На стене висело ружье, в углу под нереально разросшимся фикусом стоял поцарапанный белый рояль. За мутным окном то и дело проезжали трамваи – почти беззвучно, но с такой мощной вибрацией, что поднывала печень. Солнце светило ярко и зло. В воздухе витали пылинки, особенно заметно они кружились вокруг голой лампочки, свисавшей с потолка на длинном кривом шнуре.

Виктор в который раз оглядел комнату: старая тахта, ружье на стене и вот, рояль до кучи. Лёха Шагов корчил из себя постмодерниста, но кому он собирался всё это продавать, он не знал и сам.

Виктор потянулся к ружью.

– Не заряжено, можешь взять. – Алексей нетерпеливо пошевелился в кресле, которого еще минуту назад тут, кажется, не было.

Потеряв к ружью интерес, Виктор отошел от стены и присел на тахту.

– А рояль-то зачем? – обреченно спросил он.

– Интерьер. – Шагов пожал плечами.

– И как он здесь оказался?

– Сосед отдал за ящик водки. Он сам не играет, слава богу. У него дед был композитором. Не очень известным. Не то чтобы каким-нибудь там Моцартом.

– Это можно не объяснять, – заметил Виктор. – Будь он внуком Моцарта, я бы удивился.

– Не Моцарт, конечно. А этот, как его… Лист… Лист…

– Ференц Лист? – Виктор все-таки удивился.

– Да нет. Лист… Листопадов, вот! – вспомнил Алексей.

– Слушай, какая мне разница, как звали дедушку соседа?

– Не знаю. Ты спросил, я ответил.

– Плохо, дружище, – мрачно произнес Виктор. – Плохо.

– Что конкретно?

– Всё. Ружье, рояль, фикус. Всё это похоже на зубную боль.

Под окном опять проехал трамвай, и Виктор поморщился.

– Я не чувствую мотивации, не вижу драйверов, – продолжал он. – Пружины в тахте впиваются отлично. И пыль тоже. Я такой пыли нигде не видал. Это комплимент, если что.

– Я понял. – Алексей настороженно кивнул.

– Но кроме пыли и пружин… и вот этого идиотского фикуса… я уж не говорю про рояль. Здесь же ничего нет!

– Ну ясно, ясно. На стене должна висеть не двустволка, а что-нибудь покруче – бензопила или катана. А на диване должна лежать голая баба. Или труп. В идеале – труп голой бабы, наверно. Или лучше парочка?

– Ты, когда злишься, Лёх, таким дураком становишься… – Виктор коротко взмахнул рукой, словно в заведомо провальной попытке отогнать голодного комара, и посмотрел вверх.

Судя по всему, потолок Алексей скопировал прямо отсюда, из своей квартиры: высокий, без единой трещинки, но с заметной пылью на гипсовых завитках. От этого Виктор на мгновение впал в тоску. Ему вдруг почудилось, что ничего не изменилось, что скрипт не выгрузился и в тусклом Лёхином креативе ему придется проторчать еще бог знает сколько времени. Впрочем, стоило отвести взгляд, как наваждение прошло. Окно раздалось вверх и вширь, а стекло сделалось идеально прозрачным: даже с высоты двадцать шестого этажа пестрота улицы прорисовывалась до мельчайших деталей. Рояль, понятное дело, исчез, на его месте появился рабочий стол, а вот растение осталось, хотя и не такое мощное, как в бреду, сочиненном Алексеем.

Ни самурайского меча, ни тем более бензопилы на стене тоже не было, там висел постер бестселлера «Окунись в Ад» с фантастической брюнеткой, одетой лишь в меховые унты и патронташ. Несоразмерно крупные патроны прикрывали всё то, что не должны были видеть школьники, но левая рука воительницы лежала на поясе так, словно она вот-вот собиралась от него избавиться – сразу, как только пытливый подросток доберется до родительской кредитки и оплатит доступ к «Аду». В правой руке девушка сжимала заиндевевший гипертрофированный ствол, аккурат под огромные патроны: чудовищный гибрид помпового ружья и, пожалуй, гаубицы. Обнажение брюнетки казалось особенно немотивированным из-за огромных сугробов у нее за спиной. Снег был черным, и небо тоже было черным, и вообще всё вокруг было того же самого цвета. Художникам пришлось потрудиться, подбирая пятьсот пятьдесят пять оттенков черного, чтобы постер выглядел одновременно и мрачным, и ярким. Но глаза у девушки получились отлично, тут нужно было отдать должное: из-под длинных ресниц с налипшими снежинками смотрела и звала настоящая бездна. У ног роковой красавицы покорно сидели два одинаковых боевитых волка в стальных масках, посеченных глубокими царапинами от касательных попаданий. Плакат был образцом чистого, незамутненного китча, поэтому он здесь и висел. Таков уж был Лёха Шагов: потешался над мультимедийным бизнесом, презирал его всеми фибрами, но втайне мечтал в него встроиться, да еще и надеялся при этом остаться самим собой.

– Ничего не получится, – подытожил Виктор.

Он аккуратно снял с головы эластичный обруч, отнес его к столу и вдруг заметил книгу. Книга была настоящей, бумажной. «Как стать успешным морфоскриптером. 12 уроков от автора мировых бестселлеров».

Живой бумаги, за исключением туалетной, Виктор не держал в руках уже очень давно, но фальшивого чувства ностальгии, которое порой симулировали коллеги, он не испытывал. Книги вызывали у него скорее любопытство, чем трепет. Так относились нормальные люди к первым паровым двигателям.

Виктор полистал учебник, но, наткнувшись на слово «антагонист», без сожаления захлопнул книжку и бросил ее обратно на стол.

– Не забивай себе голову, – посоветовал он. – Живешь как сыр в масле. Зачем тебе всё это?

– Ты не первый раз спрашиваешь. – Алексей тоже снял свой обруч и теперь пытался крутить гаджет на пальце, раздражающе сбиваясь с ритма.

– Так ведь и ты не в первый раз меня зовешь свои поделки смотреть. Заготовки, точнее. До поделок им еще далеко. Здесь нечего доводить до ума, здесь все изначально криво, неправильно.

– Извини… потратил твое время… – Голос товарища стал таким холодным, что, казалось, еще немного, и он укажет на дверь. – Могу заплатить за бета-тестинг.

– Во-от. Ты можешь меня нанять, а я тебя не могу, денег не хватит. И всё равно ты рвешься на моё место. Зачем? Вдохновение замучило? Оно проходит сразу, как только начинаешь сочинять на заказ. Если неймется, твори для себя. Маленькие скрипты на два-три хода – этого достаточно, чтобы выпустить пар. Работать в коммерческом формате не обязательно. Работать! – страдальчески повторил Виктор. – Вот во что ты пытаешься впрячься.

– Я и без этого нормально зарабатываю, – подтвердил Шагов. – А через скрипт я хочу донести… – Он предсказуемо замялся. – Ну, мысли свои донести. Свое отношение к жизни.

– И кому это надо?

– Мне.

Виктор с тоской уставился на постер к «Аду», но всё интересное там по-прежнему было скрыто за широким патронташем.

– Тащи сюда мой гонорар, – вздохнул он.

Когда Алексей вышел из комнаты, Виктор отвернулся к окну и, заложив руки за спину, стукнулся лбом в стекло. С Лёхой они дружили еще со школы, и при неизбежном цинизме столь долгих отношений отказать ему Виктор не мог. В итоге каждый раз, когда Алексей креативил очередной морфоскрипт – вернее, очередной нелепый набросок без конца и начала, без какого-либо намека на смысл, – каждый раз Виктор приезжал в гости и с отвращением тестировал новый интеллектуальный продукт. Это было похоже на бесконечную дегустацию пирожков разной формы, состряпанных из одной и той же глины. Виктор надеялся, что когда-нибудь Лёхе надоест и он найдет себе хобби поинтересней, хотя за последнюю пару лет эта надежда заметно потратилась. Шагов продолжал сочинять, Виктор продолжал приезжать и объяснять. Других общих интересов у них уже не осталось. Проектировщик информационных сетей и профессиональный морфоскриптер – их давно ничего не связывало. Технарь и гуманитарий, лед и пламень.

Виктор задумался, откуда могла быть эта цитата, но его отвлек появившийся в комнате Шагов. Квадратная бутылка «Джека Дэниэлса», два широких стакана и тарелка с парой порезанных яблок – традиционный магарыч Алексей нес, как всегда, сноровисто и, как всегда, искал глазами, где бы расположиться, хотя, кроме стола, вариантов не было. Виктор невольно отметил, что даже этот момент в их общении повторяется из раза в раз: хозяин заносит выпивку, и поскольку руки у него заняты, гость разгребает на столе хлам, освобождая место.

«А вот был бы здесь вправду рояль… Бутылка «Джека» на белом рояле – это в высшей степени стильно», – мелькнула у Виктора странная мысль.

Вслух он, однако, сказал другое:

– Что у тебя за окном?

– Реальность, – с сарказмом ответил Шагов.

– Я про дамочку с телескопом.

Алексей вдруг смутился, точно кто-то посторонний заглянул в его личный дневник. Чтобы скрыть замешательство, он открутил пробку и плеснул виски по стаканам.

– Что за баба? – повторил Виктор.

– Ну, баба и баба… – Шагов неопределенно мотнул головой. – Мальвина.

– Вы знакомы?

– Нет, конечно.

– Та-ак… – Виктор взял стакан и заинтересованно вернулся к окну. – В доме напротив живет самка, подсматривающая за тобой в телескоп, а ты, вместо того чтобы выяснить её адрес и предложить ей что-нибудь логичное… придумываешь для неё сказочное имя. Гениально. Тебе что, через дорогу перейти лень?

– Это всё не так просто, – отмахнулся Шагов. – Забудь. Как ты её вообще разглядел-то? Сволочь глазастая.

– За знакомство! – Виктор отсалютовал женщине стаканом и выпил.

Заметила ли она его жест, было неясно: здания разделяло более сотни метров, и даже пол наблюдательницы Виктор угадал лишь по фигуре. О том, чтобы разобрать черты лица, не могло быть и речи.

– А твой телескоп где? – оживился он.

– У меня нет, – сказал Алексей.

– Хорош врать! Неси давай.

– Собирался купить. Когда её увидел, это было первым, что пришло в голову. Только я не телескоп хотел, а бинокль. Потом передумал. Не хочу выяснять, за кем она наблюдает.

– Боишься обнаружить, что ты не интересен какой-то иллюзорной Мальвине? Если выяснится, что она подсматривает не за тобой, а за соседом, тебя это ранит?

– У меня слишком скучная жизнь. Работа, сон, работа. Никакой интриги.

– Ой, Лёха, как же это знакомо… Игла мужика – его самолюбие, а игла всегда в яйце, поэтому мы их так бережем. – Виктор поднял стакан. – За нас, социопатов!

Алексей выпил маленькими глотками и медленно выдохнул. Виктор закинул в рот дольку яблока и вновь уставился в окно.

– Жениться не пробовал? – спросил он, не оборачиваясь.

– Заработаю миллион и сразу женюсь, – ответил Шагов таким тоном, что нельзя было понять, шутит он или нет. – Ну, а ты?

– Скреативлю что-нибудь бессмертное, получу миллионов десять… И тоже. Сразу же.

– Десять?

– Бывают и такие гонорары. Не у меня. Но, в принципе, бывают.

– И за что у вас платят десять миллионов?

Виктор отметил это «у вас» и удовлетворенно покивал. Похоже, опасения были напрасны, и Алексей всё же не стремился превратить хобби в работу. С его стороны это было более чем разумно.

– За взрыв рынка, – после паузы ответил Виктор. – За то, что люди крутят твой скрипт месяцами, покупают футболки, бейсболки, постеры. – Он ткнул большим пальцем за спину, указывая на плакат «Ада». – Потом покупают апдейт, и снова крутят, и снова покупают: рюкзаки, очки, кеды, целые серии кружек… Ты, кстати, наливай, наливай. Пока не допьем, не уйду.

– Это я знаю, – покорно отозвался Шагов.

Он взял бутылку и встал рядом с товарищем, так же пристально глядя на едва различимую вдалеке Мальвину.

– И что нужно сделать, чтобы взорвать рынок?

– У тебя же есть учебник, – усмехнулся Виктор. – Штудируй.

– Фуфло все эти учебники.

– Вот и я о том же. Это нельзя объяснить. Даже унылый интерьер с бредовым роялем могут скреативить немногие. Поэтому какие-то способности у тебя, конечно, есть. Вот только развивать их не нужно. Это несчастливая жизнь. В следующий раз приеду с биноклем, – неожиданно заявил Виктор. – Надо разобраться, что там за Мальвина такая.

– Следующего раза не будет.

– Ты это уже говорил.

– Сочинять я не перестану, я просто не буду тебе больше ничего показывать.

Виктор озадаченно покосился на друга.

– Нашел я тут кое-кого. – Алексей снова налил, теперь по полному стакану, и это выглядело как прощание. – Хватит тебя мучить, отдыхай.

– Да ты не особо-то и мучаешь. Если ноль семь тебе не по карману, я согласен на пол-литра, – пошутил Виктор. – Всё равно половину сам выпиваешь.

– С тобой у нас одни разговоры, – серьезно ответил Шагов. – Лучше заплатить и получить хороший совет от чужого человека, чем от тебя – бесплатно и ничего.

Виктор хотел оскорбленно поставить стакан на стол, но вместо этого выпил – одним махом. Алексей со своей порцией виски поступил точно так же и, продышавшись, сказал:

– Ты же сам велел мне завязывать с этим. Считай, что я завязал. На этом всё, Витя.

– Как-то не по-людски выходит… – выдавил тот.

– Надоело чувствовать себя убогим.

Шагов хмелел на глазах. Бутылку «Джека Дэниэлса» он осторожно поставил на пол и, выпрямляясь, пошатнулся.

– Как будто я в чем-то виноват перед тобой, – проговорил он, гулко постукивая кулаком в оконное стекло. – Перед тобой лично как будто. Прям вот виноват. А ты, такой гуру, снисходишь… с вершин своих… чтобы по щеке меня, дурачка, похлопать.

– Лёха, ты что несешь-то?..

– Сам весь такой гений, ага! – Алексей, заводясь, перешел на крик. – Автор бестселлеров, едренать! Куда уж мне до твоих талантов!

Он неуверенно нагнулся, цапнул бутылку за горлышко, коротко к нему приложился и протянул товарищу:

– На посошок!

Виктор скрестил руки на груди и демонстративно отвернулся к стене. Первой мыслью было оставить внезапно поплывшего друга наедине с его истерикой. Позволить выговориться в пустоту, проспаться и хмурым утром всё осознать. Однако Виктор не уходил, что-то ему подсказывало: если расстаться вот так, то отношения могут уже и не наладиться. Терять Шагова навсегда ему не хотелось. И кроме того, он начал тревожиться за Лёху: уж больно быстро тот окосел.

– Пей, я сказал! – рявкнул за спиной Алексей. Он закашлялся, и у него из горла вырвался хриплый визг: – Пей, сука!

Виктор таращился на постер со слабо одетой женщиной и лишь постукивал пяткой по паркету. Теперь он точно не мог уйти.

Он не заметил, в какой момент это произошло: к патронташу, от которого трудно было оторвать взгляд, вдруг приклеилась размашистая бурая клякса. Шагов как раз начинал очередную тираду, но резко умолк, и это не было похоже на новый спазм в горле. Зато клякса… она чудовищно напоминала то, что Виктор тысячу раз видел в чужих скриптах и десятки раз сочинял сам, неизменно размышляя, должен ли клок волос прилипать к стене намертво, или его потащит вниз.

Клок волос медленно сползал по плакату, оставляя на глянцевой поверхности красный шлейф.

Спустя мгновение Алексей раскинул руки и рухнул на пол. Встретившись с паркетом, квадратная бутылка глухо лопнула и разлетелась по комнате веером мелких осколков. Из разжавшегося Лёхиного кулака выпало уцелевшее горлышко и с дробным цокотом подкатилось к Виктору – это его и отрезвило.

Он суматошно огляделся. Взгляд выхватил на стекле круглое отверстие в тонких лучиках трещин. Виктор бросился на пол и, вляпавшись ладонью во что-то вязкое, зажмурился от ужаса. Выстрел в окно, кровавое пятно на плакате, упавший Лёха – кто мог подумать об этом еще минуту назад…

Виктор открыл глаза. Лицо Шагова оказалось совсем близко, сантиметрах в пятнадцати. Алексей со злой пьяной улыбкой продолжал смотреть вперед, куда-то сквозь Виктора. Вокруг щеки, плотно прижатой к паркету, наплывала густая кровь.

Из-за огромного окна с низким подоконником вся комната была у снайпера как на ладони. Алексей не то чтобы сознательно стремился к минимализму, он просто не понимал, что такое уют. В кабинете ему хватало стола и пары кресел, остальное было развешено по стенам – большой монитор, несколько узких полок, даже фикус у Шагова не стоял на полу, а свисал с потолка. В итоге всё помещение простреливалось – Виктор отметил это без отчаяния, скорее деловито, словно речь шла о каком-то второстепенном персонаже скрипта, а не о его собственной жизни.

Сожалея, что в кабинете нет дивана из недоделанного Лёхиного креатива, он начал медленно отползать к кухне. От двери его отделяли два метра открытого пространства, преодолеть которые можно было за мгновение – если не замешкаться и не споткнуться, – а уж на кухне всегда найдется, где спрятаться. Решившись на бросок, Виктор оттолкнулся от пола, когда за стенкой вдруг прогремел взрыв. Это было так неожиданно, что он вновь распластался по паркету и закрыл глаза – на большее у него не осталось сил.

Шорох мягких подошв – где-то в прихожей, затем на кухне, затем в кабинете – звучал как нарастающий листопад. Внезапно он прекратился, и Виктор почувствовал у себя на шее чье-то прикосновение.

– Этот жив!

– Этот мертв! – доложили рядом.

Две пары рук перевернули Виктора на спину, и в ту же секунду у него над лицом сработала вспышка. В глазах поплыли молочные пятна. Он беспомощно озирался, но почти ничего не видел, даже не мог понять, сколько в кабинете народу. Боковое зрение зафиксировало оранжевую резиновую перчатку.

– Повреждений нет. Вероятно, шок.

Рядом снова сверкнула вспышка, но на этот раз не ослепила: объектив был направлен в сторону. Снимали не Виктора. Снимали убитого Алексея…

– Что здесь произошло? – Кто-то присел на корточки, но как Виктор ни щурился, рассмотреть ничего не мог. – Посадите его.

Виктора легко подняли и перенесли в кресло.

– Что между вами произошло? – повторил полицейский.

– На пол! – опомнившись, крикнул Виктор. – Все на пол! Там… там… – Он принялся тыкать дрожащим пальцем в сторону окна.

– Отпечатки свежие, – проговорил человек, изучавший со сканером стекло.

– Осторожно! Они могут опять… – Виктор запоздало сообразил, что на его слова никто не реагирует.

Каждый был чем-то занят: двое медиков корпели над трупом, несколько криминалистов что-то искали на полу. Фотограф неспешно расхаживал вокруг и снимал общие планы. И лишь один полицейский, кряжистый дядька лет под шестьдесят с тяжелым подбородком и редким ежиком волос, продолжал стоять в ожидании ответа.

– Спрашиваю еще раз: что здесь произошло?

– Пришла идентификация, – сообщил фотограф и продиктовал социальный номер Виктора.

Тот нервно поморгал. Его не только сняли, но и отсканировали сетчатку. Можно было догадаться.

– Угу… – Кряжистый откинул полу короткого плаща и достал из внутреннего кармана коммуникатор. – Виктор Андреевич Сигалов. Все верно? Год… – Он прищурился, выполняя в уме очевидную арифметическую операцию. – Тебе двадцать пять лет? Серьезно? Выглядишь старше.

– Еще не исполнилось. У меня день рождения в конце мая. И я мог бы просто показать вам документы.

– Зачем они мне? Ах да. Капитан Коновалов, – улыбнувшись, представился полицейский. – Начинаем запись. Итак, Виктор Андреевич, что тут случилось? Твоя версия.

– Версия?.. Моя версия?! – Виктор поперхнулся от гнева. – Вы что, заранее сомневаетесь в моих словах?

Теперь на него обратили внимание. Криминалисты синхронно подняли головы и одарили его неодобрительными взглядами.

– На горлышке четкий отпечаток, – сказал один из них.

– Есть совпадение, – подал голос второй.

– Ну да! – воскликнул Виктор. – Мои отпечатки на бутылке, на стакане и вообще на чем угодно. Я ведь не отрицаю того факта, что я здесь нахожусь… – Он умолк, размышляя, не слишком ли парадоксально это прозвучало. – И в сортире тоже, и на кухне. Везде найдете мои отпечатки.

– Показания записываются, – спокойно напомнил капитан.

– Вот и отлично! Записывайте дальше. А лучше присмотритесь к окну. Там же дырка от пули! Что вы по полу шарите? В окно смотрите! В том доме надо искать, во-он в том. Там Мальвина… вернее, как ее… Не знаю, как ее зовут, но, короче, какая-то женщина с телескопом, она вам все расскажет, если видела. А может, это она и стреляла?!

Виктор осекся. Никто не воспринимал его всерьез, он должен был заметить это еще раньше.

– Да что за бред! – Он попытался вскочить, но сзади кто-то взял его за плечо и с силой гидравлического пресса вернул на место.

– Я не буду считать это попыткой к бегству, – благожелательно проговорил капитан. – Но только при условии, что подобные порывы не повторятся.

– Послушайте… – Виктор скрипнул зубами. – Послушайте, как вас?.. Простите…

– Можно Игорем Сергеевичем.

– Игорь Сергеевич! Вам не кажется, что всё это немножко странно?

– Немножко – да.

– Я пришел к Лёхе… к Алексею Шагову. Где-то около полудня. Мы договаривались, он меня ждал. Даже не сегодня ждал, а еще на той неделе, но раньше я не мог. Ладно, если честно, я мог бы и раньше, но мне не очень хотелось. Короче, сегодня я приехал, и мы гоняли его скрипт. Любительский морфоскрипт, – уточнил Виктор. – Я его тестировал по просьбе Алексея. Смотрел, что там можно изменить, что лучше выкинуть… и так далее. Я ему не первый год помогаю. Бесплатно, по дружбе.

– А вообще за это платят? – осведомился капитан.

– Я этим и зарабатываю. Ну, в основном. Сам тоже создаю иногда… так, кое-что… Но не бестселлеры. И поэтому мне комфортней заниматься технической работой. Некоторые думают, что морфоскрипт – это сочинение одного человека. На самом деле это целая индустрия, куча разных специалистов. Хотя бывают и авторские проекты. Нет, я куда-то не туда углубился…

– Продолжай, – поддержал Коновалов.

– Сегодня мы с Алексеем погоняли его скрипт. Потом начали обсуждать. Он принес выпивку. Мы всегда так делаем, это не то чтобы традиция… хотя да, можно сказать, традиция.

Виктор с раздражением отметил, что продолжает болтать лишнее. Не такое лишнее, что следствие могло бы использовать против него, а просто – лишнее. Кому в этой комнате было интересно, чем он зарабатывал, о чем они спорили с Лёхой и сколько бутылок «Джека Дэниэлса» они успели выпить с тех пор, как Алексей обнаружил в себе дар морфоскриптера?

– Вы распивали спиртные напитки и спорили, – прокомментировал капитан. – О чем конкретно?

– Почему обязательно спорили? – насторожился Виктор.

Через дверной проем он увидел, как на кухне появились сложенные носилки. Их прислонили к шкафу так, чтобы осталось лишь занести в кабинет и разложить параллельно телу. Кажется, криминалисты уже закончили.

– Я объяснял Алексею, что все его скрипты страдают отсутствием мотивации, – подавленно произнес Виктор. – Пытался ему это втолковать уже в сотый раз, наверно. Он создает какие-то вычурные интерьеры, но без внятных драйверов эта красота гроша ломаного не стоит. Обычному пользователю там нечего делать, там никогда ничего не происходит… Я не слишком многословен?

– Подробности – это всегда хорошо. Ни одно слово из твоего рассказа не будет упущено. – Коновалов похлопал себя по груди, вновь напоминая о работающем коммуникаторе. – Если я правильно понял, Шагов постоянно допускал одни и те же ошибки. Тебе это надоело. Ты усомнился в его способностях. Это и привело к ссоре. Алкоголь обострил…

– Да не ссорились мы!

– Не ссорились, говоришь… – вздохнул Коновалов.

Он молча взялся за спинку второго кресла, подкатил его к Виктору и уселся напротив – всё это было сделано нарочито медленно, как будто полицейский не хотел отнимать у подозреваемого последний шанс.

– Может, тебе невдомек, но сейчас опрашивают соседей убитого, – доброжелательно произнес капитан. – У нас уже есть свидетельские показания. Звукоизоляция здесь хорошая, и если люди слышали крики, значит это были именно крики, Витя.

Задушевный тон Коновалова и его ненавязчивое, как бы отеческое тыканье резко контрастировали с тем, что он говорил. Похоже, он уже сделал все выводы и теперь заботился лишь о том, чтобы окончательно их закрепить – и закрыть дело на месте. Когда-то Виктор участвовал в большом проекте, где в сценарную группу входил отставной полицейский. Интересными историями тот пенсионер не побаловал, зато просветил по части уловок, которые помогают следователям оптимизировать работу. Например – сочувственный разговор под запись без адвоката.

Виктору это было ясно с самого начала. Лишь одного он не мог понять: зачем?

– Зачем, Игорь Сергеевич, вы это делаете?

– Что именно? – оживился Коновалов.

– Игнорируете бесспорные факты. В окне дырка, я сам ее видел. Лёху… Алексея Шагова застрелили из дома напротив. У него на затылке выходное отверстие от пули. И вышла она вон туда, – не двигаясь, Виктор показал пальцем на стену с плакатом.

Капитан перевел тяжелый взгляд на постер и снова вперился в Виктора.

– Что с телом? – обронил он после паузы.

– Повреждение затылочной кости, – отозвался медик. – Обычной бутылкой так проломить череп сложно. Но, учитывая квадратную форму емкости…

– Ясно. Что с окном?

– Стекло целое, – доложил криминалист. – На внешней стороне след от разбившейся мухи. Старый, давно засох.

– Муха? – простонал Виктор. – Какая муха?!

– Возможно, шмель или стрекоза. Довольно крупная.

– Какие еще стрекозы? Здесь двадцать шестой этаж!

– Ну и стена на всякий случай, – перебил Коновалов.

Не дожидаясь ответа, Виктор судорожно обернулся и обнаружил, что кровь с постера исчезла. Вернее, крови-то было достаточно, но – лишь нарисованной. Настоящих потеков там не оказалось. Не было и куска кожи, от вида которого он недавно чуть не потерял сознание.

Не было. Ничего этого не было.

Капитан поднялся и дал знак кому-то за спиной у Виктора.

– Гражданин Сигалов, вы арестованы по подозрению в убийстве Алексея Шагова. Если у вас нет денег на адвоката…

– Погодите, Игорь Сергеевич! – отчаянно воскликнул Виктор. – Что вы дурака-то валяете!

– Гражданин следователь, – поправил его Коновалов. – Хотя следователем я у тебя буду не долго. Тут всё ясно, как божий день.

На запястьях у Сигалова ляскнули пластиковые браслеты. Невесомые наручники с упругими вкладками на внутренней поверхности почти не ощущались, но Виктор сразу почувствовал что-то другое, более важное. Какое-то новое качество, в котором ему предстояло находиться неизвестно до каких пор.

– Да проверьте же дом напротив!

– Свидетельницу тоже опросили, – заверил полицейский.

– Мальвину? И что она?..

– Подтвердила всё то, что сообщила ранее. Она нас и вызвала. Вперед, Сигалов. На выход! Проблемы у тебя уже есть, не создавай новых.

Виктор в последний раз оглянулся, словно надеялся, что неведомая Мальвина увидит его в свой проклятый телескоп и прочтет по губам: «Что же ты, сволочь, им про меня наплела?», однако санитары, поднимавшие носилки, заслонили окно, а в следующую секунду кто-то уже взял Сигалова за локоть и подтолкнул к двери.

Кроме Виктора и капитана, в лифте оказались еще двое полицейских. Тот, что встал справа, был ярко-рыжим. Золотая подсветка кабины искрилась в его огненной шевелюре, отражалась в зеркальном потолке и рассыпалась по хромированным стенкам кабины, вызывая какие-то необъяснимые праздничные предчувствия.

Пол ожидаемо ушел из-под ног, но ощущение потери веса непривычно затянулось. Коновалов стоял с отрешенным видом – вероятно, он был занят чем-то своим, не имеющим отношения к службе. Его подручные, отраженные в полированной стенке, казались манекенами с одинаковыми розовыми лицами. Цифры на табло мелькали с такой скоростью, что взгляд не мог их зафиксировать. Виктору подумалось, что раньше он успевал следить за сменой этажей. Впрочем, он не был в этом уверен до конца… Но вот ускорение кабины точно должно было прекратиться – однако по-прежнему не прекращалось.

Неприятная легкость в теле и пронзительный желтый свет натолкнули Сигалова на мысль о том, что его восприятие реальности изменилось. Мысль эта не была неожиданной, наоборот – она давно просилась наружу, стучалась в невидимом коконе еще во время допроса и вот теперь наконец-то проклюнулась, Виктор сумел ее сформулировать.

Это было сомнение… Нет, скорее, это была уверенность в том, что он не принадлежит самому себе. Виктор пошевелил пальцами и отметил, что они его слушаются. Он слегка прикусил губу, напряг ноги, незаметно ущипнул себя за живот – тело повиновалось, чувствительность кожи не снизилась. Все было в порядке, ни один врач не понял бы, что тревожит Виктора. А тревожило его то, что, ущипнув себя и удостоверившись в нормальной реакции, он уже через секунду переставал в это верить. Он не смог бы сказать, было это в действительности, или он только собирался все это сделать – ущипнуть, прикусить и… что еще?.. Он уже не помнил. Разница между поступком и намерением истончилась до прозрачной мембраны, видимой только тому, кто его контролировал, а для Виктора она исчезла. Хотел почесать руку или на самом деле почесался? Он не мог этого знать, как коммуникатор не знает, почему он лежит то в кармане, то в ладони и по чьей воле он звонит.

«Вот так, наверно, и сходят с ума», – отстраненно подумал Виктор.

– Да, конечно, – отрывисто произнес Коновалов. – Закончили. Через полчаса, если без пробок.

Его отражение в хромированной стенке было похоже на песочные часы: тело усохло до бутылочного горлышка, а голова с трубкой возле уха растеклась к потолку.

– Проблем не будет, материалов достаточно, – уверенно продолжал капитан. – Нет, это уже завтра, сегодня не успеть.

Коновалов закончил разговор и спрятал коммуникатор во внутренний карман плаща. Виктор удивился, зачем так далеко убирать трубку, если каждые пять минут приходится ее заново доставать. Впрочем, эта мысль была такой же необязательной, как и предыдущие. Словно кто-то специально отвлекал его от чего-то более важного. Оно, важное, постоянно ускользало от Сигалова, из-за ощущения собственного отсутствия он никак не мог сосредоточиться.

Кабина с непрерывно мелькающими цифрами на табло казалась несуществующей, и в то же время она была единственной точкой опоры, за которую Виктор мог бы поручиться. Чтобы вывести себя из этого мучительного состояния, он опять пошевелился: всем телом, стараясь внушить себе, что чувствует кожей одежду, что все вокруг реально – и лифт, и он сам, стоящий в лифте, и спутники Коновалова, чьи лица застыли в полированной панели двумя розовыми пятнами. Это напоминало отчаянную попытку проснуться, когда догадываешься, что видишь паршивый сон, но открыть глаза не хватает сил.

Дрейфующее сознание Виктора вцепилось в последнюю надежду: всё это могло оказаться сном – не только летящий в бесконечном пространстве лифт, а вообще всё, начиная с того момента, когда Лёха рухнул на пол и по паркету растеклась кровь.

Едва Сигалов об этом подумал, как тело вновь приобрело привычный вес. На табло вспыхнула двойка, а за ней, после невыносимой паузы, единица. Кабина толкнула в пятки, и двери раскрылись – впереди была просторная площадка первого этажа. Ожидавший лифта невзрачный мужчина с тонкими усиками и винтажным портфелем заинтересованно оглядел Виктора и остановился на его запястьях. Сигалов собрался иронически развести руками, но браслеты не позволили.

Это не было сном.

– Отойдите с прохода! – велел Коновалов, и мужичок проворно посторонился.

Один из полицейских вышел вперед, второй толкнул Виктора в спину.

– Не может быть… – обронил тот. – Как нелепо…

– Знаешь, сколько раз я это слышал? – проговорил капитан. – Никто никогда не виноват, у всех всё случайно.

– Я не по труп.

– Да?.. А про что же тогда?

– Вот про это про всё… – Виктор обвел взглядом кабину, имея в виду не только лифт, а нечто большее, но следователь его, естественно, не понял.

– Шок, – констатировал капитан. – Скоро отпустит. Выходи быстрей, не трать мое время.

Виктор даже не пытался рассказать, что он пережил за те несколько секунд, пока лифт несся в шахте с двадцать шестого этажа. Во-первых, полицейских это вряд ли волновало, но была и вторая причина, более весомая. Никто, кроме морфоскриптера, не понял бы, о чем он толкует. Состояние, близкое к трансу, которое Сигалов только что испытал, было, в общем-то, обыденным для любого, кто занимался сочинительством. Одной ногой в реальности, другой в создаваемом мире – так и возникали скрипты: в полубреду, на границе между сном и явью. Но это никогда не наступало само, бесконтрольно, иначе все морфоскриптеры заканчивали бы в психушке. Хотя Виктор считал, что некоторым его знакомым давно уже пора. Но, разумеется, не ему. У него-то всё было в порядке.

– Шагай резче! – раздражаясь, бросил Коновалов. – Не вынуждай применять силу.

Виктор тяжело сглотнул, вышел из лифта и в сопровождении полицейских направился к дверям.

Начало мая в Москве выдалось сухим и необычайно теплым. Люди на улице то и дело поглядывали вверх, словно ожидая, что небо прекратит их разыгрывать и явит грозовые тучи. Туч, однако, не было.

Сигалова довели до полицейского автомобиля и, пригнув ему голову, усадили назад. Он расположился посередине, но увидел, что Коновалов забирается следом, и неуклюже сдвинулся влево, ударившись коленями о близкую решетку. Место оказалось страшно неудобным, но таким уж оно было задумано – место для арестованного. Левая дверь была отделана твердым, как старая пластмасса, кожзаменителем без ручки, без подлокотника и без кнопки стеклоподъемника. Все права пассажира в этой машине сводились к праву ждать и помалкивать.

Коновалов грузно уселся рядом, завозился с плащом, проверил коммуникатор и недоуменно посмотрел водителю в затылок:

– Чего стоим-то?

– Господин капитан, вы бы пересели вперед…

– Поехали, говорю.

Автомобиль мягко тронулся, обогнул жилую башню и вырулил на дорогу к перекрестку.

– Во-от… – начал Коновалов, глядя вперед, но обращаясь явно к Виктору. – Ехать не долго, скоро будем в участке. Приедем, оформим, и сможешь с кем-нибудь связаться, если нужно.

– Один раз?

– Почему один? Звони сколько влезет.

Капитан излучал заботу – не фальшивое беспокойство, которое бросилось бы в глаза и всё испортило, а разумную меру внимания к человеку, попавшему в беду. И он опять перешел на «ты», Сигалов даже не заметил, когда это произошло.

– Работаете без напарника? – осведомился Виктор. – Доброго и злого полицейского приходится играть в одиночку?

– Ай, брось, – благодушно ответил Коновалов. – Добрый и злой – это такой же штамп, как спасти красавицу в конце фильма.

– Вы смотрите фильмы? Правда?

– Сейчас редко. Хорошее кино уже не снимают.

– Всё хорошее реализуется в морфоскриптах.

– Не знаю, не знаю… Скрипты эти… Я их не воспринимаю. Пробовал много раз, не увлекает.

– А что увлекает – сидеть и пялиться на экран? Разве не лучше самому участвовать в действии?

– Да какое там участие? Там же всё ненастоящее.

– Эффект присутствия есть, полнота ощущений есть, что еще нужно? Стопроцентное отождествление с реальностью? Чтобы человек забывал о скрипте и проживал сюжет как настоящую жизнь? Но тогда включится инстинкт самосохранения. Не будет никаких приключений, никакого драйва – только страх.

Виктор умолк и задумался, на кой черт Коновалову сдались его рассуждения. Капитан будто бы нарочно позволял себя забалтывать, хотя опытный следователь сам заболтает кого угодно, и сейчас он явно преследовал какие-то собственные цели.

– Кстати, деньги-то на адвоката у тебя есть? – невзначай поинтересовался полицейский. – Если нет, пришлют какого-нибудь стажера. Или профи, отрабатывающего бесплатные часы во благо общества… Толку не будет ни с того, ни с другого. У них на все случаи совет один: молчать, отвечать только «да» или «нет», ну и прочие гнилые адвокатские штучки. Твоя судьба им до лампочки.

«Насчет гнилых штучек: вот они как раз и начались», – с тоской подумал Виктор.

– Ты ведь не убийца, – вкрадчиво продолжал капитан. – Выпили с другом, поругались. Обычная история. Я предполагаю, он тебя как-то оскорбил… Вот ты и не сдержался. Умысла на убийство не было, просто безотчетный порыв. Верно же? Плюс алкоголь, это я тоже понимаю. Вообще, это считается не оправданием, а наоборот, отягчающим обстоятельством. Если по закону. Но пока доедем, пока напишешь чистосердечное признание, пока чайку в кабинете попьешь, времени пройдет порядочно. Организм у тебя молодой. Когда явятся забирать кровь, у тебя уже почти ничего и не останется. Практически трезвый, со следствием сотрудничал, ранее не привлекался. Выйдешь под подписку о невыезде, до суда будешь жить дома.

– Знаете, Игорь… простите, забыл отчество…

– Игорь Сергеевич, – охотно подсказал Коновалов.

– И всё-таки, Игорь Сергеевич, хороший полицейский у вас получается лучше, чем плохой. Над плохим надо еще поработать. – Сигалов демонстративно отвернулся к окну.

Они уже подъезжали к огромной Таганской развязке, а здесь всегда было на что посмотреть, если только указатель не загонит машину на нижние уровни. То ли так совпало, то ли транспорт с арестованными всегда имел приоритет, но над дорогой как раз зажглась секция с цифрой «6», и автомобиль бодро помчался вверх. Взобравшись на самую вершину эстакады, машина поехала в спокойном, неплотном потоке. Обзор был идеальным, увидеть больше вряд ли удалось бы и с Воробьёвых гор.

После того, как столица переехала в Питер, Москву начали отстраивать заново. Дома и пространства, созданные для живых людей, а не ради цифр в таблице, сильно отличались от всего того, что находилось на этой территории раньше. Унылые коробки и безумные пирамиды преображались в нечто такое, на что даже москвичу было не лень любоваться часами. Как будто невидимые исполинские комбайны разъезжались от центра, квартал за кварталом перерабатывая ржавую бетонную дрянь в светлые кубы и полусферы, окруженные многоэтажными петлями развязок и аккуратными сквериками – дышащими, игрушечно-красивыми, неповторимыми. Эта работа длилась уже не один десяток лет, и конца-края ей не было. Вдалеке, на пределе видимости, еще торчали серые башни – как напоминание о давно минувшей войне города со здравым смыслом и самим собой.

– Дурак ты, Витя, – после долгого молчания заговорил капитан.

Сигалов повернулся вперед и поймал в зеркале взгляд водителя. Полицейский, не моргая, долго смотрел в ответ, но никаких подсказок давать не собирался. Участь арестованного на заднем сиденье для него значила меньше, чем вечерняя кружка пива.

– Я спасти тебя пытаюсь, а ты ерепенишься, – сказал Коновалов.

– Ну конечно, – процедил Виктор.

– Я не кровожадный, для меня главное найти преступника. А специально его мучить… Нет, такими комплексами я не страдаю. Особенно когда человек и не преступник вовсе, а сам жертва обстоятельств.

Эстакада осталась позади. Машина описала крутой полукруг, нырнула в тоннель и выскочила уже на другой улице, влившись в широкую реку проезжей части.

– Если дело будет рассматриваться в особом порядке, получишь по минимуму, – решительно заявил капитан. – Года два. Ну или три от силы.

– Особый порядок – это как?

– Нужно полностью признать вину.

– Совсем отказаться от адвоката, что ли?

– Адвокат у тебя в любом случае будет, так положено. Но при рассмотрении дела в особом порядке он не станет доказывать твою невиновность. – Коновалов сунулся в карман за коммуникатором и бегло прочитал входящее сообщение. – Зачем отпираться, Витя? – спросил он, вновь убирая трубку. – В квартире находятся двое, у одного из них бутылкой проломлена голова. Кто виноват? Дед Мороз?

– Я подумаю, – буркнул Сигалов.

– В любом случае мы еще не закончили.

– Ага…

На прямом отрезке водитель прижался влево и включил маячки. Виктор хмуро наблюдал за пассажирами в отстававших машинах. Некоторые его не замечали, иные поглядывали в ответ. Им было плевать на него, а ему на них. Но они ехали домой или на работу, а Сигалова везли в неизвестность, и поэтому он не мог на них не злиться – на молодых и старых, на красивых и не особо, на богатых и бедных. Они все вызывали у него одинаковое раздражение.

– А эти-то здесь откуда? – пробормотал вдруг водитель.

Впереди тащился грузовой караван. Синие фуры, сверху покрытые пылью, а снизу – грязью, ехали правее в общем потоке. Когда полицейская машина почти догнала замыкающий грузовик, стала видна крупная надпись у него на боку: «RUSSIANTRANS».

Фургон неожиданно повернул влево, да так резко, будто шофер выкрутил руль до отказа. В следующую секунду он уже стоял поперек дороги. В соседнем ряду проплывал длинный экскурсионный автобус, и единственное, что оставалось полицейскому, это ударить по тормозам.

Сигалов успел заметить, что из-за налипших комьев глины логотип на фуре читается как «RUSSIA IN TRANCE».

Через мгновение грязный борт влетел в лобовое стекло.

Очнулся Виктор от оглушительного визга. Вначале он решил, что его завалило во взорванном доме: кабина была полностью искорежена, и принадлежность к автомобилю в ней даже не угадывалась. Сзади доносились глухие удары, и каждый из них после короткой паузы отдавался толчком в спину.

Ясность мысли вернулась моментально. Похоже, без сознания он пролежал совсем не долго, и авария еще не закончилась. Машины продолжали влетать в общую свалку.

Наконец визг утих, и Сигалов сообразил, что это были не крики, а звук рвущегося железа.

Крик раздался позже, и он был гораздо страшней. Виктор не хотел даже думать, сколько трупов сейчас лежит на дороге и в разбитых машинах. Еще и автобус… Рядом ехал целый автобус…

Сигалов видел, как у него с носа капает кровь, но ничего не мог сделать: повернуться не удавалось, руки внизу были зажаты намертво. Покосившись вправо, он обнаружил грузное тело в черном промокшем плаще.

– Капитан?.. – прохрипел Виктор. – Игорь… как вас там… Вы живы, я надеюсь? Вы меня слышите, нет?

Он сумел немного развернуть плечи и звать Коновалова тут же прекратил. Следователь не слышал, лист синего металла прошел через его горло и врезался глубоко в спинку сиденья. Голова осталась на месте, но теперь она была сама по себе, с телом ее ничто не связывало. Спереди полицейский автомобиль и вовсе раздавило в лепешку, поэтому справляться о самочувствии водителя было излишним.

Крыша оказалась разодрана, как квелая наволочка. Окажись Виктор сантиметров на десять правее, и его не миновала бы участь следователя.

«Я пытаюсь тебя спасти», – некстати вспомнились слова капитана. Мог ли он знать, что действительно спасет арестованного, потеснив его на заднем сиденье и заняв место смертника?

Обругав себя за дурные мысли, Сигалов снова пошевелился, точнее, слабо поерзал – свободы в сплющенной машине было в обрез. Путь наружу оставался только один: вверх, через дыру в крыше. Если бы Виктор мог двигаться, он так и поступил бы, но ему всё мешало: и треснувшая панель двери, и тело Коновалова справа, и окровавленная решетка спереди. Перегородка, разделявшая салон, была, как и наручники, сделана из упругого пластика – иначе рассеченной кожей на лбу Сигалов бы не отделался. Он уже привык, что с кончика носа постоянно капает, и порадовался, что кровь не заливает глаза.

Несмотря на забитый нос, Виктор учуял, что вокруг распространяется странно знакомый запах – неплохой, но слишком насыщенный. В потоке автомобилей мог запросто оказаться какой-нибудь ретро-маньяк со спиртовым двигателем или даже с бензиновым.

Угроза сгореть заживо придала Сигалову сил, хотя правильней было назвать это паникой. Не чувствуя боли, он судорожно раскачивался из стороны в сторону до тех пор, пока не сумел высвободить руки. Виктор был по-прежнему зажат, но теперь он отвоевал у искореженного салона немного пространства для того, чтобы повернуться.

Путь на волю по-прежнему лежал через поврежденную крышу, но для этого нужно было отодвинуть капитана. Сигалов нерешительно подергал мертвое тело. Лист металла наклонился, и голова Коновалова скатилась по нему вниз, потерявшись где-то под ногами. Виктора передернуло, но он не позволял себе медлить: странно знакомый запах становился все резче. Чем бы это ни было, концентрация вещества в воздухе увеличивалась. И оно, это вещество, определенно было горючим, Виктор уже не сомневался.

– Надеюсь, хоть следователя мне не пришьют, – без тени усмешки прошептал он.

Очутись на месте Виктора какой-нибудь герой криминального скрипта, он обыскал бы полицейских, легко нашел бы ключи от наручников, да еще присвоил бы пистолет. На всё про всё он потратил бы не более тридцати секунд, а в следующую минуту уже бодренько трусил бы прочь или мчался бы на новую разборку, завладев чьей-то тачкой, как нельзя кстати брошенной неподалеку. Но в жизни, увы, так бывает далеко не всегда.

Виктор стонал от напряжения и продолжал толкать покойника, освобождая для себя сантиметр за сантиметром. О ключах он всё-таки подумал, но дотянуться до карманов Коновалова не сумел. О водителе не могло быть и речи – от него осталась лишь толстая кость, торчавшая посреди месива из рваного железа и лохмотьев формы.

Результатом усилий стала обретенная свобода для рук и торса. Ноги по-прежнему были прижаты к покореженной решетке, но теперь Сигалов мог нормально дышать и поворачиваться из стороны в сторону. Главное, что во время аварии он умудрился ничего себе не сломать – на фоне множества криков снаружи и двух погибших полицейских внутри это выглядело нешуточным везением.

Максимально откинувшись назад, Виктор посмотрел влево. Экскурсионный автобус успел затормозить и пострадал чисто символически: смятый бампер и глубокая царапина по всему борту. Сигалов отвернулся, но что-то привлекло его внимание и заставило снова взглянуть на автобус. Тот был целиком раскрашен под рекламный постер. Виктор видел только нижнюю часть: крепкие женские ноги и фрагмент приклада со сложными хайтековскими штуками. И название: «Окунись в Ад».

Плакат почему-то вызвал у Виктора такой приступ ярости, что некоторое время он сидел неподвижно, без толку сжимая-разжимая кулаки и щурясь в пустоту, как недавно на квартире у Алексея, когда тот начал вдруг нести всякую ахинею.

Сигалова прошиб пот: вспомнив про Шагова, он наконец-то догадался, чем воняло на улице. Изогнувшись до хруста в позвоночнике, он заглянул за край разодранной крыши. Впереди над машиной висел накренившийся синий фургон. Борта, деформированные от удара, в нескольких местах разошлись, и в глубине кузова виднелось нагромождение картонных коробок. Почти все они намокли, многие прорвались, и из них высыпались одинаковые квадратные емкости. Тонны «Джека Дэниэлса» из тысяч разбитых бутылок хлестали на асфальт, словно помои.

– Ну это уже какой-то… – Виктор раздосадованно потряс головой. – Эту уже какой-то перебор, твою мать…

Он сделал последнее усилие и наконец-то вызволил ноги из капкана. Пора было выбираться наружу, однако перед тем как встать на сиденье, Виктор всё же обшарил карманы следователя – без какой-либо определенной цели, просто на всякий случай. Разыскать ключи от наручников ему не удалось, а коммуникатор оказался разбит. Впрочем, на везение Сигалов и не рассчитывал.

Когда он вылез из машины, в небе уже кружил полицейский вертолет. Дорога в обе стороны была перекрыта. Позади, до самого тоннеля, тянулось целое кладбище автомобилей, вбитых друг в друга как войлочные тапочки. Масштабы катастрофы не вязались с первой аварией – разве что у всех машин в потоке одновременно отказали тормоза, – но после фуры загубленного вискаря Виктор уже ничему не удивлялся.

Сигалов спрыгнул на дорогу и, нервно пощелкивая пальцами, подошел к высокой кабине грузовика. Левая нога побаливала, но он не обращал на это внимания. Схватившись за ручку, Виктор яростно дернул. Дверь открылась легче, чем он ожидал.

За рулем сидел Шагов. Ни пятнышка крови, никаких следов на затылке – Лёха был жив и здоров, лишь немного смущен.

– Рано, – сказал он, виновато улыбаясь. – Там дальше знаешь, какие фишки? Тебе бы понравилось. Рано ты меня вычислил.

Виктор молча взял его за ремень и, рванув что было сил, выволок из кабины.

Драться со скованными руками можно только при наличии специальных навыков. Сигалов такими навыками не обладал, однако Алексей почти не сопротивлялся, только прикрывал лицо. Поэтому бить его было легко и приятно.

Как бы Шагов ни уворачивался, часть ударов все-таки достигла цели, и вскоре он уже не мог подняться. Сигалов методично пинал его ногами в живот. Левое колено продолжало болеть, теперь это было даже забавно.

Почувствовав, что выдыхается, Виктор отступил было в сторону, но тут же вспомнил, с какой смертельной тоской он слушал в машине увещевания хитромудрого следователя, и с новыми силами вернулся к избиению.

Когда Сигалову надоело, асфальт вокруг уже весь был вымазан кровью – и Лёхиной, и его собственной. Всё перемешалось и растворилось в море пролитого вискаря – символическую ценность этой картины трудно было переоценить, но сейчас Виктора занимали совсем другие вещи. Он сплюнул под ноги и с ненавистью посмотрел на Шагова.

– Тебе ничего не угрожало, – проговорил Алексей, цепляясь за колесо, чтобы подняться.

– Не надо объяснений, – с каменным лицом ответил Сигалов. – Просто скажи, где здесь выход. – Он снова щелкнул пальцами и огляделся. – Где меню? Где контроль, падла?!

– Здесь нет выхода. В этом весь прикол.

– Прикол?.. Прикол, да?!

Виктор опять замахнулся, но бить не стал. В конце концов, он пинал не Алексея, а презентацию морфоскрипта. Пытался причинить боль программному коду, глупее не придумаешь.

– Ладно, у пользователя контроля нет, но у тебя-то есть. Браслеты мне хотя бы сними, надоели уже! – Сигалов протянул Алексею руки. – У тебя же права администратора. Ну, давай!

– Не-а, – мотнул головой Шагов. – Права у меня такие же, как у всех.

– Если нет обычного меню и нет админского доступа… как отсюда выйти-то?!

– Как из жизни.

– Ты это серьезно? Выход только через смерть персонажа? Да ты спятил! Кто так делает?

– Я. Взял и сделал.

Виктор завел обе руки за левый бок, насколько мог далеко, и почесался.

– Сосредоточься, я не шучу, – предупредил Сигалов. – Как отсюда выйти? Ты можешь меня вытащить?

– Говорю же: этот скрипт не выгружается. Пойдем дальше, здесь еще много интересного. Тебе понравится, вот увидишь.

Прекратив чесать бок, Виктор вытащил из-за пояса то, что нашел у Коновалова кроме сломанного коммуникатора.

– Ты идиот, Лёх, – вздохнул он.

– Знаю, что так нельзя. Ну убей меня теперь за это! – воскликнул Шагов.

– Хорошо. – Сигалов поднял пистолет и три раза выстрелил товарищу в грудь.

Дождавшись, когда тело сползет по грязному колесу, Виктор заглянул в темное курящееся дуло и приставил пистолет себе к сердцу. Потом, немного подумав, поднес к виску.

Так было удобней.

Танцовщица ходила вокруг шеста медленно и осторожно, словно принцесса, проснувшаяся в бандитском квартале. У нее были золотистые волосы до пояса, сливавшиеся с бронзовыми шортами из латекса. Цвета сочетались идеально.

– Это не парик, – с гордостью шепнул Аркадий. – У нее всё натуральное. Скоро сам убедишься.

– Обойдемся без этого, – предложил Виктор. – Я просто посмотрю.

– Не будь тряпкой, Сигалов! Когда еще на халяву оторвешься?

– Да в любой день.

– Не мнись, я угощаю. Конфиденциальность гарантирую. Я даже не записываю, честное слово.

– Ты зачем меня звал – потестить или угоститься?

– Вот вечно ты кайф ломаешь! – воскликнул Аркадий. – Ладно, хочешь смотреть – смотри. Как тебе, кстати, визуализация?

– Вполне. – Виктор дотянулся до массивного стакана и, не отрывая его от стеклянной столешницы, медленно подвинул к себе.

Донышко неприятно скрипнуло, по спине пробежали мурашки. Аркадий это понял и с гордостью улыбнулся:

– Что скажешь?

– Отлично.

Виктор кривил душой: ничего отличного тут не было – в том смысле, что скрип стекла по стеклу ничем не отличался от других таких же звуков, которые он слышал сотни раз. Аркадий не создавал новые ощущения, он использовал готовые сэмплы. И латексные шорты, и то, что под ними, и всё-всё прочее, из чего состоял его авторский мир, было позаимствовано у тех, кто сам это где-то позаимствовал еще в допотопные времена. Впрочем, морфоскрипты, которые он раз за разом собирал из одного и того же набора шаблонов, получались по-своему уникальными и неизменно пользовались спросом.

Аркадий Аверин был очень успешным автором. Но как порядочная творческая личность, не успевшая закостенеть от чувства собственной важности, он нуждался в поддержке. Сигалов охотно взбадривал его самооценку, не забывая о том, что старый приятель платит ему за комплименты, а не за критику.

Краем глаза Виктор продолжал наблюдать за танцовщицей и скоро выяснил, что девушка, зависшая в режиме ожидания, повторяет последовательность из одних и тех же движений. Это была уже откровенная халтура. Чтобы не создавать себе лишних проблем, Виктор посмотрел на стриптизершу в упор, и та сразу же ответила ему многообещающим взглядом.

– Скажи, Сигалов, хорошая ведь девка-то получилась! – безапелляционно заявил Аркадий.

– Хорошая. – Виктор поднял стакан и понюхал, затем пригубил. – Не могу понять, что за сорт…

– По секрету: пока это просто виски. – Аверин взял в руку бокал. – У меня то же самое, только коньяк.

– Оставил пустые фреймы для рекламы? Ты бы не увлекался этим, Аркаш. Спалишься.

– Я не увлекаюсь. Так, по чуть-чуть. Тут и без меня брендов напихают под завязку. Имею я право тоже побаловаться? Кто меня в старости кормить будет, когда мозги выгорят?

Насчет голодной старости Аверин не преувеличивал, а откровеннейшим образом врал. К сорока годам он заработал в мультимедийном бизнесе столько, что мог прожить еще две жизни, лежа на диване, – чем он собственно и занимался в перерывах между проектами. При всей своей фантастической работоспособности Аркадий был страшно ленивым человеком и каждую свободную минуту посвящал благодатному ничегонеделанью.

Сигалов это вполне понимал, он и сам был таким же, просто его дела шли не настолько хорошо, чтобы он мог себе позволить расслабиться. Но если бы судьба внезапно осыпала его деньгами, он тотчас превратился бы в копию Аверина – во всяком случае, так Виктор думал. Поэтому к Аркадию он относился как к кармическому родственнику и терпел его плебейские манеры, в частности, привычку обращаться ко всем по фамилии.

– Вот посоветуй мне, Сигалов… – Аркадий влил в себя порцию безымянного коньяка и повелительно протянул бокал полуодетой официантке. – У меня тут сплошь златовласки да рыжие бестии прописаны. Может, обычных блондинок добавить? Интересно это будет, нет? Или вот: нужна модель с голубыми волосами! А? Как тебе идея?

– Зачем с голубыми-то? – насторожился Виктор.

– Ну, Мальвина же!

– Зачем? – повторил он.

– Не знаю… – Аркадий обмяк. – Считаешь, не нужно сюда Мальвину?

– Ее до тебя уже в хвост и в гриву попользовали.

Сигалов покрутился в кресле, изучая интерьер. Среди посетителей выделялись двое: чернокожий громила в белоснежной водолазке и непроницаемого вида старичок-азиат – не то владелец транснациональной корпорации, не то глава местной триады. Виктор без труда догадался, что это не обычные боты, а персонажи второго ряда, которые в нужное время отыграют свои роли. Аверин был понятен и предсказуем, в этом и заключался секрет его популярности.

– Никаких косяков не вижу, – поделился Сигалов. – Что у нас дальше?

– Движуха, – коротко ответил Аркадий и, прихватив свой бокал, встал с места.

Как по сигналу – а точнее, без всякого «как», потому что подъем из кресла, очевидно, и был триггером новой сцены, – в зал ворвался полицейский спецназ. Бойцы со штурмовыми винтовками моментально заняли помещение и перекрыли выходы.

– Всем лечь на пол, руки на затылок! – пролаял кто-то с хорошей мужицкой хрипотцой.

Вспыхнул раздражающе-яркий свет. Девица у пилона взвизгнула и попыталась улизнуть за бархатный занавес, но один из полицейских схватил ее за волосы и швырнул обратно к шесту. В реальности никто себе такого не позволил бы, но толика беспредела этому эпизоду никак не вредила.

Бойцы рассредоточились по периметру и взяли всех на прицел. Несколько стволов оказались направлены и в сторону Виктора, отчего тот почувствовал неприятный холодок. Как ни крути, Аверин был крепким профессионалом, свои навыки он использовал на все сто.

– На пол! – повторил офицер, обращаясь к чернокожему.

Вместо того чтобы подчиниться, негр вскочил и, не разбирая дороги, помчался к винтовой лестнице. Перескакивая через кресла, сшибая стаканы и бутылки, наступая на спины лежавших посетителей, он несся словно обезумевший бык, и Виктор, что неудивительно, сидел как раз у него на пути. Оттолкнувшись от очередной спинки, негр замер в длинном прыжке, когда наконец прогремел долгожданный выстрел. Чернокожий всем телом рухнул на стол перед Виктором, и тот поневоле оказался втянут в действие.

– Ну, дальше ты понял. – Аркадий звонко щелкнул пальцами, и движение вокруг прекратилось.

Споткнувшаяся и падающая у пилона танцовщица стояла в невозможной позе на одном каблуке. Выброшенная из винтовки гильза застыла в воздухе. Осколки столешницы стеклянным облаком окутали подстреленного беглеца и вместе с ним повисли в сантиметре от пола.

– На текстуры не смотри, – сказал Аркадий. – Это черновик, я потом переделаю.

После второго щелчка у него под рукой возникла прозрачная плоскость с контрольным меню. Аверин допил коньяк, отбросил бокал и ткнул пальцем в нижнюю строчку.

Виктор оказался в той же позе, но в другом кресле. Он снял с головы обруч, отдал его Аркадию и, разминая ноги, прошелся туда-сюда.

Домашний кабинет Аверина был похож на комнату Шагова – с прекрасным видом в огромном окне и с шикарным паркетом, – разве что мебели здесь стояло побольше, а на свободной стене была устроена ярмарка тщеславия, без нее творческому человеку никак. Здесь было собрано всё: дипломы, привезенные с фестивалей и конвентов, символические золотые диски от выпускающих компаний, фотографии в обнимку с министрами, шейхами и черт знает с кем еще.

В метре от этого алтаря находился великолепный диван, наверняка дьявольски удобный. Аркадий плюхнулся в него сразу же, как только положил обручи на стол.

– Ну, теперь общее впечатление, – сказал он. – Как тебе?

– Вполне на уровне, – отозвался Виктор. Чтобы у Аверина не возникало ощущения, будто он выкидывает деньги на ветер, нужно было дать пару рекомендаций, желательно не бестолковых. – Есть кое-какие мысли… – Сигалов задумчиво покусал кулак. – Добавь туда больше примечательных фигур, не только негра с азиатом.

– С какими задачами?

– А вот без задач, просто ботов-статистов. Но чтобы они были яркими.

Аркадий с сомнением уставился в потолок.

– И сделай официанток двойняшками, – добавил Виктор. – Чтобы у каждой была пара. Их там всего четыре, если не ошибаюсь? Значит, пусть будут две плюс две.

– Двойняшки! – оживился Аркадий. – Дельно, Сигалов. Вот это дельно!

– И пусть они ходят врозь, чтобы вначале было непонятно: то ли близнецы, то ли одна и та же в разных углах маячит. А уже потом, за секунду до появления полиции, пусть они встанут парами. Тогда и сама облава покажется… не то чтобы более неожиданной… но как бы менее ожидаемой.

– Согласен, – коротко кивнул Аверин.

– Пользователь не успеет рассмотреть двойняшек, – азартно продолжал Виктор. – Для кого-то это будет лишний повод загрузить твой скрипт по новой и вернуться туда еще раз. Да, что там дальше-то по плану?

– Умирающий негр незаметно отдает персонажу карту памяти. На ней вся бухгалтерская отчетность мафии и компромат на чиновников, которые с этой мафией повязаны. И здесь развилка: можно вернуть карту хозяевам за вознаграждение, но в итоге оказаться в тюрьме. Там сплошной экстрим, потом побег и так далее. Можно передать карту полиции, тогда она попадет прямиком к коррумпированному генералу, этот путь тоже приводит в тюрьму. А можно включить голову и сначала попробовать разобраться, кому следует передать информацию – это отдельная линия наподобие шпионского триллера, но она пока не закончена.

– Нормалек, – оценил Виктор.

– Отлично поработали, я доволен. – Аркадий хлопнул себя по коленям и растер, зримо подводя итог разговора. – Кстати, Сигалов! Тебе немуль случайно не нужен? Новый, ненадеванный. Мне их всё суют и суют, девать уже некуда.

Он достал из-под дивана плоскую коробку с нарисованным в центре черным обручем и надписью по кругу: «Реверсивный нейроконтроллер-эмулятор».

– Если вместо денег, то нет, – нагло улыбаясь, ответил Виктор. – А если даром, то давай, конечно.

– Под любую рабочую станцию. – Аркадий протянул гаджет Сигалову. – Сам калибруется, сам коннектится, настраивать ничего не надо.

– Мерси. – Виктор поиграл невесомой коробочкой, размышляя, куда бы ее пристроить. При всей миниатюрности в кармане она не помещалась.

– Деньги пришлю вечером, – сказал Аверин.

Они ударили по рукам, и Аркадий проводил гостя до двери.

Зайдя в лифт, Сигалов испытал неприятное дежавю. Впрочем, на следующем этаже в кабину впорхнули две развитых старшеклассницы, обсуждавших такое, что собственные воспоминания показались Виктору неинтересными.

Погода, как и все последние дни, была хорошей, для начала мая – даже превосходной. Аверин жил в приличном районе, проезжую часть и тротуар здесь разделял широкий газон с деревцами, поэтому Сигалов прошел метров сто пешком. Сухой теплый ветер дружественно подталкивал в спину. У лавочек газон обрывался, и Виктор, помахивая ценным подарком, встал в ожидании такси. На скамейке сидел с закрытыми глазами какой-то студент. Если бы не модный полосатый немуль на лбу, парня можно было бы принять за спящего. Зрачки под веками непрерывно двигались – похоже, он участвовал в каком-то активном действии, и Виктору не составило труда догадаться, в каком именно. «Мальчикам про войну, девочкам про любовь» – эта формула не менялась никогда.

Задумавшись, Сигалов не заметил, как рядом притормозила машина. Он уселся в такси, назвал свой адрес и неожиданно для себя добавил:

– Только давайте через Таганку.

Загорелый водитель с вислыми усами покладисто кивнул и взглянул на Виктора через зеркало:

– А на Таганке куда конкретно?

– Никуда, просто проедем по эстакаде.

– Там сейчас дикий трафик. – У таксиста поскучнело лицо. – Без дела лучше не соваться.

– Всё будет оплачено.

Первую часть пути пролетели с ветерком. Динамики источали беззаботные песни, позитивные новости и полные оптимизма прогнозы погоды. Все эти звуки проходили мимо сознания, как ручей огибает тысячелетний валун.

Когда такси приблизилось к центру, машин на дороге стало значительно больше. Трасса едва справлялась с потоком.

– Это только начало, дальше настоящий ад, – пообещал таксист.

– Посмотрим… – неопределенно буркнул Виктор.

На что он собирался смотреть, он не мог объяснить даже себе. Просто Сигалову захотелось еще раз взглянуть на то место, куда его привело безумное творенье безумного Лёхи Шагова.

– На эстакаде давайте постараемся занять верх, – попросил Виктор.

– Постараемся… – эхом откликнулся водитель.

Такси двигалось в медлительном разноцветном ледоходе. Люди в автомобилях раздраженно озирались, прикидывая, можно ли как-нибудь выехать из пробки, хотя каждый знал, что выехать из пробки нельзя. Оставалось лишь ползти дальше в своем ряду и следовать сигналам указателей.

– Наверх никак. – Водитель развел руками и снова взялся за руль.

Над полосой горела секция с цифрой «2», а значит, им велели спускаться в тоннель.

– Может, оно и к лучшему… – изрек Сигалов, обескуражив таксиста еще сильней.

Тот впервые обернулся к пассажиру, но, кажется, сказал совсем не то, что собирался:

– Это немуль у вас?

Виктор в ответ поднял коробку, чтобы водителю было лучше видно.

– Тоже вчера новый купил, – поделился таксист. – Они у меня больше полугода не живут. Засаливаются, изнашиваются…

– Так активно используете?

– Почти каждый день. Чем еще заниматься-то?

– Чем угодно, – удивленно сказал Сигалов. – Жить.

– Я что, не живу разве? В скрипте та же самая жизнь, только интересней. Больше событий. А здесь что? Скукота. – Водитель показал на бетонную стену тоннеля, тянувшуюся далеко вперед и пропадавшую за машинами.

Он явно был настроен потрепаться. Виктор не возражал, ехать предстояло еще долго.

– Да какие там события? – Сигалов вспомнил креатив Аркадия и невольно усмехнулся. – Загружая скрипт, вы проживаете придуманные кем-то истории.

– Не важно, что придуманные. Они всё равно обогащают жизненный опыт. Многие так говорят.

– Это распространенное заблуждение. Скрипты ничему не учат, они просто развлекают. Иногда дают возможность почувствовать себя героем. Но человек от этого не меняется, он остается тем, кем он был. В общем, пустая трата времени.

– Вы, наверно, из этих… – с внезапным интересом произнес водитель. – Из Движения против зомбирования?

– Я разве похож? – рассмеялся Виктор. – Везу домой новый немуль, чтобы сжечь его и записать на видео обращение к народу?

– Ну мало ли…

– Нет никакого зомбирования, – сказал Сигалов. – И нет никакого Движения против.

– Как же нет, когда про них в новостях всё время говорят. Демонстрации проводят, подписи собирают.

Виктор поднял к зеркалу торец коробки с логотипом:

– Видно?

– «Гипностик», у меня такой же. А что?

– Крупнейший продавец гаджетов и контента. Не монополист, но близко к этому. Он и содержит тех клоунов из Движения против зомбирования. «Гипностик» сам же его и создал, пока другие не додумались.

Таксист с сомнением покрутил головой:

– Я ничего не понял. Какой смысл собирать людей, чтобы они у тебя под окнами устраивали митинги?

– Чтобы эти митинги не устраивал тот, кого ты не контролируешь.

– «Гипностик» с конкурентами, что ли, борется таким образом?

Похоже, на более глубокие прозрения собеседник был не способен, и Виктор подумал, что этот разговор пора заканчивать.

– Нет там никакой конкуренции, – отмахнулся он. – Всё давно поделено, все друг от друга зависят, и шторм в этом ведре никому не нужен.

– Конкуренции нет, Движения тоже нет… Вообще ничего нет? Ахинея какая-то, вы уж простите. Откуда вам всё это известно?

– У меня приятель скрипты пишет. Он мне про всю эту кухню и рассказал за бутылкой.

– Да ладно! – осклабился водитель. – Приятель у него пишет… А у меня тогда дядя космонавт!

– Мои поздравления, – брякнул Виктор, окончательно теряя охоту к разговору.

По счастью, тоннель уже закончился – машины выскакивали из трубы и разъезжались по лепесткам развязки. Дальше дорога была свободной, такси домчало быстро.

– Если бы по Таганке не крутили, поездка обошлась бы раза в два дешевле, – с сожалением объявил таксист. И, снова обернувшись, неожиданно добавил: – Значит, вы хотите сказать, что морфоскрипты – зло?

Сигалов вставил карточку в сканер, расплатился и, уже открыв дверь, ответил:

– Если нравится, пользуйтесь на здоровье. Просто помните, что каждый час наедине с немулем – это ровно один час, который вы украли у своей жизни.

Оставив озадаченного водителя, Виктор поднялся к себе в квартиру, с наслаждением разулся и через дверь бросил коробку с немулем на стол. Гаджет неудачно врезался в стопку конвертов, и та обрушилась на пол. Игнорируя беспорядок, Сигалов прошел на кухню, достал чистую чашку и налил вишневого сока. Жадно выпил, отдышался и присел на стул. Потом посмотрел в зеркальную дверцу микроволновки и неодобрительно поцокал языком. Ну вот на кой, спрашивается, нужно было читать таксисту мораль, да еще трепаться о корпоративных секретах?

Сигалов оторвался от своего отражения и пошел в комнату. В отличие от квартиры Аверина, здесь всё было под боком: два шага – уже кровать, еще шаг в сторону – стол с рабочей станцией. Виктор предпочитал называть это комфортом. Он с радостью переехал бы в большое неудобное жилище, но беда в том, что даже это, удобное и маленькое, оплачивать вовремя удавалось не всегда.

Рассыпанные по полу листки напомнили, что все дедлайны давно просрочены. Бумажные извещения о задолженности приходили не сразу, а после череды писем на электронную почту, но если уж коммунальщики тратились на конверт, значит, дело было швах. Присев на корточки, Сигалов собрал и заново рассортировал конверты по значимости. Первыми сверху, то есть не просто горящими, а пылающими адским пламенем, оказались, как всегда, счета за электричество, сеть и процессор. Глубоко в душе Виктор смирился с тем, что однажды всё это отключат.

Положив конверты так, чтобы они не особенно бросались в глаза, Сигалов включил рабочую станцию и уселся в кресло. Черный ящик на столе приветственно взвыл кулерами и подмигнул индикатором загрузки. Виктор не сомневался, что когда-нибудь основной инструмент морфоскриптера станет таким же портативным, как обычная пользовательская станция, и тогда любой автор сможет работать там, где ему угодно. Сигалов, например, с удовольствием посидел бы на свежем воздухе, как тот млеющий студент возле дома Аверина. Но пока это были мечты, и каждый сочинитель скриптов оставался привязан к ящику – на столе, под столом или возле кровати, кому как нравилось.

Виктор взял со стола свой старый обруч и отрешенно посмотрел в окно. Вид на внутренний дворик был настолько далек от панорамы, которая открывалась из кабинета Шагова, что он без сожаления отвернулся к стене и, надев немуль, закрыл глаза.

Сигалов не смог бы объяснить, над чем он работает, даже если бы сильно захотел. Однажды он всё-таки попытался, но реакция коллег была такой, что желание делиться планами у Виктора пропало. С тех пор он либо уходил от ответа, либо откровенно врал. Трудно описать то, что даже для себя не можешь сформулировать достаточно внятно.

Виктор сочинял мир – такой же всеобъемлющий, как реальность. Не отдельных героев, не цепочки событий и даже не эпическое полотно – он мечтал воссоздать в скрипте всю Землю, точную копию настоящей: с тем же небом и с тем же человечеством. Как этого добиться, Сигалов тоже не понимал, но он твердо знал, что законченную модель можно редактировать бесконечно, пока она не станет идеальной. Однако вначале эту модель требовалось создать. В любом случае до конца работы было еще так далеко, что Виктор предпочитал вовсе не думать об этом. Он даже не удосужился дать своему проекту имя, а называл его просто Гиперскриптом.

Кроме пары самых общих набросков, в Гиперскрипте не было пока ничего – лишь огромный объем пустоты. Виктор не представлял, с какого бока подступиться к этому титаническому труду, но вот уже больше года упорно надевал немуль и пытался что-то сделать, добавить к несуществующему пока полотну хоть один мазок. Иногда ему самому казалось, что это похоже на манию. Впрочем, абсолютно здоровых морфоскриптеров Сигалов и не знал, все творческие люди в той или иной степени были ранены в голову, как выражался Аверин. И началось это давно, даже не с изобретением письменности, а еще раньше, когда какие-то гусляры шлялись по деревням и донимали обывателей своим креативом.

Будь на месте Виктора человек здравомыслящий, он отложил бы несбыточную мечту на потом и присоединился бы к какой-нибудь сценарной группе, благо продюсеры пока еще звали. Его охотно взяли бы в коллективный проект, и тогда ему не пришлось бы раздраженно игнорировать стопку просроченных счетов. Многое в жизни изменилось бы к лучшему. Но штука в том, что на месте Виктора не мог оказаться никто – как и на любом другом месте. Каждый проживает свою жизнь сам.

Сигалову захотелось пить, и он вынужден был отвлечься. Чашку с соком он не захватил, хотя собирался. Вот, теперь придется снова тащиться на кухню. Или уж потерпеть? Кажется, на сей раз что-то наклюнулось, Виктор почти подошел к пониманию структуры Гиперскрипта, а если правильно установить точку отсчета, то она, как рычаг Архимеда, позволит…

Виктор с досадой почавкал сухим ртом. Жажда отвлекала, проще было сходить за соком и принести сразу пакет, чтобы больше не бегать.

Мучительно выйдя из расслабленного дремотного состояния, Сигалов поднялся и с обручем на лбу доплелся до холодильника. На обратном пути ему послышалось приглушенное жужжание в прихожей, словно под подушкой звонил коммуникатор. Так и было – только не коммуникатор, а натуральный дверной звонок. Из-за его бесполезности громкость была уменьшена до минимума, Виктор не сразу и вспомнил, как он звучит. Сигалов не принимал гостей уже бог знает сколько времени и сегодня тоже не собирался.

Монитор охранной системы – еще одно излишество, которое Виктор ни за что бы себе не позволил, да только кто ж его спрашивал, – отобразил худого низкорослого типа с глубокими залысинами и водянистыми глазами.

– Ошиблись квартирой, – сказал Виктор.

– Вы Сигалов? Виктор Андреевич?

– Да, я. – Он мысленно чертыхнулся.

– Здравствуйте. Вы меня не впустите? У меня к вам разговор деликатного свойства.

Сигалов хмыкнул. Давненько он не слышал подобных формулировок.

– Что за разговор? Конкретнее, пожалуйста.

– Речь о ваших платежах по кредиту, Виктор Андреевич. Точнее, об отсутствии ваших платежей.

– Вы из какого банка?

– Эм-м… Виктор Андреевич, не разочаровывайте меня, пожалуйста, такими вопросами.

– Да… не важно. Послушайте, я сегодня получу гонорар и сегодня же всё погашу. Ну, почти всё.

– Это очень хорошо. Но всё-таки нам необходимо поговорить с глазу на глаз, Виктор Андреевич.

Незнакомец на экране был непроницаем и настойчив, как маленький паровоз. Но паровоз этот не выглядел злым, и он последовательно обращался к Виктору по имени-отчеству. В конце концов, держать человека под дверью было невежливо, и Сигалов нажал на большую зеленую кнопку.

Вместо мелкого клерка в квартиру почему-то вошел детина под два метра ростом, перегородивший плечами всю прихожую.

«Я знал, что от этих домофонов нет никакого толка…» – пронеслась у Виктора в мозгу фантастически неуместная мысль.

Последним, что он увидел, был замах огромного кулака в перчатке – белой, как первый снег.

«Культурно», – успел подумать Сигалов.

Виктору снилось, что он лежит в багажном отделении вэна и его куда-то везут. Спустя какое-то время он осознал, что давно не спит, и да – он продолжал лежать в машине, и его продолжали везти по неровной дороге. Глаза были завязаны, руки тоже – за спиной и, скорее всего, скотчем. Это не помешало Сигалову дважды щелкнуть пальцами.

«В любой непонятной ситуации вызывай меню. Нет меню? Вызывай полицию!» Сейчас эта шутка про дезориентированных пользователей нисколько не забавляла. Виктора по-прежнему окружал мрак без каких-либо элементов управления и уж тем более без возможности позвать на помощь. Судя по тому, как его забрали из дома, это был не банк, не полиция и даже не Мосэнерго. С другой стороны, ему завязали глаза, значит, не хотели, чтобы он запомнил дорогу, и значит, оставался реальный шанс, что его отпустят. Это слегка воодушевляло.

Автомобиль неожиданно затормозил, свернул влево, проехал еще немного и остановился окончательно. Водитель заглушил мотор, салон сразу наполнился гомоном птиц. Задняя дверь открылась, и Сигалов вдохнул вкусный лесной воздух.

– Где я? – спросил он, понимая, что ему вряд ли ответят.

Ему и не ответили. Виктора вытащили из машины и, крепко держа за руки, повели сначала по траве, потом по утрамбованному гравию, потом по упругому резиновому покрытию. Дальше был деревянный пол и гулкая металлическая лестница вниз. Лишь на ней Виктор сообразил, что дома ходил босиком, а сюда его привезли обутым. Это был еще один плюс за то, что его не собираются убивать. Сигалов почему-то воспринимал всё происходящее спокойно. Он почти не испытывал страха, любопытство было гораздо сильней.

После очередной ступеньки нога встала на ворсистую поверхность. Виктору сняли повязку с глаз, и он осторожно огляделся. Вероятно, это был большой подвал без окон, но в целом помещение напоминало старую дачу: мореная вагонка на стенах, палас на полу и обитый фанерой потолок. Из мебели в комнате было два дивана – большой и маленький, друг против друга, – но внимание Сигалова привлекли не они, а бильярдный стол, целиком занятый черными и серыми блоками. Столько рабочих станций в одном месте он не видел еще никогда. Разумеется, в дата-центрах их стояло намного больше, но в таких местах он не бывал. Виктор просто выходил в сеть, а рабочая станция сама решала, к какому центру подключаться и где арендовать процессорное время. Что же касается системы, установленной в подвале загородного дома, то она в дополнительных мощностях явно не нуждалась. Под столом, между толстыми деревянными ножками, разместилась шеренга из блоков бесперебойного питания, а в потолок уходили две гофрированных трубы воздуховода. Кому-то понадобилось собрать собственную сеть, полностью изолированную от внешнего мира, и Сигалов уже догадывался, для чего она могла использоваться.

Сзади послышались шаги, и Виктор обернулся. По лестнице спускался тот самый клерк, что так легко одурачил его с видеодомофоном. Двое здоровяков, сторожившие Сигалова, сошлись ближе, готовые в любой момент снова схватить его за руки.

– Спокойно, проблем не будет, – заверил плюгавый. – Витя, ты же не станешь на меня бросаться? Витя у нас человек не глупый. Развяжите его.

Сигалов с неудовольствием отметил, что этот криминальный лидер, как и вымышленный следователь Коновалов, имеет привычку произвольно переходить с «вы» на «ты».

– Зови меня Лавриком, – откликнулся на его мысли мужчина. – Только не думай, что это делает нас друзьями, – добавил он, сканируя Виктора бесцветным взглядом.

Сигалов хотел было признаться, что дружба с Лавриком – это наипоследнейший пункт в списке его приоритетов, но решил промолчать. Один из охранников развязал ему руки, и Виктор, стараясь не делать резких движений, приблизился к дивану. Оттуда он вопросительно взглянул на Лаврика и с наслаждением уселся. Мягкие подушки были как раз тем, в чем он сейчас нуждался: поездка в багажнике не прошла для тела бесследно.

Лаврик пересек комнату и, заняв место напротив, закинул ногу на ногу.

– Ты уже примерно понял, Витя, – проговорил он, указывая мелким подбородком на бильярдный стол с техникой.

– Примерно да, но…

– План у нас такой, – не позволил ему продолжить плешивый. – Первые три месяца ты живешь и работаешь здесь. Возможно, сократим до двух, там посмотрим. Если у нас всё хорошо, ты отсюда выходишь состоятельным человеком, и мы продолжаем сотрудничество уже в свободном режиме.

– За первые три месяца я вляпаюсь так, что обращаться в полицию или тем более в Комитет будет не в моих интересах, – предположил Виктор.

– Пока ты находишься здесь… Назовем это испытательным сроком. Пока ты здесь, ты будешь получать всё необходимое. Связи тут нет, наша сеть автономна, если только ты не мастак звонить через электрическую розетку. – Лаврик улыбнулся, обнажив кривоватые зубки. – Кричать тем более без толку, вокруг ни души, и к тому же в бункере хорошая изоляция. Что я упустил? Пожалуй, всё. – Он качнулся, будто бы собирался встать, но раздумал. – Ах да! Платить мы будем сдельно, так удобней и нам, и тебе. Сотня за каждый проект. Пойдет?

– Сотня чего?

– Тысяч, конечно.

Виктор медленно моргнул. За такими деньгами он, пожалуй, мог бы прийти сюда и сам. Даже если пешком.

– Что конкретно вы от меня хотите? – тихо спросил он. – Что я должен сочинять?

– Если ты когда-нибудь научишься сочинять такое… тебе, Витя, вообще цены не будет. Но я на это не рассчитываю. Креативом у нас занимаются специальные люди. Особенные люди, – подчеркнул Лаврик. – Тебе нужно всего лишь приводить это в порядок. Они не морфоскриптеры, просто любители. Лепят, как на душу придется. Материал получается сырой, товарного вида не имеет. Вот ты и будешь этот вид ему придавать. Пост-продакшн, грубо говоря.

Лаврик был прав: «примерно понял» – это то самое, что сейчас чувствовал Виктор. Кажется, его пытались подписать на изготовление электронных нейромедиаторов, попросту – виртуальной наркоты. Сигалов слышал, что было время, когда скрипты создавались бесконтрольно, как и всё новое. Никто не понимал, где лежат границы дозволенного и нужно ли их очерчивать, а если нужно, то каким образом. Пока специалисты размышляли, индустрия развивалась, и вскоре был найден кратчайший путь между нажатием кнопки и ощущением эйфории.

Первой этого сумела добиться женщина, как ни странно. Поговаривали, что сетевая легенда по имени Джесси увлекалась сочинением скриптов и психоактивными веществами. Версия была банальной, но логичной: человек не может выразить то, чего никогда не чувствовал. С метамфетаминовыми приходами Джесси была знакома как никто другой, и однажды она умудрилась более-менее адекватно зафиксировать свои ощущения в скрипте.

С тех пор появилась масса других электронных нейромедиаторов – от виртуальной марихуаны до сложных смесей, над которыми трудились целые коллективы. Новые морфоскрипты распространялись быстрей, чем самые кассовые блокбастеры. Это было удовольствие в концентрированном виде и притом без дырок в венах, без выпадающих зубов и без положительной реакции тестов. Потребителю больше не нужно было доставать каждую дозу: единожды купленный скрипт обеспечивал человека счастьем до тех пор, пока у него не выгорали целые классы рецепторов.

Когда Комитет Сетевой Безопасности взялся за эту тему всерьез, многие люди, в химическом смысле абсолютно чистые, без помощи нарколога обойтись уже не могли. И до сих пор, несмотря на огромные, чаще пожизненные сроки, люди продолжали создавать новые электронные наркотики, а также модифицировать старые. Кому-то из юзеров нравилось торчать, покачиваясь на лазурных волнах, другой предпочитал созерцать радужные фракталы, а третий желал парить над бездной – и все эти потребности необходимо было удовлетворить. Кто-то должен был всем этим заниматься: доводить продукт до ума, встраивать интерфейс, да и просто проверять работоспособность скриптов.

– От меня требуется редактировать нелегальный контент, – кивнул Сигалов. – И насколько он нелегален?

– А настолько, Витя, – Лаврик подался вперед и сощурился, – что нас не особо затруднило купить дом в лесу, потратить вагон денег на оборудование, а потом еще повесить на себя похищение человека. В Москве, средь бела дня. Вот настолько это нелегально. Но чем спрашивать, лучше сам посмотри. Всё равно придется, ты здесь для этого и находишься.

Он поднял палец, и охранник, не двигаясь с места, бросил Виктору немуль. Тот поймал гаджет, второй рукой машинально проверив лоб. Домашнего обруча на голове не оказалось, вместо него назревала болезненная шишка.

– Выбора-то у меня всё равно нет… – промолвил Сигалов.

– Именно. Я расписал тебе позитивный сценарий нашего сотрудничества. Есть и другой, но давай сделаем так, чтобы ты о нем даже не узнал. Он тебе не понравится.

Виктор вздохнул и нерешительно надел немуль. В конце концов, это был просто скрипт, чье-то сочинение. Что бы там ни оказалось – это всего лишь выдумка, не имеющая к реальности никакого отношения.

Калибровка нового обруча заняла около минуты. Пока вплетенные в эластичную ткань электроды посылали запросы и сверяли отклики, Сигалов сидел с закрытыми глазами, ожидая увидеть то, чего не купишь в сети законным способом. Но едва скрипт загрузился, он щелкнул пальцами с такой силой, что зазвенело в ушах.

Это был не наркотик, а кое-что другое. Совсем другое.

– Послушайте… Послушай, Лаврик… – выдавил Сигалов.

– Да? – с готовностью отозвался плешивый.

– Я ведь не зритель, я должен во всём этом участвовать. И… я должен получать от этого удовольствие, иначе ничего не выйдет… – Виктора крупно передернуло. – Но я не могу! Даже смотреть не могу на это!

– Радость, – со значением произнес Лаврик.

– Что?..

– Удовольствие – слишком плоская эмоция. Наши скрипты должны приносить тебе чистую, искреннюю радость. Иначе, ты прав, это не имеет никакого смысла.

– Значит, не судьба. – Виктор с облегчением развел руками.

– Ну-ну, я бы не торопился. Всё у тебя получится, надо только постараться. Привыкай, учись понимать вкусы нашей аудитории, ты же профи. Так мне тебя рекомендовали.

– Кто? Какая сука?!

Лаврик улыбнулся:

– Успокойся. И попробуй еще раз. А потом еще. Столько, сколько понадобится.

– Я даже не представляю, кому такое может нравиться!

– О-о… Если бы ты знал, как много у нас покупателей. И это очень небедные люди. Всё, что они хотели от жизни, они уже получили. А когда человеку больше нечего желать, это страшно демотивирует. И он начинает искать что-то новенькое. Закон природы, Витя. Им просто надоела обыденность.

– Надоела обыденность – пусть летят в жестокую галактику и рубятся со всякими жуками, – глухо проговорил Сигалов.

– Если они не купят у нас, они купят в другом месте. Мы же не одни на этом рынке. К сожалению. Поэтому тебе придется их понять.

– Да вот хрен!..

Виктор неожиданно для себя вскочил с дивана и успел сделать два прыжка к лестнице – на третьем перед ним вырос бугай-охранник и без усилий толкнул его в грудь. Сигалов даже не заметил, как вновь очутился на диване.

– Не надо, – покачал головой плюгавый. – Мы так хорошо начали, зачем нам ссориться?

– Я не смогу! – взмолился Виктор. – Я физически не смогу этим заниматься!

– Сможешь, – сказал Лаврик, поднимаясь. Это прозвучало удивительно просто и в то же время предельно жестко. Главарь впервые не дурачился и не корчил из себя интеллигента. – Я вечером еще загляну, а ты пока осваивайся. Возможно, без свидетелей тебе будет легче. И поосторожней с железом: если что-нибудь сломаешь, вычтем из гонорара.

– А если я всё тут разнесу?

– Будешь всю жизнь отрабатывать и не выйдешь отсюда никогда.

– Самому-то тебе эти скрипты нравятся? – тихо спросил Виктор.

– Это просто бизнес.

– Нравятся?! – повторил Сигалов.

Лаврик обернулся уже с верхней ступени:

– Нужно быть конченым человеком, чтобы такое нравилось. Но это ничего не меняет, Витя. Ты будешь с нами работать.

Не говоря больше ни слова, он вышел за железную дверь. Следом за ним поднялись и оба охранника.

Оставшись в одиночестве, Сигалов бесцельно выписал большую восьмерку вокруг пары диванов. Приблизившись к столу, он рассмотрел технику повнимательней: станции были новыми, но работали явно не первый день.

В углу рядом с лестницей темнела матовая стеклянная дверь. Лаврик ничего о ней не говорил, но догадаться было не сложно. Подсознательно затягивая время, Виктор зашел внутрь, на ощупь включил свет и осмотрелся. Санузел был не хуже, чем у него дома, а душевая кабина с гидромассажем – так даже и получше. Он собрался уже выйти, но задержался у зеркала.

– А ведь ты ничего не теряешь, – сказал Сигалов своему отражению. – В городе тебя не хватятся. В лучшем случае через месяц: позвонят-позвонят и перестанут. Через год не вспомнит уже ни одна душа. А с Лавриком – перспективы. Закрыть все долги, сменить квартиру. Чтоб как у Шагова или как у Аверина. Водить туда женщин, каждый вечер новую. Все так живут, и нормально… Если только Лаврик однажды не надумает тебя пристрелить. – Виктор ткнул в стекло указательным пальцем. – А зачем ему это делать? Зачем искать нового скриптера? Я же лучший в бета-тестинге, реально лучший. Но сейчас я просто тяну время.

Виктор со вздохом оторвался от зеркала и приблизился к дивану. Он в последний раз, как перед нырком, посмотрел на железную лестницу, ведущую к железной двери, и закрыл глаза.

Скриптов на рабочей станции было несколько, и Сигалов выбрал наугад, лишь бы не возвращаться к тому, что он уже имел счастье видеть.

Непроглядная тьма медленно рассеивалась. Ноги обрели точку опоры, которая тут же выскользнула, и Виктор с размаха врезался лицом во что-то сырое и теплое. Автор так и задумывал, это был вход в его фантазию.

Локация оказалась совершенно не проработана, сочинитель целиком сосредоточился на объекте, из которого Сигалов безуспешно пытался выпростать руки, падая в мягкое то одним плечом, то другим, а то и снова лицом. Кровь, разлитая вокруг в неимоверном количестве, имела консистенцию шампуня, но пока было неясно, что это – неточность реализации или, опять же, особая задумка. Кроме того, Виктор отметил, что в скрипте напрочь отсутствуют запахи, и это тоже предстояло исправлять не кому-нибудь, а ему.

В клубящейся пустоте продолжало светать. Сигалов уже догадался, какое ему откроется зрелище, и начал быстрей перебирать руками в чавкающей неоднородной среде, чтобы отодвинуться от объекта подальше. Однако чем активней он барахтался, тем сильней разжижалась кровь, и Виктору всё же пришлось увидеть то, что должен был увидеть каждый пользователь этого скрипта. В конце концов, люди платили за это деньги.

Перед ним лежала огромная розовая свинья со вспоротым брюхом – игрушечная снаружи, но набитая настоящими теплыми внутренностями. Свинья смотрела Виктору в глаза, и он, не в силах отвернуться, смотрел на нее в ответ – пока бездыханное тело ему не подмигнуло.

Сигалов зажмурился и сделал паузу, чтобы подавить рвотный спазм.

«Радость, – напомнил он себе. – Не просто удовольствие, а радость. Более объемная эмоция».

Он попробовал представить человека, готового платить за возможность поковыряться в чужих кишках, но решил, что справиться с задачей посторонние мысли не помогут.

«Понимать и уважать вкусы аудитории».

Сигалов заставил себя вновь посмотреть на свинью, но в этот момент рядом стали появляться и другие объекты. Словно вспыхивавшие софиты вырывали из тьмы фрагменты реальности, впереди поочередно возникли три фигуры: жираф, медведь и заяц, все одного роста, чуть выше метра. И это были не плюшевые игрушки…

Виктор поднял к лицу окровавленные руки и почувствовал, что если задержится здесь еще на секунду, то больше не сможет жить.

Он яростно сорвал обруч и, откинувшись назад, завыл – в голос, по-звериному. Обнаружив, что исступленно трет диван, Сигалов рассмотрел свои ладони. Крови на них не было, но он всё равно бросился к раковине и начал торопливо намыливать руки.

– Сейчас отпустит… – уговаривал он себя, роняя и вновь подхватывая обмылок. – Это же фикция, в жизни такого никто не делает. Так не бывает. Да успокойся ты уже! – Он с ненавистью уставился в зеркало. – Долги отдать, квартиру купить? Ну и как успехи, лучший в мире бета-тестер? Сколько успел заработать?

Виктор на мгновение прикрыл веки, и перед глазами вновь возникла картинка: заяц, медведь и жираф. Весело приплясывают. Ждут, когда пользователь выберет первый эпизод, когда он определится, с кого начать. Жираф, медведь и заяц – три ребенка, наряженных в костюмы для представления.

– Какая же тварь могла это придумать… – прошептал Сигалов.

Смывая слезы, он подставил под кран лицо и прерывисто вздохнул. Была ли вода в бункере пригодной для питья, он не знал, но сейчас это казалось не важным. Виктор сделал несколько крупных глотков, основательно отдышался и лишь потом осторожно выпрямился перед зеркалом.

Он понимал, что работать не сможет, но и отказаться ему не позволят. И то и другое было очевидно. Оставалось найти третий вариант, и Сигалову это удалось без труда: спрятать в скрипте послание с просьбой о помощи. Каждый креатив из этой коллекции кошмаров нуждался в глубокой переработке, в каждый нужно было вносить массу изменений, и вряд ли кто-то станет проверять готовый продукт полностью, по шагам. Виктор мог внедрить свое обращение куда угодно и в каком угодно виде – хоть гласом свыше, хоть рассыпанными детскими кубиками. Идею нельзя было назвать оригинальной, но Сигалова это волновало меньше всего. Главное, чтобы послание до кого-нибудь дошло.

Он испытал такое воодушевление, что даже необходимость возвращаться к скриптам Лаврика воспринимал как мелкую помеху на пути к свободе. Выбрать любой. Только не этот, не с детьми. Выбрать любой другой, придать ему товарный вид и вложить туда крик о помощи. Затем дождаться, когда кто-то услышит и правильно поймет… Нет, вначале – дождаться релиза. Впрочем, и это не самое сложное.

Виктор помрачнел. Волна энтузиазма схлынула. Замысел с посланием был хорош, но – хорош только для скрипта. Он мог быть реализован лишь в рамках залихватского сюжета, а в жизни всё немножко не так. Даже если кто-то из клиентов Лаврика обратит внимание на такую чушь, как чья-то просьба… и даже если он захочет помочь – где он возьмет адрес, когда похищенный не знает его и сам? «Дом в лесу» – вот всё, что мог сказать Сигалов о своем местонахождении.

Отчаяние выпило все силы, и Виктор по стенке спустился на пол. Так он и сидел между унитазом и раковиной – звук льющейся воды не успокаивал, но увлекал в сонное забытье, и Сигалов не сопротивлялся. В какой-то момент ему удалось задремать, но сверху тут же послышался скрежет ключей.

Кто-то спускался по лестнице. Виктор встал, торопливо умылся и, закрыв наконец краны, вышел в комнату.

Лаврик снова явился с двумя гориллами, ожидать от него неосмотрительности было бы наивно. Главарь держал в руках пакет вишневого сока и тарелку пирожков.

– С мясом и с капустой, – пояснил он. – Если хочешь гамбургер или пиццу, это тоже можно, но придется подождать.

Лаврик пристроил гостинцы на углу бильярдного стола и занял свое прежнее место на диване.

– Ну, как успехи, Витя? Вникаешь?

Сигалов проигнорировал пирожки и уселся напротив.

– Некоторые темы для меня неподъемны, – сказал он. – Это не зависит от желания, это физический предел. Ты не можешь пробежать километр за пять секунд, а я не могу редактировать скрипты про детей.

Лаврик нахмурился.

– Там же ад! – выкрикнул Виктор. – Я только сегодня осознал, что это такое. Тот смешной блокбастер, как его… «Окунись в Ад», вспомнил. Там ведь совсем иначе…

– «Окунись в Ад»? – заинтересованно переспросил главарь. – Нет, я не слышал.

– Да не важно, я не об этом… – махнув рукой, Сигалов заговорил торопливо и сбивчиво: – Как принято изображать преисподнюю? Пекло, грохот, черти с вилами и всё такое. Но это не ад, это веселые картинки. Настоящий ад – когда тебя охватывает ужас от того, что ты сделал. Ужас от самого себя. Он не снаружи, он внутри, от него нельзя спастись. Вот что я сегодня почувствовал.

– Это пройдет. Вначале трудно, потом привыкнешь. Сто тысяч того стоят, мне кажется.

Виктор понял, что он зря распинался, Лаврику было на него плевать. Естественно, а как же иначе.

Сигалов дотянулся до пирожков, цапнул один наугад и, куснув, начал медленно пережевывать.

Когда Лаврик понял, что продолжать разговор пленник не собирается, он встал, подошел к пирожкам и выбрал себе самый большой. Минуты три они молча жевали, глядя друг другу в глаза. Доев, плюгавый отряхнул ладони и буднично произнес:

– Если ты думаешь, что уже видел самое страшное, ты ошибаешься. Как насчет ада не для тебя, а для твоей мамы?

– Для мамы номер три или мамы номер четыре? – равнодушно осведомился Виктор. – Есть еще мамы номер один и два. Были, по крайней мере. Но тех я вообще не помню.

Он вновь перегнулся через спинку и поводил рукой над тарелкой. Пирожки с капустой оказались неплохи, теперь надо было попробовать с мясом.

– Ты же не сразу меня выбрал, сначала справки навел, – продолжал Виктор. – Даже сок принес не какой-нибудь, а вишневый. Спасибо, кстати. И при этом ты не в курсе, что я детдомовский? Схалтурил твой информатор. Мам у меня была пропасть, как и пап. Ни к кому из этих людей я добрых чувств не испытываю, так что можешь их всех в одном пруду топить. Кто здесь был до меня? – неожиданно спросил Сигалов.

– Это новая студия, – сказал Лаврик, на мгновение отведя глаза в сторону.

– Кто здесь был? Он тоже не смог? Или не захотел? Наверно, всё-таки не смог.

– Как ты догадался?

– Мыло, – кивнул Виктор на душевую. – Им уже пользовались, а полотенца чистые. Ладно, не бери в голову, это из одного детектива. Редактировал когда-то большой проект, вот и нахватался. Мой предшественник мертв?

Сигалову вновь удалось сбить собеседника с толку. Это тоже было оттуда, из криминального скрипта, над которым он когда-то работал.

Лаврик это оценил и ответил прямо:

– Здесь побывали два кандидата. Оба не справились. И да: их уже нет в живых. Поэтому нового бета-тестера мы решили выбирать более тщательно. Выбрали, как видишь, тебя.

– Но ведь раньше кто-то на вас работал, вы же не первый день таким контентом занимаетесь. Куда он подевался? Нервы сдали? Или тоже убили? А может, он сам удавился?

– Много вопросов, Витя. Знаешь, что не отвечу, зачем же спрашивать?

Лаврик снова перешел на мягкий, почти душевный тон. Он действительно не желал лишних конфликтов – не потому, что был преисполнен человеколюбия, а потому, что без специалиста его бизнес буксовал.

– Вот как мы поступим, Витя. Физическую боль я тебе причинять не буду. Но я заставлю тебя работать, хочешь ты этого или нет. Я сделаю так, что захочешь. Про СП-320 ты что-нибудь слышал?

– Краем уха.

– Это не сыворотка правды, как думают некоторые. «СП» означает «спецсредство», хотя как сыворотку правды его тоже используют. В малых дозах, разово. А при курсовом применении оно превращает человека в домашнее животное. Примерно через три месяца тебя ожидает необратимое снижение интеллекта и полная деградация личности. А значит, у нас в запасе есть месяца два – когда твоя воля будет сломлена, но мозги еще не превратятся в кисель. За эти два месяца, Витя, я выжму тебя досуха. Ты будешь пахать по двадцать часов в сутки.

Лаврик отлепился от дивана и пошел к лестнице – так медленно и вальяжно, словно прогуливался по палубе яхты где-то у берегов Монако.

– Или… – он поднял и надолго зафиксировал указательный палец, – у тебя всё еще остается другой путь. Те же самые два-три месяца в бункере, о которых я говорил вначале. Испытательный срок. С хорошей кормежкой. С уважительным обращением. С шикарной оплатой. При условии добровольного сотрудничества и, естественно, продуктивной работы. В любом случае ты отсюда выйдешь. Богатым человеком или слюнявым овощем – выбирай сам. Думай. О своем решении ты сообщишь завтра утром, а на сегодня мы закончили.

Лаврик энергично взбежал по лестнице и скрылся за металлической дверью. Виктор попытался что-нибудь за ней рассмотреть, но увидел лишь такую же деревянную стену, как и в бункере. Верзилы вслед за боссом покинули комнату, и дверь захлопнулась – до утра.

Сигалов почувствовал себя запертым в трюме тонущего корабля. Из того, что и как сейчас говорил этот тщедушный Лаврик, стало предельно ясно: игры закончились. Завтра он придет со шприцом, а возможно, и с капельницей. И это будет не пресловутый пентотал натрия, под которым Сигалов мог разве что поведать, как подглядывал за Мамой-4 в ванной и потом получал от Папы-4 ремня.

– Завра будет пожестче, – пробормотал Виктор.

Завтра – либо смерть, либо… всё равно смерть.

Он сунулся по карманам, разыскивая монетку, и только сейчас обнаружил, что у него выгребли всё, даже носового платка не оставили. Значит, жребий отменялся. Да и не было смысла доверяться судьбе, которая привела его сюда, в подвал за чертой города.

Сигалов сходил за новым пирожком – с капустой ему понравились больше – и прилег на диван, устроив ноги на мягком подлокотнике. Мысли текли самостоятельно, и он поймал себя на том, что вспоминает сегодняшний день – весь, с самого утра. Это было похоже на прощание.

Примирение со смертью наступило неожиданно быстро, и Виктор был благодарен расшатанной психике профессионального морфоскриптера за достойное поведение. Метаться по комнате, крушить мебель, орать в розетку – нет, ему не хотелось выглядеть идиотом в последние часы жизни. Лучше провести их вот так, спокойно пожевывая на диво удавшиеся пирожки. А побыть дураком он еще успеет, ведь Лаврик не шутил.

Наверху уже отмечали удачное приобретение нового сотрудника: кто-то по-гусарски открыл шампанское, раздались восторженные крики. Затем так же, с лихим хлопком, открылась вторая бутылка, и сразу – третья.

Осторожно, чтобы не скрипнуть пружинами, Виктор опустил ноги на пол и прислушался. Что-то было не так. За железной дверью прозвучали еще два хлопка и снова крики. Разгорался конфликт – с выстрелами и, кажется, с грохотом падающих тел.

Виктор торопливо оглядел комнату. Прятаться здесь было негде, разве что под бильярдным столом, но это вряд ли имело смысл. Оставалась лишь душевая. Сигалов на цыпочках перебежал за стеклянную дверь и, не включая свет, притаился возле раковины. Слышно отсюда было значительно хуже, звуки сливались в глухой рокот.

Глаза быстро привыкли к темноте и, дотянувшись до полотенца, Виктор намотал его на правый кулак. Он не вполне представлял, как это поможет против огнестрельного оружия, но совсем ничего не делать он не мог. От напряжения начали дрожать ноги. Разрываясь между страхом и внезапной надеждой, Сигалов раз за разом перематывал на кулаке полотенце – всё туже и туже, пока не защипало кончики пальцев. За этим занятием он пропустил момент, когда звуки наверху стихли. Виктор постоял еще немного и наконец решился выглянуть.

В подвал так никто и не спустился. Чем бы ни закончилась история наверху, до Виктора, похоже, никому дела не было. Не понимая, что он чувствует – облегчение или разочарование, Сигалов тихонько присел на диван и лишь оттуда заметил, что металлическая дверь открыта. Подручные Лаврика ее запирали, в этом не было никаких сомнений. Виктор отчетливо помнил тот звук – два оборота ключа, а теперь он видел щель шириной сантиметров в десять. Возможно, в подвал всё-таки заходили, но никого не нашли, потому что не знали о маленькой комнате под лестницей. Или кто-то собирался вынести отсюда рабочие станции и, отворив дверь, пошел подгонять машину.

Перекатывая в мозгу пустые догадки, Виктор напряженно вслушивался. Сверху по-прежнему не доносилось ни звука. Он подошел к лестнице и поставил ногу на первую ступеньку. Ничего не случилось – никто не выскочил, не взвыла сирена, не упал потолок. Сигалов сделал еще один шаг вверх, а затем еще. Так он и поднялся до самой двери – ежесекундно ожидая чего-то страшного и подхлестывая себя мыслью о том, что второго шанса может уже не представиться.

Тяжелая дверь вела в узкий коридор. Справа было окно, за которым в вечерних сумерках виднелся неухоженный приусадебный участок с мангалом. Слева по коридору находилась маленькая проходная комната – за ней, в открытом проеме, лежало неподвижное тело.

Виктор заставил себя двинуться к выходу и сразу же наткнулся на другой труп: в углу сквозного помещения, которое он отчего-то посчитал пустым, стоял опрокинутый и заваленный к стене стул, а на нем, уронив голову, полусидел-полулежал какой-то крепкий мужик. Был бы он жив, он мог бы сейчас выстрелить – впрочем, эта мысль не придала Виктору осторожности: в следующей комнате, переступив через покойника, он вновь оказался под прицелом у какого-то здоровяка с пистолетом, и вновь его спасло лишь то, что стрелок давно не дышал. Четвертого мертвеца Сигалову удалось опознать, это он спускался с Лавриком в бункер, и он же осадил Виктора, когда тот бросился к лестнице. Сейчас охранник лежал на полу – тоже с пистолетом и в такой странной позе, словно перед смертью он пытался взлететь.

Виктор переходил из одной комнаты в другую, повсюду натыкаясь на мертвые тела. Их было, кажется, то ли семь, то ли восемь: одного телосложения, с короткими стрижками, убитых, как правило, единственным выстрелом в грудь, реже – в голову. Странно, но ужаса от всех этих смертей Сигалов не испытывал. Он был подавлен и напуган до полного ступора, однако это не шло ни в какое сравнение с тем, что он чувствовал в нелегальном скрипте. Там были выдуманные дети, здесь – реальные люди. Тех Виктору было жалко, а этих – нет. Кто их всех убил, Сигалов не имел ни малейшего представления, но он не видел ни одного тела, которое не вписывалось бы в команду Лаврика. Впрочем, самого Лаврика тоже нигде не было.

Когда Виктор оказался на улице, небо уже было чернильно-черным. Сквозь тонкие облака бесшумно неслась луна. Как фонарик эксперта-криминалиста, она высвечивала на гравийной дороге отчетливые следы пробуксовки: кто-то, покидая это место, от души врезал по газам. Других машин рядом с домом не было, зато стоял скутер. Сигалов смотрел на него долго и внимательно, словно собирался съесть, но в итоге отправился пешком.

Гравий хрустел под ногами не долго, вскоре проезд изогнулся и влился в обычную лесную дорогу, хорошо утрамбованную – то ли сделали ее на совесть, то ли не часто использовали. Виктор безотчетно пошел вправо, почему не в другую сторону – он даже не задумывался.

Вокруг торчали редкие сосны, но, кроме луны, единственным источником света оставалось постепенно удалявшееся окно в доме с подвалом. Больше Сигалов не видел ничего – ни других зданий, ни фар на шоссе, которое, как он надеялся, должно было проходить где-то поблизости.

Он всё шел и шел по дороге, ускоряясь с каждым шагом. Нахлынула запоздалая паника. В доме Виктор даже толком не испугался – было лишь леденящее оцепенение, в котором он как зомби двигался по комнатам, обходя и перешагивая трупы. Теперь же ему стало страшно по-настоящему. Он всё еще не был в безопасности, и, как знать, возможно, сейчас ему грозило что-то худшее, чем работа на Лаврика. В бункере Сигалову нечего было терять, там он смирился, а здесь, на лесной дороге неизвестно откуда и невесть куда, жизнь снова становилась бесценной.

Опомнившись, Виктор прижался к обочине и пошел по самому краю. Свет в окне уже едва угадывался за деревьями. Мелькнула шальная мысль: если бы он забрал скутер, то успел бы уехать гораздо дальше. В ответ на это Сигалов лишь посмеялся: теперь-то, конечно, можно было фантазировать о чем угодно – угнать скутер, вынести из подвала пару рабочих станций, собрать по комнатам оружие… Хотя что ему действительно не помешало бы, так это коммуникатор. Он мог бы узнать, куда его завезли, и вызвать полицию.

Виктор посмотрел назад, словно и вправду мог вернуться за своей трубкой, и вдруг остановился. Над лесом поднимался плотный столб дыма, подсвеченный снизу. Огня видно не было, но отчетливые отсветы на кронах говорили о том, что пожар разгорается нешуточный. Теоретически гореть могло что угодно, но Виктор был уверен: нечему там гореть, кроме берлоги Лаврика.

Сигалов снова развернулся и побежал прочь. Метров через пятьсот он перешел на шаг и, додумывая брошенную мысль, прошептал:

– Нет уж, без полиции как-нибудь.

Лёхин скрипт про капитана Коновалова хоть и был абсолютно бредовым, но осадок всё-таки оставил. И уж чего Виктору не хотелось точно, так это общения с полицией – после такого контента, после стольких трупов, да еще и пожара.

«А может, и к лучшему, – решил он. – Здесь глухомань, если тушить и приедут, то не раньше, чем всё сгорит. И черт с ними. Пройдет дождь, размоет пепел и смешает с землей. И вырастет на следующий год крапива по пояс. Вместо крестов на могилах. Для этой падали – в самый раз».

С таким настроением Виктор и добрался до шоссе. Но не сразу. Впереди было еще сорок минут бега трусцой, пешего хода и снова – бега.

На трассе ему повезло: одинокую таратайку, тащившуюся со скоростью городского автобуса, вел какой-то сердобольный дед.

– Чего один по ночам гуляешь? Поругались, что ли? – спросил старик, когда Виктор забрался в машину.

– Вроде того.

– Бывает и так. Ничего, помиритесь еще.

– Я уже всех простил, – сказал Виктор.

Когда позвонили в дверь, Сигалов долго не решался к ней подойти. Но всё-таки открыл.

– Два дня дозвониться не могу, – с порога заявил Шагов.

– Номер только сегодня восстановил, – буркнул Виктор, не двигаясь с места.

– А что случилось?

– Да… Трубку посеял где-то.

Алексей подался вперед, словно хотел пройти сквозь Сигалова в квартиру, но тот не шелохнулся.

– Так и будем стоять? – с напряженной улыбкой спросил Шагов.

– Зачем же стоять… Ты мне что в прошлый раз сказал? Сказал – расстаемся, у тебя теперь другой редактор. Ну и… желаю творческих успехов.

– Э-э, я этого не говорил. – Алексей засмеялся, но смех вышел еще хуже, чем улыбка. – Это в скрипте было.

– Без разницы. – Виктор попытался закрыть дверь, не в шутку, а по-настоящему. Разговаривать с Лёхой не хотелось – ни сегодня, ни завтра, ни когда-либо еще.

– Стой, стой! Ладно. – Шагов опустил глаза и, коротко вздохнув, промямлил: – Прости меня, пожалуйста, я больше так не буду. Если сам не попросишь, конечно.

С этими словами он застенчиво шаркнул ногой и выдвинул из-за простенка тяжелый бумажный пакет, в котором что-то весомо булькнуло.

– Мы столько не выпьем, – заметил Виктор, покосившись на два горлышка.

– Нас кто-то торопит? Вся жизнь впереди.

Сигалов покачал головой и неохотно отступил, пропуская Шагова в прихожую.

– Мы ведь даже не попрощались в прошлый раз. – Тот быстро скинул обувь и прошел в комнату.

– Я хотел тебе морду набить, но сил не осталось.

– Ты и так меня застрелил. Тебе мало?

– В скрипте – не считается. И что это было вообще?!

– Трэш-декаданс, – объявил Шагов, выгружая из сумки две больших квадратных бутылки.

– Чего-чего?..

– Ну, это я название для своего стиля придумал.

– Молодец. Стиля еще нет, а название уже есть. И почему декаданс? Ах да. – Виктор криво усмехнулся. – Пыль, рояль, трамвай…

– Ощущение, что всё заканчивается, что ты последний и после тебя уже ничего не будет.

– Да-а, это я почувствовал. Спокойно себе квасили, тут тебя убивают, а потом оказывается, что во всём виноват я, и вот меня уже везут в наручниках… Сплошной депрессняк, суицидальные юзеры будут в восторге. И как тебе такое в голову-то пришло?

– Там была необходима провокация. Ну-у… – Шагов замялся. – Провокация – это не совсем точное название, другого я пока не подобрал.

– Опять «сам придумал»?! Я пишу скрипты вот с такого возраста, – Виктор выставил ладонь на уровне столешницы, – а ты мне про какие-то собственные стили да приемы чешешь. В сортире, перед тем как смыть свои креативы, ты тоже им всем имена даешь?

– Провокация – это событие, которое полностью вписывается в рамки реальности, но противоречит логике, – серьезно ответил Алексей.

– Вроде того, когда играешь в карты, а у соседа на руках пять тузов?

Шагов задумчиво пощелкал языком.

– Нет, ты просто решишь, что сосед шулер.

– Ну, или если у меня пять тузов окажется.

– Тогда ты подумаешь, что колоды перепутаны. И даже если будут сплошные тузы, этому тоже найдется объяснение.

– А когда ты падаешь с пробитой головой, но потом выясняется, что в тебя никто не стрелял…

– Согласен, не самый удачный ход, – перебил Шагов. – У меня не было времени, я его придумал в последний момент. Это не так просто, как кажется. Если бы у тебя выросли крылья, или нагрянули марсиане, или что-то еще в том же духе – ты бы сразу понял, что это не реальность, а морфоскрипт.

– Я и так это понимал, пока осматривал твой идиотский рояль.

– А после тебе показалось, что скрипт выгрузился. Но это было продолжение скрипта. Людям иногда снится, что они уже проснулись.

– Да с этим-то всё ясно. Я не представляю, как ты реализовал фальшивое пробуждение. В скриптах нет таких инструментов.

– Если их нет, то как же я это сделал? – Алексей победно развел руками.

Сигалов наконец сообразил, что чего-то не хватает, и принес в комнату рюмки. Стаканов под виски у него так и не завелось, но с Шаговым можно было пить хоть из половника.

– Ну и зачем была нужна эта твоя «провокация»? – спросил Виктор, сурово наблюдая за тем, как товарищ открывает бутылку.

– Проверить, сработало ли всё как надо. Вообще, по моим прикидкам, ты должен был проснуться. В смысле, по-настоящему. Эксперимент должен был провалиться.

– Ах, вот оно что. Провалиться… – Виктор меланхолично опрокинул в себя первую рюмку. – Я у тебя за лабораторную крысу, значит. Сволочь ты, Лёха…

– Во-первых, мне больше не на ком было попробовать. Во-вторых, меня задолбали твои насмешки. Это если честно. Всё время поучаешь, как будто я в топовые авторы «Гипностика» лезу. Я же говорю: занимаюсь этим для себя, для души. А ты постоянно со своими коммерческими предложениями: тут – драйва не хватает, там – мотивация хромает… Не хромает у меня ничего, понятно?

– Выговорился? Наливай.

В какой-то момент Виктору показалось, что у него на глазах заново разыгрывается тот эпизод скрипта, где Лёха завелся и устроил пьяный скандал, а через минуту упал замертво. Сигалов даже суеверно выглянул в окно – нет ли где Мальвины с телескопом. Мальвины, слава богу, не было.

После второй рюмки Виктор осознал, что злится на Лёху лишь по инерции.

– Ты должен был предупредить меня заранее, – сказал Сигалов. – Устроил какую-то детскую подлянку. В гробу я видал такие сюрпризы.

– Дело не в сюрпризе. Думал, ты сразу поймешь. Ну вот представь, что пять минут назад я тебя предупредил: ты снова в скрипте.

– Ну представил, – кисло отозвался Виктор.

– Теперь вызывай контрольное меню. Ты же в скрипте. Выходи из него.

– Ну?..

– Нет, не «ну», а давай вызывай. Вот прям сейчас. Я серьезно!

– Лёх, мы еще трезвые, – напомнил Сигалов.

– Выгружай скрипт! – гаркнул Шагов.

На мгновение Виктор оторопел и вновь посмотрел в окно. Затем, испытующе глядя на Алексея, щелкнул пальцами. Ничего не изменилось.

– Потому что это реальность, – удовлетворенно проговорил Шагов. – Из нее нельзя выйти.

– Как ты с двух рюмок-то нажрался?

– И точно так же нельзя выйти из моего скрипта, – настойчиво продолжал Алексей. – И предупреждать о чем-то заранее бесполезно. Ты всё равно в это не поверишь. Можно даже оставить в скрипте какое-нибудь напоминание, хотя бы простую записку. Но ты ее воспримешь как глупую шутку. Как если бы ты нашел похожую записку прямо сейчас.

Услышав про записку, Виктор вздрогнул. Память высветила тесную комнату, в которой он стоял перед зеркалом и мучительно размышлял, как встроить свой крик о помощи в больную фантазию, созданную для больных людей. В подвале у Лаврика он провел меньше дня, но к вечеру уже простился с жизнью. И сейчас, сидя в своей простецкой, но такой уютной квартирке, за одним столом с Лёхой и за разговорами о его странном творчестве, Виктор вдруг почувствовал себя счастливым. Он готов был обсуждать Лёхины бредовые идеи вечно, лишь бы это состояние не проходило. Быть на свободе и в безопасности – как же дорого это, оказывается, стоило…

– Эй! – Шагов придвинул ему наполненную рюмку.

– Да. – Сигалов без промедления выпил. – Значит, ты использовал какие-то нестандартные инструменты и написал скрипт, который полностью имитирует реальность. У человека не возникает сомнений, что всё это происходит с ним наяву. Как ты это сделал – другой вопрос… Хотя почему другой? Как ты это сделал? – повторил Виктор, требовательно уставившись на товарища.

– Нашел кое-что.

– Вот так – взял да нашел? Ай, молодец! Что же ты мешок денег-то не нашел?

– Мешка там не было, – спокойно ответил Шагов. – А доступ к чужому проекту – был. Я никуда специально не лез, это ошибка сервера.

– Какая удачная ошибка, надо же! – воскликнул Виктор. – Ты понимаешь, идиотина, что сейчас, вот прям сию секунду, полиция может ломать дверь у тебя дома, – добавил он вполголоса. – Дверь твоя, кстати, вылетает на «раз», я это уже видел.

– Можно подумать, твоя не вылетит.

– Моя вообще сама открывается. – Сигалов нахмурился.

– Я потом логи проверил. Претензий ко мне быть не может. Нет, на самом деле следов никаких.

– Но чужой код ты всё-таки умыкнул.

– Он просто остался на моей рабочей станции. Я ни при чём.

– И что же там такое?

– Там… – Алексей почесал нос и налил по новой. – Там инте-ересная штуковина. Похоже на черновик морфоскрипта. Вначале я хотел сохранить только оболочку, а контент заменить на свой. Потом подумал – всё равно я этим ради забавы занимаюсь… И, в общем, оставил как было, только начало переделал. Добавил пыль, рояль и вот это всё.

Виктор так и не уяснил, сколько в рассказе Шагова правды, а сколько вранья, но Лёха держался уверенно, значит, всё было под контролем. В конце концов, это была его профессия – предотвращать взломы серверов, исправлять ошибки, отличать одно от другого или делать так, чтобы никто не смог отличить. Сигалов мало что понимал в работе друга, но, судя по заработкам, специалистом Алексей был хорошим.

– В итоге ты сляпал веселый креатив, который я перепутал с реальностью. Засунул туда свою пыльную прелюдию, – усмехнулся Виктор, – и собственную смерть по неизвестной, а вернее, по отсутствующей причине. Провокация, да?.. Это твоя идея, или она тоже была в заготовке?

– Вообще, это логично, я бы и сам додумался. – Шагов осторожно кашлянул. – Года через два.

Он внимательно посмотрел на рюмку и выпил как лекарство.

– И раз пользователь не догадывается, что это скрипт, то элементы управления в скрипте тоже не нужны, – предположил Сигалов. – Ты сам-то зачем в тот грузовик полез? Наблюдал бы со стороны.

– Со стороны не интересно. Согласен, не надо было туда соваться. Получилась вторая провокация: только что ты меня видел мертвым, и вот я снова живой. В результате – разрыв.

– Нет. Я заранее знал, что увижу тебя в кабине.

– Как это?..

– «Джек Дэниэлс» я ни с чем не перепутаю. – Сигалов понюхал рюмку.

– Это он и есть, – растерянно произнес Шагов.

– Верно. И там был тоже он, в том грузовике на Таганке. Полная фура вискаря – это же твоя мечта, правда?

– Виски?.. И это сработало как провокация?

– Огромный грузовик. – Виктор посмотрел на друга сквозь рюмку. – Водопад из разбитого кузова. Целое море. – Он закатил глаза.

– И это подействовало на тебя сильней, чем дырка у меня в затылке? Вот что тебя волнует по-настоящему?!

– Катастрофа с бухлом – не моя идея, а твоя, и еще не самая причудливая. Чаще всего я вспоминаю почему-то Мальвину, – признался Виктор. – Хотя и не видел ее даже. Какая-то фигура в окне…

– Кто? – не понял Шагов.

– Мальвина с телескопом.

– Там нет никакой Мальвины.

– Да прекрати. Мы ее обсуждали. Откуда бы я узнал имя той бабы в доме напротив?

– Ты обсуждал ее не со мной, а с персонажем скрипта, – напомнил Алексей.

– А кто его там прописал? Вместе с твоей квартирой. Вместе с разговорами про Мальвину.

– Я прописал, естественно. С квартирой. Но без Мальвины.

– Кто тогда вызвал полицию?

– Соседи, кто же еще, – искренне проговорил Шагов.

– Чепуха какая-то… Ты залез в чужой креатив, внес туда изменения и даже не удосужился запомнить детали? Ладно, хватит об этом. Всё равно ты его не продашь, Комитет никогда такое не одобрит. Разве что в виде тренажера для врачей или полицейских… ну, не знаю… наверно, еще для спортсменов, а может, и для пилотов… – Сигалов оживился. – Слушай, нормальная аудитория набирается. Если предложить твой скрипт не как развлечение, а как симулятор опасных профессий, их ведь полно, правда? Пожарные, спасатели всякие. Армия! – осенило Виктора. – Всё, Лёха, ты правишь миром!

– Ты бы закусывал, Витёк…

– Намек понял. Сейчас что-нибудь найду.

– Я не об этом. Тот креатив – чужой. Какой-то черновик… Возможно, это мусор, который выкинули и пошли дальше, а ты достал что-то из чужой помойки и мечтаешь озолотиться.

– Это ты его достал из чужой помойки, – резонно возразил Сигалов и отправился на кухню.

Холодильник пахнул в лицо несвежими воспоминаниями. Из того, чем гарантированно нельзя было отравиться, Виктор нашел только сыр и вишневый сок, остальное уже внушало опасения. Сок и сыр – странное сочетание, но Шагов явился нежданно, поэтому Сигалов решил, что угрызения совести неуместны.

Когда он вернулся в комнату с пакетом и тарелкой, стопка неоплаченных счетов на столе была сдвинута в сторону, а на их месте лежала карта памяти.

– Чего приволок? – буркнул Виктор, уже смутно догадываясь.

– А если без виски? – прищурился Шагов. – Если ту подсказку с фургоном убрать? Кто же знал, что для тебя это окажется такой сильной провокацией?

– Лабораторная крыса берет тайм-аут. Нет, правда, последние дни были просто адские.

– Неужели не интересно?

– Лёха, роль искусителя тебе не идет, – заметил Сигалов, снова усаживаясь за стол. – Знаешь, сколько я видел скриптов? Да я сам этого не знаю. Сотни, тысячи. И сколько я в них ковырялся – тестировал, исправлял, давал советы… Чем ты хочешь меня удивить? Парня везут в полицию по ложному обвинению в убийстве? С этого начинается такое количество историй, что все ходы давно известны.

– Дело не в ходах, в том, что этот скрипт – необычный. В нем ты забываешь, что всё вокруг ненастоящее.

– Если бы персонаж ехал в гарем, я бы еще подумал. А тоски и ужаса я уже наелся. Что там дальше после аварии? Либо меня всё-таки отвезут в полицию, либо я убегу, затеряюсь среди бродяг и буду искать твоего настоящего убийцу. Обзаведусь полезными связями на дне общества, и чумазые малолетние хакеры будут мне бескорыстно помогать, а потом я выведу на чистую воду преступный синдикат и сказочно разбогатею. В комплекте идет спасенная красавица, пострадавшая от тех же негодяев, что и герой. Говнотриллер, – подытожил Виктор.

Алексей выслушал эту тираду со снисходительной улыбочкой и, как только приятель закончил, двинул ему по столу полную рюмку и карту памяти, словно предлагая выбор. Сигалов, естественно, выбрал рюмку.

– Не совсем так, – сказал после паузы Шагов. – Ты можешь и сбежать, и сдаться, и найти злодеев, и сам можешь стать злодеем. А финала там нет вообще. Этот скрипт не заканчивается.

– И я могу прожить там девятьсот лет?

– Девятьсот вряд ли, но до старости – да.

– Тогда код должен занимать такой объем, который не поместится ни на одном носителе. Уж ты-то как инженер должен это понимать.

– Как инженер я тебе скажу, что в скрипте прописано очень немногое. Остальное подгружается на ходу. Там кругом структурные фреймы. Это как бы пустые окошки, в которые можно вставлять разные переменные, причем на то же самое место…

– Я в курсе, что такое фреймы, – перебил Виктор. – Только не понял, что значит «структурные». Вернее, понял, но…

– Но боишься признаться, что такое вообще возможно? Я тоже удивился, но здесь это реализовано и работает. В структурный фрейм может подгружаться не отдельная деталь, а целое событие, которое открывает новую сюжетную линию.

– И откуда же, интересно? Откуда это подгружается?

– Всё-таки интересно? – хмыкнул Шагов.

– Не лови меня на слове.

– Скрипт обменивается данными со своим сервером. Насколько я понял, сервер постоянно формирует виртуальную реальность. Он берет события из выпусков новостей, плюс добавляет что-то от себя.

– И заодно следит за тобой.

– Если бы они хотели взять меня за задницу, они бы давно это сделали. Времени было предостаточно.

– Сколько? – спросил Виктор. – Когда ты его скачал?

Алексей медленно повозил рюмку по столу и, нахмурившись, выпил.

– Около года, – сказал он.

– И ты молчал?!

– Уже не молчу.

– Целый год! – воскликнул Сигалов.

Он с недоверием оглядел товарища. Они были знакомы с младших классов и примерно с того же времени были связаны приятельскими отношениями. Это никогда не переходило в горячую дружбу, но в любом случае столь долгое общение с человеком подразумевает, что ты давно уже видишь его насквозь.

Виктор привык относиться к Шагову иронично и слегка сочувственно, несмотря на то, что Алексей успел добиться в жизни большего. Он мог себе позволить – и регулярно позволял – то, до чего скудный бюджет Сигалова не дотягивался даже близко. Однако последнее время они встречались только по поводу Лёхиного творчества, а здесь Виктор имел явные преимущества. Кормили эти преимущества плоховато, что, впрочем, не мешало ими гордиться.

И уж чего Виктор точно не ожидал от Лёхи – что, имея в распоряжении такой необычный скрипт, тот будет продолжать демонстрировать свои унылые творения, которые Сигалов иначе как матерно про себя уже не называл.

– И всё это время ты показывал мне свои пыльные креативы, – сокрушенно проговорил Виктор. – Совал мне это фуфло с линялыми шторами, дребезжащими трамваями, какие-то продавленные диваны, древние кувшины…

– Китайский фарфор, – скромно вставил Шагов. – Это я сочиняю для себя, мне нравится. А чужой скрипт так и остался чужим. Я иногда его ковыряю… До сих пор не понял, зачем он мне нужен. Получается, что не нужен. Собирался уже удалить с рабочей станции, но вначале решил показать тебе. Просто поржать.

– Над твоей идиотской смертью?

– Я предпочел бы называть ее необъяснимой.

– Идиотская, – с хмельной настойчивостью повторил Сигалов. – Дырка в голове, непонятно откуда взявшаяся… Почему мне это не помешало? Почему я в это поверил, проглотил и продолжал воспринимать всё серьезно?

– Вот и я о том же, – с укором поддакнул Шагов. – Разлитый вискарь тебя впечатлил, а моя смерть – нет.

– Наливай, – решительно произнес Сигалов.

– И?.. – Алексей уловил, что за этим последует какое-то продолжение.

– Да, – ответил Виктор на его невысказанный вопрос. – Сейчас разберемся. Хочу еще раз посмотреть.

– Красавец!

– Только убери оттуда эту самодеятельность с «Джеком». Пусть будет как в оригинале. Хотя нет, не трать время. Никто меня не арестует, и никуда меня не повезут. Сейчас я им покажу реальную логику и небо в алмазах! Я столько детективов распутал… Да что там распутал – я их вначале сам же и запутал! Но ты туда больше не суйся, понял?

– Добро! – азартно произнес Шагов, вручая Виктору карту памяти.

Сигалов пересел ближе к рабочей станции и распаковал обруч, подаренный Авериным. При других обстоятельствах он поберег бы новый гаджет – у него, как у любого морфоскриптера, и так скопилась целая коробка. Однако сейчас, в нетрезвом запале, Сигалов готов был на всё. Он хотел дать немуль Шагову, но тот уже достал из кармана свой. Знал же, знал, зачем явился… И ведь уломал-таки, экспериментатор.

Последним, о чем успел подумать Виктор, был экспорт новостей из реальности в морфоскрипт. Этот примитивный, по сути, способ позволял автоматически обновлять придуманный мир, ничего в нем не нарушая и не переделывая. Как раз такого решения Сигалов искал и для своего проекта, но сам почему-то не догадался. Он отметил, что надо бы записать, пока не забылось, и принялся разыскивать на столе маркер, но вместо маркера под руку попалась рюмка – Виктор выпил, – а через секунду уже не вспомнил ни о маркере, ни о новостных лентах. Его глаза были закрыты, пульс замедлялся.

Кабина лифта летела вниз, тело весило ровно столько, чтобы не оторваться от пола. Номера этажей на табло сменялись с такой скоростью, что взгляд еле успевал их фиксировать: «22»… «18»… «12»…

Сигалов поднял правую руку, чтобы почесаться, и вместе с ней на легком пластиковом браслете поднялась левая. Полицейские неодобрительно покосились, давая понять арестованному, что контролируют каждое его движение.

– Это уже завтра, сегодня не успеть, – сказал в трубку Коновалов и спрятал ее во внутреннем кармане плаща.

Виктор посмотрел на его отражение в хромированной панели и поймал себя на том, что не может вспомнить имя-отчество капитана. Он знал звание и фамилию, а вот имя почему-то вылетело… как и многое другое. Последний час Виктор провел словно во сне, и, хотя они с Алексеем изрядно выпили, проблема была не в этом. Собственно, проблем вообще не было – пока пьяного Лёху не переклинило и он не бросился в драку. Сигалов так и не понял, что послужило поводом. Шагов опять затянул свою волынку о чистом творчестве ради вечности, о классиках русской литературы и прочем подобном, потом начал углубляться и дошел аж до древних греков с их древними трагедиями. Виктор, конечно, огрызался и острил в ответ, но всё было в рамках, всё было как обычно… Пока Лёха вдруг не сбил его с ног и не начал душить. Сигалов лежал на полу, в панике глотая ускользающий воздух и бестолково взмахивая руками, – он мог бы ударить Шагова хоть в нос, хоть в глаз, но это казалось таким странным… Взять и ударить Лёху. Это было невозможно. А потом ладонь сама нащупала горлышко. Бутылка валялась рядом, Виктор должен был наткнуться на нее раньше, но раньше ему даже в голову такое не приходило. А когда воздуха не осталось совсем, когда легкие слиплись, будто мокрый пакет, когда в глазах запорхали черные бабочки, – анализировать и рассчитывать силу удара оказалось уже поздно. Виктор был способен лишь на одно движение, на самое последнее, и он его сделал. И сразу же стало легче: Лёхины пальцы разжались, в грудь ворвался воздух, стальной молот в мозгу стих, бабочки разлетелись.

Спустя полчаса Сигалов вызвал полицию и смиренно дождался наряда, стараясь не смотреть на тело Шагова. Хотелось накрыть его пледом, по крайней мере – лицо, но дежурный на линии запретил прикасаться к чему-либо до приезда экспертов.

Кабина остановилась. За раскрывшимися створками стоял худой невысокий мужчина с черными французскими усиками. Незнакомец держал в руке потертый портфель «под крокодиловую кожу», хотя, возможно, она и вправду была крокодиловой, иначе как еще объяснить, что не бедный, судя по всему, человек таскается с таким старьем. На мгновение их взгляды пересеклись, и Виктор испытал странное чувство, будто они уже где-то виделись.

– Отойдите с прохода, – приказал Коновалов. – А ты выходи быстрей, – тем же тоном обратился он к Виктору.

Сигалова довели до полицейской машины и усадили назад, за пластиковую решетку. Сиденье рядом с водителем было свободно, но Коновалов потеснил Виктора и занял место на заднем сиденье.

– Чего стоим? – бросил следователь.

– Господин капитан, вы бы пересели вперед, – предложил водитель.

– Поехали, говорю!

Сержант за рулем не стал спорить и, круто развернувшись на пятачке возле дома, направился к выезду. Следом на небольшом расстоянии катил второй автомобиль с полицейскими.

– Не туда… – обронил Виктор.

– Объезжаем, там асфальт перекладывают, – отстраненно проговорил Коновалов, пролистывая в коммуникаторе ворох сообщений. Потом завозился, убирая трубку в карман плаща, и вдруг опомнился: – Ты же не местный, Сигалов. Откуда ты знаешь, какой здесь участок и где он находится?

Виктор пожал плечами:

– Просто знаю.

– Ты бы поменьше трепался, Витя, – вполголоса заметил капитан. – Кто-нибудь другой на моем месте мог бы решить, что ты заранее выяснил маршруты и время прибытия. И тогда хана твоей версии про самооборону. Следы на шее, я бы сказал, не самые убедительные. Вот в морге – там да, там следы. А у тебя совсем не такие.

Виктор не мог понять, кого сейчас играет капитан – доброго следователя или злого. Получался какой-то средний. Возможно, Коновалов таким и был – средним во всех смыслах.

– Не напрягайся так, не надо. – Капитан фамильярно пихнул Сигалова в бок. – Я на тебя умышленное убийство вешать не собираюсь. Формальности только выполним, и отправишься домой, под подписку о невыезде. Если, конечно, чего другого за тобой не всплывет, – добавил он как бы в шутку.

Виктора это должно было напугать, но даже не удивило. Он находился в странном состоянии полусна, которое само по себе беспокоило гораздо сильнее, чем то, что произошло накануне. Всё это словно уже где-то было, даже фамилия Коновалова казалась знакомой. Вот с именем-отчеством оказалось сложней. Вроде бы капитан называл их, но Сигалов так и не запомнил. А фамилия… Стоило Коновалову представиться, как Виктор подумал, что вспомнил бы и сам, если бы немного сосредоточился. Хотя как раз этого он в данный момент и не мог: сосредоточиться было неимоверно трудно, невозможно.

Коновалов тем временем начал что-то подробно объяснять про адвокатов. Виктор не обращал внимания, он сидел как парализованный и таращился в окно. На крыше вращались проблесковые маячки, синие вспышки отражались в соседних машинах и в лицах пассажиров. Кто-то раздосадованно щурился, кто-то с интересом разглядывал арестованного на заднем сиденье.

– В любом случае мы еще не закончили, – сказал Коновалов тем тоном, которым как раз и принято заканчивать разговор.

– Ага, – обронил Виктор, даже не стараясь вникнуть.

Последнюю пару минут его внимание было приковано к юркому автомобилю небесного цвета. Легендарный «жук» Фольксвагена, одобренный, если историки не врали, еще Гитлером, недавно был реанимирован японцами под названием «Ladybug». Поскольку на русский это переводилось как «божья коровка», то к машине прилипло народное прозвище «тёлка». Ездили на «ледибагах» в основном женщины, что придавало альтернативному названию некоторую двусмысленность.

Ярко-синей «тёлкой» в левом ряду управляла какая-то упрямая молодая особа, не желавшая отставать от полицейской машины с маячками. Возможно, девушка думала, что раз полиция везет арестованного, то на превышение скорости никто отвлекаться не станет. Возможно, она не думала вообще ни о чем. У нее было каре с длинной косой челкой, закрывавшей половину лица, поэтому Виктор и сам не понимал, то ли он уже видел эту брюнетку раньше, то ли она ему просто нравилась. Нравилась так, что ее улыбка казалась важнее, чем наручники, пластиковая решетка перед сиденьем и непрерывно шуршащий плащом капитан Коновалов. Однако девушка не поворачивалась и не улыбалась, она была слишком занята разговором с гарнитурой коммуникатора.

– А эти здесь откуда? – удивленно проговорил водитель.

Очнувшись, Виктор посмотрел вперед и врезался взглядом в контрастную надпись «RUSSIANTRANS» на синем кузове грузовика.

– Тормози! – рявкнул он раньше, чем успел дочитать слово до конца. – Стой!

Водитель проигнорировал его крик с каким-то особым, демонстративным удовлетворением. Бог знает сколько раз на него орали из-за решетки с заднего сиденья.

– Сигалов, к чему эти провокации? – пробрюзжал капитан. – Мне казалось, ты парень адекватный и мы обо всём договорились, но если нет, тогда тебе придется…

Фраза была слишком длинной, слушать ее до конца Виктор не мог. Он ударил Коновалова локтем в ребра и сразу же – сцепленными кулаками в нос, снизу вверх, так сильно, как только позволял тесный салон и неудобная поза. Капитан схватился за лицо – в следующую секунду Виктор коротким движением сунул руки ему за пазуху и достал пистолет.

– Считаю до семи, шесть уже было, – объявил Сигалов, невольно цитируя какой-то второсортный скрипт. Сейчас это было не важно. Главное, чтобы дошло. Виктора не смутило даже то, как уверенно он нашел под плащом у Коновалова кобуру и как легко ее расстегнул, словно уже тренировался, – всё это казалось несущественным. Только синий грузовик, он один имел значение.

Огромная фура, замыкавшая колонну, вильнула в сторону и выбилась из своего ряда.

Сигалов, не задумываясь, направил ствол в окровавленное лицо Коновалова и сказал водителю:

– Ногу с газа. На тормоз. Жми, кретин!

Машина остановилась так резко, что решетка окончательно разбила капитану лицо. Виктора она толкнула в плечо, и он не уронил пистолет лишь потому, что вынужденно держал оружие двумя руками. Фургон перегородил всю полосу и уже заваливался на бок, взрыхляя рваным углом асфальт. Его продолжало тащить вперед и в сторону, в следующий ряд – туда, где неслась японская «божья коровка».

Чуда не случилось. Голубая машинка с лёту влипла в стальной борт и почти слилась с синим фоном. Скорее всего, девушка не успела даже испугаться. Сзади, словно полоса была намылена, ее добивали другие автомобили.

– Скорую вызывай! – приказал Виктор.

Сержант с трудом отцепился от руля и потянулся к рации, но рука у него тряслась так, что он не мог взять трубку.

– Быстрее! – не выдержал Сигалов.

– Люди двадцать раз уже вызвали, – пробурчал следователь, размазывая по лицу кровь. – Ты тут не один умник. Только… – Он неловко обернулся назад. – Через такую пробку будут полчаса прорываться.

– Скажи им, что полицейский ранен, пусть вертолет присылают! – скороговоркой бросил Виктор.

Он с отчаянием посмотрел на опрокинутый грузовик. Из-за свалки врезавшихся машин ничего не было видно, разбитый «Ladybug» заслоняли покореженные капоты и багажники. Из помятых автомобилей выбирались ошарашенные люди, кто-то пытался помогать другим, кто-то в шоке бродил по кругу, и ни у одного из них не было в руках коммуникатора, никто никуда не звонил. Из синей фуры непрерывным потоком сыпались апельсины. Тысячи оранжевых мячиков прыгали и раскатывались по асфальту, превращая место аварии в полную фантасмагорию.

Сигалов поискал кнопку стеклоподъемника, но на двери ее не нашлось.

– Опусти пистолет, – проскрежетал капитан.

– Я понял, кто она, – отрешенно сказал Виктор. – Вспомнил, где ее видел.

– Опусти пистолет, придурок! Ты угрожаешь офицеру, это сильно осложнит…

– Мне всё равно, потому что… – не слушая, начал Сигалов.

Договорить не успели оба. Сзади подошел рыжий полицейский из второй машины и через боковое стекло выстрелил Виктору в голову.

Виктор упал в душистое сено и на этом, слава богу, всё закончилось.

– Отлично, – сказал он, снимая немуль.

– Да врешь ты всё! – Мила небрежно бросила обруч в коробку. – Или правда понравилось?

– Правда. – Сигалов приложился к чашке остывшего кофе и начал пить маленькими глотками, выигрывая время, чтобы получше сформулировать. Ничего он в итоге не выиграл. – Любовная линия впечатляет… – заблеял он, проклиная себя за бесхребетность. – Впечатляет, да. Ну ты по этой части всегда была мастерица. Вот что: свари еще кофе, а я пока с мыслями соберусь.

– Что, прям такой экстаз? Или это в плохом смысле? – насторожилась Мила.

– В хорошем, конечно, – заверил Виктор, снова хватаясь за чашку. – Экстаз, да.

Требовать с женщины деньги ему не позволял налет культуры, а оплачивать услуги алкоголем Мила не догадывалась. Выходило, что Виктор возится с ее скриптами за просто так, благо это было редко и не особо обременительно. Старая подруга носила фамилию Майская и утверждала, что это не псевдоним. За глаза Милу Майскую звали не иначе как Неломайская, что когда-то давало Виктору определенные надежды. Однако, приезжая в гости, он каждый раз откладывал это на потом и в итоге угодил во френдзону. Сигалов не желал этого признавать, хотя подсознательно давно смирился.

«Не очень-то и хотелось, – говорил он себе. – Мила и в одежде довольно милая, фиг ее знает, что там под блузкой. Моложе с каждым годом она не становится».

Неломайской было хорошо за тридцать, Виктор уже и не помнил, когда и где они познакомились. Скорее всего, в каком-нибудь кафе, на одной из бесчисленных посиделок начинающих морфоскриптеров. В этом сегменте мультимедийного бизнеса больших денег еще не было, зато было много надежд, все казались друзьями и братьями. Все обнимались, много пили, а иногда и пели. Сигалов был почти школьником, Мила была почти студенткой. «Гипностик» в те времена был еще не лидером рынка, а обычным стартапом, арендовавшим дешевый офис в Подмосковье. Несколько энтузиастов тянули его на собственные деньги, и мало кто верил в успех – тем ценней казалась идея. Потом пришел и успех, и новые владельцы, а вместе с ними и новые отношения. Романтика выветрилась, номера друзей в коммуникаторе превратились в список полезных знакомств. Мила была одной из немногих, с кем у Виктора всё оставалось по-старому, за это он ее и ценил. А выяснять, что там у нее под блузкой… Этот поезд и правда уже ушел.

– Как тебе аромат? – осведомилась Мила, возвращаясь из кухни.

Сигалов осторожно понюхал пустую чашку и затряс головой:

– Кофе отличный.

– Я не про кофе, я про сеновал! – драматически воскликнула Майская. – Четыре дня конструировала запах, парфюмеры так не выкладываются, как я. Хотела составить уникальный букет, сильный, но не удушливый и при этом натуральный. А ты и не заметил даже?!

– Давай я лучше честно скажу, ладно? – Виктор посмотрел ей в глаза так, словно намеревался сообщить о смертельном диагнозе. – Та блондинка с волосами до жопы… Она настолько хороша, что какой-то запах соломы… Ну вот не отложился он, понимаешь? Не до него мне было. Ты могла бы и навоз там раскидать, блондинка перекрывает всё. Какие же у нее волосы, господи!

– Все вы, мужики, одинаковые. – Мила поиграла бровями, соображая, как реагировать на завернутую в мусор лесть.

Соображала она так долго, что Виктор обеспокоился: не слишком ли туго завернул? Оказалось, не слишком. Всё-таки Майская была умницей.

– Отмазался технично, – сказала она с улыбкой.

– Я только думаю: Комитет не зарубит?

– Голенькие люди – это еще не порнуха, для «шестнадцать плюс» покатит. Я на этом собаку съела.

– Тебе видней. Кстати, о голеньких. Хотел спросить про эпизод, где они едут на лошадях.

– А что там не так?

– Как бы тебе объяснить…

– Боишься отбить причиндалы? – прямо заявила Майская.

– Особенно если лошади пойдут вскачь.

– Во-первых, не пойдут. Это не тренажер для жокеев, а сентиментальная история. Во-вторых, пользователи – женщины, им начхать на ваши вечные фобии. И в-третьих, Витя, шел бы ты подальше со своим реализмом. В моих скриптах ничего плохого не случается, даже если упасть башкой о камень. Любое происшествие – это лишний повод обняться.

– У тебя кофе убежал, – невпопад заметил Сигалов.

На кухне действительно шипело, и Майская, опомнившись, упорхнула к плите.

Она была права, учить ее не имело смысла. Ее сочинения были бессюжетны и безыдейны – если рассматривать их с точки зрения идеи и сюжета. Но целевая аудитория Неломайской искала в скриптах совсем другое и получала это от Милы сполна. Никто не умел так выстраивать извивы меняющегося настроения, как она. Никто не мог за пятнадцать минут провести пользователя через десятки оттенков одного и того же чувства. Майская – могла. Все ее локации были до боли банальны – и тропический остров, и корзина воздушного шара, и сеновал, – но именно этого жаждали одинокие дамы среднего возраста. Как любой профессиональный автор, Мила эксплуатировала то, в чем прекрасно разбиралась сама. Грезы про героических полковников с благородной сединой и телом двадцатилетнего латиноамериканца Неломайская не создавала, а просто брала готовыми с какой-то дальней полочки своего бессознательного.

Виктор с печалью подумал о том, что у большинства его знакомых семейная жизнь либо совсем не устроена, либо устроена так, что лучше бы они были холостяками. Общего правила на сей счет никто не формулировал, и каждый морфоскриптер мог верить, что его собственная жизнь сложится иначе. Но практика показывала обратное: креатив забирал все душевные силы, близким людям мало что оставалось. Если ты любишь человека, но не даешь ему живых эмоций, твоя любовь похожа на фальшь. А где взять эти эмоции, когда из тебя их высосал немуль, всё до капли – высосал и передал на рабочую станцию, где они превратились в строчки кода, сконвертировались в очередной фрагмент морфоскрипта. Не для близких, а как бы для всех сразу. Ни для кого персонально.

– Кухарка из меня слабая, – поделилась Майская, заходя в комнату с подносом. – Всегда что-нибудь убежит, пригорит или пересолится.

Сигалов взял новую чашку и отхлебнул. Мила кокетничала, варить кофе она умела вполне. Ей бы только собранности побольше.

– Чуть не забыл! – спохватился Виктор. – Фамилия Керенский тебе о чем-нибудь говорит?

– Ни о чем.

– Сан Саныч, – добавил он.

– М-м… Нет.

– В смысле, Александр Александрович, – уточнил Сигалов.

– Я поняла, не тупая! Нет же. А кто это?

– Вчера вечером позвонил и предложил работу. А вот кто он – это вопрос. Потому и спрашиваю.

– А откуда он взялся, этот Сан Саныч?

– В том-то и дело, что ниоткуда. Сам по себе.

– Так не бывает. Кто ему дал твой номер?

– Мила, – вздохнул Виктор. – Если бы я знал, кто ему дал мой номер, с кем он работает или работал раньше… Если бы я знал о нем хоть что-нибудь, зачем бы я у тебя спрашивал?

– Давай по порядку, а то как-то странно. Ты же объявления на заборах не развешивал?

– Звонит вчера вечером: «Здравствуйте, мне Сигалова». «Это я», – говорю. Он говорит: «Мы ищем бета-тестера, решили обратиться к вам». Я говорю: «Ну хорошо, а что да как? Что за работа?» И так далее. Он мне: «Все подробности при встрече, но гонорар могу назвать сейчас. Чтобы убедить в серьезности». И всё такое.

– Ну и сколько предложил?

– В пять раз больше, чем я ждал. Такие деньги мне только Лаврик… – Виктор резко умолк и снова схватился за чашку.

– А Лаврик – это кто? – заинтересовалась Мила. – Что-то я от жизни отстала, столько новых имен…

– Лаврик – это из другой оперы, забудь.

– Какие-то сказки, Витя, – подумав, сказала Майская. – Я бы поверила, если бы тебя «Гипностик» в новый проект позвал. Но у них сейчас такие дела… Прям шпионский триллер. Все на ушах стоят.

– Ну-ка, просвети.

– Туманова ты помнишь? – не совсем уверенно проговорила Мила.

– Егорку-то? Ну еще бы. Правда, давно не виделись.

– Он недавно в аварию попал. Ехал на скутере, кто-то его сбил вроде… Подробностей я не знаю. В общем, Егор сейчас лежит с сотрясением. А работал он последнее время как раз на «Гипностик», у них новый проект. Тема, как всегда, покрыта мраком, но бюджет – мне так на ушко шепнули… Ладно, я не туда углубляюсь. Дело не в этом. Егор попадает в больницу, неизвестно насколько. А через два дня исчезает Максимов.

– Максимова не помню, – вставил Виктор.

– Это из молодых. Хотя по возрасту ты вроде помоложе будешь… Но ты у нас старая гвардия, а этот из новых. Ну, не важно! – одернула себя Майская. – Короче, Туманов был штатным скриптером в проекте, а Максимов – так, на подхвате. И вот Максимов исчезает. Родители, друзья, подруги – никто не может найти. В «Гипностике» засуетились, подключили кой-какие связи, проверили, не покупал ли он билеты, где расплачивался последний раз… Выяснилось, что никуда он не уезжал и нигде не платил. Просто вот залег человек на дно, представляешь? В больницах нет, среди неопознанных трупов тоже нет… Но это еще не всё! На место Максимова студия приглашает Левашова. Этого я и сама плохо знаю, видела всего пару раз. Проходит два дня!.. – Неломайская напряженно замерла с поднятым пальцем. – И Левашов точно так же пропадает. Вслед за Максимовым. Третий человек на проекте – за одну неделю. Тут либо мистика, либо шпионский детектив.

До сих пор Виктор слушал скорее из вежливости, но упоминание третьего скриптера пробудило в нем какую-то неясную тревогу.

– И этого… Левашова… Его тоже найти не могут? – уточнил Сигалов.

– Нет! – возбужденно воскликнула Майская. – С ним еще хуже: он, говорят, жениться собирался. Невеста уже с пузом, они давно вместе жили.

– Двое смылись, еще один в больнице. – Виктор пожал плечами. – На сенсацию не тянет.

– Левашов бросил беременную невесту прямо перед свадьбой.

– Бывает.

– Послушай, – со значением произнесла Мила. – За одну неделю. С одного проекта. Слетают три разных человека. Я имею в виду – не разных, а отдельных. Так-то они все знакомы: и Максимова, и Левашова в «Гипностик» привел Егорка Туманов, как я слышала.

Смутная догадка, одолевавшая Виктора, вдруг преобразилась в нечто такое, от чего отмахнуться уже было невозможно.

– Егор знал обоих, и как только он выпал из рабочего процесса, те двое тоже исчезли, – подытожил Сигалов.

– Один за другим! – подтвердила Майская.

– Сначала первый, потом второй… – пробормотал Виктор. – А сам Туманов в каком состоянии?

– С ним всё нормально вроде. Но – постельный режим и никакой работы.

– Узнаешь для меня, где он лежит?

– О-ой, Витя, какой ты молодец. Надо навестить, конечно. Съездим вместе? А в «Гипностик» звонить будешь? – спросила Майская без паузы.

– Зачем? – не понял Сигалов.

– Как зачем?! Я тебе о чем тут рассказываю? У них недобор, у них аврал, у них к тому же началась паранойя: они подозревают, что это происки конкурентов.

– Паранойя, – согласился Виктор.

– А ты свой парень, на тебя можно положиться. Вникнешь быстро, Туманова заменишь легко, в другой проект не слиняешь. Я, например, на твоем месте попросила бы хороших денег. И уверена, что получила бы.

– Туманова я не заменю, – отрезал Сигалов. – И работу я не ищу.

– А как же Керенский? Перезванивать ему не будешь?

– Да чего перезванивать… – Виктор достал коммуникатор и проверил время. – Договорились на шесть вечера. Сейчас поеду.

– В шесть? – опешила Мила. – Кто назначает собеседование на вечер? И ты же сказал, что не ищешь работу.

– За такие деньги это не работа, а удовольствие.

– Мне кажется, там какая-то засада, Витя… Давай я съезжу с тобой!

– Зачем? Вместе отстреливаться? – хрюкнул Сигалов.

– Посмотрю на договор, я же юрист по первому образованию. Может, помогу чем. Мы ведь с тобой кореша?

– Кореш и корюшка. – Он чмокнул Милу в щеку. – Я сам справлюсь, но всё равно спасибо. Я-то вот ничем тебе не помог сегодня.

– Помог, не переживай. И когда бы ты еще голым на коне покатался? После собеседования звони, прямо сразу. Хочу всё знать! Ну и кстати: если это не пустышка, тем более держи меня в курсе. Мне машину давно поменять надо, и еще мебель, и еще кое-что. – Майская поймала его взгляд на своей груди и погрозила пальчиком: – Но это тебя не касается, ясно?

– Конечно. Я по духовной части. – Сигалов развернулся и пошел к лифту.

Поленившись вызывать такси, Виктор решил поймать его на перекрестке. Проторчать пришлось минут десять, но свободная машина всё же объявилась. Сверившись с записью в коммуникаторе, он назвал адрес, водитель молча кивнул и так же молча поехал, за что Сигалов был несказанно ему благодарен. Следующие сорок минут он провел в благодатной тишине. Неломайская была хорошей женщиной и даже совсем неглупой, но Виктор слишком быстро ею наедался.

– Где-то справа… – таксист нарушил молчание не раньше, чем свернул на старую улочку, узкую и нерационально изогнутую.

Виктор в этом районе никогда не бывал и даже удивился, обнаружив, что раньше в Москве могли строить и так.

– Вот ваш дом, – объявил водитель, останавливаясь возле неприметного двухэтажного здания, зажатого между корпусами повыше.

У стеклянных дверей Сигалова ждала заурядная офисная девица. Она была бы симпатичной, но ее убивал дресс-код: длинная черная юбка, белая кофточка под горло и тугой пучок на голове «сегодня училка не в духе».

Виктор мысленно поставил «минус» конторе, в которой заставляют так одеваться нормальных молодых девчонок, и оглядел фасад здания в поисках какой-нибудь вывески. Но тщетно.

Не задавая вопросов, девушка вручила ему пластиковый диск белого цвета с длинным белым шнурком. На бейджике не было ни надписей, ни логотипа – вообще ничего. У встречающей на шее висел точно такой же, и Виктор сунул голову в белую петлю.

– Вот почему мне название вашей компании не сказали, – протянул Сигалов. – Вы его еще не придумали!

Девица скупо усмехнулась и жестом пригласила внутрь. На посту охраны сидел какой-то дородный пенсионер, открывший турникет раньше, чем Виктор успел к нему приблизиться. За турникетом был лифт – и, собственно, всё.

– Снаружи офис побольше как-то выглядел, – пробормотал Сигалов, не рассчитывая, что девушка ответит.

Она и не ответила. Молча приложила свой бейджик к панели и показала на открывшиеся створки. Кнопок в кабине не было. Вместо них, как и снаружи, висело считывающее устройство для магнитного пропуска. Светового табло не было тоже, и Сигалов лишь теперь сообразил, что в здании всего два этажа.

Девица вновь приложилась диском к панели. В стенке что-то пискнуло, но кабина продолжала стоять на месте, и это длилось довольно долго – достаточно, чтобы заподозрить неладное. Однако сопровождающая вела себя спокойно, поэтому Виктор подумал, что лучше помолчать и ему.

Стоя рядом с девушкой, он невольно начал рассматривать ее профиль, больше в кабине смотреть было не на что. Она покосилась в ответ, и Сигалов вспомнил, как час назад его в том же самом уличила Майская. Смутившись, он вдобавок сообразил, что ему не мешало бы побриться, да и штаны надеть другие, а не эти, мятые и побитые до бахромы. То, что с Неломайской и прочими друганами катило за творческий кэжуал, здесь, в офисе с охраной, выглядело как неряшливость. Вероятно, этой офисной цыпе находиться в его обществе было не особенно приятно.

Лифт тем временем продолжал стоять на месте, и это было уже просто смешно.

– Может, пешком? – предложил Виктор. – Здесь же невысоко, по идее.

Попутчица не реагировала.

– А какой здесь график вообще?

Девушка вновь промолчала.

– Тебе по инструкции разговаривать не положено, или у тебя ко мне что-то личное? – не выдержал Сигалов.

Сопровождающая наконец-то повернулась к нему, одарила прелестной улыбкой с ямочками на щеках и вдруг широко раскрыла рот. И Виктор впервые в жизни увидел, как выглядит отрезанный язык. Вернее, его отсутствие.

– Прости… – пробормотал он, растерянно отступая назад. – Надеюсь, это не здесь с тобой сделали? Ох, черт… Я не то хотел… – Сигалов, проклиная себя, стиснул зубы до боли.

Девушка отрицательно покачала головой и опять отвернулась к створкам.

– Прости, я дурак, – продолжал бубнить Виктор. – С моей работой чувство юмора становится… немножко странным.

Пока он терзал извинениями и себя, и спутницу, лифт незаметно тронулся – но не вверх, а вниз. Несколько секунд кабина плавно опускалась, потом остановилась с мягким толчком.

Впереди открылся пустой холл с кофейными автоматами, от которого расходились три коридора. Вместо офисных перегородок на этаже стояли высокие секции из молочно-белого стекла, поэтому проходы выглядели как психоделические тоннели.

Девушка повела Виктора прямо.

По обеим сторонам попадались двери с номерами и какими-то аббревиатурами – все закрытые, каждая со сканирующей панелью. Судя по их расположению, большие залы чередовались с крошечными комнатушками.

В коридоре никого не было, хотя жизнь в офисе, несмотря на вечернее время, кипела. Везде горел свет, за стеклянными стенами ощущалось присутствие людей, иногда доносились обрывки разговоров, но настолько неявные, что нельзя было разобрать ни слова.

Как Виктор и ожидал, начальство сидело в конце коридора. Немая остановилась в тупике перед дверью – тоже белой, но деревянной и без панели под бейджик, – и показала на табличку: «Керенский Александр Александрович». Затем развернулась и направилась обратно к лифту.

– Прости меня еще раз, я не хотел, – сказал ей Сигалов шепотом и, постучавшись, вошел.

Кабинет ему сразу понравился. Виктор опасался увидеть гигантский дубовый стол, загроможденный бездарными офисными сувенирами, или иконостас из неведомых дипломов, или даже целый стеллаж с пафосными призами. Виктор хоть и жил вольным стрелком, но периодически сталкивался с обитателями подобных храмов. Эти люди предпочитали спрашивать не о профессии, в которой они сами смыслили чуть больше уборщицы, а о каких-то отвлеченных материях. Как будто единственное, что их интересовало, это способность человека сформулировать «семь своих достоинств и семь своих недостатков», а вовсе не то, что он умеет делать.

Здесь всё было не так. Кабинет оказался небольшим и строго функциональным, а отсутствие окон придавало ему особенно аскетичный вид. Поклонники красного дерева в таких помещениях не приживались, здесь были заняты работой.

За простым серым столом сидел суховатый и, видимо, невысокий человек лет сорока пяти со смоляными усами, которые были подстрижены так коротко, что как бы существовали над верхней губой сами по себе. Вероятно, усики были объектом неустанных забот Керенского. Сигалов отрешенно подумал, что такому персонажу подошла бы плоская соломенная шляпа-канотье и контрастный полосатый пиджак. Впрочем, на комика Керенский был не похож.

Он поднялся из-за стола и, доброжелательно улыбнувшись, протянул руку:

– Рад встрече, Виктор! Спасибо за пунктуальность.

– Здравствуйте, Сан Саныч. По пути немножко задержались… с этой девушкой, которая меня встретила…

– Какие-то проблемы?

– Нет-нет! – торопливо ответил Виктор. – С девушкой никаких проблем. В лифте с ней застряли просто. Но не надолго.

– Этот лифт не застревает. Там карантин, вас не предупредили.

– Карантин?.. – озадаченно переспросил Сигалов.

– Не в санитарном смысле, а в смысле безопасности. Трехминутная задержка, – бесхитростно пояснил Керенский. – Как в некоторых банковских хранилищах, если вы слышали. Да вы присаживайтесь.

Предложение оказалось весьма стати, посидеть Виктору и правда сейчас не мешало. На такой поворот он не рассчитывал. Не то чтобы банковский сейф, встроенный в кабину лифта, был откровенно избыточен… Сигалов как раз испугался, что для этой конторы такие меры в порядке вещей. И немая девчонка… ее присутствию в штате вдруг нашлось идеальное объяснение: чтоб языком не болтала. Да и дедуля на вахте, который в случае чего не задержит и ребенка… Видимо, не привлекать лишнего внимания для него было важней.

Так или иначе Сигалова больше не тянуло спрашивать, почему у компании нет названия. Даже в шутку.

– Сан Саныч, мне бы хотелось узнать о характере работы, – сказал Виктор, стараясь, чтобы это звучало пободрей.

– Работа по вашей специальности. Нам нужен бета-тестер. В компании уже есть несколько тестеров, но морфоскрипт у нас большой, поэтому дело найдется для всех. Вы даже не будете пересекаться, у каждого свой участок.

– Свой фрагмент, – попытался уточнить Виктор. – Или свой эпизод.

– М-м… Участок, – настойчиво повторил Керенский. – Так правильней, вы потом поймете.

– Что это за проект, если в двух словах?

– У нас довольно своеобразный скрипт.

На слове «своеобразный» Сигалов непроизвольно дернул коленом.

– Хотелось бы немного конкретнее, – попросил он, удивляясь своей смелости.

– Разве предложенная вам оплата не снимает некоторых вопросов? – сказал Керенский, глядя на Сигалова всё с тем же доброжелательным выражением.

«Такая оплата их как раз добавляет», – хотел ответить Виктор.

– Есть вещи, которые не измеряются деньгами, – проговорил он, мысленно попрощавшись и с самими деньгами, и с немой сотрудницей, и с секретным лифтом тоже.

«Беру вискарь и возвращаюсь к Неломайской, – с облегчением подумал Сигалов. – Теперь она просто обязана меня утешить».

– Вот это хорошо. – Керенский энергично мотнул головой. – Значит, мы в вас не ошиблись. Что касается ваших опасений: нет, мы не нарушаем закон. И-и… есть темы законные, но аморальные. Таким контентом мы тоже не занимаемся, если вас это беспокоит. Сейчас вы сами убедитесь.

– Сейчас?..

– Вы же хотели конкретики. Лучше один раз увидеть, не правда ли? Пойдемте, я провожу.

Дружески похлопывая Виктора по спине, Керенский вывел его из кабинета. Вдвоем они дошли до холла с непонятным лифтом и свернули в боковой коридор, по которому снова прошли до конца. И снова оказались у лифта.

– Это обыкновенный, – с иронией прокомментировал Керенский, видя замешательство Виктора. – Просто лифт.

– Опять едем вниз? – удивился Сигалов, когда кабина тронулась.

– Когда-то здесь был крупный торговый центр. Много этажей, подземная парковка, коммуникации – нагорожено, в общем. Мы выкупили у города котлован и немного его обустроили. Под свои нужды.

Виктор попытался вообразить, что за нужды могут быть у фирмы, которая ничего пока не продает и даже не имеет названия, но тратит бешеные деньги на офис. Вообразить не получилось, тем сильнее разгорелось любопытство. В конце концов, это была не лесная хижина Лаврика, да и разговор с будущим начальником Сигалова немного успокоил. Александр Александрович казался человеком не совсем обычным, но точно не злодеем.

На нижнем уровне Виктор обнаружил те же коридоры и те же стеклянные секции, разделявшие огромную площадь на кабинеты, только здесь некоторые стены были прозрачными, и Сигалов ужаснулся от количества занятых в проекте сотрудников. Он много раз бывал в «Гипностике», заставал там и всеобщие авралы, и моменты затишья. Но то, что Виктор увидел сейчас, было похоже скорее на фондовую биржу: кто-то медитировал у монитора, кто-то остервенело долбил по клавиатуре, кто-то орал в трубку, а иные откровенно дремали.

– Мы работаем круглосуточно, – сказал Керенский, увлекая Виктора в очередной поход по коридору. – Вы сами будете определять свой график, сами будете выбирать выходные. Но не сразу. На первое время давайте договоримся, что вы начинаете в десять утра. Надеюсь, дорогу вы запомнили, с бейджиком тоже ничего сложного. Но если необходимо, вас будут встречать на входе, как сегодня.

– Спасибо, я справлюсь. – Сигалов вспомнил, как немая показала ему обрубок языка во рту, и крупно вздрогнул. – Если честно, я думал, что возможна удаленная работа. У вас ведь не завод с конвейером, который должен…

– У нас именно завод. – Александр Александрович остановился возле наглухо закрашенной секции, приложил свой ключ к панели и вновь хлопнул Виктора по спине.

В большой светлой комнате стоял длинный ряд мягких кресел с откинутыми спинками. При других обстоятельствах Сигалов, вероятно, подумал бы о бизнес-классе в салоне самолета, но сейчас ему на ум пришла лишь стоматологическая клиника – и широко раскрытый рот той несчастной девушки. Несколько кресел были заняты, но языки никто никому не вырывал: люди лежали с закрытыми глазами, и у каждого на лбу был немуль.

– Рабочие места мы постарались сделать максимально комфортными, – негромко произнес Керенский. – И обратите внимание на наши нейроконтроллеры. Они защищены от дистанционного считывания, у вас дома такого нет.

Действительно, у каждого обруча был шнур, уходивший куда-то в подлокотник. Сигалов о таких и не слышал.

– Проводное соединение – это экзотика, – согласился Виктор.

– Мы очень серьезно относимся к безопасности. Располагайтесь, первое место – ваше. И на этом я, пожалуй, распрощаюсь. Рад был знакомству, надеюсь на долгое сотрудничество. Когда вы вернетесь… Ну, когда выгрузите скрипт, здесь будет ваш куратор. Он уже подъезжает к офису.

– Куратор?.. – недоуменно обронил Сигалов.

– Вы подумали, что это я? Нет, я генеральный. – Керенский снисходительно улыбнулся. – Выше меня здесь только Господь. Мы с вами будем иногда встречаться, но ваш непосредственный руководитель… он скоро приедет.

Виктор не нашел, что ответить, и просто прилег в кресло – не разуваясь, как это сделали те, кто трудился во благо безымянной компании на соседних местах.

– Удачи! – напутствовал его Керенский.

– Знаете, Сан Саныч… – Сигалов уже взял с подставки свой немуль, но надевать не спешил. – Я такой организации, как у вас, нигде еще не видел. Немного непривычно… в хорошем смысле. Такой серьезный подход к делу… И в то же время такое отношение к людям. Я думаю, вы порвете рынок. И я постараюсь вам в этом помочь. Постараюсь быть полезным.

«Зачем столько соплей напустил? – обругал себя Виктор, когда Керенский удалился. – Отношение к людям… Что я знаю об их отношении? Я даже не в курсе, куда меня сейчас окунет. Ладно, авось зачтется как прогиб. За такие деньги не стыдно и лизнуть разок, лишь бы в привычку не вошло».

Сигалов ожидал увидеть корпоративный интерфейс, но почувствовал, что загрузка скрипта уже началась.

Дождь лил как из ведра. Виктор сделал последнюю затяжку, выбросил окурок и закрыл окно. Чайник уже вскипел, микроволновка звякнула, извещая, что пирожки с вишней тоже поспели. Переложив их на блюдце и взяв во вторую руку чашку, Сигалов вернулся в комнату.

Телевизор, милый пережиток прошлого, висел там же, где его и повесили много лет назад. Виктор не помнил, когда включал его в последний раз, но и выкинуть рука не поднималась. На стене наверняка останется след, надо будет чем-то закрывать, опять морока… Пусть уж лучше телевизор.

Черный экран продолжал притягивать пыль, а Сигалов продолжал ее стирать, раздражаясь каждый раз всё сильнее. Час, когда ненужный прибор отправится на помойку, неминуемо приближался. А ведь кто-то по-прежнему этим пользовался, что-то там смотрел, вроде даже и кино еще снимали для каких-то фрустрированных пенсионеров… Виктор давно собирался на это взглянуть, исключительно ради хохмы, – и вот тогда уже с чистым сердцем освободиться от мусора.

Поставив чашку и блюдце на стол, он решительно пошел за салфеткой. Дождь, чай, безделье. Похоже, сегодня тот самый день.

Пока Сигалов вытирал пыль, огненные пирожки остыли и теперь были в самый раз. Он торжественно уселся напротив телевизора, взял чашку и тут кое о чем вспомнил. Чертов ящик включался не голосом и не коммуникатором, ему нужен был пульт. Крякнув, Виктор снова поднялся и отправился на поиски.

Звонок застал его за разбором ящика с реликтами ушедшего детства.

– Кирюх, салют! – раздалось в трубке.

– Привет, – ответил Виктор.

Пульт нашелся между фонариком и игрушечным кастетом. Сигалов потыкал в зеленую кнопку и вытряс давно погибшие батарейки.

Собеседник тем временем продолжал о чем-то рассказывать – с такими подробностями, что Виктор потерял нить уже на второй фразе. Он озабоченно вернулся к коробке и выяснил, что запасных батареек у него нет.

Дождь за окном поливал волнами и хлестал по стеклам так, что замирало сердце. Сигалов против дождя ничего не имел, без него и весна – не весна, но уж больно не вовремя он сегодня пошел. И телевизор не посмотреть, нужны батарейки. Где их искать – пёс их знает… Возможно, такие уже и не делают.

Сигалов осторожно приоткрыл окно и взял с подоконника зажигалку. Монолог в трубке продолжался сам собой – вот и хорошо, сейчас Виктору было не до разговоров. Он почувствовал не то начинающийся жар, не то тремор, а скорее, всё вместе. Сигалов посмотрел на свою руку – сигарета в пальцах не дрожала. Ощущение тряски было внутренним и к телу как будто не относилось.

– Ладно, Кирюх, я еще перезвоню, – произнес абонент.

– Хорошо… – сказал Виктор, зачарованно глядя в угол.

Стены и потолок медленно разъезжались, комната увеличивалась в размерах, но как только он моргал, всё возвращалось на место – и тут же начиналось по новой. Это движение пространства, неуловимое и оттого еще более мучительное, преследовало Виктора без остановки, словно кто-то вращал колесо с наклеенными картинками. Хватаясь, как старик, за спинку дивана, он сел и попытался не моргать, чтобы застать тот момент, когда стены отодвинутся достаточно далеко – туда, откуда они уже не смогут мигом встать на прежнее место. Одновременно Сигалов сознавал, что никакого движения в комнате нет, – именно это он и хотел себе доказать от обратного. Он просидел с открытыми глазами секунд двадцать и вдруг почувствовал такое головокружение, что желудок ухнул вниз и сжался. Если бы Виктор успел съесть пирожки, они неминуемо оказались бы на диване, но он лишь закашлялся и проглотил густую слюну.

Сигалов осторожно поднялся с дивана, опасаясь, что не справится с координацией и опрокинет чай на столе. Он чувствовал, что каждое его движение было сделано не им самим, а кем-то посторонним. Ему казалось, что он хочет подойти к телевизору, в действительности же этого хотел кто-то другой, а Виктор лишь исполнял его волю.

– Стены-то больше не ездят… – сказал он вслух. – И это тоже пройдет.

Сигалову не нужно было убеждать себя, что он находится в плену навязчивой иллюзии, он и так прекрасно это понимал, но избавиться от нее не мог. Ощущения были такими сильными, что занимали всё его сознание, не оставляя места для других мыслей – возможно, более здравых. Виктор ежесекундно повторял себе, что им никто не управляет, и это было то же самое, как встряхивать непрерывно засыпающего человека, находящегося на грани между сном и явью.

Звонок заставил Виктора вздрогнуть, и он обнаружил, что стоит у телевизора, разглядывая корпус. Включить его можно было и без пульта, ну разумеется, вот только найти нужную кнопочку…

В дверь снова позвонили, и Сигалов окончательно пришел в себя. Голова была удивительно ясной, мысли о перемещающихся стенах казались верхом бреда. Тело тоже было в порядке: Виктор словно выспался и как следует позавтракал. Взглянув на блюдце с нетронутыми пирожками, он пошел открывать.

За дверью стояла молодая девушка в домашних шлепанцах.

– Привет, Кирилл, – сказала она.

– Привет, – ответил Виктор, мучаясь от того, что не может назвать соседку по имени. Кажется, ее имя в морфоскрипте прописано не было.

– Набирала два раза, у тебя занято. Решила сама зайти. Ты про вечер не забыл? Одиннадцать ноль-ноль.

– Конечно. В смысле – нет, не забыл.

– Будут две подруги, как обещала.

Виктор не понял, о чем речь, и это, вероятно, тоже было задумано автором. Глуповато, как показалось Сигалову. Сам он предпочитал не городить загадок на пустом месте, но ошибкой скрипта это назвать было всё же нельзя. Дело вкуса.

Истолковав его молчание по-своему, соседка пояснила:

– Ну как обещала же! Две и еще… раз, два, – она показала пальцем на него и на себя.

Сигалов начал догадываться, и это ему понравилось.

– С тобой всё в порядке? – спросила девушка, снова не дождавшись ответа.

– Да, всё хорошо. До вечера?

– Ну… до вечера, – сказала она с легким сомнением.

Виктор закрыл дверь, посмотрелся в зеркало и увидел себя – обычного, нормального. В темно-красных хлопковых брюках, зауженных книзу, и в растянутой майке-алкоголичке с нарисованным пятном от кетчупа на животе. Мода сделала очередной виток и вернулась туда, откуда никогда не уходила: неделю подбирать одежду, чтобы выглядеть так, будто ты случайно схватил первое попавшееся под руку.

Сигалов вернулся в комнату, но не сообразил зачем. На столе лежала грязная салфетка, рядом стояло блюдце с остывшими пирожками. Он хлебнул холодного чая и приблизился к незакрытому окну. Дождь уже заканчивался, но подоконник успело залить полностью, и пачка сигарет промокла, хоть выжимай. Однако не это тревожило Виктора. Что-то другое, более важное. Он почти вспомнил и даже обернулся, сделав шаг к телевизору, когда где-то за пределами комнаты сказали:

– Достаточно для первого раза.

Виктор стянул с головы немуль, тяжело вздохнул и посмотрел вверх. Над ним нависала мощная фигура с квадратным лицом. В глазах туманилось, зрение фокусировалось медленно и неохотно. Прежде чем картинка приобрела четкость, Сигалов уже догадался, кого он видит, и не смог в это поверить. Возле кресла ожидал капитан, два раза арестовывавший Виктора за убийство Лёхи в том самом скрипте, который Шагов нарыл неизвестно где. Этот вымышленный капитан из чужого черновика сейчас находился рядом – живой, настоящий.

– Я буду вашим куратором, – сказал мужчина. – Моя фамилия Коновалов.

Домой к Шагову Виктор ввалился промокший как собака.

– Дай воды! – сказал он вместо приветствия.

– Ты посмотри на себя. Уж чего-чего, а воды у тебя своей навалом.

– Пить дождь затруднительно, – огрызнулся Сигалов, скидывая в прихожей хлюпающие туфли.

– Бесплатно, экологично! – Алексей засмеялся, но за водой всё-таки пошел.

– Ага, особенно в Москве, – бросил ему в спину Виктор. – Нет, и главное, как неожиданно начался! Как ливанул!

– Может, чего покрепче? – спросил Шагов, возвращаясь с полным стаканом.

Сигалов на мгновение задумался и дернул подбородком:

– Нет. Точно нет.

– Витя отказывается от вискаря – похоже, в лесу кто-то сдох. Кто там должен сдохнуть, я забыл.

– Медведь, – буркнул Сигалов, отдышавшись.

– Логично. А почему не выпить-то? Я завтра не работаю.

– Зато я работаю. Или нет… Еще не решил.

– О, как! – удивился Шагов. – Надоела свобода?

– Свобода – это слово из энциклопедии, а голод – вот он, – похлопал себя по животу Виктор. – Голод реален, и он повторяется изо дня в день, вот в чем подлость жизни.

– Я сам давно не ел, сейчас что-нибудь сварганим. – Алексей снова удалился на кухню и уже оттуда крикнул: – А что за работа? Поделись горем, друзья для этого и нужны.

Виктор пошел за ним, оставляя на полу мокрые следы.

– Сначала объясни, куда ты в прошлый раз от меня слинял, – потребовал он. – Открываю глаза, а тебя нет. Вот, кстати, держи. – Сигалов вынул из промокшего кармана карту памяти со скриптом.

– На работу дернули. Аварийный сбор, двойная оплата, за неявку расстрел. Вообще, у нас такое нечасто бывает. Но иногда случается. – Шагов открыл холодильник и принялся выкладывать оттуда мороженые брикеты. – Я и подумал: зачем тебя трогать? Лежи, балдей. Не хотел форсировать выгружение.

– Что у вас там приключилось-то?

– Твоему гуманитарному мозгу это вряд ли доступно. Если коротко, адский сбой, половина дата-центра встала. Ничего, справились. – Алексей закончил разбираться с полуфабрикатами и, загрузив микроволновку, пошвырял остальное обратно в холодильник. – Зато завтра внезапный выходной. Теперь ты рассказывай. И возьми в ванной полотенце, а то стоишь тут капаешь.

– Я правильно понял, что вместо виски в оригинале того скрипта были апельсины? В той фуре, под которую я влетел.

– Да, но я как заменил их на «Джека», так и оставил. Мы ведь решили больше ничего не трогать.

– Кто-то вернул апельсины на место, – скорбно произнес Виктор.

– Откуда ты знаешь? Опять попал в аварию? Дай я сам догадаюсь. – Шагов радостно оскалился. – Тебя снова везли в участок. Значит, ты ареста и во второй раз не избежал.

– Это невозможно.

– Я тебе так и сказал. А ты не поверил. Когда полиция орет «руки вверх!» – ты поднимаешь руки вверх. Так устроен мир.

– Особенно если ты действительно кого-то убил, – негромко закончил Сигалов.

Алексей как раз достал нож и замер в двусмысленной позе, словно собирался пырнуть кого-то невидимого.

– Ты меня не убивал, – ответил он еще тише, чем Виктор. – Это логическое противоречие, которое я сам туда вставил, своими руками. – Он взмахнул ножом и, завершая движение, принялся резать салат.

– Твою провокацию кто-то исправил. Вместе с вискарем. Теперь никаких противоречий в сюжете нет: это я проломил тебе голову. И сделал это совершенно мотивированно, я защищался. Прости, дружище.

– Пустяки, дело житейское. Продолжай в том же духе. Карту со скриптом оставь себе, я ее специально и привозил. Может, тебе захочется там покопаться. И сходи уже за полотенцем!

– Да я почти высох, – отмахнулся Виктор. – А карту забери, мне твой скрипт не нужен.

– Он не мой.

– Не важно. Эти автоматические обновления… что-то они мне не нравятся.

– Я тоже не ожидал, что скрипт полностью восстановится. Тем интересней, разве нет?

– Не полностью. – Сигалов осмотрелся и сел на стул в углу. – Твоя квартира, твой дом, твой лифт – это всё осталось.

– Я не знаю, как это объяснить. – Шагов развернулся к Виктору, снова с ножом, потом растерянно взглянул на лезвие и отложил нож в сторону. – В заготовке, которую я сохранил с сервера, локация была другая. И персонажи были другие, естественно. Я прописал там себя, идея-то была в том, чтобы тебя разыграть.

– Разыграл, – кисло улыбнулся Виктор. – Логические нестыковки оттуда кто-то выкинул, а всё остальное оставил.

– Значит, это не важно, не критично.

– Не критично – для чего? Не важно – для кого?!

– Для автора скрипта, наверно… Спроси чего полегче.

– Сейчас спрошу, я за тем и приехал. Ты капитана хорошо помнишь? Того, который меня арестовывает и везет в участок.

– Трудно сказать, там полно полиции толчется. Я бегло просматривал, в подробности не вдавался.

Виктор помедлил, сомневаясь, говорить или нет.

– Капитан Коновалов… – выдавил он наконец. – Имя-отчество всё время вылетает. Вроде какой-то Игорь… или Сергей Игоревич. Юмор в том, Лёха, что этот Коновалов теперь мой начальник. Хотя ничего смешного тут нет.

– Какой-то Коновалов, ну и что? – Шагов снова вернулся к стряпне.

– Я был уверен, что ты удивишься, – признался Сигалов, непонимающе глядя другу в затылок. – Я вот, например, испугался. Сначала подумал, опять какая-то хохма с двойным пробуждением. Оказалось – нет, этот человек существует в реальности. С той же внешностью, с тем же именем и фамилией. Только он не капитан полиции.

– Ну и отлично. Если твой начальник не капитан, значит ты не старлей.

– Я с тобой серьезно, а ты…

– А я стараюсь подходить рационально. – Шагов достал из печки шашлык и начал скрупулезно делить мясо по тарелкам. – Про работу ты мне так и не рассказал. Но ты же не кочегаром устраиваешься и не хирургом? Что-то связанное со скриптами, правильно?

– Связанное, – нехотя подтвердил Сигалов.

– Любой профессиональный мир узок. А ваш тем более. И ты в нем варишься с пеленок. Короче, этого Коновалова ты где-то уже видел, просто успел забыть. Но в голове отложилось. И в скрипте ты его подсознательно вставил на место другого персонажа. Там же пустые фреймы кругом, дырки.

– Подсознательно, как же! А через несколько дней встречаю его в офисе.

– Совпадение, пусть и редкое. Но ничего сверхъестественного я здесь не вижу.

– Пойдем. – Сигалов поднялся и поманил Алексея за собой.

– Куда? Остынет же! И давай всё-таки выпьем, а то простудишься.

– Выпьем, выпьем, – мстительно покивал Виктор. – Но сначала ты посмотришь на одну штуку. И объяснишь это рационально. Или уж как получится.

Сигалов повел Алексея в его кабинет и заранее вытянул руку, чтобы сразу же указать на стену, но, переступив через порог, споткнулся, словно наступил в пустоту. Постер был другим – без бойцовской бабы, но с добрым роботом-романтиком. Стальные губы непостижимым образом растянулись в улыбке, а глазные объективы с щеточками в виде длинных ресниц были томно прикрыты. Такого киборга могла бы скреативить Неломайская для своей целевой аудитории, далекой от техники ничуть не менее, чем от замужества.

– Это что?! – возмутился Виктор.

– Это классика, стыдно не знать.

– А где старый плакат?

– Он старше, чем мы с тобой, – заверил Шагов.

– Тот постер, который здесь раньше был, где он?! – потеряв терпение, гаркнул Сигалов.

– Он висит на этом месте с самого начала. Один и тот же. Ты ведь бывал у меня много раз.

– Наверно, я не обращал внимания… – упавшим голосом произнес Виктор и вдруг торопливо приблизился к окну.

Он хотел увидеть дом напротив, но из-за капель на стекле ничего не разглядел.

Шагов медленно подошел сзади и похлопал его по плечу:

– Что с тобой творится?

– Это она, – постучал пальцем по стеклу Сигалов. – В том доме. Мальвина с телескопом. И вот тут тоже была она, – развернулся к стене Виктор. – Раньше была. На плакате. Девчонка с пушкой – это Мальвина. И на месте аварии в голубой тачке ехала тоже она. В первый раз я ее там не заметил, а во второй она вместо меня врезалась в грузовик.

– Ты понимаешь, о чем ты сейчас говоришь? Телескоп, другой постер, который ты якобы у меня видел, авария – это всё детали скрипта. Его нельзя отличить от реальности, вот и ты запутался. Если бы я знал, что простая шутка так сильно заморочит тебе голову…

– Да, слегка похоже на шизу, – рассмеялся Виктор. – Не бойся, голова у меня в порядке. Просто как-то необычно сложилось… В скрипте всего три женских образа, причем первый на таком расстоянии, что его не видно, а второй – вообще рисунок. Но я точно знаю, что это одна и та же девушка.

– Автор скрипта на ней зациклен, вот и всё объяснение.

– Да хрен с ним, с автором! Теперь я тоже на ней зациклен.

– На какой-то придуманной девке? – Шагов строго посмотрел исподлобья.

– Почему на придуманной? Модель для постера могли не рисовать, а использовать реальную.

– Если так, то мы найдем ее за пять секунд. – Алексей дотянулся до стола и взял коммуникатор. – Как называется, помнишь?

– Еще бы! И почему я сам не додумался?

– Потому, что гуманитарии этого не умеют. Ну, название! Что на постере написано?

– «Окунись в Ад».

– Редкостная похабщина, – отозвался Шагов.

– Ага, – удовлетворенно произнес Виктор. – Я думал, ты его специально повесил. Ну, то есть на самом деле. Творческий протест как бы.

– У тебя фантазировать хорошо получается, а думать – не твоё. Нет такого проекта, – без паузы объявил Алексей, показывая белый экран коммуникатора. – Нет и никогда не было.

– Погоди-ка… Вот тут меня не собьешь. Я это название уже слышал, совершенно точно.

– Не слышал ты его, а видел. У меня на стене – в чужом креативе, который я случайно скачал незнамо где и сдуру тебе подсунул, чтобы разыграть. Всё, Витя, тема закрыта! Пошли за стол, давно остыло, небось.

Сигалов вздохнул и отправился за товарищем на кухню.

– Последние дни совсем сумасшедшие какие-то… – выдавил он.

– Рецепт один, другого не существует.

– Выпьем, – подтвердил Виктор.

– Без излишнего усердия, исключительно для профилактики. Тебе же на работу завтра.

– Уже не знаю. Что-то не тянет меня туда.

– А кого тянет? – Шагов уселся на стул и придвинул к себе тарелку. – Конечно, остыло! – сокрушенно проговорил он. – А разогревать нельзя, в какую-то жижу превращается. Натуральный продукт, прямо так и написано.

Алексей посыпал мясо стружкой из листьев салата и, спохватившись, достал бутылку.

– Колись, что за работа, – сказал он, наливая.

– Всё та же, – вяло ответил Сигалов. – Бета-тестер.

– Что с деньгами? – коротко осведомился Шагов.

– Шикарно.

– Тогда в чем проблема? Отвык работать? Напрягает график?

– Всё напрягает. У фирмы нет названия – это нормально?

– Нормально, – кивнул Алексей. – Тебе-то какая разница?

– Система безопасности у них какая-то чокнутая.

– Это же хорошо. Комфортно.

– Я вообще не понимаю, на чем они собираются зарабатывать.

– Тебя это не касается. То, что тебя касается, ты делаешь лучше всех. Сам знаешь. Но тебе об этом нужно постоянно напоминать, иначе ты начинаешь сомневаться.

– Ты такой же.

– Но я в итоге нашел место, где меня ценят. И кажется, для тебя оно тоже наконец-то нашлось. Не прозевай шанс! – Шагов поднял стакан.

Сигалов чокнулся и выпил. Его одолевали глубокие сомнения, но выразить он их не мог. Как только мысль облекалась в слова, она превращалась в пустую отговорку, в ничто. Настоящая причина была не в странности компании и даже не в подозрительной истории с Коноваловым, а в том, что куча мелких вопросов слипалась в огромный ком, и Виктор чувствовал в этом что-то неестественное, какой-то перебор. Он собирался рассказать про девицу без языка, но не стал, предвидя, что Шагов легко найдет объяснение и этому.

– Слушай, Лёх, когда ты последний раз смотрел телевизор? – неожиданно спросил Сигалов.

– Давно, а что?

– Ими еще кто-то пользуется?

– Полно психопатов. Некоторые радио до сих пор слушают.

– А что там идет?

– По телевизору? Без понятия. Возьми да посмотри.

– У меня его нет.

– У меня тоже. И как-то не жаль. – Шагов снова налил обоим виски, увеличив дозу.

Виктор выпил половину, разгоняться не хотелось.

– И еще нужно спросить… – нерешительно начал он. – Когда мы с тобой встретились в скрипте… когда ты в грузовике сидел…

– Ну опять! – простонал Алексей. – Выкинь это из головы. Давай я сотру его, вот прям сейчас. Удалю, чтобы духу не было.

– Успокойся, я просто из любопытства. В тот раз ты сказал, что впереди еще много интересного. Это правда? Что там дальше по сюжету? После аварии.

Шагов потыкал вилкой мясо, без удовольствия прожевал кусок и покосился на бутылку.

– Теперь это уже не кажется таким забавным, – признался он. – А тогда выглядело очень даже весело: перебросить тебя из декадентского сплина в сплошной угар… После аварии с фурой, если тебе удалось бы ее избежать, ты должен был попасть под самолет.

– Это как?

– Авиакатастрофа. Прямо с неба – огромный лайнер. Там уже не свернуть, накрывает всю улицу. А если и от самолета уйдешь, то дальше рушится эстакада. Это уже перед самой полицией, других дорог там нет. Если от авиакатастрофы можно спастись, изменив маршрут, то эстакада такой вариант отсекает.

– Выходит, с каждым разом задача усложняется. Так и должно быть, вообще-то. Всё в рамках жанра.

– Теоретически да. Получается, что добраться до цели ты можешь только пешком. Но ты же арестован. Если начнешь объяснять полиции про самолет и прочее, они тебе не поверят. Попробуешь сбежать – застрелят. Но самое смешное, что цель, к которой ты стремишься изо всех сил, – она ведь заведомо идиотская. Как будто пользователь сам рвется за решетку. Обычно бывает наоборот.

– В полицейском участке находится суперприз?

– Какой там приз?! Новые наручники на день рождения?

– Какой-то всё-таки должен быть. Похоже, не самый очевидный. Иначе сюжет действительно не имеет смысла. А где, ты говоришь, расположен участок?

– Ничего я не говорю, – буркнул Шагов. – Чтобы узнать адрес, нужно загрузить скрипт и пройти его до конца. А это невозможно в принципе, потому что нельзя использовать предыдущий опыт. В этом креативе ты всё воспринимаешь как реальность и прошлых попыток не помнишь.

– А настоящий участок где? – не унимался Виктор. – Который в реальности.

– Настоящий? Да здесь рукой подать.

– Значит, капитан Коновалов вез меня не в полицию.

– Какая разница? По-моему, этот участок – не объект, а просто идея, как горизонт или как закат. До него никто никогда не доберется, поэтому и не важно, где он находится.

– И с самолетом та же история?

– Знаю ли я, где он упадет? Нет. Дальше фуры с апельсинами я не продвинулся. Всегда одна и та же смерть в аварии. Вижу, как вылетают мои мозги… или не мои… Вижу море апельсинов, и на этом – конец. Неинтересно.

– Заранее по карте не посмотреть и безопасный маршрут не составить… А как ты за рулем грузовика оказался? Там же нет выбора персонажа, нет меню, вообще ничего нет.

– Когда я решил, что подсуну тебе этот скрипт как свой собственный, и начал его редактировать, вот тогда и прописал там шофера, чтобы в качестве зрителя поучаствовать. Но он, скорее всего, уже удален. Мы же выяснили, что изменения в скрипте сбрасываются. Не знаю, что тебе понадобилось в том участке, но могу только посочувствовать.

– Понадобилось? Мне?.. Да я в гробу всё это видал! – хмыкнул Сигалов. – Просто удивляюсь: столько усилий вложено, а во что? Ну, погибает персонаж в аварии… или в авиакатастрофе. А зачем? Кому это надо?

– Забыли, – отрезал Шагов, наливая.

– Забили, – поддакнул Виктор.

– И не начинай больше. Хватит об этом.

– Не буду. – Сигалов сделал глоток из стакана и глубокомысленно заявил: – Между прочим, виски ни при чем. Это я сейчас только понял. Грузовик разлитого «Джека» ни на что не повлиял.

– Еще слово, и я сам тебе котелок отрихтую! – Алексей взял квадратную бутылку за горлышко, но в ней оставалось слишком много, чтобы этим играться.

– Ладно, обещаю. – Виктор клятвенно прижал руки к груди, и в кармане, как по сигналу, звякнула трубка.

Он достал коммуникатор и прочитал сообщение.

– Что пишут? – не без ревности поинтересовался Алексей.

– Мила узнала, в какой больнице лежит Туманов.

– Кто такая Мила, кто такой Туманов, и почему он в больнице?

– Мила – это Майская, а Туманов – это Егор, – обронил Виктор, перечитывая текст. – Он после аварии.

– Тоже из ваших? Скриптосочинитель?

– Других я и не знаю. Ты вот только… Но и тебя угораздило вляпаться.

– Я любитель, это не считается.

– Вот и оставайся им. – Сигалов оторвался от трубки и снова взял в руку стакан.

– Я и остаюсь. – Алексей что-то вспомнил и тихо рассмеялся. – В школе я считал, что мы с тобой будем работать вместе. Меня тогда родители записали в кружок. Мне очень нравилось, и я был уверен, что это должно нравиться всем.

– Что за кружок? «Реконфигурация серверов и прочие способы не скучать, прогуливая географию»?

– «Юный океанолог».

– Кто бы мог подумать… – улыбнулся Виктор. – А у меня родители каждый год были новые, и секции – тоже.

– Тебя это страшно напрягало, я знаю.

– Ты о чем?

– О том, что у тебя родители менялись. Ты так комплексовал из-за этого…

– Я?! Наоборот, меня это забавляло. Учителя вечно путались, я мог привести любого взрослого мужика с улицы и объявить его своим отцом. Один раз так и сделал, кстати. Но афера не удалась: мужик был пьяный, просто я тогда не понимал. Да трезвый на его месте и не пошел бы… Но всё равно было весело. – Виктор покачал головой. – Славное увечное детство. Вот так и становятся морфоскриптерами… Съезжу в больницу, навещу Егора, – неожиданно закончил он.

– Выпивший? В больницу? Не солидно.

– По пути развеюсь. Штаны высохли уже. Поеду.

– Значит, ты заходил подсушить портки? – обиделся Шагов. – Даже не ел почти.

– Прочистить мозги я заходил, Лёх. И ты мне помог. Это важнее, чем шашлык. Тем более что шашлык действительно отравный.

Ливень закончился, и до больницы Виктор доехал на удивление быстро. Гораздо больше времени он потратил на ожидание в регистратуре. Информационный терминал не работал, а посетителей заявилась тьма, и за неисправную технику отдувалась одна несчастная женщина, бестолковая как утка. Но Майская назвала только больницу, номер корпуса и палаты они не знала, поэтому выбора у Виктора не оставалось.

Пока Сигалов томился в очереди, он успел рассмотреть все плакаты в холле. Плакаты, ясное дело, агитировали за здоровье, хотя клиника зарабатывала как раз на болезнях, тут была определенная нескладуха. Сначала Виктор подумал, что в скрипте он такого не допустил бы, потом решил, что реальный мир, в отличие от сконструированных сюжетов, полон логических ошибок. И наконец сообразил, что алкоголь из башки еще не выветрился.

Самым безжалостным плакатом оказался антиникотиновый. Фотографии гниющих органов были столь отвратительны, что Виктор отшатнулся. Под снимками следовал список ядовитых веществ, содержащихся в сигарете, – такой длинный, что любой человек, выучивший эти слова наизусть, мог претендовать на ученую степень по химии.

Сигалов пробовал когда-то курить, еще в школе. Ему не понравилось, и он не нашел причин, чтобы продолжать эксперименты. Среди его знакомых курильщиков также не было, поэтому Виктор не представлял, с кем борются эти плакаты.

Хотя нет… Он вспомнил, как курил в скрипте, который ему загрузил Керенский, – вероятно, ради какой-то своей проверки, потому что делать бета-тестеру в том креативе было совершенно нечего. Старый телевизор, не съеденные пирожки с вишней, дождь – вот и всё… Забавное совпадение: в скрипте Сигалов радовался долгожданному ливню и в реальности испытывал те же эмоции. Он даже не огорчился, что промок, – в этом было что-то искреннее и бесшабашное, что-то из детства.

«Надо будет поговорить с Коноваловым, – отметил Виктор. – Эта сигарета в скрипте ничего не добавляет – ни красок, ни действия, а проблем с лицензированием контента будет уйма. Хотя они тоже не вчера родились, чего я их буду учить? У них один лифт стоит дороже, чем вся моя жизнь…»

Впрочем, о работе в безымянной компании Сигалов думал не как о новых перспективах, а как о чем-то уже упущенном, прошедшем. Шагову он объяснить этого не мог, но сам-то понимал и решение в глубине души уже принял, только не успел еще себе в этом признаться.

Чтобы переключиться, Виктор отошел от тошнотворной антитабачной галереи и зацепился взглядом за другой стенд.

«Сенсорная депривация – это прекращение внешнего воздействия на органы чувств. Не нужно этого бояться! Закройте глаза, и вот уже вы подвергаете себя частичной депривации. Ничего страшного, правда? Что же будет, если на время лишить человека всех видов внешнего воздействия?

В медитативной практике это состояние называется самадхи: человек не получает никаких сигналов извне, даже тактильных.

Как это происходит: свето– и звуконепроницаемая камера наполняется плотной жидкостью с температурой человеческого тела, что обеспечивает ощущение невесомости и полной свободы.

Сенсорная депривация запускает весьма интересные процессы. Лишенное какой-либо внешней стимуляции, человеческое сознание начинает работать эффективнее. Вся содержащаяся в памяти информация анализируется и автоматически структурируется. Включается самонастройка и стабилизация психики. И всё это – без вашего участия! Ваше сознание работает само, а вы парите в пустоте и наслаждаетесь чувством единения со Вселенной.

Наша камера самадхи может быть использована как в психотерапевтических целях, так и для оптимизации мыслительных процессов. Особенно помогут сеансы сенсорной депривации тем, кто занят интенсивной интеллектуальной деятельностью и хотел бы существенно повысить свою продуктивность.

Готовитесь к сессии? Сдаете проект? Ощущаете интеллектуальное истощение? Рассчитываете на повышение по службе?

Посетите нашу камеру самадхи в цокольном этаже здания!

Не забудьте предварительно проконсультироваться у вашего врача».

Текст занимал всю отведенную площадь, для картинки места почти не осталось, поэтому фотография депривационной камеры была совсем крошечной. Красно-белая капсула напомнила Виктору космический челнок из типичного фантастического морфоскрипта. И в космосе, и в больничном подвале обтекаемая форма была ничем не оправдана, но так выглядело круче, это безусловно.

– Молодой человек! – окликнула Сигалова очередь на разные голоса.

– Вы читаете или навещаете? – спросила женщина в регистратуре.

– Совмещаю, – ответил Виктор.

Узнав номер палаты, он миновал длинный переход между корпусами и оказался в коридоре, таком же длинном. Вышагивая по идеально чистому кафелю, Сигалов невольно вспомнил ту ночь: позади горел полный трупов дом, впереди была дорога сквозь лес. Виктор шел по ней так же быстро и сосредоточенно, как сейчас, но тогда его попутчиком был страх, а сегодня – гнев.

Когда он взялся за дверную ручку, от благостной дымки, возникшей из стакана «Джека Дэниэлса», не осталось и следа.

Палата у Егора была неплохая – одноместная, похожая на средний гостиничный номер. Монитор над кроватью транслировал разноцветные графики, в углу стоял какой-то выключенный аппарат – и то и другое казалось всего лишь необходимой в больничных стенах условностью.

Туманов лежал с закрытыми глазами, лоб был прикрыт полотенцем, словно он страдал от мигрени. Виктор осторожно приподнял край и обнаружил под ним немуль. Уже не церемонясь, он снял с Егора обруч и дождался, пока тот сориентируется в изменившемся пространстве.

– Развлекаешься? – осведомился Виктор.

– Вообще-то, мне нельзя, но здесь такая тоска… – пустился в объяснения Туманов.

– Привет от Лаврика, – перебил Сигалов.

– Что? – с заминкой сказал Егор.

Имя он расслышал и, конечно, узнал. Он только не мог понять, в каком качестве к нему явился Виктор, – как провокатор или как новый коллега. Всё это отразилось на его румяном лице с цветущими младенческими щечками, которые до сих пор умудрялись избегать знакомства с бритвой.

– Лаврик скучает, – процедил Сигалов. – Ждет тебя в студии. Бизнес простаивает, нехорошо. Юзеры волнуются, без свежих кишок им не по себе.

– Вообще не понимаю, о чём ты! – заявил Туманов. Прозвучало неубедительно, но теперь он, по крайней мере, знал, в каком русле пойдет разговор. – Ты спятил, Витя? Приперся к больному человеку, грузишь его каким-то бредом!

Сигалов огляделся, придвинул стул и сел у кровати.

– Палата изнутри не запирается? Жаль.

Егор, перебирая ногами и комкая одеяло, начал как будто бы отползать, но лишь прессовал головой подушку. Портативная рабочая станция, вряд ли рекомендованная пациентам с сотрясением мозга, упала на пол и, судя по звуку, разбилась. Туманова это нисколько не обеспокоило.

– А еще привет тебе от Максимова. И от Левашова тоже. Оба ждут не дождутся, когда ты им компанию составишь. Знаешь где? Знаешь, сука?! – оглушительно прошипел Виктор. – В земле. Даже не в могиле, а где-то в яме, в лесу. Или, может, в пруду с камнем на шее, если там есть водоемы. Я как-то не успел ознакомиться с окрестностями.

– Что ты городишь?..

– Не звонили тебе эти парни, нет? Максимов и Левашов, твои протеже, молодые перспективные авторы. Не благодарили за работенку, которую ты им подкинул? Хотя ты же их не спрашивал, да? Если и меня не спросил, то их с какой стати? Взял и ткнул пальцем: годится, пакуйте.

– Я ничего этого не знал! – Егор замотал побелевшими щеками и тоже перешел на шепот. – Какие?.. Какие могилы?! Ты что?..

– Следующим должны были закопать меня. А за мной кого-нибудь еще. Кого бы ты порекомендовал? Кто бы это ни был, его тоже убили бы. Сказать почему? Потому, что с этой паскудной работой никто, кроме тебя, справиться не в состоянии. Ни один нормальный человек не сможет воображать, как он убивает ребенка, как… – Сигалова замутило, он прикрыл глаза и с трудом сглотнул. – Видеть всю эту кровь, весь этот ужас… Купаться в этом и испытывать радость… Не может никто. Это за пределами. Один ты такой фантазер, другого еще не сделали.

– Про Максимова – это точно? Я не думал… Лаврик мужик жесткий, но чтобы до такой степени… Я не знал, клянусь!

– Ну понятно, рабочие вопросы Лаврик решает сам, в рабочем порядке, а у тебя – чистое вдохновение. Только контент, и ничего больше.

– Ты думаешь, мне это нравилось?! – вскинулся Егор. – Или думаешь, я сам всё это креативил? Да я бы не смог! Меня тоже рвало. Это неправда, что человек ко всему привыкает. К некоторым вещам привыкнуть нельзя никогда. Для Лаврика сочиняют конченые психопаты. Совсем рехнувшиеся, бесповоротно. Он набирал морфоскриптеров среди клиентов психушек. Только какие из них скриптеры… Половина двух слов связать не может, самую примитивную мысль выразить не способны. Лаврик использовал свои связи в полиции, составлял целые списки разных психов, которым тюрьму заменили на лечение или у которых не доказана вина. И вот эти больные мрази сидят и выдают свои грезы. Но там даже не полуфабрикаты… Там какая-то размазанная блевотина! И ей нужно придать форму – иначе скрипт не то что не купят, он вообще не будет работать. Ты же видел? Ты видел это? Да?..

У Туманова сорвался голос. Сдерживая кашель, он медленно вдохнул, и Виктор увидел, как у него из уголка глаза скатилась слеза – и впиталась в подушку.

Егор молча смотрел на Сигалова и искал хоть какого-то понимания, словно убийца, который всё равно не перестал быть человеком, а значит, тоже имел право на сочувствие. Виктор не считал себя судьей. Он даже не отдавал себе отчета, зачем приехал к Туманову. Когда только ехал, это казалось единственно возможным – посмотреть в глаза, всё высказать, сжечь презрением. Теперь же, глядя на раздавленного Егора, он и сам растерялся.

– Да, – наконец ответил Виктор. – Контент я видел.

– Последние недели я уже не жил, а существовал. Как зомби. Мне это снилось каждую ночь… И снится до сих пор. Каждую ночь всё это возвращается… Недавно я топил на скутере, разогнался лихо, было страшновато… И я вдруг подумал: а что, если сейчас всё закончится? Камешек под колесо – и прощай, мир. Это будет хорошо или плохо? Вот серьезно, я прям так и поставил вопрос: нужно мне бояться смерти, или мне, наоборот, к ней нужно стремиться? Ведь она меня освободит. Потому что взять и уйти от Лаврика нельзя, и в КСБ сдаваться нельзя, и продолжать так жить – невозможно. И, в общем, я ответил себе на тот вопрос. Не стал тормозить. Летел и ждал, когда что-нибудь случится. В итоге так и вышло: случилось. Но у меня даже синяков не осталось, представляешь? Вынесло на газон, а там кусты, и я застрял в них… вот как в своей жизни. Как рыба в сетке. Меня спасатели вытаскивали, сам не вылез бы. Тогда и родилась идея: свидетелей была куча, в больницу на осмотр по-любому отвезут, а там уже по обстоятельствам…

– Обстоятельства сложились неплохо, судя по всему. Сколько врачу платишь? Дорого, наверно? Хотя чего тебе о деньгах волноваться. У тебя их вагон. Честно заработанных, о которых не стыдно рассказать и друзьям, и Комитету. Как ты умудрился влипнуть в такую грязь?

– Да как все влипают… – вздохнул Туманов. – Постепенно, Витя. Постепенно и незаметно. Надоели вечные долги. Случайное знакомство, слово за слово, и вот я уже редактирую нейромедиаторы. Да ладно, электронными наркотиками кто только не занимался. Это почти не грех. Половина наших так подрабатывала, пока «Гипностик» на ноги не встал. Потом возник Лаврик. Зачем, говорит, ты с этой шпаной общаешься, риска много, а денег никаких. Давай, говорит, чего посерьезней попробуешь. Ну, я попробовал… Вначале он самое легкое мне давал. Хотелось вымыться после таких креативов, но всё-таки было терпимо. Дохлые кошки, мухи, какие-то внутренности… Паршиво, да, но зато я свои проблемы решил. Жизнь стала налаживаться. А когда она налаживается, то идти на понижение очень неохота, знаешь ли. Проще понижать свой порог чувствительности. Пока до самого дна не дойдешь.

– И когда ты оказался в больнице якобы с сотрясением мозга, Лаврик потребовал, чтобы ты обеспечил себе замену?

– Да, но я же не знал, что так обернется! – жарко произнес Егор.

– Сам уйти от Лаврика не мог, а у других, стало быть, такая возможность откуда-то появится. Внезапно.

– Он мне никогда не угрожал убийством. Лаврик просто намекал – мол, у него на меня столько материалов накопилось, что дальше наш путь только вместе, разойтись уже не получится. Я думал, у Максимова с Левашовым будет выбор, влезать или не влезать в эту тему. Конечно, я надеялся, что они согласятся… – Егор опустил глаза. – Надеялся, что Лаврик не пожадничает и сумеет их мотивировать как надо. А потом это будет уже их проблема, не моя. Они займут мое место, а я соскочу и буду жить дальше без того ада.

– А тебя не смутило, что он потребовал одного, потом другого, потом третьего?

– Я ему сразу Левашова и Максимова назвал. Через неделю он снова позвонил и сказал, что парни старательные, но им не хватает опыта, а посоветоваться не с кем по понятным причинам. Сказал, что нужен скриптер моего уровня. Не то чтобы начальник для пацанов, а как бы куратор.

– Как бы куратор… – мрачно повторил Виктор и, поднявшись со стула, медленно подошел к окну. – Куратор. Как бы.

– И после этого, извини, у тебя уже не было шансов остаться в стороне. Морфоскриптер не хуже меня – это ты. Все другие хуже, я так считаю. Лаврик много расспрашивал о тебе, и я решил, что он хочет произвести на тебя впечатление. Ну в самом деле: если собираешься вырывать человеку ногти или грозить ножом – не всё ли равно, какая музыка ему нравится? Лаврик интересовался всем, вообще всем, любыми подробностями. Я даже сказал ему, что ты любишь вишневый сок. Это еще с тех времен, помнишь, когда мы водку пить не могли и разбавляли ее чем попало. – Туманов невольно заулыбался. – Потом валялись, как кегли, и Неломайская лежала рядом, но ни у кого не было сил дотянуться. Какие были времена, эх! И куда всё ушло… Мне уже как будто девяносто.

Егор замолчал, кусая губу и болезненно щурясь. Сигалов продолжал стоять и смотреть на парк за окном. Так прошло минут пять, если не больше, пока Туманов не спросил:

– Что собираешься делать? Сообщишь в полицию? Или в Комитет?

– Нет, – не оборачиваясь, ответил Виктор. – Максимова с Левашовым это не воскресит, а тебя я топить не хочу. Сам удивляюсь, но… Нет, не хочу.

– Как ты умудрился вырваться от Лаврика?

– Долгая история. Друзья помогли.

– Вот бы мне таких друзей. И как мне теперь?.. Лаврику всё еще нужен бета-тестер, а вечно симулировать я не смогу. А возвращаться к нему… Я уже знаю, куда ведет эта дорога.

Сигалов задумался, говорить ли о пожаре в подпольной студии. Мертвого Лаврика он не видел, но он и не все комнаты обошел. Ему хотелось ободрить Туманова, но так, чтобы не создавать иллюзий.

– Сам решай, – сказал Виктор и двинулся к выходу. – Между прочим! – спохватился он в дверях. – У вас тут внизу плакатик висит про сенсорную депривацию. Что об этом говорит твой коррумпированный доктор? Рекомендует, нет?

– По работе интересуешься? – смекнул Туманов. – Я это пробовал еще давно и не здесь. Надеялся оптимизировать сознание и стать в два раза гениальней. Не получилось. Первые часы нормально: расслабляешься, галлюцинации забавные. А потом может так накрыть, что не обрадуешься. Ничего нового не происходит, но ты начинаешь верить чувствам сильней, чем разуму. В смысле, ты по-прежнему понимаешь, что лежишь в корыте, но-о… – Егор замялся, перебирая в руках немуль, как четки. – Но это понимание отодвигается куда-то на второй план. Галлюцинации превращаются в основную реальность, с какого-то момента ты уже воспринимаешь их всерьез, ты живешь в этом мире. И я боюсь, что оттуда можно не вернуться. Короче говоря, Витя, забудь об этой хрени. Может, там правда мозги активизируются, но побочных эффектов гораздо больше. Увлекаться не советую, – напутствовал Туманов.

Всю дорогу домой Сигалова разрывали противоречивые чувства. Он точно знал, что сдавать Егора не будет, потому что единственным последствием такого шага окажется тюремный срок для старого знакомого. Счастливей это никого не сделает. Но и прикидываться, что ничего не случилось, Виктор тоже не мог. Оставалось утешаться тем, что кто-то разобрался со студией Лаврика по-своему, хотя вряд ли убийство кучи народа было более нравственным, чем занятие самого Лаврика.

Виктор пытался избавиться от этих бесполезных закольцованных мыслей, но у него не получалось, и за домашнюю рабочую станцию он уселся в том же смятении.

К своему Гиперскрипту Сигалов не прикасался уже несколько дней, но он никуда не спешил, потому что знал, что всё равно не успеет. Скрипт, равный реальному миру, должен был содержать гигантский объем информации, и создание такого проекта смахивало на безнадежное строительство лестницы в небо. Именно этим Виктор и занимался. К работе над Гиперскриптом он относился не как к возделыванию картофельного поля, а как к медитативной возне с клумбой: никакого практического значения это не имело. Сигалов сочинял Гиперскрипт не ради результата, а ради самого процесса, в этом и заключался его смысл. Хотя правильней было говорить об иллюзии смысла, но Виктор как никто понимал, что любой смысл – это и есть иллюзия, призванная объяснить и оправдать человеческое существование. Просто большинство обманывалось невольно и совершенно искренне, а Сигалов это делал осознанно. Еще и поэтому он не стал придумывать громких названий, а присвоил первое, какое пришло в голову, – слово, отражавшее скорее масштаб, чем суть проекта.

Виктор обнаружил, что сидит без толку уже полчаса, и, надев обруч, запустил отладочную программу. Гиперскрипт как был пустой заготовкой, так и оставался ею по сей день. Сигалов попробовал сосредоточиться на чем-нибудь конкретном, осязаемом. Вот, например, ливень: он еще не выветрился из памяти, он был такой яркий… Виктор зарычал от бессилия. Слово «яркий» не помогало воссоздать ощущения, скорее оно лишь мешало.

То ли дело – скрипт, показанный Керенским. Сигалов вспомнил, как потоки воды хлестали в окно, как гуляли волны из капель… будто пшеница на ветру. И ведь кто-то сумел это выразить. Дождь получился абсолютно правдоподобным, ничем не хуже того, под который Виктор попал на улице. Он был как настоящий. Сигалову захотелось посмотреть на него снова, принюхаться, разобрать по винтикам и узнать, из чего он собран.

А пыль! Пыль на экране никчемного телевизора, которую он зачем-то стер. Она казалась теплой и жирной, с мельчайшими песчинками, она скатывалась в крошечные веретенца, – возможно, в ней был пух или какие-то волокна… Виктор представил, сколько времени ему понадобилось бы на создание такой богатой фактуры, – и всё ради какой-то пыли… В креативе Лёхи Шагова – с фикусом и с ружьем на стене – тоже была пыль, но совсем другая, она ничего не значила. А в скрипте, увиденном на новой работе, пыль воспринималась как часть реальности. И ливень тоже. И многое другое, даже вонючая сигарета.

«На новой работе?..» – поймал себя Сигалов.

Он с отвращением снял немуль.

Виктор не принимал этого решения, оно пришло само. Нагло вторглось в его не слишком уютную, но привычную жизнь. У Сигалова не осталось выбора: он должен был вернуться в тот морфоскрипт. Одна мысль о том, что он сможет работать с контентом такого уровня, могла бы погнать его на край света, босиком по углям.

Отбросив обруч на стол, Виктор включил монитор и принялся просматривать свои скрипты в визуальном режиме. Без какой-либо цели он вяло раскрывал и схлопывал директории, закапываясь всё глубже в архив. Вот прошлогоднее, вот пятилетней давности, а вот совсем раннее. Только черновики, ни одной законченной вещи. Какие-то наивные идеи. Дойдя до самых истоков, Сигалов повозил курсором и собрался уже выключать монитор, когда вдруг заметил, что бездумно выделяет одну и ту же строку в списке.

«Окунись в Ад».

Он оставил курсор в покое, и на экране всплыла подсказка:

«Московский гуманитарный центр детского развития. Секция мультимедийного творчества. Виктор Сигалов, 12 лет».

Черный люксовый автомобиль с тонированными стеклами стоял у дома не случайно. Как только Виктор вышел на улицу, задняя дверь машины, тяжелая и сияющая, медленно распахнулась. Сигалов не стал ломаться, хотя такого он никак не ожидал.

В машине, просматривая бумаги, сидел Коновалов. При появлении Виктора он быстро сложил листы и сунул их во внутренний карман пиджака – точь-в-точь как капитан полиции, убиравший в плащ коммуникатор.

– Старая школа? – кивнул Сигалов на документы.

– Здравствуйте, Виктор, – ответил куратор. – Бейджик не забыли? Тогда садитесь, едем работать. И зря нарядились, – добавил он, косясь на костюм Сигалова. – Вы же не офисный сотрудник. Вам весь день на спине трудиться.

Виктор не сразу сообразил, что куратор говорит о лежачем кресле с подключенным через шнур немулем. Шутка ему показалась посредственной, в духе того следователя. Он никак не мог отделаться от этой навязчивой ассоциации, и Коновалов – тутошний, не вымышленный, – словно специально подливал масла. Кроме того, они, как и в скрипте, сидели в машине сзади, только теперь Сигалов оказался с правой стороны, хотя вряд ли это что-то меняло.

Что еще злило Виктора, так это неспособность понять, в каком куратор пребывает настроении. Ну и самое главное – он, убей, не мог вспомнить имя-отчество нового начальника.

– И какой же я сотрудник? – спросил Виктор после паузы.

– Не понял, – обронил куратор.

– Если я не офисный сотрудник, то какой?

Коновалов тоже помолчал и придавил кнопку в подлокотнике. Из единой спинки переднего сиденья начало медленно выползать звуконепроницаемое стекло. Куратор, не раскрывая рта, педантично ждал. Сигалов тоже невольно следил за подъемом переборки, сравнивая ее с решеткой в полицейском автомобиле. Когда от края до потолка оставалось сантиметров десять, водитель отрывисто бросил:

– Игорь Сергеевич, мы сегодня спешим?

Виктор вознес хвалу небесам и пожалел, что не может постучать себя по лбу.

– Сегодня как раз не торопимся, – отозвался Коновалов. Затем зафиксировал взглядом, как стекло вошло в глубокий паз, и повернул голову к Виктору: – Довольно ценный.

– Что?.. – переспросил тот.

– Вы хотели знать, какой вы сотрудник. Я отвечаю: ценный.

– Игорь Сергеевич, а можно еще кое-что уточнить?

– Я бы предпочел перейти на «ты», – внезапно заявил куратор.

Виктор неловко засмеялся:

– Если вы меня будете называть на «ты», это в порядке вещей. Но если я вас буду на «ты»…

– Я это и имел в виду. Я тебя буду называть на «ты», а ты меня, конечно, на «вы». Я же тебе в отцы гожусь, Витя.

«Ну точно капитан Коновалов, прям близнецы-братья», – решил Виктор и пожал неожиданно крепкую ладонь.

– Я не уловил, Игорь Сергеевич, как называется наша компания…

– Приятно слышать, что для тебя она уже наша, – удовлетворенно произнес куратор, и на этом его ответ закончился.

– То есть названия действительно нет? – помедлив, уточнил Виктор.

Коновалов посмотрел на него с иронией.

– Это единственное, что тебя волнует? Я думал, мы поговорим о скрипте, ты поделишься впечатлениями, обсудим. Это, собственно, и входит в твои обязанности: делиться впечатлениями. Редактировать его ты не сможешь.

– Отчеты в письменном виде? – спросил Сигалов, указывая на слегка оттопыренный лацкан Коновалова.

– Нет, бумаги для Керенского. Вот Александр Александрович – он у нас и впрямь старой закалки боец. А я человек попроще, мне можно в устной форме докладывать.

– Волнует меня на самом деле многое. Мне очень хотелось бы знать, чей это креатив, кто автор.

– Это не креатив, это морфоскрипт, – сухо произнес Коновалов.

– Я понимаю, но у нас так принято…

– Креатив, Витя, это всё что угодно, любой выплеск творческой энергии. Какой-нибудь охламон сбежит с уроков, намалюет на заборе голую тетеньку – и вот уже, видишь ли, креатив. Другой зарифмует четыре строчки – и снова креатив. Ни к чему подобному мы не имеем отношения. Мы занимаемся серьезным и ответственным делом.

«Тоже мне простой парень, – подумал Виктор с нарастающим раздражением. – Небось, отставной вояка или как тот Коновалов – полицейский на пенсии. Собрался мне тут про творчество пояснять, ну охренеть вообще…»

– И кроме того, я не очень понял, как вы планируете продавать этот морфоскрипт, – последнее слово Сигалов выговорил с демонстративным усердием. – Он хорош, местами просто великолепен, но там ведь ничего не происходит. Пользователям нужно движение – из пункта А в пункт Б, что бы это ни значило. А в вашем морфоскрипте движения нет, и мотивации – тоже.

– Кто тебе сказал, что мы собираемся его продавать? – в вопросе Коновалова прозвучало даже не удивление, а скорее возмущение. – Мы не издающий лейбл, у нас другие задачи.

«Ну да, если бы они выпускали контент для пользователей, без бренда они бы точно не обошлись, – сообразил Виктор. И мысленно себя поправил: – Мы. Не они, а мы. Надо привыкать».

– Мы не «Гипностик», – подхватил куратор, словно услышал его мысли. – Мы работаем не на рынок, а на себя. И наш морфоскрипт – это не… – замялся он, подбирая сравнение. – Это не картофельное поле, с которого необходимо завтра же собрать урожай. Это нечто большее.

Сигалов не ответил, и в салоне повисла тишина. Куратор молча смотрел в свое окно, а Виктор – в свое. В такси тонировка была запрещена, а в автобусах стекла затемнялись иначе, сверху вниз, и не настолько сильно. Отсюда же, из лимузина, город казался каким-то предпраздничным, он внушал ощущение уверенности и покоя.

Водитель неспешно двигался в плотном потоке. Вероятно, куратор не впервые проводил в машине воспитательную беседу, которую он по каким-то причинам не хотел переносить в офис. Только этим и можно было объяснить то, что Виктора везли на работу в автомобиле представительского класса. Он, естественно, не рассчитывал, что это будет повторяться ежедневно.

– Такое впечатление, что других вопросов у тебя нет, – неодобрительно произнес Коновалов.

– Есть, и много, – тут же откликнулся Виктор. – Но вы пока ни на один не ответили. – Он закончил фразу с улыбкой, чтобы это не выглядело совсем уж по-хамски.

– Сам морфоскрипт не показался тебе необычным?

– Там нет элементов управления, – кивнул Сигалов. – Нет пользовательского меню и нет даже отладочного. Он загружается не как скрипт, а как подобие реальности, и так же воспринимается изнутри. Сделано качественно, очень убедительно.

– Я думал, в первую очередь ты захочешь поговорить именно об этом, о твоей работе, а не о том, какая у нас бизнес-стратегия. – Коновалов развернулся к Виктору и закинул ногу на ногу. – Может быть, тебе трудно поверить, что это вообще возможно. В обычных мультимедийных продуктах такого глубокого погружения не происходит. Пользователь продолжает осознавать, где он находится, и он в любой момент может остановить скрипт. А у нас контрольного меню нет, потому что оно бесполезно. О нем никто даже не вспомнит. Никто ведь не ищет кнопок в реальности… не станет искать и в нашем морфоскрипте.

Сигалов слушал, плотно сжав губы. Чутье подсказывало, что упоминать Шагова с его краденым скриптом не нужно. Куратор говорил о безымянном проекте безымянной компании как о чем-то совершенно уникальном, и разочаровывать его не хотелось.

– Для выхода мы используем простой таймер, – продолжал Коновалов. – Через полчаса рабочая станция форсированно выгружает скрипт. Тридцать минут – это обычное время, но его можно менять в любую сторону. Хотя увеличивать интервал не имеет смысла. Людям трудно удержать в памяти много подробностей, а именно они-то нам и нужны.

– Я бы не сказал, что мне трудно, – признался Сигалов. – Я в прошлый раз тоже полчаса там пробыл?

– Полтора, – торжествующе объявил куратор. – И думаю, для тебя это не предел.

– Я тоже так думаю. Но там нечего делать, там всё статично.

– Сегодня ты убедишься, что это не так. Я планирую продержать тебя в морфоскрипте столько, сколько ты выдержишь.

– А чего там выдерживать? Главное, сколько мочевой пузырь выдержит.

– Это неизбежные издержки. За тобой поухаживают.

Виктор помрачнел. Воображение тут же нарисовало малоэстетичную картину: он лежит в кресле весь обделанный, а молоденькая медсестра – не исключено, с отрезанным языком, – брезгливо стаскивает с него мокрые брюки.

Куратор, видимо, угадав опасения Сигалова, поспешил успокоить:

– Наденешь большой подгузник, накроешься одеялом. Женщин поблизости не будет. Послушай, ты совершенно не о том волнуешься. Представь, как тренировались на центрифуге первые космонавты. После них всё было в дерьме и рвоте, но разве это важно? Они были героями, они проложили путь всем остальным.

– Да зачем подгузник-то? Когда понадобится, я прервусь, сам схожу куда надо. Потом вернусь и будем продолжать.

– Как это ты прервешься? – не понял Коновалов. – Опции выхода в морфоскрипте нет! Да если бы и была, тебе в голову не пришло бы ее там искать.

– Смерть персонажа – всегда выход.

– Это если ты ощущаешь себя персонажем. Но в морфоскрипте ты обыкновенный человек, и тебе придется покончить с собой по-настоящему! Выброситься в окно, чтобы пойти отлить, – это, конечно, оригинально… Да и о чем мы рассуждаем? – спохватился куратор. – Как ты определишь, что тебе пора в сортир?

– Когда я находился в вашем морфоскрипте, я это осознавал. – Виктор понял, что тянуть больше нельзя, иначе есть риск протрепаться о Шагове. – Вначале действительно была уверенность, что мир вокруг реален. Я находился в какой-то квартире. Ждал, когда в микроволновке приготовятся пирожки, и собирался посмотреть телевизор. Не знаю даже зачем. Потом что-то нахлынуло… Было очень плохо. Примерно как напиться вдрызг с высокой температурой… нет, хуже. Гораздо хуже. Потом это прошло, и я стал воспринимать скрипт как… ну, как обычный скрипт, в общем-то. Вызвать меню я не успел… вернее, не успел узнать, что его там нет. Через пару минут вы сняли с меня немуль.

Куратор сидел неподвижно, впитывая каждое слово и пристально глядя Сигалову в глаза.

– Почему ты не сказал сразу?

– Вы не спрашивали.

– Как мне могло прийти в голову спросить о таком?!

– А как мне могло прийти в голову, что моя реакция на скрипт отличается от стандартной, если мне не с чем сравнивать, потому что ничего подобного я никогда раньше не пробовал? – закончив фразу, Виктор мысленно выдохнул: кажется, не прокололся.

Коновалов медленно перевел взгляд на затылок водителя, будто желал удостовериться, что из-за перегородки тот ничего не услышал.

– Продолжай, – осторожно произнес он. – Когда ты понял, что находишься в скрипте, что ты чувствовал? Разочарование? Панику?

– Нет… кажется, нет. В первую очередь это было облегчение, потому что и стены шатались, и ноги отнимались, и вообще я чувствовал, что схожу с ума… Не могу даже передать. Когда всё прошло, я, естественно, обрадовался. Вот это и было первым впечатлением. А насколько я удивился… Да не особо. Идея такого морфоскрипта – на поверхности. Если можно обманывать чувства на пятьдесят процентов, почему нельзя на все сто? Не представляю, как это реализовано технически, но я знал, что однажды кто-нибудь сумеет добиться такого эффекта. Вы это сделали первыми, поэтому я… – Виктор обвел руками салон, – еду на работу к вам, а не куда-то еще.

– Что ж, прекрасная новость, – сказал Коновалов. – Мы сможем расширить круг задач. Попробуем прямо сегодня? – Он заговорщически прищурился.

– Я не возражаю. Мне бы только понять, чего вы от меня ждете.

– Если при загрузке морфоскрипта ты продолжаешь помнить, что это лишь скрипт, у тебя остается свобода воли. Ты можешь действовать вне прописанного сценария.

– Конечно, а как иначе?

– Увидишь еще, как оно бывает… иначе… – со вздохом ответил куратор.

– Ну так что, мне искать ошибки? Исправлять?

– Нет, не исправлять. Ты не сможешь. Но искать – да, для этого ты нам и нужен.

– Уточните, Игорь Сергеевич, – не выдержал Сигалов. – Мы же почти приехали, а я до сих пор не понял, зачем меня наняли. О чем вы говорите, какого рода ошибки? Сюжетные, фактические, технические? На что мне обращать внимание?

– Всё дело в том, Витя, что если бы я мог сформулировать задачу одной фразой или расписать ее по пунктам, мы бы не искали высококлассного морфоскриптера.

Сигалов проглотил «высококлассного» и благодарно моргнул, ожидая продолжения.

– Тебе нужно искать ошибки не в скрипте. Ищи их в мире, который там построен. – На лице у куратора отобразились муки из-за неспособности выразиться более ясно. – Всё подозрительное, странное, неправильное… Наверняка это будет что-то мелкое, незаметное. Не рассчитывай найти зеленое небо или синюю траву. Такого там нет, а если и появится, это обнаружат без тебя. Глобальные несоответствия заметит любой, а тебе нужно смотреть на частности. Возможно, это будет что-то субъективное… Всё, что тебя смутит, буквально всё.

– Искать провокации, – подытожил Виктор. – Так бы сразу и сказали.

– Провокации? – недоуменно буркнул Коновалов.

– То, что вписывается в рамки реальности, но противоречит логике. – Сигалов снова беззастенчиво процитировал Лёхины объяснения.

– Да, провокации, – еще раз повторил Коновалов, будто влюбившись в это слово. – Похоже, ты тот, кого нам не хватало.

– В этом нет ничего сложного. – Виктор почувствовал, что его румянец смущения и гордости добрался уже до затылка.

– Для человека, воспринимающего морфоскрипт как реальность, это почти невозможно. В жизни мы часто видим парадоксы, нелепицы и всякие подозрительные совпадения. И внушаем себе, что так должно быть, что в этом нет ничего необычного. Защитная реакция психики. В морфоскрипте она работает точно так же: если люди видят незначительные ошибки, то не обращают на них внимания или бессознательно объясняют себе, что такое отклонение допустимо. Будем надеяться, твои способности помогут взглянуть на это с новой стороны.

– А много таких ошибок уже найдено?

– Пока ни одной.

– Может, их там и нет?

– Может, и нет. Но мы продолжаем искать, это наша работа. Твоя, – уточнил куратор, ткнув Сигалова пальцем в грудь.

Нельзя сказать, что такой ответ Виктора устроил. Лучше бы Коновалов отбрехался или вовсе промолчал, игнорировать прямые вопросы у него получалось неплохо. А теперь выходило, что бета-тестирование превратилось в самоцель и люди занимаются пустой работой – поиском того, чего никто ни видел. Это было либо перфекционизмом на грани паранойи, либо тем самым, о чем и говорил куратор, – нарушением элементарной логики.

«Хотели, чтобы я нашел вам провокацию? – подумал Сигалов. – То, чем вы занимаетесь, и есть натуральная провокация. Вы можете как угодно обосновать свое занятие, но смысла в нем от этого не прибавится».

Впрочем, оплату бесполезной работы обещали вполне приличную, об этом Виктор тоже не забыл. А кроме того, ему хотелось снова побывать в том скрипте – даже если и в подгузнике.

За тонированным окном продолжала уплывать Москва – утренняя, но сумрачная. Почти нереальная. Сигалов узнал район, до офиса было уже рукой подать, и ему стало жаль: он с удовольствием покатался бы в лимузине еще.

Машина подкатила к двухэтажному строению, Виктор открыл дверь, и в глаза ударило нестерпимо яркое солнце. Он зажмурился и заслонился рукой – и вот так, словно спасаясь от дождя, дошел до подъезда.

Вместе с Коноваловым они проделали тот же путь – мимо декоративного охранника, через сейфовый лифт и затем по коридору до нового лифта, но в итоге оказались совсем не там, куда Виктор попал при первом визите. Взмыленных работников не было, и прозрачных клетушек, где они могли бы исступленно трудиться, не было тоже. Сигалов оказался в огромном помещении с голым бетонным полом и такими же стенами. Пространство было пустым и гулким даже на вид.

– Этаж пониже, – предсказуемо пояснил куратор.

– И сколько их еще внизу?

– Без особой необходимости ты сюда спускаться не будешь. Ты и не сможешь, но на всякий случай я тебя предупредил. Здесь всё то же самое, только контроля больше.

Виктор невольно огляделся, и ему показалось, что в дальней стене, серо-зеленой от сырости, что-то блеснуло.

– Да-да… – обронил куратор. – Здесь нет слепых зон. Всех камер даже я не знаю, но их много. Не отставай.

Коновалов торопливо направился к противоположному углу. Давящий низкий потолок с обыкновенными неоновыми лампами отражал звук шагов и разносил их вширь. Сигалов с куратором пересекли площадку по диагонали и снова вошли в офисную часть с кабинетами и ворсистым покрытием на полу. Лишних людей здесь не было. На всём пути попался только один человек – всклокоченный мужчина средних лет в помятой синей форме.

– Офицера никогда не видел? – процедил Коновалов, заметив реакцию Виктора.

– Небритых полковников – нет, не доводилось.

– С дежурства идет. Мы сотрудничаем. Иногда. С некоторыми структурами, – по чайной ложке выдал куратор.

Сигалова вдруг разобрала досада. Вся эта показуха с секретностью и многозначительным молчанием ему порядком надоела еще в первый день. Он начал подозревать, что его просто дурят, что полковник авиации, дежурящий в подвале, – это такой же цирк, как и банковский лифт с задержкой, а бетонные стены, оставшиеся позади, – всего лишь подземный гараж. Правда, Виктор так и не смог себе ответить, зачем Коновалову понадобилось кого-то разыгрывать.

Куратор привел его в небольшую комнату, похожую на больничную палату, – всамделишную, а не как у симулянта Егорки Туманова. В палате уже находились двое мужчин в белых халатах – постарше и помоложе, ровесник Виктора.

Вместо откидного кресла здесь стояла высокая кровать на колесиках, уже застеленная. У изголовья примостилась капельница с тремя подвешенными емкостями. Рядом на белой тумбе Сигалов увидел готовый к работе дефибриллятор.

– Это еще ни разу не понадобилось, – успокоил куратор.

На подставке возле кровати лежал немуль со шнуром, уходившим прямо в стену.

– Здесь мы пытались проводить более длительные сессии, – объявил Коновалов. – Результатов не добились, но оборудование решили не разбирать. Наверно, ждали тебя. – Он непроницаемо улыбнулся. – Надеюсь, не напрасно.

В углу Сигалов обнаружил вскрытую коробку с подгузниками для взрослых и лишь сейчас окончательно понял, что куратор не шутил – ни единым словом.

Ощущение карнавала мгновенно рассеялось. Не клоунада – работа. Действительно серьезная. Не исключено, опасная.

– Вон там туалет, – Коновалов указал на задернутую шторку. – Там же и душ, если всё-таки понадобится. Хочешь – раздевайся, хочешь – ложись так.

– Я бы советовал раздеться, – сказал врач.

– Мы по особой программе, – ответил куратор, и мужчина в халате опустил глаза, показывая, что больше встревать не намерен.

Виктор обошел каталку, разулся, снял пиджак и улегся поверх одеяла.

– Ну, в общем, я готов, – заявил он, протягивая руку к немулю.

– Секундочку! – Медик дал знак ассистенту, и тот надел Сигалову на оба запястья резиновые манжеты с датчиками.

«Почти как наручники, – отметил Виктор. – Нет. Никакие это не наручники. И хватит уже бредить!»

– Мы будем здесь, с тобой, – сказал Коновалов. – Продержись там как можно дольше. Успехов. Или ни пуха? Не знаю, что пожелать. Валяй, в общем.

Сигалов натянул обруч и показал большой палец:

– Поехали!

Мелодичный звук сообщил, что пирожки готовы. Чайник уже был горячий, оставалось только налить в чашку. Виктор на секунду задумался, что сделать вначале – открыть печку или заняться чаем. Обычные бытовые действия, которые человек повторяет изо дня в день, выстраиваются в ритуал с определенной последовательностью, и ее нарушение вызывает дискомфорт. Должно вызывать, во всяком случае…

Сигалов чертыхнулся. Чай он пил редко, и никаких ритуалов на сей счет у него быть не могло.

Огненные пирожки обожгли руку. Он схватился за мочку уха и заметил на столе пластмассовые щипцы, приготовленные заранее. А также две одинаковых чашки с заваркой.

– Кирилл! – раздалось из комнаты.

Виктор замер, но вскоре переварил первый испуг и выдохнул. Ничего страшного в этом не было, просто оказалось неожиданно.

– Иду! – крикнул он, наливая в чашки кипяток.

В комнате он застал соседку, имени которой не помнил ни в прошлый раз, ни теперь. Столь поверхностное знакомство не мешало ей валяться в постели и болтать ножкой. Ножка, как и всё остальное, была вполне хороша.

Поставив чашки на стол, Сигалов подобрал с пола трусики и бросил девушке:

– Пирожок хочешь? С вишней.

– Не хочу, два раза сказала!

Виктор не помнил, чтобы она что-то говорила, тем более два раза, но это было нормально.

– Что мы планировали дальше? – осведомился он.

– С тобой напланируешь! – капризно протянула соседка. – Подруги приехали, а ты?.. Мы же договаривались!

А вот это Сигалов как раз помнил, потому что договаривались они в тот момент, когда он был здесь впервые. Значит, время в скрипте шло точно так же, как и в реальности. Ну да, если проект многопользовательский, то иначе и быть не могло: никаких пауз, часы тикали постоянно и независимо от количества погруженных участников. Этого Виктор как-то и не учел…

Он посмотрелся в зеркало: сегодня на нем были темно-зеленые брюки и желтая майка. Персонаж одевался приемлемо.

– Если у тебя планов нет, то послушай мои, – мягко произнес Виктор. – Я собираюсь посмотреть телевизор в одиночестве.

– Телевизор?.. А самовар тебе не принести? – съязвила девушка. – Ну ты и скотина, Кирюша! – добавила она через пару секунд, когда наконец уловила ключевую мысль. – Всё, я пошла, да?

– Всё, иди, да, – подтвердил Сигалов. – Спасибо, заходи еще.

– Не смешно! Вот скотина же…

Соседка начала торопливо и зло одеваться, Виктор меланхолично наблюдал за тем, как она прыгает на одной ноге, второй пытаясь попасть в шорты – не попадая, ругаясь, снова прыгая и снова шипя проклятья.

Что-то подсказывало Сигалову – не как мужчине, а как сценаристу: она еще вернется, достаточно будет просто позвать, даже без извинений. Соседке определенно нравилась её роль, хотя сам персонаж осознавать это, конечно, не мог.

Кое-как одевшись, девица вымелась из квартиры, и Виктор с облегчением закрыл за ней дверь. Пирожки успели остыть до нужной кондиции: они всё ещё оставались горячими, но язык уже не обжигали. И их было достаточно много, чтобы вторая чашка чая тоже сгодилась. Всё было хорошо, всё вызывало у Виктора удовлетворение.

Он собрался сесть за стол, но вместо этого приблизился к стене и приложил к ней ладонь. Стена была теплой, Сигалов отчетливо чувствовал все шероховатости и мелкие фракции, не растворившиеся в краске. Фактура была фантастической, такой глубокой проработки он не видел еще никогда. Пятнышки – разного происхождения и размера, прилипший волосок, след от прихлопнутого давным-давно комара, пылинки, ворсинки от ткани… Виктор готов был стоять возле этой стены бесконечно, восхищаясь неизвестным автором и страдая от собственной серости.

Если бы его увидел кто-то посторонний, он мог бы подумать, что Сигалов оценивает качество отделочных работ. Отчасти это было верно, только оценивал он не квартиру, а мир. Виктор понятия не имел, насколько велика локация скрипта, но даже если она ограничивалась одной комнатой, этого уже было достаточно.

На другой стене, напротив телевизора, висела картина без рамки. На ней был изображен телевизор, точно такой же, как и тот, что находился в комнате, и это придавало холсту немного другой смысл. Мазки были крупными и тяжелыми, нарочито небрежными, словно художник не хотел, чтобы кто-то перепутал реальный бытовой прибор и его изображение. Кончиками пальцев Сигалов провел по холсту и убедился, что это не принт, а работа настоящей кисти.

Он шаркнул босой ногой и постучал по плинтусу – деревянный уголок отозвался слабым дребезжанием. На зеркале остались отпечатки, и каждый из них был индивидуален, сделан не под шаблон. Виктор поднял голову к потолку и застонал от зависти.

Это созерцание надо было как-то прекращать, и он заставил себя вернуться к столу, но по пути сделал крюк к телевизору. Возможно, прибор до сих пор не выкинули только потому, что он составлял пару картине. Кнопка, найденная еще в прошлый раз, нажалась с приятным пластмассовым стуком. Экран засветился, но показал сплошное синее поле. Виктор полистал каналы и остановился на говорящей голове. Кажется, это были новости.

Усевшись за стол, Сигалов придвинул к себе пирожки, затем чашку и хрустнул поджаристой корочкой. Еда тоже была отличной, но такого восторга, как стены, не вызывала. Между тем девушка в телевизоре продолжала о чем-то рассказывать.

«Закончился монтаж основных несущих конструкций на орбитальном кольце. Напомним нашим зрителям, что строительство грандиозного сооружения, опоясывающего Землю на высоте семисот километров, началось около десяти лет назад. Потребовались тысячи запусков грузовых кораблей, чтобы поднять на орбиту необходимые элементы и материалы. И вот вчера были состыкованы последние звенья, орбитальное кольцо замкнулось. Каркас полностью собран, теперь необходимо смонтировать на нем инфраструктуру. В первую очередь это лифты, которые позволят поднимать на орбиту, а также возвращать на поверхность Земли любые грузы. Затем на кольце появятся жилые и научные модули, а в недалеком будущем и целые производственные комплексы».

Виктор одобрительно хрустнул вторым пирожком. Рассказ об орбитальном кольце был вполне актуальным, автор взял его не с потолка, а из жизни – видимо, из настоящего выпуска новостей. Сигалов не следил за этой темой, но поневоле был в курсе: о кольце вокруг Земли твердили целыми днями.

«Не столь масштабный, но не менее важный проект готовится к пуску в Красноярском крае. Как мы уже сообщали, на северном берегу реки Нижняя Тунгуска построен крупнейший в мире дата-центр. Гигантское хранилище информации способно вместить, без всякого преувеличения, все накопленные человечеством знания. Для обеспечения его энергией была построена атомная электростанция с проектной мощностью три мегаватта. Оба объекта удалось закончить в рекордные сроки, однако специалисты утверждают, что это не скажется на их надежности и безопасности. Планируется, что со временем вокруг Тунгусского центра возникнет информационный кластер, ну а пока строители заканчивают возводить жилье для работников АЭС и дата-центра».

Сигалов сходил на кухню за салфетками и вытер жирные руки. Когда он вернулся за стол, в новостях показывали несущийся под крылом самолета девственный лес. На темном экране Виктор заметил высохший след и вспомнил, как в прошлое посещение протирал телевизор – длинными размашистыми движениями. До левого края рука едва дотянулась, и Виктор схалтурил, о чем свидетельствовали пыльные разводы в углу. И они же говорили о том, что автор скрипта, напротив, склонен к невероятной скрупулезности. Любой, даже самый добросовестный морфоскриптер ограничился бы двумя опциями: «грязный экран – чистый экран», которых было вполне достаточно. Но, видимо, не для того, кто стремился создать совершенный мир. Этот автор легких путей не искал.

Виктор приподнялся, чтобы исправить свою оплошность, но, помедлив, плюхнулся обратно. Во-первых, ему льстило, что в этой искусно сделанной среде останется его след, пусть даже в виде пыльного шлейфа на экране идиотского телевизора. Во-вторых, у него остывали пирожки.

«Продолжаются испытания интеллектуальной системы мониторинга дорожного трафика. Для эксперимента были выбраны четыре города: Петербург, Москва, Новосибирск и Казань. Информация с тысяч уличных камер наблюдения поступает в ситуационные центры. Эвристические методы анализа дорожной ситуации позволяют заранее предсказать очаги напряжения. На основе этих данных полиция заблаговременно перенаправляет транспортные потоки, не дожидаясь возникновения пробок. Любопытно, что когда система оказывается перегружена, она может запросить помощь в другом регионе. Полицейские из Казани уже не раз выручали своих московских коллег, и это притом что некоторые из них – я имею в виду казанских полицейских – ни разу не были в Москве даже в качестве туриста. По сути, это единая сеть, состоящая из четырех узлов и способная при необходимости перераспределять вычислительные ресурсы. Эксперимент проводится всего два месяца, но результаты уже превзошли самые смелые ожидания: аварийность на дорогах снизилась в среднем на двадцать пять процентов, а смертность в результате ДТП – на целых сорок. Наиболее успешно система показала себя в Петербурге, где количество аварий, в том числе со смертельным исходом, сократилось почти в два раза. В скором времени этот опыт будет распространен на все города с населением более ста тысяч человек».

Виктор отодвинул пустое блюдце и заглянул в пустую чашку. После двойной порции пирожков вставать расхотелось напрочь. Новостями он наелся не меньше: непрерывная болтовня на фоне суетливой, но плоской картинки быстро ему надоела. Сигалов слушал вполуха, размышляя о том, какие же кретины потребляли подобный контент. Воспринимать что-либо, не участвуя в этом персонально, Виктору казалось чистым лицемерием. И кроме того, голова дикторши на экране могла попросту врать, а видеоряд мог быть смонтирован бог знает из каких исходников. На фоне нормальных мультимедийных репортажей, где пользователь чувствовал себя очевидцем, а иногда и участником событий, старорежимный телевизор выглядел откровенным убожеством.

Надо было заставить себя подняться и выключить эту лабуду, но Виктор лишь вздыхал и облизывал губы, с печалью вспоминая о том, что батарейки для дистанционного пульта сели намертво.

«Стали известны предварительные результаты расследования страшного преступления на севере Московской области. Напомним: на отдельно стоящей даче произошел пожар, на пепелище было найдено семь тел. Полиция сразу начала отрабатывать криминальную версию происшествия, и сейчас эксперты подтвердили, что все семеро погибших имеют огнестрельные ранения. Кто-то безжалостно расправился с жертвами и затем инициировал пожар. В подвале сгоревшего дома было найдено несколько рабочих станций, вся техника сильно повреждена огнем. В настоящее время криминалисты пытаются восстановить содержимое памяти или хотя бы серийные номера. По некоторым сведениям, полиция уже нашла как минимум одного свидетеля, но официального подтверждения пока нет. Мы продолжаем следить за ходом расследования и будем информировать вас по мере поступления новостей».

Виктор выскочил из-за стола и, схватив на подоконнике сигареты, нервно закурил. После первой же затяжки он осознал, что это не его привычка, а психомоторная реакция, прописанная в скрипте, но курить не перестал, а лишь приоткрыл окно, хотя ни запах дыма, ни его вкус отторжения у Сигалова не вызывали. Этот мир действительно был сделан на совесть. Впрочем, сейчас свойства морфоскрипта его почти не волновали. С каждой секундой Виктора охватывало всё большее беспокойство, словно кто-то накачивал его ручным насосом.

Сигалов твердил себе, что это всего лишь скрипт, чей-то креатив, но сам же отмахивался от своих доводов и раздраженно щурился, не в силах заткнуть рот внутреннему голосу.

Откуда взялась новость про лесной дом Лаврика?

Очевидно, оттуда же, откуда и другие новости, – автор просто скопировал ее из реальности.

И то, что здесь ее передали именно сейчас, когда несчастный телевизор оказался включен впервые за многие годы, – это надо понимать как простое совпадение?

Пусть и не простое, а крайне неудачное, но да: совпадения так и устроены, что привлекают к себе внимание, а иначе люди бы на них не заострялись, не нагружали бы их мистическим значением.

Нет, не верится…

Чем больше Виктор находился в квартире, тем неуютней и ненавистней она для него становилась. В панике люди склонны забиваться в угол, под стол, в шкаф, Сигалову же, напротив, хотелось вырваться из чрезмерно реалистичного интерьера, где каждая крошка, каждая царапина намекала, что секрет про Лаврика – не такой уж и секрет.

Боже, это было не личное послание, это были новости! Их передали в эфир, их видели все, кто смотрел телевизор. И они остались в архиве телеканала – навсегда.

Дикторша в новостях сменилась. Новая голова – такая же, только с руками, – обещала, что внезапный дождь, недавно заставший москвичей врасплох, в ближайшее время не повторится.

Сигалов подлетел к телевизору и принялся ожесточенно давить на кнопки, пока экран не погас.

«Полиция нашла как минимум одного свидетеля, но официального подтверждения нет», – так они сказали. Что это значит? Почему «как минимум»? Свидетелей оказалось больше? Виктор вспомнил свой путь по лесной дороге, вспомнил, как ждал машину на трассе… Он уже не мог поручиться, что, кроме деда на развалюхе, там никого не было. И о нем ли вообще идет речь? Это точно тот самый человек, о котором полиция не желает сообщать подробности? Или они нашли какого-то другого свидетеля, о котором Сигалову ничего неизвестно? А может, и свидетелю ничего не известно о Сигалове, может, он проходил там в другое время – до или после?.. Как это уточнить? Как всё это понять?!

«Они не собираются давать тебе подсказок, Витя. Это дело против тебя. И они его расследуют».

А еще в репортаже говорили про технику и номера… Что, если отобранный коммуникатор остался в доме, и его тоже нашли?

Тогда – всё. По серийному номеру трубки выяснить личность владельца можно за секунду.

Сигалов торопливо обулся и выбежал из квартиры. Не доверяясь лифту, он бросился в конец коридора к лестнице. Широкая металлическая дверь с окошком из мутного оргстекла оказалась открыта, и он помчался по ступеням вниз, запоздало соображая, что спускаться с девятнадцатого этажа пешком – дело довольно муторное.

«Есть и второй свидетель, – пронзила новая догадка, такая неожиданная, что Виктор чуть не споткнулся. – Второй, тот, кто выпустил меня из подвала. Люди Лаврика всегда закрывали дверь, а после перестрелки она оказалась открытой…»

Сигалов старался забыть ту ночь и те скрипты, которые он не мог редактировать даже под страхом смерти. Вместе с воспоминаниями в дальний угол отодвигались и простые вопросы: кто расстрелял банду и почему его отпустили. Ответов не было и сейчас.

На улице лучше не стало, стало только хуже.

– Привет, Кирилл! – негромко окликнула его молодая женщина с детской коляской.

Виктор кивнул и скорым шагом направился через двор. Тихий район без офисов и торговых центров вел размеренную жизнь патриархального анклава. Многие друг друга знали, большинство друг с другом здоровалось.

– Добрый день, Кирилл.

– Кирюха, как дела!

Виктор, глядя под ноги, бормотал ответные приветствия и стремился побыстрей покинуть это место. Персонаж был вживлен в локацию глубоко и органично – такой работой следовало восхищаться, но сейчас это бесило. Люди во дворе могли запросто посмотреть новости и обо всём догадаться. Сигалов в сотый раз повторял себе, что все они уже вынесли свои телевизоры на помойку, но если кто-то вдруг и смотрел – те же новости по тому же каналу, – то в репортаже о нем не сказали ни слова. Впрочем, это были доводы разума, скачущее в груди сердце их не слышало.

Сигалов продолжал уходить к перекрестку, надеясь хоть там скрыться от подозрительных взглядов. Массовка на улице оказалась прописана ничуть не хуже, чем ближний круг во дворе. Люди были нешаблонными и совершенно живыми. Автор словно похвалялся расточительным отношением к ресурсам и намеренно создавал статистов избыточно достоверными, чтобы утереть коллегам нос. Обычные пользователи такое тонкое исполнение оценить не смогли бы, популярные скрипты приучили их к утилитарному восприятию: всё ненужное – ненужно. Считалось, что излишняя детализация мира даже вредит, поскольку создает ложную многозначительность и отвлекает от основной линии. Для большинства случаев это утверждение было верно, но здесь всё работало иначе.

Рассматривая и оценивая прохожих, Виктор на какое-то время отвлекся от своих тревог. Он даже вспомнил о поручении куратора искать ошибки и несоответствия. Однако в мире, который был так похож на реальность, эта задача казалась невыполнимой: все критерии размывались и теряли смысл. Вот впереди остановилась машина, из нее вышла молодая негритянка в короткой белоснежной шубке и чулках «под зебру». Мех в середине мая выглядел нелогично, но разве можно было считать это ошибкой? Ошибкой было бы как раз не надеть такую шубку к таким чулкам – и плевать на температуру воздуха.

Девушка показала кавалеру за рулем «бай-бай» и зацокала по асфальту. Неосознанно следуя за белой кроличьей шубой, Виктор перешел на другую сторону улицы. Слева начинался сплошной высокий забор, и Сигалов двинулся вдоль него. Похоже, это была школа, судя по огромной территории – очень неплохая. Когда начались граффити, Виктор убедился, что угадал.

В приличных школах давно сложилась традиция в конце учебного года, перед неизбежным косметическим ремонтом, отдавать заборы на растерзание вольному подростковому творчеству. Любой мамкин балбес мог почувствовать себя настоящим йоу-бразой и, выпустив пар, вернуться к параграфу про тычинки.

Сигалов прошел несколько метров бессмысленных аэрозольных каракулей, пока не увидел Кота Базилио в байкерских очках и черной косухе. Это было довольно неожиданно. Виктору и самому в младших классах вдалбливали хрестоматийные тексты, но он не мог предположить, что для следующих поколений эти почти античные герои вдруг станут культовыми фигурами.

Рядом с брутальным котом-аферистом был изображен Пьеро, но его показательно закрасили валиком, оставив лишь белые рукава и подведенный глаз. Видимо, в этом месте чувство меры изменило школьникам, и они накреативили нечто похабное.

Виктор снова заволновался. К прошлым тревогам прибавилось смутное, напряженное ожидание чего-то неизбежного. Ему не терпелось увидеть, что намалевано дальше, но он шел слишком близко к забору, а чтобы окинуть взглядом всю композицию, пришлось бы возвращаться на противоположную сторону.

После зацензуренного Пьеро возник Карабас Барабас в роли старого морфоскриптера, который придумал весь этот мир. Лента у него на лбу напоминала одновременно и немуль, и хипповскую повязку для волос, что ассоциативно связывало кукловода с пристрастием к психоактивным веществам и тем самым усиливало образ неадекватного сочинителя реальностей. Сигалову подумалось, что в этом мире даже дети творят как-то необычно, не по-детски многомерно. Хотя, возможно, это было его собственное искаженное восприятие.

Дальше вместо очередного героя сказки начиналась какая-то длинная надпись. Виктор удивился, что художники проигнорировали Буратино, ведь из этой шайки он был самым харизматичным.

Негритянка успела куда-то исчезнуть, но Виктор не обратил на это внимание, он целеустремленно шагал вдоль забора, глядя на поверхность под острым углом и читая крупные буквы поштучно.

«ПОЧУВСТВУЙ ЭТО», – сложил Сигалов, когда дошел до конца и оказался у перекрестка. Бетонные секции огибали угол и уходили далеко влево. Боковым зрением Виктор отметил вторую надпись – или, быть может, продолжение первой – тем же цветом и тем же агрессивным шрифтом. Не сворачивая, он перешел через дорогу и остановился.

В висках стучало так, что кружилась голова. Все страхи, одолевавшие Сигалова с момента, когда он услышал в новостях про пожар, вновь догнали его и разом навалились. Стоя у перекрестка спиной к проезжей части, он чувствовал, что вся улица застыла и впилась в него тьмой ненавидящих взглядов.

Виктор глубоко вдохнул и обернулся.

На этой стороне забора была нарисована танцовщица с ярко-синими волосами. Держась за шест, она прогибалась так глубоко, что кончики волос сливались с синими шортами.

Дальше на несколько секций растянулась длинная и броская надпись. С места, где находился Сигалов, были видны обе ее части, теперь он мог прочитать целиком:

«ПОЧУВСТВУЙ ЭТО – ОКУНИСЬ В АД».

Оставаться здесь было невыносимо. Не задумываясь, – как берут с тарелки второй пирожок, – Виктор шагнул с тротуара под красный школьный автобус.

Ассистент врача дремал у стены, больше в палате никого не было. Сигалов свесил ноги с кровати, посидел, раскачиваясь, как заспанный ребенок, и тихо поднялся.

– Извините! – тут же встрепенулся медик.

– Это ты извини, я не хотел будить.

– Я не спал! Только присел на минутку… и…

– Да брось ты, – скривился Виктор, снимая с себя датчики. – Я не генерал, со мной не надо всего этого. Где они, кстати? Остальные где?

– У вас тут сообщение на трубке. От Игоря Сергеевича.

– Откуда знаешь? Прочитал, что ли?

– Зачем?.. Он при мне его написал и отправил. Никто не знал, когда вы закончите.

– А сколько это длилось? Я не засек время.

– Четыре с половиной часа, – без запинки ответил медик.

Сигалов недоуменно хмыкнул:

– Четыре часа – это считается много?

– С половиной, – кивнул, как болванчик, ассистент. – Для нашего морфоскрипта это практически невозможно. Как вы себя чувствуете?

– Да как… Не знаю… Нормально вроде. Настроение только ни к черту.

Виктор взял коммуникатор и прочитал послание Коновалова.

«Всё отлично. Завтра можешь не выходить, отдохни. Обсудим позже».

– А что с настроением? – спросил медик. – Есть причина?

– Уже нет. – Сигалов улыбнулся, постаравшись это сделать искренне. – Меня отсюда выпустят? Через ваши секретные уровни я сумею один пройти?

– Думаю, да, – не совсем уверенно проговорил молодой человек. – Правда, я без сопровождения ходить не пробовал. Но мне и не положено.

Виктор не знал, сколько в ответе ассистента было искренности, а сколько манипуляции, но это не помешало ему преисполниться гордостью. В таком мощном проекте, с таким фантастическим скриптом, с такой, в конце концов, безумной охраной – он, Виктор Сигалов, считался важной птицей. Ну или в крайнем случае важной птицей на испытательном сроке.

– Вот и проверим, – буркнул он, выходя в коридор.

Сигалов без каких-либо трудностей пересек пустую площадку и поднялся в лифте к выходу. Человек на вахте в его сторону даже не взглянул. Если бы Виктор захотел что-нибудь отсюда стащить, это оказалось бы унизительно легко.

Задумавшись, он чуть не наскочил на стеклянные двери. Сигалов остановился, толкнул створку ладонью, но та не шелохнулась. Странно… Насколько он помнил, автоматические двери на улицу открывались сами, ни ручек, ни кнопок у них не было. Виктор посмотрел в пол и оценил толщину стекла. С поправкой на оптические эффекты сантиметров пять там было как минимум. Такое ведь и пуля не пробивает…

– Бейджик достаньте, Виктор Андреевич, – продребезжал за спиной вахтер.

– И куда его тут приложить? – спросил Сигалов, оглядываясь вокруг.

– Просто достаньте. Вы его уже убрали? Не надо так, Виктор Андреевич, не надо.

Вытащив бейджик из кармана, Сигалов тут же убедился, что двери исправны. Похоже, дело было не только в магнитных метках, но в чем-то еще, менее очевидном. Демонстрировать интерес к системе безопасности едва ли было разумно, поэтому Виктор просто махнул охраннику рукой и вышел из здания.

Машин на маленькой улочке возле офиса не было, но Сигалову как раз и хотелось пройтись пешком. Расправив плечи, он не спеша побрел прочь от офиса. Когда Виктор отошел, как ему показалось, уже достаточно далеко, он достал коммуникатор и вызвал Аверина. Аркадий ответил мгновенно:

– Здорово, чего хотел?

– Привет. Ты помнишь свою танцовщицу в стриптиз-баре?

– Ну а как же. Вот только что закончил ее перекрашивать.

– Да?.. И в какой цвет? – осторожно поинтересовался Виктор.

– В синий, – отрывисто произнес Аркадий. – Пусть всё-таки будет Мальвиной. Надежный драйвер.

– Это триггер, а не драйвер, – механически возразил Сигалов.

– Драйвер, триггер – каждому своё.

– Ясно. А откуда ты ее знаешь?

– В школе проходили, «Золотой ключик» называется.

– Нет, я не то хотел спросить. Ты в жизни каких-нибудь Мальвин встречал?

– А зачем тебе? Ладно, дай подумать…

Аверин замолчал. Виктор с трубкой возле уха прошагал по улице метров тридцать, пока не потерял терпение.

– Аркаш, ты личный дневник там листаешь или что?

– Извини, Сигалов, я отвлекся. Так о чем ты спрашивал?

– Видел ли ты реальных девушек по имени Мальвина, блин! Ты что такой неусидчивый?

– Сейчас… Нет, кажется. Ирин было много, штук шесть, наверно. Или, погоди… семь. Была одна Мила, ну ты понял. Алён целых три, причем подряд. – Аверин говорил так медленно, что было не ясно, вспоминает он или выдумывает. – А, нет, не подряд! Между ними была еще одна Ирина. Между Алёнами. Ну, не в том смысле, конечно, что между ними… А вообще, кстати, это было бы…

– Спасибо, Аркаш, очень помог, – проскрежетал Виктор, выключая коммуникатор.

Не успел он убрать трубку, как она загудела в руке. Зачем-то звонил Туманов. А Виктор-то был уверен, что распрощался с этим человеком навсегда.

– Привет, Егор, – холодно произнес он.

– Алло, Вить!.. – Туманов был крайне возбужден. – Вить! Ты новости смотрел?

– Как ни странно, да. Хотя… Нет.

– Так да или нет?

– То, что я смотрел, не считается. Поэтому не смотрел.

– Ну тогда слушай! Сидел я в сети, от нечего делать загрузил новости. И знаешь, что показали? Про Лаврика!

У Виктора в груди образовался камень и провалился вниз, в живот, заставив его ссутулиться от тяжести.

– Показали про Лаврика! – повторил Туманов. – Слышишь? Витька, слышишь? – Он помолчал, нагнетая интригу, но долго не выдержал. – Лаврику каюк! И его друганам тоже! Их всех завалили, а потом подожгли студию, и она вся выгорела, вообще вся! Ты слышишь, нет?

– Ну?.. – с трудом выдавил Сигалов.

– Что «ну»?! Я свободен! – заорал в трубке Егор. – Свободен! Ты что, не понимаешь? И ты тоже. Хоть ты и сам проблемы решил, но всё равно: их больше нет! Слышишь? Конкуренты нашлись покруче, не поделили рынок.

– Конкуренты?.. – не понял Виктор.

– Я же говорю: в новостях передали, ты что, не слышишь? Люди из какой-то другой банды покрошили их всех и сожгли, даже рабочие станции забирать не стали. В области облава шла почти неделю, и в итоге их всех отловили, ну тех, которые Лаврика… и этих тоже всех положили наглухо во время ареста.

Сигалов с трудом доковылял до скамейки и как старик плюхнулся на деревянное сиденье.

– Еще раз, – тихо потребовал он. – По порядку, если можно.

– Ты что такой неусидчивый? – возмутился Егор. – Плохие парни уничтожили Лаврика и его людей, а потом этих плохих парней уничтожили полицейские. Вот тебе суровым языком протокола. Устраивает?

– Вполне, – сказал Виктор. – А свидетели?

– Эй, эй, ты рехнулся там, что ли, от счастья? Какие свидетели, зачем тебе свидетели? Дело закрыто. Всё! Плюнуть и растереть, новая жизнь! Слышишь?

Сигалов задумался. Из этой истории торчали белые нитки, торчали по всем углам. Егору было невдомек, но Виктор это понимал прекрасно. Две криминальные группировки, и обе наповал – ох, многовато… Сигалов понял только одно: кто-то большой и сильный вытащил его из дерьма и прикрыл от возможных неприятностей. Так прикрыл, так замел следы, что лишь выжженное поле вокруг…

Но даже не это его беспокоило в первую очередь. Настоящую оторопь вызывал альтернативный выпуск новостей, который он недавно видел в безымянном скрипте. Там не было ни второй банды, ни воображаемых Егором красивых перестрелок с трассерами в ночи. А была в том репортаже обычная полицейская рутина: нашли горелые железки – надо исследовать, нашли свидетеля – необходимо допросить.

Сигалов разрывался между двумя версиями. Верить хотелось, разумеется, реальной, а не виртуальной. Но виртуальная была как раз более правдоподобной, а реальная выглядела чересчур фантастичной.

Виктор застонал и уронил руку с коммуникатором на скамейку. Сама необходимость подобного выбора казалась чьей-то злой шуткой. Как могла возникнуть эта логическая петля – на ровном месте, из ничего?

– Вот она, провокация, Игорь Сергеевич, – прошептал Сигалов. – Одну я уже нашел.

Прикрывшись ладонью от солнца, Виктор смотрел вверх и отсчитывал этажи. С первым десятком проблем не было, но выше пятнадцатого ряды окон превращались в одинаковые полоски, и глазу не за что было зацепиться. Они еще и бликовали к тому же. Сигалов несколько раз сбивался и продолжал считать исключительно из упрямства. Он уже понял, что дойти до двадцать шестого ему не удастся. А если даже и получится, проку в этом будет не много, поскольку нет никакой гарантии, что Мальвина живет на том же этаже, где и Лёха Шагов, вот прямо окно в окно. И вообще она вряд ли имела какое-то отношение к этому дому. Тот факт, что в скрипте Виктор видел ее здесь с телескопом, ни о чем не говорил. Собственно, это даже и фактом назвать было нельзя.

Сигалов наконец признал, что попросту тянет время, и, прекратив подсчеты, направился к подъезду. Где искать Мальвину, он уже знал и так.

Шагов открыл дверь сразу, как будто ждал.

– Ого! – сказал он, увидев у Виктора бутылку «Джека Дэниэлса». – Клад нашел или последнюю почку продал?

– Седьмую уже не берут, первые шесть не понравились. – Сигалов зашел в квартиру, вручил Алексею квадратный пузырь и по-свойски раскидал обувь. – Это с зарплаты, Лёх. Сам не ждал, но на счет внезапно капнуло.

– Прописываться на работе положено, а не с одноклассниками.

– Там не с кем, – отмахнулся Виктор. – Начальство сурово и неприступно, коллеги… коллег я там не видел. А все остальные какие-то бессловесные.

– О работе расскажешь? Название хоть выяснил?

– Не-а. Выяснил, что его вроде как действительно нет.

– «Вроде как действительно»? – переспросил Шагов. – Отлично излагаешь. И ведь не пил еще.

– Мне и самому это теперь кажется не важным.

– Ну вот видишь.

– Что я вижу? Ничего я, Лёх, не вижу…

– Значит, прочие сомнения не развеялись?

– Прочие – только укрепились. Но жить можно, – заключил Виктор, насильно себя взбадривая.

Они прошли на кухню. Алексей без лишних разговоров достал два массивных стакана и ливанул в каждый граммов по пятьдесят.

– Может, есть хочешь? – спохватился он.

– Не, я не за этим.

– Одно другому не мешает. Больше закусываешь – больше выпьешь.

Виктор прикоснулся к своему стакану, но даже не оторвал его от стола.

– Я вообще не за этим, – сказал он. – Выпью, когда вернусь. Накрой, чтоб не выветрилось.

– Кусочком хлеба? – пошутил Шагов.

– Кстати, да. По-другому оттуда не выйдешь.

– Та-ак… – Алексей строго посмотрел ему в глаза и задумался над своим стаканом: сначала тоже решил повременить, но потом сообразил, что бзик приятеля его не касается, и отважно выпил.

– Пойдем уже, заводи мотор, – поторопил Сигалов.

– Но ты же не собирался туда возвращаться.

– Мне придется.

– На кой он тебе сдался, этот скрипт, что ты там забыл? – Алексей не спорил, он всего лишь хотел понять.

– Извини, не могу объяснить.

– Это почему?

– Не могу объяснить, – повторил Сигалов.

– Разумный ответ разумного человека, – кивнул Шагов. – Пошли в кабинет. Но давай договоримся, что это последний раз, а то я чувствую себя каким-то драгдилером уже.

– Последний, – согласился Виктор.

Алексей покопался у себя на столе и разыскал карту памяти:

– Вот, держи. Я не удалял, с прошлого раза так всё и осталось. Если снова туда потянет, пусть это будет уже без моего участия.

– Мне больше не понадобится, – уверенно ответил Сигалов.

– Просто забери! – прикрикнул Шагов.

– Да не суй ты её мне!

Алексей застонал и огляделся с явным намерением выкинуть карту, но в кабинете выкинуть ее было некуда. Тогда он схватил со стола какую-то потрепанную книжку и сунул плоскую карту между страницами.

– Ну-ка погоди… – Виктор взял у друга книгу, но лишь для того, чтобы убедиться в ее материальности, поскольку название он уже прочитал.

«Как стать успешным морфоскриптером. 12 уроков от автора мировых бестселлеров».

– Ты это серьезно? – промолвил он.

– Я знаю, что это позор, – нетерпеливо сказал Шагов. – Самоучители ничему не учат. Но просто хотелось…

– Да учись на здоровье, я не об этом. – Сигалов обернулся к стене и, увидев плакат с трогательным роботом, перевел дыхание. – Фу, показалось…

– Что тебе опять померещилось?

– Книжка. В скрипте у тебя была такая же. Вот так же лежала на столе.

Алексей как раз собирался бросить ее обратно на стол, но, услышав это, передумал и поставил самоучитель на маленькую полочку, между мрачной темно-серой брошюрой и цветастыми сказками. Похоже, это был его персональный пантеон. Несмотря на то, что чтение бумаги стремительно отмирало, многие продолжали хранить самое-самое, обычно что-то дорогое из детства. Сигалов никаких книжек из детства не вынес, поэтому у него дома такой полочки не было.

– Если в скрипте реализована копия моего кабинета, почему не быть и этой книге? – спросил Шагов. – Что тут такого?

– Ничего, всё нормально.

– Тебе бы к доктору, Витя. Не думал об этом?

– Я не болею.

– Смотри, потом поздно будет.

Виктор вздохнул:

– Не надо так шутить. Всё дело в постере, я тут вообще ни при чем. Вернее… дело-то как раз во мне, но от меня это не зависит.

– Ты не пробовал слушать, что ты несёшь? – озабоченно произнес Алексей.

Сигалов нахмурился и подошел к окну. Сквозь чистое стекло дом напротив был виден отлично, но женской фигуры с телескопом Виктор не нашел. Сунув руки в карманы, он медленно пересек комнату и остановился возле плаката.

– Хорошо, объясню, – сказал он. – В твоем скрипте на этом месте висит другой постер, не с роботом, а с девушкой. Реклама проекта «Окунись в Ад».

– Ну да, и мы выяснили, что в реале такого проекта нет.

– Он есть, Лёха, он есть. Это один из моих первых креативов. Я еще в школе учился. Там даже не креатив, а голая идея – вот, мол, было бы круто сочинить такое… с таким-то названием. Это моё название, понимаешь?

– Совпадение.

– Не говори мне этого слова, пожалуйста. Оно меня бесит. Постер в скрипте обращается лично ко мне. Он хочет мне что-то сказать.

– Постер?..

– Не постер, конечно. Автор скрипта.

– Вить, я его добыл совершенно случайно. Он мог достаться любому. И совершенно не исключено, что этот же код сохранился на сотне других рабочих станций по всему миру, просто люди не знают. Хотя почему? Может, и знают!

– И все те люди тоже мечтали сочинить боевик «Окунись в Ад»? И все те люди тоже везде натыкаются на имя Мальвина? Это она изображена на плакате. – Виктор, не глядя, постучал робота по носу. – Это она смотрит сюда в телескоп, – второй рукой он указал на окно и замер в позе регулировщика. – И это она едет на синей «тёлке» в том месте, где я по сценарию попадаю под грузовик. Мальвина. Кругом она.

Шагов тягостно помолчал, потом разгреб на столе хлам и протянул Виктору немуль:

– Напяливай.

– У меня свой. – Сигалов достал из кармана аккуратно сложенный черный обруч Аверина. – Не бойся, Лёх. Даже если я спятил, я не опасен.

– Когда выгружать?

– Не надо, я сам.

– Оттуда же нет выхода, – напомнил Алексей.

– Разберусь как-нибудь. Врубай.

– Сегодня не успеть. – Следователь Коновалов закончил разговор и зашуршал плащом, убирая трубку в глубокий внутренний карман.

Кабина лифта летела вниз, потеря веса вызывала зуд в пятках. Сигалов нервно переступил с ноги на ногу и покосился на рыжего полицейского. Его шевелюра отражалась во всех четырех стенах, затем в потолке и снова в стенах. Виктор чувствовал себя запертым в огненном калейдоскопе, это мешало даже сильней, чем наручники, хотя и к ним тоже привыкнуть было нельзя. Сигалов подумал, что надо в приказном порядке заставить всех рыжих полицейских перекраситься. В любой цвет. Кроме синего, конечно.

На первом этаже никого не было, лишь один щуплый мужичок с портфелем дожидался лифта. Когда двери открылись, он чихнул в платок и отвернулся. Капитан Коновалов тактично, но решительно сдвинул его в сторону и сказал Виктору:

– Выходи быстрей.

Сигалова загрузили в машину, следователь уселся рядом, и автомобиль тронулся – снова в объезд, хотя это было не важно: перед Таганской развязкой все маршруты сливались в один. Другого пути здесь придумано не было.

Ехали с ветерком, душевно. Виктор смотрел в окно и по третьему разу слушал полицейскую лапшу про плохих адвокатов.

– Сегодня не буду вас спасать, – обронил он, всё так же глядя на улицу.

– Меня? – опешил Коновалов. – От чего меня спасать?

– Скоро увидите.

– Ты мне угрожаешь?

Реакция капитана Сигалову понравилась. Возможно, такое поведение арестованного находилось в русле сюжета и тоже учитывалось. Или образ следователя был проработан достаточно глубоко. Так или иначе, сбить его с толку оказалось непросто.

– Угрожаю? Нет, ни в коем случае, Игорь Сергеевич, – вальяжно проговорил Виктор. – В целом вы довольно симпатичный человек, ничего плохого мне не сделали. Я только не понимаю, почему вы здесь находитесь. Вы же не полицейский.

– Ах во-от оно что… – Капитану показалось, что он догадался. – Хочешь симулировать психическое расстройство? На здоровье. Но это не ко мне, это ты врачам голову должен морочить. Так что побереги вдохновение, ясно?

– Давайте оба помолчим, – предложил Виктор, любуясь видом с верхнего уровня эстакады.

– Ладно, помолчим, – хмыкнул следователь. – Но учти: мы с тобой еще не закончили.

Когда Таганка осталась позади, Сигалов неожиданно разнервничался, и сколько бы он себе ни повторял, что в скрипте никакого риска нет и что как раз за этим он сюда и сунулся, – легче не становилось. Он чуть не вывернул шею, высматривая слева синий «Ледибаг», но обзор заслонял здоровенный пассажирский автобус.

– А эти-то здесь откуда?! – возмутился сержант за рулем.

Пора. Виктор изо всех сил уперся коленями и кулаками в разделявшую салон решетку. Он надеялся, что при деформации кузова это позволит отвоевать хоть немного лишнего пространства, уж больно трудно было вылезать из машины, у которой переднее сиденье смещено назад, а крыша вдавлена и разорвана. И кроме того, это должно было помочь справиться с дрожью. И действительно помогло, надо было сразу…

Удар показался чудовищным. Хотя, по правде сказать, ожидание удара было намного хуже.

Когда Сигалов открыл глаза, переднее сиденье было смещено назад, а крыша вдавлена и разорвана – всё как в первый раз. Голова Коновалова, отрезанная стальным листом, напоминала несъедобное блюдо на большом синем подносе. О том, что творилось на переднем сиденье, Виктор не хотел даже думать. Он помнил и так.

Сигалов пошевелился, кусок металла сдвинулся, и голова капитана свалилась под ноги. Виктор скрипнул зубами и сунул руки Коновалову под хлюпающий плащ. Нашаривать пистолет с каждым разом становилось всё легче, а вот управляться с наручниками – нет. Пальцы скользили, Виктор боялся, что ключик выскользнет вниз, и тогда его уже не найдешь. Ему всё-таки удалось избавиться от браслетов – ровно за секунду до того, как сбоку приковылял рыжий и, пачкая стекло кровью, постучался.

– Живы, нет? – крикнул полицейский.

– Нужна помощь! – ответил Сигалов.

Он дождался, когда рыжий заглянет в окно, и выстрелил ему в лоб.

– Один-один, сравнялись, – буркнул Виктор.

Открывшийся и покореженный багажник удачно загораживал его от следующей машины, в которой должен был находиться еще один полицейский. Держа пистолет наготове, Сигалов выбрался через дыру в крыше и тут как раз увидел второго: подушка безопасности не сработала, и руль проломил ему грудную клетку.

Синего «Ледибага» Виктор нигде не нашел.

Сунув пистолет за пояс, он встал правой ногой на крышу полицейского автомобиля, а левой на лист железа, оторванный от кузова фуры, – теперь это было почти одно целое. Виктор собрался спрыгнуть, но не нашел свободного места: дорога превратилась в реку разбитых машин, перегороженную опрокинутым грузовиком. Рядом возвышался туристический автобус, и Сигалов начал карабкаться по нему вверх.

С крыши автобуса вид был значительно лучше – и страшней. Десятки окровавленных водителей выбирались из своих автомобилей – разбивая ногами стекла в заклинивших дверях, обдирая рукава и кожу, пытаясь вытащить неподвижных пассажиров. Над улицей висел гвалт, кто-то в шоке собирал раскатившиеся из грузовика апельсины, кто-то тихо рыдал над погибшим родственником. Оглушительно лаяла запертая в салоне собака. Заикалась неисправная сирена еще одной полицейской машины, которая ехала по своим делам и в аварию попала случайно. Двое чудаков умудрились затеять драку, как будто им было мало. В этой каше еще один перепачканный кровью человек никого не интересовал.

«Ледибаг» нашелся позади, до места столкновения машина не доехала метров тридцать. Прыгая с крыш на капоты, Сигалов пробирался к Мальвине, но получалось медленней, чем хотелось бы.

– Эй, ты мне вмятину сделал! – раздалось за спиной.

Багровый мужик с пивным брюхом целился в Виктора из травматического пистолета – или не из травматического.

– У тебя вся тачка – сплошная вмятина, – сказал Сигалов. – Спокойно, угорелый. Получишь ты свою страховку.

– Слезай! – велел мужик.

Виктор сделал шажок в сторону, и металл под подошвой прогнулся в новом месте. Багровый это услышал и расстроился еще сильней. Не позволяя ему совершить глупость, Сигалов тоже выхватил пистолет и пальнул в воздух.

– Упал на землю! Быстро! – крикнул он.

– Бандиты! – тут же завизжала какая-то бабка, показывая на Виктора пальцем.

– Оружие!.. У него оружие!.. Убили!.. – отозвалась улица надсадными воплями.

Люди концентрировались на Викторе, словно не ведали других забот. Уже через пару секунд он оказался в центре внимания. Что это было – нормальная реакция ошарашенной публики или происки безвестного морфоскриптера, – Сигалов не знал, но констатировал своё фиаско. Однако выходить из этого месива и загружать скрипт заново в надежде, что всё сложится как-то удачней, было бы полным безумием. Оставалось лишь продолжать.

Виктор соскочил с машины и в два прыжка добрался до синей «тёлки», благо в хвосте затора автомобили стояли не так плотно. Впрочем, развернуться здесь было всё равно невозможно, а ждать, когда задние ряды разъедутся, – вовсе бессмысленно.

– Значит, идем по хардкору, – пробормотал Сигалов. – Простите меня, люди добрые…

Он сделал еще два выстрела в небо и распахнул дверь синей машины.

– Ты правда Мальвина? – рявкнул Виктор.

– У меня на лбу, что ли, написано? – огрызнулась девушка за рулем.

Это была она, несомненно. Длинная косая челка, почти закрывавшая один глаз, и яркие губы. Бледная, с маленьким носиком. На постере ей изменили прическу и, конечно, добавили пафоса. Хотя у нее и своего было навалом – не пафоса, так гонора.

– Вылезай! – скомандовал Виктор.

– Слушай, угони другую тачку, а? – взмолилась девушка. – Мне сегодня опаздывать никак нельзя.

– У меня пистолет, – напомнил Сигалов.

– Ой, ну и что? Выбери другую. Вон та хорошая. – Мальвина показала пальчиком на черный кроссовер. – В моей букашке тебе тесно будет.

– Я в твоей не поеду. Это ты поедешь со мной. Выходи или стреляю! – чуть дрогнувшим голосом объявил Виктор.

– Так бы и сказал. Я только сумку возьму, ладно?

Мальвина перегнулась назад, короткая курточка задралась, и Сигалов увидел ее поясницу. Просто немножко голой спины. Спины, а не чего-то другого. И всё равно он не смог отвести взгляд.

«Совсем одичал? – обозлился на себя Виктор. – Мозги включи, она ведь сейчас может…»

Сигалов еле успел перехватить ее руку с электрошокером. Мальвина целилась ему в пах, что было довольно подло даже по отношению к персонажу скрипта.

Виктор выволок ее из машины и повел через разделительную полосу. Мальвина сопротивлялась, но не настолько, чтобы пришлось тащить ее по траве, хотя Сигалов был готов и к этому. В обратную сторону машин ехало гораздо меньше, но какой-никакой выбор всё же был. По-прежнему не выпуская острый локоток, Виктор шагнул влево и выставил пистолет.

– Вот тебе и черный кроссовер, – сказал он. – Нравится?

– Будь ты проклят, – ответила Мальвина.

Увидев оружие, водитель благоразумно покинул машину.

– Садись за руль! – велел Сигалов Мальвине.

– А куда ехать-то?

– Садись живей! – Он запрыгнул на соседнее сиденье. – Вперед, газу!

– Ну и куда?..

– Прямо. И быстро. Потом направо.

– Какой поворот? – Мальвина пригнула голову, рассматривая указатели. – Их тут много.

– Любой. Первый. На эстакаду не поедем.

Убедившись, что девушка разгоняется и выпрыгивать на ходу не планирует, Сигалов порылся в бардачке. Кровь на руках начинала сворачиваться, превращаясь в отвратительно пахнущий клей с комками, и ее нужно было смыть. Не найдя ничего подходящего, Виктор обернулся и обнаружил сзади красивую белую коробку с бантами.

– Нереальный цинизм… – проронила пленница, наблюдая, как похититель вытирает белыми кружевами руки, шею и промокшую футболку. – Ой, забыла!..

Мальвина положила свою сумочку на колени и принялась в ней рыться.

– За дорогой следи! – прикрикнул Сигалов. – И если у тебя там второй шокер…

Она достала черный шарик на присоске и прикрепила его на лобовое стекло, как талисман.

– Это что? – спросил Виктор.

– Это моя работа.

– Камера, что ли? – не поверил он.

– Тебя и так все видели, терять нечего. А хороший контент всегда пригодится.

– Ты журналистка?

– Нет, но близко к этому.

– И кто из нас циник? Если я решу тебя застрелить, ты тоже скажешь «ой, погоди, помада размазалась»?

– Ты мне мораль читаешь, мне не послышалось? На себя посмотри: вытираешься чужим свадебным платьем!

– Это не моя кровь.

– Вот и я о том же.

– Я не в том смысле. Эта кровь – не на мне.

– Как раз на тебе.

– Короче! – взъярился Виктор. – Никого я не убивал, понятно? Меня подставили.

– Значит, выстрелы возле автобуса мне приснились?

– Я просто распугивал…

– Похоже, распугал удачно, – сказала Мальвина, косясь на перепачканные кружева.

Не в силах ничего объяснить, Виктор лишь раздосадованно цыкнул. Знакомство состоялось при странных обстоятельствах, но если в этом скрипте и были другие варианты, Сигалов о них не знал.

– Какой-то запоротый дубль… – пробормотал он вполголоса.

– Предлагаешь переснять?

– У нас тут интервью, что ли? Прекрати это, выключи!

– Да пусть работает, тебе жалко? Мне это карьеру сделает.

– Ты уже два поворота проскочила, карьеристка!

Мальвина тут же крутанула руль и через две полосы с бордюром влетела на уходящий вправо путепровод.

– А вообще-то, куда едем? – осведомилась она. – И зачем ты меня похитил, самому рулить лень?

– Права дома забыл.

– А если серьезно? Ты сказал, что я поеду с тобой.

– Ты и едешь со мной, я не обманул.

– Это ты со мной едешь! – заявила Мальвина. – Но куда? И зачем? Нас ведь догонят. На что ты надеешься – на вертолет?

– Мне надо выяснить, какая у тебя задача. – Виктор поймал ее взгляд в зеркале. – Согласен, звучит безумно.

– Задача у меня была очень простая, вот проще некуда: не опоздать на работу. Хотя бы сегодня. Но из-за тебя миссия провалена.

– Тебя каждый день в заложницы берут?

– Не важно. Но сегодня виновата не я, а ты. Специально выехала с запасом, до трех часов еще столько времени… было… И вот это, – показала она на свою камеру, – единственное, что меня спасет. Я надеюсь.

– А где ты работаешь?

– Давай лучше о тебе поговорим. Ты же обещал интервью.

– Интервью, камера, на работу к трем часам… – перечислил Сигалов. – Пресс-служба? Отдел информации?

– Телевидение, – сдалась Мальвина.

– Ты из телевизора?! – не поверил Виктор.

– Я там… – замялась она, – рядом, недалеко. Редактором работаю.

– Прямо в башне сидишь?

– В какой башне, что ты как маленький… Седьмой павильон, доволен? Куда ехать-то? Вон опять развязка.

– В седьмой павильон.

– Не поняла… – Мальвина озадаченно повернулась к Сигалову.

– Ты же в Останкино спешила, в седьмой павильон? Ну и гони туда. Вдруг еще успеешь.

– Значит, это не похищение?

– Я не Кот Базилио, чтобы таким заниматься.

Мальвина скривилась, как от зубной боли.

– А как тебя зовут? – спросила она.

– Витя.

– Так вот, Витя, попытайся представить, сколько шуток… сколько миллионов шуток, – прорычала Мальвина, – я уже слышала про Буратино и его друзей. И если ты представил, то смело умножай на десять, потому что на самом деле ты не можешь представить, как часто вы шутите про Буратино! Мне хочется вас убивать, просто убивать на месте за цитаты из «Золотого ключика».

– Я даже не думал об этом… – признался Сигалов.

– Вот никто почему-то не думает. Всем кажется, что если я Мальвина, то сморозить при мне про Карабаса Барабаса или про Папу Карло будет самый сок, ультраоригинальная идея, вот прям никому раньше в голову не пришло, а ты вот самый находчивый, ты пионер на этом пути, копать тебя и закапывать!

Она помолчала, рассерженно глядя на дорогу, и заговорила опять:

– Родителям приспичило назвать меня в честь куклы с синими волосами, в которую влюблены депрессивный поэт и самодовольный тупица. Типичная трагедия русской женщины. И, конечно, она выбирает второго, деревянного! Хотя литератор с суицидальными наклонностями тоже не лучше. Но не с собакой же ей век коротать… Выбирает из того, что есть в наличии. Ужас в том, что хорошие варианты у нее принципиально отсутствуют. Впору вешаться от такой жизни, а она хохочет! Как есть несчастная русская баба.

– Глубоко… А какое тебе хотелось бы имя?

– Джульетта, – моментально ответила девушка.

– У нее тоже не очень хорошо всё сложилось, – блеснул эрудицией Виктор.

– Господи, да не важно! – ничуть не удивившись его познаниям, воскликнула Мальвина. – Я и сама, наверно, скоро зарежусь от шуток про Буратино.

«Не оценила, – огорчился Сигалов. – Может, она думает, что это в порядке вещей? Думает, что ей любой и каждый про Джульетту расскажет? Тогда у меня для нее плохие новости…»

– С Джульеттой хотя бы понятно, за что страдала, – после паузы добавила девушка. – Возможно, оно того стоило… Кстати, откуда ты знаешь, как меня зовут?

Вопрос был совершенно лишним, поэтому Сигалов с угрозой поигрался пистолетом и тоже спросил:

– Ты правда не боишься? Ни капельки?

– Во-первых, ты меня взбесил.

– Это было не сложно, – усмехнулся Виктор.

– Во-вторых, у меня такое свойство характера. Я боюсь потом, когда уже поздно. А когда самое время, я не боюсь. Ну или почти. Так что, Витя, бояться я тебя буду, когда ты уже исчезнешь из моей жизни.

«Ты и в реальности такая или только в скрипте?» – чуть не ляпнул Сигалов.

– Уверена, что я исчезну? – сказал он.

– Конечно, – ответила Мальвина и плавно остановилась. – Хватит на меня пялиться, лучше вперед посмотри.

Дальше проезжая часть была перегорожена полицейскими автомобилями. Из-за каждой машины торчало по две-три фуражки – и куча стволов. Они даже успели размотать ленту с шипами – на случай, если кроссовер пойдет на таран. Сзади тоже всё было обложено, а по боковой улочке приближался черный полицейский броневик.

Виктор еще раз посмотрел на Мальвину. Очевидно, она была стервой, к тому же нагруженной странными комплексами. И она не была такой красавицей, ради которой стоило бы терпеть этот винегрет у нее в голове. Но Сигалов знал, что она ему нужна, – даже не потому, что он устал натыкаться на ее имя. Уже не поэтому. Совсем не поэтому.

– А чего ты ждал, Витя? – сказала Мальвина. – Тут везде камеры, и моя ни при чем, они на каждом углу гроздьями. Мы бы никуда не уехали.

– Тут и некуда уезжать, локация маленькая. – Сигалов осторожно открыл свою дверь.

– Что? Ах, локация… Теперь понятно. Значит, ты тоже из этих? Которые с резинкой на башке живут. Такой же зомби.

– Это не резинка, это немуль. Реверсивный нейроконтроллер-эмулятор, – без запинки выговорил Виктор. – А я не зомби, я наоборот.

– Ты морфоскриптер?! Что же ты сразу не сказал? Я бы тогда о другом тебя спрашивала.

– Некогда объяснять. Рад был познакомиться. – Сигалов подмигнул. – Еще увидимся.

– Боюсь, теперь не скоро…

Виктор вышел из машины. Пару секунд он стоял, укрываясь за дверью, потом захлопнул ее и медленно направился к кордону. Руки он держал над головой, но так, чтобы пистолет видели все.

Он остановился перед шипованной лентой, как раз посередине между черным кроссовером и полицейскими.

Это было не страшно – примерно как прыгнуть в холодную воду. Но, как и перед прыжком, нужно было решиться.

Виктор глубоко вдохнул и резким движением выбросил руку с пистолетом вперед.

– Не стреляйте! – отчаянно крикнула Мальвина.

Хотя, возможно, ему это только почудилось.

– Ну, как успехи? – спросил Шагов.

– Сколько времени?! – дернулся в кресле Виктор.

– Час.

– Дня? Ночи?

Вместо ответа Алексей показал на солнце за окном.

– Она будет в три… – пробормотал Сигалов.

– Где будет?

– Там, в седьмом павильоне. Я успею, как думаешь?

– Да ты же полностью шизанулся, дружбан… – покачал головой Шагов.

Виктор успел. Если бы он опоздал, у него оставался бы и завтрашний день, и послезавтрашний – и бог знает сколько еще дней, пока Мальвину не уволят с работы. Поэтому он мог бы и не спешить. Но не спешить Виктор не мог, он должен был увидеть ее сегодня. Должен был. Сегодня.

Он дважды обошел парковку рядом с седьмым павильоном, благо та оказалась не такой уж большой. Синего «Ледибага» нигде не было. Виктор ни на секунду не выпускал из поля зрения главный вход, сетуя на то, что в здании наверняка есть десяток служебных дверей и контролировать их одновременно нельзя. Поэтому основное внимание он уделял стоянке, но синего автомобильчика всё не было.

Мальвина вышла из красного. Она припарковалась в нескольких метрах от того места, где куковал отчаявшийся Сигалов, но он заметил девушку лишь после того, как она, суматошно путаясь в платке и в ремне от сумки, побежала к корпусу.

– Джульетта! – крикнул Виктор.

Девушка остановилась так резко, что чуть не сломала каблук. Сигалову показалось, что она сейчас упадет, и он ринулся к ней, чтобы поддержать. Мальвина падать не собиралась и выпрямилась вполне уверенно.

Так он увидел ее настоящую. И понял, что автор скрипта ничего, ну вот совсем ничегошеньки не смог передать. Из-под косой челки на Виктора смотрела его собственная паника – как будто он впервые отдавал ключ от своей жизни кому-то другому. Это и было впервые.

– Ты-ы… наверно, не меня звал, – сказала Мальвина, отводя взгляд.

– Тебя. Я слышал, ты хочешь взять интервью у какого-нибудь скриптера.

– Скриптер на телевидении? Это оригинально.

– Ломать шаблоны – наша профессия.

– Ты морфоскриптер, правда? И хороший? – Она неловко улыбнулась.

Виктор улыбнулся в ответ:

– Я лучший.

– Ну как там наши провокации? – поинтересовался куратор. – Обнаружил что-нибудь?

– Нет. Никаких провокаций, – твердо ответил Сигалов. – Но прогресс есть. Мне стало еще проще ориентироваться, и без всяких кризисов. В этом скрипте я чувствую себя как… Ну, как в обычном скрипте.

– Это славно, – сказал Коновалов. – Никто и не надеялся, что ты одним махом решишь все проблемы. Продолжай работать. Только поактивней, мы уже немножко в цейтноте, Витя.

Куратор включил подъем звуконепроницаемой перегородки и, не меняя тона, обратился к водителю:

– Сегодня вообще не торопимся.

Уточнять, чем вызван цейтнот и что там за проблемы, Сигалов не стал, сознавая полную бессмысленность каких-либо расспросов. Если Коновалов поднимал в салоне перегородку и велел шоферу покататься в свободном режиме, значит, он сам собирался что-то сообщить. Виктору оставалось только ждать и созерцать улицы за тонированным окном. Он не рассчитывал, что куратор заедет за ним снова, но так случилось: утром Коновалов опять ждал его в машине возле дома. Возможно, дело было в неведомом цейтноте.

– Значит, говоришь, освоился в нашем морфоскрипте, – проговорил куратор, доставая из пиджака сложенный лист.

– Если бы там появилось меню управления, я бы контролировал всё.

– Меню там не будет никогда, а про твой экспромт уже доложили. – Коновалов неспешно развернул бумагу. – Выход через смерть персонажа? Силён мужик… Колесо раздавило дяде голову и живот, – прочитал он, имитируя детское старание. – Но сначала я не видела. Я сидела с другой стороны и разговаривала с Настей. А потом увидела. У дяди стало широкое лицо. Было похоже на пиццу, только некрасиво. И у дяди были длинные кишки, они зацепились за автобус. Кишки собрали на дороге всю пыль. Они лежали около главного входа, и нас повели через спортзал. Чтобы мы не видели. Но мы видели, и Колю тошнило, его забрали с уроков. А меня и Настю не тошнило, и нас не отпустили. Я хочу, чтобы мама меня тоже забрала. Леночка Иванова, второй класс.

Дочитав, куратор педантично сложил листок и убрал в карман.

– Это не оригинал, – сказал он. – Близко к тексту, записано по памяти.

Какое-то время Сигалов подавленно смотрел в пол, затем до него дошло, и он резко поднял голову:

– По памяти?! Кто это составил?

– Тот парень, которому грозит профессиональная деформация, если ты будешь увлекаться такими фокусами. На протокол опроса плевать, эти дети нарисованы в придуманном мире. Но наблюдатели всё воспринимают всерьез – я надеюсь, ты не забыл. Наш скрипт только для тебя фикция. Для всех остальных это стопроцентная реальность.

– Откуда там взялась моя гибель? Из новостей? – осенило Виктора.

– Разве в новостях такое покажут? Протокол попал куда положено: в полицейский участок.

– Вот, значит, для чего вам столько кресел. Для наблюдателей?

– «Столько!» – передразнил куратор. – Ты видел десяток, два? Их намного больше.

– Неужели в скрипте такая крупная локация?

– Формально у нее нет границ.

– Нет границ? – не поверил Сигалов. – Простите, Игорь Сергеевич, мы друг друга не поняли. Какую территорию занимает мир в вашем скрипте? Вся Москва? Московская область?

– Глобус хорошо помнишь? Вот это и есть наша локация.

Машина заехала на парковку у смотровой площадки и встала в крайнем ряду. Вид из окна не мог сравниться с панорамой, которая открывалась с платформы обозрения, но всё же картина впечатляла. Виктор смотрел на окутанные дымкой шпили и пытался уложить в мозгах новую информацию. Компания без имени создала виртуальную среду размером с планету, чего раньше никто не делал. Вернее, так: Сигалов ни разу не слышал, чтобы это кому-то удалось.

– С ума сойти… – потрясенно проговорил он. – А персонажи? Сколько их в скрипте?

– Все.

– Еще раз?.. – Виктор подумал, что ослышался.

– Восемь миллиардов, плюс-минус.

– Всё население Земли?!

– Да, всё население на всей территории. Мы создали модель планеты, ее точную копию. И не переспрашивай больше.

– Сколько же это…

– Денег, ты хотел сказать? – усмехнулся Коновалов.

– Серверов! – воскликнул Виктор. – Нет… Не-ет, Игорь Сергеевич, вы меня разыгрываете. Похоже, вы не представляете, какая нужна вычислительная мощность, чтобы всё это поддерживать. С такой детализацией, с такими сложными персонажами… Это невозможно, вам никто не даст столько ресурсов, их попросту нет!

– Мы еле справляемся, поэтому и строим новый дата-центр. Ты, наверно, о нем слышал.

Сигалову не пришлось напрягаться, в памяти еще была свежа говорящая голова из телевизора, вещавшая про Тунгусский информационный кластер.

– Постойте… Это тот, который в Сибири? Он ваш?!

– В Красноярском крае, – подтвердил куратор. – И он наш.

Виктор почувствовал, как по спине бегут мурашки: волна поднималась через шею к затылку, огибала всю голову и туманила рассудок. Он снова посмотрел в окно – город, лежавший на ладони, теперь казался мелким и беззащитным.

– Есть чем гордиться, – с удовлетворением произнес Коновалов. – Мы не мировое правительство и не тайный орден с тысячелетней историей. Всё намного проще и дешевле, чем можно подумать. Но проект у нас важный, спору нет.

– Это же Гиперскрипт… – еле слышно выговорил Сигалов. – Мой Гиперскрипт. Вы его всё-таки построили…

– Как ты сказал? – куратор всем телом подался к Виктору.

– Просто Гиперскрипт. Мне казалось не важным придумывать какое-то особое название, хотя обычно я с этого и начинаю.

– Я про саму идею: ты хотел создать такой же скрипт?

– Я над ним работаю уже больше года. – Сигалов засмеялся. – До сих пор так ничего и не сделал. Это унитаз, в который я сливал плохое настроение. В одиночку такое написать нельзя, поэтому я и не торопился. Гиперскрипт был только мечтой. Несбыточной. Теперь выясняется, что она уже сбылась.

– Даже не пойму, поздравлять или сочувствовать… – Коновалов почесал ухо. – Давай уж лучше поздравлю.

– Не возражаю. – Виктор, всё ещё в смятении, ответил на рукопожатие быстро, но неуверенно.

– И раз такое дело, тебе стоит знать: у нашего морфоскрипта есть название – Индекс.

– Индекс? – Виктор запрокинул голову и посмотрел в близкий потолок. – Я бы не придумал ничего лучше. Это то самое слово. Почему я не нашел его раньше?

– Наверно, не искал. Мечта может быть безымянной, она от этого не страдает.

– В отличие от рабочего проекта, – кивнул Сигалов.

– О существовании которого знают считаные единицы, – выразительно добавил куратор.

– Обижаете, Игорь Сергеевич. Уж об этом могли бы не предупреждать. Я вроде не самый болтливый. Хотя у вас столько народу работает… Какие еще «единицы»?

– Они знают только то, что им необходимо. Для большинства сотрудников это всего лишь странный скрипт, который они загружают, чтобы пробыть там полчаса и постараться запомнить как можно больше.

– И какой в этом смысл? Сначала накреативить параллельный мир, а потом отправлять туда людей, чтобы они запоминали для вас какие-то подробности? Если нужно что-то уточнить, обратитесь к автору. Хотя теперь я понимаю, почему вы не назвали его имя. Это же целая группа, да? Одному человеку такое не под силу.

Куратор откинулся назад и рассеянно огладил лацкан пиджака, словно проверяя, не забыл ли документы. Сигалов приготовился к тому, что Коновалов явит новый листок, но ошибся.

– Поскольку твое последнее путешествие в Индекс окончилось под колесами автобуса, на улице ты уже побывал.

– Ну конечно, – дернул плечами Виктор.

– Люди, которых ты видел, – как они тебе? Вообще, в целом.

– Люди отличные. Внешность, мимика – всё проработано на совесть.

Коновалов опустил уголки губ, другого ответа он и не ждал.

– Всё правильно, – сказал он. – Но это не совсем персонажи. В Индексе очень мало креатива, раз уж ты так любишь это словечко. Там ничего не нафантазировано. Это не творческий продукт, а зеркало реальности. Я помню, как после первой сессии ты жаловался, что в нашем скрипте ничего не происходит. В нем, как в жизни, ничего особенного и не должно происходить.

– То есть все те люди на улице… – Сигалов не решился закончить.

– В Индексе любой прохожий – это тот же человек, который в нашем мире в то же самое время идет по той же улице, и он точно так же одет. И если в Индексе у него звонит коммуникатор, значит, и в реальности этого человека вызывает тот же самый абонент.

– Откуда берется вся эта информация, и как она поступает в скрипт? Уличные камеры наблюдения? Но этого мало. Полицейские сети? Спутники?

– И то, и это, и еще того-сего понемножку. – Коновалов, как болванчик, покачался в разные стороны. – Мы постоянно подключаем новые источники. Слепых зон еще полно, и от всех мы не избавимся. Например, мы не узнаем, что происходит в Индексе на океанском дне. Но это нас и не очень-то интересует. Главное достигнуто: когда ты загружаешь Индекс, в любой точке любого города ты видишь именно то, что увидел бы там в жизни. Это зеркало, – повторил куратор.

– По-моему, ваше зеркало более реально, чем вам кажется. Взять тех же прохожих: это не манекены. Они отличаются не только внешне, у каждого индивидуальная реакция. Та девочка, которую опрашивали по поводу моей смерти, – разве это стандартное поведение ребенка? И откуда могли взяться ее показания в протоколе, если в реальности этого события не было, потому что ни под какие автобусы я не прыгал?

– Как в любом хорошем морфоскрипте: поведение персонажа смоделировано в соответствии с изменившейся ситуацией.

– Вот тут вы, Игорь Сергеевич, сами себе противоречите. Скрипт моделирует поведение персонажа на основании того, что прописано автором. Эта девочка должна быть в сценарии, тогда она себя проявит. Но восемь миллионов персонажей никто не создаст. Откуда Индекс ее взял? Скопировал из реальности, со школьных камер наблюдения? Но почему мальчик Коля реагировал на мои, пардон, кишки совсем не так, как девочка Настя? Почему они получились разными? Кто их такими прописал в Индексе?

– В определенном смысле… Они там прописаны… – Куратор снова помолчал и наконец решился: – Прописаны самим Индексом. Это тяжелая тема, и каждый раз, когда мне приходится ее касаться, я сталкиваюсь с укоренившимися мифами. Люди так напуганы фантазиями про искусственный интеллект… Не поверишь, раньше у него даже было особое обозначение: две заглавных «И», ну прям Иван Иваныч какой-то! Так вот: весь этот бред к нашему скрипту не имеет никакого отношения. У Индекса нет воли и нет сознания, это всего лишь виртуальная среда. Но она развивается. У скрипта есть активное ядро, которое анализирует и структурирует информацию. Ты со своим Гиперскриптом до такого не додумался?

– Пф!.. – Сигалов безнадежно махнул рукой. – Я и не начинал об этом думать. Он у меня даже в мечтах получался статичным.

– А наш Индекс непрерывно дополняет свою базу данных, и все персонажи в нем постепенно усложняются. Некоторые уже сейчас прописаны как живые, со всеми нюансами. Это те, кто соприкасался с Индексом лично.

Заметив недоуменный взгляд Виктора, Коновалов усмехнулся:

– Надеюсь, у тебя нет предубеждений на этот счет? Индекс интересуется всеми людьми, но в первую очередь сотрудниками компании. Когда-нибудь даже последний сомалийский рыбак перестанет быть схемой и обретет собственный характер. Если успеет дожить.

– Значит, я там не кукла, а тщательно выписанный персонаж, – уточнил Сигалов.

– Да, с тобой можно и поболтать при встрече, – вальяжно произнес Коновалов. – Наверно.

– Почему «наверно»? Вы не пробовали? Никогда не загружали Индекс?

– Я не думаю, что это увлекательное занятие – оправляться в копию реальности, чтобы встретиться там с копией реального человека. Тем более ты даже не узнаешь, что находишься в копии. Вернее, ты-то как раз узнаешь. А вот я – нет.

– Неужели не любопытно?

– У меня здесь забот хватает. Да и нет там ничего любопытного. Что я, что ты – два сыча. Я целыми днями верчусь на работе. Ты до недавнего времени целыми днями прокисал дома с немулем. На что смотреть?

– Ну почему целыми днями… – Виктор вспомнил Мальвину, она тоже говорила о каких-то кретинах, живущих с обручем на голове. Неужели она была права?

– Скажешь, у тебя полно друзей?

– Нет, не скажу.

– Семьи тоже нет. Ты неинтересный человек, Витя. И я тоже неинтересный. Но это не смертельно, все нормальные люди скучны. Выше нос!

– Да я не расстроился, – вздохнул Сигалов, снова отворачиваясь к окну. – Много новостей, сижу вот, обдумываю. И перед школьницей неудобно.

– Перед кем? Перед Леночкой из морфоскрипта?

– Ага…

– Тебе стыдно перед ботом? Перед строчкой кода?

– Не такая уж она и строчка.

– Кем бы она ни была, эта Леночка уже ничего не помнит. Все изменения периодически сбрасываются. Индекс сравнивает себя с реальностью и если находит несоответствия, он их исправляет. Ты можешь наворотить там что угодно, вплоть до мировой войны, но при очередном обновлении всё вернется, Индекс снова будет отражать реальность.

Идея самообновления показалась Виктору знакомой, и вариантов, где он это уже встречал, было не много. Вряд ли кому-то пришло бы в голову использовать этот прием в обыкновенном скрипте. Юзерам нравилось изменять мир, оставлять в нем свои следы, и лишать их этого удовольствия было нецелесообразно. Человек, вырезавший на березе «Гриша + Катя», желал, чтобы это оставалось навечно, – и в любом морфоскрипте это оставалось навечно или до тех пор, пока пользователь не разочаруется в своей Кате и не захочет удалить метку.

– М-да… – выдавил Сигалов. – Вы немножко поскромничали, когда сказали, что у вас рядовая компания.

– Рядовая? Нет, такого я не говорил. Компания у нас выдающаяся – с выдающимся морфоскриптом и не менее выдающимися специалистами.

– Я так и не понял, чем они заняты. Чем занимаюсь я сам в том числе.

– Наше зеркало мира не идеально, к сожалению. Кроме слепых зон, оно содержит неточности, искажения… Ошибки скрипта, одним словом, которые сам Индекс в себе устранить не может. То ли он их не замечает, то ли не считает их заслуживающими внимания. В общем, за ним нужно присматривать.

– Вы мне уже не первый раз говорите про ошибки, но я их не видел, и никто не видел. На чем основана ваша уверенность, что эти ошибки существуют?

Коновалов надолго задумался, потом нажал кнопку в подлокотнике и, когда перегородка в салоне поехала вниз, бросил водителю:

– В офис.

Сигалов уже решил, что ответа не будет, но куратор склонил голову набок и вполголоса произнес:

– Ошибки наверняка есть, ничто в мире не идеально. Нам нужно их найти во что бы то ни стало, и как можно быстрей. Или окончательно убедиться, что Индекс работает без ошибок.

«Чтобы… – мысленно продолжил Сигалов. – Убедиться, чтобы… Что?»

Куратор, однако, пояснять ничего не стал, и незаданный, но очевидный вопрос Виктора повис в воздухе.

Упомянутый Коноваловым цейтнот засел в мозгу тревожащей занозой, Сигалов не мог прекратить об этом думать. Ему нередко приходилось работать под давлением грядущего дедлайна: как любой скриптер, он любил профукать половину времени впустую, а потом наверстывать, считая оставшиеся дни. Но он не понимал, как проблемы личной дисциплины могут касаться целой компании. Ни к каким выводам Виктор так и не пришел, лишь мысленно перечислил неясности.

О каком сроке идет речь?

Что надо успеть к этому сроку?

Что будет, если не успеть?

И четвертый вопрос, о котором он чуть не забыл. Вопрос не менее важный: почему куратор не хочет об этом говорить?

Перед автоматическими дверями офиса Сигалов поправил на груди длинный шнурок с бейджиком. Вняв совету куратора, он оставил костюм в покое и надел брюки цвета зелёнки с футболкой цвета лимона – это была идея Кирилла из Индекса, но хорошие идеи для того и рождаются, чтобы их кто-то заимствовал.

– Сначала к Керенскому зайдем, – сказал Коновалов уже в лифте.

– Игорь Сергеевич, вы бы заранее предупредили.

– Пустяки. – Куратор насмешливо оглядел Виктора. – Творческий человек обязан выглядеть немножко шизоидом, начальству это нравится.

На пересечении коридоров звенел смех. У кофейных автоматов толпилось человек десять – все молодые, все по форме «черный низ – белый верх».

– О-ой, какие у него были глаза-а! – донесся до Виктора задорный девичий голос.

На площадке грохнул хохот.

– Валер, дай мне эту штуку, я еще кого-нибудь разыграю. Нет, ну как он на меня смотре-ел! Это было что-то! Мир перевернулся!

Коновалов индифферентно прошел мимо офисной стайки и направился к кабинету Керенского в конце коридора. Виктор увидел знакомый пучок волос на голове у одной из девушек и остановился послушать.

– А кто это был? – спросили рассказчицу.

– Не знаю, рвань какая-то, – ответила немая. – Велели спуститься встретить. Валер, ну дашь мне эту штуку? Завтра принесешь? Ка-ак же он на меня смотре-ел!

Какой-то парень – вероятно, тот самый Валера, – заметил Сигалова и сделал серьезное лицо. За ним девица с короткой стрижкой и еще один молодой человек – сотрудники по очереди оборачивались, прекращали смеяться и замирали в позе «я просто мимо проходил».

Последней повернулась девушка с отрезанным языком.

– Доброе утро, – сказала она, покрываясь асимметричным румянцем.

– Игорь Сергеевич! – окликнул Сигалов.

– Да? – Тот остановился и сделал два шага назад.

– Мы можем ее уволить? – Виктор показал на немую пальцем.

– Ты уволена, – без раздумий сообщил куратор.

Сигалов про себя сосчитал до десяти и развел руками:

– Шутка.

– Шутка, – равнодушно повторил Коновалов.

Второе объявление произвело больший эффект. На площадке и так было тихо, а теперь казалось, что можно услышать, как в проводах движутся электроны.

Рассказчица сжалась в комок, алые щеки стали каменно-серыми, и по ним одна за другой скатились две бесцветных слезинки.

Виктор подошел к девушке, положил ей ладонь на плечо и прошептал:

– Ты от моей шутки плачешь, а я от твоей чуть не обоссался. Просто будь немножко милосердней.

Пока Сигалов с куратором удалялись, возле лифта никто не произнес ни звука, никто не сдвинулся с места.

Керенский встречал Виктора как старого друга, и тот сразу подумал, что это не к добру.

– Для вас есть совершенно особенная работа! – подтвердил начальник его опасения.

Коновалов, одобрительно кивая, занял место в углу – там, куда можно было бы поставить гардероб. По ширине и цвету костюма куратор вписался идеально.

– Слышал о ваших успехах, жалею, что не пригласили вас раньше, – продолжал светиться Керенский, шевеля французскими усиками, как смышленый рисованный кот. – Вопрос на засыпку: вы никогда не мечтали быть следователем? Вот наш Игорь Сергеевич, например, мечтал, а вы, Виктор?

Сигалов непроизвольно кашлянул и подпер щеку кулаком, чтобы скрыть нервный тик.

– Нет, не мечтал, – сказал он, когда понял, что вопрос не риторический и Александр Александрович всерьез ожидает ответа.

– А напрасно! Работа интересная, безопасная и крайне важная. С вас – максимальные усилия, с нас – премия.

– Деньги не главное, мы это уже обсуждали, Сан Саныч, – пробубнил Виктор. – Расскажите подробнее.

– Печальная новость: в компании завелся крот. Ну, как это называют комитетчики и прочие шпионы, – зачем-то пояснил Керенский.

– Я знаю.

– Нам неизвестно, кто он, но мы догадываемся, что и кому он передал.

– Может, обратиться в полицию? Чем я-то могу помочь, Сан Саныч? Раз уж вы про следователей спрашивали…

– Участие полиции исключено. Следователем поработаете вы.

– Это как-то связано с… – Виктор повертел в воздухе ладонями, не в силах сформулировать мысль.

– Это то, на что способны только вы, – подтвердил Керенский. – Вы, и никто другой. Совершенно верно: я говорю об Индексе. Куратор должен был посвятить вас в некоторые детали нашего проекта.

– Уже, Александр Александрович, – подал голос Коновалов.

– Тогда сразу к делу. Если в Индексе можно найти любого человека, живущего на Земле, то… зачем его искать на Земле? – Керенский игриво вздернул брови, предполагая, что после такого крупного намека догадается даже полный кретин.

Виктор почувствовал себя дважды кретином. Он так и не понял, о чем толкует начальник.

– Вы за новостями следите? – строго спросил Керенский.

– Да, но… Не слишком пристально.

– Я говорю о недавнем скандале с акциями «Гипностика».

– Акции – это не по моей части, Сан Саныч. Настолько не по моей, что дальше некуда.

– Вам не нужно быть биржевым экспертом. Всё очень просто: один из наших сотрудников сообщил господину Георгию Зубаткину… хотя таких господ, как Зубаткин, в прежние времена секли на конюшне… Так вот: Зубаткин получил от нашего человека конфиденциальную информацию, которая позволила ему заработать несколько миллионов. Мы не против чьих-то заработков, даже если это происходит с нашей помощью… особенно – если это происходит с нашей помощью… Но дело в том, что наш сотрудник, пока еще не установленный, передал информацию без разрешения. Он ее украл – и продал постороннему человеку. Вот что нас огорчает. Не сумма и не конкретный факт. Огорчает наличие предателя в команде. Кто знает, что и кому он попытается продать в следующий раз?

– Здесь-то как раз нет вопросов, – заверил Сигалов. – Такой человек должен быть найден и наказан. Но почему же вы сразу не сказали, что у вас совместный бизнес с «Гипностиком»? Для меня это не минус, а наоборот, огромный плюс, я знаком со многими…

– Нет, – резко произнес Керенский. – С «Гипностиком» мы не сотрудничаем, у нас ничего общего. Вы что, совсем меня не слушаете? Соберитесь, прошу вас! Я хочу, чтобы вы вошли в Индекс персонажем Зубаткина. – Александр Александрович наконец-то перешел с лицемерного «мы» на четкое «я». – Я хочу, Виктор, чтобы вы приложили все свои силы и таланты к одной-единственной задаче: выяснить, от кого из наших работников Зубаткин получил информацию.

– Да это, конечно, ясно! – взмолился Сигалов. – Я только не пойму, почему не поговорить с ним здесь. Если вы нашли его в Индексе, значит и в реальности известно, где он находится.

– Где-то у берегов Чили, – скорбно произнес из своего угла Коновалов. – Да и то предположительно. Когда его обвинили в использовании инсайдерской информации, он сразу смотал удочки, и в прямом смысле тоже. Сейчас болтается на яхте где-то возле Южной Америки. Твоим языком – это слишком крупная локация, чтобы можно было ее прочесать. Поэтому, Витя, «нашли в Индексе» – не в том смысле, что ты подумал. Мы нашли персонаж. И уже готовы его загрузить. Но любой наблюдатель при загрузке Индекса превратится в самого Георгия Зубаткина. Вместо того, чтобы выяснять имя предателя, он будет заниматься ровно тем, чем сейчас занимается сам Зубаткин. Полагаю – пьет и боится, и от этого еще больше пьет и еще больше боится.

– Если бы наблюдатель оказался в Индексе в тот самый момент, когда Зубаткин вел бы деловые переговоры, – вмешался Керенский, – и если бы Зубаткин назвал кому-то имя нашего крота, толковый человек мог бы его запомнить. Но вы же видите, сколько здесь «если» и сколько «бы». Вероятно, на яхте отключены все средства связи, даже навигационные приборы.

– Ну вот, теперь понял, – без энтузиазма отозвался Сигалов. – Не уверен только, что справлюсь… А не проще ли покопаться в коде и вытащить это оттуда? Если Индекс всё знает…

– Совсем не проще, – сказал Коновалов.

– Виктор, это очень важное дело. – Керенский вновь смягчился. – Мы не знаем, кто предатель, поэтому не способны оценить степень угрозы, но она может быть велика. Игорь Сергеевич докладывал, что вы увлечены работой и болеете за результат. Если вам не безразлична судьба Индекса, вы постараетесь помочь. И не воспринимайте, пожалуйста, это как приказ, у нас не военизированная организация.

Александр Александрович бросил быстрый взгляд на куратора – Виктор это заметил, но не подал вида.

– Зубаткин в бегах, он отключен от всех сетей, – подхватил Коновалов. – Но рабочая станция на яхте есть, и коммуникатор он тоже вряд ли утопил. Поковыряйся там, это интересней, чем искать в коде. И уж точно легче. Просмотри всё, связанное с «Гипностиком». Зубаткин не занимается мультимедийным бизнесом, он обычный трейдер на фондовой бирже. Значит, любые материалы, в которых упоминается «Гипностик», могут иметь отношение к делу. Тебе нужно только имя крота. Нам нужно, – поправился куратор. – Нам всем.

– Ну, если нужно… – Виктор встал со стула, поправил лимонную футболку и посмотрел сначала на Керенского, потом на Коновалова. – Что же мы теряем время?

Александр Александрович погрозил Сигалову пальцем и улыбнулся.

– Вот с такими ребятами, – сказал он, – мы и победим.

– Таких, к сожалению, раз-два и обчелся. – Коновалов похлопал Виктора по спине.

Выйдя из лифта на нижнем ровне, он поманил Сигалова пальцем, намереваясь сообщить что-то еще. Виктор этому совершенно не удивился.

– На самом деле просьба не одна, а две, – интимно произнес куратор. – Как у тебя с морскими картами?

– Как и с сухопутными. Вообще никак.

– Я не сомневался. Ну ничего, там не сложно разобраться. Широта и долгота, всего два числа. Навигация у Зубаткина выключена, значит, он пользуется обычной картой и отмечает на ней маршрут. Ну чистый конкистадор, гори он в аду… Тебе нужно всего лишь найти на карте последнюю точку и запомнить её координаты. Но это вторая задача. Первая – узнать, кто предатель.

Коновалов остановился перед новой дверью, поманил к себе Сигалова и добавил еще тише, еще проникновенней:

– Компания умеет помнить добро и ценить полезные кадры. Ты действительно мог бы отказаться. И хорошо, что ты этого не сделал. Выложись по полной. Постарайся ради собственного будущего.

Сигалов не придумал, что ответить, и молча вошел в знакомую комнату с рядом кресел. Все места были свободны, кроме одного: в конце лежал какой-то человек с немулем на лбу. Рядом на стене висел китель подполковника полиции.

Коновалов с неудовольствием достал из внутреннего кармана коммуникатор и пролаял:

– Заберите этого отсюда! Срочно! Не отвлекайся, Витя, – сказал он, убирая трубку. – Неизвестно еще, сколько тебе понадобится времени. И смотри там, чтобы лицо не стало широкое, как пицца! – хохотнул куратор. – Да шучу, шучу. Это же скрипт. Делай что хочешь.

Солнечные блики плескались в волнах, морские птицы кружили над мачтой – возможно. А возможно, и нет. Сигалов обнаружил себя спускающимся по лестнице. Следующим движением он ударился головой о притолоку, затем поставил ногу мимо ступеньки и, уже не сумев вернуть равновесие, кубарем скатился вниз.

– Котик! – раздалось сверху. – Что там за грохот, что ты уронил опять?

– Себя, – проворчал Виктор.

– Что? Жорж, возвращайся быстрей! – крикнула женщина изменившимся голосом.

– Жорж, мы ждем! Мы ждем, котик! – позвали хором.

Котик Жорж был в порядке. Виктор полежал на ковре, ощупал чужую лысую голову и поднялся на ноги, хотя это оказалось неожиданно тяжело. В поле зрения непривычно маячил раздутый волосатый живот и груди такого размера, что иная девушка испытала бы зависть.

Зеркал в помещении не нашлось, но деревянные поверхности были так отполированы, что Сигалов без труда рассмотрел свое отражение. Пузо, сиськи, плешь. Руки были толстыми, но вместо мышц под кожей колыхался жир. Быстрые сметливые глаза переместились на плавки – там тоже не сыскалось ничего выдающегося. Жора Зубаткин был мужиком посредственным во всех отношениях.

– Ко-отик!..

– Ну Жорж!

Виктор оглядел каюту – или, быть может, кубрик, – поди разбери, как это у них называется. Ничего достойного внимания тут не было – только бар, кресла и бесконечные шкафчики по стенам. Документы в таких местах не хранят. Надо было двигаться дальше, в следующую комнату за раздвижными ставнями.

– Пять минут! – пророкотал Виктор незнакомым голосом. – Поскучайте там без меня!

Он нетвердым шагом направился к переборке. Деревянный пол покачивался, да так бойко, что на третьем метре Сигалову пришлось схватиться за столешницу, иначе он бы снова не устоял. В голове отчетливо гудело, резкость периодически пропадала, и чтобы сфокусировать взгляд, Виктор был вынужден постоянно сосредотачиваться. Это отвлекало и мешало думать. Похоже, рано он похвастался перед куратором – насчет ясности сознания и всякого такого. Ясности не было и в помине.

Всё еще держась за стол, Сигалов узрел на нем несколько открытых бутылок: красное вино, ром, водка и еще что-то неузнаваемое. Если господин Зубаткин ко всему этому прикладывался в течение одного дня, то потеря координации, очевидно, одолевала его, а не Виктора. Но поскольку избавиться от неприятного эффекта Сигалов не мог, он предпочел вовсе не думать об этом, лишь простонал: «Ты еще и пить не умеешь, свинота» – и двинулся дальше.

За проемом оказалась новая лесенка вниз, точь-в-точь как та, с которой он навернулся, разве что покороче. Хотя никакая, конечно, не лесенка, а трап. Сигалов твердо знал, что лестниц на воде не бывает, однако на этом его мореходный кругозор заканчивался. Он попытался вспомнить какой-нибудь креатив по морской тематике, но, кроме героических пиратов, на ум ничего не шло, – а у пиратов всё упиралось в названия парусов, которые на судне Зубаткина, гедониста и лентяя, были ни к чему.

Виктор от души похлестал себя по мясистым щекам, сознавая, что эти щеки принадлежат не ему, а Жоре. Нужно было не вспоминать паруса, а всего лишь не забывать о задании Керенского, – но с каким же трудом давалась каждая самостоятельная мысль… В голове звенело всё сильней и, кажется, уже начинало глухо потрескивать, будто лопались болотные пузыри.

Хватаясь непослушными руками за все выступы, Сигалов спустился во вторую комнату с леопардовыми диванами и позолоченными подсвечниками. Похоже, это была гостиная. «Кают-компания», – уточнил Виктор, отправляясь в марш-бросок к следующей двери.

Он прошел еще несколько сквозных помещений, пока не очутился на месте. Строгая отделка и квадратный стол, накрытый картой, говорили о том, что если документы не найдутся здесь, значит их нет нигде.

Функцию сундука с капитанским добром выполнял встроенный в стену секретер. Сигалов понятия не имел, заперта ли дверца, поэтому тронул ее осторожно, словно опасаясь сигнализации. Сирена не взвыла, но и дверца не поддалась. Первой идеей было взять что-нибудь потяжелей и расхреначить к чертям хлипкую с виду панельку, но Виктор вовремя заметил на ней окошко дактилоскопической авторизации и недолго думая приложил большой палец.

Секретер мелодично поприветствовал владельца и открылся. Внутри на разных полочках были разложены несколько упаковок наличных, стопка банковских карт, килограммовый слиток золота и портативная рабочая станция. На нижней, самой широкой полке лежал монитор.

Включив станцию, Сигалов сел рядом, положил монитор на колени и принялся просматривать содержимое архива. В желудке явственно вызревала тошнота. Если ощущения не врали, то в сегодняшнем рационе Жоржа был еще и джин. Беглый финансист вконец обезумел.

Виктор велел себе собраться, он был уже на финишной прямой.

Структура архива говорила о том, что его владелец привык всё планировать наперед. Это слабо вязалось с необъятным пузом и алкогольным перебором: тот, кто расписывает свою жизнь по дням, так себя не запускает. Однако чем дольше Сигалов листал дневник, тем больше убеждался, что Зубаткин был редкостным педантом. Он стремился упорядочить всё, и Виктору в этом виделось что-то нездоровое. Впрочем, все эти мысли не приближали его к ответу. Директорий в списке было много, Сигалов мог бы лазить по ним целые сутки. В унынии он навел курсор на очередную строку под названием «МЁД», но система затребовала пароль. Взбодрившись, он приподнялся, дотянулся до станции и приложил к окошку палец, но неожиданно получил отказ. Виктор не поверил своим глазам и попробовал снова. Результат был прежний: отпечаток Георгия Зубаткина не давал допуска к документам Георгия Зубаткина.

«Позвать этих женщин? – растерянно подумал Сигалов. – А если они ни при чем? Скорее всего, ни при чем…»

Этот вариант он решил оставить на крайний случай. В конце концов, у него – то есть у Зубаткина, конечно, – было еще девять других пальцев для возможной идентификации. Виктор начал их перебирать, почти без надежды, как вдруг на среднем пальце левой руки система сработала.

– Не назначайте один и тот же пароль для разных сервисов, – рассмеялся Виктор чужим басом. – Какой же ты молодец, Жора…

Раскрыв директорию «МЁД», Сигалов разочаровался: внутри был новый список дат, и ничего больше. Девяносто одна строчка – с первого марта по тридцатое мая включительно.

Не ожидая увидеть ничего интересного, Виктор сунулся в первую папку, и та оказалась пустой. Вторая тоже. И третья. Так было даже лучше – меньше времени уйдет на просмотр. Сигалов решил уподобиться Зубаткину и последовательно просмотреть девяносто одну строку, тем более что их уже осталось восемьдесят восемь. Он принялся быстро перебирать список, и в какой-то момент это дошло до автоматизма, пока Виктор не наткнулся на старую фотографию в папке за двадцать пятое марта.

Фото было не просто старым, а старинным, полностью выгоревшим. На нем лишь слабо угадывались очертания какого-то храма, больше там ничего не осталось. В центре кто-то написал от руки: «Google. В 11:15 начало роста от 55. В 16:20 пик 75. Дольше не держать». В таком дважды испорченном виде фотографию отсканировали, и она оказалась на рабочей станции Зубаткина, в самой защищенной директории, войти в которую было сложнее, чем забрать с полки кусок золота.

Не понимая смысла сообщения, Виктор честно попытался запомнить всё: дату, компанию, время и цифры. Дальше опять шло несколько пустышек, а в строке за второе апреля попалась выгоревшая открытка с верблюдом, хотя, возможно, это были не горбы, а горы. Тем же почерком в центре было написано: «Серебро. С 13:30 до 17:00 резкое падение, уровни неизвестны».

Сигалов попробовал заучить и это послание, но уже без уверенности.

Листая дальше, он натыкался на новые фотографии – такие же размытые, с такими же подписями, – и ловил себя на том, что вряд ли сумеет вспомнить хоть одну.

Он уже просмотрел почти весь апрель, когда в строке за тридцатое число обнаружил вроде бы то, что искал: «Гипностик. В 11:00 начало падения, минимум на 200 пунктов. В 12:40 дно. Дальше не знаю». Здесь тоже не было ни подписи, ни какой-либо дополнительной информации, но это касалось «Гипностика», и Виктор приложил особые усилия, чтобы затвердить содержание записки.

Во всём мае вплоть до сегодняшнего дня была сплошная пустота. Дальше по понятным причинам можно было и не проверять, но Сигалов с каким-то сладким самоистязанием продолжал начатое. Он почти добрался до победного конца, когда снова услышал голоса.

– Жорж, ну это уже неприлично…

– Котик, мы больше не можем ждать!

Увидев на пороге двух блондинок, Виктор подскочил, как школьник, застигнутый за скриптом для взрослых, но быстро успокоился. Это же была его яхта, черт возьми.

– Ну что ты здесь застрял?

– Сколько можно за пивом ходить?

К джину – еще и пиво?.. О, небо! Виктора чуть не вывернуло от одной этой мысли.

– Обещал быстро.

– Нам же скучно!

Он снова не понял, какая из девушек что сказала. Они появились с противоположной стороны – Сигалов мог бы и сам догадаться, что в каждой комнате здесь по два выхода. Только как он мог догадаться?

– Пойдем наверх!

– Пойдем к нам!

Блондинки будто специально говорили одно и то же, причем одновременно. Мало того, что Виктор не знал их имен, – даже глядя в упор, он не видел между ними разницы. У них были одинаковые милые лица и одинаковые стрижки до плеч. Явно не близняшки, они, однако же, были похожи до степени смешения, как говорят брендмейкеры. Сигалов мог бы различать их, например, по купальникам, но и такого шанса ему не оставили. Зато он сразу и буквально на двести процентов уяснил вкусы Жоры Зубаткина. Жаль, что это никак не приближало Виктора к цели.

Девушки зашли внутрь и, по-восточному качая бедрами, окружили Сигалова с явным намерением вытащить его на палубу.

– Еще секунду! – Он задумался, надо ли прятать рабочую станцию обратно в секретер, потом понял, что это совершенно не важно, и, уже убирая монитор с колен, раскрыл последнюю в списке строчку за тридцатое мая. Вообще-то, Сигалов с пеленок знал, что в мае тридцать один день, поскольку тридцатого у него был день рождения. Но здесь последняя строчка отсутствовала, планировщик Зубаткина почему-то заканчивался тридцатого числа, и Виктор в него заглянул. Это было как поставить ногу на шлем поверженного противника – бессмысленно, зато приятно.

Удивительно, но под датой, которая наступит лишь через две недели, тоже лежала картинка. Не такая, как другие. Вернее, не совсем. Выгоревшее фото было на месте – кажется, пальмы. Подпись от руки, вот что смутило Сигалова: «ПОКУПАЙ ВСЁ!!!» В отличие от предыдущих записок, это была не биржевая заметка, а прямое указание, и огромные буквы с тремя восклицательными знаками намекали на обязательность исполнения.

– Ну Жорж!

– Ну ко-отик!

– Да-да-да, еще секундочку! – Виктор кинул монитор на полку и подошел к столу с картой. Похоже, задание Керенского он провалил, но в его силах было выполнить хотя бы просьбу куратора.

Сигалов склонился над бумагой, разбирая разноцветные линии. Тут тоже всё оказалось непросто. Линий было несколько, они пересекались, кое-где шли параллельно, а где-то и вовсе сливались в одну. Найти «последнюю точку» в этом геометрическом бедламе было невозможно.

Тем временем блондинки обступили Виктора по бокам и ринулись в атаку – в женском, естественно, понимании.

– Где мы находимся? – спросил Сигалов, стараясь, чтобы вопрос не звучал дешевым розыгрышем.

– Да вот же. – Одна из девушек воспользовалась свободной рукой, и палец со смертоносным маникюром указал куда-то в пространство карты. Рядом с кончиком ногтя действительно пересекались две линии.

– Спасибо, Маша, – буркнул Сигалов.

– Да пожалуйста, ты же сам нас учил, – ответила Люсьен.

Виктор оторвался от карты и поочередно кивнул обеим блондинкам. Маша и Люсьен уже истомились без его анекдотов и неиссякаемого мужского внимания. Он открыл дверцу в стене и потянулся к бутылке текилы, удовлетворенно отмечая, что там осталась еще целая шеренга таких же. Алкоголя он припас много – хватит не только на май, но и на следующие месяцы, как бы смешно или грустно это ни звучало…

Сигалов поставил бутылку назад и, дико озираясь, вернулся к карте.

– Люсьен?.. Маша?.. – хрипло спросил он. – Почему я вспомнил ваши имена?

– Совсем допился, котик?

– Жорж, ты пугаешь! Тебе надо проветриться, пойдем на палубу. Тебе полегчает, пойдем!

Виктор не мог поверить, что еще недавно их путал. Они же были разными – Маша и Люсьен – совсем разными!

Увидев распахнутую створку секретера, он торопливо к ней приблизился и взял в руки монитор. Кто-то копался в его документах… Люсьен? Неужели Маша?! Наверно, всё-таки Люсьен. Она открыла директорию Шмелёва. Что она там искала?..

По стенам каюты прошла рябь, и структура деревянных поверхностей начала пульсировать – не так, чтобы можно было увидеть, но боковым зрением Сигалов это отмечал.

Он положил монитор обратно, снова подошел к карте и повторил координаты вслух, не понимая, зачем он это делает. Кажется, его кто-то о чем-то просил… Или даже приказывал… Какой бред.

Пол резко качнулся – то ли волна ударила в борт, то ли алкоголь в голову. Маша и… как ее там… вторая блондинка вели Сигалова к выходу. Глядя на девушек, он с умилением вспомнил халтурные креативы Аверина. Аркаша в прошлый раз предлагал попользоваться, но, разумеется, Виктор отказался: кому нужны пластмассовые улыбки и длиннющие волосы, которые даже в скрипте выглядят нарощенными? Зато здесь, в Индексе, всё было иначе. Две одинаковых девушки казались абсолютно живыми и вели себя как живые. И хоть Виктор не знал их имен, разве сейчас это было важно?

Сигалов вышел на белоснежную палубу и зажмурился от яркого света. Ему тут же надели солнцезащитные очки – заботливо и по-свойски. Он мог делать с блондинками всё что угодно – это было ясно с самого начала, но раньше он отвлекался на какую-то ерунду, а теперь ему ничто не мешало. Лишь бы Коновалов не выдернул его раньше времени, это будет еще обидней. Хотя Юрий Сергеевич вроде и не собирался… Или нет… Сергей Юрьевич?..

Виктор не сумел вспомнить имя-отчество куратора, но его это не расстроило. Блондинки ждали, растянувшись в шезлонгах под большим голубым зонтом.

Сигалов не знал, насколько он оставался собой, а насколько был Жорой Зубаткиным, но главное – он стремительно терял способность различать в себе эти сущности.

Слепящая поверхность под ногами ходила ходуном, море шумело так, словно вокруг забивали сваи.

Виктор вновь посмотрел на ярко-синий зонт и чуть не провалился от стыда. Бредить единственным именем, а потом променять его на два безымянных тела – просто потому, что подвернулась халява, – насколько же сильно надо себя презирать? И пусть Мальвина пока еще не была его девушкой, но он всерьез обещал дать интервью, и они уже договорились встретиться.

Нужно было что-то срочно делать, пока личность Жоры Зубаткина не поглотила его окончательно, а сделать в этой ситуации Виктор мог только одно. Игнорируя тот факт, что Люсьен задорно крутит на пальце отнятые у него плавки, Сигалов развернулся и нетвердо направился к краю палубы. Блондинки еще продолжали хохотать, когда он, не останавливаясь, перегнулся через натянутый тросик ограждения и ухнул головой в воду.

Леер. Не тросик, а леер – вот как это называлось.

К счастью, Сигалов почти не умел плавать. Зубаткин, кстати, тоже.

Виктор думал, что это будет кафе или парк. Потом он думал, что вообще ничего не будет, – Мальвина на вызовы не отвечала. В последний момент она всё-таки перезвонила и предложила встретиться на площади Чехова. Объяснила, что эфир пока под вопросом, но пообщаться всё равно хотела – «для себя». Виктор мог бы сказать то же самое, слово в слово. В телевизор он особенно не стремился, поскольку не горел желанием становиться посмешищем. Как повод для знакомства интервью было отличной идеей, но доводить до реализации это не хотелось.

Сигалов приехал на десять минут раньше и обнаружил Мальвину на лавочке в обществе какого-то потрепанного субъекта. Виктор был смертельно разочарован. Издали молодой человек производил впечатление деятеля контркультуры, привыкшего жить за чужой счет. Каков он вблизи, рассмотреть не удалось: когда Мальвина помахала Сигалову рукой, ее приятель сразу же засобирался уходить. Виктор еще лелеял надежду, что парень здесь оказался случайно и с Мальвиной у них ничего общего, но при расставании те чмокнулись.

– Не ревнуй, – с улыбкой сказала девушка.

– А что, заметно? – спросил Сигалов.

– Скрежет зубовный на всю площадь. Это просто друг, расслабься.

Вот так двумя простыми фразами она сама превратила вымышленное и оттого вдвойне тягостное мероприятие в натуральное свидание. Виктор такого не умел.

Неподалеку был скверик с кафешками, и он подумал, что логично отправиться туда, но Мальвина потащила его к стоявшей на площади многоэтажке. Она не жила в этом доме, но была тут не впервые и ориентировалась прекрасно. На последнем пятьдесят втором этаже она провела Виктора до конца длинного коридора и открыла служебную дверь какой-то одноцветной карточкой, явно поддельной.

Через минуту они оказались на самом верху. Бывать на крышах Сигалову приходилось, но не на таких высоких и не в этой части города.

– Когда-то это считалось мейнстримом – сидеть и болтать под самым небом, – заметила Мальвина. – Только дома пониже строили.

– Не подходи к краю, – предупредил Виктор.

– Не бойся, не сдует. Вот же тросик натянут специально для нас. Раньше его тут не было.

– Это не тросик, это леер, – вякнул Сигалов и почему-то залился краской.

– Зачем ты этим занимаешься? – спросила Мальвина, глядя от ограждения вниз.

– Чем?

– Скриптами своими.

Не выдержав, Виктор отвел ее от края.

– Там раньше диван был, – Мальвина показала на оцинкованные надстройки. – Пойдем проверим? Оттуда луну видно. Не сейчас, ночью.

Они обошли трехметровый металлический куб, за которым действительно оказался старый тряпичный диван без спинки и без ножек.

– Садись, расскажешь мне, – велела Мальвина.

Виктор покорно грохнулся на твердое бугристое сиденье. В отличие от скрипта, где он лихо размахивал пистолетом, сейчас он чувствовал себя скованно. Там в случае чего можно было пройти сюжет заново, а здесь каждое сказанное слово оставалось навсегда. В этом была вся прелесть и весь ужас.

– Ну и зачем? – спросила Мальвина, словно продолжая давно начатый разговор.

– Что – зачем? Пишу морфоскрипты? Затем же, зачем люди пишут музыку или картины. А ты зачем работаешь?

– Я зарабатываю деньги.

– Я тоже иногда, – усмехнулся Виктор.

– Половина ваших сидит на хлебе с водой, но всё равно не бросает. Как сектанты, которые верят, что пройдет сто лет или, может быть, тысяча, и тогда окажется, что они были правы, а все остальные ошибались. И ради этого, даже не ради своей истины, а ради чувства своей правоты, они готовы страдать.

– Ну… этого тоже есть немножко. Когда сочиняешь, жизнь наполняется смыслом. Даже самый никчемный скрипт – это еще и мечта.

– Да, вы же этим и занимаетесь: напялил резинку – и давай мечтать!

– Не резинка, а немуль, – возразил Сигалов, с неудовольствием отмечая, что начинает повторяться. – Реверсивный нейро…

– Знаю-знаю. – Мальвина плюхнулась рядом и закинула ногу на ногу. – Жизнь скучна, скрипты ее раскрашивают.

Сигалов вспомнил давний разговор с каким-то таксистом. Тот примерно это и заявил, а Виктор посчитал его убогим. Теперь получалось, что это его собственные слова. В версии Мальвины выходило именно так.

– Ну и мастерица же ты переворачивать… – крякнул Виктор. – Я говорил про авторов, а не про юзеров. Если пользователь не может жить без чужих фантазий – это его проблема.

– Если наркоман не может жить без наркотиков – это его проблема, – беззаботно проговорила Мальвина. – Тот, кто варит и продает, всего лишь удовлетворяет спрос.

Новый поворот оказался еще круче. Виктор хотел заглянуть ей в глаза, чтобы понять, насколько она шутит, но Мальвина кокетливо отвернулась.

– А всё-таки хорошо, что мы не в телевизоре, – блаженно произнес Сигалов. – Никто не видит, как я млею и блею перед зубастой журналисткой, а сама зубастая может спокойно вербовать меня в Движение против зомбирования. Ну, начинай уже.

– Думаешь, туда так легко попасть? – сказала она неожиданно серьезно.

– А ты уже попала?

– М-м… Ты телевизор часто смотришь?

– Реже, чем ты отвечаешь вопросом на вопрос.

– Когда-то телевизоры называли зомбоящиками. Вначале они действительно были как ящики, а не как мониторы.

– Не поверишь, но мониторы тоже не всегда были плоскими.

– И работали на конной тяге, я в курсе. – Мальвина нахмурилась. – Телевидение тоже когда-то презирали, но не потому, что это была отсталая технология, как принято считать сейчас. Наоборот, это было слишком эффективно. Телевидение якобы превращало людей в баранов.

– Значит, ничего не меняется?

– Меняется. Те, кто были недовольны тогда, не представляли, что их ждет дальше. Настоящий зомби-гаджет – это твой немуль.

– Я недавно смотрел ваши новости, по работе пришлось. Сидит какая-то тетенька и говорит, говорит, говорит… Вроде всё понятно. Но как отличить правду от вранья? Она может рассказать, что на северном полюсе нашли марсианского детеныша, и кто проверит? Она может объявить, что мальчик Витя вчера убил и съел шестьдесят человек. И все поверят, просто потому, что так сказала тетя в ящике. Ты ведь смотрела нормальные новости?

– Новости в сети – не нормальные, но да, смотрела. Мне тоже по работе приходится.

– Если где-то пожар, ты своими глазами видишь, что и как горит. Тебе не надо задумываться, правду ли рассказывает голова на экране. По любому поводу – хоть скачки на ипподроме, хоть добыча креветок, хоть заседание правительства. Если там есть камера или на худой конец пролетает спутник, тебе не нужен чужой пересказ. Ты сама там находишься и сама понимаешь, что происходит.

– Понимаю?! – с сарказмом воскликнула Мальвина. – И это говорит человек, который всю жизнь сочиняет истории? И считает творческой победой, когда иллюзия получается максимально правдоподобной?

– Ну не надо уж так-то совсем… Можно подумать, кто-то путает скрипты с реальностью. Пользователь всегда помнит, что это вымысел.

– Помнит – потому, что контрольное меню в новостях и в скриптах отличается? А если меню убрать, что останется тогда? Он будет уже не так уверен, правда? А если ему специально внушать, что вокруг не сказка, а реальный мир?

– Это и технически невозможно, и вообще… – буркнул Виктор, впиваясь ногтями в ладонь. – Того, о чем ты беспокоишься, не будет никогда.

– На северном полюсе нашли марсианского младенца, – помолчав, сказала Мальвина.

– Что?

– Твое слово против моего. Ты не можешь проверить меня, а я не могу тебя.

Сигалов озадаченно пошевелил бровями.

– Пойми, остался всего один шаг, – продолжала Мальвина. – Полное погружение человечества в иллюзорный мир – это вопрос времени. Где гарантия, что в эту самую минуту разработчики какого-нибудь «Юниверсал Дрим» или «Гипностика» уже не сняли последний барьер между эффектом от скрипта и восприятием действительности? И ведь пользователи примут это на ура, сам знаешь. «Ощущения стали еще ярче! Больше впечатлений за те же деньги! Девяносто восемь процентов домохозяек довольны результатом!» И уже никто ничего не сможет отличить. Раньше любой баран мог отойти от стада и посмотреть на всё со стороны. В будущем стаде такой возможности не предусмотрено.

Виктор надеялся, что это не собственные мысли девушки двадцати с небольшим лет, а тезисы из программных текстов Движения. Но гораздо сильней его волновало, что Мальвина была во многом права.

– Никто же тебя не заставляет… – промолвил он.

– Зачем заставлять, когда продажи скриптов растут сами? Зомбоящик побеждал точно так же: сначала людей подсадили на развлекательный контент, телевизор стал незаменимым. Кто его не смотрел, считался фриком и сектантом. А когда пришло время промывки мозгов, пользователи уже не могли от этого отказаться. Разве со скриптами происходит не так? Скоро без немуля и картошку не купишь. Нормальные магазины давно переехали в сеть, над обычными рынками потешаются, как над телевидением. Каменный век, ага! Но раньше человек мог усомниться в новостях, а теперь не может, он же своими глазами всё видит, лично участвует в событии – так ему кажется. Но ты-то понимаешь, что мультимедийный репортаж можно скреативить, как любой морфоскрипт – со всеми звуками и запахами. С сюжетом о том, как наш Витя убивает и съедает… сколько, шестьдесят?.. Ровно шестьдесят человек. И если тетке в телевизоре кто-то еще может не поверить, то когда человек увидит топор у тебя в руках и кровь с твоего топора капнет ему на ботинок – вот бы я посмотрела, как ты будешь оправдываться.

– Ты рисуешь какой-то ад. В теории любым ножом можно зарезать насмерть. На практике ножами режут хлеб и морковку. А кто хочет убить, тот и без ножа справится. Я не знаю ни одного скриптера, который бы сотрудничал с информационными сетями. Там другой формат, мы им не нужны.

– Пока не нужны, вас не зовут. Понадобитесь – пригласят и сумеют отлично мотивировать. Кого-то деньгами, кого-то грандиозными творческими задачами. Хотя то и другое вместе работает еще лучше. Ты же первый побежишь на новую работу, разве нет?

– Не побегу, – с трудом выговорил Сигалов.

– Не важно, ты всё равно с ними. Поддерживаешь и развиваешь среду, которая превратит нас в роботов. Никого не повесил, но помогал строить виселицу, – вот что скажут о тебе потомки. Хотя нет, ничего они не скажут… Из-за вас они будут не способны выразить собственную мысль. Собственных мыслей скоро не останется.

Виктор неожиданно рассмеялся:

– Я всю голову себе сломал – о чем с тобой сегодня разговаривать. В итоге рассуждаем о топорах и виселицах, блеск! Тебя действительно это волнует? Не что купить на лето, не как сменить машину, не где встретить Новый год. Глобальная угроза человечеству!

– Это то, что меня окружает, – ответила Мальвина. – Это и есть жизнь. Если не думать о жизни, тогда о чем?

– Но морфоскрипты – это же естественное продолжение прогресса. Такие вещи нельзя прекратить волевым усилием. Как и с телевидением: его ведь нельзя было остановить.

– Можно и нужно. Было. Но тогда люди не знали, чем всё закончится. Теперь мы знаем. А что, если телевидение было прививкой? Увидеть опасность в малом и избежать большей беды…

– Юзеры слишком ленивы. Им некогда думать, они должны, как та крыса с электродом в мозгу, постоянно жать на кнопку, чтобы получать удовольствие. Если телевидение было прививкой, то оно никого не спасло, только заразило. И мы с тобой два врача-убийцы: ты консерватор, а я новатор. Вот и вся разница.

– Значит, ты это понимаешь? – обрадовалась Мальвина.

– По крайней мере, понимаю, зачем мы поднялись на крышу.

Виктор вытянул шею, чтобы видеть город лучше. Змейки улиц, постепенно выпрямляясь, тянулись к горизонту. Чем дальше от центра, тем ровнее и логичней становилась застройка. На окраине всё было прямоугольным: и дома, и кварталы, и микрорайоны. Новая архитектура до тех мест еще не добралась. Различимой границы между обновленной старой Москвой и Москвой действительно старой не было, издали казалось, что одно переходит в другое плавно и естественно. На самом же деле приходилось многое перестраивать, многое сносить под корень. Отсюда, с пятьдесят второго этажа, этой работы видно не было, но каждый житель города знал о ней. Кто-то считал ее очередной войной нового со старым, кто-то – обычным благоустройством.

– Я вообще стараюсь об этом не думать, – поделился Виктор.

– О чем?

– Мы же здесь для того, чтобы… – Сигалову не хватало слов, и он принялся вращать рукой в воздухе, будто заворачивая мысли в невидимую упаковку. – Ну, как бы выйти из боя и посидеть над схваткой…

– Нет, – с легким удивлением сказала Мальвина.

Виктор облегченно вздохнул. Он всё-таки разговаривал с молодой девушкой, а не с тощим анархистом в дырявой тельняшке. Хотя еще минуту назад он бы за это не поручился.

– Но разве мы не враждующие стороны? – Сигалов шутливо толкнул ее плечом в плечо.

– Конечно! – звонко ответила Мальвина. – Движение послало меня посеять смуту в стане врага! Мне удалось?

– Не проще ли меня утопить в реке?

– Ты же не один такой, всех не перетопишь, – сказала она и затем улыбнулась, но с небольшим опозданием. Если бы Виктор не поедал ее взглядом, он бы и не заметил. – Но мы работаем над этим! – добавила Мальвина, со смехом пряча лицо в длинную челку.

– И много вас? Я столько слышал про Движение, но никого еще не видел.

– Вот, смотри. – Она вытянула руки в стороны. – В следующий раз принесу тебе запись с нашей акции.

– И чем вы занимаетесь? Кроме того, что отлавливаете бедных скриптеров и капаете им на мозги.

– Капать на мозги – это, конечно, первоочередная задача. – Она снова прыснула. – Без этого никуда. А вообще, много чем занимаемся. Принесу, посмотришь. А что ты про нас слышал?

Виктор замялся. Ничего такого, что звучало бы не обидно, он припомнить не мог. Любой скриптер знал, что Движение против зомбирования находится на прикорме у «Гипностика», и этого было достаточно, чтобы не воспринимать его всерьез. Возможно, рядовые активисты были не в курсе, поэтому Виктор и не спешил выкладывать перед Мальвиной главный козырь. Откровенно говоря, он вообще не собирался этого делать. Он не хотел ее расстраивать и уж тем более не хотел лишаться темы для таких эмоциональных споров. Ведь она уже сказала про следующий раз.

– Слышал, что в Движении много подростков с проблемами и взрослых без работы, то есть опять же с проблемами, – сказал Сигалов. – Ты не подходишь ни под одну из этих категорий.

– Обормотов хватает, но это даже хорошо: пусть нас всех такими и считают. Ленин тоже проходил по статье «мелкая шушера», пока матросы не захватили телеграф.

Это наивно-героическое «Ленин тоже» выдавало в Мальвине набитую дуру, однако дурой она вовсе не была. Сигалов пришел к выводу, что она скорее глумится, чем говорит всерьез, но Мальвина опять отвернулась, и Виктор снова не понял, прав ли он.

Они болтали еще долго, пока не стемнело. Сигалов ждал обещанную луну, но она так и не появилась. Домой он ехал со странным ощущением, словно за спиной выросли крылья, но к каждому оказалась привязана маленькая гирька.

Прощаясь, он спросил у Мальвины:

– Так зачем же мы поднимались на крышу? Почему не могли поговорить на земле? Попили бы кофе, то-сё.

– Когда-нибудь ты узнаешь. Очень-очень не скоро, в идеале никогда. Но, наверно, всё-таки узнаешь…

Замечтавшись, Виктор чуть не пролил сок мимо стакана. Некстати тренькнула трубка – пришел новый счет за квартиру. С кучей просроченных платежей он уже разобрался, и ему как приличному члену общества снова присылали не бумажные конверты, а сообщения на коммуникатор.

Сигалов постоял со стаканом в руке и уверенно направился в комнату. Связь умницы Мальвины с лицемерным отребьем из Движения его и тяготила, и забавляла. Возможно, он судил предвзято, потому что не особенно ориентировался в теме. Это он и собирался исправить.

Вначале Виктор хотел поискать информацию в визуальном режиме, но, пока шел к столу, успел об этом забыть и по привычке нацепил немуль. Официальных ресурсов Движения он не нашел – ни одного, и это было странно. Каждый школьник, едва освоив грамоту, первым делом создавал большой вселенский мегапортал имени себя самого, единственного и неповторимого, а целая общественная организация с фундаментальной идеологией не считала нужным даже выразить свою позицию. Кое-какие материалы нашлись, но всё это было не из первых рук – восхищения, осуждения и прочие обсуждения от посторонних людей. Движение как будто нарочно питало сеть мифами и слухами, а свой истинный лик являть не спешило. Возможно, в этом и был какой-то резон, во всяком случае, Сигалов чувствовал себя не заинтригованным, но в определенный момент бесплодные поиски ему надоели.

– Передержали интригу – потеряли клиента, – сказал он вслух со всем цинизмом, на какой только был способен, и тут же отвлекся на репортаж о цунами.

Несколько минут он простоял на пляже, замирая от ужаса при виде надвигающейся водной стены. Цунами успело уничтожить его раз десять, но Виктор вновь возвращался к началу сюжета, чтобы поймать лицом сперва холодную морось, затем тяжелые, как пули, брызги и уже после – превратиться в ничто под ударом лавины.

Он вообразил, как говорящая голова в телевизоре бубнит про высоту волны, и расхохотался в голос. Это было то же самое, что попасть на пир богов, но всему обилию блюд предпочесть старый черствый сухарь.

Незаметно его внимание переключилось на строительство орбитального кольца. Циклопические конструкции, по сравнению с которыми цунами казалось рябью в пруду, Сигалова не заинтересовали, зато он с удовольствием повисел над ночной стороной Земли, пытаясь угадывать в светящихся пятнах названия городов и каждый раз подавляя контекстные подсказки, сообщавшие об ошибке. Отношения с географией у Виктора не сложились еще со школы.

Вдоволь наигравшись в забаву «почувствуй себя снова двоечником», Сигалов вдруг заметил на периферии знакомое изображение и неосознанно перешел в другой раздел.

«Яхта, затонувшая сегодня в территориальных водах Чили, действительно принадлежала Георгию Зубаткину, скандально известному биржевому трейдеру, уличенному в использовании инсайдерской информации. Как только возникли первые подозрения, господин Зубаткин скрылся, что считалось косвенным подтверждением его вины, однако в международный розыск он объявлен не был. Комиссия по ценным бумагам не успела провести ни одного допроса, формально Зубаткин был невиновен. Более детальное изучение истории операций выявило целый ряд подозрительных случаев. Сделка с акциями «Гипностика» оказалась лишь верхушкой айсберга. Однако адвокат Зубаткина считает, что это как раз довод в защиту его клиента. Версия о том, что рядовой трейдер получал закрытую информацию от высшего менеджмента десятка крупнейших компаний, не выдерживает критики. Также адвокат указывает на то обстоятельство, что его клиент за последние месяцы провел несколько удачных сделок не только с акциями, но и с металлами. В частности, второго апреля Зубаткин воспользовался резким падением цен на серебро, что принесло ему, по предварительной оценке, более ста миллионов рублей».

Сигалов вынырнул из омута биржевых котировок, которые стремились окружить его со всех сторон и заключить в клетку.

«Серебро, резкое падение, уровни неизвестны», – было сказано в записке Зубаткина за второе апреля, Виктор хорошо это помнил. Были и другие послания, довольно много, но в памяти осталось только про «Гипностик» и еще почему-то про серебро. Он вообще не понимал, о чем могут говорить эти сообщения. Если человек заработал вагон денег, почему бы не оставить об этом дневниковую запись? Пусть и в странном виде, на каком-то выгоревшем фото – ну и что? Для человека с сотней миллионов в кармане это минимальная прихоть.

Глядя на биржевой график, Сигалов беспомощно хлопал глазами. Догадка вертелась где-то рядом, за ней не нужно было даже тянуться – только заметить под собственным носом. Однако вместо догадки возникла пульсирующая метка «непроверенная информация», и Виктор от безысходности перешел в новый раздел.

«Накануне трагедии местные подростки заметили на берегу туристов в серых гидрокостюмах. Со слов свидетелей, у дайверов была необычная лодка и странное снаряжение. Что, по мнению чилийских детей, считается странным, а что необычным – источник не уточняет. Кроме того, показания подростков расходятся в количестве туристов. Местная полиция на всякий случай проводит следственные мероприятия.

Тем временем поиски выживших не принесли результатов. Глубина в районе исчезновения яхты, принадлежавшей Георгию Зубаткину, составляет от восьмисот до девятисот метров, что сильно затрудняет спасательные работы. Находился ли на борту кто-то еще, кроме самого Зубаткина, также пока неизвестно».

Окончание последней фразы засело у Виктора в голове и бродило по кругу, вгоняя его в транс, пока перед глазами снова не возник отчет о звездном часе Жоры Зубаткина: «Серебро, резкое падение, уровни неизвестны». Почему – неизвестны?.. Если запись была посвящена прошедшим торгам, то как эти проклятые уровни могли быть неизвестны Зубаткину, который второго апреля не стонал в сортире, намешав джина с пивом, а неистово трудился на ниве нисходящего тренда?

Сигалов без проблем вспомнил запись, касавшуюся «Гипностика», уж ее-то он вызубрил на совесть: «В 11:00 начало падения, минимум на 200 пунктов. В 12:40 дно. Дальше не знаю».

Опять «не знаю»?.. Как это – «не знаю»?!

Записи на фотографиях оставлял не Зубаткин, – нахлынуло долгожданное прозрение. Оно давно терзало Виктора, но не могло оформиться и вот наконец соизволило. Как дважды два: это писал тот самый крот, имя которого Сигалов должен был выяснить, но после выгрузки Индекса признался куратору, что всё провалил, и сообщил лишь координаты яхты да еще для очистки совести передал название директории с чудными картинками – «МЁД».

Шмелёв. Фамилия всплыла в памяти сразу же. Она засела там, где-то в самой глубине, еще в тот момент, когда Виктор изнемогал на яхте, путая себя с лысым счастливчиком Жорой, любителем блондинок и чудовищных алкогольных экспериментов. С деньгами, в отличие от спиртного, Зубаткин рисковать не любил и действовал наверняка, следуя подсказкам некоего Шмелёва.

«Шмелёв – мёд», это было глупо. Знал ли трейдер Зубаткин, что шмели не приносят мёда? Или ему было по барабану, и директорию он назвал, исходя из простейших ассоциаций?

Виктор по-прежнему находился в локации последней новости. На краю сознания маячил прекрасный дикий пляж с бестолковыми свидетелями. У самой воды мерцали гипотетические чужаки с необычной лодкой, появившиеся на берегу незадолго до того, как Жора отправился кормить рыб своим далеко не диетическим телом. Поиски затонувшей яхты оставались безуспешными, и что-то подсказывало Сигалову: так и будет, никто ничего не найдет. Но нашелся ли Шмелёв?

Не задумываясь, Виктор перешел в раздел происшествий. Он собирался начать с адресной книги, но в последний момент понял, что обычный справочник ему ничего не даст, и решил сократить путь. Он уже догадывался, так зачем же было себя обманывать?

В списке пострадавших Шмелёв нашелся на второй странице, несчастный случай произошел совсем недавно. Попал под автобус, споткнулся о бордюр тротуара – и прямо под колесо. Визуальная часть была помечена как шок-контент, для доступа требовалось подтвердить согласие. Сигалов безотчетно тронул парившую в воздухе красную плашку и увидел, как это выглядит со стороны. Действительно некрасиво.

Стало быть, значение слова «мёд» в компании расшифровали успешно. Оно и понятно: дураков там не держали.

К куратору Виктор зашел впервые, и если бы он не видел таблички на двери, то решил бы, что по ошибке попал к Керенскому. Кабинеты Главного и Самого Главного отличались разве что расположением мониторов, и еще – у Коновалова на стене висела фотография в рамке: улыбающаяся женщина где-то на природе, очень заурядный кадр. Сигалов отчего-то подумал, что этой женщины давно нет в живых, и критиковать безвкусный принт не осмелился.

– Игорь Сергеевич, расскажите мне о будущем, – душевно произнес Виктор, усаживаясь на жесткий стул.

Куратор поднял голову и испытующе посмотрел ему в глаза.

– Уже догадался? Была версия, что сообразишь с лёту, я мог бы на ней заработать. Ну ничего, это к лучшему. Выигрывать пари у начальства – дурной знак.

– Никаких сенсаций, сплошная рутина, – с наигранной простотой сказал Виктор. – Шмелёв рассказывает Зубаткину, какие акции, на сколько и в котором часу подешевеют, а какие – подорожают. В будущем. Но зачем об этом говорить лучшему бета-тестеру? Пусть он и дальше бродит по дворам, беседует с ботами, считает пиксели в собачьих кучах. Ищет ошибки, одним словом. Которых никто никогда не видел.

– Закончил, нет? – хмуро осведомился куратор. – Откуда у тебя фамилия Шмелёва? Мне ты ее не сообщал.

– Вчера вспомнил, почти случайно. Там, на яхте, залетело в голову, а потом вылетело. И вообще что-то странное творилось.

– Очередной сбой, ничего странного. Нам не хватает ресурсов, а новый дата-центр никак не запустят. В следующий раз повнимательней, пожалуйста. У нас в штате, как выясняется, есть еще и Воскобойников. Человек мог пострадать ни за что.

– Следующий раз?..

– Надеюсь, больше таких операций не потребуется, систему безопасности ужесточили. Теперь весь трафик сканируется, внутренняя сеть под полным контролем. Сотрудники воют: все их контакты наизнанку вывернуты – кто, с кем, когда и что успел. Пойдешь в туалет – улыбайся: тебя снимает скрытая камера, да не одна. Какая-то бюрократия кругом! – Куратор хлопнул руками по столу, но сдержанно, чтобы в коридоре не услышали. – На каждого специалиста по пять охранников… Сам знаешь, что всё это тупо, всё это мешает работать, но сам же и понимаешь: по-другому нельзя. Не жизнь – отрава!

– Да ладно вам, Игорь Сергеевич…

– Судьбой Шмелёва уже поинтересовался? – моментально успокоившись, спросил Коновалов. – Не повторяй чужих ошибок. Воскобойников сейчас второй день рождения справляет, считай. А ведь он просто шофер.

– «Мёд – Воскобойников»… Не далековато?

– Нормально. Учитывая обстоятельства, которые ты теперь знаешь… Хотя я был уверен, что ты сам всё поймешь, и сразу.

– Что я должен был понять? Что Индекс не только отражает мир, но еще и будущее предсказывает?

– Ничего он не предсказывает. Он прогнозирует на основе имеющейся информации.

Сигалов неуютно пошевелился на стуле.

– Это какая-то игра словами, – сказал он. – В чем разница?

– Если ты подбросишь монету, Индекс не покажет тебе результат, он неизвестен. Результат определится только в тот момент, когда монетка упадет. Но если ты дашь Индексу обстановку на дорогах, плюс статистику по пикам и спадам, плюс прогноз погоды и тому подобное – скрипт легко просчитает все пробки задолго до того, как они возникнут. Потому что это естественное развитие ситуации. Загружаешься в будущий час – и видишь пробки там, где в настоящий момент их еще нет. Это не божественное откровение, это всего лишь анализ. И ты как автор своего Гиперскрипта должен был предвидеть эти возможности заранее, а не слушать мои некомпетентные пояснения.

– Какой автор, какого Гиперскрипта? – простонал Сигалов. – Это была просто мечта без единого шанса на воплощение. Где бы я взял все эти источники информации – камеры, доступ к сетям и прочее?

– Чай будешь? – неожиданно спросил Коновалов.

– Нет, – автоматически ответил Виктор. – Или… наверно, да. Пробки! – осенило его. – Москва, Петербург, Казань и еще…

– Новосибирск, – подсказал куратор, доставая из тумбочки чайник.

– Значит, «эвристические системы мониторинга», про которые говорили в новостях, это фикция?

– Почему же фикция? Система действует отлично, просто немножко не так, как все думают. Но транспортные потоки – это самое простое, с ними и обычный калькулятор справится, если у него будет достаточно данных. Вот с авиакатастрофами сложнее. Но мы предотвратили уже две штуки, и это повод для гордости.

Коновалов положил на стол два листка бумаги и лишь потом поставил на них чашки.

– Почти шестьсот человек спасли, – продолжал он. – На дорогах гибнет больше, но это не так заметно. Поэтому и то и другое важно.

– И как же вы предотвратили катастрофы? Узнали причины?

– Причины мы не выяснили. Отменили оба рейса, да и всё. Самолеты отправили на проверку, но, по-моему, серьезных неисправностей не нашли. Не исключено, что это случилось бы по вине диспетчеров или еще по какой-то причине из множества возможных. Главное, что в итоге ничего не случилось.

– А с чего вы взяли, что самолеты действительно должны были упасть?

Куратор остановился, не донеся чайник до стола.

– Почему ты это спросил? У тебя есть сомнения?

– Без понятия, – признался Виктор. – По привычке, что ли…

– Совсем недавно один мой сотрудник уверял меня, что в Индексе нет ошибок. Прошло пятнадцать минут, и у него возникли сомнения. Что-то успело измениться? Или это обычный дух противоречия?

– Дух, – виновато кивнул Виктор.

– Я понимаю: тебя напугало то, что случилось с яхтой Зубаткина, – скорбно произнес Коновалов, возвращаясь на место.

– Нет, не с яхтой. С лицом Шмелёва. Там было гораздо красочней.

Куратор вздохнул и медленно положил руки на стол, ладонями вверх.

– На одной чаше весов шестьсот человек со спасенных рейсов. И еще тысячи тех, кто не разбился и не стал инвалидом в автомобильных авариях. Это всё на одной чаше, – напомнил он. – А на другой – предатель Шмелёв и жадный дурак Зубаткин. Ну и что здесь выбирать? Даже думать не о чем.

Коновалов отхлебнул из чашки, но торопливо поставил ее обратно, словно вспомнил что-то важное.

– Как оказалось, Зубаткин занимался этим уже давно.

– Да, я в курсе, к нему много претензий, – вставил Сигалов.

– Раньше у него хватало ума не светиться, и вначале всё шло хорошо. Но ему, видишь ли, надоело довольствоваться малым. С точки зрения любого нормального человека, деньги сыпались на него с неба. Но сам Зубаткин, вероятно, считал, что на каждой операции он не зарабатывает, а теряет, потому что получает меньше, чем хотелось бы. Ну и с «Гипностиком» он наконец-то прокололся: там был такой объем и так нереально всё совпало, что на него обратили внимание. Рано или поздно это случилось бы, дураки и жадины всегда попадаются.

Куратор снова отпил, уже не спеша.

– Теперь Шмёлев, – сказал он, причмокивая. – Проблема не в том, что наш человек торговал биржевыми прогнозами, нам по большому-то счету на это плевать. Проблема в том, что он не собирался останавливаться, и неизвестно, к чему бы он в итоге пришел. Сколько будет стоить на следующей неделе нефть, алюминий или твой «Гипностик» – это не самые важные данные.

– А что тогда? Отношения между странами? Войны?

– Даже не это, – отмахнулся куратор. – И мы, выходит, должны сказать спасибо Георгию Зубаткину за то, что он помог нам выявить крота. Шмелёв, в отличие от этого алкоголика, был осторожен, иначе он попался бы в первый же день. Когда поковырялись у него на рабочей станции, выяснилось, что он пользовался методами профессиональных разведчиков. Нахватался всякого из шпионских скриптов. Шмелёв оставлял в сети обычные с виду фотографии – животные, пейзажи, памятники. На самом деле в них были зашифрованы прогнозы. Метод он выбрал интересный: аналоговый, а не цифровой. Записки были не спрятаны в коде, а склеены с изображением. Мы бы этого подонка никогда не нашли. Если бы не ты.

Коновалов поднял чашку, предлагая чокнуться, и Виктор не стал возражать.

– Вот, значит, для чего здесь эти ряды кресел? – спросил Сигалов.

– Ну… в том числе.

– Заглядывать в будущее – это и есть основное назначение Индекса?

– Если относиться к нему как к простому морфоскрипту, то проку от него немного, это уж точно.

– А как ко всему этому относится Комитет?

– Им-то что за печаль? Мы ничего не продаем, на рынке нас нет. Пусть нелегальный контент отлавливают.

– Но если вдруг всплывут подробности с яхтой Зубаткина и со Шмелёвым…

– Послушай, люди при власти тоже думают о будущем.

– В смысле, о своем? – уточнил Сигалов.

– Ну зачем, Витя, зачем тебе вникать во все эти вопросы? – по-стариковски заныл куратор. – Занимайся своим делом, будет высокая зарплата и крепкий сон.

Задумавшись, Сигалов повращал свою чашку вместе с прилипшим листком. Компания могла моментально озолотиться хоть на бирже, хоть на простых букмекерах. Но она этим не интересовалась, денег у нее и так было навалом. Тогда что – политика? Куратор сказал – тоже нет. Что еще? Какая может быть цель у такой структуры? Разруливать пробки и за это получать от государства лицензии на убийство тех, кто мешает разруливать пробки? Какой-то абсурд…

Виктор остро пожалел, что сегодня приехал в офис. Сомнения возникли еще вчера, к утру они окрепли, а по пути на работу превратились уже в непреодолимую стену. И всё-таки он повесил на шею бейджик, прошел мимо охраны, спустился в хитроумном лифте и приперся к куратору в кабинет. Зачем?! После затонувшей яхты и раздавленного автобусом Шмелёва. Зачем он пришел сюда?

– Представь на минутку, что ты больше не увидишь Индекс, – сказал куратор. – Представь, что не увидишь его никогда. Индекс не продается в сети, его нельзя заказать в подарочной упаковке вместе с кедами. Для обычных пользователей его нет. Его не существует для всего мира, кроме наших сотрудников. – Коновалов выдержал длинную паузу и с удовлетворением заключил: – Ты будешь работать, даже если тебе перестанут платить.

Сигалов опустил голову и взъерошил волосы на затылке. Куратор был прав: его поймали даже не на профессиональное любопытство – на жажду. Прикоснувшись к совершенству, трудно смириться с тем, что это больше не повторится.

И Мальвина тоже оказалась права, просто в тот момент Виктор не понимал, до какой степени он зависим от Индекса. Рядом с Мальвиной он вообще ничего не желал понимать и видеть, кроме ее глаз под челкой. Спорил ради спора, чтобы это длилось, и длилось, и никогда не кончалось. Но Мальвина сказала, что он первым прибежит строить виселицу, и, наверно, она даже не догадывалась, насколько была близка к истине. Он уже прибежал, он давно был в деле.

Мир, который нельзя отличить от реальности, – самая прекрасная мечта морфоскриптера и самое опасное изобретение человечества – почему это совпало? Как так вышло, что плохое и хорошее – это одно и то же?

– Я могу выбрать момент загрузки? – спросил Сигалов.

– Решил узнать свое будущее? – Куратор весело рассмеялся. – Витя, не будь банальным, как пятнадцатилетний пользователь, ты выше этого. Боюсь тебя разочаровать, но Индекс показывает не всё и не так далеко, как хотелось бы. Это не машина времени, это просто скрипт, который можно немного промотать вперед.

– Немного – это насколько?

– Сложный вопрос… В принципе, можно загрузить любую точку, хоть через тысячу лет. Но там ничего не будет, у Индекса нет данных для такого прогноза. Чем ближе событие и чем меньше оно зависит от случайностей, чем определенней оно проявляется в Индексе. И наоборот, конечно, тоже. Даже через сутки ты увидишь другую картину. Это будет… Ну, скорее всего, тебе покажется, что это черновик обыкновенного скрипта: пустые улицы – потому что люди еще не решили, какой дорогой им идти, и невнятное небо – потому что облака еще не сформировались. Абсолютная реальность – только то, что происходит сейчас. Остальное как бы в тумане. И чем дальше смотришь, тем больше и больше тумана… – вздохнув, закончил Коновалов.

– Вы действительно ни разу не были в Индексе?

– Что я там забыл? Толку от меня никакого. Офицеры хотя бы дежурят в ситуационных центрах, а я там зачем?

– Неужели даже не любопытно?

– Ты бывал на мебельной фабрике? – ни с того ни с сего спросил куратор. – Видел, как делают стол, например?

– О чем это вы?

– Разве тебе не интересно посмотреть, как пилят доски и прессуют опилки, как все это подгоняют, склеивают?

– Индекс – это не мебель с конвейера, Игорь Сергеевич.

– Для кого-то… думаю, для всех нормальных людей стол представляется большей ценностью, чем наш скрипт. Ты завис в своей среде, ни с кем не общаешься, кроме таких же чудаков, и тебе кажется, что всё в жизни вертится вокруг вашего творчества. Это не так, Витя. Люди работают, заводят семьи, растят детей, старятся. Морфоскрипты для них развлекуха, в одном ряду с бутылкой пива. А Индекс даже под эту категорию не подходит.

– Вы хотите сказать, что вы такой же «нормальный»?

– Не совсем, – улыбнулся Коновалов. – Но интересы у меня другие. И кроме того, я получаю такое количество отчетов, а потом еще составляю сводку для Керенского… и всё это каждый день, почти без выходных. Индекс у меня уже в печенках. Я знаю о нем больше, чем любой наблюдатель, больше, чем ты.

– Если вы всё знаете, тогда объясните мне одну вещь. Индекс – это копия реальности, так? В реальности существует Индекс. Есть ли свой Индекс и внутри нашего Индекса?

– А внутри того должен быть вложен еще один и так далее – ты об этом?

– Получится бесконечная матрешка, – подтвердил Сигалов.

– Которая будет жрать ресурсы у нас, потому что в виртуальном мире их нет. И для поддержки этих бесконечных отражений нам потребуется бесконечное количество серверов. Ну вот, ты сам себе и ответил.

– Я догадывался, что никакой матрешки нет. Я только не понимаю, почему Индекс не стремится ее создать. Если он постоянно копирует наш мир, он должен копировать и самого себя в нашем мире.

– Он как раз и стремится, но это не по твоей части, Витя. Это забота программистов, они внесли поправку: запрет на уровне алгоритма. Если бы я сам хоть что-нибудь в этом понимал… Короче говоря, Индекс не видит самого себя в нашем мире, поэтому и не создает себя внутри себя… гм, объяснить толковей я не сумею, а если будешь настойчиво интересоваться где-то на стороне – попадешь под такие жернова, что-о… лучше не попадать. И вообще, с чего ты вдруг спросил?

– Не знаю насчет программистов, но это как раз моя забота – насколько Индекс отражает реальность. Чем больше в нем слепых зон, тем больше погрешность прогнозов, правильно? Но какой-нибудь пустыней можно пренебречь, там ничего важного не происходит. А как пренебречь Индексом? Он же влияет на наш мир! Взять те же рейсы, которые вы отменили.

– Это были обычные действия обычных людей, и мотив не важен. Зачем Индексу знать, что мы исходили из его прогнозов? Ну, отменили рейсы. Это реальное событие, и скрипт его отразил после очередного обновления.

Коновалов поднялся, чтобы включить остывший чайник, но почему-то передумал и убрал его в тумбочку.

– Слепых зон гораздо больше, чем кажется, – сказал он, без спроса забирая у Виктора чашку с недопитым чаем. – Не только безлюдные территории, но и все человеческие мысли – сплошная слепая зона. Индекс слышит, о чем ты трещишь по коммуникатору, но он не в состоянии понять, говоришь ли ты правду и что ты при этом чувствуешь. Он не знает твоих мотивов, ему и не нужно их знать. Он просто отражает то, что происходит в действительности. И не надо думать, что это машина-оракул, не переоценивай его возможности. Прогнозирование – полезное дело, но не самое важное. Пойдем. Лучше один раз увидеть, верно?

Послезавтрашний мир оказался таким, каким и описывал его Коновалов. Хоть куратор и не загружал Индекс ни разу, но изобразил всё достаточно точно. Виктор шел по непривычно пустой улице с идеально чистым асфальтом – Индекс не мог предусмотреть, какая пылинка куда ляжет через двое суток, но он точно знал, что дважды в день тротуар подметают и, если не будет дождя, здесь обязательно проедет поливалка.

Ветер был не сильным, но в тишине его звук казался оглушительным. Кроме этого гудения, Сигалов слышал только свои шаги – и ничего больше. Безмолвие улицы давило сильней, чем отсутствие прохожих, и Виктор начал шлепать подошвами громче, чтобы наполнить мир хоть чем-то человеческим.

Люди из города не исчезли, но превратились в размытые человекопотоки – так выглядела живая статистика. Сигалова окружали прозрачные силуэты, настолько тонкие и неуловимые, что нельзя было понять, кто из них в какую сторону идет и движутся ли они вообще. Этот среднеарифметический прохожий не пугал Виктора, а лишь раздражал. Ему не хотелось окунаться в бесплотные тела, но если бы он смотрел внимательней, то увидел бы, что сталкивается с ними на каждом шагу.

Размытые машины на проезжей части вытянулись в непрерывные линии, однако в отличие от людей они не производили впечатления мистических объектов. Тени на парковке выглядели более плотными, но такими же неопределенными, как и на дороге. Стоянка была всегда занята, но какие автомобили окажутся здесь в конкретный день и час, Индекс пока не знал. Сигалову захотелось прикоснуться к этому облаку вероятностей, но трогать фантом руками он не решился. Он подошел к ближайшему дереву и секунду постоял, выбирая ветку. Листья трепетали совершенно беззвучно, но так быстро, что напоминали рой зеленых мотыльков. Калечить такое чудо было жаль. Сигалов придушил внутреннего романтика и отломил ветку потолще. Потыкав ею в тень машины, он убедился, что облако вполне твердое. Он даже услышал глухой звук, словно стучал по коробке с песком. Значит, выходить на дорогу не стоило. Виктор отбросил ветку и направился к подземному переходу.

У дальней стены тоннеля лежала куча мусора, но вначале Сигалов не придал этому значения. Он уже свыкся с мыслью, что в городе он один и что, собственно, никакой это не город, а просто симулятор, – воспринимать его иначе было невозможно. Но чем ближе Виктор подходил к мусорной куче, тем тревожней становилось на сердце. Это был мертвый старик, он лежал в переходе, укутавшись в драное пальто и приняв позу эмбриона. Всклокоченная борода и волосы были до того грязными, что темное лицо в этом сальном гнезде едва угадывалось. Сигалов убедился, что перед ним человек, лишь когда до тела оставалось метров пять. Судя по всему, бродяга просто уснул и умер, в этом не было ничего особо трагичного… За исключением того, что смерть старика была предсказана Индексом заранее. Похоже, некоторые события не так уж сильно зависели от человеческой воли, и путь этого деда был предопределен. Если каждый день проводить жизнь в одном месте, то у смерти не останется выбора.

Настроение, и так безрадостное, упало окончательно. Виктор вышел из перехода на другой стороне и, не раздумывая, зашагал дальше. Свернув на улицу поменьше, он увидел припаркованный внедорожник и поразился так, словно это была летающая тарелка. Впрочем, удивление скоро прошло, объяснять тут было нечего: по каким-то причинам внедорожник простоит на этом месте несколько дней, потому Индекс и отобразил его уверенно, как любой материальный объект.

Пройдя еще немного, Сигалов обнаружил впереди светофор. В реальности он бы возмутился, что где-то в Москве еще остались такие перекрестки, но сейчас он был только рад. Светофор работал! Пока Виктор до него дошел, тот успел несколько раз переключиться.

Постепенно Сигалов начал замечать и другие приметы жизни. Электронные билборды тоже действовали исправно. Рекламные места были оплачены заранее, и ничья воля не могла остановить прокат роликов. Но особенно воодушевила Виктора передвижная палатка фастфуда на противоположной стороне. Внутри за яркими ценниками двигался человек в униформе, настоящий и живой. Первым порывом было подойти к нему и поговорить – не важно о чем, лишь бы убедиться в его реальности, – но делать этого Сигалов не стал. Ему вдруг показалось, что продавец виден недостаточно четко, и он не захотел разочаровываться.

Где-то в стороне послышался нарастающий грохот, и по эстакаде, скрытой за деревьями, вдруг пронесся состав метро. Виктор успел выхватить взглядом лишь один вагон, наполненный, как и улицы, людьми-призраками.

Сигалов снова погрузился в уныние. Все эти механические штуки, продолжавшие функционировать как бы самостоятельно, навели его на мысли о том, что скрипт, загруженный на пару дней вперед от настоящего, показывает не вероятные маршруты пешеходов, а суть человеческой жизни. Пройти или не пройти по этому тротуару, проехать в метро или на машине – какая разница? Всё, что останется, – это скрюченное тело, завернутое в грязное пальто в подземном переходе, или тело, благообразно лежащее под простыней в лучшей клинике, или тело в распахнутом мещанском халате, залитом шампанским… На фоне пустого молчащего города эти отличия выглядели такими ничтожными, что о них не стоило и говорить. Индекс не учитывал в прогнозах такую ерунду, как человеческая воля. Любой силуэт на улице можно было стереть, и ничего бы не изменилось. Даже существование муравья в муравейнике казалось Виктору более осмысленным, чем все эти призраки.

От скорбных раздумий Сигалов отвлекся, лишь когда заметил, что идет по своему району. Он с самого начала неосознанно двигался к дому, теперь же оставалось метров триста, и не дойти до конца было бы странно.

Виктору оставался последний поворот, когда краем глаза он увидел еще один рекламный щит на противоположной стороне. Панель транслировала новости – разумеется, из телевизора. Включать на улице звук в нормальных городских условиях было бессмысленно, поэтому текст диктора выводился на экран бегущей строкой.

Сигалов не понял, что его привлекло, но тем не менее остановился на углу и начал читать.

«…открытия Таганской автомобильной развязки. Напомним зрителям, что вскоре после запуска объекта поблизости произошла крупная авария. Из-за сбоя в системе управления потоками несколько грузовиков попали в путепровод, предназначенный для пассажирского транспорта. Один из водителей каравана ошибся при совершении маневра, и его автомобиль перевернулся. Многотонный фургон с апельсинами опрокинулся набок и занял несколько полос, результатом чего явилась крупнейшая за последние годы автомобильная катастрофа в Москве. В ней погибло одиннадцать человек и пострадало еще двадцать три. Двое раненых впоследствии скончались в реанимации. Вот таким печальным событием было ознаменовано открытие Таганской развязки пять лет назад. Мэрия сочла неуместным проведение каких-либо торжественных мероприятий в нынешнем году. Сейчас обсуждается возможность установки мемориальной доски с именами погибших, но не все из них…»

Новости внезапно прервались рекламой сосисок. После сосисок пошел кетчуп, а за ним чай, как будто ролики для ротации специально подбирались комплектами.

Сигалов продолжал стоять и бездумно таращиться на чайный пакетик, словно надеялся досмотреть рассказ о Таганской развязке до конца.

Очнувшись, он направился к дому, но уже не так уверенно. Ему и в голову не могло прийти, что скрипт, добытый Шаговым, написан по мотивам реальных событий. Вообще, это практиковалось сплошь и рядом, но по другим поводам, а эксплуатировать чужие смерти было не принято. Фантазия безгранична, можно придумать миллион несуществующих катастроф, так зачем тревожить память людей, которые действительно погибли в том же месте и при тех же обстоятельствах?

Виктор долго не мог избавиться от возникшей перед глазами разбитой фуры, пока не понял, что тревожат его совсем не апельсины. Ему не нравилось, что репортаж про аварию показали здесь и сейчас. Сигалов отмахал не один километр по пустым улицам – никто не смог бы предсказать, где он пройдет, а где срежет угол, он и сам этого не ведал, брел неосознанно. И лишь в квартале от дома, где уже не оставалось других путей, появились новости – в ту самую минуту, когда он проходил мимо. В таком необычайном совпадении Виктору виделось что-то издевательски-искусное. Это был тот самый случай, когда в обыденном событии ты один усматриваешь скрытые закономерности, а остальные лишь озадаченно переглядываются и незаметно для тебя вызывают психиатрическую перевозку.

То же было и с Мальвиной – и Сигалов уже убедился, что верил знакам не напрасно. Мальвина в жизни оказалась такой же, как в скрипте Шагова. Ну или почти… Внешнее сходство, во всяком случае, было поразительным. Значило ли это, что невесть где украденный Лёхой скрипт снова звал Виктора к себе? Опять спускаться в том сияющем лифте, опять выслушивать от капитана Коновалова дешевые полицейские разводки…

Сигалов не знал, что со всем этим делать, просто не знал. И даже думать об этом ему не хотелось. Надоело до смерти.

Вот в таком настроении он и поднялся на свой этаж. Ключа у Виктора с собой не оказалось, и он открыл дверь, набрав на замке код. В квартиру он вошел украдкой – каждую секунду ожидая окрика или постороннего скрипа. Он бесцельно побродил туда-сюда, зачем-то заглянул в туалет и понемногу успокоился. Всё-таки он был дома – пусть не в реальности и даже не в настоящем времени, но что это меняло?

Приободрившись, Виктор зашел на кухню. Холодильник был почти пустым, лишь в морозилке валялась окаменелая пачка пельменей, да на привычном месте стоял пакет сока, но при этом мерцал – словно подмигивал, чтоб Виктор не забыл купить еще.

Сигалов осторожно протянул руку – пакет оказался вполне материальным. Он достал сок из холодильника и присмотрелся: сквозь мерцающий пакет можно было различить пальцы. Виктор боязливо понюхал и, наконец решившись, попробовал. Сок оказался обычным на вкус и, попав в рот, прекратил пульсировать.

Испытывая какое-то иррациональное разочарование, Сигалов вернулся в комнату и сел в кресло. И только сейчас почувствовал, насколько устали ноги.

Просидев с минуту, Виктор отметил на столе какую-то странность. Он долго не мог понять, что его смущает, потому что фоторамка была его собственной, только убранной неизвестно куда неизвестно сколько лет назад. Он даже принимался ее как-то искать – и не нашел. Теперь же она стояла на столе, на месте не самом видном, но заметном. Фотографии в рамке не было, зато была записка: обычной ручкой на клочке бумаги – всего одна строка, но недостаточно крупно, чтобы прочитать издали.

Сигалов долго смотрел на листок, потом осознал, что рано или поздно ему придется это сделать, и, приблизившись к столу, взял рамку в руки.

«Прости, это я во всём виновата».

– Зачем тебе столько вишневого сока? – крикнула Мальвина с кухни.

– Пить, – резонно ответил Виктор. – Или есть варианты?

– Гнать вишневый самогон, травить мышей-аллергиков, принимать ванны с синильной кислотой, – без промедления перечислила она.

– Ты уверена, что это правильная последовательность?

Мальвина засмеялась и, вернувшись в комнату, обняла его сзади. Сквозь футболку Сигалов почувствовал ее тело и чуть не взвыл. Девушка, которая на первом свидании обсуждает мировые проблемы, на втором говорит «Да ну на фиг, поедем лучше к тебе», а еще через день пишет «Прости, это я во всём виновата», – эта девушка еще сама не знала, что завтра разорвет ему сердце.

Прощальной записки пока не было, Виктор даже не смог разыскать рамку. Но записка будет, это он знал точно. Расставание с Мальвиной отобразилось в Индексе – получается, оно было таким же предопределенным, как смерть того старика в переходе, как бегущая по расписанию электричка. Фактически это уже произошло, только не сию секунду, а чуть погодя, что с точки зрения скрипта не играло никакой роли. Всё было решено, всё было сделано.

– Монитор можно не включать, – сказала Мальвина.

– Я ваш креатив посмотреть собирался. То есть не креатив, пардон… Репортаж. Ты ведь привезла?

– Не репортаж, а креатив. – Она порылась в сумочке и вручила Виктору карту памяти. – Брось, потом посмотришь.

– Это не видео?.. – опешил Сигалов. – Скрипт?! Движение против зомбирования борется с зомбированием методами зомбирования – я ничего не перепутал?

– Ну да: единство и борьба противоположностей, не слыхал о таком? Ваши способы эффективней, поэтому мы их тоже используем. Или ты хотел, чтобы мы листовки на бересте печатали?

– Лично я хотел бы, чтоб ты этим не занималась ни в каком виде, но… – Виктор нашел на столе немуль и, взяв его в руку, вопросительно посмотрел на Мальвину.

– Ты можешь хоть раз отложить работу на потом? – спросила она, подтягивая за угол сползшее с кровати одеяло. – Или ладно, что я тебя уговариваю…

Бросив одеяло, Мальвина скрылась на кухне. Сигалов минуту постоял с каменным лицом, потом таким же движением швырнул немуль на стол и отправился за ней.

Холодильник был открыт, Мальвина сосредоточенно доставала из него продукты и после краткого ознакомления раскладывала по двум пакетам.

– Это в аут, – прокомментировала она, указывая на мешок побольше. – А из этого я что-нибудь сварганю. – Она фамильярно пнула ногой маленький. – Обедать-то будем или нет? И еще у тебя пельмени в морозилке останутся, не забудь.

– Они старые, им тоже пора на погост… – промямлил Сигалов.

– Железный холостяцкий запас, пусть лежит. Если не размораживать, они не портятся. Их вообще можно сырыми есть, ты в курсе?

– Сырыми? – ужаснулся Виктор.

– Не увлекаться, конечно, но несколько штук сгрызть можно запросто. Я, когда на практике работала, чего только не попробовала!

– На практике?..

– Зачем ты всё время переспрашиваешь? У нас в школе трудовая практика была. У тебя не было, что ли? Меня как самую шкодливую отправили на мясокомбинат – надеялись, что из меня там сарделек навертят. Щас!

– А я на практике где только не побывал. У родителей всё время интересы менялись, вот и у меня… как бы заодно с ними. Ну, так они думали. Или вообще не думали. Не знаю.

– Почему это у них интересы менялись? Взрослые же люди.

– Родители менялись, а с ними – интересы. Четырежды усыновленный, – пояснил Виктор. – Переходящий приз за никудышное опекунство. Вручается худшей паре. В случае исправления передается следующим кандидатам и так по кругу.

– Удовольствия в этом было не много, наверно… – тихо проговорила Мальвина.

– Не верил, что выживу. Но как ни странно… – Сигалов развел руками. – Хуже всего было с одноклассниками, школу-то я не менял. Готов был под землю провалиться каждый раз, когда новые мама-папа заявлялись…

– А настоящих не пытался найти?

– Зачем? Что это за настоящие родители, которых нужно искать? Да и какой смысл? Это как искать протобелок, от которого мы все произошли. Вот найдем его и что скажем?

– Скажем: привет, протобелок! – Мальвина залилась от смеха и чуть не рассыпала по полу отобранные продукты.

Виктор, не сдержавшись, тоже хрюкнул и пошел обратно к рабочей станции, по пути потеряв улыбку. Он не мог понять, с чего это вдруг его потянуло на откровение. Незнакомая, по сути, девчонка действовала на него как-то странно. Не то чтобы плохо… Он хотел бы, чтобы это продолжалось до конца жизни, но… Мальвина – не хотела. И она не собиралась ничего продолжать. Сигалов не забывал об этом, когда они встретились утром у того же Чехова и когда через час уже вместе спихивали одеяло на пол. Он не ждал, что всё выйдет так быстро, совершенно не готовился к ее приезду, и в результате ему пришлось краснеть за реликты в холодильнике, хотя Мальвина даже не думала упрекать. Она была самым легким человеком на свете, они успели обсудить и квантовую механику, и дрессированных кошек, но в каждый из этих моментов Сигалов помнил про записку и слышал, как тикает невидимый секундомер.

– Перца – больше, меньше? – громко спросила Мальвина.

Находясь на кухне, она всё время переходила на крик – видимо, по привычке. У Виктора дома это было ни к чему: кухню от комнаты отделял пустой дверной проем. С нынешней зарплатой Сигалов мог уверенно перебраться в квартиру получше, но как-то не спешил с этим, не находил повода менять жизнь. Единственный повод сейчас стучал ножом по доске и саркастически напевал «мы встретились в апреле, капели отзвенели» – но Виктор знал, что эта идиллия скоро закончится.

Неслышно взревев, Сигалов взял со стола карту памяти – девчачью, оранжевую, – и вставил ее в рабочую станцию.

Пока Мальвина готовила, он решил посмотреть скрипт, чтобы потом не тратить на него времени, которого оставалось всё меньше.

Виктор сразу очутился внутри орущей толпы, и это немного шокировало. Люди стояли так плотно, что в бока и спину кто-то всё время упирался. Чьи-то тела непрерывно терлись о его тело – будь это раскрепощенные девушки, Сигалов не возражал бы, но окружали его в основном мрачные парни с агрессивными и не слишком одухотворенными лицами. Толкаться с такими не хотелось.

Толпа скандировала: «Сегодня ты гоняешь скрипт, а завтра лишь могильный скрип», но речевка была такой аморфной, а голоса настолько неслаженными, что слова Виктору удалось разобрать только на пятом или шестом круге.

Сигалов так и не понял, где он находится и чему посвящено мероприятие. Люди орали в никуда, фактически в небо, на котором трепетали, как знамена, логотипы крупнейших мультимедийных брендов, не исключая «Гипностика». Об альма-матер Виктор подумал неспроста, он давно уже косился на мужчину в дурацкой шапочке, натянутой до носа. Человек изо всех сил старался быть незаметным, что само по себе привлекало внимание. Но дело было не в этом, просто Сигалов не мог избавиться от мысли, что петрушка в шапке ему знаком.

– Ну и как? – раздалось сверху.

Виктор щелкнул пальцами, в появившемся меню выбрал «выход» и снял с головы немуль.

На столе стояли две тарелки и вишневый сок в кувшине – Сигалов и думать забыл, что у него где-то есть специальный кувшин, а Мальвина вот умудрилась-таки найти. В глубокой сковороде шипело и вкусно дымилось что-то непонятное, созданное из остатков всего.

– Ты будешь пиццу или омлет? – спросила Мальвина.

– Омлет, – недоуменно ответил Виктор.

– А я пиццу! – с этими словами она разделила месиво пополам и уселась за стол. – Не мишленовская звездочка, но есть можно. Как тебе наш материал?

– Омлет гораздо лучше, – отшутился Сигалов. – А пицца, небось, вообще класс? Коне-ечно, себе чего получше положила… Дай попробовать!

Он полез вилкой в ее тарелку, но Мальвина в эти игры играть не стала.

– Со скриптом всё плохо? – спросила она.

– Плохо, – честно ответил Виктор. – Что это было вообще?

– Мотивационный ролик.

– Какой-какой?!

– Наш вербовочный скрипт, – упавшим голосом произнесла Мальвина. – Ну, не скрипт, а пока черновик…

– Этот креатив страшней любого компромата. Он вызывает эмоциональное отторжение, а его уже никакими аргументами не перешибешь.

– Что же делать?

– Не делать, – буркнул Сигалов, – больше ничего такого. Или уж обращаться к профессионалам.

– Так много ошибок? – не поверила Мальвина.

Виктор понял, что она не отстанет, да он этого и не хотел, если откровенно. Поэтому он быстро дожевал, запил соком и, глубоко вдохнув, сказал:

– Начнем с кричалки. Это не текст, это фарш. «А завтра лишь могильный скрип» – как так можно? Во-первых, могилы не скрипят, скрипят гробы, если уж на то пошло. Или телега, на которой везут гроб. Телега – это просто образ.

– Я не тупая, – кивнула Мальвина. – О! Может, так: «А завтра слышишь гроба скрип»?

– Быстро соображаешь, – оценил Виктор. – Но не в ту сторону. Мертвые не слышат никаких скрипов. Лежат себе и лежат в земле.

– Или возносятся на небо.

– Ну, или так, – сказал он, чтобы не спорить по пустякам. – Кроме того, там есть слово «лишь», а оно всегда лишнее, на нем это написано. Это мусор, от него необходимо избавляться.

– Но ты сам его постоянно говоришь!

– Мне можно. Да, у меня речь не идеальная, но я себя в пример и не ставлю. Зато я точно знаю, что хорошо, а что плохо. – Полагая, что разбор окончен, Виктор вернулся к поеданию омлета-пиццы. – Вкусно! Очень-очень вкусно!

Несколько секунд Мальвина терпела, потом выхватила у него вилку.

– Дальше! – потребовала она.

– Погода, место, люди вокруг – всё это какая-то серость, – проговорил Сигалов, собирая со стола разлетевшиеся кусочки. – Но главное даже не это. Что я должен был почувствовать, оказавшись в толпе?

– Единение, общая идея, даже братство.

– Братство… – задумчиво повторил он. – Там стоит стадо баранов и что-то орет в пустоту. Вот и все мои ощущения. Зачем мне брататься с какими-то остолопами?

– Ты не понимаешь, что такое подростковый протест.

– Это ты, девочка, не понимаешь, – по-стариковски продребезжал Виктор. – А я до сих пор натуральный подросток. И уж я-то знаю, на что меня можно поддеть, а на что нельзя.

Он сердито забрал свою вилку и быстро закидал в рот остатки еды.

– Дальше, – упрямо произнесла Мальвина.

– Мне проще переделать, чем перечислить все ошибки.

– Да ну… – Мальвина сообразила, что он не шутит, и смутилась. – Ты будешь редактировать скрипт, в котором…

– В котором говорится о вреде скриптов, как это ни смешно.

– Ну, если тебе не трудно… А много это времени займет?

– Часик, наверно.

– Правда? Я думала, там адова работа. Когда я сама…

– Это твой первый скрипт? – Сигалов подпер щеку кулаком.

Мальвина покраснела.

– Ну перестань, – заулыбался Виктор. – Творчество – это последнее, чего нужно стесняться.

Она продолжала краснеть – и молчать. Затем встала, взяла обе тарелки и унесла их на кухню.

– Нет, у тебя не получится! – крикнула Мальвина через отсутствующую дверь.

Сигалов перевел дыхание. Он уже было решил, что вот оно началось – то, из-за чего она уйдет. То, что нельзя описать словами, потому что невозможно объяснить. То, чего Виктор никак не мог понять, но по привычке назвал драйвером. Когда Мальвина поднялась с тарелкой в руках, у него всё поплыло перед глазами, а она просто пошла мыть посуду. Значит, еще не время.

– Почему не получится? – запоздало спросил он.

– Ты прохладно относишься к идее Движения. Ты не сможешь вложить в скрипт эмоции.

– Я к любым идеям отношусь прохладно, – заявил Виктор. – Но работать мне это не мешает. Ты там была?

– На демонстрации? Да, конечно. По собственным впечатлениям и скреативила.

– Помнишь мужика в клетчатой шапке? Он стоял слева от тебя.

Мальвина заглянула в комнату:

– Ты тоже с ним знаком?

– Я его видел в офисе «Гипностика», какой-то средний менеджер. А вот ты-то его откуда знаешь?

– Он представитель компании, – буднично ответила Мальвина.

Виктор вышел к ней на кухню.

– Поясни-ка, – попросил он.

– Человек из «Гипностика». Координирует, помогает. Наши ребята яркие, но все какие-то несобранные. Когда нужно что-то организовать, они пас. В любом деле нужны специалисты, на одном энтузиазме далеко не уедешь.

– Значит, для тебя не секрет, что ваши главные активисты получают в «Гипностике» зарплату.

– Я и сама на премию рассчитывала. – Мальвина невинно улыбнулась. – Когда борешься с чумой, все методы хороши. Они думают, что они нами играют, а на самом деле наоборот.

– Ты уверена?

– Скоро Движение о себе заявит. Сам увидишь.

– Ты ведь тоже не идейная, – покачал головой Сигалов. – Вот написала свой первый скрипт. Для дебюта, кстати, очень неплохо. Написала – и никто не умер, все целы. А если будешь думать о том, что тебе по-настоящему нравится, то получится еще лучше, обещаю. И ты почувствуешь, как это здорово.

– А ты с чего начинал? Наверно, это было давно?

Виктор нахмурился. Если рассказать Мальвине про детский набросок под названием «Окунись в Ад», который непостижимым образом свел их вместе, то расставание будет скорым – кому охота связываться с полоумным?

– Так давно, что уже и не помню, – вздохнул он.

– Вначале я хотела писать. Ну, ручкой по бумаге, как раньше.

– Это никому не нужно. И тебе тоже.

– Я знаю. Но если бы мы родились лет сто назад…

– Или даже пятьдесят, – поддержал Сигалов. – Тогда все морфоскриптеры были бы писателями.

– А что, если писать и потом превращать это в скрипты?

– Не конвертируется, – отрезал Виктор. – Сама идея на поверхности, да: столько уже создано фильмов, игр, книг – бери да перекладывай на скрипты. Но не перекладывается ни черта. Там другая структура. Там всё уже решено, все пути выбраны. В скрипте пользователь – соавтор сюжета, а в книге он бесправный юзер. Читает то, что ему написали, и ни шага в сторону. Человека угнетает, когда у него нет выбора.

– Какой еще выбор? Нужно следить за мыслью автора.

– Вот это людям и не нравится. Выбор обязательно должен оставаться или хотя бы иллюзия выбора.

– Но писателю видней, кого в какую сторону вести!

– А потребителю видней, что потреблять, – парировал Сигалов. – Книжки ведь никто не сжигал, их просто забросили. Давай будем винить в этом всё человечество? Конструктивный подход.

– А если… – Мальвина, прищурившись на солнце за окном, с детским упорством продолжала фантазировать. – А если мы добавим в классические тексты интерактив, которого так жаждут твои любимые потребители?

– И где мы возьмем контент для кучи альтернативных сюжетных линий? Додумаем за Шекспира, что было бы, если бы Гамлет вернулся домой раньше и если бы у его отца не было братьев? А в третьем апдейте проекта пришлось бы женить его на Джульетте? С играми было бы полегче, там выбора навалом, но там нет глубины. Одним словом, тупиковый путь. Когда-то это казалось перспективным направлением, но как только перешли к реализации, всё сразу и закончилось.

– Ну и не надо. Буду креативить про животных, – обиженно сказала Мальвина. – Кошечки, собачки и вот это всё.

– Такого креатива полно, но он интересует только людей с причудами.

– Почему?

– А ты представь, каково быть собакой. Вот ты – собака. Что ты можешь? Бегать, лаять, кусаться. Всё.

– Охотиться!

– Охотится человек. А для собаки охотиться – это снова бегать, только не по газону, а по болоту за подстреленной уткой. Может, один раз это интересно… Не знаю, не пробовал. Зато подумай, что такое охота для человека. Хошь – в утку стреляй, хошь – в собаку, хошь – в друга. Огромный выбор возможностей.

– И еще – хвост! – добавила Мальвина. – Собака может вилять хвостом, а человек нет.

– И вот ради этого, чтобы повилять хвостом, ты собралась создавать скрипт? Да-а, не быть тебе коммерческим директором «Гипностика».

– Все мечты мне порушил! – Она пихнула Виктора кулаком в живот и пошла в комнату. – А сам-то мечтаешь хоть о чем-нибудь?

– У меня всё гораздо хуже, – ответил Сигалов, плетясь следом. – Моя мечта уже сбылась. Без меня.

– Ну и что? Никогда не поздно…

– В моем случае – поздно.

– Да почему же?! – спросила Мальвина, с ходу бросаясь в постель. – Всё можно повторить!

– Согласен. Но не всё. Повторить мою мечту – это как изобрести второе электричество. Второе не нужно.

Виктор остановился у кровати, и Мальвина, легко угадав его намерения, натянула футболку ниже.

– Не-не, попозже, – заявила она. – Я просто так, поваляться. А о чем мечтал-то?

– Извини, я не могу сказать.

– Ну во-от… Почему не можешь? Смеяться не буду, обещаю.

– Не будешь. Но я всё равно не могу.

– Это связано со скриптами?

– Связано, – помедлив, ответил Сигалов.

– И почему это секрет?

– Да не то чтобы секрет… – Он сел на угол кровати и погладил Мальвину по пятке. Та хотела отдернуть ногу, но не стала. – То, о чем я мечтал, было несбыточным. Это нельзя было сделать. А потом оказалось, что кто-то уже сделал. И не абы как, а в сто раз лучше… в миллион раз лучше, чем вышло бы у меня.

– Это, наверно, печально… Но я ни фига не поняла!

– Представь, что я хотел написать рассказ. Про жизнь. Вообще про всё на свете.

– Ну…

– И вдруг оказалось, что это уже написано. И не рассказик, а целый роман. Огромный такой романище на миллиард страниц.

– Только что говорил про миллион. Теперь миллиард? И кто мог осилить такое дело?

– Я не в курсе. Но там, конечно, не один человек трудился. Не важно, сколько их, главное, что они сделали эту работу. Они ее закончили.

– И тебе грустно?

– Я сам пока не понял, грустно мне или как… Но не весело, это точно. Короче, давай к нам, в скриптеры! – предложил Сигалов, незамысловато меняя тему.

– Будешь меня консультировать?

– А что! Опыт имеется.

В голодные времена Сигалову приходилось зарабатывать и этим тоже. За последнюю пару лет начинающих скриптеров поубавилось, а раньше их было пруд пруди, и шли в начинающие все кому не лень. Виктору почему-то попадались в основном сорокалетние дядьки, споткнувшиеся о кризис среднего возраста. Дядькам хотелось что-то изменить, и они предсказуемо начинали менять всё, кроме самих себя. Их креативы никуда не годились, но говорить об этом в лицо было не принято, да и нелогично: чем дольше ты возишься с человеком, тем больше он тебе платит. Занимаясь консультациями немолодых дарований, Виктор стремился пройти между Сциллой жадности и Харибдой совести, чтобы вытянуть из учеников столько денег, сколько они готовы были потратить без ущерба для семейного бюджета, но при этом не сильно их обнадежить. В принципе, он был одним из самых честных в этом бизнесе. Аркаша Аверин, человек без комплексов, до сих пор доил особо талантливых учеников предпенсионного возраста.

Но с Мальвиной всё было иначе. У нее должно было получиться, Виктор искренне в это верил.

– Нет, Витя, – сказала она. – Не стану я сочинять никаких скриптов. Этот был первый и последний. Такая тоска… Побаловалась, и хватит.

– А в Движении не тоска? – Сигалов произнес это жестко, пожалуй, даже слишком, но Мальвина не заметила или не подала вида.

– В Движении… там вечное движение, – ответила она. – Там всегда интересно, там жизнь.

Виктор почувствовал не то зависть, не то ревность. Скорее, всё вместе. Ему хотелось, чтобы Мальвина говорила такое о нем, только о нем и ни о ком больше.

– В Движении жизнь, – выдавил он. – А в других местах?..

– А вы, скриптеры, странные. Считается, что вы нормальные, что это мы отщепенцы, но ведь на самом деле наоборот. Мы встречаемся на свежем воздухе, мы общаемся. Нас не очень много, но мы вместе, и мы дружим. А вы – вроде как деятели культуры, важная часть общества, но при этом вы сидите, как хомяки, по домам в одиночестве. Несчастные, недобрые создания. Грызетесь всё время, в открытую или по-тихому. Всё это как-то некрасиво, не достойно творческих людей. Да половина из вас о творчестве и не слышала даже. Триггер, драйвер, мотивация, петля, развилка – это что? Это и есть ваше вдохновение? По-моему, это какие-то инструкции, чертежи. Вы завод по производству говна, Витя. И мне, наверно, пора, – добавила она буднично.

Огорошенный Сигалов не шевелился, лишь скосил глаза на ладонь, когда из нее выскользнула нога. Мальвина начала собираться, разыскивая по комнате брошенное белье. Когда она всё это снимала, сложить вещи аккуратно не было времени.

Виктор тяжело поднялся с кровати и пересел ближе к рабочей станции. Мальвина попыталась забрать свою карту памяти, но он твердо отвел ее руку. Он должен был сделать то, что обещал.

Правка скрипта заняла не час, как он думал, а меньше десяти минут. Материала было мало, перекраивать оказалось нечего. Виктор начал с того, что удалил менеджера из «Гипностика». Тот хотел быть незаметным, и теперь его не мог заметить никто. Так было лучше и для «Гипностика», и для Движения. Виктор работал честно, это был вопрос творческого самолюбия, что бы там ни говорила взбесившаяся девица. Он прояснил погоду и обозначил локацию так, чтобы каждый мог увидеть в ней что-то знакомое. Орущую толпу он напитал позитивом и уверенностью – к таким парням хотелось присоединиться, хотелось делать с ними одно общее дело. А вот кричалку он редактировать не пожелал: дурацкое должно было остаться дурацким.

Мальвину Виктор догнал уже в дверях.

– Держи. – Он запихнул ей в сумочку оранжевую карту с перезаписанным скриптом. – Заслужила.

Она не сразу поняла, о чем это он. Но когда поняла, бросилась выцарапывать глаза, Сигалов еле отбился.

– Ну и сволочь же ты… – тяжело дыша, проговорила Мальвина.

– Ты ведь за этим и приходила. Разве нет? Мы оба неплохо поработали, я считаю.

– Что ты несешь?!

– Пельмени. – Он показал большим пальцем за спину, имея в виду холодильник. – Останутся одни пельмени и пакет сока. Сок – возможно, останется, – уточнил Виктор. – А возможно, и нет. Так и вышло: пельмени, сок. Холостяцкий запас! – спохватился он. – Это ты сказала, не я. Получается, ты заранее знала, что бросишь меня. И зачем приходила? Кривой скрипт на халяву поправить? Получите, распишитесь, мне не трудно. Только записочка… Ха! Где записочка? Так и не написала? Что же ты, а?.. Неурядица! Нестыковочка!

Он вдруг осекся. Записки-то и вправду не было. Ни записки, ни рамки он так и не увидел.

– Да пош-шел ты… – брезгливо протянула Мальвина и ушла сама.

Виктор продолжал стоять в прихожей, кусая губу, пока рот не наполнился кровью.

– Я знал, я же знал… – Сигалов, окуная пальцы в виски, поднял стакан и безучастно прихлебнул, лишь немного поморщился, когда защипало прокушенную губу.

Шагов смотрел на друга с состраданием и с мыслями о том, что спать его придется положить у себя, а значит, все планы на вечер летят под откос, и хотя часы показывали всего лишь полдень, остаток дня был уже известен, то есть потерян полностью. Виктор таким и пришел – уже готовым. Трезвым, но невменяемым.

– Да правильно она всё сказала! – проныл Сигалов. – Но зачем так грубо? Ведь ничего же не изменишь!

Алексей понятия не имел, кто и что сказал Виктору, но уточнять опасался, – товарища и так было не заткнуть. Формально Сигалов был не особо-то пьян: из бутылки «Джека», которую он притащил с собой, отпили совсем немного, остальное он принес внутри – и русскую тоску, и творческий кризис, и проблемы с девушкой. Букет такой, что врагу не пожелаешь. Шагов решил безропотно пережить сегодняшний день, чего бы это ни стоило. Когда-нибудь ему и самому могла понадобиться жилетка для пьяных слез.

– Нас с ней свела судьба, это же очевидно! – заявил Виктор. – Просто многие на такое не обращают внимания, а я послушал. И оказался прав: всё сошлось. Только зачем?! Зачем это было? И ведь заранее всё знал… Но вместо того, чтобы предотвратить, просто ждал и сам же подталкивал, получается.

– Вить, если хочешь, чтобы я поучаствовал в нашем с тобой разговоре, проясни хоть малёхо, – не выдержал Алексей.

– Я знал, что она уйдет.

– Мальвина твоя? Откуда же ты знал?

Сигалов молча повозил по столу недопитый стакан.

– Не важно, – вздохнул он, озлобленно щурясь куда-то в сторону. – Знал.

– Или тебе так казалось?

– Знал! – рявкнул Виктор. – Считай, цыганка нагадала.

– Ты совсем рехнулся?

– Забудь… Ей нужно было, чтобы я исправил скрипт. Только это, больше ничего. Ну, я исправил. Всё, конец истории. Но странно же… – торопливо добавил Сигалов, опровергая собственное утверждение о том, что история закончилась. – Странно: там работы было немного, ерунда. Это любой может сделать за копейки. Для чего было столько усилий? Что в итоге-то? Пришла – и ушла.

– Как сказал бы один мой знакомый, всемирно известный морфоскриптер Витя Сигалов: «Любовная линия в этом креативе хромает на обе ноги». – Шагов неловко помолчал. – Не получилась шутка, ладно.

– Был бы это креатив, я бы сделал как положено. Она попадает в беду, он ее спасает, и всё идет по плану. Как на заводе… – усмехнулся Сигалов. – Но это же не скрипт, Лёха. Мне не нужна логика, мне нужна эта сумасшедшая. Вместе с ее тараканами, не важно, всех прокормим. Я ее искал, как смысл жизни, думал – вот сейчас всё изменится. Найду ее и сразу что-то пойму. О себе, обо всём… Но некоторые мечты должны оставаться мечтами. Потому что когда они сбываются, ты вдруг видишь, что дальше ничего нет… Я так и не понял, зачем я ее искал. Какую роль она могла сыграть в моей жизни?

– Не хочу быть занудой, но вот смотри: сначала ты мне объясняешь, что это не скрипт, а жизнь. И тут же спрашиваешь про какие-то роли. Какие роли, Вить?! Давай по последнему стакану, и баиньки, – предложил Алексей, с надеждой косясь на часы: возможно, у хорошего вечера еще были шансы.

– По стакану! – одобрительно отозвался Сигалов. – И я пойду разберусь с твоей поделкой. Мне надоело это дешевое шапито. Апельсины у них там рассыпались, видишь ли! Я его сейчас по винтикам раскурочу, ясно?

– Ты опять в этот скрипт собрался? – упавшим голосом спросил Шагов. – Тебе вздремнуть бы.

Виктор безапелляционно набулькал по полстакана.

– Как дела на работе? – Алексей попытался переключить товарища на другую тему.

– Никак, – мотнул головой Сигалов. – Это уже без меня.

– В смысле?..

– Ну всё, – недоуменно произнес Виктор. – Больше никакой работы… в этом месте. Пойду в «Гипностик», впрягусь в большой проект каким-нибудь пятым колесом, а дальше видно будет. Что-нибудь свое сочиню, уже соскучился. Вот только со скриптом твоим уточню кое-что.

– Зачем же ты ее бросил-то, дурак, такую работу!

– Затем, например, что я даже поговорить о ней не могу. Ни с тобой, ни с братанами-скриптерами, ни с Мальвиной… – Виктор вспомнил, что с ней он не поговорит уже ни о чем, и болезненно сморщился. – Это бункер, а не жизнь, понимаешь?

– Кому-то и в бункере сидеть надо. За такие-то деньги.

– По-любому проехали. Работы больше нет.

– Что еще отрезать успел?

– А больше-то и нечего. Вернулся к привычному состоянию. Или нет, хуже… Раньше не было ничего, зато был мир в душе. Теперь ни того ни другого.

Сигалов посмотрел стакан на просвет и выпил всё тремя большими глотками. Алексей раздосадованно цыкнул и присоединился. Похоже, перспективный вечер всё-таки был похоронен, и это стоило хотя бы отметить.

– Она ведь могла меня попросить по-человечески, – сокрушенно произнес Виктор. – Могла попросить нормально, без всяких. Исправил бы я этот скрипт, боже мой! Просто так, за ее красивые глаза. Не надо было, вот не надо было ей в обмен на десять минут моей работы… – замолчав на полуслове, он вновь потянулся за бутылкой.

Выслушивать всё это по третьему кругу Алексей уже не мог. Он сделал вид, что о чем-то вспомнил, и вышел на кухню. Чтобы не стоять там без дела, Шагов заглянул в холодильник, достал замороженный шашлык и бросил его в микроволновку. Если остановить Сигалова было невозможно, то хотя бы заставить его закусывать… Впрочем, Алексей подозревал, что и это не поможет.

Шагов с тоской посмотрел на часы – не было еще и двух.

– О чем скрипт? – спросил он с кухни.

– Да ни о чем. Стоят болваны, скандируют стишки о вреде скриптов.

– Скрипт о вреде скриптов? – усомнился Алексей.

– Во-во. Я так и сказал. А она мне: мы боремся с чумой методами самой чумы. Или как-то так, не помню.

– С чумой они борются, вот оно что! – Шагов ради такого дела не поленился вернуться с кухни. – Она у тебя из Движения, что ли?

– Я толком не понял. Вроде да.

– Как тебя угораздило? – Алексей засмеялся от удивления. – Они же… Там же один сброд! Мне кажется, они даже не моются, я видел пару таких.

– Где ты их видел?

– Они каждый день у нашего офиса дежурят с плакатом.

– А что на плакате?

– Я должен это читать? Зажимаю нос и прохожу мимо.

– Нет, Мальвина совсем не такая.

– Спасибо, успокоил. Значит, блох с тебя не напрыгает, пока тут сидишь?

– Не должно… И ты садись, выпьем.

– Я шашлык стерегу, – отбрехался Шагов.

– Ну как хочешь. А мне тогда за двоих придется. И сразу в скрипт. Станция чего выключена? Врубай! Я сейчас… – Виктор взял бутылку, но в кармане загудел коммуникатор. Секунду он размышлял, доставать ли трубку, и если да, то как отделаться от Коновалова, потому что, кроме куратора, звонить было некому.

Поставив бутылку на место, Сигалов сунулся в карман. Звонил не куратор, а Туманов, и это его сразу насторожило.

– Да, Егор, – сказал Виктор. – Как здоровьечко у симулянтов?

– Сегодня выписываюсь, – вяло ответил Туманов. – То есть хотел выписаться. Уже почти что выписался…

– Любишь ты нагнетать. Покороче можно?

Алексей уже шел к столу, с ужасом представляя, как пьяное тело развалится у него в кресле и будет виртуально разбираться с виртуальным миром, а потом, скорее всего, потребует допить виски и выслушать десяток новых историй. Но неожиданный звонок воскресил его надежду на благополучное разрешение. Он остановился на полпути и невольно прислушался, хотя голос абонента, оторвавшего Сигалова от «Джека», издали разобрать было нельзя.

– Егор, что случилось-то? – спросил Виктор.

– Врач нашел у меня кое-какие осложнения, – доверительно сообщил Туманов. – Ему пришлось.

– Это я уже понял. А причина?

– Мила пропала. И меня это почему-то напрягает. Звонил Аверин недавно, я от него и узнал. Они собирались встретиться, он ей совместный проект хотел предложить. От такого Неломайская никогда не отказывалась. Ну не в том смысле, конечно…

– Да понял, не объясняй! – перебил Сигалов. – Дальше-то что?

– Если Мила обещает приехать, то она приезжает. Она не обламывает. Тем более когда сама заинтересована. И поэтому я подумал…

– Ясно, о чем ты подумал, – мрачно произнес Виктор. – Но это глупость. Нам всем теперь бояться, что ли? Всем по больницам прятаться? В новостях же сказали: с Лавриком вопрос решен окончательно. Ты сам слышал.

– А если вранье? И поименно их не перечисляли, конкретно про Лаврика ничего не известно. Короче, Аверин обзвонил человек десять. Никто не в курсе, где Мила. Но ведь она никогда не пропадала, вот я и подумал про Левашова с Максимовым. Они так и не объявились. Всё, с концами…

Определенный смысл в беспокойстве Туманова был: Сигалов не видел мертвого Лаврика в лесной избушке. Однако версия о том, что главарь не просто выжил, а сразу сколотил новый творческий коллектив и вернулся в бизнес, выглядела довольно безумной.

– И чего ты от меня хочешь? – после паузы проговорил Виктор.

– Не знаю, – растерялся Егор. – Просто предупредил. Если есть возможность, сваливай из города, потому что во второе сотрясение мозга Лаврик вряд ли поверит.

– Ладно, спасибо.

Виктор набрал номер Майской и выслушал от оператора длинный список причин, по которым абонент может быть недоступен. Плюнув, он соединился с Авериным. Тот, в отличие от Егора, взволнован не был. Разве что слегка разочарован.

– Исчезла, – подтвердил Аркадий. – А тебе Неломайская зачем нужна?

– Мне она не нужна, – сказал Виктор. – Я сейчас с Тумановым разговаривал.

– А ему зачем? – быстро спросил Аверин.

– Ему тоже незачем. Он для тебя ее разыскивал.

– И поэтому ты решил спросить у меня же?! У тебя как вообще с головой?

– Не ори, я пьяный, – пробормотал Сигалов.

– Счастливчик. А я вот весь упаханный. Думал, Неломайскую подтянуть: и помощь в работе, и параллельно сам знаешь чего. Ну не судьба, наверно. Я ей, дуре, рамку в подарок приготовил. Она же их собирает. Ну, старинная рамка, туда фотку вставляют. Из дерева. Я имею в виду, не фотка из дерева, а рамка, – пояснил Аверин.

Виктор медленно раскрыл рот и ударил себя по колену.

– Рамка! – крикнул он во весь голос.

– Ты что там, Сигалов? На ежа сел? – спросил Аркадий.

– Нет, я уже сижу. И это хорошо!

Не прощаясь, Виктор разъединился и посмотрел на испуганного Шагова, затем перевел невидящий взгляд на бутылку и завороженно покачал головой.

Рамка с прощальной запиской от Мальвины не могла попасть к нему на стол. И без записки не могла тоже: Сигалов отдал ее Неломайской – давным-давно, он даже не мог припомнить, сколько лет назад. Это не считалось подарком, рамка была не новая, поцарапанная, но Майской она понравилась, и Виктор сказал: «Забирай, мне не нужно».

Сигалов поднялся и сделал один нетвердый шаг, но был вынужден схватиться за спинку стула, иначе ноги не удержали бы. Пока он сидел, ему казалось, что он в норме, но как только встал, выяснилось, что норму он давно перевыполнил.

Виктора повело в сторону, Шагов едва успел подскочить и усадить его обратно на стул. На кухне затрезвонила печка.

– Не падаешь? – спросил Алексей. – Вот и не падай. Может, всё-таки поешь?

Сигалов посмотрел на трубку у себя в руке. Экран покачивался и разъезжался сразу в три стороны, Виктору пришлось изрядно напрячься, чтобы отыскать у себя в списке номер Коновалова.

– Сергей Сергеич? – еле ворочая языком, спросил Виктор. – Нет, Юрий… Юрий Игоревич. Да?

– Рад слышать, – бодро отозвался куратор. – С вечера не просыхаешь?

– Я приеду. Можно? Сейчас.

– Уже не ждал. Выписал тебе выходной за ударный труд.

– Я не собирался ехать. Сегодня не собирался. Завтра тоже. – Сигалов мучительно растер ладонью лицо. – Никогда не собирался к вам больше.

– Спасибо, что извещаешь заблаговременно. Образцовый сотрудник, побольше бы нам таких, – с железным спокойствием проговорил Коновалов.

– Короче! Юрий… Сергей…

– Зови как тебе нравится.

Виктор устал фокусировать мысль, тем более что у него это не получалось, и решил идти кратчайшим путем.

– Провокация, – объявил он. – Я нашел провокацию.

– Уверен?

– Я сейчас пьяный, не стану спорить. И мне немножечко стыдно. Да. Хотя это не ваше дело. Но… Игорь Сергеевич, – наконец-то вспомнил Сигалов. – Я ее нашел. Это провокация. Точно. Это ошибка Индекса. Я всё объясню. Я приеду. Меня пустят?

– А ты сможешь? Судя по голосу, ты в дрова.

– Смогу. Какие дрова?

– Не важно. Хорошо, что принимаешь проблемы компании близко к сердцу.

– Это еще и личное дело.

– Индекс – для всех личное дело. Жду тебя.

Сигалов с облегчением выдохнул.

– Ну и куда ты сейчас попрешься? – спросил Алексей. – И главное, как?

– Легко.

Виктор снова встал, рывком отодвинул от себя стул, нацелился на дверь и пошел по прямой. До прихожей он добрался, ни разу не споткнувшись.

– Ботинки надень, чучело! – бросил ему в спину Шагов.

Сигалов не знал, как он доехал до офиса. Видимо, по дороге он отключился и вздремнул. Протрезветь он не успел, но на ногах держался значительно лучше. У подъезда он увидел девушку в белой блузке и черной юбке – и с тугим пучком на голове. Это была та самая фокусница, и она явно кого-то ждала. Виктор хотел незаметно пройти мимо, но девушка сразу пошла навстречу. В левой руке она держала бутылку минералки, а в правой бейджик.

– Здравствуйте, Виктор Андреевич, – пролепетала она, не глядя ему в глаза. – Вас велели встретить.

Сигалов благодарно принял холодную бутылку, немедленно к ней присосался и глотал воду до ломоты в горле. Бейджик тоже был кстати, свой Виктор оставил дома. Чуть отдышавшись, он допил минералку, бросил бутылку в урну и молча пошел к дверям. Девушка тихо шла рядом.

– Виктор Андреевич, вы извините меня за прошлый раз, – сказала она. – Я просто не подумала. Меня не предупредили, кто вы и как много вы значите для нашей компании. Меня Ольгой зовут… Да и вообще, ни с кем так не надо шутить, вы правы. Это было глупо.

– Оля… – Сигалов медленно развернулся. – Это ты, Оля, извини. Я иногда реагирую… не очень адекватно, с перехлестом. Меня на рубль обижают, а я в ответ на сотню. Не знаю, откуда это во мне и почему так происходит… – Виктора захлестнуло раскаяние, он понял, как много всего нужно сказать и объяснить, но вдруг сообразил, что разговаривает не с Мальвиной. – Мир, Оля… – буркнул он, поправляя на груди новый бейджик.

В лифт они вошли вместе и встали как в прошлый раз: Ольга лицом к дверям, а Виктор у правой стенки. От этого чувство неловкости вернулось, но уже в каком-то другом качестве. Сигалов с девушкой коротко переглянулись, оба потупились и одновременно прыснули.

– Как называется это место? – неожиданно спросил Виктор.

Ольга вздернула бровки:

– Никак.

– Оль, так не бывает. Когда ты разговариваешь о работе с подругами или дома…

– Я ни с кем это не обсуждаю, – заверила она.

– Ну а здесь, когда вы собираетесь попить кофе, посплетничать. Должно быть какое-то слово, которым вы обозначаете компанию.

– Закат?

Сигалов не понял, что это – ответ или вопрос.

– Закат? – переспросил он.

– То самое слово. Но в документах его нет, это жаргон.

– Почему именно Закат?

Ольга пожала плечами:

– А почему Сони или Гугл? Кто-то так решил, остальные не задумываются.

Лифт завершил свои неведомые секретные процедуры, и двери раскрылись.

– Дальше я сам, провожать не надо, – сказал Сигалов, направляясь к кабинету Коновалова.

– Вам не туда. Игорь Сергеевич у Керенского, они вас ждут вдвоем.

– Понял… – отозвался Виктор и, предчувствуя неприятное, пошел по другому коридору.

– Кто звезданул? – поинтересовался Коновалов, глядя на его опухшую губу.

– Сам себя, – выдавил Сигалов.

– Бывает – Куратор отступил в сторону, как бы заново представляя начальству сотрудника.

Керенский сидел за столом и назойливо трогал свои смоляные усики, словно проверял, не отклеились ли.

– Главное, не превращать в традицию, – заметил он, не уточняя, что имеется в виду: губа или пьянка. – Делитесь, Виктор. И присядьте, а то у меня голова кружится на вас смотреть.

– Вы будете смеяться, Сан Саныч, – начал Виктор, нащупывая коленом стул.

– Сомневаюсь.

– Дело в том, что если бы я не выпил, я бы и не догадался, – нагло соврал Сигалов. – Бывают такие моменты, вроде как замыкания в мозгу… Или просветления… – Он послушался совета и уселся. Сразу стало легче.

– Или всё-таки замыкания? – уточнил за спиной куратор.

– Трезвым я бы не стал об этом думать, – ответил Виктор, безуспешно пытаясь повернуть голову на сто восемьдесят градусов. – А теперь я всё выясню за минуту. За полчаса максимум. Мне только нужно загрузить другого персонажа. Как тогда, с Зубаткиным.

– И кого же? – осведомился Керенский, продолжая поглаживать усы.

– Есть одна женщина. Мила Майская. Не уверен, что это ее настоящая фамилия, но…

– Бабой побыть захотелось, – со значением прокомментировал Коновалов. – Что ж, опыт занимательный. Лишь бы, как сказал Александр Александрович, в привычку не вошло. Только зачем тебе Индекс? Таких скриптов навалом, да ты и сам за вечер справишься.

Сигалов понял, что ему не верят, и это показалось самым обидным. Захотелось грохнуть кулаком по столу и порвать на груди футболку. Подумав об этом, Виктор осознал, что до сих пор пьян.

– Вы решили, что я всю ночь квасил, – тихо произнес он, – а в обед спохватился и приехал на работу, а чтобы не получить по шее, сочинил легенду.

– Я Александру Александровичу примерно об этом и говорил, только у меня получилось в три раза длиннее. А ты отлично сформулировал, мастерство еще не пропито.

– Вы требовали от меня найти в Индексе ошибку. Я загружал его уже раз… два… три… – прошептал Виктор, загибая пальцы. – Четыре раза! Всё без толку! И вот я говорю вам, что наконец-то нашел, а вы…

– Не в Индексе нашел, а в реальности, – издевательски вставил Коновалов.

– Да! Я нашел противоречие между реальностью и прогнозом. – Снова не сумев обернуться к куратору, Сигалов встал со стула и примостился в свободном углу кабинета. Так он, по крайней мере, видел, с кем разговаривает. – Хоть вы, Игорь Сергеевич, и не рекомендовали мне выяснять свое будущее, но… уж простите, слаб человек! Вы же знали, что я всё равно пойду про себя смотреть.

– Конечно, знал.

– И что вы там про себя выяснили? – напряженно спросил Керенский.

– Плюс двое суток, – сказал куратор, сопроводив ответ жестом, который мог означать «ничего страшного, всё под контролем».

Виктор заметил этот начальственный междусобойчик и почувствовал себя неуверенно.

– Мелкая деталь интерьера, – пояснил он. – Старая фоторамка. Я видел ее в прогнозе, но не придал этому значения. В тот момент я не помнил, что у меня ее давно уже нет. И значит, ее не могло быть в прогнозе. Индекс показал то, чего не может быть в принципе. Это провокация.

– Другая фоторамка? – предположил Керенский.

– Там был не условный предмет, а рамка совершенно конкретная, которая много лет валялась у меня дома.

– Кто еще ее видел? С кем это связано?

– Это касается только меня. Я уже говорил Игорю Сергеевичу: это личное. Я мог бы просто спросить у Майской, но ее сейчас нет в городе. Если я загружу Индекс от ее персонажа, я сразу всё узнаю. Она их коллекционирует, эти фоторамки. И я на девяносто девять процентов уверен, что моя рамка тоже у нее. Но остается еще один процент, потому что я мог что-то перепутать, в конце концов.

Керенский снова пригладил усики – осторожно, кончиками пальцев – и опустил руку на стол, словно дал отмашку:

– Ищите эту женщину и загружайте. Об итогах доложить.

Пока Виктор с Коноваловым спускались на нижний уровень, куратор успел позвонить и распорядиться. Какие-то специальные люди бросились разыскивать отражение Неломайской в Индексе.

– Мила Майская? – пробрюзжал куратор. – А Васильчикова Тамара Петровна – не угодно? Сорок два года от роду. Любовь ровесников не ищет, да, Витя? Или как там говорится…

– У меня с ней ничего нет.

– Ну конечно. Я ведь молодым никогда не был, родился сразу в шестьдесят. Ладно, не осуждаю. Как на мой вкус, сорок два – это очень даже. Заходи.

В комнате с креслами был аншлаг, ни одного свободного места не оказалось. Куратор снова достал из внутреннего кармана трубку, снова с кем-то соединился и что-то выслушал в ответ.

– В другую операторскую не пойдем, – сообщил он Виктору. – Здесь через минуту освободят. Сессии у всех короткие.

На ближнем кресле заворочался и запыхтел тучный мужик с лицом мелкого чиновника. Пока он слезал на пол, а для него это была целая экспедиция, с красного носа и с мясистого уха на подголовник накапали две лужицы пота. Сигалов представил пахучий промокший обруч, и его передернуло.

– Грузите ко мне, на первый номер, – приказал в коммуникатор Коновалов и пнул Виктора коленом. – Чего ждем?!

На двух дальних креслах очнулись какие-то офицеры, выглядевшие более опрятными, но Сигалов подозревал, что перемена места отнимет лишнее время, поэтому улегся на отвратительно теплое после толстяка ложе с мокрой подушкой. Затем натянул на лоб сырой немуль и, убеждая себе, что в жизни есть вещи пострашней, подал куратору знак.

Туманов был прав. То ли угадал случайно, то ли страх пробудил в нем нечеловеческую интуицию, но его беспокойство за Милу было не напрасным, и Виктор это увидел сразу.

Глазами Майской он осматривал голые кирпичные стены без единого окна. В углу стоял десяток рабочих станций, собранных в автономную систему. Кому могло понадобиться такое нагромождение железа, если проще и дешевле было арендовать ресурсы в общей сети? Производителям нелегального контента, только им.

Сердце заколотилось сильней, Виктор испуганно посмотрел вверх, вниз и снова по сторонам. Несколько неоновых ламп, бетонный пол, старая тахта – на ней он и сидел, вцепившись тонкими пальцами в края юбки. Комната казалась знакомой, хотя Сигалов был здесь впервые. Индекс использовал прием ленивых скриптеров: вместо подробного описания он транслировал только образ, который юзеры сами наполняли деталями из собственной памяти. Это мог быть подвал, а могла быть глухая подсобка на заброшенном заводе – всё что угодно. Мила не видела, куда ее везли, всю дорогу она провела с мешком на голове – значит, скрипту эту информацию взять было негде, и Виктор пребывал в том же неведении, что и персонаж. Здесь не было ни камер, ни микрофонов, но Индекс знал, что происходит в этом помещении, и строил модель действия, которая разворачивалась в поток реальных событий. Для того он и собирал свою базу данных, чтобы уверенно прогнозировать даже то, что находится за пределами известных ему локаций.

В углу открылся бурый от ржавчины люк, почти неразличимый на фоне темной кирпичной стены. Секунду Виктор еще тешил себя надеждой, но за двумя крепкими парнями в подвал зашел Лаврик собственной персоной.

– Время истекло, цыпа, – проникновенно сказал он. – Ты так и не научилась испытывать радость от наших скриптов? Люди креативили, старались, душу вкладывали, а ты к ним так небрежно… Ай-ай.

Лаврик подобрал с пола немуль. Майская надела гаджет лишь на мгновение и больше к нему не прикасалась, – этот ужас и эту боль Виктор сейчас прочувствовал заново. Он понял, насколько женщине было тяжелее увидеть фантазии психопатов и ощутить себя частью карнавального ада.

– Все бесполезны, – заключил Лаврик. – Жаль, но что поделать… Придется искать дальше. Слава богу, вас как грязи развелось. Кого-нибудь обязательно найду. А тебе – пока, цыпа.

Он вяло помахал узкой ладошкой, и Сигалову на шею накинули сзади удавку. Второй громила сгреб его ноги и сел на них верхом, чтобы Мила не брыкалась. Виктор вскрикнул голосом Майской, и воздуха в легких осталось еще меньше. Впрочем, какая разница… Плетеный нейлоновый тросик впился в кожу так глубоко, что подсунуть под него пальцы было невозможно, и тем не менее Сигалов продолжал хвататься за горло, это была естественная реакция. В глазах помутнело, сверху наползала тьма. Предметы, скупо расставленные Индексом в неопознанном помещении, раздваивались и плыли. В пульсирующих шарах на столе угадывались то яблоки, то апельсины, то снова яблоки, но уже не красные, а зеленые. Швы кирпичной кладки постепенно сливались, будто впитывались в стену, а сама стена светлела и теряла красные оттенки – пока не превратилась в бетонную перегородку с потеками раствора на стыках. Большая бутылка питьевой воды то и дело меняла форму, стремясь к приземистому кубу с длинным горлышком, но вновь утрачивала грани и раз за разом проходила один и тот же круг метаморфоз.

Лаврик внимательно наблюдал, как убивают Майскую. Это не доставляло ему удовольствия, но он желал удостовериться, что работа выполняется качественно. Второй помощник по-прежнему держал Сигалову ноги, хотя сил на рывок у того давно не осталось. Сквозь пелену Виктор всматривался в бугая, пытаясь понять, что происходит. Лицо парня неуловимо менялось, словно текло, – как и стена у него за спиной. Черты разных людей поочередно возникали и вновь исчезали, а иногда и наслаивались друг на друга, будто кто-то игрался с фотороботом, – и это позволяло Сигалову надеяться, что шансы на спасение еще есть. Когда у Милы остановилось сердце, она улыбалась.

Сбросив немуль, Виктор хрипло вдохнул. Воздуха было много, его никто не отнимал, но Сигалов, как спасенный утопленник, продолжал делать торопливые шумные вдохи, пока от гипервентиляции не зазвенело в ушах.

– Это не настоящее, это прогноз! – воскликнул он, хватая Коновалова за рукав. – Прогноз, да?

– Не кричи, во-первых, – прошипел тот. – А во-вторых, я не знаю. Какая разница, если рамку ты отдал давно, как утверждаешь.

– Не рамка! Не об этом!.. Просто скажите: настоящее или нет.

Коновалов с неудовольствием оттопырил лацкан пиджака, извлек коммуникатор и с кем-то коротко переговорил.

– Прогноз, – ответил он. – Здесь было уже настроено, и они не стали менять точку загрузки…

Дальше Виктор не слушал. Он еле сдерживался, чтоб не пуститься в пляс, и опасался лишь одного: близких слез. Хотя и слезы были не так страшны, если хлынут – пусть. Его разрывало от счастья, он даже не думал, что способен так сильно радоваться спасению Милы, а на самом деле, оказывается, Тамары – да и ладно, неужели это важно? Впереди была неимоверная работа по поиску локации, где ее держали всё еще живую. Тьфу, не локации, а места, при чем тут локация? Реальное место в реальном мире – его можно было найти, и Сигалов уже придумал, каким образом. Всего лишь загрузить Лаврика в качестве персонажа и установить, где он сейчас находится, а дальше – отправить туда полицию: задержать, допросить, пара пустяков! Сейчас же этим и заняться, прямо сейчас.

– Игорь Сергеевич, с каким опережением это было?

– Я не знаю.

– Так узнайте! Скорее. Пожалуйста!

– Ты утомляешь, Витя, – прорычал Коновалов, но просьбу всё же выполнил. – Опережение стояло отладочное, – сообщил он.

– Какое?

– Небольшое.

– Какое?!

Коновалов посмотрел на трубку.

– Это уже не прогноз, а настоящее. Это происходит прямо сейчас. Погоди-погоди… – Куратор дождался, когда секунды на экране обнулятся, и сказал: – Вот теперь сбылось. Всё.

Виктор возвращался к Шагову, хотя и догадывался, что терпение друга на исходе. Однако он ничего не мог поделать, нужно было разобраться с ворованным скриптом раз и навсегда – с аварией пятилетней давности, с Мальвиной, наконец. Все ответы были там же, где и все вопросы, – в проклятом Лёхином скрипте.

Шагов удивился бодрости Виктора, но никак не факту его возвращения.

– А у меня кругом облом, – буркнул Алексей. – Так что давай сядем и допьем эту заразу. Я без тебя не трогал.

– Нет времени, Лёха. В следующий раз – непременно, а на сегодня мне хватит. Заводи мотор.

– Ты опять?! И надолго это? – с тоской спросил Шагов.

– Думаю, что да, – серьезно ответил Виктор.

Алексей включил рабочую станцию, бросил Сигалову немуль и вышел из кабинета. Виктор тоже не стал затягивать: плюхнулся в кресло, устроился поудобней, чтобы не затекли ноги, и натянул обруч.

Капитан Коновалов зашуршал плащом, убирая коммуникатор во внутренний карман. Рыжий полицейский пригладил шевелюру, но это не помогло: волосы топорщились, искрились, отражались в потолке – и страшно раздражали Виктора, который спускался в этой кабине уже столько раз, что если сложить все отрезки вместе, получится шахта аккурат до преисподней. Так думал Сигалов, косясь то на рыжего, то на капитана. Больше делать было нечего – запертому в лифте, закованному в наручники, ему оставалось только ждать, когда кабина спустится вниз. А дальше будь что будет.

Двери открылись. На площадке Виктор снова увидел скучного человечка с кожаным портфелем и кивнул ему, словно старому знакомому, – просто так, ради хохмы. И еле удержал челюсть, когда невысокий мужчина с тонкими усиками кивнул в ответ.

Это был Керенский. Сигалов растерянно заморгал и протер глаза – не ради театрального жеста, а чтобы остановить тик.

– Здрасте… – промолвил Виктор. – Какими судьбами?

Он вспомнил, что сколько бы раз ни выходил из лифта, на первом этаже всегда стоял человек с усиками и портфелем. Керенский был в этом скрипте с самого начала – как и Коновалов. Еще до того, как Виктор познакомился с ними в реальности, они уже были здесь – оба, заранее.

Керенский дождался, когда полицейские выведут Сигалова из лифта, и поманил Коновалова пальцем:

– Капитан, я его забираю.

Следователь казался в полтора раза шире, и по одному лишь повороту затылка было видно, как ему хочется сплющить мужичка с портфелем – и за фамильярный жест, и особенно за это вот «забираю».

– Для начала представьтесь, – процедил Коновалов.

Керенский, как факир, материализовал в руке удостоверение. Заглянув в черную обложку, капитан раздраженно вздохнул:

– Я вас слушаю, господин полковник.

Александр Александрович раскрыл портфель и двумя пальцами достал какой-то бланк с красной печатью. Коновалов опять вздохнул, выражая уже не досаду, а натуральное отчаяние.

– Это подозреваемый в убийстве, между прочим, – сказал он без особой надежды.

– Это важный свидетель, – возразил Керенский. – Сюда его. – Он снова поманил пальчиком, обращаясь уже ко всем.

Коновалов положил тяжелую ладонь Виктору на шею и вынудил его по длинной дуге подойти к Александру Александровичу.

– Примите в комплекте, – глухо проговорил капитан, протягивая Керенскому ключи от наручников.

– Это не понадобится, снимите сейчас, – отозвался тот.

– Под вашу ответственность, господин полковник?

– Разумеется, капитан. Всё – под мою.

Керенский проследил за тем, как полицейские снимают с Сигалова браслеты, выходят на улицу и грузятся в машины. После этого он простоял возле лифта еще минуту и, не разжимая губ, произнес:

– Что это было, Виктор? Что за спектакль, я вас спрашиваю!

– Это вы мне?! – тихо возмутился Сигалов. – Лучше объясните, почему вы с Коноваловым делаете вид, будто впервые друг друга…

– Не понимаю, о чем вы. Давно знакомы с этим капитаном?

Пользуясь тем, что руки оказались свободны, Виктор яростно почесал голову. Капитан Коновалов и полковник Керенский – вот кем были его начальники в этом скрипте. И здесь они друг друга не знали.

– Пойдемте, Виктор. – Александр Александрович подтолкнул его под локоть, но нетребовательно, даже мягко. Совсем не как арестованного.

– Куда? – поинтересовался Сигалов.

– Да прекратите вы дурака валять, – прошипел полковник. – Или вы отпуск таким образом выклянчиваете? Отпуск не скоро, уже обсуждали. Пока не закончим, никаких отпусков. Понятно, лейтенант?

После этих слов Сигалов заткнулся и безропотно вышел из подъезда. Керенский повел его вокруг дома к дальней парковке, где между мощными джипами стоял неприметный темно-синий седан.

Александр Александрович устроился за рулем и велел Виктору сесть рядом. Первые пять минут ехали молча. Сигалов не задавал вопросов: он уже убедился, что в этом скрипте всё происходит не случайно, и достаточно просто подождать, как всё прояснится само. Или не прояснится.

– Можете начинать, – сказал Керенский.

Виктор тяжело сглотнул, сдвинул брови к переносице и с удвоенным вниманием уставился на дорогу.

– Отчета не будет? – с иронией осведомился Александр Александрович. – Делитесь успехами, Виктор! А то я начинаю думать, что напрасно на вас положился.

– Конкретизируйте вопрос, – осторожно проговорил Сигалов.

– Вы точно издеваетесь. Я сам работал под прикрытием и знаю, что это такое. Но из образа надо иногда выходить, иначе рискуете так в нем и остаться. – Керенский свернул с проспекта и пояснил, будто бы это имело значение: – В контору не поедем, сделаем небольшой крюк. Место нейтральное. Заодно и пообедаем. Ну, что скажете, лейтенант? Есть новые фамилии? Послушайте, вы в Движении уже целый месяц, и рассказ про трех панков, который вы мне скормили на прошлой неделе, – это слабое оправдание для оперативника. Вы должны знать больше, намного больше. Или вы не справляетесь? Или вам вдруг расхотелось работать? Или – не вдруг? А, лейтенант?

– Новые контакты есть, – выдавил Сигалов.

– Много?

– Шестнадцать, – ляпнул он.

– Ну вот! А что же молчали-то? Давайте уже, выходите из роли застенчивого сочинителя. Сейчас посидим и расскажете подробней.

Полковник снова повернул, и машина подкатила к началу пешеходной зоны. Старый переулок изгибался право и вверх. За исключением сувенирных лавок, здесь были только рестораны.

Керенский припарковался и повел Виктора по левой стороне. Сигалов прошел под большой черной шестеренкой с красной надписью «Светлый Путь», дальше был стандартный сетевой Google-паб, а между ними притулилось крошечное заведение, какая-то дешевая харчевня с потемневшей вывеской «Три пескаря». Ну еще бы. Виктор мысленно поставил миллиард на то, что Керенский зайдет именно туда, и с легкостью выиграл два миллиарда – тоже мысленно.

В «Трех пескарях» было пусто. Полковник указал на столик у стены, а сам, не выпуская из рук портфеля, направился к дальней двери.

– Сполосну руки, – бросил он. – Заказывайте что хотите, налогоплательщики угощают.

Виктор долго смотрел ему в спину, словно ждал, что на серой ткани костюма пропечатается краткое описание новой сюжетной линии. До сих пор этот скрипт был заурядным, хотя и непроходимым квестом, но внезапно в нем обнаружилось второе дно, о существовании которого пользователь не подозревал, и теперь Сигалов отнюдь не ловким движением превращался из арестованного морфоскриптера в агента КСБ под прикрытием. Перспектива увязнуть в новых бессмысленных событиях его нисколько не радовала: он сюда пришел не в игрушки играть, а найти ответы. Но Керенский как исчез в туалете, так и не появлялся, ответов всё не было.

Развернувшись, Виктор сел на лавку и положил руки на грубую дощатую столешницу – и лишь потом заметил, что столик уже занят. Вначале Сигалову показалось, что по ту сторону находится зеркало, но его отражение было одето иначе и не сидело с угрюмым видом. Оно улыбалось.

– Привет, – сказал незнакомец.

Виктор подумал, что называть незнакомцем субъекта с твоим лицом – это по меньшей мере странно, но всё же ответил:

– Привет.

Человек напротив опустил глаза и едва заметно покачал головой:

– Так долго конструировал этот разговор, а теперь и сказать-то нечего… – Он неожиданно протянул руку. – Я Кирилл.

– А я Виктор. – Сигалов почему-то решил, что почувствует рукопожатие обеими руками, но ошибся: в его ладони была чужая ладонь.

– Я знаю, Витя. И перестань крутиться, смотри на меня. Керенский оттуда не выйдет, и официантки к нам не подойдут, их тут нет, и с улицы никто не зайдет, она пустая. Декорация, если ты не заметил.

– Я-то заметил, но… Постой! Ты и есть автор? – ахнул Сигалов. – Это твой мир? Ну тогда, во-первых, дай я тебе еще раз пожму…

– Хватит, хватит уже. Не мир, а так, безделушка.

– Твоя безделушка мне все мозги наизнанку вывернула! Но знаешь, я не жалею. Может, оно того и стоило.

– Стоило, безусловно.

– Отличная работа. Только я не понял, какое всё это имеет ко мне отношение. Например, почему я везде натыкаюсь на апельсины? Даже там, где их быть не может. Я не про реальность, я про скрипты.

– Естественно, скрипты. Как бы я повлиял на реальность? Я не настолько… Бог. Не настолько, нет. Они тебе попадаются потому, что они и меня преследуют. Это последнее, что я видел. Апельсины. Скачут, катятся… – Кирилл прищурился, что-то вспоминая. – Кругом апельсины. Целое море.

– Я их видел в аварии. Если бы меня повез не Керенский, а Коновалов, мы бы с ним попали…

– Это можешь не рассказывать.

– Ах, ну да. Ты же сам это и сочинил.

– Сочинил, но не совсем. Я в ней тоже побывал. В настоящей аварии, пять лет назад.

– И чем это закончилось? – бездумно спросил Сигалов.

– Смертью.

– Прискорбненько. Соболезную и так далее. Но всё-таки: с кем я разговариваю? Кто меня дурит?

– С кем разговариваешь… Кабы я знал. Физически ты общаешься с телом, в котором функционирует только мозг, остальное давно отказало. И никаких шансов. Выздоравливать там уже нечему, пять лет прошло, – усмехнулся Кирилл. – Но это если физически. А виртуально ты беседуешь с активным ядром Индекса. Вернее, с его частью.

– Индекса?! – воскликнул Виктор.

– Только не говори, что ты не чувствовал связи между Индексом и этим мелким скриптом, который твой чудак Лёха якобы где-то нашел. Якобы случайно.

– Лёхе его подбросили?

– Слово «подбросили» к сети неприменимо. Но если человек сильно чем-то интересуется, то рано или поздно он это находит. Независимо от своего желания.

– Скрипт оказался на рабочей станции Шагова, чтобы в итоге его загрузил я? И для чего это нужно?

– Для того, чтобы мы с тобой вот так сидели и общались. Как нормальные люди. Возможно, мы могли встретиться и по-другому, хотя… Не знаю. Учитывая, что я сейчас лежу в каком-нибудь инкубаторе… А может, уже и нет… Может, они распилили мне череп и перенесли мозг в какую-нибудь банку… Такими подробностями мне интересоваться неохота, я с детства брезгливый.

Виктор исподлобья смотрел на собеседника, ловя оттенки эмоций и фиксируя каждое движение. У него не осталось сомнений: это был не прописанный автором персонаж, а живой пользователь, загрузивший тот же скрипт. Сигалов разговаривал с кем-то обладающим человеческим сознанием.

– Почему у тебя мое лицо? – спросил Виктор.

– У меня твое лицо! – насмешливо повторил Кирилл. – Самомнение у нас тоже одинаковое.

– Почему «тоже»? Что ты имеешь в виду?

Собеседник достал и бросил на стол пачку сигарет.

– Угощайся, – предложил он. – Не хочешь? Ну и правильно.

Прикурив, он выпустил дым в сторону и собрался что-то сказать, но вместо этого сделал еще две крупных затяжки. Потом всё-таки сказал:

– Близнецов запрещено разлучать, даже если их мать умерла при родах, а отец неизвестен. Кроме случаев, когда богатая пара хочет усыновить одного. Только одного из двух. Тогда братьям рисуют разные фамилии, развозят по разным палатам – и вот уже нет никаких близнецов.

Сигалов побарабанил по столу, оценивая услышанное. Он понятия не имел, как на это реагировать.

– Если ты про меня, то мои богатыми не были, – сказал Виктор.

– Мои были. Это я получил всё, что полагалось разделить поровну. Но… кроме дорогих игрушек, ты ничего не потерял. А еще мне никогда не приходилось работать. Никогда раньше, – уточнил Кирилл.

– Погоди, дай я всё это переварю… – пробормотал Сигалов.

– Тебя никто не торопит.

– У меня есть брат?

– А ты хотел сестренку?

– Близнец… Слушай, не тот ли ты Кирилл, которого я загружал в Индексе?

– Ты в зеркало там смотрел? Смотре-ел, интересно ведь, что за персонаж. И кого ты там видел?

– Думал, что себя…

– Себя? В моей квартире? Какой молодец! Нет, я не в том смысле, мне не жалко. Всё мое – твое. Включая соседку, – подмигнул Кирилл.

– Как ты существуешь в Индексе, если ты уже пять лет… Если ты говоришь, что…

– Что от моего бренного тела ни хрена не осталось? Так и есть. Но в Индексе я продолжаю жить. Имею я право в целом мире выделить себе крошечный уголок? Чтобы иногда отдыхать от мысли, что я мозг в банке. Чтобы иногда чувствовать себя обычным человеком. – Кирилл потянулся за второй сигаретой, но вместо этого принялся рассеянно играть полупустой пачкой. – Кураторы в курсе, на этот счет в Индексе прописана отдельная поправка.

Виктор засмотрелся на сигаретную пачку и вдруг хлопнул себя по ноге:

– Да! Я там курил! – Он неистово потер подбородок. – И что же получается?.. Что теперь?!

– Ничего. А что должно получиться? Просто встретились два родственника. Незнакомых, но близких. Очень близких, я даже не подозревал насколько. Меня никогда не тянуло креативить, как-то незачем было. Но в голове, сколько себя помню, всё время звучал внутренний монолог. Психологи говорят, это плохо, от внутреннего монолога надо избавляться, особенно если он преследует постоянно. Но я не стремился от него избавиться, это же часть меня. А когда я первый раз попробовал что-то сочинить, то оказалось, что это он и был, монолог в голове, мой собственный голос, который разговаривает и со мной, и со всем миром. Он был как птица, которая билась в клетке. Я просто выпустил ее – и она полетела. Не знаю, как это объяснить.

– А я с детства понял, что это за птица и как с ней нужно обращаться, – тихо вымолвил Сигалов. – Я ее любил и берег. Кроме нее, у меня ничего не было. Каждые два года новые родители, всё кувырком и всё заново, ничего не оставалось. Сохранить что-то можно было только внутри… Как ты меня нашел? – спохватился Виктор.

– Приемный отец перед смертью покаялся. Людям почему-то нравится рассказывать о своих грехах в последний момент. Наверно, чтобы с ними прощаться было легче… О том, что я неродной, я знал с детства, но о брате услышал только в восемнадцать лет. Приемная мать погибла еще раньше, и вот я остался один: совершеннолетний, совершенно свободный, довольно богатый… Кстати, родители были совладельцами «Гипностика», тесен мир, да? Они вложились в бизнес, когда вся компания умещалась в трех комнатах в подмосковном офисе. Не о том я… – прервал себя Кирилл. – Наш роддом за это время два раза переносили, а после расформировали, архивов не осталось. Я знал только дату твоего рождения, и больше ничего. Если бы ты был популярным автором, как какой-нибудь Аверин… прости, обидно слышать, наверно…

– Да нет, я сам выбрал свой путь.

– В общем, если бы я где-то увидел твою фотографию, этого было бы достаточно. Но ты человек непубличный, пользователи тебя как автора не знают. А я и был – простым пользователем. В итоге нашел, конечно. Я тебя нашел, но… Меня что-то останавливало. Мне было перед тобой неудобно за свою безмятежную жизнь. Тем более выяснилось, что я как бы на тебе зарабатываю. Я про акции «Гипностика».

– Во дурак-то. Зарабатывал он на мне. Ну и что?

– Я, конечно, собирался объявиться, но вначале хотел побольше о тебе узнать. А потом оказалось поздно. Вот так: раз, и всё. Утром выехал из дома, а очнулся в больнице. Вернее, нельзя сказать, что очнулся… Я не очнулся до сих пор, и уже не грозит. Я… в тот момент начал снова себя осознавать. В пустоте, в тишине… Вокруг – ничего.

Кириллу надоело играться пачкой, и он достал-таки следующую сигарету. Торопливо прикурил, выпустил три кольца и смел их рукой, чтобы не висели над столом.

– Долго я так лежал, несколько месяцев, – задумчиво продолжал он. – Ну, это я потом примерно сроки прикинул, а вообще, там, где я нахожусь, времени нет. Как расстояния или веса. Там ничего нет… Короче, врачи видели, что мозговая деятельность продолжается, и придумали подключить меня к рабочей станции. Не через немуль, естественно, а как-то иначе. И я почувствовал себя обыкновенным пользователем. В скрипте я был как все люди: ощущал свое тело, воспринимал звуки, запахи. Ты знаешь, какое это удовольствие? Ты не знаешь… Даже простая лампочка, которая светит где-то в темноте, – это почти чудо. А если еще звучит музыка, то кажется, что для счастья больше ничего и не надо. Только вот когда обычный пользователь выгружает скрипт, он идет за пивом или едет к девушке. А когда отключался я, вокруг снова возникал вакуум. Поэтому отдыхать от скриптов меня как-то не тянуло. Мне было не важно, что скрипты – это иллюзия. Всё в мире – иллюзия, сигналы, которые мозг получает от тела и как-то там по-своему интерпретирует. А мой мозг получал их с рабочей станции. Я почти жил.

Кирилл докурил сигарету до фильтра и затушил окурок в пепельнице, хотя еще минуту назад Виктору казалось, что никакой пепельницы на столе нет. Теперь она стояла посередине, и в ней лежало два окурка.

– Потом мне перестало этого хватать, – сказал Кирилл. – В любом скрипте я помнил, что это вранье, что это не реальный мир, а чье-то сочинение. И всё так предсказуемо, так примитивно… Есть два шага влево и два вправо, а дальше конец локации и либо стена, либо пустота. Мне хотелось найти скрипт, который позволил бы забыть, что он – скрипт. Всё равно обман, это понятно, но когда ты не знаешь об обмане или просто не помнишь, он тебя и не мучает. Скриптов я таких не нашел, их и не бывает, да и Комитет не допустил бы их к продаже. И я решил создать свой. Как тебе такая идея для того, кто сроду ничего не креативил?

Виктор отметил, что улыбка, даже саркастическая, у Кирилла вышла на редкость обаятельной. Сам он так улыбаться не умел.

– Идея, конечно, безумная, но почему бы и нет? – проговорил Сигалов. – Особенно если учесть, что я уже знаю, чем это закончилось.

– Я не сразу взялся за Индекс, вначале тренировался на маленьких скриптах. И у меня получалось. Я занимался этим непрерывно, по двадцать четыре часа в сутки. А потом стал создавать структуру большого, настоящего мира. Всё это было в общей сети, а где мне еще брать ресурсы? Адвокат, который занимается моими делами, оплачивал и клинику, и процессорное время. Юридически я всё еще жив и богат. Ну а с сетью известно, как бывает: случайно или нет, но однажды о моем креативе узнали. Раньше уход за мной был хорошим, а теперь стал превосходным. Думаю, меня куда-то перевезли. Мое мертвое тело, или банка с мозгами, или что там от меня осталось слишком дорого стоит. Это всё с их слов, сам-то я посмотреть не могу. Но я им верю. Им действительно не будет прока, если я умру от гангрены или от передозировки стимуляторами. Теперь я важнейший проект. Ресурсы у меня совсем другие. И хотя Индекс жрет фантастически много, обещают дать еще больше.

– Они строят отдельный дата-центр в Сибири, – подтвердил Виктор. – Такой большой, каких еще не было. При нем даже своя атомная электростанция.

– Да, новости я знаю, они у меня самые свежие. Обновляются на лету. – Кирилл снова усмехнулся. – Вначале я не планировал ничего такого, хотел просто создать для себя комфортную среду. Но живой мир должен быть динамичным, и вообще, развивать проект – это же естественно… Казалось вначале, – тихо добавил он.

– А что изменилось? Эти люди, которые о тебе заботятся, – с ними что-то не так?

– Нет-нет, – быстро ответил Кирилл, как будто на что-то отвлекся, но уже вернулся. – Это моя собственная тоска. Люди-то вроде нормальные.

– Кстати, давно хотел спросить: что тут делают Коновалов с Керенским? Зачем ты скопировал сюда их образы?

– Два цербера. – Близнец пожал плечами. – Раз они охраняют меня там, пусть охраняют и здесь. Не ищи в этом глубокого смысла, их имена и лица могли быть любыми.

– Мальвина – тоже?

– Нет, Мальвина – это для тебя. Это по-настоящему.

– Для чего ты мне ее подсунул?

– Ты сам ее нашел, я только намекнул. Показал, кто тебе нужен. Если бы я ошибся, ты бы ее и не заметил.

– Но ты всё-таки ошибся. Индекс дал неверный прогноз, и мы расстались. Из-за прогноза, какой бред… Я сам виноват. Но если бы не тот прогноз…

– Ерунда. Наладится у вас, вот увидишь. Как говорят, «в Индексе есть всё». Только не всё заметно. Не всё сразу.

– При чем тут Индекс? Я про реальность.

– А я про Индекс. В реальности я даже пальцем пошевелить не могу. Зато в Индексе я кое на что способен. – Кирилл взял еще одну сигарету.

– А здесь? – спросил Виктор. – Здесь ты как оказался? Это же другой скрипт, отдельный.

– От чего отдельный? От Индекса?

– Ну.

– Я тебе в следующий раз расскажу. Мы ведь еще встретимся? Да, и вот что: ты сейчас от Шагова, с его рабочей станции? Правильно, – сказал Кирилл, не дожидаясь ответа. – Не держи этот скрипт у себя, пусть они пока не знают, что мы вот так встречаемся. Ведь мы еще встретимся?

– О чем разговор! – Виктор очнулся, словно всё это время дремал. – Черт, у меня есть брат! – воскликнул он.

– У меня есть брат! – радостно повторил близнец.

Сигалову захотелось обняться, и он приподнялся над лавкой. Кирилл, угадав его порыв, тоже подался навстречу, но, посмотрев друг другу в глаза, оба остыли. В этом было что-то до жути неестественное – обниматься в виртуальном пространстве, распределенном по бог знает каким серверам, возможно, разорванном по разным континентам. Во взгляде Кирилла мелькнула обреченность – в отличие от Виктора, он мог существовать только так: в морфоскрипте, среди строчек кода.

– Я тебя найду, – пообещал Сигалов. – Ты меня нашел, и я тоже найду.

– Лучше не надо. Там не на что смотреть, поверь. И мне никак нельзя помочь. В реальности – точно нельзя. Просто приходи сюда, когда сможешь.

– А как тебя предупредить?

– Незачем. В этот раз не предупреждал же. Я сам узнаю, церберы доложат.

В темной витрине Сигалов увидел отражение Керенского, появившегося из служебного помещения. Александр Александрович на ходу раскрыл портфель и достал оттуда пистолет.

– Выход всегда один, – пояснил Кирилл.

– Уже пора? – спросил Виктор.

– К чему затягивать? Долгие проводы – лишние слезы. Не пропадай, брат. Ну что, готов?

– А как же ты?

– Я уйду по-своему. Выгружаться-то мне отсюда некуда.

– Не бойся, я тебя не брошу, ведь мы…

Керенский, не дослушав, выстрелил.

Лимузин Коновалова снова стоял у подъезда. Вероятно, куратор решил не пускать дело на самотек или снова имел к Сигалову разговор не для Олиных ушей, а может, он просто жил неподалеку и заезжать за подчиненным ему было не в тягость. Виктора эти причины интересовали меньше всего, он просто подошел к машине и без приглашения сел назад. Лимузин тронулся, какое-то время Виктор и Коновалов молча смотрели друг на друга – и это время неоправданно затянулось.

– Что с провокацией, Игорь Сергеевич? – не здороваясь, начал Сигалов.

– Разобрались, – заверил тот.

– А подробней можно узнать?

– Если подробней, то сначала стоило бы всё обдумать, а потом уже загружать. Но в суете как-то не удалось.

– В суете?! Да вы меня целый час мариновали у Сан Саныча! Если бы не ваш перекрестный допрос, мы могли бы успеть!

– Что успеть – спасти твою Тамару? Всё равно не успели бы. Это в тебе совесть говорит, а не рассудок. Какой-то дом, не пойми где… За час ничего бы не разыскали.

Виктор скрестил руки на груди и отвернулся к окну. Куратор был прав: не успели бы. А найти еще не остывшее тело, к которому ты опоздал на несколько минут, – это даже хуже, чем не искать вовсе.

– Дайте мне загрузить этого поганого Лаврика, – выдавил Сигалов.

– С поганым Лавриком разберутся без тебя. Не лезь.

– Кто разберется – полиция? Уже наразбиралась! – сорвался Виктор. – Как таких земля-то носит… И что КСБ делает, непонятно. Только скриптеров прессует да на хулиганов из Движения файлы заводит.

– Еще прикрывает Лаврика и ему подобных.

– Не очень-то вы меня удивили. Все знают, что Комитет Сетевой Безопасности – мутная контора. Но контент Лаврика… это уж ни в какие ворота!

– Откуда ты знаешь про его контент? – равнодушно спросил куратор.

– Я же Майскую загружал. Вот и уловил… Впечатления как бы… – для убедительности Виктор пошевелил пальцами возле уха, но вышло не убедительно, а скорее наоборот.

– Ты попался, – отметил Коновалов. – Но ведь мог не мне протрепаться, а кому-нибудь из КСБ. И что тогда? Просто не болтай языком.

– А вы сами-то про него откуда?.. Про Лаврика и его контент. У вас даже плохой отговорки не найдется.

– Хамишь всё сильней, Витя… – Куратор странно заулыбался. – Для Комитета это был не бизнес-проект, а профилактическое средство, – неожиданно сказал он. – Поступила идея от врачей: позволить всяким выродкам создавать морфоскрипты – для того, чтобы другие выродки играли во всё это сколько им влезет, лишь бы не тащили свои фантазии на улицу, к живым людям. Раньше было кино, и оно в таких случаях точно не помогало, убедились много раз. И кроме того, в фильмах должен был кто-то сниматься, кто-то реальный. А для скрипта этого не требуется. Задумка не совсем пустая, согласись. В скрипте человек не зритель, а участник – вот и пусть участвует в чем угодно, но в одиночку и без жертв.

– Шикарно. Комитет ловит любителей нелегального контента, но при этом сам же его производит и продает?

– Давно не производит, идея оказалась бездарной. Скрипты, сочиненные маньяками, не сокращали реальное насилие, а только увеличивали. Как и с легкими наркотиками: это не прививка, это входной билет. Но проект закрыли, а рынок-то остался.

– И Лаврик – это осколок свернутой программы?

– Когда-то был осколок. Но с тех пор он завел собственные связи, неподконтрольные КСБ. У него целый коллектив, там не на коленке всё делается. Ведь кто-то же дает ему наводки на свежих психов, кто-то собирает автономные сети из немаркированных рабочих станций, кто-то процессит его финансовые операции.

– И почему Комитет не накроет эту мафию?

– Ты, наверно, детективов переел. Лаврик не проводит общих собраний, чтобы всех их можно было окружить и разом арестовать. Кого-то из его людей иногда берут, когда находится достаточно улик. Но у самого Лаврика особые отношения с Комитетом, я не могу всего объяснить.

Виктор вдруг обратил внимание, что звуконепроницаемая перегородка поднята. Когда он садился в машину, она уже стояла.

– Почему не можете? Значит, Лаврик так и будет заниматься своим бизнесом? Будет похищать скриптеров, запирать в подвале, убивать?! Да, да, вот теперь я точно проболтался, и что дальше?

– Больше не будет, – ответил Коновалов, проигнорировав последний вопрос. – Ни похищать, ни убивать. С ним разберутся, я же пообещал. И не надо думать, что никто ничего не делает, Витя. Если бы никто ничего не делал, ты бы тоже не вышел из того подвала.

Сказав это, куратор повернулся к Сигалову и прямо посмотрел ему в глаза.

– Для Лаврика это было последнее предупреждение, – проговорил Коновалов. – Когда-то его знали как вменяемого человека, поэтому были уверены, что он всё поймет и успокоится. Но он не понял, и теперь с ним покончат без твоих истерик. Жаль, что так вышло с Тамарой Васильчиковой. Искренне жаль.

– Мила Майская. Ее звали Мила Майская.

– Как тебе угодно.

Виктор помолчал, глядя на темный город за тонированным окном. Сейчас он казался не умиротворенным – бездушным, готовым купить и продать всё что угодно.

– Вы меня выпустили из подвала и даже не сочли нужным рассказать об этом?

– Выпускал не я. Мне по возрасту в таких операциях участвовать не положено. Но… – со значением добавил куратор и не стал развивать.

– Не вы персонально, но… – подражая ему, произнес Виктор.

– Мы уже не служим в Комитете, с некоторых пор мы отдельный дивизион. Лаврик нам не по профилю.

– А что по профилю? Индекс?

– Когда мы увидели, какой у него потенциал, стало ясно, что его нельзя не контролировать. Не Индекс, а сам проект. В отражение мира, как ты понимаешь, мы не вмешиваемся, это бессмысленно. Индекс тем и ценен, что он – чистое отражение.

– Чистое, да не совсем, – возразил Виктор. – Вы так и не сказали, что делать с найденной провокацией. Обдумать без суеты – это о чем?

– Тот инцидент с фоторамкой касался одного тебя, верно? Значит, никакая это не провокация.

– А что же?

– Что-то личное. Какая-то погрешность в твоих отношениях с Индексом. – Куратор недоуменно склонил голову. – А может, и не погрешность. Некое послание, которое мог увидеть и расшифровать только ты. И знаешь, Витя, мне кажется, ты понимаешь гораздо больше, просто не хочешь этого показывать.

– Если бы вы побольше объясняли, Игорь Сергеевич…

– С самого начала боролись две версии: привлекать тебя к работе или, наоборот, гарантировать твое неучастие.

– С начала – это с какого времени?

– Как только сами узнали об Индексе.

– То есть когда вы мне позвонили и сказали, что вам нужны хорошие скриптеры, это не было обычным выбором из списка кандидатов?

– Ну что же ты дурака-то опять валяешь… – разочарованно проговорил куратор. – Как к нам можно попасть случайно, Витя? Пока тебя не перетряхнули до кишок, ты бы дальше лифта не попал, хоть бы на танке приехал. И в общем, тебя решили оградить от проекта. Я был против, если тебе любопытно. Я-то как раз считал, что ты не помешаешь. Но победила другая точка зрения.

– И почему она изменилась?

– Мы в цейтноте. Если с тобой всё пойдет по худшему сценарию, мы уже ничего не потеряем. Пришло время рискнуть или проиграть. Хотя я по-прежнему считаю, что ты никак не навредишь. Это было ошибкой – не привлечь тебя к работе сразу, с первых же дней.

– Вы сейчас говорите про то самое – про мои отношения с Индексом? Якобы личные?

– Какие еще могут быть отношения с родным братом? – Коновалов прекратил рассматривать ногти и вновь посмотрел на Виктора в упор. – Ты хотел проверить, знаем ли об этом мы? Ну естественно, а как же иначе?

– Сам-то я узнал только вчера, – буркнул Сигалов. – И не вы меня должны упрекать, а я вас.

– Я же объяснил: руководство склоняется к тому, что контакт между тобой и Кириллом опасен. Ты понимаешь, в каком он состоянии?

– Он почти мертв…

– Кроме головного мозга, в нем мертво всё. Абсолютно. Спасибо медицине за то, что умеет поддерживать жизнь даже в оторванном пальце, пока этот палец не состарится. И спасибо родителям, которые оставили твоему брату достаточно денег, чтобы его адвокат мог годами оплачивать счета. Но я тебя спрашивал не про тело брата, а про эмоциональное состояние. Ты хоть немножко его себе представляешь?

– Нет, и вряд ли смогу.

– Вот-вот. Это бесконечный стресс, для нас это за гранью. Обычный человек давно бы спился или шагнул с подоконника. Кирилл этого не может сделать физически. – Коновалов вытянул губы трубочкой и о чем-то поразмыслил. – Ты парень с кругозором. Про сенсорную депривацию слыхал, нет?

– Кое-что, по верхам.

– Человека помещают в специальную камеру, где нет ни света, ни звука, вообще никаких…

– Да, я в курсе, – поторопил Сигалов.

– Часик полежать в такой среде очень даже неплохо. Помогает сконцентрироваться, да и просто отдохнуть. Шесть-восемь часов – критическое время для неподготовленного человека, дальше могут начаться проблемы. После суток проблемы уже гарантированы. А что такое пять лет в депривационной камере, даже в теории никто не знает.

– Поэтому он и начал креативить.

– Поэтому. Но неизвестно, понимает ли он сам, что и зачем он создает. Изменения психики в его состоянии неизбежны.

– Любой гений – сумасшедший.

– Это дежурная фраза из теленовостей для старушек, она ничего не означает. У нас конкретное дело и конкретная ответственность. Доклад в духе «активное ядро оказалось чересчур гениальным» никто не примет.

– Чего вы опасаетесь? Как я могу повлиять на Кирилла и что может случиться?

– Спроси чего полегче, – вздохнул Коновалов. – Угадать его реакцию невозможно, это уже… не совсем человеческая реакция. Прости, если тебе неприятно слышать такое о брате.

– А почему цейтнот, Игорь Сергеевич? Сколько мы знакомы, вы всегда говорите о спешке. Куда мы опаздываем?

– На работу, – отшутился куратор, кивнув на показавшийся впереди офис.

Лифт доставил не на общий этаж наблюдателей, а ниже – в подобие подземного гаража с голыми бетонными стенами.

– Ты здесь уже был, но видел еще не всё, – проговорил куратор, направляясь по диагонали через огромную пустую площадь. – Плавки не захватил случайно? Шучу, шучу. Есть мнение, что тебе пора отдохнуть, Витя. Полежишь на солнышке, погреешься.

– Да мне и тут не холодно, – обронил Сигалов.

– Не спорь, тебе понравится.

Врачей в палате на сей раз не было. Капельница стояла в углу, выключенное медицинское оборудование навевало уныние.

– Укладывайся. – Коновалов подмигнул и помог со шнуром от немуля, чтобы Виктор не запутался. – Тебе пора увидеть, над чем мы работаем, тебя действительно слишком долго мариновали. Управление трафиком, спасенные рейсы – это тоже важно, но это побочное.

Сигалов, лежа на больничной кровати, с недоверием посматривал на куратора и всё не решался надеть обруч. Коновалов явно обманывал и даже не пытался делать это убедительно.

– Ну что, Витя… в добрый путь!

У Сигалова появилось ощущение, что он может уже не проснуться. С другой стороны, что-нибудь плохое с ним могли сделать в любой день, не обязательно сегодня и не обязательно здесь.

Виктор успел подумать, что этот довод звучит не очень-то обнадеживающе, но немуль был уже на лбу.

С темного неба сыпался темный снег. Отдельные снежинки обозначены не были, они сливались в сплошную пелену, опускавшуюся на землю, словно сверху кто-то неспешно разматывал бесконечный моток невесомой ткани. Снегопад был редким, и несмотря на глухую беззвездную ночь, Сигалов видел окрестности вполне отчетливо. Всё было завалено пепельным снегом настолько, что тротуары не отличались от мостовых. Улица, на которой стоял Виктор, превратилась в темно-серый каньон с плавными краями – и они продолжали скругляться сейчас, у него на глазах. Снег всё падал и падал, это длилось уже много дней, и его никто не убирал.

Юморить у куратора получалось паршиво. Знать, что отправляешь человека в зиму, и спрашивать про плавки – это так не смешно, так прямолинейно… Впрочем, чего еще ждать от бывшего комитетчика?

Холода Виктор не чувствовал, но идея оказаться на морозе голым заставила его вздрогнуть. Сигалов осмотрел свою одежду: на нем был прорезиненный комбинезон с приваренными бахилами, а сверху – куртка из такого же материала, с желтой полосой на груди.

Людей на улице не было. Виктор их и не ждал, он догадывался, что загружает прогноз, только вот зачем куратор послал его аж на полгода вперед? Сам же говорил, что так далеко Индекс прогнозирует события только неизбежные или особо важные. Эта мысль вызвала беспокойство, но такое неопределенное, что Сигалов тут же о нем и забыл.

Потоптавшись на месте, он обнаружил, что стоит в узкой колее. Тропинка шириной не более полуметра уходила метров на десять вперед и раздваивалась т-образным перекрестком: налево можно было набрать воды, а если пойти направо, то на пригорке за домами будет аптека. Лекарств там давно не осталось, но в аптеке был отличный подвал со стальной дверью и вытяжкой. Этим она и ценилась: в подвале можно было жить, не опасаясь, что ночью залезут мародеры.

Виктор поднял голову к свинцовому небу и окончательно понял: ночь еще впереди, а сейчас еще нет и семи вечера. Дни, как и положено в июле, самые длинные. Самые светлые…

Он резко обернулся, и что-то уперлось ему в подмышки. Желтая полоса была не аппликацией на куртке, а лямкой, за которую он тащил детские санки, груженные консервами. Третий путь, самый длинный отрезок, вел к супермаркету, где на складе еще кое-что оставалось. Какие-то жадные гурманы уже вынесли всё мясное и рыбное, поэтому Виктор таскал фасоль в томате и сладкую кукурузу. Нужно было спешить, бессовестные соседи не зевали и тоже таскали – без перерыва, с ревностью поглядывая на санки Виктора и пытаясь разнюхать дорогу к его берлоге. Но дураков пусть поищут в другом месте! Сигалов каждый раз тщательно проверял, не плетется ли кто по пятам, и путал следы, благо во дворе снег был неглубоким: вечный сквозняк сдувал его в сторону сгоревшей школы. Виктор надеялся, что успеет сделать еще пару ходок, а потом настанет очередь сухого кошачьего корма. Он давно приметил в глубине пару завалившихся стеллажей, которые казались обчищенными, если не подойти ближе и не нагнуться. А если подойти и нагнуться – там этой дряни килограммов сто. Но надо спешить. Проклятые соседи. Тоже вечно спешат. И хорошо бы выяснить, где они укрываются, потому что кошачий корм, даже если перетащить весь, тоже когда-нибудь кончится. А больше в Москве не было ничего – не осталось ни крошки. Виктор уже видел собачьи скелеты. Люди жрали бы и голубей, если бы хоть один из них выжил в тот день, тридцать первого мая, полтора месяца назад…

Сбросив с себя лямку, Сигалов немного прошелся налегке, потом развернулся и, как пьяный, двинулся назад, но высокий сугроб не позволил ему протиснуться мимо санок с фасолью. Тропа была слишком узкой, Виктор зацепился за свою пищевую пирамиду, банки с аппетитным бряканьем рассыпались, ногой он угодил в брошенную желтую лямку и, окончательно запутавшись, воткнулся лицом в снег.

Он долго лежал, не решался повернуться, даже вздохнуть. Потом опомнился: хоть снег и казался не холодным, это была лишь иллюзия. Как настоящий снег, он скрипел и таял на руке, пачкая ладонь пеплом – если, конечно, снять брезентовую рукавицу, а потом растянутую детскую варежку с вывязанным олененком.

Июльский снег, кошачий корм, тропинка к водопою, петляющая в черных сугробах, и страх перед соседями, с которыми еще недавно можно было делиться шампанским в новогоднюю ночь и вместе бабахать петарды. Виктора поразило, как быстро люди привыкли к новой жизни. И это было по всей локации в Индексе, а значит, будет на всей Земле – в реальности. Скоро, уже в июле.

Сигалов поднялся и, втаптывая консервы в снег, прошел до развилки. Он надеялся увидеть людей, хоть каких-нибудь, пусть бы и самых озлобленных – но живых. Однако Индекс не прогнозировал их походов за водой и харчами, Индекс показывал только черные тропы в черном снегу – оптимальные маршруты, определенные скриптом заранее.

Виктор торчал посреди пустого бугристого пространства – вероятно, заметенного скверика, – а вокруг не было ни огонька, и никаких примет жизни, и никакой надежды, что они появятся после зимы, потому что зима, наступившая летом, уходить уже не собиралась. Люди грелись в подвалах, скрывая свет костров от посторонних глаз, и ждали, когда закончится – но не зима, а бессмысленная жизнь.

В сугробе как будто что-то шевельнулось, и Сигалов безотчетно повернулся на это движение. Рядом стоял кроссовер, засыпанный по самую крышу. Пласт тяжелого снега обвалился с двери, и Виктор увидел в окне женщину. Она уснула на заднем сиденьи – когда-то давно, в предыдущей эпохе, – и прислонилась к окну, и сидела так до сих пор, вмерзнув правой щекой в стекло. Ей повезло не ходить за ржавой водой, не считать банки с фасолью и пустые невыносимые дни. Виктор смотрел на нее и завидовал. И понимал, что если куратор не прервет сессию в ближайшее время, то в этом окаменелом городе ему даже убить себя будет нечем. Придется пешком подниматься на верхний этаж и прыгать оттуда с молитвой, чтоб сугроб оказался не мягким, чтобы сразу – насмерть.

Куратор сжалился, хотя, возможно, он просто постеснялся мучить Виктора при Керенском. Оба начальника стояли по разные стороны изголовья, точно зашли к безнадежному больному, чтобы выслушать последнюю волю.

– М-да… – сказал Сигалов.

После такого зрелища он с удовольствием полежал бы еще, но валяться в присутствии Керенского было неудобно, поэтому Виктор поднялся и свесил ноги с высокой кровати. Стул в палате был только один, а стоять на ногах не хотелось до смерти.

– Это не креатив, это реальное будущее? – вопросительно произнес он.

– Ты сейчас где – на конкурсе детских сочинений? – бросил куратор. – Зачем ерунду-то спрашивать?

– Ну тогда поблагодарим моего брата за то, что у нас есть Индекс и мы увидели это заранее. Теперь только выяснить, что же случилось, и… – глядя на руководителей, Сигалов осекся.

– Вы не поняли, Виктор, – мрачно произнес Керенский.

– Ты ничего не понял, Витя, – гулко отозвался Коновалов. – Если бы мы могли это остановить, мы бы уже остановили, любыми средствами. Это ведь конец. Конец всего. Ну, не жизни целиком… Бактерии, крысы, кто там еще?.. Много всяких тварей останется и даже люди кой-какие. Выживут, приспособятся. Но для человеческой цивилизации это – конец, Витя.

– Но почему?! – воскликнул Сигалов.

– Мы не знаем, что произойдет тридцать первого мая.

– Осталось-то всего неделя!

– Мы не знаем, – повторил Керенский. – Индекс этого не показывает.

– Скрипту не хватает информации? – предположил Виктор.

– Или, наоборот, ее слишком много, – сказал куратор. – У катастрофы, какой бы она ни была, может существовать несколько потенциальных причин. Тогда они наслаиваются друг на друга, и в итоге мы не видим ни одной. Помнишь про монетку? Загрузив Индекс в будущем времени, монетку подкидывать бесполезно: не получишь ни орла, ни решки. Ни одного варианта из возможных ты не узнаешь.

– Но с монеткой мы хотя бы в курсе, между чем идет выбор.

– Вот именно.

– Если исходить из последствий: это ядерная зима? Если да, то почему она возникла – война, авария? Или какая-то космическая катастрофа? – Сигалов вдохновился этой версией и, опасаясь, что его перебьют, заговорил быстрее: – А если это метеорит? Столкновение Земли с крупным объектом может привести к таким результатам? Надо дернуть ученых!

Виктор заметил, что Керенский и куратор стоят с каменными лицами.

– Что, опять ерунду говорю?

– Нет, – ответил Керенский. – Перебор потенциальных причин – это правильный подход. Но он ничего не дает. Игорь Сергеевич уже сказал: если бы мы нашли эту причину, мы бы ее давно устранили, на любом уровне.

– Давно? – недоуменно переспросил Виктор. – Сколько вы этим уже занимаетесь? Когда вы увидели этот прогноз?

– Давно, – эхом отозвался Коновалов.

– Он был с самого начала?!

– В первые дни знакомства с Индексом мы не заглядывали на такой срок. Мы вообще не знали о его способности прогнозировать. Потом потребовалось время, чтобы убедиться в правильности прогнозов. Потом мы искали причины катастрофы своими силами…

– У вас был почти год, – заключил Сигалов. – И вы потратили его на споры, звать ли меня в проект, потому что это сделал мой брат-близнец, а у него, возможно, плохо с мозгами, так зачем же рисковать – и так далее, и так далее… На большой общей могиле надо будет написать: «Этот мир уничтожили бюрократы».

– Не так-то просто было поверить. – Керенский уселся на кровать рядом с Виктором. – Некоторые до сих пор не верят. И нет никаких способов их убедить, потому что нет явных предпосылок. То, что все прогнозы Индекса сбываются, для кого-то не аргумент.

– Не все, – вставил Сигалов. – Есть прогнозы и ложные.

– Кроме тех, что относятся персонально к тебе, все сбываются. – Коновалов недолго думая тоже взгромоздится на кровать. – Сбывается абсолютно всё. К сожалению. А инциденты, касающиеся только тебя, лишний раз подтверждают, что Кирилл эмоционально с тобой связан.

– Тридцать первое мая в Индексе не видно, а что насчет предыдущих дней? Какую последнюю точку перед катастрофой удалось загрузить?

– Не нужно злоупотреблять этим словом, – сказал Керенский.

– Хорошо, тогда Закат, – безразлично отозвался Виктор. – Так правильно?

– У него уже тут своя агентура, – с иронией прокомментировал куратор. – Правильно, Витя, правильно.

– Так какой день?

– Предпоследний: тридцатое мая. Все сутки просматриваются отлично, никаких намеков на войну, аварию или метеорит. Потом около полуночи всё уходит в пустоту. Быстро, в течение часа примерно. И вот эта пустота длится весь июнь. Затем постепенно мир начинает снова обретать форму. Как бы проявляется из тумана, из молока. Но это уже другой мир, ты его только что видел.

– Тридцатое мая… – пробормотал Сигалов. – Ну, хоть день рождения отмечу как человек. А потом по расписанию похмелье, так что и умирать будет не жалко.

Виктору вдруг подумалось, что к этой дате привязано еще какое-то событие, – постороннее, не имеющее к нему отношения, но в то же время знакомое. Что-то из недавних воспоминаний, не очень приятных…

– Тридцатое мая! – осенило его. – «Покупай всё», такая пометка стояла в планировщике у Зубаткина. Когда я искал зацепки в его документах, я обратил внимание, потому что это было написано вот прям с тремя восклицательными знаками. Вы понимаете?! – Сигалов посмотрел влево, на Керенского, потом вправо, на Коновалова. – И там не было тридцать первого числа, я это точно помню!

– И что ты хочешь сказать? – буркнул куратор. – Что какой-то Георгий Зубаткин – спонсор апокалипсиса?

– Тут надо подумать… – смутился Виктор.

– Зубаткин никому не причинит вреда и уже никогда не сыграет на курсе акций, если ты вдруг забыл. И второе: записки ему передавал Шмелёв, а он слышал про Закат, но только в общих чертах. Иначе он посоветовал бы Зубаткину инвестировать в спички и соль, а не в ценные бумаги.

Сигалов мотнул головой, но спорить не стал. Не так всё было, не так… И Шмелёв, и Зубаткин про Закат знали, но оба не могли поверить. Шмелёв считал, что будет паника, после которой всё опять успокоится, и советовал на этой панике заработать. А Зубаткин… какими бы делишками Жора ни занимался, в случае с Закатом он по отношению ко всем остальным людям поступил порядочно: не стал рыть личное бомбоубежище и закупать консервы. Он не планировал участвовать в торгах тридцатого мая, потому что не собирался жировать на общей беде, просто загрузил яхту всем подряд, в основном алкоголем, и отчалил в океан. Он не столько бежал от расследования, сколько хотел провести последний месяц в свое удовольствие – свинское, беспредельное, нормальное человеческое удовольствие. А дальше – как повезет. Не ему, Жоре Зубаткину, а всем на свете. В эту рулетку он хотел сыграть честно, без шпаргалок, по общим правилам. И сейчас Виктору было его по-настоящему жаль.

– Люди, обладающие такой информацией, должны вести себя осторожно, – сказал Керенский. – Если о Закате станет известно, паника может наделать не меньше бед.

Сигалов заметил, что из всех троих сидящих на кровати сутулится только он, и выпрямил спину.

– Нужно изучать последний день более внимательно, – заявил он. – На ровном месте такие события не происходят, это я вам как автор говорю. Корни должны быть. Они и сейчас уже, наверно, видны, только мы не туда смотрим.

– Этим путем мы идем и без тебя, ты нужен проекту для другого, – возразил куратор. – Продолжай искать ошибки. С тридцать первым числом какая-то нездоровая история: оно не может быть скрыто полностью. Ладно, некоторые события непредсказуемы. Допустим. Но почему Индекс не показывает пустые города, как обычно? Дома, улицы. Это ведь никуда не денется, и через месяц в Индексе это снова появится, только уже засыпанное снегом. Я думаю, здесь что-то вроде запрета или поправки в алгоритме – вроде той, которая не позволяет скрипту копировать самого себя. Вот что тебе нужно искать, Витя. Следить за политическими новостями или проверять ядерные объекты – этим всем и так давно занимаются. Не думай о причинах Заката, выкинь их из головы. Просто сделай так, чтобы мы смогли увидеть сам Закат, тогда и причины станут понятны. Ты же, в конце концов, особенный, – закончил Коновалов тоном человека, который принес больного ребенка к знахарю, потому что врачи оказались бессильны.

– Я не утаиваю от вас гениальные идеи, у меня их просто нет, – подавленно вымолвил Сигалов. – Чувствовать свою беспомощность – это хуже всего… Как с Майской…

Куратор тихонько пихнул его в бок, но продолжать Виктор и не собирался, сказать ему было нечего.

– Вспомните, что это всего лишь скрипт, – предложил Керенский. – Попытайтесь взглянуть на него не как на гениальное творение, а как на любой м-м… креатив. Глазами бета-тестера, а не восхищенного автора. Поищите конструктивные изъяны, логические несоответствия, не знаю… да любые ошибки.

– Провокации, – кивнул Сигалов. – Уже искал.

– Сам же говоришь: не туда смотрим, – вступился Коновалов. – Вот и попробуй посмотреть куда-нибудь… не туда, куда раньше. Давай, Витя, ну?! Выдай нам что-нибудь парадоксальное, ты же умеешь.

– Хотите парадоксов? Пожалуйста: я загружал чужие персонажи в настоящем времени и свой – в будущем. Но я никогда не был в Индексе самим собой в данную минуту. Это и будет «посмотреть куда-нибудь не туда», как вы просите. Мне надо посмотреть на самого себя.

– Это же и есть слепая зона, – казал куратор. – В скрипте нет своего Индекса и, соответственно, всего нашего проекта. Для него этот офис – пустующий торговый центр, и у тебя нет причин здесь находиться. Ни у кого из нас.

– Хорошо-хорошо, – покладисто отозвался Виктор. – Вот на это всё и я собираюсь полюбоваться. Как в Индексе реализована идея о том, что меня нет? Как это сделано?

– Наблюдатели говорят, что они ничего не видели. Совсем ничего.

– Ничего не видели – как и в день Заката или как-то иначе?

– А что!.. – вдруг встрепенулся Керенский. – Если мы найдем здесь параллели, это может стать новой версией.

– Куда нам еще новых версий, Александр Александрович! – всплеснул руками куратор. – Со старыми разобраться бы!

– Велели мне копать от скрипта, а не от реальных причин, вот я и копаю, – недовольно произнес Сигалов.

– Поправка – не дополнительное условие, а запрет на уровне алгоритма, – высказался Коновалов. – Это не рекомендация игнорировать какую-то часть реальности. Даже не приказ. Поправка прямо сообщает скрипту: Индекса и всего, что с ним связано, не существует. Иначе он тут же начнет строить внутри своего мира бесконечную матрешку. Никакой информации о себе в настоящий момент ты получить не сможешь, потому что ее нет у Индекса. Она не искажена и не скрыта, ее просто нет! – раздраженно закончил куратор.

– Сколько их всего, ваших поправок, и на что они влияют? Не может ли так получиться, что как раз из-за них тридцать первое число и не видно? Что, если они вызывают в скрипте какой-то глобальный сбой?

– Все поправки согласованы с активным ядром. Я хотел сказать, с Кириллом.

– Игорь Сергеевич, пусть он попробует, – решил Керенский. – Быстрее бы уже загрузили, чем спорить.

– Еще немного потерянного времени нам уже не повредит… – не то согласился, не то огрызнулся куратор и достал из внутреннего кармана трубку. – На какой срок? – спросил он у Виктора.

– На пару часов, – бездумно ответил тот.

– Два часа?! И что ты там собираешься делать? Висеть в пустоте? Одного часа хватит за глаза, – отрезал Коновалов.

Керенский встал с кровати и похлопал куратора по руке, чтобы тот тоже освободил место. Сигалов снова лег и дотянулся до немуля на полке.

– Ты ничего там не увидишь, – устало повторил Коновалов. – В лучшем случае молоко.

Виктор хотел спросить, почему молоко, но лишь отмахнулся и надвинул обруч на лоб.

Куратор выразился максимально точно: это напоминало молоко. Всё пространство было залито белесым туманом, настолько плотным, что Сигалов удивился, почему кожа не чувствует соприкосновения с жидкостью.

Виктор лежал на бетонном полу посреди пустого ангара, который казался намного больше, чем нижний этаж в офисе компании. Стен он не видел, но отчего-то был уверен, что они далеко и, главное, – что они существуют. Сигалов прикоснулся к полу и прочувствовал пальцами все неровности и песчинки. Он прочел поверхность, как слепой читает азбуку Брайля, и сразу узнал работу мастера – единственного автора на свете, который мог тратить на создание вымышленного мира всю свою жизнь. Это и было настоящей жизнью Кирилла, а не прозябание в реальности, где у него не осталось ничего, кроме функционирующего мозга.

Пол был холодным, совсем не как снег, в котором Виктор валялся, споткнувшись о санки. Он осторожно встал на ноги и вдруг заметил в тумане два темных пятна. Одновременно раздался голос – неживой, механический, но тем не менее узнаваемый:

– Кстати, Саша, он узнал про Лаврика.

– Всё? – Другой голос, тоже знакомый.

– Почти всё.

– От кого?

– От меня.

– Мне бы удивиться, но я ожидал чего-то подобного.

– Лучше от меня, чем от чужих людей. У нас и так проблемы с доверием. Он был в одном шаге, и я решил не тянуть.

– Возможно, ты прав. Я тебя не осуждаю.

– И надо что-то делать с Лавриком.

– Я думаю об этом.

– Надо не думать, а делать.

– Игорь, ты сам знаешь, насколько всё сложно.

Глухие голоса вязли в пространстве, точно разговаривали сквозь подушку. Виктор постепенно, сантиметр за сантиметром, приближался к темному пятну, пока не разобрал черты лица Коновалова. Вторым пятном, пониже и поуже, был Керенский. Оба стояли на тех же местах возле кровати, только кровати уже не было, и ничего не было – ни стен палаты, ни капельницы, ни выключенного за ненадобностью дефибриллятора. От всего этажа остался только бетонный пол.

Коновалов и Керенский продолжали разговаривать, стоя неподвижно, как манекены с восковыми масками вместо лиц. Сигалов различал голоса только по тональности и по тому, с какой стороны исходил затухающий звук. Виктор даже не был уверен, что они шевелят губами, хотя, возможно, он просто не мог этого рассмотреть, подходить к ним вплотную он не решался.

– Теперь ты согласен, что я был прав? – Это, кажется, опять Коновалов. – Поможет или нет – поглядим. Но у него светлая голова и низкая самооценка, несмотря на все его творческие понты.

– Игорь, я и тогда был не против. Но есть опасения. Риск-то огромен.

– Его легко контролировать.

– Поначалу всех легко. А потом как с Лавриком.

Без посторонних руководители обращались друг к другу на «ты», и Сигалов не видел в этом ничего удивительного. Но всё же его это почему-то задевало. Выходит, он оставался для них чужаком.

– Идея проверить, как Индекс реагирует на поправки, не такая уж нелепая.

– Пусть проверит, чего уж. Мне просто не хочется без толку торчать тут целый час, пока он там барахтается.

– А если не барахтается?

– Все барахтаются.

– Сигалов – не все. И если честно, меня тоже смущают вторжения в алгоритм. Индекс – целостная система. Поправки могут что-то в ней нарушить. Что-то такое, чего мы не замечаем или не понимаем.

– Насчет поправок – я давно уже думал упразднить один лишний персонаж.

– И как ты ему это объяснишь?

– Я перед ним не отчитываюсь, но исправная работа Индекса в его же интересах.

Виктор уже не понимал, о чем идет речь, и даже перестал следить за тем, кто и что говорит, когда фигура покрупней подняла руку. Сигалов отшатнулся: этого он от манекена никак не ожидал. На расстоянии двух шагов он уже ничего не слышал, слова сливались в монотонный гул. Когда Виктор снова приблизился, Коновалов заканчивал разговор по монолитной, как кирпич, трубке.

– Снятие поправки подтверждаю. Александр Александрович рядом, он в курсе. И вот еще что: сократите время Сигалову, делать ему там совершенно нечего, сам же спасибо скажет. Насколько сократить?.. Ну, например…

– Эй, не надо! – воскликнул Виктор. – Тут не совсем пустота, тут кое-что есть! И ни в каком молоке я не барах…

Куратор его не слышал. Сбросив вызов, он снова замер с коммуникатором в руке. Виктор помахал у него перед глазами ладонью, и Коновалов, не меняя выражения лица, поднял голову, как будто искал на потолке комара, в существовании которого не был уверен.

– Тебе давно установили клиент, почему ты им не пользуешься? – пробубнил Керенский.

– Я уж по старинке, голосом.

– А если придется давать команды иного рода?

– У нас все люди проверенные.

– Ты и про Шмелёва это говорил.

– Со Шмелёвым виноват, не спорю. Долго ты меня еще попрекать собираешься?

– Пока не активируешь персональное приложение в трубке.

– Небезопасно. И не люблю я эти игрушки. Трубку можно посеять.

– Палец не посеешь. Без авторизации никто в систему не войдет.

– Сколько их установлено?

– У меня, у тебя и у него. – Керенский поднял руку вверх, очевидно имея в виду некое большое начальство, очень большое.

– Вот и хорошо. У тебя и у него пусть будет, а я голосом покомандую.

– Ладно, пойду я. А тебе счастливо поскучать. Не оставляй его. Как закончит – сразу доклад.

Истукан пониже сдвинулся с места и размеренно, как робот, пошел в туман. Сигалов, не задумываясь, отправился за Керенским. Оставаться здесь не было никаких причин, уйти стоило еще раньше, но ребяческое желание подслушать разговоры начальства пересилило. Теперь он об этом жалел: страшных тайн выведать не удалось, а время было потрачено. К тому же куратор сократил продолжительность сессии, насколько – Сигалов не расслышал. В груди нарастало тянущее чувство, что он не успевает, хотя Виктор понятия не имел, куда можно успеть или опоздать в этом кромешном тумане.

Впрочем, уже не в кромешном. Ему показалось, что молоко вокруг становится если не прозрачней, то жиже – словно в него по капле добавляли воду. Отследить этот неуловимо медленный процесс было невозможно, однако если раньше Сигалов не видел даже вытянутую руку, то теперь белое марево расступалось значительно дальше.

Спина Керенского отчетливо маячила в паре метров от Виктора. Александр Александрович вдруг замедлился и сделал такое движение, будто открывал дверь. Дверей, как и стен, впереди не было, Сигалов по-прежнему находился в пугающе просторном подвале и до сих пор различал позади шкафообразный силуэт Коновалова, но с точки зрения Керенского, они вышли из палаты в коридор. Дальше был прямой отрезок, после которого Александр Александрович немотивированно повернул на девяносто градусов. Наверно, в этом месте воображаемый коридор изгибался, но поручиться Виктор не мог, он был здесь всего лишь второй раз. У него мелькнуло сомнение – откуда Индекс может знать, что сейчас происходит на этом уровне и о чем говорили Керенский с Коноваловым? Вопрос показался несложным, за ним сразу же забрезжила догадка, но ее задавило ощущение подступающей тошноты.

Сигалов надеялся, что это уже не повторится, но приступ надвигался с пугающей определенностью. То, что происходило с ним в лифте, а потом и в квартире Кирилла, вновь приближалось. Чем сильней рассеивался туман, тем меньше Виктор понимал в происходящем. Он чувствовал себя таким же манекеном, как и шагающий впереди Керенский, – пустой оболочкой, которая повинуется чужой воле. Не то чтобы кто-то ему приказывал – никаких голосов свыше Сигалов не слышал, – но он не мог избавиться от мысли, что его ведет какая-то внешняя сила. Он шел самостоятельно, ноги ему подчинялись, но вот куда он шел и зачем – Виктор не знал.

Прекратив преследовать Керенского, Сигалов вскоре потерял его из вида. Сквозь белесую пелену уже можно было различить обшарпанные подвальные стены, и вправду далекие, точно это был подземный аэродром.

Виктор дошел до угла – того самого, где останавливался лифт, и начал размеренно вышагивать по ступеням винтовой лестницы, потому что никакого лифта здесь не было и в помине. Сделав три полных оборота, он оказался наверху, еще не под открытым небом, но уже на площадке с окнами. Подниматься дальше не имело смысла, поскольку выходить на крышу он не планировал. Виктор вообще ничего не планировал, он двигался, следуя безотчетному чувству необходимости, как человек, мучимый жаждой, идет на звук ручья – даже если подозревает, что это слуховая галлюцинация.

Стекол в огромных окнах не было, и Сигалов, не тратя времени на поиски выхода, покинул здание через ближайший проем в стене. Строительный мусор превратил прилегающую территорию в мертвую степь: вероятно, торговый центр хотели реконструировать, но что-то помешало, и работы забросили.

От непроницаемого молока осталась лишь легкая дымка, вызывавшая желание протереть глаза, но ощущение подчиненности чужой воле не исчезло, хотя и слегка притупилось. Это почти не мешало – если не задаваться вопросами куда и зачем идешь.

Зацементированный насмерть газон был отгорожен от улицы высоким забором. Перелезая через шатающийся пластиковый щит, Виктор заметил на ближайших столбах две камеры. Одна следила за сквериком через дорогу, вторая смотрела ему в лицо. На всякий случай он подмигнул, но сделал это ненавязчиво, как бы между прочим.

Спрыгнув на тротуар, Сигалов чуть не столкнулся с озадаченным подростком в наушниках. Паренек чесал вперед так целеустремленно, что Виктор едва успел посторониться. Молодой человек на него даже не взглянул, и это подхлестнуло чувство неуверенности. Он подумал, что люди могут вообще его не видеть – как Керенский с Коноваловым. На противоположной стороне прогуливалась бабуся с мелкой собаченцией в цветных косичках, но кричать ей через дорогу Виктор постеснялся, а других прохожих на тихой улочке не было. Он решил выяснить это иначе и поднял руку перед проезжавшим мимо такси.

Машина моментально затормозила. Какое-то время Виктор не шевелился, силясь понять, было ли это реакцией на его жест, или таксист остановился просто так, по собственному разумению.

Водитель устал ждать и, опустив в правой двери стекло, заявил:

– Давайте я включу счетчик, и постоим вместе.

Не раздумывая, Сигалов уселся в машину и неожиданно для себя сказал:

– Мытищи.

– Какая улица?

– На месте покажу, – ответил Виктор, вновь удивляясь. В том районе он не бывал сроду и не знал там ни одного адреса. – Простите, я похож на пьяного?

– Нисколько, – доброжелательно отозвался таксист, даже не взглянув.

– А на кого я похож?

На сей раз мужчина за рулем всё-таки посмотрел в зеркало – более пристально, чем Виктору хотелось бы.

– Ни на кого не похожи, – заверил водитель и немедленно включил радио.

Салон наполнился объемным звуком. Виктор подумал, что если бы музыка была жидкой, то они с таксистом превратились бы в аквариумных рыбок, – и вдруг испугался, не сказал ли он этого вслух. Мужчина и так реагировал странновато, давать ему лишний повод для подозрений было бы неразумно. Сигалов решил, что вот теперь он точно сказал это вслух, однако таксист продолжал делать вид, что ничего не происходит. Музыка помогала ему убаюкивать бдительность пассажиров, но как только Виктор отметил этот очевидный факт, звуки сразу стихли.

По радио затараторили про сосиски, но Сигалов не уловил сути. Потом другой голос, такой же ненастоящий, похвалил кетчуп. И затем вернулся предыдущий с рассказом про душистый чай.

– Эти сообщения специально подбирают комплектами? – спросил Виктор.

– Какие сообщения? – не понял водитель.

– Какие сообщения? – недоуменно повторил Сигалов. – Вы тоже об этом думаете?

– Нет, это вы говорили про сообщения.

– Я?! – Виктор тревожно оглянулся, но тугая спинка сиденья не позволила ему посмотреть назад. – Значит, я всё-таки сказал это… Звук из радио, вот какие сообщения.

– А, так это же просто реклама.

– Я знаю, что это реклама! – раздраженно произнес Сигалов. – Но она всё время идет блоками: сосиски, кетчуп и чай на закуску.

– Разве чаем закусывают? – Таксист опять посмотрел в зеркало и начал смеяться.

Виктор понял, что мужчина смеется над ним, но сдержался и ничего не ответил. Лишь сказал:

– По-моему, они нас зомбируют. Всех нас.

Принужденно кашлянув, таксист переключил канал – и попал на точно такой же рассказ про чай, уже на самый конец, однако Сигалов опознал его без труда.

– Да что ж это такое… – пробормотал Виктор.

– Что?.. – не расслышал водитель.

– Снова чай!

– Вроде нет.

– Там было про чай, – уверенно произнес Сигалов. – А до этого про сосиски и кетчуп, но мы не успели.

В салон вернулась музыка – еще гуще, чем прежде. Басы ухали Виктору прямо в спину, сбивая сердце с ритма, и он почувствовал себя мембраной, безропотно подстраивающейся под любой звук. Сигалов выставил перед собой ладонь, чтобы проверить, будет ли она вибрировать в такт музыке. Он старался держать руку как можно тверже, но при каждом повороте машины ладонь отклонялась в сторону, и Виктору приходилось начинать всё с начала. После нескольких неудачных попыток он сделал вывод, что таксист поворачивает специально, с целью провалить эксперимент. Виктор украдкой взглянул в зеркало и обнаружил, что водитель давно и пристально за ним наблюдает. Вспомнив про руку, Сигалов быстро опустил ее на колено и весь внутренне сжался. Ему хотелось исчезнуть или спрятаться за передней спинкой, но он боялся пошевелиться: от любого движения дверь могла распахнуться, и тогда машина уехала бы в Мытищи без него.

С каждой секундой Виктору становилось всё хуже, но внезапно музыка прервалась, и кто-то заговорил:

«Как всегда в это время – краткие новости.

Компания «Гипностик», ведущий производитель и продавец морфоскриптов, снова теряет деньги. Сегодня на торгах цена одной акции опустилась еще на двенадцать пунктов. Биржевые эксперты предупреждают, что если от этих бумаг не избавиться сейчас, то в дальнейшем убытки будут возрастать, поскольку дно еще не достигнуто, и где оно находится, спрогнозировать пока невозможно.

Руководство «Гипностика» заявляет, что падение акций компании – это результат спланированной атаки недобросовестных конкурентов. Высший менеджмент «Гипностика» требует обратить внимание на невыясненные обстоятельства гибели скандально известного трейдера Георгия Зубаткина и на то, что расследование идет крайне медленно. Зубаткин мог сообщить комиссии по ценным бумагам фамилии заинтересованных лиц, поэтому его смерть была выгодна многим. Это, напоминаю, было заявление руководства «Гипностика».

Орбитальное кольцо, построенное на высоте семисот километров, встречает очередные смены монтажных бригад. Вчера и сегодня состоялось двадцать плановых запусков ракет-носителей, которые вывели на орбиту новые модули. На днях начнется строительство первого орбитального лифта. Специалисты говорят, что это самый опасный этап работ, но мы вместе с нашими слушателями будем надеяться, что у космических монтажников всё под контролем.

Так называемое «Движение против зомбирования» вчера сообщило об открытии своего первого информационного ресурса. До сих пор это неформальное объединение было одним из самых закрытых и загадочных. Теперь оно обзавелось собственной площадкой в сети, на которой активисты планируют сообщать гражданам о готовящихся мероприятиях. К открытию ресурса была приурочена публикация проморолика, набравшего рекордное количество загрузок и признанного лучшей вирусной рекламой прошедших суток. Добавим от себя, что этот морфоскрипт сделан на высочайшем профессиональном уровне, и не удивительно, что он стал хитом. Складывается впечатление, что против распространения скриптов выступают сами морфоскриптеры. Согласитесь, это выглядит немного необычно».

– Куда мы едем? – встрепенулся Виктор.

– В Мытищи, – ответил таксист. – Или уже нет?

Сигалов задумался. Что-то вело его от самого офиса и продолжало вести сейчас. На пелену в глазах он уже не обращал внимания, а вот с чувством зависимости было сложнее. Это ощущение не имело четких признаков, как любое ощущение, оно было исключительно субъективным, поэтому Виктор не мог сказать определенно, продолжает ли он его испытывать или уже нет.

– Так едем в Мытищи-то? – спросил водитель.

– Конечно, – не моргнув, сказал Сигалов.

Похоже, это и был ответ. Он перестал замечать чужое влияние, но само влияние от этого не исчезло. Оно заставляло Виктора двигаться в неизвестном направлении, и, наверно, в идеале он должен был подчиняться без размышлений, как персонаж скрипта. Впрочем, с точки зрения Индекса он и был обычным персонажем, никем иным. Значит, и вел его тот, кто управляет Индексом, – активное ядро по имени Кирилл. Возможно, брату что-то было от него нужно?

Посмотрев в окно, Сигалов прищурился: район казался ему как будто знакомым.

– Это уже Мытищи? – осведомился он.

– До Мытищ пилить и пилить, мы даже половины не проехали.

На параллельной улице, мелькнувшей за пешеходной перемычкой, Виктор заметил угол разрисованного бетонного забора. Увидеть он ничего не сумел – просвет уже остался позади, и справа снова тянулся дом, широкий, как растянутый баян. К следующему переулку Сигалов подготовился и успел-таки рассмотреть граффити на школьном заборе. Это был дородный старик со злым лицом и немулем, стягивающим густые спутанные патлы.

– Направо! – отрывисто бросил Виктор.

– А Мытищи?

– Позже. Сейчас направо, пожалуйста, и вон за те дома.

Водитель что-то пробурчал, но сбавил скорость и нацелился на рукав эстакады. Выписав по развязке петлю, машина поехала прямо на Кота Базилио в косухе и черных круглых очках.

– Вот же дети… – с осуждением бросил таксист.

– Пусть развлекаются, заборы для того и ставят, чтобы их кто-то расписывал. Перед школой повернем налево.

Сигалов узнавал эти места как родные, хотя прошел здесь всего один раз. Неподалеку была квартира Кирилла, из которой Виктор отправился в свое первое путешествие по улицам Индекса, окончившееся под колесами школьного автобуса.

Порулив вокруг тихих дворов, такси остановилось возле того самого подъезда.

– Я скоро вернусь, – пообещал Сигалов и вышел из машины.

– Можно и не скоро. Вы, главное, вернитесь, – отозвался водитель.

Виктор не слушал, он уже рисовал себе встречу с братом. Тот сказал, что сразу почувствует его присутствие в скрипте, и Сигалова разбирало любопытство, как это будет выглядеть. Он не стремился застать Кирилла врасплох и вначале даже не помышлял о том, чтобы заехать к нему домой. Виктор и адреса-то не знал. Возможно, именно это и подразумевалось под поездкой в Мытищи? Что, если Индекс не мог указать дорогу к Кириллу более доступным способом и просто вынудил его проехать мимо этого района? Такое объяснение Сигалову понравилось, оно было вполне в духе брата.

Виктор прошел по дорожке к дому, мимо садика со скамейками.

– Привет! – крикнул он молодой женщине с детской коляской. И, одумавшись, повторил еще раз, уже громким шепотом: – Ой, извини. Привет, говорю!

– Да ничего, мы не спим, – ответила мамаша, поднимая голову. У нее на лице отразилось смущение, как будто она ожидала увидеть кого-то другого. – Здравствуйте…

Странно, в прошлый раз она поздоровалась первой, только поэтому Виктор ее и запомнил.

Не отвлекаясь больше на мелочи, он заскочил в подъезд и поднялся на лифте. Первое, что бросилось ему в глаза, – желтая лента, которой была оклеена дверь: не крест-накрест, как принято, а частой лесенкой. Нижняя полоска была с одного края оторвана и стелилась по полу. Наверно, жильцы на этаже постоянно задевали ее ногами… Какую-то секунду Сигалов еще тешил себя надеждой, что эта квартира другая, не Кирилла, ведь от лифта он к ней никогда не подходил и мог что-то напутать… Однако уже через мгновение Виктор понял, что это именно та дверь, за которой он ел чужие пирожки с вишней, смотрел новости по чужому телевизору, курил чужие сигареты… Они принадлежали брату, а он попал в аварию аж пять лет назад и сейчас никак не мог находиться у себя дома, а значит, и в зеркале ему тоже места не было – даже крошечного уголка. Да, он так и сказал при встрече: крошечный уголок… В целом мире, который он сам же и создал, – всего лишь крошечный уголок. У Кирилла его больше не было.

Сигалов смутно помнил, как куратор что-то говорил о снятой поправке, – там в молоке. Может, это оно и было, а может, нет… Теперь это не имело значения.

Виктор не заметил, как рядом открылась дверь. Из соседней квартиры в коридор вышла девочка лет трех-четырех. В прихожей кто-то возился, собираясь на улицу, – скорее всего, женщина: либо подкрашивала губы, либо искала ключ. Сигалов слышал ее близкое присутствие.

– Саш, ну всё, мы поехали! – Действительно женщина.

– Ага! – раздалось из глубины. – Жирафу привет, не перекармливайте его там. И возвращайтесь быстрей!

Женщина еще чем-то пошуршала и показалась наружу, тут же схватив дочку за руку.

– Ну стой же смирно! – сказала она.

Это была соседка, та самая, только выглядела она постарше и одета была посерьезней, но Сигалов ее узнал. Она мельком на него взглянула и занялась замком, потом замерла и что-то беззвучно прошептала. И наконец решилась посмотреть ему в лицо.

– Кирилл?! – Соседка снова раскрыла рот, но лишь хлопнула губами, как рыба. – Кирилл?.. – повторила она, изумленно качая головой. – Но ты же ум… ум…

– Умер? – невольно подсказал Виктор.

Женщина прислонилась плечом к стене и шумно сползла на пол.

– Что вы там уронили? – крикнул из квартиры мужчина.

– Маму! – звонко ответила девочка.

– Что?!

Внутри раздался грохот сметаемого на пути стула, и Сигалов, не дожидаясь лифта, бросился к лестнице. Выбежав на улицу, он домчался до такси, пулей влетел на заднее сиденье и, словно за ним гнались, исступленно выдохнул:

– Поехали!

– В Мытищи?

– Ну а куда же?!

Водитель вырулил из дворов и встроился в плотный поток на дороге.

– Где мы сейчас были? – требовательно произнес Сигалов.

– Это вы у меня спрашиваете? – удивился таксист.

– Улица эта как называется?

– А, секунду… – Мужчина тронул экран навигатора. – Улица профессора Овчинникова.

– Профессора Овчинникова, – запоминая, повторил Виктор.

Таксист истолковал его реплику по-своему и ткнул пальцем в справку.

– Овчинников первым провел всесторонние исследования электронных нейромедиаторов, известных как «виртуальные наркотики», – принялся цитировать он. – В результате была создана фундаментальная научная база для классификации нелегальных морфоскриптов.

Сигалов хоть и не занимался подобным, но про «Квадрат Овчинникова» мог рассказать куда больше, чем сетевая энциклопедия. Однако он даже не предполагал, что это тот самый Овчинников и что именем славного старика уже названа улица в Москве.

– В то же время утечка этих данных позволила морфоскриптерам-нелегалам существенно разнообразить ассортимент запрещенного контента, – увлеченно продолжал водитель. – Подобно таблице Менделеева, классификатор содержал еще не созданные, но принципиально возможные нейромедиаторные композиции. Впоследствии база данных получила неофициальное название «Квадрат Овчинникова», хотя научное сообщество неоднократно пыталось добиться запрета…

– Не надо всё это читать, – прервал его Сигалов. – Смотрите, пожалуйста, на дорогу.

– Боюсь, теперь не успеем, – озадаченно промолвил таксист.

– Куда не успеем? – насторожился Виктор.

– В Мытищи эти ваши. Сейчас пробки начнутся. Нет, ну то есть успеем, конечно, но только вот…

Они и впрямь не успели. Сигалов увидел над собой тяжелое лицо куратора: Коновалов склонил голову, и его щеки по-бульдожьи отвисли. Казалось, что из багровых губ сейчас просочится и капнет слюна. Виктор прикрылся рукой, а чтобы это не выглядело как брезгливость, тем же движением стянул с головы обруч.

– Как успехи? – кисло поинтересовался куратор, отстраняясь от кровати и позволяя Сигалову встать.

– Вы были правы, – признался тот. – Сплошное молоко, могли бы и пораньше выгрузить.

– А я предупреждал! – с удовлетворением сказал Коновалов.

– На то вы и начальство. А где Сан Саныч? – Виктор постарался, чтобы вопрос звучал непринужденно.

– У Керенского слишком много дел, чтобы стеречь твой сон. Особенно если сессия заведомо бесполезная, – мстительно уточнил куратор. – Ну… от чего ушли, к тому и пришли, да, Витя?

– Орбитальное кольцо, – внезапно выдал Сигалов. – Вот что может привести к глобальной катастрофе. Точнее, к Закату, – сказал он, понизив голос, хотя в палате больше никого не было.

– Ты опять за своё – перебирать версии? Проверяли всё, и кольцо это проверяли тоже. И даже если проблема в нем, там есть кому мониторить обстановку. Думай лучше про скрипт.

– Тогда остается одно: он сам приведет к Закату. Индекс – и есть причина.

– Морфоскрипт? – не поверил куратор. – Вечная темень и снег с пеплом круглый год – всё из-за скрипта? Как ты себе это представляешь?

– Пока никак. Но я не понимаю, почему он не показывает тридцать первое мая. Единственное предположение: в этот день что-то произойдет с ним самим. Что-то случится с Индексом.

– Что с ним может случиться? Это один из самых охраняемых объектов.

– Вы забетонировали офис, поставили тут крутой лифт и теперь считаете, что Индекс в безопасности?

– Ты за дурака-то меня не держи, Витя. При чем тут офис? Индекс – не бриллиант, который лежит где-то в сейфе, он распределен по всей сети. Думаешь, если мне скоро на пенсию, так я, значит, при лучине родился и ничего не смыслю? Да я начинал в сети, когда тебя еще в проекте не было! Первые деньги я заработал в девять лет – на таком, о чем ты и понятия не имеешь. И я даже не смогу тебе объяснить эту схему, потому что сеть уже двадцать раз изменилась. А все свои иронические замечания ты можешь вставить себе в дисковод.

– Во что?..

– И поглубже.

– Я примерно об этом и говорил, – проблеял Сигалов, догоняя куратора на пути к выходу. – Как бы вы ни защищали Индекс, атака на сеть отнимет у него ресурсы. Физически со скриптом ничего не случится, но без вычислительной мощности он остановится и превратится в мертвый код.

– Атака на всю сеть? Крайне сомнительно. Да и чем остановка Индекса грозит миру? Он, слава богу, ни на что не влияет.

– Тунгусский дата-центр успеют достроить до конца мая?

– Давно уже построен, сейчас там финальная стадия, всё практически готово.

– До Заката закончат?

– Неизвестно, но где-то в этих числах примерно. Ты опять увлекаешься поиском причин в реальности?

– Да нет, Игорь Сергеевич, это я как раз о скрипте думаю. Только не уловлю никак… Что-то крутится такое – очевидное, ясное… Но схватить не могу. А вы, значит, верите в лучшее, если накануне Заката собираетесь новый дата-центр запускать?

– Надеемся. Что еще остается? Или мы должны, как Зубаткин, затариться блондинками и – в последний отрыв?

Они вышли из лифта на этаже офисных клетушек с прозрачными перегородками. Работа кипела: менеджеры в белых рубашках висели на связи или гипнотизировали мониторы. У Виктора вновь появилось ощущение, что он находится в какой-то финансовой конторе.

– Я хочу видеть брата, – сказал он.

– Исключено, – твердо ответил куратор.

– Почему?

– Там, где он находится… В общем, это не место для экскурсий. Ты же знаешь, в каком он состоянии. Считай, что его там нет. – Коновалов остановился и повернулся к Сигалову. – Его действительно нет на этом свете. Ты должен смириться с тем, что Кирилл погиб еще пять лет назад. То, что от него осталось… Часть плоти, в которой удерживается сознание, – это не твой брат. Получается, даже хорошо, что вы не были знакомы. Это совсем не то, что потерять близкого человека. Уж поверь.

– Тогда мне нужно будет загрузить тридцать первое мая. Не сейчас, позже.

За последнюю минуту в коридор никто не выходил, тем не менее куратор быстро оглянулся по сторонам.

– Опять в молоко? – полушепотом спросил он. – Зачем? Что ты там не видел?

– Ничего не видел. Но мне кажется, я что-то почувствовал.

– В каком смысле? – Коновалов нетерпеливо переступил с ноги на ногу. – Вот что, Витя. Никто не против, чтобы ты работал и искал ответ. И не просто искал, а чтобы вовремя нашел, ты для этого здесь и нужен. Но все твои ощущения с предчувствиями и прочий воздух… Нам это не поможет, ясно?

– Мне кажется… Пардон, конечно, но это самое правильное слово: кажется. Короче, я думаю, что Индексу известна причина Заката и он специально прячет от нас этот день.

– Зачем? Чтобы мы не сумели предотвратить Закат?

– Или для чего-то другого.

– Для чего «для другого»?! – взвился куратор.

– Вы воспринимаете Индекс как придаток к нашему миру. А с его точки зрения всё может быть наоборот.

– У него нет никаких точек зрения! Это строки кода, и больше ничего!

– Я не про скрипт, я про Кирилла. Про то, что от него осталось.

– Допустим, Кирилл. И что дальше?

– Нам нужно как-то спровоцировать Индекс. Поставить его в то же положение, в котором находимся мы, чтобы он оказался на пороге кат… На пороге Заката.

– Он там и находится, вместе с нами – на самом пороге. Без сети морфоскрипт ничто, а сеть без электричества не работает. Отключатся сервера – Индекс исчезнет.

– Хотите бесплатный прогноз от родного брата активного ядра? – Сигалов нагло улыбнулся. – Тунгусский дата-центр вместе с обслуживающей его атомной электростанцией будет введен в строй тридцать первого мая. Поэтому вы и не уверены, успеют ли там закончить. Если бы можно было выяснить, вы бы давно знали, ведь это поважней, чем пробки на дорогах разгонять. Сколько ваша АЭС может проработать в автономном режиме?

Коновалов озадаченно посмотрел в пол.

– Насчет энергоблока не в курсе, – обронил он. – Точно знаю, что это самая современная техника, самая надежная. Но если ты предлагаешь остановить пуск, то это полное безумие. Тридцать первое число – не просто дата в календаре, это двадцать четыре длинных часа. Плохо, что мы не можем туда заглянуть, но возможно, когда мы доживем до этого дня, нам удастся получить прогноз хотя бы на часик вперед, на пятнадцать минут! И это может всё решить. Вместе с новым дата-центром Индекс получит огромные ресурсы в дополнение к тому, что у него есть сейчас. Возможно, это что-то изменит. Возможно, нет… Но мы не станем отнимать у себя последний шанс.

– Этого я не предлагаю. Я бы тоже еще пожил, если вы сомневаетесь. Мы не будем останавливать работы, нам нужно всего лишь напугать скрипт.

– Напугать скрипт… Витя, ты слышишь, что ты говоришь?

– Кирилла, – мрачно произнес Сигалов. – Нам нужно напугать Кирилла. Организуем слив информации – мол, выявлены неполадки, всё замораживается на неопределенный срок.

– Только есть одна проблема: Индекс формирует базу данных не из новостей, а из реальности. Чтобы он поверил в какую-то неисправность, нам придется имитировать ее максимально правдоподобно. А это само по себе опасно.

– Думайте, что можно сделать. Реальность – ваша епархия, не так ли? Не обязательно электростанция, пусть будет дата-центр. Угробьте там несколько серверов. Если хотите, у меня есть толковый специалист.

– Таких спецов у нас самих под завязку, – отмахнулся куратор. – Починить не всегда могут, а угробить – это они с радостью.

– Индекс должен предельно ясно понимать, что без нас его тоже не будет.

– Я думал, это очевидно…

– Да вот не совсем. Нужно объяснить ему, что мы погибнем или выживем только вместе. И посмотрим, изменится ли что-нибудь.

– И эти изменения ты хочешь найти в слепой зоне? Почему там?

– Там они будут видны лучше всего: либо да, либо нет. И не тяните с этим, Игорь Сергеевич, времени-то у нас осталось…

– Всего неделя, – скорбно произнес тот.

Виктор вышел на улицу в таком настроении, словно всё самое худшее уже случилось. Куратор выкинул из Индекса «уютный уголок» Кирилла, и как близнец на это отреагирует – сам Индекс не предскажет. То они боятся его потревожить лишней встречей с братом, а то вдруг режут по живому… Ни вступиться за Кирилла, ни даже обсудить это с начальством Сигалов не мог – зачем-то с ходу ляпнул про молоко, а потом уже было поздно: доверие теряется только один раз. И зачем он это сделал? Не хотел говорить про поездку в Мытищи? Так можно было и не говорить, а всё остальное рассказать. Или не всё?..

Увидев такси, Виктор механически сел в машину и так же механически произнес:

– Мытищи.

– Какая улица? – спросил водитель.

Сигалова бросило в жар: он подумал, что всё еще находится в морфоскрипте, но перестал это осознавать. А поскольку Индекс воспринимался как реальность и не имел стандартных элементов управления, то и проверить было невозможно.

– В Мытищах куда конкретно? – уточнил таксист.

Виктор осмотрелся, как будто это могло что-то прояснить. Нет, кажется, это был не Индекс… Ну конечно, нет. Сигалов не чувствовал никакого давления, а про Мытищи брякнул потому, что только о них и думал.

– Давайте так сделаем… – промолвил он. – Едем, и по дороге я вспоминаю адрес. Если получается – хорошо, если нет – поворачиваем домой.

– Оригинальный вы пассажир. Что ж, давайте покатаемся, у меня рабочий день не скоро заканчивается.

– А у меня вообще никогда, – вполголоса обронил Сигалов.

Некоторое время он еще сомневался в затее, но чем дальше отъезжал от офиса, тем отчетливей понимал, что поступил правильно. В скрипте его вела воля Индекса – настойчиво тащила в Мытищи, ничего не проясняя заранее. И там Виктор не колебался ни секунды, он знал, что в нужный момент найдется и улица, и дом, – либо по каким-то приметам, либо в виде всплывших воспоминаний. Здесь, в реальности, подсказок ждать было не от кого, но всё же Сигалов рассчитывал, что скрипт оставил у него в памяти какие-то следы. Пусть это проявится как интуиция – не важно, лишь бы доехать и понять, куда его влекло.

– Музыку включу, не возражаете? – осведомился водитель.

В салоне зазвучал джаз, легкий до прозрачности. Виктор вспомнил, какое рейв-месиво долбило у таксиста в Индексе, и окончательно успокоился. После пары композиций пошли новости – сразу, без рекламы. Диктор тараторил о том, что руководство «Гипностика» заявило, будто падение акций компании является результатом спланированной атаки недобросовестных конкурентов и что высший менеджмент «Гипностика» требует обратить внимание на невыясненные обстоятельства гибели скандально известного трейдера Георгия Зубаткина.

«Ну хоть вы-то нервы не трепите, – с тоской подумал Сигалов. – Мир летит в пропасть, а вы всё о деньгах…»

Глядя в окно, он поймал себя на том, что еще не прощается с городом, но уже готовится к этому – и готовится встретиться с новой Москвой, засыпанной пепельным снегом, Москвой с пустыми черными окнами и протоптанными в сугробах тропинками между единственно важными объектами: где пить, где жрать и где прятаться.

– Не вспомнили? – спросил таксист.

– О чем? Ах да… Нет, не вспомнил. Поедем на улицу профессора Овчинникова.

– Домой?

– Почти…

Женщина с коляской всё еще прогуливалась у подъезда. Виктор не стал с ней здороваться, она на него тоже не взглянула.

Выйдя из лифта, Сигалов увидел ровно то, что и ожидал: лесенку из желтых полосок на двери, за которой когда-то жил его брат. Один край нижней ленты отклеился и валялся на полу – точно так же, как в Индексе. Хотя нет, это в Индексе стало точно так же, как в реальности, а здесь-то ничего не менялось уже пять лет.

Виктор тяжко вздохнул: и зачем приехал? Что хотел тут найти?

Он постоял в коридоре еще немного, посмотрел на закрытую соседнюю дверь и мрачно сказал:

– Правильно, обойдемся без обмороков.

Он спустился вниз и, едва оказавшись на улице, услышал возле подъезда детский голос:

– Жираф есть не хотел! А черепаха хотела! Черепаха всё съела!

Отступать было поздно: соседка, болтавшая с подругой, уже отвернулась от коляски и теперь смотрела прямо на него.

– Кирилл?.. Ты?!

– Нет, нет! – резко ответил он. – Не Кирилл! Да не надо падать!

Виктор не успел ее подхватить, и она завалилась на газон.

– Как там Мальвина твоя, не объявлялась пока? – спросил Шагов, плотоядно поглядывая на бутылку «Джека Дэниэлса».

Виктор тоже посмотрел на виски, потом на два приготовленных стакана и изобразил рукой полный отказ.

– Не объявлялась. И она не моя.

– Переживаешь?

– Не так чтобы очень, но… на ее месте осталась дырка. – Сигалов похлопал себя по сердцу. – И заполнить ее нечем.

Алексею надоело облизывать взглядом закрытую емкость, и он со вздохом переставил ее на полку.

– Ты опять в этот скрипт намылился… – сказал он без удивления.

– Не надоел я тебе еще?

– Я вроде даже привык. Жду, когда официально оформишь меня кондуктором. Тем более что ставка у нас твердая. – Шагов снова покосился на то место, где стояла бутылка, и убрал со стола стаканы.

– Вообще, да: ты больше похож на безработного, чем на крутого инженера. Как ни заеду – ты всё дома.

– Отгулы, – не углубляясь, пояснил Алексей. – Кстати! Ты говорил, Мальвина твоя – из Движения?

– Не моя. Но кажется, она с ними.

– Кажется ему! А проморолик ты для кого скреативил?

– Сляпал, было дело.

– И ты даже не знаешь, что он в топе второй день? – Шагов лукаво улыбнулся.

– Слышал что-то об этом… Не интересовался.

– Я сам его три раза загружал.

– Да что в нем такого особенного?!

– Вот в этом и загадка. Интриги нет, мотивации нет, экшена нет, – загнул Алексей три пальца, начиная с мизинца, и у него получился пистолетик из указательного и большого. – Только чистый драйв. – Он ткнул этим пистолетиком в Сигалова. – Стоишь среди прекрасных людей и хочешь быть таким же прекрасным.

– Ну, это я под впечатлением от… – Виктор умолк.

– От чего? – спросил Шагов.

– Джентльмены это не обсуждают.

– Как скажешь, родной. Но судя по результатам, впечатления остались очень даже. Да, я чего вспомнил-то!.. Говорят, эти клоуны какую-то акцию готовят. Вот прям глобальную, говорят.

– Нарисуют вместо одного плаката четыре? – с сарказмом проговорил Виктор.

– Тоже думаю, что ерунда. Но их присутствие как-то раздражает.

– Прекрати смотреть новости, и присутствие закончится. – Сигалов вдруг вспомнил, что Мальвина во время последней встречи тоже рассказывала о каком-то крупном мероприятии, и это ему не понравилось.

– А, и еще «Гипностик» твой волну поднять пытается, – заявил Алексей. – Я только не понял, чего они хотят. Акции у них падают, делом бы занимались.

– «Гипностик» тоже не мой, – отозвался Виктор и чуть не добавил: «Это компания Кирилла», но вовремя прикусил язык. – Я тоже ничего не понимаю…

В последние дни всё действительно как-то слиплось – или Сигалову только казалось? Но если и Лёха это отмечал, значит, не казалось. Всё навалилось со всех сторон, и всё такое мелочное… Если бы люди знали, как мало им осталось жить в тепле и при ясном солнце… Виктор думал об этом постоянно, даже когда не думал вообще ни о чем. Подспудно он продолжал перебирать причины, которые могли бы привести к глобальной катастрофе, и, похоже, уже приблизился к той стадии тихой истерики, когда опасность мерещится везде и всюду.

– Ладно, чего рассиживаться… – Сигалов поднялся из-за стола. – Ты, Лёх, извини, что я тебя так эксплуатирую, но когда-нибудь я тебе всё расскажу.

– Обещал уже, повторяешься.

– Значит, расскажу два раза, – отшутился Виктор и направился в кабинет.

– Я одного никак не пойму… – сказал ему в спину Шагов. – Ты проходишь тот же самый путь до полицейского участка, попасть в который заведомо невозможно. Ты испытываешь радость от самого процесса, что ли?

– Какой участок? А, в скрипте! Нет, давно уже нет. Там много путей, и с каждым разом всё интересней. – Сигалов надел немуль и уселся в кресло.

– Не балуйся там, – напутствовал Шагов.

– Так и до клаустрофобии недалеко… – заметил Виктор, озираясь в зеркальной кабине лифта.

Капитан Коновалов сосредоточенно убирал коммуникатор в глубокий карман плаща и реплику арестованного пропустил мимо ушей, но голос услышал.

– Что говоришь? – Он повернулся к Сигалову.

– Наручники снимите, Игорь Сергеевич. Неудобно. – Виктор протянул ему руки.

Коновалов безропотно достал ключ и, расстегнув браслеты, передал их рыжему полицейскому. Тот отнесся к этому спокойно и убрал наручники в чехол на поясе. Не исключено, что Виктор мог приказать ему сбрить шевелюру под корень, и рыжий послушался бы, но таких экспериментов в планах у Сигалова не было.

Внизу Виктор поприветствовал Керенского с неизменным кожаным портфельчиком и панибратски хлопнул его по плечу:

– Вы знаете, куда меня отвезти, Сан Саныч.

В «Трех пескарях» один столик почему-то оказался занят. Спиной к двери сидел худой мужчина с наметившимся на макушке просветом. На появление Виктора с Керенским он никак не реагировал.

– Пойду сполосну руки, – зачем-то сообщил Александр Александрович, удаляясь в служебное помещение.

Сигалов подошел к незнакомцу за столом и долго в него вглядывался, пытаясь найти хоть что-то общее с Кириллом.

– Я не стремился к портретному сходству, – сказал мужчина. – Так было бы еще хуже. Пусть уж просто – человек. Надеюсь, моя новая внешность тебя не смущает. Старой всё равно больше нет.

– Почему ты мне сразу не сказал про Закат? – спросил Сигалов, усаживаясь за стол.

– Может, поздороваемся вначале? – с иронией произнес Кирилл.

– Мы и так, считай, не расстаемся. Каждый раз, когда загружаю Индекс… Это ты, я чувствую. Но всё равно привет. Кстати, зачем мне нужно было попасть в Мытищи?

– Привет, брат, привет… – Незнакомый мужчина с улыбкой потупился. – Так Мытищи или Закат, что важнее?

– У меня миллион вопросов! – воскликнул Виктор.

– В Мытищи ты успеешь, не волнуйся. Пришлось переиграть кое-что… Там пока без тебя справятся.

Слово «переиграть» резануло Сигалову слух, уж очень гладко оно легло на все его сомнения. Последнее время он не мог отделаться от мысли, что Индекс, то есть Кирилл, ведет собственную игру.

– Почему никто не может загрузить тридцать первое мая? – спросил Сигалов. – Да, я опять прыгаю по разным темам, но…

– Темы не разные, это один и тот же вопрос. Только я не могу на него ответить, брат.

– Почему?!

Кирилл развел руками:

– Объяснить можно только знание. Незнание объяснить нельзя. Я предполагаю, что тридцать первого числа совпадут несколько факторов, каждый из которых – отдельная лотерея: то ли сбудется, то ли нет. А все вместе они складываются во что-то совершенно неопределенное. Но это просто догадка. Вам нужно работать самим. Представьте, что Индекса не существует, ведь жили же как-то до него. Целые тысячелетия прожили без Индекса – и нормально. Поэтому я не спешил тебе рассказывать про Закат. Я бы и сейчас не стал, будь моя воля. Всё равно я ничем не помогу.

– И даже предположений нет? Хотя бы по триггерам, а? Хоть какой-нибудь намек бы…

– Начаться может с орбитального кольца, но это вы и сами знаете, я ничего нового не скажу. Например, метеорит, которого в Индексе нет и быть не может, разрушит какой-нибудь важный узел, и всё кольцо посыплется на землю. Огромные секции будут раскаляться в атмосфере и падать как бомбы. Ни одна защита от такого не спасет. Пострадают несколько реакторов, почти одновременно. Это может вызвать сейсмическую активность там, где ее никогда не ждали, и волной пойдут аварии на других атомных станциях. Вот вам и ядерная зима. А если еще и системы раннего оповещения дадут сбой, хотя бы одна из них…

Кирилл достал сигареты, закурил и бросил пачку на стол.

– Но дело в том, – сказал он после второй затяжки, – что если бы события развивались так, они и были бы так показаны в Индексе. Значит, всё будет не совсем так или даже совсем не так… Возможно, орбитальное кольцо ни при чем. Это может быть большая война: ее так долго ждали, к ней так долго готовились, что она просто обязана когда-нибудь начаться. Или нет… Или да, но не в этот раз… Я не знаю, всё решится в последний момент.

– Что выпадет, орел или решка, мы увидим, когда монетка ляжет в ладонь… – пробормотал Виктор. – Но когда она ляжет, всё уже и случится. И что бы ни выпало, впереди зима. У этой монетки нет хороших сторон.

Кирилл еще раз затянулся и подвинул к себе пепельницу, которой – Сигалов мог бы поклясться – еще секунду назад на столе не было.

– Как у тебя это получается? – сощурился Виктор.

– Не заставляй фокусника раскрывать свои секреты. Это негуманно и не так интересно, как кажется.

– Колись давай.

– Пепельница стоит здесь всегда, просто в том месте ее не видно.

– И всё?! – разочаровался Сигалов.

– Я предупреждал, что ничего захватывающего тут нет. Так, хохма ради хохмы. Других чудес я сюда не закладывал, чтобы не превращать этот мир в балаган. Не выпить ли нам, вот что я думаю, – неожиданно проговорил Кирилл. – Эй, человек!

Из подсобки выглянул Керенский в белом фартуке и накрахмаленном белом берете, который смотрелся с его усиками удивительно гармонично.

– Мне как всегда, а моему брату… Думаю, двойной «Джек Дэниэлс». Или нет? – обратился Кирилл к Виктору. – Он может принести какой-нибудь «Блю Лейбл», или я не знаю, что там у вас котируется. Никогда в вискаре не разбирался.

– Мне нравится «Джек», – кивнул Сигалов. – Только откуда тебе это известно?

– Грузовик. В одной из версий этого скрипта фура была заполнена не апельсинами, а бутылками.

– Это не я редактировал.

– Знаю. Но пьете-то вы вместе.

Керенский подбежал к столу и с поклонами выставил перед Кириллом бокал красного вина, а перед Виктором – тяжелый хрустальный стакан.

– Изволите чего-нибудь еще? – холуйски произнес он.

– Изволю, чтоб ты скрылся, – заявил Кирилл.

Александр Александрович развернулся на каблуке и, пританцовывая, засеменил прочь.

– Нехорошо это, – заметил Виктор, оборачиваясь. – Зачем ты с ним так?

– А они со мной – хорошо? Ты уже съездил, посмотрел. И что там теперь? – Кирилл подергал себя за рубашку, имея в виду не только одежду.

Сигалов понял, о чем говорит брат, но ответить оказалось не так-то просто.

– Там то, что должно быть, – выдавил Виктор, глядя в стакан. – Давно опечатанная дверь и повзрослевшая соседка. Я даже сравнил с реальностью, сам не знаю зачем… Теперь твоя квартира – такое же зеркало, как и весь Индекс.

– А хуже всего, что я знал заранее, когда они снимут эту поправку. Как будто она кому-то мешала… Меня выкинули из моего Индекса, и что изменилось? Ничего и не могло измениться. Зато теперь у меня нет собственного тела – в моем же мире. Я как бесплотный дух, вселяюсь в кого попало. В реальности я и есть бесплотный дух, но зачем надо было снимать поправку в Индексе?

– Я не знаю, что сказать… Но у тебя остался этот скрипт.

– Это пародия, а не мир. Здесь хуже, чем в пустоте, и меня здесь нет, я сюда захожу только для того, чтобы встретиться с тобой. Обычный линейный квест: капитан полиции везет арестованного по бесконечной дороге, больше тут ничего не происходит. Жить в этом скрипте невозможно.

Кирилл помолчал, выписывая окурком в пепельнице неспешные вензеля.

– Я бы давно убил себя, – сказал он. – Оставил бы вам Индекс в наследство…

– Ну-ка прекрати!

– Если бы я только мог это сделать… Но меня уже нельзя отделить от активного ядра, а программа не способна себя уничтожить. – Он невесело улыбнулся. – Пытался подсчитать, на сколько процентов я человеческое сознание, а насколько – код. Не сумел… Ладно, потерплю. Посмотрю, как всё закончится. Единственное, чего я не знаю: как всё это закончится. Хотя потом тоже будет жизнь – по колено в черном снегу. Но уж точно без меня.

– Это действительно настолько невыносимо? – осторожно спросил Виктор. – То, что ты испытываешь.

Кирилл тягостно помолчал.

– Это хуже всего, что ты можешь вообразить, – проговорил он. – Это вообще нельзя описать. Найди камеру сенсорной депривации и ложись туда на месяц. Или завяжи себе глаза и ходи так целый день. А вечером представь, что не снимешь повязку никогда. Никогда, – повторил Кирилл.

– «Почувствуй это – окунись в ад»?.. Вот что ты хотел мне тогда сказать? Граффити на школьном заборе, я видел.

– Не хотел. Но иногда нельзя не кричать, не получается. Я не должен был создавать Индекс. Если бы не он, я бы оставался обычным пациентом, и меня уже давно бы отключили. Просто дали бы мне уйти, ведь все люди когда-нибудь уходят, так устроена жизнь. А меня зачем-то потянуло в креатив… Наверно, некоторые мечты должны оставаться мечтами.

На последней фразе Виктор застыл и оторвал от губ стакан. Что-то подобное он уже слышал – про мечты. И тут же вспомнил, что сам говорил это Шагову, когда плакался о Мальвине. Такие разные темы и такие похожие мысли…

– Извини, что развел тут сопли. – Кирилл глотнул вина и вытряс из пачки новую сигарету. – Перед кем-нибудь другим можно было бы и поныть, но ты знаешь про Закат, и тебе самому не до смеха.

Он вдруг притих и склонил голову набок, словно вслушивался в шепот за стеной.

– Внезапные проблемки с силовым кабелем в Тунгусском дата-центре, – объявил Кирилл. – Похоже, до Заката открыть его уже не успеют. Коновалов совершенно ни при чем, всё получилось само и случайно. – Он заговорщически подмигнул.

Сигалов почувствовал, как у него запылало лицо.

– Господа начальнички захотели проверить, испугаюсь ли я за свою шкуру, – иронически заметил Кирилл. – Не испугаюсь, потому что шкуры у меня больше нет, даже виртуальной. Или они решили, что Закат моя выдумка? – Брат говорил будто бы в никуда, но при этом неотрывно смотрел Виктору в глаза. – Совсем осатанели, уже не знают, кого и в чем подозревать. Я у них теперь главный саботажник? Сами у себя время отнимают. – Кирилл откинулся назад и подвигал пепельницу так, что она то исчезала, то вновь появлялась. – Я думаю, всё это бесполезно. Закат неизбежен, какими бы причинами он ни был вызван. Мне хотелось бы встретиться с тобой еще раз. Успеем?

– Почему же нет? Еще три дня или даже четыре, смотря как считать.

– Да, уже скоро… Совсем скоро.

– Но я вернусь, обещаю.

– Не обмани, брат. Ты мне нужен. До встречи. – Кирилл допил вино и поставил бокал на стол. – Сан Саныч, ваш выход!

– Иду-иду, один момент! – залебезил Керенский, вынимая из портфеля пистолет.

Коммуникатор загудел раньше, чем Виктор успел снять немуль.

– Выходи на улицу, – сказал Коновалов.

– Я сейчас не дома, Игорь Сергеевич.

– Я знаю, – ответил куратор и сбросил вызов.

Сигалов торопливо попрощался с Алексеем и выскочил из квартиры. Судя по голосу, Коновалов спешил, но Виктор всё-таки отправился вниз пешком – лифт в доме Шагова он по понятным причинам не любил.

Лимузин куратора припарковался прямо у подъезда, на том самом месте, где в скрипте про арест всегда стояли два полицейских автомобиля. Сигалова эта ассоциация обескуражила, но отступать было некуда, и он направился к машине.

Коновалова внутри не оказалось.

– Садитесь, Виктор Андреевич, – сказал водитель.

– Куда едем? – невинно поинтересовался Сигалов.

– Игорь Сергеевич вас ждет, – на этом разговор был окончен.

Насколько Виктор ориентировался, машина поехала не к центру, а наоборот. Какое-то время он надеялся, что водитель объезжает пробки, но вскоре стало ясно: его везли не в офис.

Сигалов незаметно вытер о сиденье влажные ладони и покрутил головой, рассматривая в тонированных окнах незнакомый район с преобладанием высоких заборов. Автомобиль миновал мощные ворота и въехал на территорию, засаженную соснами. Узкая дорога вела к трехэтажному параллелепипеду, облицованному таким же темным стеклом, как и в лимузине. Не доезжая метров двадцати, машина остановилась.

– Оставайтесь внутри, пожалуйста, – попросил водитель.

– Если мне туда, я могу и сам, – начал Сигалов, указывая на здание.

– Оставайтесь, пожалуйста, внутри! – с нажимом повторил шофер.

Он легонько побарабанил по рулю, как будто ожидал сигнала регулировщика, и тронулся дальше. За мгновение до этого Виктору показалось, что один из осветительных столбиков у дороги подмигнул.

Автомобиль подкатил к строению и, плавно заехав на короткий пандус, остановился.

– Теперь можно выходить, – проговорил водитель. – На улице не задерживайтесь.

Сигалов выбрался наружу и прошел три метра до стеклянной, но непроницаемой двери. Раньше, чем он успел до нее дотянуться, дверь щелкнула и приоткрылась.

Внутри всё было иначе. По холлу, не опасаясь посторонних глаз, расхаживали вооруженные охранники. Их было всего трое, но они умудрялись создавать видимость хаотичного движения. Еще один человек сидел за высокой стойкой администратора, и что-то подсказывало Виктору, что руки этого менеджера лежат скорее на пулеметных гашетках, чем на клавиатуре.

Из-за квадратной колонны вышел Коновалов и, молча поманив Сигалова, направился вниз по наклонному коридору.

– Здрасте еще раз, – растерянно шепнул Виктор, догоняя куратора. – Где это мы?

– Ты просил.

– Я?..

– Носки не рваные? Там разуваться надо будет. Я не стал предупреждать, ты всё равно был в гостях.

– Кстати, да: откуда вы узнали?

– Да брось, Витя. Наивность он мне будет разыгрывать… Вот сюда, налево. – Коновалов дернул его за рукав и торопливо свернул в боковой проход.

После двух автоматических дверей и двух новых поворотов они оказались у жерла массивной трубы диаметром в человеческий рост. Сбоку за столиком сидел скучный тип в зеленой больничной шапочке. Он выставил два пластмассовых лотка, положил в каждый упаковку с бахилами и бесцветно произнес:

– Содержимое всех карманов, пожалуйста. Также обувь, ремни, галстуки, подтяжки.

Сигалов послушно выгреб у себя всё, включая носовой платок, затем разулся.

– Пирсинг, бижутерия, протезы, имплантаты, коронки, – перечислил мужчина.

– Нет, – сказал Коновалов.

– Нет, – повторил за ним Виктор.

– Всё, что могло не войти в этот список, – не сдавался дежурный. – Любые проводники. Вспоминайте, не спешите. Это важно.

– Нет.

– Нет.

– Витя, ты уверен? – спросил Коновалов. – Если останется хоть один металлический волосок, будет больно.

– Так это… Молния у меня в брюках железная.

– Спасибо, что вспомнили. – Тип в шапке протянул Сигалову одноразовые полотняные штаны.

– Тьфу ты, зачем из карманов вынимал тогда… – Виктор отошел к столу и быстро переоделся.

– Что-нибудь еще? – проговорил дежурный.

– Мы готовы, – заверил куратор.

Из трубы раздалось угрожающее волнообразное гудение.

– Идите спокойно, не останавливайтесь, это не опасно.

– Давай вперед. – Куратор подтолкнул Сигалова и пошел следом.

Оказавшись в тоннеле, Виктор почувствовал легкий зуд – сразу везде.

– Потерпи, – проскрипел сзади Коновалов. – У меня тоже нос чешется. Зато, говорят, здесь некоторые болезни даже проходят.

– У меня чешутся уши, – поделился Сигалов, не рискуя оборачиваться.

– Шагай быстрей. Теперь понимаешь, что каждый день сюда не набегаешься?

– Ничего я не понимаю, Игорь Сергеевич.

– Дуралей, к брату я тебя веду. Ты же хотел.

– А почему заранее не сказали?

– И что, ты бы яблок ему принес? Не нужны ему ни яблоки твои, ни ты сам. Это не для него, это для тебя экскурсия. Надеюсь, больше не попросишься.

С облегчением покинув трубу, Виктор остановился перед двумя створками: «Бокс A» и «Бокс B».

– А, – сказал Коновалов и прошел вперед.

За следующей дверью оказалось пустое помещение с огромным бронированным аквариумом в центре – вот там-то, в аквариуме, всё и находилось. Из-за приборов, назначение которых Виктор не представлял даже близко, он не сразу увидел кровать с телом.

– Внутрь не попадем, – сказал куратор.

Сигалов обошел куб по периметру и прижался к толстому стеклу. Кирилл был похож на мумию, из которой высасывали остатки жизни. В разрезы на желтушной загрубевшей коже вползали трубки и провода, но крови видно не было. Бритая голова казалась непропорционально большой, к ней плотно прилегала треугольная металлическая пластина, основанием закрепленная на лбу, а узкой частью уходившая к макушке. Лицо Кирилла ничего не выражало, словно он спал без сновидений, вот только выглядел близнец лет на двадцать старше – из-за худобы и цвета кожи. Он казался смертельно уставшим.

– Всё беспокоится, что его в банку какую-то перенесут, – подал голос куратор. – Прям бредит этой своей банкой. Со временем, наверно, так и будет. Если Закат переживем. А пока врачи говорят, что собственное тело, даже если оно совсем не функционирует, лучшая среда для мозга. Его тут снабжают всем необходимым. Плюс немножко стимуляторов. В меру, в меру! – быстро оговорился Коновалов. – Наркозависимый он будет не нужен. Это как для тебя – чашка кофе или порция виски. Немножко. Иногда.

– Игорь Сергеевич, я не интересовался, но в принципе: пересадка мозга – насколько это реально?

– Если врачи и научатся такому, то не скоро. Мы наводили справки, естественно. Нас приняли за полоумных. Это вы, скриптеры, фантазиями своими головы людям забили, никто уже не понимает, где наука, а где вымысел.

Коновалов прогулялся вдоль прозрачной стенки, зачем-то потрогал едва заметную дверь и отвернулся в сторону, как бы позволяя Сигалову побыть наедине с братом. Это напоминало скорее кладбищенский ритуал, чем больничный.

– Поехали на работу, Витя, – сказал куратор после длинной паузы. – Для тебя есть еще кое-что.

Обратный путь был короче, обошлось без трубы. Сигалов получил свои брюки, переобулся и поспешил за куратором на выход. По дороге к офису оба тягостно молчали. Виктор не выдержал первым:

– Всю ночь мучился, не мог успокоиться. Чем вы зарабатывали в девять лет, Игорь Сергеевич?

– Жалеешь об упущенном времени? – усмехнулся Коновалов. – Акки брутфорсил, что я еще мог делать в младших классах…

– М-м… а можно по-русски?

– Взламывал аккуанты в социальных сетях.

– И как вас в Комитет, интересно, взяли?

– Именно так и взяли. Ну не в девять лет, а позже, когда начались истории посерьезней. Еще какие вопросы, мой юный друг?

– Есть еще один, – покивал Виктор. – Неожиданный и, наверно, глупый.

– И почему я не удивлен…

– Что находится в Мытищах, Игорь Сергеевич?

– Еще раз?..

– Что находится в Мытищах? – повторил Виктор громче и медленней, как для слабоумного старика.

Коновалов это оценил.

– Спасибо, Витя. Ну-у… В Мытищах, очевидно, находятся Мытищи. Тысяч триста человек и сколько-то там домов, деревьев… А ты какого ответа ждал?

– Что-нибудь значимое хотел услышать. Важный объект, не имеющий адреса.

– Значимое, но без адреса… – скептически крякнул Коновалов и, запустив руку во внутренний карман пиджака, вытащил коммуникатор. Против обыкновения, вызывать он никого не стал, а зашел в какую-то базу данных. – Мытищи, смотри-ка, – удивленно протянул он. – А с чего вдруг такой интерес?

– А с чего вы взяли, что я про это спрашивал? – парировал Сигалов.

– Про что «про это»?

– Про то, что вы там нашли.

– Ты знаешь, что я нашел?

– Нет, конечно. Откуда?

– Так, Витя… – раздраженно вздохнул куратор. – А хотя ладно! – Он передумал и убрал трубку обратно. – Сейчас уже доедем, на месте и поговорим.

Коновалов замкнулся и до самого офиса не произнес ни слова. Сигалова разбирало любопытство, но спрашивать еще раз он не решался: куратор всем своим видом показывал, что шутить больше не намерен. Тем сильней Виктору хотелось узнать, что же там такое нашлось в комитетской базе. Про объект без адреса он ляпнул наугад, предположив, что не помнит, куда стремился попасть, потому что Индекс не мог дать точные координаты. Индекс мог только привести его за руку, и Сигалов верил, что добрался бы – по явным или скрытым знакам, – если бы ему в тот раз хватило времени. Он и подумать не мог, что в итоге всё окажется настолько просто. Или непросто?.. Виктор так и не понял, что за объект разыскал по своим каналам куратор.

Не заходя в кабинет, Игорь Сергеевич сразу повел Сигалова на «рабочее место наблюдателя», хотя к комнате с откидными креслами тот так и не привык.

«И уже не успею», – флегматично подумал Виктор.

– Сейчас отправишься на немножко вперед, – выразился Коновалов.

– «На немножко» – это насколько?

– Ну, а сколько нам всем осталось? Немножко, – повторил куратор. – Никому там не мешай, ни с кем не болтай. Просто смотри. Сам всё увидишь.

У Сигалова под ногой хрустнула ветка, и его это огорчило. Хрустеть, хлестать и даже качаться ветки не должны, это признаки чужака. В лесу нужно вести себя так, чтобы он тебя не замечал, тогда и противник не заметит. Еще недавно Виктор это умел, но как только перевелся с военной службы на гражданскую, начал терять навыки, которые нарабатывал годами. Теперь он был подай-принеси, хоть и одевался в бутике на Смоленской. Они все там одевались, вся служба охраны. Отдельная примерочная, понимающие продавцы и никаких забот с оплатой: форма за государственный счет.

Виктор снова наступил на ветку, но лишь цыкнул зубом: черт с ней, плевать. Остальные пятеро тоже не разбирали дороги – загребали ногами листья, сбивали мухоморы и с шумом продирались там, где можно было пройти неслышно. В одинаковых черных свитерах и серых куртках, в одинаковой обуви, каждый с розовой гарнитурой за левым ухом – они углублялись в лес, и Виктор шел вместе с ними. Он даже знал их имена – всех пятерых, и своё тоже.

Димон и Димыч вели кого-то с мешком на голове. Ясное дело, они были тезками, но обращаться по имени-отчеству слишком длинно, а по фамилии не положено. Так и получилось: Димыч и Димон, надо же их было различать. Почему-то их всегда посылали парой. Сигалов не знал, как появилась эта традиция, но если была работа для двоих, никто не сомневался: пойдут Димон и Димыч. Сейчас они вели какого-то мужика – тот не сопротивлялся, но при каждом случае норовил споткнуться и обмякнуть. Весил он немного, справиться с ним можно было и в одиночку, но зачем, когда есть Димон и Димыч?

Сигалов мотнул головой: это было что-то новенькое, Индекс взял его в оборот с первой секунды.

Еще два охранника несли просто мешок – без человека, но с чем-то округлым и увесистым внутри. Камень, вспомнил Виктор. Там лежал камень, он сам выбрал его на старом карьере, а потом долго счищал ножом налипшую глину, чтобы не испачкать куртку. И всё равно испачкал, но пёс с ней, с курткой. Зато сейчас он шел налегке – он и еще Вовчик, но тому было не положено напрягаться. Вовчик никогда ничего не делал руками, он прикрывал Александра Александровича – всегда и везде. Прикрывал даже от своих.

Керенский шел позади, безмятежно оглядывая верхушки деревьев и щурясь на пробивающееся сквозь листья солнце. Кажется, он разговаривал сам с собой, его тонкие усики забавно двигались из стороны в сторону.

Под подошвой чавкнуло, и след в моховом ковре начал наполняться водой. Виктор давно отметил, что они спускаются к низине, но не думал, что придется лезть в самую топь. Мужчина с мешком на голове промок и запричитал, Димыч заткнул его тычком под ребра.

Болото было всё ближе. Ноги погружались уже не в сырой мох, а прямиком в холодную воду. Где-то застучал дятел, и Керенский, словно принял этот сигнал, распорядился:

– Вон туда, на кочку.

Димон и Димыч доволокли пленника до покатого бугра и сдернули с него мешок.

Это был Лаврик.

Охранники отвернулись в разные стороны – все, кроме Димона и Димыча, которые удерживали Лаврика на коленях. Сигалову тоже пришлось развернуться, но он, как мухлюющий в «прятки» ребенок, встал под углом и продолжал поглядывать на кочку.

Александр Александрович подошел к Лаврику, и Виктор вдруг обнаружил, что они дьявольски похожи – не лицами, а телосложением, пластикой.

– Ты понимаешь, что сейчас будет, – сухо произнес Керенский. – Ты понимаешь за что.

– Дядя Саша… – всхлипнул Лаврик. – Дайте мне… Дайте шанс! Я хоть в монастырь, хоть куда!

– Сначала я делал вид, что ничего не знаю. Потом мне пришлось тебя прикрывать. А потом?.. Дальше что?! Это мне урок, Лаврентий. Мне, не тебе. А с тобой-то… – Александр Александрович тягостно вздохнул. – С тобой давно всё кончено. Ты с детства был шакалом, и если бы я не поклялся твоему отцу…

– Дядя Саша!.. Последний раз! Ну последний!

Охранники упорно любовались деревьями, никто ничего не замечал. Даже Димыч с Димоном смотрели куда-то вверх. Сигалов поймал себя на мысли, что лучше бы ему загрузили одного из них – Димона или Димыча, без разницы. Как бы он хотел сейчас оказаться на их месте, с каким удовольствием он держал бы Лаврика и чувствовал – чувствовал бы, как тот трясется. Левашова и Максимова Виктор не знал, но вот за Майскую… За убийство Милы Сигалов придушил бы Лаврика сам.

– Я многое обещал твоему отцу, – сказал Керенский. – И многое выполнил. Но одного не сумел. Я дал слово сделать из тебя человека, Лаврентий. У меня не получилось…

Он сделал шаг назад и сунул руку в карман.

– Спасите!.. – сипло крикнул Лаврик.

– Не будь таким жалким.

Александр Александрович поднял пистолет. Димон и Димыч отстранились от пленника, чтобы их не забрызгало кровью. Сигалов опустил глаза. Несколько секунд он ждал выстрела, но выстрела всё не было. Он посмотрел под ноги и осторожно покосился на Керенского – тот так и стоял с вытянутой рукой.

– Костик! – позвал Александр Александрович.

Виктор встрепенулся, обращались к нему.

– Осилишь?

– Сделаю, Сан Саныч.

– Я, похоже, и тут не справился… – бессильно произнес Керенский и, спрятав оружие, пошел обратно к дороге.

Сигалов достал из наплечной кобуры пистолет, приблизился к Лаврику сзади и лишь потом клацнул предохранителем – чтобы тот услышал.

– Нельзя так… – заныл Лаврик. – Это беспредел…

– Это радость, – шепнул Виктор и выстрелил ему в затылок.

Димон тут же накинул Лаврику мешок на голову и затянул горловину.

– Вон до тех березок, а за ними омут, – деловито проговорил он. – Работаем.

Тело подхватили под мышки и потащили через открытую проплешину, заросшую высокой травой. Воды там оказалось почти по колено, но грунт был твердым. Еще двое охранников несли мешок с камнем. Вовчик и Керенский уже скрылись за деревьями.

– Костик, и сколько ты таких в своем спецназе исполнил? – поинтересовался Димыч.

– Много будешь знать – кровью будешь ссать, – беззлобно огрызнулся Сигалов.

– Правда, Димыч, ты нашел, о чем спрашивать, – вступился Димон.

– А что такого? С этой мразью давно надо было кончать. Не знаю, чего Сан Саныч тянул.

– При чем тут Сан Саныч? – возмутился Димон. – Надо же всех сразу накрывать, а одного – какой смысл?

– Не в этом дело, одного или не одного, – пропыхтел сзади Алик, надрывавшийся с мешком. Камень действительно был тяжеленный, Виктор не схалтурил. – Это Сан Саныч по-родственному с Лаврентием решил. Не в полицию же его везти.

– Так они всё равно всех положили – и банду, и Движение.

– Ну так Лаврентий всех и сдал: бухгалтера своего, инженеров, охрану – всех до единого. А Сан Саныч уже с полицией поделился. Он последнюю неделю сам не свой, как будто старые долги закрывает подчистую. Тьфу-тьфу, не сглазить…

– Точно, долги! – вскликнул Олег, помогавший с мешком Алику. – Мне вчера сотню вернул. Брал еще в прошлом году, я и не думал, что отдаст. Он тогда ради смеха как бы сказал: «Олежка, займи сотню до получки». А вчера возвращает и говорит: «Ты тоже рассчитайся, если кому должен». Что за дела, парни?

– Какую банду, какое Движение? – Сигалов остановился и бросил ноги Лаврика в воду. – Кто кого положил?!

– Ну что вы как маленькие, – надменно улыбнулся Димон. – Хрычи из «Гипностика» на ночной пресс-конференции ясно сказали: это просто бизнес.

– Я спрашиваю: кто кого положил?!

– Полиция. Всех. Некоторых снайперы выбивали. Ты где был, Костик? Проспал?

– Лаврентий и на Движение их вывел?

– При чем тут Движение? После блэкаута они себе сами приговор подписали. Всю неделю обещали мегашоу и вот, учудили… Идиоты же.

– Какой еще блэкаут, вы о чем?

Сигалов, кажется, не сказал ничего странного, но четверо сослуживцев посмотрели на него как на больного.

– Ты что, Костик, разыгрываешь? – спросил Димыч.

– Это у него юмор такой, – подтвердил Димон.

Ответить Сигалов не успел. Рядом с креслом стоял куратор, чуть запыхавшийся, в руке он держал снятый с Виктора немуль.

– Рано, Игорь Сергеевич…

– Наоборот. Отвлекли, пришлось отойти.

– Какое число мне сейчас загружали?

– Будущее, Витя. Этого еще не случилось. Но ты видел людей? Видел?

– Да.

– Значит, это уже определено. Так всё и произойдет.

– Какое число? – повторил Сигалов.

– Я думал, ты выразишь… Ну, немного удивления, немного благодарности. Керенский это сделает не ради тебя. Но он это сделает, он уже решил, когда и во сколько, иначе как бы тебе загрузили точное время?

– Я понял, понял… – Виктор посидел ссутулившись и растер лицо руками. – Не знаю, случайно так получилось или это задумка Сан Саныча, но вы передайте, что лучшего я и ожидать не мог. Только я сейчас о другом, Игорь Сергеевич. Мне надо знать, какое это было число. Вернее, будет. Для меня это важно.

– А что для меня важно, тебя не волнует? Для меня, для проекта, для человечества, прости за пафос. Не волнует ни капли?

– Я весь к вашим услугам, но сначала…

– Никаких «сначала» и никаких «но»! – внезапно заорал куратор. – Хватит уже условий! Ты, щенок драный, ты что о себе возомнил, а?! В игры играешь тут? Миллионы человек подохнут, остальные буду жить как волки, будут деградировать, будут жрать друг друга – такие сведения тоже есть! Для тебя это всё – казиношная фишка? Козырная карта?

Побагровевший Коновалов прошелся мимо двери от стенки до стенки, словно демонстрируя, что выпускать Виктора не намерен.

– Чего ты добиваешься, ну? Давай, скажи в открытую! Может, сторгуемся?

– Зачем торговаться, я бы отдал даром, – признался Сигалов. – Но мне нечего предложить, Игорь Сергеевич. У меня нет ответа на ваш вопрос.

– Подумай сам: человек, спасший всю Землю… Звучит не просто гордо, это такая слава, которой на внуков и правнуков хватит! Монументов из чистого золота не обещаю, но, в общем, как-то так. А может, и поставят парочку, чем черт не шутит. А?.. Мы всё равно найдем решение, если оно существует. Но почему ты не хочешь помочь, Витя?!

– Да за кого вы меня принимаете? – Сигалов, не выдержав, тоже перешел на крик. – За второго Кирилла? Я, как и вы, ничего не знаю. Но я тоже работаю, я тоже ищу! Игорь Сергеевич, назовите дату, я вас прошу. Какой день мне загружали?

Коновалов прекратил бороздить комнату и сунул руки в карманы брюк, из-за чего застегнутый пиджак стал похож на мешок с камнем.

– Твой бункер затопят, сегодня же, – произнес он с ледяным спокойствием.

– Какой еще бункер?! – взвыл Сигалов.

– В Мытищах, Витя. Объект без адреса. Центр раннего оповещения. Бункер связи попросту. Его затопят, ты не сможешь укрыться в этой норе. Сколько ты там планировал просидеть – месяц, два? Но ведь Закат будет длиться годы!

– Да вы… – Виктор запнулся, дальше рвался только мат, ни одного приличного слова для куратора у него не осталось.

Сделав несколько глубоких вдохов, он всё же попробовал продолжить:

– Вы, Игорь Сергеевич, мозг, видать, уже на пенсию оправили. Если это моя секретная нора, зачем я у вас про нее спрашивал?! Я бы сейчас консервы туда завозил, если бы собирался там пересидеть.

– Нор у тебя может быть несколько: одна реальная, а остальные для отвода глаз, ложные цели. Но мы найдем их все, не сомневайся! Ты разделишь судьбу человечества, поэтому тебе придется с нами работать.

– Да я и не увольняюсь! Мне на колени падать, чтобы вы меня услышали, или драться с вами? Я работаю, – тихо сказал Виктор. – И спастись единолично я не надеюсь. Почему вы мне не верите?

– Потому что ты не всё рассказываешь.

– Мне нечего пока рассказать. Я нащупал, я уже практически держу в руках… – Сигалов проиллюстрировал это хватательными движениями и тут вспомнил, как Кирилл раскрыл ему фокус с исчезающей пепельницей. – Почти держу, но не могу понять, что это такое! Подробнее про бункер можно? Про мой бункер, – с сарказмом уточнил он.

Коновалов вздохнул и сел рядом.

– Резервный центр системы раннего оповещения. Такое раньше любили строить в Подмосковье, а Мытищи тогда еще не были частью Москвы. Оборудование давно демонтировано, коммуникации законсервированы.

– Это вы по связь?

– И про нее тоже. Там еще оптоволокно проложено, но вроде хорошее.

– Значит, в сеть оттуда выйти реально? Тогда это не просто бункер. Его можно использовать как командный центр.

– Оборудование вывезено, говорю же. Вообще-то, да, ты прав. Но какой смысл? Выйдешь оттуда в сеть, и что? Прочитаешь молитву, и с неба посыплется черный снег?

– Не знаю… – Виктор бездумно пошаркал подошвами. – Может, так и есть – ложная цель, как вы сказали… Да может, вообще не бункер! – оживился он. – Вы же сами мне голову задурили своим бункером! Я только спросил, что в Мытищах не имеет адреса, а вы мне сразу: бункер!

– Опять ты что-то мутишь, Витя…

– И еще: какое число вы мне сейчас загружали?

– Слушай, неужели тебе так важно, когда будет покончено с Лавриком? Тридцатого мая. Доволен?

– Спасибо, Игорь Сергеевич! – жарко произнес Сигалов, но вдруг задумался: тридцатого мая охранники Керенского будут обсуждать неведомый блэкаут и последовавшую за ним расправу над Движением. Только они не уточняли, когда, с их точки зрения, всё это произошло: день назад, или два, или… Это могло случиться сегодня – через час или с минуты на минуту. И еще они говорили о снайперах! Или нет, про снайперов было сказано в связи с бандой Лаврика? Бухгалтеры, инженеры… Виктор не мог вспомнить, всё смешалось: и Лаврик, и Движение, и какая-то пресс-конференция… Какая, на хрен, пресс-конференция?! Слова «Движение» и «снайперы», столкнувшиеся в одной фразе, ввергли Сигалова в ужас. Мысль о том, что кто-то, лежа на крыше, может целиться в Мальвину, заставила его впиться ногтями в обивку кресла.

Виктор вскочил, дошел до двери и отчаянно посмотрел на Коновалова.

– Мне надо бежать. Прямо сейчас.

– Я так и понял, – скорбно ответил куратор.

– Не знаю, как это выглядит…

– По-скотски.

– Я с вами, Игорь Сергеевич. И как только я всё выясню…

– Так сразу и позвонишь, – уверенно произнес Коновалов.

Сигалов уже собрался выйти, но снова повернулся к куратору.

– Вы мне всё-таки не верите… Обидно.

– Нельзя сказать, что я тебе не верю. Но сомнения есть. Просто не дай им подтвердиться. Не используй свое особое положение, тебя это не спасет. Судьба у всех будет одна – и только так.

Виктор выбежал на улицу, бешено размахивая рукой, словно пытался остановить все такси в районе. Вторая рука была занята коммуникатором.

Шагов ответил не сразу.

– Просвети меня скорей, железный гуру, – выпалил Сигалов. – Блэкаут – это что еще за фигня?

– Полный или сетевой? – уточнил Алексей.

– Сетевой.

– Ну, это гипотетическая критическая перегрузка общей сети… – неспешно начал Шагов.

– «Критическая, гипотетическая»! – передразнил Виктор. – Ты мне статью, что ли, зачитываешь?

– Нет, рассказываю по памяти.

– В энциклопедию я и сам могу зайти. Погоди!

К тротуару подкатила машина, и Сигалов запрыгнул внутрь.

– Лёха, адрес твоей работы, быстро!

– Так я же не на работе сейчас, – помявшись, ответил Шагов.

– Не важно. Просто адрес.

Алексей назвал улицу и дом, Сигалов пулеметом повторил для таксиста.

– Дальше про блэкаут. Только покороче, Лёха!

– Это ситуация, при которой вся вычислительная мощность сети оказывается занята, а новые задачи продолжают поступать. И все сервера виснут.

– И чем это грозит?

– Да ничем особо. Потеряем процессы, висящие в оперативной памяти, но это не смертельно.

– А легко перегрузить сеть?

– В теории или на практике?

– Хватит балаболить, Лёха, сейчас не время!

– Я не балаболю. Тебе зачем это надо? Креатив про сеть сочинять собрался или что?

– Или что.

– Значит, говорим о практике, – решил Алексей. – Тогда невозможно. Иначе школьники блэкаут нам устраивали бы по два раза на дню. Это же весело, не правда ли.

Виктор попытался сосредоточиться, но в суматохе никак не получалось.

– А если поумней подойти? – спросил он. – Если не школьники?

– Да хоть кто. На твоей памяти блэкауты были?

– Нет, кажется… – растерялся Сигалов.

– Не «кажется», а точно не было. Простые парни, как я, присматривают за миром. Пока мы на страже, Земля может спать спокойно. Вот теперь шучу, да. Мы почти ни при чем, сеть сама о себе заботится и не позволяет себя перегружать.

– Ты ручаешься, что блэкаут невозможен?

– Я гарантирую это.

– Спасибо, Лёх… – Сигалов сбросил вызов и постучал себя трубкой по ноге.

– Уже не спешим? – спросил таксист, понимающе глядя в зеркало.

– Постойте, дайте подумать…

Водитель воспринял ответ буквально и зарулил на парковку у торгового центра.

Виктор, покусывая кулак, сидел в позе роденовского «Мыслителя», хотя, кроме позы, от мыслителя в нем ничего не было. Мысли разбредались бестолковыми барашками. Скоро полиция проведет аресты участников Движения за то, что они вызвали блэкаут, который возможен только в теории… «Всех положат» – набатом стучало в висках. Сигалов не сразу сообразил, что это ухают басы в соседнем автомобиле. Молодой человек за рулем дожидался кого-то из магазина и попутно насиловал окрестности своей музыкой. Окна в такси были закрыты, но бас всё равно прорывался – и долбил, долбил Виктора по голове.

Трек закончился, и Сигалов попробовал снова сосредоточиться, но тут услышал:

«Активисты Движения против зомбирования объявили о готовности провести новую акцию. Они давно будоражили сеть туманными намеками, и сегодня наконец-то стали известны некоторые подробности».

Виктор ткнул в кнопку стеклоподъемника и, проклиная медлительный механизм, открыл дверь.

«Название заявленной акции – Светопреставление. Необходимо заметить, что многие произносят это слово неправильно, вставляя в него звук «д». В результате получается некое «представление света», что можно понимать как фейерверк или салют. На самом же деле звук «д» здесь отсутствует, это не «представление», а «преставление» – устаревшее обозначение смерти. Таким образом, Светопреставление – это вовсе не световое шоу, как кажется некоторым нашим слушателям, а гибель мира. Активисты Движения против зомбирования сообщили, что Светопреставление состоится на закате, однако нам удалось выяснить…»

Молодой человек убавил громкость и вышел из машины, встречая подругу с сумками.

– Верни! Верни радио! – потребовал Сигалов. – Что она бурчит? Не слышу! Ты слышишь? Что они выяснили? Что она говорит? Где? Когда, во сколько?

Парень укладывал сумки в багажник, строго поглядывая на Виктора и раздумывая, содержат ли его бессвязные выкрики повод для драки, или клинического идиота можно игнорировать без потери авторитета. Решив, что можно, он вернулся за руль и вместе со счастливой подругой укатил прочь.

Виктор медленно прихлопнул дверь и некоторое время таращился на пустое парковочное место, пока его не занял малиновый «Ледибаг».

– Поедем дальше, – попросил он, закрывая окно.

– Что-то изменилось? – сочувственно произнес таксист.

– Наоборот.

Сигалов непонимающе посмотрел на трубку в руке и снова вызвал Шагова.

– Лёха, ты мне снова нужен.

– Мы, инженеры, всегда и всем…

– Брось трепаться. Выкладывай теорию. Про блэкаут.

– Значит, всё-таки креативишь, – с удовлетворением отметил Шагов. – Так бы сразу и сказал. У меня, кстати, есть интересный сюжет…

– Лёха!.. – простонал Сигалов.

– Ладно-ладно. Теоретически вызвать блэкаут очень просто: нужно выполнить всего два условия. Первое – непосильная задача.

– Насколько она должна быть сложная?

– Дело не в сложности, а в том, чтобы выполнение этой задачи автоматически ее усложняло.

– Как-то я не очень это представляю…

– Ага. Забыл, что с гуманитарием разговариваю. Ну вот тебе пример: ты проводишь перепись населения в каком-то городе, ходишь по домам и заполняешь анкеты. Но каждый раз, когда анкета оказывается заполнена, в городе рождаются еще два человека, а срок выполнения у тебя остается тот же. Смекаешь, нет? Чтобы успеть, тебе приходится работать быстрее, а работа не кончается, ее на каждом этапе становится всё больше. Какой бы ты ни был шустрый переписчик населения, однажды ты дойдешь до предела своих возможностей. И даже если в городе миллион таких переписчиков – количество не имеет значения, главное, что оно не бесконечно. Картина всё та же: чем больше вы работаете, тем больше у вас возникает новых задач. Сколько бы у вас ни было ресурсов, рано или поздно они закончатся. В случае с сетью это займет минуты, а то и секунды.

– Теперь более-менее ясно. Кажется.

– На самом деле поставить такую задачу много ума не надо. Люди их создают сплошь и рядом – по ошибке, конечно. Поэтому для блэкаута важнее второе условие: доступ. Чтобы заставить сеть выполнять непосильную задачу, нужны, грубо говоря, права верховного администратора, который скажет: «Я знаю, что задача некорректная, но ты ее всё-таки выполняй, я приказываю». Локальную сеть завалить таким образом – раз плюнуть. А общую нельзя.

– Почему?

– У нее нет верховного администратора. Никто не может сказать всем птицам в мире: «А ну-ка, летите влево». С сетью такая же петрушка, у нее нет хозяина. Так что, Витёк, придется тебе поднапрячь фантазию, – неожиданно закончил Шагов. – Но ты справишься, я в тебя верю.

– Ты о чем это?..

– Ну ты же скрипт сидишь сочиняешь. Как будто я не допер! – Алексей хрипло рассмеялся. – Если что, обращайся. Бутылку я твою уже открыл, вези новую.

– Будет тебе новая, – бросил Сигалов. – Мы можем ехать побыстрей? – спросил он у водителя.

– Уже нет смысла, – обронил тот.

– Это почему?! – Виктор спрятал коммуникатор и нервно побарабанил по коленям.

– Мы на месте, – сообщил таксист.

По адресу, который назвал Шагов, стояли четыре офисных здания, но Виктора интересовали не они. Через угловой проход открывался большой внутренний двор, в котором могли разместиться хоть два манифестанта, хоть двести. Сигалов пробежался по дорожке и, оказавшись внутри, зарычал от злости. Люди были, митингов не было. Он снова достал трубку.

– Лёха, где тут демонстрация?!

– Какая демонстрация и где – тут? – Судя по голосу Шагова, от бутылки «Джека» уже ничего не осталось.

– Ты говорил, что возле твоей работы всё время толкутся люди из Движения.

– А! Ну да. Не у работы, а по дороге. И не всегда. А так – да, всё время.

Виктор бессильно присел на корточки возле газона и, не удержав равновесия, завалился на спину. Трава была мягкой, вставать не хотелось.

– Я из-за тебя убил около часа, – сказал он, глядя в небо. – Может, у меня всего-то и был час… А может, и столько не было. Ведь они пойдут на опережение, это ясно.

– Кто? – икнул Шагов.

– Те, кто положит всех.

– Ты кого там ищешь?

– Кого-нибудь из Движения.

– У них же свой портал открылся.

– Там нет ни адресов, ни номеров, я смотрел.

– А Мальвина твоя?

– Она не отвечает.

– А люди из твоей компании? Уж они-то могли бы…

– Если к ним обратиться, станет только хуже. Хватит перебирать варианты, я не тупее. У меня был единственный шанс – приехать сюда и застать тех обормотов, про которых ты рассказывал. Но ты не предупредил, что «возле нашего офиса» означает «где-то по дороге», а «каждый день» – это на самом деле «не всегда».

– Я не знал, что ты так дословно воспримешь… Ну всё равно можно же что-то придумать, – неуверенно проговорил Шагов.

– Придумай. Только проспись сначала. – Сигалов выключил трубку и откинул руку в сторону. И ударился пальцами о чей-то ботинок.

Рядом на газоне кто-то стоял. Узнать человека, глядя снизу вверх, было сложно, и Виктор поднялся, не понимая зачем. Лицо парня выглядело странно знакомым, но вспомнить его не удавалось. Молодой человек мог играть на гитаре в любом парке – такое он производил впечатление.

– Ты Сигалов, тот самый? – осведомился он.

Это был второй раз в жизни, когда Виктора узнали на улице. И это было приятно – даже сейчас, в такой момент.

– Дать автограф?

– Не-е, я скрипты не гоняю.

– Тогда в чем проблема?

– Это у тебя проблема, – сочувственно проговорил незнакомец. – Пойдем со мной. – Не дожидаясь ответа, он двинулся к черному микроавтобусу возле дорожки.

– Какого… – возмущенно начал Сигалов, но посмотрел ему в спину и умолк.

Со спины Виктор его опознал. Этот самый парень был с Мальвиной на площади Чехова во время первого свидания. Сигалов его и не видел толком, лишь сверлил взглядом спину, когда он уходил.

– Тебе повезло, мы уже сворачивались, – сказал незнакомец. – Случайно тебя заметил.

– Случайно, – многозначительно повторил Виктор. – Но я всё равно рад, потому что…

– А я-то как рад. – Молодой человек внезапно развернулся и ударил Сигалова костлявым кулаком в живот.

Виктор задохнулся, но отметил, что удар был далеко не пушечным, и уже собрался прописать ответочку в нос, когда створка черного вэна сдвинулась в сторону, и на асфальт спрыгнули еще двое. Вот это было и впрямь неожиданно. Хотя, если вдуматься, человек предупредил, что они куда-то собирались, имея в виду множественное число. Эти и другие мысли успели пронестись в голове у Сигалова, пока трое студентов выколачивали из него душу в тесном пространстве между микроавтобусом и джипом. По лицу его, однако, не били. Можно сказать, они вели себя благородно – в некоторой степени. Когда Виктор потерял способность твердо стоять на ногах, экзекуция прекратилась.

– Я надеюсь, ты понял, что это было, – отдышавшись, бросил незнакомец.

– Скрипт не понравился? – проскрежетал Сигалов.

– Вот, кстати, да! – Второй активист схватил его за руку и восхищенно потряс. – Скрипт отличный, спасибо!

– Автографы точно не нужны? – угрюмо спросил Виктор. – Обращайтесь, распишусь на рылах.

Он невольно заглянул в микроавтобус и обнаружил внутри моток ткани с двумя торчавшими древками.

– Транспарант ваш? Вы на самом деле тут демонстрацию проводите?

– Это пикет, а не демонстрация.

– Зря на Лёху наехал… – пробормотал Виктор.

– Нет, ты правда не понял?! – воскликнул заводила. – Ну ты и дуб. Джульетта уже неделю опухшая ходит!

– Какая Джу… Ах, Мальвина! Почему опухшая?

– От слез, урод, – подсказал второй активист.

– От чего?.. – Виктор потерянно присел на порожек вэна. – Она плачет?..

– Нет, хохочет она!

Сигалов решительно встал и подергал переднюю дверь.

– Поехали, живо! – распорядился он. – Быстрее! У вас же есть штаб-квартира, или как вы ее называете, я не знаю. Сарай, каптерка на теплотрассе – что там у вас? Где вы собираетесь?

– Ты ей не нужен.

– Я вам всем нужен! – Виктор уселся рядом с водительским местом и между прочим отметил, что новый немецкий вэн не очень-то вяжется с теплотрассой. – Я серьезно, времени нет!

Вожак обошел машину спереди и открыл его дверь. Сигалов решил, что сейчас его станут вытаскивать на улицу, и намертво вцепился в сиденье, но активист лишь захлопнул дверь плотнее и вернулся за руль.

– Куда едем-то? – спросил Виктор. – Далеко?

– Не близко. В Мытищи.

У Сигалова появилось ощущение, что он уже знает, где окончится путь. И ощущение это не проходило всю дорогу – пока микроавтобус не остановился возле убогого панельного здания с вывеской «Аналоговая библиотека». Сверху кто-то намалевал краской «Последняя», что никак не добавляло учреждению респектабельности.

Спасти библиотеку было уже невозможно. Зайдя внутрь, Виктор закашлялся от удушливого запаха пыли. Масляная краска на стенах вспучилась крупными струпьями. Там, где пузыри прорвались, была видна сырая штукатурка с зеленоватыми узорами грибка.

Из мрачной анфилады слышались приглушенные голоса, в том числе женские, и Сигалов быстро пошел вперед. Его окружали стеллажи с потрепанными корешками книг, к которым не хотелось даже прикасаться.

В читальном зале сидело человек двадцать – разбившись на три группы, люди что-то негромко обсуждали. Здесь было несколько студентов, таких же, как и те, что приехали с Виктором, была пара интеллигентных пенсионерок, еще какие-то неприметные физиономии. Мальвины не было.

– Это Сигалов, автор нашего скрипта, – представил его активист.

В читальном зале раздались жидкие аплодисменты, все повернулись к Виктору.

– Вам нужно уходить отсюда, – отрывисто произнес он. – И забудьте о своем Движении, его больше нет.

На лицах отразилось разочарование, присутствующие ждали от него чего-то другого.

– Вы слишком дорого заплатите за свой блэкаут! Пока не поздно, уходите!

– За свой, простите, что?.. – спросила какая-то старушка.

– За светопреставление.

– Мы готовы к штрафам, мы уже нашли адвоката и собрали деньги. Мы готовы ко всему.

– Какие штрафы?! – в ужасе прокричал Сигалов. – Вас расстреляют при захвате!

– Такого вздора я еще не слышала. Вы, молодой человек, заигрались и потеряли связь с реальностью.

Читальный зал загудел.

– Вот это – реальность? – Виктор махнул рукой на неровные стеллажи. – Это… Это же… Куда ты меня привел?! – рявкнул он на активиста.

– Мы поздороваться остановились, а вообще, нам дальше, – показал тот на узкий коридор.

Виктор бросился вперед, толкнул дверь и очутился по другую сторону здания, в каком-то захламленном пространстве. Сюда же выходил хозяйственный двор овощной лавки, терпевшей, судя по амбре, колоссальные убытки. Вокруг был только неровный забор, покосившиеся стальные ворота и – ни души. Сигалов устремился к воротам. Снаружи оказалась узкая асфальтовая дорога, опоясывавшая склады и служебные территории магазинов. За этой улицей без названия начинался огромный пустырь, упиравшийся в далекую новостройку.

В паре сотен метров от дороги стояли два контейнера, вокруг копошились какие-то люди.

– Да, да, – подтвердил активист. – Она там. Но лучше бы ты ее не трогал, скриптер. Если снова ее расстроишь, нас не затруднит объяснить еще раз.

«Втроем даже ребра сломать не смогли, – отважно подумал Сигалов, пускаясь в забег по пересеченной местности. – Всё здоровье на книжки угробили, рыцари буквы и пыли».

Виктор кривил душой: бока у него ныли изрядно, и внутри что-то ёкало, с каждым шагом всё сильней. Но с каждым шагом Сигалов был всё ближе к Мальвине, поэтому он не останавливался до тех пор, пока не дотянулся до ее плеча.

Она вздрогнула и обернулась. Посмотрела на его ладонь, потом в глаза и молча сбросила руку.

– Ну вот что, – строго сказал Виктор. – Это всё оставим на потом. А сейчас мы просто уедем отсюда. И все эти люди тоже. Пацаны, расходимся! – объявил он.

На него даже не взглянули. Несколько человек продолжали выгружать из контейнеров старые автомобильные покрышки. Двое мужчин разносили лысую резину по размеченной колышками площадке. Работали они быстро и слаженно, на первый взгляд могло показаться, что они заняты чем-то осмысленным. Мальвина стояла в сторонке и изредка снимала эту деятельность на коммуникатор.

Над башенными кранами вдалеке пролетел вертолет, полицейский или нет – на расстоянии Сигалов не понял. Он обошел Мальвину и встал прямо перед ней. Она попыталась отодвинуться, но Виктор ей не позволил.

– Где ваши специалисты? – спросил он.

– Какие еще специалисты? – нехотя отозвалась Мальвина.

– По обрушению сети. Инженеры, кодеры и все остальные.

– Сигалов, уймись, – неприязненно проговорила она.

– Там старухи в избе-читальне, я даже не пробовал их убедить. Но тебя обязан. Это ваше шоу, которым вы собрались привлечь внимание, оно будет воспринято совсем не так. Потому что есть кое-что такое, чего вы не знаете. Никто не знает. Но те, кто знает, запишут вас в террористы и поступят с вами как с террористами. Потому что вы на самом деле угрожаете всему человечеству!

Мальвина отклонилась в сторону и, выставив трубку, крикнула:

– Вадик, улыбнись! Повыше колесо подними, ты ведь можешь!

– Наверно, нескладно вышло, – пробормотал Сигалов. – Но я не успею всё объяснить. Если начинать с самого начала, это займет…

– Ванечка, теперь ты! – Мальвина снова вывернулась, чтобы сделать еще один снимок. – Давайте вдвоем! Нет, так Пашку не видно!

– Что они делают? – Виктор нервно оглянулся.

– А ты что здесь делаешь?

– Я? Ничего… Как всегда.

Он посмотрел под ноги и лишь сейчас заметил, что стоит в луже. И мгновенно вспомнил, как тащили к омуту убитого Лаврика. Из всей жизни, из всех впечатлений почему-то всплыло именно это – фрагмент скрипта, загруженный от лица другого персонажа. Наверно, это было неспроста, наверно, он за что-то расплачивался. Он только не мог понять за что.

Сигалов взял Мальвину за талию, нагнулся и резко завалил ее себе на плечо, как мешок с картошкой. Затем встряхнул, укладывая поудобней, и направился обратно к библиотеке.

Он думал, Мальвина будет брыкаться, но она не сопротивлялась. Только тихо спросила, когда он прошел уже метров двадцать:

– Чего творишь-то?..

– Всех я спасти не могу. Только тебя. А ты можешь спасти остальных. Скажи им, пусть разбегаются. Светопреставление вам не простят.

– Да что в нем такого? Это мелкое хулиганство, мы с адвокатом консультировались. Будет штраф, переживем.

– Будет спецназ, и он всех положит.

– За что?! За костер на пустыре?

– А как же светопреставление?

– Это оно и есть. До вечера выложим покрышки, когда стемнеет – подожжем.

– И зачем? – буркнул Сигалов.

– Тебе длинный ответ или короткий?

Виктор поднял голову – до ворот было еще далеко.

– Длинный, – сказал он.

– Горящий логотип «Гипностика» будет виден даже из космоса. Его заснимет куча спутников. Завтра всё это будет в сети.

– Поддержка бренда? Ясно… «Гипностику» рост акций, Движению бесплатная реклама. И еще так, на карманные расходы.

– Они восстановят библиотеку.

– Ради чего?

Мальвина промолчала.

– Не устал? – спросила она еще через полсотни шагов.

– От тебя – нет.

Под ребрами что-то отчетливо пульсировало, и Сигалов решил, что это, должно быть, селезенка, хотя он понятия не имел, где она находится.

– Позвони своим, пока не поздно, – сказал Виктор. – Пусть всё отменят.

– Они не послушают, я им не начальница.

– А кто ты им?

– Да никто, сочувствующая девушка со связями.

– Они тебя любят, они молодцы. Несмотря на то, что идиоты.

– Почему идиоты? Что ты к этим покрышкам привязался?

– Да если бы к ним… Про покрышки знаешь только ты, несколько мужиков и бабуля в библиотеке. А Комитет видит не костер на пустыре. Комитет видит блэкаут.

– Почему?

– Потому что Индекс так показывает. А Индексу верят больше, чем тебе. Так и задумано, поняла?

– Ни слова, – призналась Мальвина.

Виктор пересек пустую дорогу, прошел через ворота и оказался в пахучем дворе.

– Дальше я сама.

– Нет, – отрезал он.

– Я бы еще повисела вниз головой, но не хочу, чтобы в библиотеке видели.

– Самому туда неохота. – Сигалов свернул к эстакаде овощного магазина.

Когда он с Мальвиной на плече появился в торговом зале, два продавца и три покупателя сначала растерялись, а потом устроили овацию.

– Я сегодня прям звезда, – заметил Виктор.

Он с удовольствием бы раскланялся, но сил оставалось только на то, чтобы кое-как переставлять ноги и удерживать на плече ношу.

Сигалов прошел магазин насквозь и встал на тротуаре.

– Вытяни руку, мы ловим такси, – сказал он.

– Куда едем?

– Подальше отсюда.

– А если ты неправ?

Виктор присмотрелся к барражирующему в небе вертолету.

– Я прав.

Таксисты этот район, похоже, не любили. Сигалов невольно вспомнил, как лихо он тормознул на дороге кроссовер – в тот раз, когда у него был пистолет. Тогда он тоже увозил Мальвину, и это было одним из самых светлых воспоминаний… Хоть и таким же ненастоящим, как большинство других.

Достав свободной рукой коммуникатор, он пролистал список контактов.

– Ну всё, отпусти, уже не смешно, – попросила Мальвина.

– Я и не смеюсь. Отпущу, когда буду уверен, что ты едешь со мной.

Коновалов ответил так быстро, что наверняка услышал окончание фразы.

– Хорошо, что позвонил, я сам уже собирался. – Голос куратора Виктору не понравился.

– Игорь Сергеевич, я нашел ответ.

– Любопытно, просвети.

У тротуара наконец-то остановилось такси. Виктор сгрузил Мальвину на сиденье и, жестом попросив водителя подождать, отошел в сторону.

– Выключите Индекс, – сказал он куратору. – Немедленно.

– Такой у тебя ответ? Это и есть решение проблемы?

– Вы как будто разочарованы.

– Это еще слабо сказано. Ты знаешь, как мы относимся к предателям. Хуже нет, когда бьют в спину.

– Что?.. Что?! Кто предатель? Вы на кого намекаете, Игорь Сергеевич?

– Разве намекаю? Я говорю прямо.

– Объясните.

– Может, это ты объяснишь? Как там бункер поживает? Ой, какой еще бункер, правда?

– Что?.. Какой еще бункер?!

– Во-от, – удовлетворенно протянул Коновалов. – Играй до конца, если уж начал. Только помни, с кем играешь, щенок. Думаешь, так сложно отслеживать твои перемещения? Ты два раза прошел рядом.

– Рядом с чем?.. – опешил Виктор. – С бункером? Господи, да это же подстава! При чем тут бункер? Игорь Сергеевич, послушайте меня, просто послушайте! Рамку помните? Рамку для фотографии, из-за которой я увидел, что случилось с Майской. Рамки не было, это ложный прогноз, ее не могло быть! Но это не ошибка, нет, он это сделал специально! И с Движением он делает то же самое. Вы ждете блэкаута? Прогноз уже видели, да? Не будет никакого блэкаута, они там покрышки старые жгут! – Сигалов расхохотался. – Это всё, на что они способны! Сожгут мусор – и по домам. Отзовите полицию, там одни старики да студенты.

– А что ты о них печешься? Испугался, что заказов от Движения больше не будет? Да, как видишь, это тоже известно. У тебя ни от кого заказов не будет. В ближайшие три дня ты безработный, а дальше – сам знаешь.

– Вы меня уже с Движением связали?

– Ты сам себя связал.

– Индекс вас отвлекает, как вы не понимаете? Он подсовывает вам ложные цели, дает фальшивые прогнозы – это не ошибки! Он таким образом формирует реальность. Индекс не может на нее повлиять физически, он всё делает вашими руками. Якобы спасенные рейсы – вы уверены, что те самолеты упали бы? Вы же так и не выяснили, были там поломки или нет. Но перестраховались – и ладно, никто не пострадал. А сейчас? Через три дня будет Закат, и его вызовет Индекс.

– Я не сомневался, что ты дойдешь и до этой теории.

– Это не теория. Это план, который он выполняет шаг за шагом. Сначала он приучил вас верить в свои прогнозы. И скорее всего, он не врал: если вы где-то его не послушали, то потом могли убедиться, что он был прав. А когда вы оказались у него на крючке, Индекс начал скармливать вам всякую чепуху вроде авиакатастроф. Проверять вам уже было страшно, проще подчиняться его воле, чем рисковать людьми. А дальше он заставит вас самих совершить ошибку. Это произойдет тридцать первого числа. Знаете, почему вы не видите этот день в Индексе? Потому что он еще не решил, по какому пути идти. У него для вас есть несколько ложных прогнозов, и один из них будет выбран случайным образом в последний момент, когда у вас не останется времени. Это монетка, зависшая в воздухе, он специально не дает ей упасть. Индекс приучил вас верить всему, что он показывает. Смотрите: сейчас полиция начнет расправляться с кучкой сумасшедших, до которых еще вчера никому не было дела. Всё – вашими руками! Вы сами устроите Закат, если не перестанете его слушать!

– Не надо из меня тут изверга делать. Нас тоже шокировала жестокость полиции в прогнозе. И чтобы не доводить до такой крайности, чтобы не было жертв, мы действуем на опережение. Мы не допустим блэкаута, и не будет никакой стрельбы.

– Вы всех арестуете, и прогноз о жертвах станет неверным. Вы это знаете, но всё равно действуете, исходя из прогноза. Вам не кажется это странным? Уже нет, привыкли? Индекс вами управляет! Он может показать вам что угодно, вне всякой логики, и вы поверите. Он превратил вас в наркоманов, вы жить без него не можете. Отключите Индекс, Игорь Сергеевич!

– Если бы и захотел – не смог бы, у меня нет таких прав.

– Тогда поезжайте в клинику… Отключите Кирилла.

В трубке повисла тишина, настолько глубокая, что Виктор проверил коммуникатор. Связь не прерывалась.

– Я и правда старею, – нарушил молчание Коновалов. – Со Шмёлевым ошибся, с тобой ошибся… Молись на брата. Если бы мы не боялись его разозлить, тебя самого уже два раза отключили бы и закопали. Больше не звони. Твой пропуск аннулирован. Да, и напомню на всякий случай: бункер будет затоплен.

– Ты так ничего и не понял, старый осёл!!! – заорал на всю улицу Виктор, но Коновалов уже сбросил звонок.

Таксист медленно тронулся и подъехал к Сигалову. Мальвина открыла дверь.

– Надо уезжать, – встревоженно сказала она.

Виктор сел в машину, и водитель с радостью нажал на газ: по встречной полосе уже катила полицейская колонна, а в небе давно висел второй вертолет.

Сигалов увидел, как Мальвина провожает зачарованным взглядом броневики, и прижал ее к себе. В конце колонны ехало два пустых автобуса для задержанных. Это вселяло надежду.

– Что же теперь будет? – спросила Мальвина.

– До конца мая всё будет прекрасно.

– А в конце?

– Тридцатого у меня день рождения, – улыбнулся Виктор.

– А потом, дальше?

– Дальше тоже будет неплохо, – пообещал он.

Но сначала скрестил в кармане пальцы.

Последние два дня были самыми счастливыми – наверно, потому и счастливыми, что последними. Виктор никому не звонил и сам ни от кого звонков не ждал – и ему не звонили тоже. Мир за окном словно замер, набирая воздуха перед прыжком в прорубь. У Мальвины была лоджия, выходившая на тихую улочку, и даже если на выездах из города уже давились в пробках груженные скарбом джипы, то здесь, в районе сирени и тополей, всё оставалось по-прежнему.

Квартира у Мальвины была даже меньше, чем у Сигалова, но гораздо уютней, впрочем, мужских рук она явно не ведала, и это Виктору страшно нравилось. Он то и дело начинал прикидывать, что куда передвинуть и что как перевесить, потом неизбежно вспоминал о Закате и бросал эти мысли – но через минуту, забывшись, возвращался к ним вновь.

Он не мог смириться с тем, что время уходит, и проклинал тот час, когда обо всём узнал. И хотя он старался не подавать вида, Мальвина что-то такое уловила. Она ни о чем не спрашивала, но постоянно просматривала новости в коммуникаторе, объясняя это профессиональной необходимостью. Паники, конечно же, не было – ни давки на трассах, ни провокационных сообщений в сети. Комитет свое дело знал. О Движении против зомбирования говорилось вскользь – мол, полиция задержала несколько хулиганов, пытавшихся поджечь свалку на окраине.

Виктор всё чаще поглядывал на часы и, приняв решение, с обеда начал дозваниваться до Шагова. Алексей не отвечал – то ли обиделся на упреки в пьянстве, то ли продолжал пить. Вечером Сигалов понял, что придется ехать.

– Вернусь через два часа, – сказал он Мальвине.

– А если не вернешься?

– Тогда позвоню.

– А если не позвонишь?

– Значит, меня нет в живых, – улыбнулся Виктор.

– Тебе нужно что-то делать с чувством юмора, – строго проговорила Мальвина. – Я к твоим детским шуткам никогда не привыкну.

Он и не шутил.

По дороге Сигалов то и дело оборачивался, но слежки не заметил. Он хотел даже попросить таксиста сделать крюк, но вовремя одумался: в кармане лежал коммуникатор, лучший шпион в мире. Виктор протер о рубашку экран, еще раз набрал Алексея – снова без толку – и дал себе слово больше не нервничать. Задержать или застрелить его могли еще позавчера, было бы желание. Но пока Комитет зависел от Кирилла, бояться Виктору было нечего. Вот только покоя эти рассуждения не приносили. Он каждую секунду чего-то ждал, но ничего особенного не происходило, и это лишь усиливало напряжение. Виктор словно скользил по оледенелой лестнице. Обратного пути не было – он знал это еще утром, когда решился. Теперь же, поднявшись в квартиру Шагова, Сигалов получил зримое подтверждение.

Входная дверь была выбита и кое-как приставлена на место, а проем переклеен желтой лентой, крест-накрест, точно за ней что-то перечеркнули – окончательно, навсегда.

Виктор сдвинул тяжелую дверь и протиснулся внутрь. Шагов редко занимался уборкой, но чистый пол был его пунктиком, здесь всегда ходили босиком. Сейчас в квартире было натоптано как в конюшне. Сигалов заглянул на кухню – все шкафы были раскрыты, даже микроволновка зияла темной запекшейся пастью. Лёха питался полуфабрикатами и не любил выносить пустые бутылки – вот какой вывод напрашивался после беглого осмотра, но что здесь можно было искать?..

Сигалов перешел в кабинет, и ему сразу бросилось в глаза отсутствие рабочей станции. Кровь он заметил уже потом: большое пятно, накрытое черной пленкой. Крови было много, она вытекла из-под пластика двумя ручьями и собралась в лужицы – и уже успела высохнуть.

Виктор суеверно оглянулся на окно и сразу заметил что-то на стекле – в том самом месте, о котором знал заранее. Круглое отверстие в тонких лучиках трещин, Сигалов его уже видел. Он повернулся к постеру на противоположной стене и обнаружил темные засохшие потеки на стальной груди робота-романтика.

«Некоторых выбивали снайперы», – так сказал один из охранников Керенского. О чем он тогда говорил – о Движении или нет?.. Виктор не мог вспомнить и даже не пытался, потому что за этим маячило такое открытие, которого ему делать не хотелось.

Сигалов обошел пятно по кругу, снова посмотрел на окно и на стену. Картина повторяла начало скрипта, которым наивный Лёха пытался его удивить, вот только плакат с роботом был не оттуда, этот плакат был из реальности, и всё остальное сейчас тоже оказалось по-настоящему. Кирилл был скупым сочинителем, он мало что выдумывал, предпочитал всё брать из жизни.

Виктор приблизился к столу. От рабочей станции остался пыльный прямоугольник. Ящики были выдвинуты, а всё их содержимое перерыто. Полка болталась на одной петле, и книги свалились в кучу. Виктор принялся их разбирать, пока не нашел брошюру «Как стать успешным морфоскриптером. 12 уроков от автора мировых бестселлеров».

Это было бы чудом. Сигалов и не надеялся.

Закрыв глаза, он перевернул книгу корешком вверх и медленно пролистал ее над столешницей, пока не услышал тонкий звук упавшей пластмассовой карточки. Кто бы ни проводил здесь обыск, отсюда вынесли всё, на чем можно было записать хотя бы байт, забрали даже старые немули, но карту памяти со скриптом Шагова они так и не нашли.

Виктор судорожно схватился за коммуникатор и понял, что задерживаться здесь больше нельзя. Ехать к себе домой было тоже опасно, а квартиру Мальвины он и вовсе не рассматривал. Сигалов перебрал все возможные варианты и с сожалением признал, что в свои без малого двадцать пять не может обратиться за помощью ни к кому.

Мальвине он всё-таки позвонил, но не раньше, чем добрался до крыши многоэтажки на площади Чехова.

– Даже не опоздал, – заметила она.

– Приезжай посмотреть на луну, – сказал Виктор. – В прошлый раз не получилось, а сейчас должно. Скоро стемнеет.

– Ты это серьезно?

– Очень.

– Ну… хорошо…

Сигалов стиснул зубы. Он был уверен, что его прослушивают, а понимать друг друга с полуслова они с Мальвиной еще не научились. Он не знал, как ей намекнуть, чтобы она привезла рабочую станцию.

– Кстати, пока тебя не было, я скрипт сочинила. Уже второй. Он лучше.

– Так быстро?

– Я его давно креативила. Сейчас закончила.

– Отлично, бери его с собой!

– А разве трубка скрипт потянет?

– Трубка – нет, конечно. Бери рабочую станцию, она же у тебя маленькая.

– Вот прям со станцией ехать? – усомнилась Мальвина.

– Обязательно. И немуль не забудь.

Виктор нетерпеливо прошелся по крыше туда-сюда и плюхнулся на старый диван без ножек. Посидел, пока не устала поясница. Снова вскочил, снова прогулялся от края до края и почесал спину об угол жестяной надстройки – за этим занятием Мальвина его и застала.

– Привезла? – спросил Сигалов.

– Зачем ты замок выломал? Дождался бы меня, вместе бы вышли. А теперь они замок сменят, надо будет новый ключ доставать.

– Привезла? – повторил Виктор.

– Обещала же. Только пока рано.

– Рано?! Как бы поздно не оказалось, уже ведь…

– Половина одиннадцатого, – кивнула Мальвина. – Еще полтора часа.

– Полтора – до чего?

– До твоего дня рождения, склеротик! Вот наступит, и отдам. Это же подарок. Скрипт, а не станция, – пояснила она со смехом.

– Не будем формалистами.

– Будем! Раньше нельзя, плохая примета.

Мальвина села на диван и положила сумочку рядом. Виктор заглянул внутрь – станция была там, немуль тоже. Полтора часа. Еще полтора часа… Он вздохнул и тоже уселся.

– Почему крыша? – сказал он. – Что здесь такого?

– Это ты у меня спрашиваешь?

– В первый раз, когда ты меня сюда привела. Тогда ты не стала отвечать.

– Я и сейчас не хочу. Это… немножко глупо.

– То что надо! Пара глупых историй не повредит, а то я уже комплексовать начинаю.

– Сам нарвался, – мстительно проговорила Мальвина. – У Движения был один помощник… Сочувствующий, вроде меня. Не знаю, откуда он, чуть ли не из Комитета сетевой безопасности…

Виктор напрягся.

– Этот помощник сказал, что где-то построена машина, – продолжала она, – которая предсказывает будущее.

Виктор понял, что напрягался рано. А вот сейчас, кажется, было самое время.

– И он иногда сообщал нам о событиях, которые произойдут через несколько дней, – добила Мальвина.

– Что конкретно? – прохрипел Сигалов.

– Всякое. В основном ерунда. Но она сбывалась. Результаты футбольных матчей, например. Наши сначала не верили, а потом стали на тотализаторе играть. И всегда выигрывали.

– Да, это тебе не лотерея… Рассказывай дальше.

– Потом он начал предсказывать акции.

– В смысле, на бирже? Курсы акций?

– Да нет же, акции Движения. Они сами ничего толкового придумать не могли, стояли с плакатами где попало, и всё.

– Помощник подавал идеи, значит?

– Он их предсказывал.

– А никого не смущало, что тут получается логическая петля: ты поджигаешь покрышки потому, что кто-то предсказал, что ты подожжешь покрышки.

– Что в этом особенного?

– Ты правда не понимаешь?! – загорячился Виктор. – Вот живет человек, собирается прожить еще долго. И тут ему говорят: завтра ты спрыгнешь с крыши, таково предначертание. Он лезет на крышу и бросается вниз. Выходит, что оракул был прав, всё сбылось. Но сбылось – только потому, что он рассказал будущее. Если бы оракул помалкивал, тому человеку и в голову не пришло бы прыгать с крыши! Постой-ка… Это то, что я подумал? Про крышу.

Мальвина опустила глаза.

– Он сказал, что первый рекламный скрипт для Движения сделает Сигалов. Мы понятия не имели, кто такой Сигалов, извини. Потом навели справки и выяснили, что это самый крутой морфоскриптер.

– Не надо лести, эти мозоли давно отдавлены.

– Да какая лесть… Никто ему не поверил, конечно. Тогда он сказал, что Сигалов сам подойдет ко мне в Останкино и назовет меня Джульеттой. Чужие этого имени не знают, оно как пароль. И ты подошел. И назвал. Про крышу тоже было предсказано. Раньше я здесь часто бывала, решила: почему бы и нет? Лучше, чем выхлестать пять чашек кофе и потом бегать по туалетам.

– Значит, из-за того, что всё было предсказано…

– Только не начинай снова, слышишь? Я не получала инструкций ложиться с тобой в постель. Я могла этого не делать, ты бы всё равно отредактировал наш скрипт. Это была моя частная инициатива. – Мальвина неожиданно рассмеялась. – И больше про нас ничего предсказано не было.

Виктор испытал леденящее чувство, похожее на детский ужас от бесконечного звездного неба. Оказывается, что даже погрузившись в Индекс с головой, он увидел лишь малую часть из того, что было спланировано и разыграно. Сколько событий произошло по единственной причине – по воле Индекса, – он не мог и представить.

– С покрышками-то что было предсказано? – поинтересовался Сигалов. – Идиотская ведь затея. Со всех сторон идиотская.

– Безвкусно, никто и не спорит. Но помощник сказал, что всё пройдет на ура, «Гипностик» отвалит Движению денег, и те отремонтируют старую библиотеку. Вообще-то, она им не нужна, книг они тоже не читают. Но им хочется совершать благородные поступки, а мир предлагает только одно: быть винтиком в системе. Ты уходишь в свои вымышленные миры, а что делать остальным, кто не умеет или не хочет?

Сигалов вдруг подумал, что Мальвина одной фразой описала всю его жизнь. Она видела его насквозь – и оставалась с ним. Где бы он еще нашел такую девушку? Таких больше не было.

– Я, наверно, только из-за этого Движением интересовалась, – проговорила Мальвина. – Какая из меня активистка? Однажды полчаса постояла с ними на площади и уехала, надоело. Тем более скрипты сама пишу. Кривенькие пока… Но я же начинающая. Научусь, тоже зомбировать население буду, – хмыкнула она.

Виктор не знал, благодарить ли ему Индекс за то, что заморочил голову и вынудил разыскать Мальвину, или проклинать за то, что так легко их поссорил, подбросив ненаписанную записку в несуществующей рамке, или всё-таки благодарить, что напугал до смерти лживыми прогнозами о блэкауте и заставил вытаскивать Мальвину из мясорубки, которую никто устраивать и не собирался… Главное, чего страшился Сигалов, – это следующие звенья в цепи, о которых он пока не догадывался. Какие бы потери, какие бы приобретения ни были запланированы Индексом, всё это нужно было прекратить.

– Эй, ты не слышишь, что ли? – Мальвина пихнула его коленкой в ногу. – С днем рождения!

– Уже тридцатое?

– Быстро время пролетело, да?

«Вот и последние сутки пошли…» – с грустью отметил Сигалов.

– Ну?.. Сколько еще намекать? Забыл?!

– Нет, конечно! – бодро произнес Виктор. – Давай его сюда!

Мальвина достала из сумочки портативную станцию и, прижав к груди, предупредила:

– Только не смеяться! А, и про «Гипностик» еще вспомнила. Я уже выходила, не успела посмотреть. Они там что-то эпохальное затевают. Пресс-конференцию ночную собрали. Умеют же люди пузыри надувать.

– Ночную?.. – В памяти у Виктора откликнулось что-то смутное, но крайне тревожное. – И о чем она?

– Посмотри сам. Наверно, уже всё закончилось.

Сигалов оторвался от рабочей станции и достал коммуникатор.

– Где это искать? – спросил он.

– Ты что, маленький совсем?

– Это как телевизор, только в кармане. Телевизор, который всегда с тобой, – усмехнулся Виктор. – Я такие новости не смотрю.

– Да вот же!

Виктор торопливо пролистал снимки. Те, кого можно было принять за журналистов, оказались участниками пресс-конференции. Журналистов было значительно меньше, и они, похоже, вообще не поняли, для чего их собрали. За длинным столом в лучших традициях официоза восседало руководство «Гипностика». Сигалов просмотрел панораму до конца и уже собрался перейти к следующему кадру, когда вдруг заметил за столом еще одну личность, не менее знакомую. Александр Александрович Керенский со скучным видом теребил свои усики. Виктор медленно прокрутил панораму обратно и во втором ряду разглядел Коновалова, сидевшего между Аркашей Авериным и Егором Тумановым. Сигалов увеличил кадр и без труда узнал остальных – всех, для кого он тестировал скрипты, с кем когда-либо креативил в соавторстве, или вместе выпивал, или просто здоровался в коридорах «Гипностика». Компания мобилизовала лучших авторов, чтобы объявить о запуске самого масштабного и самого дорогого сериала в истории. Люди из КСБ были представлены как разработчики новой мультимедийной платформы.

– Это что-то важное? – спросила Мальвина. – Почему ночью, зачем такая горячка?

«Потому что горячка и есть», – мысленно ответил Виктор, но вслух ничего не сказал.

Это был отчаянный шаг Комитета в последние ясные сутки перед Закатом. Что будет тридцать первого числа, не знал уже никто, но многие так или иначе оказались посвящены в проблему, и их нужно было успокоить. Вот и снялся Керенский на фоне армии скриптеров – мол, всё под контролем, работа кипит. Однако если бы он действительно что-то контролировал, то не привлекал бы новых людей. Что они изменят? В лучшем случае утром их всех уложат на места наблюдателей и попросят искать в Индексе «что-нибудь необычное», как до этого просили Виктора. Сигалов не знал, какой фокус им покажет Кирилл, но мог поручиться, что выглядеть это будет убедительно. Если прогноз увидит не один скриптер, а сразу сотня, кто станет в нем сомневаться? Возможно, вот так Закат и начнется.

– Зачем проводить пресс-конференцию ночью? – не унималась Мальвина. – Что всё это значит?

– Ровным счетом ничего. Завтра будет много пробок. Вернее, не много. Столько, сколько положено. – Виктор надел немуль. – Ну что, где твое творение?

– Перед тобой.

Это было как стихи – он летел сквозь поток образов, не связанных ничем, кроме одного чувства, и это было о них двоих. И это было бесконечно – он проходил тот же путь снова и снова, каждый раз удивляясь чему-то неизвестному, возникавшему ниоткуда, из тех же образов, что он видел секунду назад, но иначе, с другой стороны. И это было невыразимо – это была тайна, и сожаление, и ускользающий горизонт, и возвращение назад, и снова – единственное, неповторимое сейчас. Он хотел бы сказать Мальвине то же самое, но он не знал таких слов.

Виктор снял немуль и долго решал, что на это ответить. Смотрел то под ноги, то в небо. Потом понял, что подбирать слова действительно бесполезно, и просто обнял ее.

– Если ты не будешь продолжать писать такое, я запру тебя в подвале и заставлю силой, поняла?

– Поняла, – пискнула Мальвина. – А помогать будешь?

– Я не могу это трогать. Это мотыльки, а моими руками только уголь грузить. Но я буду твоим поклонником. Вечным. И строгим, так что не расслабляйся. А сейчас у меня есть еще одно дело…

Виктор извлек из кармана карту памяти и, вставив ее в рабочую станцию, снова натянул на лоб обруч.

– Смотри, а вот и луна! – Мальвина показала пальцем на огромный светлый диск. – Прямо к нам подкатилась.

Сигалов на секунду задумался и внес в скрипт Шагова поправку – незначительную, но без нее было бы трудно. Хотя всё равно будет трудно, он это знал.

– Получается, не стоило нам слушать помощника? – спросила вдруг Мальвина. – Ну того, с рассказами о будущем.

– Не стоило, – подтвердил Сигалов. – Но не слушать вы не могли. Так это и работает.

– Я как чувствовала… Кстати, если верить Данте, то гадалки и прорицатели томятся в предпоследнем круге ада.

– А кто в последнем?

– Предавшие родственников. Ну и вообще любых доверившихся.

«Зря спросил, – подумал Виктор. – Но если не получится… Окажемся с братом вместе».

Он поправил немуль и прислонился к стене.

– Ни при каких условиях не выключай станцию и не снимай с меня обруч.

Мальвина в шутку помахала ему рукой:

– Не волнуйся, я буду ждать.

– Это самый лучший драйвер, – сказал Виктор. – Значит, вернусь.

Под огромным фикусом стоял поцарапанный белый рояль. На улице то и дело проезжали трамваи, пыльное стекло в рассохшейся деревянной раме непрерывно дребезжало. Эта вибрация передавалась стенам, ползла по полу – казалось, что она стремится заразить всю комнату. Солнце, даже сквозь муть немытого окна, неистово жгло затылок, словно вбивало в него горячие гвозди.

Виктор тронул голую лампочку на длинном шнуре – та печально звякнула и закачалась, как одинокая елочная игрушка. Лёха любил свои креативы, каждую ерунду он делал с душой.

– Ерунда, но с душой… – вслух повторил Сигалов.

Он решительно подошел к стене и снял с нее ружье. На выгоревших обоях осталась тень от двустволки, провисевшей тут, по замыслу Шагова, не один десяток лет. У Виктора же в руках было нечто иное – единственная поправка, которую он позволил себе внести в скрипт Алексея. Не идти же с охотничьим ружьем, в самом-то деле.

Виктор щелкнул пальцами, и слева возникло контрольное меню. Он повернулся, – список команд проследовал за ним, оставаясь под левой рукой, – и выбрал «выход».

Старые обои протаяли до гладкой стены, и Сигалов оказался лицом к лицу с Мальвиной. Воительница на постере смотрела ему прямо в глаза – уверенно и бесстрастно. На ее ресницах тускло мерцал пепельный снег. Снег завалил всё вокруг, за спиной у девушки не осталось ничего, кроме снежных холмов – серых на солнце и черных в тени. По бокам от нее сидели два волка в стальных масках, призванных скрыть их абсолютное сходство. На этом плакате всё было сказано сразу, с самого начала, но так, что понять это Сигалов смог лишь сейчас.

Он был в правильном месте.

Виктор сравнил свое ружье с тем, что держала нарисованная Мальвина. Он не был уверен, что безошибочно воспроизвел хайтековские рельефы ствола, и, хотя принципиального значения это не имело, Сигалов стремился, чтобы его оружие вышло таким же, как на постере. Ведь это и было его оружие. Пузатые заостренные цилиндры в патронташе оказались не боеприпасами, а сменными батареями к пушке Гаусса, патроны же были и вовсе не нужны: пушка стреляла твердым кислородом, который она аккумулировала из воздуха. Трудно сказать, насколько эта идея могла бы воодушевить конструкторов из оборонки, но в представлении двенадцатилетнего Вити Сигалова, сочинявшего постапокалиптический эпос «Окунись в Ад», устройство ружья было безупречным. И сейчас он просто вернул свою собственность, поместив в пыльный декадентский пролог Шагова то, что могло пригодиться здесь, в скрипте близнеца. Уж очень ему не хотелось опять таранить фуру с апельсинами, он это делал столько раз, что опасался заработать диатез. Поэтому план был немного другой.

Сигалов развернулся к окну и придавил удобный спусковой крючок. Стекло вздулось пузырем и, распавшись на тысячи осколков, с грохотом вылетело наружу.

Теперь следовало подождать, когда люди на улице сообразят вызвать полицию. А чтобы соображалось быстрей, Сигалов выглянул из оконного проема и сделал еще три выстрела, превратив три машины на стоянке в смятые конфетные фантики. Стрелять из пушки Гаусса было легко и приятно. Неудивительно, ведь такой он ее и придумал.

Вряд ли кто-то из патрульных осмелился бы палить снизу по окнам двадцать шестого этажа, но Виктор решил не искушать судьбу и, отойдя вглубь комнаты, присел на стол. В отличие от реальности, рабочую станцию Шагова здесь никто не изымал и в ящиках не копался. Полка висела ровно, книжки на ней стояли плотно и аккуратно. Только одной, кажется, не хватало.

Брошюра «Как стать успешным морфоскриптером» лежала рядом со станцией, будто хозяин кабинета пользовался ею постоянно и не хотел убирать. Сигалов машинально взял ее в руки и пролистал. Вначале ему показалось, что самоучитель превратился в поэтический сборник, – он видел только узкие столбцы текста, сдвинутые к центру. Но, прочитав первые же две строчки, Виктор понял, что стихами тут не пахнет. Кроме этих двух строк, в книжке ничего не было, они повторялись на всех страницах, от первой до последней:

«Мне пришлось это сделать.

И мне придется продолжать».

– Скотина… – выдавил Сигалов и запустил книжкой в окно.

Полиция, как выяснилось, уже подоспела: в доме напротив устанавливали высокий станок, похожий на штатив для подзорной трубы. Они даже не опустили жалюзи, значит, квартира Шагова была уже заблокирована. Рассеянность снайпера, что обустраивался через дорогу, можно было принять и за пустую угрозу, – если бы Виктор не знал, что случилось с Лёхой. Вероятно, всё было именно так: неспешные приготовления, доклад, ожидание приказа, подтверждение приказа, палец на спуск – и клок волос медленно сползает по постеру вниз.

Виктор вскинул ружье и выстрелил не целясь, от живота. Окно в противоположной башне лопнуло, и облако стеклянных осколков поршнем вошло в комнату, измельчив всё, что там находилось.

Сразу после этого на коммуникатор пришел вызов.

– Виктор Андреевич Сигалов?

– Да, это я.

– С вами говорит полковник Белкин. Давайте обсудим ваши условия.

– Полковник? Простите за хлопоты, но разговаривать я буду с капитаном Коноваловым. До полковника я еще не дорос. И кстати: не нужно взрывать дверь, могут пострадать люди.

– Сколько у вас заложников?

– Зовите Коновалова, он и посчитает. Надеюсь, капитан Коновалов в московской полиции только один, иначе устроим кастинг на вылет.

– Но Виктор Андре…

– Всё! – Сигалов убрал коммуникатор и, на мгновение выглянув из-за простенка, сделал несколько выстрелов по полицейским автомобилям. Попутно он отметил, что внизу уже подъехала пара броневиков, но задерживаться в окне не стал: снайперы готовились не только в доме напротив.

Коновалов перезвонил меньше чем через минуту.

– Виктор Андреевич?

– Можно просто Витя, мне так привычней.

– Хорошо, Витя… – Коновалов помялся. – Вы действительно готовы вести переговоры только со мной?

– Вас информировали верно, Игорь Сергеевич.

– Мы знакомы? – Капитан старался держаться, но голос дрогнул.

– Нет. Пока еще нет.

– Сколько у вас заложников и какие у вас требования?

– Вы неправильно поняли, Игорь Сергеевич. Разговаривать мы с вами будем не по коммуникатору, а лично, только лично.

– Я уже выезжаю, но я на другом конце города.

– Так поторопитесь же, господин капитан. – Виктор пальнул в небо и сбросил вызов.

Трубка тотчас загудела опять.

– Это полковник Белкин. Мы выполнили ваши условия, связали вас…

– Мои условия? Вы их еще не слышали! И не звоните мне, полковник, вы знаете, кто у вас переговорщик.

Сигалов положил коммуникатор на стол – трубка тут же завибрировала и поползла к краю, но Виктор дал себе лишнюю секунду, чтобы отдышаться и вытереть взмокшую ладонь. Рука со стволом устала гораздо меньше. Возможно, ему надо было податься не в скриптеры, а в оружейные инженеры?

– Да, Игорь Сергеевич, – ответил Виктор.

– Я еду.

– Отрадно слышать.

– Виктор… То есть Витя, откуда вам известно мое имя? Что нас связывает?

– Во-первых, давайте будем последовательны: Витя – это «ты», а не «вы», иначе проваливаетесь со стилистикой. Во-вторых…

– Что за хрень ты мне тут паришь?! – взорвался Коновалов. – Щенок сопливый, ты что творишь?! Бросай оружие и сдавайся, пока тебе мозги не вышибли!

– Наконец-то, Игорь Сергеевич, наконец-то! Как же я рад. Хотя переговорщик из вас посредственный. Краснобай третьей категории, я бы сказал.

– Тебе двадцать четыре года всего, оказывается?

– Уже двадцать пять, но я обойдусь без ваших поздравлений, не нужно лицемерить.

Коновалов ненадолго умолк, видимо, с кем-то совещался.

– Послушай, Витя, у нас есть информация, что ты там один.

Виктор искренне рассмеялся:

– Я, по-вашему, сумасшедший?

– В точку. Ты просто сумасшедший сочинитель, слетевший с катушек на почве своих креативов.

– Ладно, капитан, считайте до трех. На счет «три» по вашему сигналу в окно пойдет первая ласточка. Я к этому готов. А вы?

Коновалов снова замолчал, а когда вернулся, от прежнего тона не осталось и следа.

– Ты сказал «во-первых». «Во-вторых» будет? Чего ты хочешь, Витя?

– Записывайте. Полицейский броневик с полным баком, плюс еще две канистры. Большая упаковка воды. Десять килограммов золота в слитках. Слитки должны лежать в прочной спортивной сумке. И никаких жучков, естественно. Далее…

– Ну-ну, не разгоняйся, – буркнул Коновалов. – У меня тоже кое-что есть. Вопросы, всего лишь вопросы. Сколько человек у тебя в заложниках? Есть ли среди них женщины или дети, не дай бог? В каком они состоянии, есть ли раненые, нуждается ли кто-нибудь в помощи?

– Вы всё увидите сами, – раздельно произнес Сигалов. – Быстрее готовьте броневик и сами там поднажмите. В знак доброй воли я отпущу первого человека. Но не раньше, чем вы приедете.

– Осталось не много, – сообщил капитан, вкладывая в эту фразу все возможные смыслы.

– Тогда до связи.

Сигалов осмотрелся в кабинете. Штор на окнах не было, и это сильно всё осложняло – но не настолько, чтобы Виктор отказался от своей затеи. Он сходил на кухню, выпил чашку воды, машинально заглянул в холодильник, захлопнул дверцу и вернулся в кабинет.

Очередной звонок не заставил себя долго ждать.

– Броневик готов, – сказал Коновалов.

– И золото уже погрузили? – поинтересовался Виктор.

– В спортивной сумке, как ты просил, – уверенно соврал капитан.

– Пусть они выведут броневик на середину улицы у меня под окнами. Прямо на разделительную полосу. И чтобы ближе ста метров никого не было. Мой друг подойдет, проверит, всё ли на месте. Ну а я сверху посмотрю.

– Что еще за новые условия?! – возмутился Коновалов.

– Я не прошу ничего сложного.

– Для начала мне нужно знать, сколько у тебя заложников. Ты так и не ответил.

– Я ответил: вы пересчитаете их сами, когда приедете.

– Мне остался буквально квартал.

– Тогда тормозите прямо там. И переключите меня на полковника Белкина.

– Это Белкин, – после паузы проскрежетало в трубке. – На чем основано ваше требование десяти килограммов золота? Вы блефуете, никаких заложников у вас нет.

– Торговаться я буду только с капитаном, – заявил Сигалов. – А вам я сейчас расскажу, как он попадет в квартиру с заминированной дверью. Это довольно просто.

Виктор вкратце изложил свою идею и, не слушая ответ, выключил трубку. Затем еще раз сходил на кухню, напился воды и встал в дверном проеме перед кабинетом.

Вертолет показался в небе минут через десять. Сигалов подозревал, что всё это время ушло не на поиски борта – он кружил над улицей уже давно, – а на уговоры Коновалова. Капитан висел на тридцатиметровом тросе, а его плащ развевался, как у супергероя. Издали перекошенное от ужаса лицо казалось волевым и решительным. Обе двери у вертолета были сдвинуты, и кабина просматривалась насквозь – в ней находились только пилот и механик.

Сигалов закинул ружье за спину и затянул магнитный ремень так сильно, как только смог.

Вертолет завис над улицей. Коновалов раскачивался на тросе параллельно стене, громоздким матерящимся маятником носясь под окном из стороны в сторону. Наконец его перестало болтать, и механик включил лебедку, поднимая капитана до уровня этажа. От стены дома его отделяло метров семь. Виктор выглянул наверх и жестом велел пилоту приблизиться. Тот сдвинул машину так, что часть фюзеляжа зашла за крышу. Расстояние до Коновалова сократилось, но Виктор по-прежнему не был уверен в успехе. Пришлось снова перезванивать полковнику.

– Свяжитесь с пилотом, скажите, чтобы он прижался еще ближе, – велел Сигалов.

– Пилот опасается, что заденет тросом стену.

– А за капитана полиции он не опасается? Мне лишних грехов не нужно, если Коновалов сорвется, это будет не по моей вине.

– Здесь всё – по вашей вине, – ответил Белкин.

Однако пилота он убедил, и вертолет подлетел еще метра на два, скрывшись из вида полностью. Сигалов встретился взглядом с Коноваловым.

– Повисите минутку, я всех приведу, – заверил Виктор.

– Я не запрыгну на подоконник! – крикнул капитан. – Воздушного гимнаста, что ли, нашел? Мне на пенсию скоро, щенок ты… Стой!.. Стой!!!

Коновалов понял, что задумал Виктор, и вытянул руку, но не в попытке помешать, а как бы выражая гневный протест. Сигалов отошел к дальней стене и, в последний раз взглянув на постер с Мальвиной, разбежался до окна.

Свободный полет занял меньше секунды. Готовясь к прыжку, Виктор объяснял себе, что главное – не смотреть вниз, а как дошло до дела, он и не успел никуда посмотреть: оттолкнулся ногой от края и тут же схватился за Коновалова.

– Прикажите им, чтобы поднимали, – сказал Сигалов капитану. – У меня руки заняты. Надеюсь, мои объятия вас не слишком шокируют?

Коновалов взмахнул плащом, как тучная летучая мышь, и высоко над головой включилась лебедка. Убедившись, что он держится крепко, Виктор начал раскачиваться. Первые движения дались с трудом и не принесли результата, получилось лишь бессмысленное дерганье. Однако вскоре амплитуда начала расти, и дальше было намного легче.

– Ты что творишь?! – проорал Коновалов.

– Мешаю снайперам! – чистосердечно ответил Виктор.

Дождавшись, когда они окажутся в крайней точке и сила тяжести станет поменьше, Сигалов на мгновение отпустил одну руку и сунул ее капитану в карман. Пистолет полетел в пропасть улицы.

На крыше их встречала группа захвата. Трое бойцов с закрепленными страховками, уже готовые к броску, оторопело наблюдали за качавшейся на тросе парой тел.

Лебедка продолжала работать. Болтанка прекратилась, но теперь Виктор висел под самым фюзеляжем, и вряд ли кто-то рискнул бы выстрелить. Кроме разве что механика, свесившегося из кресла и тыкавшего в Сигалова стволом винтовки.

Виктор завел руку за спину, нащупал на пушке спусковой крючок и, отклонившись, выстрелил. Заряд обжег ему ухо, снес механику шлем вместе со всем содержимым и вырвал кусок обшивки над дверью. Обезглавленное тело вывалилось из кабины, но за мгновение до того, как оно отправилось вниз, Сигалову вдруг почудилось, что из разорванного горла торчит золотистая древесная стружка. Впрочем, нет: кабина была забрызгана кровью так густо, что пилота уже не пришлось ни в чем убеждать.

Забравшись в кабину первым, Виктор подал Коновалову руку, но прежде достал из-за спины ружье, вид которого был убедительней тысячи слов. Когда двери закрылись, в вертолете оказалось на удивление тихо, Сигалов ожидал совсем другого.

– Летим отсюда! – распорядился он, постукивая пилота по плечу еще не остывшим после выстрела стволом.

– Куда? – спросил тот.

– Это нам капитан подскажет. Правда, Игорь Сергеевич?

Коновалов, еще не отошедший от воздушного приключения, опустился на пол и растерянно хлопал себя по карманам.

Сигалов устроился на откидном сиденьи позади пилота, так он мог наблюдать за обоими полицейскими. Логичнее было бы усадить капитана вперед, благо место рядом с пилотом освободилось, но тогда Виктор не смог бы смотреть Коновалову в глаза. А ему хотелось.

– Летим к вам в участок, Игорь Сергеевич.

– Зачем? – опешил тот.

– Может, я намерен сдаться.

– Так не сдаются, – покачал головой Коновалов. – Три трупа на тебе. Трое полицейских. Ты смертник, Витя. Считай это свершившимся фактом.

У Виктора зазвонил коммуникатор. Он посмотрел на экран и, приоткрыв дверь, выкинул трубку в окно.

– Полковник Белкин интересуется, будет ли четвертый и пятый, – пояснил он. – Ну так что, не верите вы, значит, в раскаяние злодеев, Игорь Сергеевич?

– При чем тут мой участок? Это дело городское, если не федеральное уже.

– Вы скажете пилоту адрес, или он так и будет кружить, пока топливо не кончится?

– Почему это на меня свалилось? – спросил Коновалов.

– Адрес! – крикнул Сигалов, наводя на него оружие.

– Я… я не помню… – с ужасом проговорил капитан.

– Давно там служите?

– Больше двадцати лет. И не могу вспомнить… – Коновалов посмотрел на Сигалова так, что тот поверил.

– Не расстраивайтесь, объект без адреса – это бывает. Дорогу-то покажете?

– Чего же не показать. Сначала до Таганки, а над развязкой налево.

– Слышал? – обратился Виктор к пилоту. – Строго над дорогой. Углы не срезать. Никаких газонов. Машину водишь?

– Да! Да! – энергично закивал тот.

– Вот и представь, что ты за рулем.

– Почему я?! – повторил Коновалов. – Зачем я тебе понадобился? Мы ведь не знакомы!

– Бабушка завещала мне найти и наказать того негодяя, который угнал ее Инстаграм.

– Что?.. Что за ахинею ты опять понес?! Когда это было – полвека назад? И я не помню, чтоб я брутфорсил Инстаграм. Хотя… всё возможно, конечно. Сколько лет прошло…

Сигалов поцокал языком от восторга. Персонаж не был скопирован из реальности как набор формальных признаков, Кирилл прописал его на совесть. Впрочем, когда это он халтурил?

– Твой броневик! – воскликнул капитан. – Тебе предоставили, что ты хотел. Зачем тебя понесло в новую авантюру?

– Откуда вам знать, что я хотел?

– Вот ты ж сучёныш… – скривился Коновалов.

Виктор задумался, не врезать ли ему прикладом по зубам, однако не стал этого делать или просто не успел – у капитана в плаще раздался вызов. Тот порылся в глубоком кармане и извлек трубку, но Сигалов ее тут же отнял. Беспокоил, разумеется, полковник Белкин. Виктор выставил статус «недоступен» для всех абонентов и просмотрел установленные в коммуникаторе приложения. То, что его интересовало, нашлось в самом конце. Они даже не стали мудрить с названием.

Приложение «Закат» требовало активации.

– Что это? – спросил Виктор, показывая капитану экран.

– Не знаю, – отмахнулся тот. – Какая-то игра, наверно. У меня полно мусора в трубке, никак не очищу.

– Приложите палец. Вот к этому прямоугольнику.

– Что, решил мой банковский счет выдоить? Какая же мелочная мразь…

– Палец, пожалуйста, – стальным голосом повторил Сигалов.

– Да подавись! – Коновалов прикоснулся к экрану.

Виктор посмотрел на трубку: активированное приложение не требовало ни пароля, ни дополнительной авторизации. Что с этим делать дальше, Сигалов пока не знал, поэтому, не выключая коммуникатор, спрятал его в кармане.

– Уже Таганка, – сообщил пилот. – От развязки влево?

– Влево, – подтвердил Коновалов. – Ого, а что там впереди? Авария? Как будто разлито что-то.

– Рассыпано, – мрачно произнес Виктор. – Апельсины.

– И сколько машин-то побилось, боже мой!

– Тут памятник поставят. Ну, не тут, конечно… В этом месте, я хотел сказать.

– Слушай, Витя… – нерешительно начал капитан. – Вот смотрю я на тебя – ты вроде не похож на параноика. Всё у тебя продумано, всё осмысленно. Но как начнешь говорить…

Сигалов рассмеялся:

– Параноик – самый мотивированный человек на свете. Он тем от вас и отличается, что знает свою задачу. Вот вы, Игорь Сергеевич, знаете свою задачу? А ведь она у вас есть в этом мире, и она до обидного мелкая. Но вам кажется, что вы свободны в своем выборе, сами всё решаете. А у меня наоборот: я реально свободен, но ясно сознаю свою задачу, и сейчас я ее выполняю, несмотря на то, что весь этот мир создан с единственной целью – помешать мне.

– Тебя ждет дурка, Витя. Просто повтори это врачам, и ты не сядешь в тюрьму, ты заедешь в больничку. Полагаю, навсегда. Надеюсь на это.

– Я очень долго мучился, зачем проложен этот маршрут до вашего участка. Для чего он создан? Заведомо непреодолимый. И еще я думал, как Кирилл попадает сюда из Индекса. Его же здесь нет, он приходит на время. Я мог бы ломать голову целую вечность, хотя вы-то знаете, что вечности у нас в запасе нет… Хотя вы-то как раз этого не знаете… Ну, не важно. Я не мог найти ответ, пока не сложил эти вопросы вместе: зачем нужен непроходимый путь и каким образом здесь оказывается Кирилл.

Коновалов ни черта не понимал, только хлопал глазами и нервно следил за пушкой Гаусса, опасаясь, что Виктор случайно нажмет на спуск. И от этого тупого моргания Сигалов получал особенное удовольствие, таким образом он словно мстил куратору за все его недомолвки про Индекс.

– Это же клапан, Игорь Сергеевич! Он пропускает только в одну сторону: из Индекса – сюда. Обратно пройти невозможно. Но с вашей помощью я это сделаю.

– Зачем ты мне всё это говоришь?

– В вашем участке находится портал в большой мир. С чем я вас и поздравляю. На самом деле тот второй мир тоже не настоящий… но он почти так же прекрасен.

– Ну-ну, – безразлично отозвался Коновалов. – Не боишься проснуться и выяснить, что ты всего лишь забыл выпить на ночь свои таблетки?

Виктор любовно погладил ружье и снова о чем-то задумался.

– Не надо считать, что я совсем спятил и разговариваю с куклой, – сказал он.

– С кем? – Капитан оглянулся по сторонам.

– С вами, Игорь Сергеевич. Просто у меня чрезвычайно хорошее настроение. Я впервые в жизни делаю что-то нужное. А вот и он… Я уж думал, вы сбились с пути.

Прямо по курсу снижался пассажирский самолет с горящим двигателем.

– Вверх! – скомандовал Сигалов.

Пилот начал быстро набирать высоту, но оказалось, что лайнер пикирует не так уж круто. Он по-прежнему летел вниз, на дорогу, но его курс изменился, и чем выше взбирался вертолет, тем плавней становилась траектория падения лайнера.

– Господи… – прошептал Коновалов.

– Он тут ни при чем, – бросил Виктор. – Уходим в сторону!

– Куда в сторону? Здесь дома! – крикнул пилот.

– Тогда резче вверх!

– Не успеем!

Лайнер летел прямо в лоб. Пилот вертолета предпринял отчаянную попытку снизиться, и пассажирский борт вновь начал заваливаться к земле.

Сигалов рывком сдвинул дверь и, встав на самом краю, попробовал выглянуть из кабины.

– Держите меня, Игорь Сергеевич!

Коновалов засуетился возле люка, выискивая, за что бы схватиться.

– Как держать? – спросил он.

– Нежно! – рявкнул Виктор.

Сигалов не знал, каковы ТТХ его пушки, потому что двенадцатилетний Витя не знал, что такое ТТХ. Оставалось лишь верить в лучшее – и стрелять по приближавшемуся самолету так часто, как это позволял спусковой механизм. Нос лайнера в мгновения разлетелся, и корпус стал разрушаться уже сам, под действием сопротивления воздуха, но Сигалов не прекращал стрелять. Пришел черед крыльев – они отломились и начали складываться. Взорвался второй двигатель, и самолет превратился в рой горящих фрагментов, окутанных черной копотью. Тонны мусора – куски обшивки, вспоротые кресла, спутанные змеи проводов – всё это продолжало лететь вперед, вращаясь, дымя и расходясь широким конусом, от которого было уже не свернуть.

Виктор успел лишь схватить Коновалова за воротник и даже не выпрыгнуть – просто шагнуть из кабины в пустоту. Крона дерева показалась ему пуховой периной, но это были самые тонкие ветви. Расступившись, они пропустили Виктора к следующим, трескучим и острым, а за теми был уже и ствол. Сигалов со стуком ударился, схватился второй рукой за ружье и, обдирая живот, съехал вниз.

Пару секунд он лежал на траве, не решаясь открыть глаза. Потом всё же открыл и обнаружил, что мир вокруг еще существует. Болела левая нога выше колена, всё остальное вроде бы уцелело, вот только грудь с животом и, очевидно, лицо были расцарапаны так, будто он пытался поймать сразу десять напуганных кошек – и поймал.

Виктор приподнялся на локте. Огненное облако, поглотившее вертолет, пронеслось еще метров сто и разбилось о многоуровневый мост, пересекавший дорогу по диагонали. Проезжая часть превратилась в сплошную черную кляксу с горящими островками машин и обломков лайнера. От путепровода остались только срезанные опоры и два огрызка на противоположных сторонах улицы.

Опираясь на ружье, Сигалов встал. Левая штанина висела треугольным лоскутом, и таким же точно лоскутом, только поменьше, свисала кожа. Вероятно, это была минимальная цена за прыжок из вертолета. Коновалов за то же самое заплатил дороже. Капитан лежал по другую сторону от дерева и признаков жизни не подавал.

Виктор доковылял до тела и опустился рядом. Царапин у Коновалова оказалось поменьше, но из живота у него торчал обломок толстой ветки, вошедшей со спины. Прикасаться к капитану было страшно, тем не менее Виктор взял его за лацканы и приподнял.

– Игорь Сергеевич! Вы погодите, умирать-то вам нельзя. Вы что, спятили?! Я этот путь заново не пройду, я и сейчас-то не знаю, как жив остался. Игорь Сергеевич, вам надо поднапрячься, слышите? Как я найду ваш участок? Как же я без вас-то? Игорь Сергеевич…

– Не ори, – выдохнул Коновалов. – Вон участок. Ты на него смотришь.

Метрах в пятидесяти за крошечным садиком стояло казенное двухэтажное здание.

– Мы уже здесь? – не поверил Виктор. – А эстакада как же? После самолета должна рухнуть эстакада!

– Она и рухнула. – Капитан шевельнул рукой, но показать не смог. – Мы пролетели.

– Вот это бонус! Вот спасибо.

Сигалов собрался идти дальше, но капитан схватил его за рукав.

– Стой. Ты должен сказать. Откуда ты меня знаешь? Про школьные мои дела и прочее. Откуда?! И то, что ты говорил про кукол… Я, мол, кукла. Я вдруг подумал…

– Правильно подумали, всё так и есть.

– Выходит, я вроде плюшевого кота в коробке? – Коновалов нашел в себе силы улыбнуться. – Забавно…

– Нет, вы не кот. Вас вообще не существует, есть только коробка. Когда ее открывают, вы в ней появляетесь. А как закроют – вы снова исчезнете.

– Но ведь я всю жизнь…

– Нет у вас никакой жизни, Игорь Сергеевич. Ваша жизнь длится всего пару часов, с того момента, когда вы мне позвонили. И сейчас она заканчивается наилучшим образом. Самым достойным.

– Тогда откуда мое детство? Я про него знаю. Даже ты про него знаешь.

– Это не ваше детство. Оно принадлежит человеку, с которого вас скопировали. Вы просто его отражение. Настоящий Игорь Сергеевич не здесь.

– Настоящий… – зачарованно произнес Коновалов. – И ты оттуда же? Из настоящего мира, где есть настоящий я? И как там?

– Что именно?

– Всё. Я, например. Как там я?

– Вы такой же. Только званием повыше. Я не уточнял, но наверняка. А остальное – и плащ, и этот пиджак, и коммуникатор… Копия во всём.

– Ну… передавай привет, – слабо шепнул капитан. – А моя коробка… Она уже закрывается. Закрывается…

Виктор со смешанными чувствами постоял над телом и оправился к полицейскому участку.

На первый выстрел он не обратил внимания – просто возле уха что-то свистнуло, – но вторая пуля уже чиркнула по правому бедру. Сигалов захромал на вторую ногу и вот так, походкой старого морского волка, доковылял до угла здания. Участок не был предназначен для круговой обороны, но полицейские старались. Когда Виктор прошел вдоль стены и выглянул из-за другого угла, ему в лицо мгновенно брызнула бетонная крошка. Выстрелы были почти не слышны, тем коварней звучал свист пролетающих и стук рикошетящих пуль.

Простояв с минуту в бесполезном ожидании, Виктор вынес из-за стены ружье и начал палить вслепую. Кто-то вскрикнул. Сигалов прекратил стрелять, прислушался и рискнул снова выглянуть. У служебного входа никого не было. Проклиная ноги за боль, он подобрался к двери и чуть не споткнулся о какую-то продырявленную картонку, лежавшую перед крыльцом. Рядом валялась винтовка, с виду настоящая и вполне исправная. Сигалов откинул ее в сторону и собрался сунуться за дверь, но передумал.

Виктор подобрал лист картона, по форме похожий на ростовую мишень, и вставил его в щель приоткрытой двери. Внутри тут же раздался выстрел и следом истошный вопль:

– Ты кого убил, идиот?!

– Я же не знал! – отчаянно прокричал кто-то в ответ.

Сигалов распахнул дверь и сделал несколько выстрелов наугад, стараясь охватить всё пространство коридора. Двое полицейских у дальней стены рухнули одновременно – один навзничь, второй успел повернуться на пол-оборота. И оба вдруг стали плоскими – неуловимо быстро, в падении. Только что это были обычные тела, но пола коснулись уже не люди, а фигурные куски картона. Тот, что упал на спину, превратился в отпечатанную мишень для тира, а второй, лежавший на животе, перекрасился в грубый темно-рыжий цвет, и его уже нельзя было отличить от разорванного ящика из-под яблок. Винтовки между тем так и остались настоящими.

Как относиться к этим метаморфозам, Сигалов решить не успел: боковая дверь в коридоре внезапно открылась, и он выпустил по ней новый заряд. Дверь сорвалась с петель, вертикально влетела в кабинет и прилипла к стене. Следующим выстрелом Виктор пробил дыру в груди какому-то офицеру – и тот также потерял объем: закрутился волчком на месте, показывая то размеченную лицевую сторону, то пустую обратную, пока не грохнулся на пол.

Чтобы не рисковать, Сигалов прошел все кабинеты на этаже, открывая двери уже проверенным способом. Коридор наполнился пылью, дымом и какими-то тлеющими обрывками, взмывавшими вслед за сквозняком вверх по лестнице. Виктор, хромая, направился туда же.

На втором этаже его встретили плотным огнем. Пришлось снова стрелять из-за угла, потихоньку продвигаясь вперед и отвоевывая метр за метром. Очередная пуля, выпущенная кем-то из полицейских, царапнула по руке, и правый кулак перестал сжиматься. Пальцы едва слушались – этого хватало, чтобы давить на спусковой крючок, но получится ли в случае необходимости набрать правой рукой чей-нибудь номер, Виктор уже не знал. Он боязливо ощупал в кармане трубку Коновалова. Экран не хрустел и не проминался, это был плюс, но – до сих пор единственный.

Покончив с зачисткой на втором этаже, Сигалов медленно прошелся по коридору. В конце стоял непомерно разросшийся фикус, избалованный всеобщим вниманием. На последней двери висела табличка с фамилией начальника. Виктор остановился и прислушался. Простояв так довольно долго, он ничего не услышал, но вдруг заметил, как под дверью мелькнула тень. Внутри кто-то был, и выходить он не собирался.

Сигалов, не дыша, проник в соседнее помещение и осмотрел стенку, за которой находился кабинет начальника. Угадать, где стоял офицер, было невозможно, да и кто сказал, что он будет стоять на месте? Виктор уселся во вращающееся кресло и пристроил пушку на подлокотнике. Правая кисть могла подвести, но доверять важную работу левой он не решился. Отталкиваясь от пола, он принялся медленно поворачиваться в кресле, пока ствол не оказался нацелен в самый край стены, почти в угол. Выждав еще немного, Виктор крутанулся в обратную сторону, превращая скоростную стрельбу одиночными в подобие очереди и затем сделал еще один проход – снова до угла. В стене образовалась сплошная амбразура, сквозь которую Сигалов видел, как разломилась надвое прожженная по центру мишень.

В кабинете начальника стояло лишь несколько стульев, компактный стол и тумба с сейфом – таким маленьким, что в нем едва уместился бы пистолет. Виктор тронул бронированную дверцу, и та медленно отворилась. Не веря в удачу, он заглянул внутрь… И понял, что радоваться нечему: сейф оказался пуст. Сигалов запустил в него левую руку и суетливо обшарил, но пальцы нащупали только металлические опилки, прилипшие к маслянистому дну. Этот сейф был пустым всегда. В нем отродясь ничего не хранили, потому и не запирали.

Фальшивка… Тупик.

Виктор бессильно опустился на стул. В какой-то момент мелькнула мысль проверить ящики стола, но раньше, чем Сигалов успел ее додумать, он обнаружил, что ящиков у стола нет.

Все его теории были ошибкой, он что-то не так понял, пошел не тем путем… Но других путей Виктор не знал, запасного плана у него не было. И он слишком устал, чтобы начинать сначала.

Он сидел за столом и отрешенно наблюдал, как вся его затея летит в пропасть… На деле же он бездумно пялился в окно, выходившее в глухой переулок. Взгляд за что-то уцепился, но Виктор никак не мог взять в толк, что его смущает. Пешеходная зона с одноэтажными домиками напоминала район, где он встречался в «Трех пескарях» с Кириллом, однако этого было недостаточно. Он что-то видел на противоположной стороне, смотрел в упор и определено видел, но не понимал, что же привлекает его внимание. Мешали деревья. Там было слишком много деревьев с плотными кудрявыми кронами.

Сигалов поднялся, чтобы разглядеть получше. От сейфа было видно три строения: пиццерию «Папа Джонс», какой-то арт-салон без названия и бутик «Джанфранко Карло». Это ничего ему не дало, и Виктор снова рухнул на стул. Листья вновь закрыли обзор, оставив только первое слово из левой вывески и второе из правой.

– Ах ты черт…

От внезапного открытия у Сигалова перехватило дыхание. Именно так это и следовало читать, пропуская то, что заслоняли кроны: «Папа…» и «…Карло». Никто, кроме помешанного Кирилла, это место выбрать не мог.

– Черт! – повторил Виктор, выскакивая из кабинета.

Забыв о боли в ногах, Сигалов домчался до магазина и влетел внутрь. Он так и не понял, что это – галерея, антикварная лавка или просто ломбард. Стены были заставлены разномастными стеллажами, повсюду тускло светила нечищеная медь, кое-где темнело старое серебро – тысячи никчемных безделушек, от портсигаров и подстаканников до здоровенных мятых самоваров. Над шкафами плотно, без просветов, висели картины в деревянных рамах: какие-то лица, изредка пейзажи и снова лица – чужие, неизвестные, никому не нужные. В конце тесного зала едва втиснулся маленький прилавок, но за ним никого не было.

Виктор стоял посередине, потерянно озираясь. Даже на то, чтобы бегло пересчитать все эти предметы, могла уйти целая жизнь. Сигалов направился к прилавку, но по пути остановился. Ему в глаза бросился странный натюрморт: на расстеленной старой газете, кажется, еще советских времен, стояла рабочая станция и бутылка «Джека Дэниэлса». Картина была единственной в своем роде, других таких здесь Виктор не видел.

Сигалов прислонил свою пушку к шкафу и снял холст. Стена за ним выглядела гладкой, но это, скорее всего, была иллюзия. Виктор поставил картину на стремянку, словно на мольберт, и следующие пять минут посвятил простукиванию освободившегося участка стены. Звук был тихим и плотным.

Снаружи послышался стрекот вертолетных винтов, затем нарастающий рев моторов.

Виктор уже не надеялся, что сможет выбраться из этого квартала. Тем настойчивей он изучал стену, ведь не могло же так случиться, что после стольких правильных ходов он вновь забрел в тупик, на этот раз – окончательный, полный.

Он не представлял, как пройдет этот путь заново, но, похоже, выбора не оставалось. В отчаянии Сигалов схватил подсвечник поувесистей, размахнулся… и поставил его обратно на полку. Бесполезно. Это была просто стена, она поддерживала потолок, и ждать от нее чего-то большего было глупостью. Как и весь его план.

На улице хлопали двери машин, скулили служебные собаки, кто-то негромко раздавал приказы. Сигалов надеялся, что бойцы уже готовы и терпеть лишнюю боль ему не придется. Боли впереди было еще много.

Виктор сделал пару шагов к выходу и вдруг схватился за шкаф, обрушив кучу железного барахла: пол под ногами качнулся так резко, что он не успел ничего другого. Этот приступ оказался сильней, чем все предыдущие. Сигалов опустился на пол и обнял руками голову. Просто переждать, а потом – не важно. Потом он сам во всём разберется, а сейчас – пересидеть на полу. Вот только кто велел ему сесть? И если он встанет наперекор посторонней воле, будет ли это его собственным решением, или как раз этого от него и добивались? Мысли плелись по кругу, и Виктор подозревал, что все эти сомнения тоже явились извне, хотя и констатация чужеродности сомнений была такой же чужой, внедренной насильно.

– Я могу вам помочь? – раздалось из глубины зала.

Всё схлынуло разом, как боль после ударной дозы анальгетика. Виктор поднялся и двинулся к прилавку, за которым стоял какой-то старик – вероятно, ровесник всего этого хлама. Кожа у него на лице, словно отлитая из воска, была испещрена множеством вертикальных морщинок, но глаза оставались яркими и удивительно живыми.

– Ах, это вы! – Хозяин лавки мотнул седыми кудрями. – Со спины-то я вас не узнал!

Виктор услышал, как в кармане пискнул коммуникатор Коновалова. Он достал трубку и обнаружил, что она с чем-то соединяется – напрямую, без использования сети. Где-то рядом была включена рабочая станция, и она искала внешнее оборудование. Или это трубка искала, а станция откликалась – Сигалов не смог разобраться, но он точно знал, что коннектиться тут не к чему.

– Давно не виделись, Кирилл! – приветствовал его старик.

– Кирилл?..

Виктор остановился и вдруг заметил свое ружье, вернее то, во что оно превратилось. Пушки Гаусса больше не было, вместо нее на том же месте стояла двустволка – поцарапанная, пыльная, с надорванным ремнем и треснувшим прикладом.

– Кирилл? – перепросил Сигалов.

– Да-да! Вы говорили, что можете не вспомнить.

– Я же в Индексе… – пробормотал Виктор. – Я прошел!

Коммуникатор известил, что соединение установлено, и на экране замигал зеленый индикатор. Боковым зрением Сигалов отметил в галерее какие-то ритмичные вспышки, но не сразу понял, что они пульсируют в такт с пиктограммой на трубке Коновалова. А когда он всё-таки осознал это, долго не решался повернуть голову…

Зеленый огонек вспыхивал на рабочей станции из натюрморта. Станция оставалась нарисованной, причем не особенно старательно, но светодиод на ее панели то загорался, то гас.

На экране коммуникатора развернулось приложение «Закат».

«Подтвердить сброс поправок?»

«Да», – выбрал Сигалов.

Индикаторы на трубке и на картине замигали быстрей.

– Давно вы меня знаете? – спросил Виктор.

– Раньше вы ко мне частенько захаживали, – ответил старик. – Потом предупредили об отъезде. Вы не были уверены, что вернетесь… А если и вернетесь, то можете кое-что позабыть, – так вы сказали. Похоже, вы снова оказались правы. У вас всё в порядке?

– Не знаю, – обронил Сигалов. – Наверно, это вы должны мне объяснить, всё ли у меня в порядке…

– Вы снова вернулись, Кирилл, это самое главное. Значит, у вас получилось.

– Получилось?.. Что должно было получиться у Кирилла?

Виктор судорожно взглянул на трубку. Приложение «Закат» закрылось, доступа к нему больше не было. Индикаторы связи с внешним оборудованием погасли – и на экране, и на картине. Сигалов притронулся к холсту: светодиод на рабочей станции оказался всего лишь небрежным мазком кистью. Ничего уже не вернуть… Поправка к алгоритму была снята, запрет на создание зеркала внутри зеркала больше не действовал. Индекс начал копировать себя из реального мира, потому что он тоже был частью реальности. Внутреннее отражение, едва возникнув, принималось выполнять ту же задачу и создавало в себе еще одну копию – и это должно было повторяться снова и снова, пока перегруженная сеть не откажет. Такова была самоубийственная логика зеркала. Индекс, словно живое существо, с рождения стремился к гибели, но поправка к алгоритму это запрещала. Сбросив ее, Виктор позволил Индексу приступить к самоуничтожению. Он не ждал, что это произойдет мгновенно. Ресурсы сети были не безграничны, но велики, а проект Комитета наверняка имел высокий приоритет.

– Что еще… – Виктор запнулся. – Что еще я вам говорил? Я заранее знал, что появлюсь здесь снова?

– Вы всегда всё знаете заранее, я давно перестал удивляться. С днем рождения, Кирилл! – Старик выставил на прилавок бутылку «Джека Дэниэлса» и пару стаканов.

Сигалов лишь взглянул на этикетку и понял, что перехитрить близнеца ему не удалось. Всё вышло наоборот.

Кирилл ждал его – в этом месте, сегодня. Виктор сумел попасть в Индекс через черный ход, но не вопреки воле близнеца, а благодаря ей. Из всех людей на Земле он один мог одолеть этот маршрут. Окажись скрипт в чужих руках, никто из пользователей не продвинулся бы дальше аварии с апельсинами. Близнец выстроил путь для одного-единственного человека, и похоже, путь этот начинался гораздо раньше, чем казалось Виктору. Кирилл подарил ему самое дорогое, затем с легкостью отнял, а после показал, что запросто превратит это в пыль. Записка в рамке – для одного человека, блэкаут – для всего Комитета. Близнец создал идеальную ловушку: она не заманивала, она отпугивала и сопротивлялась. Сигалов не мог в нее не зайти.

– Но зачем… – проронил он.

– Вы и это забыли? Странно. – Хозяин лавки открыл бутылку и разлил виски. – Перед каждым Богом стоят две задачи. Первая – создать свой мир. И вторая… Ну же, Кирилл!

– Уничтожить свой мир… – потерянно вымолвил Виктор.

– Потому что некоторые мечты должны оставаться мечтами, – кивнул старик. – Но чтобы это понять, вначале нужно попробовать. – Он отсалютовал стаканом и выпил.

– Разрушить собственное творение? Зачем? Чтобы ощутить всевластие или чтобы избавиться от него?

– А разве это не одно и то же?

Владелец хлама с грохотом поставил пустой стакан, и Сигалов заметил, что морщины у него на лице начали разглаживаться. В первую секунду это можно было принять за игру теней, но вскоре на щеках старика остались лишь две вертикальные складки. Он не молодел, он превращался в восковую куклу. Седые спутанные волосы распрямились, а глаза уставились в одну точку. И кажется, это происходило не только с хозяином лавки. Всё вокруг теряло цвета, грани на квадратной бутылке скруглялись, а прозрачная этикетка растворялась в темной поверхности. Сигалов схватил свой стакан и проглотил залпом, пока любимый напиток не превратился в ноунейм.

Натюрморт, как и другие картины, стал монохромным, а медь в шкафах теперь была похожа на алюминий. В воздухе появилась легкая белесая дымка. Виктор направился к выходу, но туман сгущался так быстро, что дойти до двери он не успел. Через пару шагов Сигалов оказался в плотном мареве, и ему пришлось вытянуть руки. Никаких ориентиров, кроме пола, у Виктора не осталось. Он прошел вслепую еще несколько метров, сознавая, что, скорее всего, потерял направление. Рука наткнулась на деревянную полку – Сигалов ожидал, что в следующую секунду послышится звон падающих металлических предметов, но стеллаж оказался пустым. Виктор провел рукой в обе стороны и ничего не нашел. Он развернулся вправо от витрины и, придерживаясь за полку, двинулся дальше. Наконец-то нащупал дверь, открыл ее и вышел – куда-то в непроницаемое молоко.

Щелчок в небе был таким коротким, что Сигалов не мог поручиться, слышал ли он этот звук на самом деле. Однако по щелчку всё вокруг погрузилось во тьму, и Виктор решил, что ему не померещилось. Какое-то время он стоял на месте, полагая, что скоро всё возникнет вновь. Но чем дольше он ждал, тем яснее понимал, что ничего уже не возникнет – ни сейчас, ни когда-либо еще.

Сигалов рассмеялся и сказал в ватную тишину:

– Это же блэкаут.

Всё закончилось, Индекса больше не было, но Виктор почему-то продолжал оставаться внутри морфоскрипта. И как назло, он просил Мальвину не снимать с него немуль… Рано или поздно ей придется это сделать, но когда? Через час, через сутки?

Чтобы не торчать без толку, он снова пошел, как ему казалось – вперед, хотя в пространстве не было ни единого ориентира. Сигалов переступал по тверди, радуясь, что не проваливается, и выставив руки перед собой, чтобы не врезаться во что-нибудь лбом. Возможно, он не двигался, а скользил на месте, но поскольку понятие «место» в пустоте было такой же условностью, он предпочитал об этом не задумываться.

Внезапно ладонь наткнулась на что-то гладкое, это была вертикальная плоскость не то из пластмассы, не то из стекла. Ощупывая теплую, идеально гладкую поверхность, Сигалов шел вдоль нее, и ему казалось, что поход вслепую длится вечность.

Второй щелчок застал его врасплох. Виктор снова не понял, явился ли этот звук откуда-то извне, или он был слуховой галлюцинацией, но, как и с первым щелчком, окружающее пространство начало изменяться. Тьма постепенно рассеивалась. Виктор уже мог различить плоскость, которая вела его сквозь ничто. Она была действительно гладкой и однотонной – кажется, темно-серой.

Когда стало еще чуть светлей, Сигалов обнаружил, что находится рядом с огромным кубом. В пределах видимости оказалось еще несколько кубов и параллелепипедов. Виктор мог бы сказать, что это похоже на улицу… Если бы его не пугала непроницаемость безмолвных геометрических фигур. Однако теперь он мог оставить свою путеводную плоскость и двигаться дальше. Он на прощание хлопнул по ней ладонью и вдруг почувствовал какую-то шероховатость. Присмотревшись, он увидел свою пятерню: вдавленный отпечаток был неровным, и он определенно имел фактуру. Сигалов провел рядом рукой и словно очистил поверхность от грязи: на ней остался рельеф. Он взглянул назад и убедился, что следы от его ладоней тянутся по всей стене, от угла и до угла. Взмахивая руками, как автомобильными дворниками, Виктор пошел обратно. Затем отступил на пару шагов и оценил работу: всю сторону куба пересекала метровая полоса обычной бетонной стены, на которой обозначились нижние края окон.

– Вот так он это и делал, – раздался за спиной знакомый голос.

Коновалов подошел к стене и легонько провел по ней пальцем. На серой поверхности осталась глубокая оранжевая борозда.

– Нет, у меня не получается, – сказал он. – А Кирилл так и начинал, всё вручную. Потом научился как-то по-другому. Вернее, Индекс научился сам, Кирилл только контролировал.

Сигалов смотрел на куратора и не мог вымолвить ни слова.

– Решил всё-таки зайти, – сообщил тот. – Работать с Индексом и ни разу не побывать внутри – это как-то непрофессионально даже. Но пока тут смотреть не на что… Хотя это еще не Индекс, а так, заготовка. – Коновалов перевел взгляд на Виктора. – Ему даже не нужны поправки, он еще не стремится себя угробить. Но скоро начнет, конечно. Только мы не позволим.

– Вы снова его включили? – не поверил Сигалов.

– После блэкаута всегда происходит рестарт, – пожал плечами куратор.

– А Кирилл? Что с ним?

– Выжить без Индекса у него не было шансов. Активное ядро и самосознание Кирилла – это неразделимые процессы в оперативной памяти. Ты их остановил.

– Это и был его план. Он заставил меня это сделать, Кирилл больше не мог так существовать. Но я бы всё равно не пошел на это, если бы не верил, что от него исходит угроза.

– Реальных угроз не было.

– Если вымышленные угрозы приводят к реальным последствиям, значит и угрозы реальные. Лёха подтвердит… – с горечью произнес Сигалов.

– Твой друг Шагов? Алексей?

– Был друг… Но Кирилл показал мне, на что способен Индекс. Очень внятная демонстрация силы получилась. Он не хотел, чтобы я останавливался. Он бы мне не позволил.

– Думаю, ты прав. Но Шагова ты напрасно записываешь в жертвы.

– Вы хотите сказать, что Индекс его не подставил?..

– Ничего я не хочу о нем говорить. Кем ты помнишь своего друга? Одноклассником, собутыльником, толковым инженером? Просто хорошим парнем? Вот пусть он таким для тебя и останется. Некоторые вещи про ушедших друзей лучше не узнавать.

– Вы уже смотрели, что будет завтра? – неожиданно спросил Виктор.

– Тут особо не посмотришь, это же не мир, а пока еще макет. Но завтра здесь будет полицейский участок. И послезавтра тоже.

– Я же говорил.

– Заката не будет завтра, но это не значит, что его не будет никогда. Глобальную катастрофу может вызвать куча причин, и все они остаются. Кирилл даже не выбирал что-то конкретное. А страшные картинки он позаимствовал в одном детском сочинении. – Куратор иронически оглядел Сигалова.

Виктор щелкнул пальцами, проверяя, не возникнет ли контрольное меню.

– Одолжу тебе пистолет, выход из Индекса всегда один, – с усмешкой сказал Коновалов. – Но ты не спеши, о твоей Мальвине там позаботятся. Принесли ей на крышу одеяло и чай с пончиками. От пончиков отказалась. Сидит как тигрица, никого к тебе не подпускает.

– Моя, – беззвучно повторил Виктор.

Коновалов приметил невдалеке большую серую плиту сантиметров двадцати высотой и, направившись к ней, кивком позвал Сигалова.

Виктор сделал несколько шагов по платформе, и каждый его след прорастал пучком зеленой травы. Куратор шел рядом, но под его ногами возникали только бурые хрустящие колючки.

– К творческой работе я непригоден, – засмеялся Коновалов.

Сигалов сел и сдвинулся в сторону, оставляя свободный участок газона. Куратор с благодарностью опустился на мягкое.

– Ты теперь миллионер, Витя, – вкрадчиво проговорил он. – Совладелец «Гипностика», других наследников у Кирилла не было. А «Гипностик» опять на подъеме.

– Пресс-конференция помогла? Но это же липа. Никакого мегапроекта не будет.

– Это мы еще поглядим. Может, твои коллеги на что и сгодятся. В общем, тебе больше не нужно думать о хлебе насущном, но…

– Это ваше «но» меня убивает. Лучше не начинайте.

– Но, – настойчиво произнес Коновалов, – ты никогда о нем и не думал. Безответственный ты человек, Витя, – сказал он с завистью.

Над макетом города окончательно рассвело. Гладкая серая улица с гладкими серыми домами уходила вдаль, пересекалась с другими улицами-заготовками и терялась в блеклой дымке.

– Завтра отдохни, – сказал куратор. – А первого июня жду тебя на работе. Твой пропуск восстановлен.

– Я не приду.

– Хорошо, я сам заеду. Есть что обсудить по дороге.

– Без меня, Игорь Сергеевич.

Коновалов прикоснулся к ровной поверхности и отдернул руку: на пятачке под его пальцем вырос кустик черной крапивы.

– Без тебя никак, Витя. Должен же кто-то раскрашивать весь этот мир.