начался сразу, без антракта. Вернувшись домой, она узнала, что доктор Кленов лишен визы, поездка его за рубеж отменяется. Миссионер оказался фарцовщиком. Декорации рухнули. Король был голым. Жребий — жалким. Последняя сцена — банальной до отвращения. «Зачем ты мне? — говорила она чужому человеку, вписанному в ее паспорт. — Ты мне больше не нужен». — «А ты мне — подавно, экзальтированная дурочка. До тебя хоть дошло, что я женился на тебе в пожарном порядке?..»
Остался несыгранным финал. По сценарию он намечался столь же бездарным: отчаяние, прозрение, заламывание рук, но тут в игру вмешалась грубая действительность: от сердечного приступа умерла свояченица, и брат остался один с маленькой дочкой — не в столице и не в Крыму, а на том самом краю земли, куда она хотела когда-то поехать с Иваном.
Она прочитала письмо брата и поняла, что Великие Цели Служения людям — эти слова она уже давно старалась произносить с большой буквы — могут обернуться детскими платьицами, постоянно нуждающимися в стирке и починке, подгоревшей кашей, отметками в дневнике, насморком… Она проплакала всю ночь. Впервые она сострадала не человечеству, а человеку и решила быть нужной не людям вообще, а беспомощному и растерянному Володе…
Еще накануне она бы сказала, что должна принести себя в жертву во искупление всего, что успела натворить, но теперь эти слова показались ей дикими. Она села в самолет и улетела к брату. Володя не удивился. Наверное, он уже тогда знал о ней больше, чем она сама, и мог бы объяснить ей то, что она поняла позже: не было ни любви, ни высоких стремлений — была незрелость души…
Валентин Чижиков принес Липягину специально для него сделанные тиски: маленькие, изящные, самую крохотную детальку обрабатывать можно. Иван Алексеевич как раз с ребятами «Палладу» заканчивал, у нее одних пушек по бортам вон сколько, и каждую пинцетом едва удержишь.
— Ох, Валентин! — сказал Липягин. — Уважил! Золотые у тебя руки. Раздевайся, мы сейчас тисочки и опробуем.
— Я на минутку забежал, некогда. Завтра выберусь. Скучали тут небось в одиночестве?
— Скучал, конечно. Хорошо хоть Оля приходила… Да нет, я ее не пускал, мы через дверь разговаривали, как в карантинном бараке.
— Во человек! — рассмеялся Чижиков. — Бульдозером не остановишь… Она тут третьего дня меня в оборот взяла: поедем, говорит, ту девчонку искать. Представляете? Сыщик в юбке.
Липягин привстал в кресле.
— Это она сама придумала?
— Конечно, сама. Она еще и не такое может!.. Ну, я побег, Иван Алексеевич?
— Постой! А что она еще сказала?
— Больше ничего. Сказала — поеду! И поедет. Тут хоть поперек ложись.
— Она поедет, — тихо сказал Липягин. — И ничего не найдет. Это все равно что Золотую бабу искать.
— Какую бабу? — удивился Чижиков.
— Золотую. Которая вроде бы есть, а вроде — и нет ее… Ты иди, Валя. Я прилягу, знобит меня что-то…
Сейчас ему станет плохо. Мучительно плохо. Он привык, не впервые. Надо только вытянуть себя в струну, всего — тело, нервы, память; снова пробежать, проползти, прожить эти двести метров.
Или — сколько их там?.. Он увидел, что сжимает в руке склянку с валокордином, и понял — ни к чему. Обойдется. На этот раз обойдется, и потом тоже: он ощутил в себе спокойную готовность принять неизбежное. Когда-то это должно было случиться, и вот — случилось.
Валокордин больше не нужен. Сердце у него крепкое, и если заходится когда, то не от боли. Оно заходится в глухой совиный час, когда, лежа с открытыми глазами, он в который раз садится на скамью перед вопрошающими его судьями… «Суд идет!» — доносится до него, и он встает, все еще вперив глаза в потолок… «В чем обвиняется гражданин Липягин? — доносится до него голос. — Человека чуть не застрелил? Вы что-то путаете, когда это было… К тому же — в порядке самообороны. Не об этом сегодня речь. Слушается дело… Вы что-то хотите сказать, товарищ обвинитель? Совершенно справедливо! Гражданин Липягин воздвиг себе памятник. Большой гранитный памятник, тень от которого — густая, темная тень — падает на других. Давно пора слезть с пьедестала, да высоко, ушибиться можно… Экая важность, говорит обвиняемый, что кого-то считают неблагодарными людьми с черной совестью. Молва до смерти не зашибает… Что вы еще говорите? Ну, смелей! Какая дворничиха Люся? Та самая, у которой вы сапоги пропили? Как она вам сказала: «На кой хрен ты небо коптишь, пропойца! Лучше бы под поезд кинулся?» Что там бормочет защитник? Утверждает, что гражданин Липягин влез на пьедестал тоже в порядке самообороны? Себя защищал? От кого, позвольте спросить, — от дворничихи Люси? Ах вот как, от самого себя… Любопытно! Будем разбираться… Вызовем для начала…»
Вот тогда и заходится сердце. Сейчас оно спокойно. Суд продолжается. Идет своим чередом. Но Олю он в зал не пустит. Нельзя! Для нее это — удар наотмашь, такой, что не устоять. А если его оправдают и она останется в неведении — тоже на всю жизнь хватит горькой вины за чужих людей.
Такую цену он платить не намерен.
— Дмитрия Николаевича вызвали в Москву, — сказала секретарша Зиночка. — Срочно. Он просил вам передать… — она заглянула в блокнот. — Просил передать, что в среду ждет вас в первой половине дня. На редкость пунктуальный человек, — добавила она с долей удивления.
«Всем бы нам так», — подумал Гусев. Балакирев не только не забыл, что просил его зайти, но и успел предупредить секретаршу. Похвально… Чем все это, интересно, кончится?
О чем будет разговор и как они будут разговаривать, он понятия не имел, но задержка с визитом к главному инженеру его устраивала. Черепанов, который всегда прав, и на этот раз дал верный совет. Балакиреву нужно показать коляску. Ну что ж, покажем. Хромом и никелем она не блещет, вместо кожзаменителя — дерматин, но зато дешево. Это у Липягина королевский выезд, а в серию нужно попроще… Кстати, о Липягине. Это мысль. Хорошо бы подвергнуть коляску экспертизе потребителя, тут за Липягиным первое слово. Попросить его разве, пусть погоняет ее в самых жестких режимах.
Вечером он позвонил Липягину. Телефон молчал.
— Странно, — сказал Гусев дочери. — Одиннадцать часов, не гуляет же он в такое время.
— Наверное, у него опять телефон не работает, — предположила Оля. — Линия временная, иногда барахлит.
— Я тебя очень прошу, зайди к нему завтра, передай записку.
— Хорошо, — кивнула Оля. — Я все равно собиралась ему журналы отнести.
На другой день, когда Гусев вернулся с работы, она сказала:
— Все в порядке, Иван Алексеевич согласен.
— Спасибо, Оленька. Он мне звонил, телефон ему уже починили. Закончим испытания, и все. Поедем с тобой в путешествие, я хоть развеюсь.
— Никуда ехать не надо, папка. Отменяется. Путаница вышла. Все в порядке, не беспокойся.
— Вот и славно. А то, честно говоря, дел по горло… Как у тебя с кино? — вдруг вспомнил он. — Что-то ты давно ничего не рассказываешь.
— Нечего рассказывать. Никакого кино больше нет. Я отказалась.
Оля выглядела усталой, бледной, говорила нехотя.
— Ты здорова?
— Я здорова… Просто я прочитала сценарий и отказалась. Это кино для дураков. И про дураков. И до конца досмотреть его только дураки смогут. Ты «Чучело» видел?
— Какое чучело? — удивился Гусев.
— Папка ты папка, — вздохнула Оля. — Серый ты у меня… Скажи, почему в сказках все так хорошо кончается?..
Ксения Борисовна пекла пироги.
— Дождалась дорогих гостей, — сказала она Пряхину. — Вы уж вечерком зайдите, хочу познакомить вас с дочерью и внучкой.
— Непременно. Тем более что моя шляпа, как я понимаю, может спокойно висеть в шкафу.
— О да! На этот раз совершенно спокойно…
Они улыбнулись друг другу как два человека, связанных маленькой, но все же тайной. Тайна эта была смешной и грустной. Ксения Борисовна не выносила одиночества, была общительной и вместе с тем панически боялась людей, хоть как-то посягавших на ее покой, и потому приезд родственников или знакомых, возымевших намерение у нее погостить, оборачивался для нее катастрофой. «Я хочу дожить спокойно, — говорила она, — и мне мешают люди, которые не так накладывают варенье в блюдечко, пусть они это делают у себя дома…»
Город лежал на перепутье, и потому в каждой семье держали раскладушки: гости наведывались часто. До пенсии Ксения Борисовна работала на руднике, и бывшие сослуживцы, выбравшись в город, первое время бесцеремонно стучались в ее двери. Они приезжали, как провинциалы в столицу, им надо было обегать все магазины, все зрелища, они были громкоголосы и жизнерадостны, а у Ксении Борисовны были две маленькие комнатки… Она страдала. Она не могла отказать, и тогда, движимая отчаянием, придумала простой и, как оказалось, гениальный выход. Смущенно улыбаясь гостям, она говорила, что рада их видеть, но, к сожалению… — тут она обращала взор на висевшую рядом с ее шляпкой большую мужскую шляпу, — к сожалению, она вышла замуж. Гости поздравляли Ксению Борисовну, пили чай, неумело накладывая варенье в блюдечко, но ночевать не просились — как можно? Шляпа, которую она одалживала у Пряхина, долгое время почти не возвращалась к хозяину, потом гостей заметно поубавилось, а в этом году Пряхин так ни разу и не достал ее из шкафа: сам он шляп не носил, это был подарок Черепанова.
Впервые узнав о предназначении своего головного убора, Пряхин расхохотался, потом слегка посмеивался, потом привык и как-то, в очередной раз вручая ей шляпу, сказал: «Вы бы меня самого время от времени демонстрировали. Это, знаете, куда убедительней. Или я уже не гожусь?» — «Вы, дорогой мой, последний из могикан, и у меня не хватит духа использовать вас в качестве пугала».
— Так я вас жду, — снова напомнила Ксения Борисовна. — И всех ваших домочадцев. Обязательно!
Вечером на ярко освещенной веранде был накрыт стол. Дочь хозяйки, немыслимо загоревшая дама лет сорока, отрекомендовавшаяся Леной, рассказывала, как их качало над морем и как они три раза заходили на посадку; внучка Вера, шестнадцатилетняя девица застенчивой внешности, с любопытством разглядывала патефон: было заранее оговорено, что после ужина все будут слушать старинные русские романсы.
Говорили о школьной реформе.
— Я учительница в третьем поколении, — сообщила Лена. — Мама и бабушка у меня педагоги, а я все равно утверждаю, что педагогики не существует. Есть талантливые педагоги, они тянут, они — как артисты или художники, а науки такой нет и быть не может, потому что каждое поколение огрызается на старое, и каждый раз новые-конфликты, все педагогические догмы приходится пересматривать, я даже не знаю, что тут можно придумать.
— А вы бы с малого начали, — воспользовался паузой Пряхин. — С того, что перестали бы выпускать недоучек. Двоечник — иди, пардон, туалеты чистить.
— Павел Петрович, не будьте ребенком, — деликатно остановила его Ксения Борисовна. — Вы же знаете: у нас всеобщее обязательное…
— К сожалению! — не выдержал Черепанов. — Контролер ОТК, который пропускает брак, — это бывший двоечник, уверенный, что учитель обязан натянуть ему тройку. И бракодел тоже знает, что нагорит в первую очередь не ему, а учителю, в данном случае, начальству.
— Жаль, Наташи нет, — сказала Оля. — Она бы призвала вас к порядку.
— Почему? — удивилась Лена.
— Потому что она считает, что за ужином надо все быстро съесть, убрать посуду, пить чай и только тогда разговаривать, иначе это может отразиться на пищеварении.
Все рассмеялись.
— Наташе будет приятно, что ее цитируют, — сказал Гусев.
— Я бы рада последовать ее совету, — заметила Ксения Борисовна. — Но Павел Петрович опять ничего не ест. В конце концов, это невежливо. Я старалась…
— Невежливо каждый раз запихивать в меня еду, — сказал Пряхин. — Вы же знаете, что я люблю готовить и не люблю есть.
— Не буду, не буду, — покорно согласилась Ксения Борисовна. — Павел Петрович хочет очень долго жить, — обратилась она к дочери, — и потому соблюдает диету. Он считает, что все мы живем слишком мало, чтобы успеть сделать что-нибудь значительное, и умираем, в сущности, дилетантами… Я правильно говорю, Павел Петрович?
— Можно хорошо питаться и не умереть, — сказала Лена. — А можно не есть и угодить под машину. Или под паровоз… Ужас! Я как вспомню… — она взяла Ксению Борисовну за руку. — Мамочка, ты представляешь… Ах да, я тебе писала, это было так страшно…
— Лучше не вспоминать, Леночка.
— Теперь уже не забыть, у меня тогда первая седина появилась… Представляете, мы с мужем и Верочкой совершали небольшое путешествие на машине, остановились перекусить недалеко от железной дороги. Восемь лет прошло, а я и сейчас все вижу. Какой-то человек, молодой, наверное, я не знаю, близко его не видела…
— Я его тоже не разглядела, — сказала Вера.
— Ты не разглядела, потому что не в себе была. Этот человек карабкался по насыпи… Представляете, карабкался, как таракан.
— Мама! Он же сильно разбился или поранился, кровь текла…
— Да, да… Не успели мы с мужем сообразить, что к чему, — Верочки нет! Глянула — сердце остановилось. Вдали паровоз мчится, а наша дочь рядом с этим человеком, не пойму, что делает… Я в крик! Вернись! — кричу. Хочу побежать — ноги приросли. Муж тоже растерялся. Какое-то мгновение всего… Оказалось, человек без сознания был или, может, почти без сознания, на рельсы выполз, а там, знаете, то ли стрелка, то ли крюк какой-то. Зацепился он, никак не может…
— Никакого там крюка не было! Я его тяну, кричу — дяденька, скорей, а он на меня посмотрел и говорит — беги, а то убьет, и встать хочет. Тяжелый! И прямо поперек рельсов лежит…
— Далеко было, метров триста, но все видела, как в бинокль, — продолжала Лена. — Верочка на рельсах, паровоз совсем рядом… Дальше — не помню! Побежала, ноги не идут, а тут сразу гудки, тормоза заскрипели, муж закричал что-то… В себя пришла — вокруг люди бегают, Верочка рядом стоит, плачет… Как у меня без инфаркта тогда обошлось?!
— А человек этот… Он жив остался? — спросил Пряхин.
— Тогда еще живой был. Верочка его с рельсов почти стащила, но тут паровоз налетел…
— Меня как шарахнуло! — весело сказала Вера. — Я под откос кубарем! Это маму чуть удар не хватил, а я и понять ничего не успела. Паровоз остановился, все выскочили… Говорят — живой, только поранило его… А мы удрали!
— Не удрали, а уехали, — строго поправила ее Лена. — Представляете? Это она сейчас такая храбрая, а тогда слова сказать не могла. Она очень впечатлительный ребенок. Муж говорит — давай уедем, а то начнется канитель, что да как, задержат нас тут, Верочке это ни к чему, ему помочь мы уже ничем не можем… Сели и уехали. Хорошо, у мужа железные нервы, а то бы в аварию попали, так напереживались… Вот и выходит — никто не знает, от чего умрет. — Она, забыв, казалось, о только что рассказанной драматической истории, улыбнулась. — Я считаю, лучше умереть от вкусной еды, чем от какой-нибудь неожиданности.
— А я думаю, что лучше погибнуть в бушующем море, чем захлебнуться пищей, — сказала Оля.
— Да, да, конечно, — снисходительно заметила Лена. — Белеет парус одинокий, и все такое… Со стороны да по рассказам — это одно, а когда сама видишь — это очень страшно, поверь мне. Ты даже побледнела. Ты, Оленька, наверное тоже очень впечатлительная, девочки в вашем возрасте…
— Я не впечатлительная! — громко сказала Оля. — Собирались пластинки слушать. Я поставлю? — Она обернулась к Вере. — Посмотри, какие старые, даже язык не повернется назвать их дисками.
— Это ты хорошо сказала, — поддержал сидевший рядом Пряхин. — Язык не повернется. «Диск Клавдии Шульженко», например. Не звучит. У нее могли быть только пластинки. — Он открыл патефон и стал крутить ручку. — А ты, оказывается, геройский человек, Верочка. Как юная партизанка. Мужика выволокла.
— В состоянии аффекта, — пояснила Лена. — Мне потом врачи сказали, что в состоянии аффекта и не такое можно.
— Вот именно, не такое. Некоторые, например, в состоянии аффекта совсем в другую сторону драпают, а чтобы под поезд лезть… — Внутри патефона что-то гулко треснуло. — Все, граждане! Сеанс отменяется, авария. Ветерану пора в капиталку.
— Это вы зря, — улыбнулся Гусев. — Дайте-ка мне, я его оживлю. Пружина просто соскочила.
— Реанимация, — сказал Черепанов. — Оживляем, чтобы позабавиться… Скажите, Лена, вы не помните, как его фамилия?
— Чья? — не сразу поняла Лена. — Мужчины того? Откуда же… Так все быстро случилось.
— Тем более все такие впечатлительные, — сказала Оля. — А вы, Сергей Алексеевич, наверное, больше всех.
— По-моему, ты грубишь, — тихо заметил Гусев.
Черепанов на ее слова внимания не обратил.
— А вы все-таки попытайтесь вспомнить, — настаивал он. — Может, потом слышали?
— А в чем дело? — тревожно спросила Лена. — Ничего больше мы никогда не слышали.
— Так я вам скажу. Липягин его фамилия, Иван Липягин. Я же его знаю. Пьянь подзаборная! Вот он как, оказывается, все повернул!
— Да что ты, в самом деле, — сказал Гусев, отрываясь от патефона. — Там как раз наоборот было. И не пьет Липягин, не выдумывай.
Все повернулись к Черепанову.
Что ему было сейчас до Липягина, до случайно мелькнувшего в его жизни человека, невесть куда, казалось бы, сгинувшего, но вдруг, как обвал, прорвалась в нем старая неприязнь ко всему, что было связано с прошлым, к брату, предавшему их с матерью, к артели, где он вынужден был загребать деньги, к этому чистоплюю, который от зуботычины пополам сломался, — помнит он его у ларька, опухшего, со стеклянными глазами, — и эта неприязнь обернулась сейчас личной ненавистью, благо было на кого излить…
— Ну прохвост! И ведь как ловко все просчитал, на сто ходов вперед! Девочка уехала? Вот и нет свидетелей. Да и кто проверять станет, у нас героизм в чести, я завтра же…
— Замолчите! — вдруг закричала Оля. — Сейчас же замолчите! Перестаньте! — голос ее сломался, задрожал. — Сергей Алексеевич, я очень прошу… — Она вся подалась вперед, вцепилась руками в скатерть — казалось, сейчас рванет ее на себя. — Зачем же вы так, Сергей Алексеевич? — совсем тихо сказала она. — Вы же… умный человек. Зачем вы…
Она хотела добавить что-то еще, но не смогла, перехватило горло.
— Оленька, милая, что с тобой! — Ксения Борисовна ужасно растерялась. — Успокойся, не надо. Я уверена, тут какое-то недоразумение…
— А в чем все-таки дело? — не унималась Лена. — Что-нибудь произошло?
— Тихо! Всем тихо! — властно сказал Пряхин. — Сергей, ты где находишься? — голос его был жестким. — Ты что несешь? Свои внезапные озарения ты мог бы проверить более корректно, а не слюной брызгать. — Он обернулся к Ксении Борисовне. — Примите мои глубокие извинения.
Черепанов растерялся. Что произошло? Он всего-навсего разоблачил самозванца. Ну, может быть, голос повысил, так ведь понять можно, любой возмутится. И почему Оля так болезненно восприняла? Она закричала, как будто ее ударили. Он вопросительно посмотрел на Гусева: тот сидел, сжав губы. «Не понимаю. Что-то я, наверное, сделал не так. Или не вовремя. Ладно, черт с ними, вон все какие смурные».
— Прошу меня извинить. Знаете… Столько лет прошло, возможно, я все перепутал. — Он залпом выпил полный фужер кислого до ломоты в скулах фирменного напитка Ксении Борисовны. — Фу! Прелесть какая, — сказал он свирепым голосом. — Вечер продолжается, будем слушать романсы, Володя уже музыку починил…
Вера потянула Олю за рукав.
— Бабка на меня обижается, говорит, я не восприимчива. Что мне теперь, притворяться? Пошли на улицу.
— Пошли…
Они сели на скамейку возле крыльца.
— У нас когда гости собираются, меня за стол не пускают, — сказала Вера. — Говорят: взрослые люди, взрослые разговоры, не для твоих ушей. А если бы я на кого так окрысилась, мне бы отец точно подзатыльник дал. — Она с любопытством посмотрела на Олю. — Ты чего на него так?
— Это у нас семейное. Не обращай внимания.
— Бывает… Мамочка у меня тоже хороша, любит эту историю рассказывать и всегда делает вид, что переживает. Наверное потому, что жизнь у нее скучная, а тут — приключение… Знаешь, этот дядька был, по-моему, просто пьяный. У него в кармане бутылка разбилась, он осколками поранился. — Она вздохнула. — Интересно, живой хоть остался?
— Он умер, — сказала Оля.
— Ты откуда знаешь?
— Знаю… Тот человек, который карабкался, умер. Давно умер… Но все равно ты его спасла, а он об этом даже не знал.
— Странная ты какая-то. Скрытная. А я все рассказываю, чего и не надо.
— Я не скрытная, — усмехнулась Оля. — Просто у меня переходный возраст. Так говорит моя тетка, она умный человек, ей надо верить. Затянувшийся переходный возраст…
Домой они шли пешком — через весь город.
— Это, конечно, совпадение, — сказал Гусев. — Не переживай. Мало ли таких случаев, вон сколько людей под поезд попадают.
— Не надо, папка. Ты же понял, что это правда. И Черепанов понял. Иван Алексеевич мне сам рассказал, когда я ему твою записку относила. Он хотел под поезд броситься… — Ей снова стало трудно говорить. — Тут все так…
— Не будем больше об этом, Оленька.
— Не будем. Только он ни в чем не виноват. — Она сжала отцу руку. — Ты ведь веришь, что он не виноват?
— Я тебе верю, — сказал Гусев. — Всегда верю…
…В цехе было темно и холодно. Гусев щелкнул выключателем, вспыхнули лампы, высвечивая длинные ряды станков, похожих… Как-то даже определения не подберешь, подумал он. Строгая математическая фантазия, воплощенная в металле формула целесообразности и порядка, отливающая синевой геометрия блоков, в недрах которых шла невидимая глазу работа, и лишь суставчатые руки манипуляторов время от времени погружались в недра машин.
Басов вынул крохотную детальку, положил в карман и вместо нее вставил новую.
— Чепуха, — сказал он. — Диод сгорел.
— Какая же чепуха, — возмутился Гусев. — Второй случай за год! Осторожней!..
Стремительно несущийся автокар едва не сбил Басова с ног, но в последний момент резко затормозил, проворно юркнул в сторону и побежал дальше, еще стремительней.
— Видал? — кивнул ему вслед Гусев. — Это он наверстывает непредвиденную остановку. Секунды даром не потеряет. Одно слово — робот!
Откуда-то сбоку неслышно появился человек в синем комбинезоне. «Откуда здесь посторонний?» — недовольно подумал Гусев, но не успел ничего сказать, потому что человек спросил:
— Как у вас тут люди работают? Темно, холодно. — Он принюхался. — Запах какой-то…
— А у нас тут люди не работают, — сказал Басов. — Разве не видите? Это полностью автоматизированная линия.
— Совсем никого? Ни одного человека в цехе?
— Ни одного.
— А брак у вас бывает?
— В каком смысле? — переспросил Гусев: слово было знакомым, но за давностью он не мог его вспомнить.
— В таком смысле, что начали вашу продукцию эксплуатировать, а она барахлит.
— Почему она должна барахлить? Мы работаем грамотно, по выверенной технологической схеме.
— Грамотно — это мало, — строго сказал человек в синем комбинезоне. — Что — никто не халтурит? Не отлынивает? Не сачкует?
— За пультом управления стоит Николай Данилович Басов, который этих слов отродясь не слышал.
— Какой молодец! На нем одном все держится?
— У меня еще несколько человек, но все они тоже Басовы, — сказал Гусев, удивляясь, почему он до сих пор терпит этого назойливого типа. — А тех, которые не Басовы, мы давно уволили.
— Ну а смежники, например? Не подводят?
— С какой стати они должны нас подводить?
— Да будет вам придуриваться! Вы что — инопланетянин? «Зачем да почему?» Потому что таков закон производства на данном этапе.
— Что вам надо? — разозлился Гусев. — Кто вы такой?
— Да так… Человек со стороны. Прикидываю. Завтра один из ваших Басовых запьет, второй не ту перфоленту в автомат сунет, потому что надоест ему с машиной разговаривать, третий… А у смежников — внезапная реконструкция, недопоставки. И — хана вашей линии. Вы хоть для подстраховки кое-какие станки оставили? Нормальные. Чтобы человек рабочим себя чувствовал, а не придурком при компьютере… Мечтатели! — сказал он противным голосом. — Энтузиасты! Я про этого Басова все знаю. Даром, думаете, его с завода поперли?
Он хотел что-то еще добавить, но тут электрокар сбил его с ног, Гусев бросился на помощь, но человек тихо и бесшумно растаял. Гусев выругался и открыл глаза. За окнами едва рассветало.
«Фу ты, чушь какая», — сонно пробормотал он и повернулся на другой бок, успев подумать, что надо выспаться: завтра трудный день.
— На пенсии выспитесь, — сказал Липягин, въезжая в цех на коляске. — Работу вашу одобряю. Выше всяких похвал. Когда приступите?
— Как только лимиты выбьем, — пояснил подкативший на автокаре главный технолог.
— Как только согласуем во всех инстанциях, — добавил сидевший рядом с ним неизвестно кто.
— Как только рак на горе свистнет, — произнес вновь возникший из небытия человек в комбинезоне.
— Слышали? — спросил Гусев.
— Нет, — удивился Липягин. — А что я должен был слышать? Я вам верю безоговорочно. Вы очень счастливый человек. Только, как все счастливые люди, вы этого не замечаете.
Кибернетическая феерия постепенно стала рассеиваться, обретая привычные формы захламленного, дымного, переполненного людьми цеха.
— Какой же я счастливый? — покачал головой Гусев. — Вы только гляньте! Теперь всю эту неуклюжую действительность снова надо превращать в реально существующую фантазию.
— Поэтому вы и счастливый, — сказал Липягин, — что вам все это надо.
На этот раз Гусев проснулся окончательно.
— Ты чего улыбаешься? — спросила Оля.
— Заулыбаешься… Совсем твой отец сдурел. Видел во сне завод-автомат двадцать первого века.
— Понятно… Стекло и алюминий. Второй сон Веры Павловны.
— Какой еще Веры Павловны?
— Из романа Чернышевского «Что делать?» — Она рассмеялась. — Я вот тоже думаю — что делать? Совсем ты у меня неграмотный!..
Балакирев был человеком пунктуальным, то есть, попросту говоря, старался держать слово, вовремя выполнять свои обязанности, не опаздывать, был аккуратным, и эти изначальные качества делового человека, основательно теперь подзабытые, легко можно было принять за педантизм.
Вот и сейчас, прилетев ночным самолетом, толком не выспавшись, он ровно в девять был в кабинете. Зиночка принесла чай.
— Я покрепче заварила, — сказала она. — У вас усталый вид.
Балакирев оглядел кабинет и словно увидел его заново. Телевизор… Интересно, его хоть раз включали? Образцы продукции под стеклом. На кой черт? Потому что так принято? А пыли на них вон сколько… Ладно, приступим. Он снова покосился на календарь: в двенадцать часов Гусев, после него — Черепанов. Герой дня!.. Он вспомнил растерянность Калашникова, когда секретарь обкома одобрил выступление Черепанова. Растерянность — не то слово. Его подрубили под корень. Можно себе сказать, что Калашников — это вчерашний день. А он, Балакирев, выходит, сегодняшний? Тоже ведь ждал головомойки, хотя на Черепанова озлился совсем по другому поводу: вовсе не обязательно было для утверждения своей правоты сперва согласно кивать, а потом всех дураками выставить…
Он представил себе, как вызовет Черепанова и скажет: «Я ценю вашу отвагу, готовность грудью закрыть амбразуру, но, поверьте, мне спокойней работать с людьми, от которых я вправе ждать честного и открытого противоборства!» На что Черепанов ему ответит: «Да полно вам, Дмитрий Николаевич, вы-то как раз и не вправе ждать открытого противоборства. Признайтесь, вы пережидали, отсиживались во втором эшелоне, говорили себе: вот когда меня утвердят, посадят в кресло, тогда… А пока — зачем дразнить гусей? Гражданское мужество нынче дорого стоит. Карпов, помните, как обтекаемо выразился: «Трибуна рабочего — это трибуна, с которой директору не всегда позволено говорить». Я бы поправил: с которой он сам себе не позволяет говорить, если это чревато…»
И что я ему отвечу?
А Гусев? Он ведь тоже чуть не врукопашную сражался за свою идею, но в том-то и суть, что врукопашную. На все был готов, чтобы ему не мешали работать над коляской. Никто мешать не собирался? Вбил себе в голову? Пусть так. Но раз такое вообще могло ему представиться, значит, это не столь уж и невероятно…
Зина принесла скопившуюся за последние дни почту. Он бегло пролистал бумаги, потом взгляд его остановился на бланке с грифом Госплана. Это была копия официального ответа на статью Можаева. Балакирев прочитал. Обыкновенная справка, не более. Таких он читал сотни, особенно когда работал в патентном бюро. Пора бы привыкнуть. Но сейчас ему стало стыдно. Как будто он сам сочинил и подписал этот документ, удостоверяющий его личную несостоятельность, неспособность решить проблему, которую и проблемой-то называть неприлично.
— Вызовите Гусева, — сказал он секретарше.
— Так ведь к двенадцати…
— Вызывайте!
Он еще ничего не решил, но сейчас был тот самый случай, когда надо было решать. Не врукопашную, не с черного хода, а с трибуны, с которой позволено и должно говорить всем…
Гусев сел напротив.
— У меня через полчаса стендовые испытания, — сказал он.
— Мы уложимся, Владимир Васильевич… Третьего дня в Москве я рассказал приятелю, как вы решали снабженческие проблемы. Посмешней старался рассказать, а он даже не улыбнулся. Он сказал: «Неужели у вас так плохо?» Вот и я тоже спрашиваю: очень плохо, да?
— Как раз третьего дня я тоже встретился со своим товарищем, — после паузы сказал Гусев. — Он просил меня дать ему рекомендацию в партию. Я отказался, потому что не имею морального права. Я один из виновников того, что у нас укоренилось убеждение, будто мнение большинства — всегда истина, даже если это большинство потому лишь поддакивает, что ему все равно; укоренилась боязнь, что нас кто-то, где-то не так поймет. Но ведь эти «кто-то» и «где-то» — это мы сами! Моя личная вина в том, что я старался бороться против отдельных людей, считая, что они — главное зло, лез на рожон, а надо не чертополох по стебельку выдергивать, а поле перепахать, чтобы на нем вообще не могли расти сорняки! — Он посмотрел на часы. — Дмитрий Николаевич, это разговор не на полчаса. Вы ведь меня не за этим позвали?
— И за этим тоже. Но главное — вот. — Он протянул ему ответ Госплана. — Посмотрите там, где я галочкой отметил.
— «Выпускаемые в стране кресла-коляски, — стал вслух читать Гусев, — в настоящее время весьма несовершенны. В связи с этим намечено организовать производство средств передвижения для инвалидов по лицензии одной из ведущих фирм в количестве…»
Гусев отложил бумагу.
— Все ясно. Купили лицензию, никаких забот. А могли бы сами продать. — Он поднялся. — Ну что ж, спасибо Дмитрий Николаевич, утешили. Угомонили общими усилиями.
— Вы дальше читайте, там самое главное.
— «Коляски, на которых можно передвигаться по лестницам и которые столь необходимы сейчас в городах, по-прежнему выпускаться не будут за отсутствием технологически приемлемой модели»… Вот именно — за отсутствием! Чего суетиться? Через несколько лет снова купим, валюты куры не клюют. — Он посмотрел на Балакирева. — Вы это называете самым главным?
— Это самое.
— Видимо, я тупица. Я считаю это откровенным признанием того, что большинство наших конструкторов даром едят хлеб. Если, конечно, они не стесняются себя так называть.
— Вы не стесняетесь?
— Ни в коей мере! — вызывающе сказал Гусев.
— Потому я вас и пригласил. Было бы очень вовремя напомнить некоторым товарищам, — он отодвинул от себя госплановскую бумагу, — что мы умеем не только щи лаптями хлебать, мы еще кое-что умеем… Вы не слышите в моем голосе интонаций инженера Гусева?
— Дмитрий Николаевич, конкретней.
— Куда уж конкретней. Я ведь сказал: самое главное — это то, что отсутствует технологически приемлемая модель. А если она вдруг появится? Что тогда будут делать те, кто обязан делать, а не отписываться?
Гусев недоверчиво хмыкнул.
— На живца ловите?
— Да хоть на блесну. На что поймаю… Беретесь?
— Хм… Это что-то новое. Вам захотелось мороки хлебнуть? По ступенькам, знаете, много сложней, чем по асфальту.
— Владимир Васильевич, давайте не отвлекаться. Вы сможете в течение трех месяцев разработать конструкцию хотя бы в принципе?
Гусев помолчал. Оборот неожиданный. Все полетело кувырком за один миг, в то же время… Заманчиво!
— Я должен подумать.
— Сколько вы будете думать?
— Загорелось, что ли? — рассмеялся Гусев. — Теперь я начну капризничать.
Но Балакирев шутку не поддержал.
— Когда вы мне ответите?
— Через неделю.
— Прекрасно. В среду, в это же время жду вас. Кстати, сможем побеседовать подробней…
Черепанов сидел на подоконнике, куда его загнала Наташа: пользуясь отгулом, она затеяла у брата генеральную уборку. Паркет был навощен, ходить по нему, пока не высохнет, и думать нечего, так что сиди, Сергей, и не рыпайся. Потом возьмешь полотер и будешь елозить по всей квартире. Во перспектива?!
— А Оля где? — спросил он. — Могла бы ее тоже запрячь.
— Ушла кораблики пускать.
— Чего?
— Кораблики, говорю, ушла пускать. Ну и что? Я до пятнадцати лет в куклы играла… Они какие-то модели испытывают с этим… Как его?
— С Липягиным?
— Ага, — кивнула Наташа, подумав, что не такая уж это редкая фамилия. — Павел Петрович, кстати, рассказывал, что ты себя в порядочном обществе вести не умеешь.
— Не умею! Бонтон, понимаешь, развели. Ксения Борисовна хоть и реликт, но симпатичный, а ее дочка — индюшка! Оля, к тому же, истерику мне закатила, так и не пойму за что. Проходимец сотворил себе легенду и теперь дивиденды с нее получает, купоны стрижет, а мы умиляться должны.
— Я знаю, мне Володя рассказывал. Как-то даже не верится… Ну вот, легок на помине, а говорил, что задержится. Все полы сейчас насмарку пойдут…
— Это что за безобразие! — рассмеялся Гусев, увидев Черепанова на подоконнике. — Как курица на насесте. Слезай! У меня новость. Как всегда — с пылу, с жару. Но сперва я тебя огорчу. Наша коляска больше никому не нужна, купили лицензию.
Черепанов ничуть не огорчился.
— Купили, и ладно. Инвалиды будут обеспечены. Теперь можно заняться делом. В статье, которую я готовлю, будет идти речь об инструментальном хозяйстве, без которого, все понимают, сквозная бригада — блеф. В первую очередь я призываю вспомнить твой кассетный держатель, ставка на него серьезная…
— Передохни! — оборвал его Гусев. — И выслушай. — Он коротко передал разговор с Балакиревым. — Как?
— Сам в петлю головой лезет? Да он хоть понимает, что это хорошему конструкторскому бюро на год работы? Если вообще получится. — Он посмотрел на Гусева. — Получится?
— Я попросил неделю, чтобы подумать. Вместе с тобой… Вот что, я весь в опилках, сейчас быстро ополоснусь, и мы обговорим. — Он заперся в ванной и уже оттуда добавил: — В принципе коляска эта уже готова, осталось нарисовать.
— Давай, давай, — улыбнулся Черепанов. — Люблю с тобой разговаривать, когда ты водные процедуры принимаешь. Очень содержательно получается…
На лестничной площадке послышался крик, хлопнула дверь, кто-то быстро, прыгая через ступеньки, побежал вниз. Наташа выглянула в коридор.
— Что за беготня? — спросила она у стоявшей там соседки.
— Дети, говорят, потонули на Вербянке, там у Степаничевых пацан, вот и побегли… Соревнования какие-то.
— Соревнования? Ведь это же на лодочной станции, где Оля… — Она забарабанила в дверь. — Володя, открой! Слышишь, что-то случилось! Скорей! — и заметалась по прихожей.
Черепанов взял ее за руку:
— Спокойно! Не паникуй. Пошли, Володя догонит…
Гусев, накинув халат, вышел из ванной. Какой-то шум, крики, дверь настежь, все убежали. В коридоре все еще стояла соседка.
— Что происходит? — спросил он. — Пожар?
— От безответственности, Владимир Васильевич… Забегали теперь, а куда раньше смотрели? — Она перегнулась через перила. — Вон и ваша явилась! Господи, да в каком виде!
Насквозь промокшая, перепачканная глиной, Оля едва держалась на ногах, вцепившись в Чижикова. Гусев схватил ее в охапку, вбежал наверх, ногой распахнул дверь. Олю колотила дрожь.
— Ничего, ничего, — говорил Чижик, помогая Гусеву уложить ее на диван. — Сейчас пройдет… Несчастье, Владимир Васильевич. Липягин погиб.
Оля, судорожно всхлипнув, открыла глаза.
— Папа, — сказала она. — Он умер. Утонул…
— Как же это? — Гусев все еще держал ее за плечи, стараясь унять дрожь. — Как это случилось?
— Он в воду бросился, когда Игорь упал…
— Оленька, подожди. Ты совсем мокрая, надо раздеться. — Не зная, что делать, он стал укрывать ее пледом.
Вбежала Наташа. Вид у нее был растерзанный.
— Уходите! — распорядилась она и вытолкала их за дверь.
На кухне сидел Черепанов.
— Думал, Наташа свихнется, пока бежали, — сказал он.
— Валентин, ты чего молчишь? — Гусев повернул к себе притихшего Чижика. — Как это произошло?
— На обратном пути… Игорек, пацан еще совсем, подошел к обрыву, а там берег подмыло, водоворот крутится… Ну и упал. Липягин прямо из коляски за ним. — Ребята подбежали, он им Игоря вытолкнул, а сам… Куда ему с таким течением справиться! Так и завертело…
— Нашли его?
— Ищут…
— Володя! — позвала Наташа.
Гусев вернулся в комнату, сел рядом с укутанной по самый подбородок Олей; она молча смотрела в потолок, потом высвободила руку и протянула отцу, он взял ее теплую ладошку, прижал ко лбу — его душили слезы от жалости к ее горю. «Какими мы стали взрослыми, — мелькнула мысль, — и как нам теперь не дается сострадание».
— Оленька, — сказал он. — Родная… Что же делать? Иван Алексеевич умер хорошей смертью.
— Неправда, — прошептала она. — Смерть не может быть хорошей. Не может. Слышишь, папа? Не может…
…Опять зарядил дождь — мелкий, холодный, слякотный, теперь уже до первого снега; опять ветер гонит вдоль улиц мокрые листья; опять начинает казаться, что на этой земле только и есть, что дрянная погода, лысые сопки и далекие — дальше некуда — расстояния.
«Как можно любить осень? — думала Наташа. — Неряшливое умирание, гниение заживо, беспросветность. И вдобавок — грустные мысли. Похоронное настроение. Это понятно. Умер человек. Чужой человек, которого она в глаза не видела, а все-таки… Скорей бы зима. Зимой много солнца, снег скрипит под ногами…»
Она накрывала на стол.
Гусев только что вернулся с кладбища.
— Промок до костей, — поежился он. — От этой измороси никакой плащ не спасет… Оля спит?
— Заснула. Температура нормальная, может обойдется. Ночью думала — не миновать пневмонии.
— Сергей не звонил?
— Здесь я, — сказал Черепанов, выходя из комнаты Гусева. — Воскресный день, все отдыхают, а я технический прогресс ускоряю. Кое-что прикинул. — Он посмотрел на Гусева. — Видик у тебя…
— Так ведь не из кино пришел.
— И то верно… Народу много было?
— Много.
— И речи говорили?
— Говорили… Как же иначе?
— А про девочку ту легендарную никто не вспомнил? Не сказал, что, мол, больно много геройства на одного человека?
— До чего ж ты зануда, — вздохнул Гусев.
— Я не зануда. Я — критически мыслящий человек. Что получается? Сперва человек аванс взял, потом отработал. Я понимаю — теперь кто же осудит? Не положено. Поворот судьбы. Только… кривой уж очень поворот. Придумал себе сказку… Я перед его смертью шапку сниму, а жизнь его — принять не могу. Как хочешь. Я что, не прав?
— Может, и прав… Но сейчас не тот случай, когда свою правоту отстаивать надо. — Он достал из серванта графин. — Не тот. Ты бы посмотрел, как мать Игоря на его могилу кинулась… Помянем?
Черепанов поколебался.
— Помянем…
— Подождите! — сказала Оля. — Не надо…
Она вышла в длинном отцовском халате, села к столу.
— Сейчас же в постель, — прикрикнула Наташа, но Гусев остановил: — Пусть… Как ты себя чувствуешь?
— Хорошо себя чувствую… Только не надо его так поминать. Снисходительно… Вы, Сергей Алексеевич, правильно сказали, я слышала. Он сказку себе придумал. Себе, а не для людей. От них он ничего не имел, никакой выгоды. Неужели вы все не поняли? Он себе руку протянул, чтобы с ума не сойти от горя. Свет в окошке зажег… Ведь если все время помнить, что сам себя искалечил, — тогда и жить незачем… А он…
— Ты не волнуйся, — попросила Наташа.
— Да я и не волнуюсь!.. Вы его обвиняете, а он если и был в чем виноват, только перед самим собой. Он мне рассказывал… В один день все прошлое зачеркнул. Мне, сказал он, вдруг нестерпимо жить захотелось. Чтобы к людям вернуться, в глаза смотреть. А как жить, если позади одни развалины? Оглянуться не на что. Вот и убедил себя… Потом понял, что не имеет права на кого-то подозрение кидать. Это потом, когда в газетах написали, разговоры пошли. Почему, думаете, он из тех мест уехал? Специально, чтобы подальше, чтобы никто не знал. Ему не признание нужно было, а вера. Собственная вера… А мне он рассказал, потому что не мог больше героем себя чувствовать за чужой счет…
— Он просто испугался, — сказал Черепанов. — Узнал, что ты девчонку собираешься искать, вот и решил — лучше, мол, сам откроюсь.
— Мне трудно с вами разговаривать, Сергей Алексеевич. Вы, наверное, всегда правы? Хотите быть правым… Ничего он не испугался! Вы ведь случайно узнали… Он просто не хотел, чтобы я кого-то осуждала.
— А другие пусть осуждают?
— Что ж, ему нужно было выйти на площадь и каяться? Другие — это абстрактное понятие, а я — понятие живое. Он мучился… И знаете, когда он погиб, Степа весь день выла. Она поняла. Его любили дети и собаки, а они лучше других разбираются… Вас собаки любят?
— Честно говоря, не знаю, — улыбнулся Черепанов, чувствуя, что хорошо было бы все свести на шутку.
— А дети? Тоже не знаете? — Она встала, запахнула халат. — Я пойду… Когда у вас с Наташей будут дети, постарайтесь, чтобы они вас любили.
Прошла неделя.
В среду, как договаривались, Гусев сказал Балакиреву, что согласен возглавить группу по созданию опытной модели инвалидной коляски в двух вариантах: с ручным и электрическим приводами.
— Хорошо, что вы употребили это слово — возглавить, — заметил Балакирев. — Не крадучись, вопреки консерваторам, а при их поддержке. Правда, может потускнеть ореол мученика за прогресс, но я думаю, пренебрежем, а?
— С великим удовольствием. Ореол, знаете, не от хорошей жизни.
— Прекрасно! Будем налаживать хорошую жизнь.
— Да неужели? — рассмеялся Гусев. — Сон, выходит, в руку. Может, мы наконец установим оборудование, завезенное четыре года назад?
— Все может быть. Сейчас о другом. В объединении я ознакомился с письмом, которое вы написали в министерство. Вы его помните?
— До последней запятой.
— Там есть ошибки. Некоторая даже неграмотность. В целом же не лишено смысла. С вашего разрешения я хотел бы его подредактировать. Не возражаете?
— А смысл?
— Поживем — увидим. Но мы не будем дожидаться. Предлагаю вам создать постоянно действующую конструкторскую группу, включив в нее столько специалистов, сколько найдете нужным. Мы вам даем фонд зарплаты, вы нам — продукцию. Хозрасчет.
— Вы это серьезно?
— Совершенно серьезно.
— У вас есть семья?
— Да, конечно… А что?
— Меня дочь упрекает, что я не силен в литературе. Но кое-что я все-таки помню. Такие, например, стихи: «А современник Галилея был Галилея не глупее, он знал, что вертится Земля, но у него была семья».
— Хорошие стихи, — согласился Балакирев. — Но вы их забудьте, Пусть ваша дочь будет до конца права… Вы беретесь создать группу?
— Берусь.
— Кандидаты уже есть?
— Крутой вы человек, однако. Сразу не отвечу… Да, вот что. Одна кандидатура у меня есть твердая. Я хотел бы взять Басова, если он согласится.
— Я знаю только одного Басова — академика, лауреата Нобелевской премии, который вместе с Прохоровым изобрел лазер.
— Я так высоко не замахиваюсь. Кроме академика есть еще уникальный токарь Басов, я бы ему тоже Нобелевскую дал… Но у него есть слабость: он любит зарабатывать деньги честным путем и не любит, когда его в этом упрекают.
— Действительно, оригинал… Давайте попробуем обернуть эту слабость силой. Если все, по его примеру, захотят зарабатывать и к тому же еще хорошо работать, то нам простят. Может быть даже, за это нас похвалят. Берите своего токаря. Ну и, наверное, Черепанова? Вы ведь уже и так — коллектив.
— Черепанова я не возьму, — сказал Гусев.
Сказал — и сам удивился. «Почему не возьму? Сергей — это двигатель, компьютер, генератор активности. Катализатор, наконец… А мне не надо. Мне почему-то хочется быть с ним осторожным…
Вот Липягина я бы взял, — ни с того ни с сего пришла мысль. — Мне нужны не столько специалисты, сколько надежные люди, чтобы я мог положиться. Чтобы вытащили меня, когда я с обрыва упаду, а не прикидывали сперва варианты, впишусь ли я в заданную программу… Черепанов его самозванцем обозвал. Прости меня, Сергей, но веревку над пропастью я бы все-таки Липягину доверил держать, не тебе. Не знаю, почему. Несовременный я человек…»
— Черепанова я не возьму, — повторил Гусев. — Он на своем месте… Кроме того, ему директором завода надо быть, — сказал он по инерции и спохватился: совсем ему Сергей голову задурил, вот ведь умеет убедить…
— Разделяю ваше мнение, — серьезно согласился Балакирев. — Он был бы хорошим организатором. Но, к сожалению, вакансия пока занята. Карпов уходит на пенсию, директором намечено утвердить меня. Так что вы уж перед Черепановым извинитесь от моего имени. — Тут он впервые за всю беседу улыбнулся. — Помнится, вы приглашали в гости. Не передумали?
— Да как сказать, — тоже улыбнулся Гусев. — Я главного инженера приглашал, а не директора. Вдруг — не так поймут?
— А вы меня на субботу пригласите, пока я еще не директор. Заодно утвердим группу. Ну так как? Записывать мне в календарь или не записывать?
— Пишите, — сказал Гусев. — Ради такого случая…
Оля сидела в кресле, укрывшись пледом, ноги под себя, в руках книга. Вылитая мать!
— Какие новости за минувший день? — спросил Гусев. — Наташа не приходила? Ну что ж, придется привыкать… Ты замерзла?
— Просто мне так уютней… Скажи, папа, ты тогда просил Наташу к нам приехать?
— Да нет, я не просил. Она сама решила… Чего ты вдруг вспомнила?
— Вспомнила… Сегодня девять дней, как умер Иван Алексеевич. Чижик сказал, что по обычаю надо помянуть. Мы пошли к нему домой, у Валентина ключ остался. Затопили печку, он так любил. Чайник поставили. Чижик начал собирать инструменты. Понимаешь, дом ничейный, у Ивана Алексеевича никого не осталось. Все опишут. Валька решил инструменты забрать, пригодятся в Доме пионеров. А я подумала, что могут быть бумаги, которые другим читать не обязательно. У меня были основания… Я нашла целую связку неотправленных писем и вот это… — Она протянула отцу фотографию… — Потом прочтешь письма. Я подумала, что тебе нужно прочесть. Тебе — можно.
На фотографии были Наташа и Липягин.
— Невероятно! — сказал Гусев и снова стал разглядывать снимок. Наташа в белом платье, Липягин в ковбойке, оба на десять лет моложе, держатся за руки. — Невероятно!.. Ты знала? — он посмотрел на дочь. — Когда ты узнала?
— Сегодня… Прочти письма.
— Не буду, — сказал Гусев. — Не хочу… Ты читала?
— Да. — Она взяла у отца фотографию и конверт с письмами. — Это нужно сжечь?
— Да, это нужно сжечь. Обязательно. Сейчас же.
— Я так и подумала. Наверное, это надо было сделать сразу.
— Наверное…
Гусев пытался что-то сопоставить, какие-то обрывки воспоминаний Наташи, то немногое, что знал о ее прошлом, — ничего не сопоставлялось, он ничего не понимал. Невероятно! — вот и все, что приходило в голову. Невероятно!.. Они с Олей ищут собаку, встречаются с Липягиным, он делает коляску, потом Можаев пишет статью… Приехала внучка Ксении Борисовны, Черепанов вспомнил, что когда-то работал с Липягиным, и вот… Невероятно! Все на маленьком клочке земли, за один год, а перед этим — разные судьбы, так неожиданно пересекшиеся.
Он посмотрел на Олю. Как она похожа на мать! — снова мелькнула мысль. Во всем… Господи, только бы все было хорошо. Только бы войны не было… Если все будет хорошо, она вырастет и станет совсем похожей на мать — это будет для него самым большим счастьем…
В субботу, вместо того чтобы прийти в гости, Балакирев снова улетел в Москву.
Ни он, ни Гусев еще не знали, что директором Балакирева не утвердят, что у секретаря обкома Вершинина будут неприятности в связи с попустительством и недостатком принципиальности, что сквозные бригады будут созданы и бесславно провалятся, — ничего этого они не знали. Шел очередной, то ли «решающий», то ли «определяющий» год пятилетки, и многие еще не догадывались, что время, измеряемое «шагами саженьими», отсчитывает свой последний срок. Ибо то, что закономерно, не может не наступить. Но когда это время, полное борьбы, поисков, нелегких решений, наступит — оно наступит и потому, что его торопили и Гусев, и Балакирев, и Черепанов — каждый по-своему…