Я искал человека, который никогда не существовал.

И тем не менее мне его во что бы то ни стало нужно было найти.

Лицо нереальное, он все же имел фамилию. И даже приблизительно точный адрес: старый Арбат.

Во всяком случае, его там видели…

Что я знал о нем?

Фамилия — Никитский.

Нынешний род занятий — неизвестен.

В прошлом — белогвардеец. Служил на линейном корабле «Императрица Мария».

Вот почти все, что о нем было известно. За исключением некоторых деталей и обстоятельств, зафиксированных писателем Анатолием Рыбаковым в его известной повести «Кортик».

Удивителен Арбат в любое время суток. Но особенно прекрасен он ранними весенними рассветами. Когда окутаны дома синеватой дымкой, солнце высекает слепящие искры на окнах высоких мансард, свет и тень — как старые гравюры, с размытыми очертаниями кованых фонарей и решеток, а над дымчатым, мокрым асфальтом дрожит бледным разноцветьем радуга.

О многом могут рассказать эти тусклые дома и запутанная вязь переулков, впадающих в Арбат, как ручейки, пробившиеся к реке через хитрые лабиринты камнепада. Нужно только внимательно слушать и не спугнуть тишину.

Он знает удивительные истории, мой старый Арбат.

Он неисчерпаем, как море. Я думал, здесь все известно мне до мелочей. И с удивлением обнаружил, как наивно ошибался: почти каждый дом оказывался таинственной землей, ждущей своего историка и первооткрывателя.

Мемориальные доски на стенах — только указатели внешних координат событий. Немногих, избранных. Потому что по справедливости ими должен быть отмечен здесь почти каждый дом…

Вся эта история рассказана мне старым Арбатом. Обыкновенной московской улицей.

Нет в облике ее ничего особенного: плывут троллейбусы, спешат такси. В магазинах — обычная столичная суета. Только для выросших или долго проживших здесь старый Арбат — как непреходящая любовь и песня:

«Невеликие» — явное самоуничижение. В чем вы еще убедитесь. В «спешащих по делам» — приглядитесь — вы увидите людей легендарных. Истинная слава не криклива, и только в высокие праздники появляются на пиджаках и куртках награды.

Они — и твои награды, Арбат…

Идем с Анатолием Рыбаковым по старому Арбату.

Встреча эта всегда и волнующа и печальна. Печальна потому, что с быстротой талого снега исчезают песенные переулки и дворики старого Арбата.

Как-то не верится, что это — «те же самые» дома. Каждый день мы идем с работы мимо обычного двухэтажного домика под номером — Арбат, 53. Но здесь жили Пушкин с женой с февраля по май 1831 года. В неделю несколько раз забегаешь по делам в райком партии. И в этом здании Пушкин был на балу у В. Я. Сольдан, а затем здесь поселился Денис Давыдов. Облупилась, постарела церковь Большого Вознесения у Никитских ворот. А в ней 18 февраля 1831 года венчался поэт.

Все сущее имеет свои истоки и корни.

Сегодня мы говорим — «Арбат», и у кого это понятие не ассоциируется с тем первоначальным, зафиксированным историками. С теми корневыми обстоятельствами, которым улица обязана своим рождением: «Арбат — улица (XV в.)». Арбат (арбад) — слово арабского происхождения, означающее пригород, предместье, какой и была эта местность в XV веке. Название, вероятно, занесено восточными купцами, жившими здесь во время своих приездов в Москву. По другой версии, название «Арбат» произошло от находившегося в этом месте колымажного двора, где изготовлялись телеги, повозки — по-татарски «арбы».

История была щедра к старому Арбату. Его дома, переулки, прилегающие площади и улицы — как листы старых и новых хроник.

Особняк на Суворовском бульваре. У подъезда — доски, бочки с известью. Жильцы прохожим — с гордостью: «Идет реставрация квартиры, где жил последние годы Гоголь. Здесь он и сжег второй том «Мертвых душ».

Во всех путеводителях значится, что «Малая Молчановка — улица юности Лермонтова».

Встречаю знакомого журналиста. Рассказывает:

— Только что был в доме Герцена на Сивцевом Вражке. Опустел дом. Только на антресолях, где Герцен писал письма об изучении природы, еще живут. Комната полна книг. Я увидел там карту Луны и лунный глобус. Последний жилец на антресолях, очевидно, занимается проблемами нашего спутника…

Почти каждый день, направляясь в Дом книги, я прохожу маленькую белую церквушку. У входа — объявление: выставка «Природа и фантазия». Бывший знаменитый храм Симеона Столпника. Здесь молился Гоголь…

Дома, дома, дома… Притаившиеся в узких переулках. Как бы поделенные современными громадами. Они тихо хранят шаги многих и многих писателей. Их голос. Они видели их улыбку и их горе. Они стали историей. Песенной и легендарной.

Я понимаю тебя, старый Арбат!

Тебе трудно, очень трудно… По ночам ты прислушиваешься к гулкой тишине своих переулков, а когда засыпаешь — проходит в снах твоих невозвратимо-далекое, волнением сжимающее сердце.

Вот в том витиевато задуманном старом особнячке зажегся огонь. Может быть, удастся разглядеть за смутным стеклом склонившегося над рукописью Пушкина. А что это за тень мелькнула в туманной синеве переулка? Может быть, это Гоголь возвращается от всенощной. Или — Денис Давыдов, преобразившийся, совсем иной, чем его еще полчаса назад видели на балу у Вильегорских, задумчивый и непривычно тихий, что-то шепчет. Возможно, уже приходят к нему из таинственного далека щемящие душу строки.

Просыпается Арбат хмурым, настороженным. Под лязг бульдозеров, рушащих уже невозвратимую, съеденную веками старину. В клубах пыли исчезают поленовские дворики, особняки, в двери которых входили Пушкин и Брюллов, Лермонтов и Гоголь, да и сама веками любившая арбатские переулки тишина.

Стальное лезвие нового Арбата рассекло эту тишину молниями летящих на полной скорости машин, слепящими огнями реклам, гомоном толп, штурмующих вечерние рестораны, бары, магазины.

Небоскребы нависли над старыми переулками, подавив их надменной своей тяжестью, ослепительным блеском царственных витрин. Здесь — парад неона и сотен других благородных светоносителей, светящихся рубинами, вспыхивающих топазами, рассыпающихся мириадами жемчужных осколков торжествующего света.

XVIII и XIX века удивленно и растерянно жмутся к земле, отступают в тень, в немногие, оставшиеся нетронутыми, переулки, которые, судя по всему, тоже отживают свое время. Двадцатый наступает уверенно и деловито, прорубая просеки широких проспектов в чаще особняков и запутанной вязи сонных переулков. Рука архитекторов неожиданно вдруг останавливается, пожалев какую-либо церквушку или меморию. Такое случается нечасто, но ежели случается, — эти словно сошедшие со старинных гравюр и литографий тени былой, державной славы русской неожиданно получают новую жизнь на фоне просторных железобетонных плоскостей. Они — как теплый огонь, струящийся из глубины столетий, согревающий современную геометрию, в которой победили свет, стремительность и целесообразность — начала, продиктованные временем. Но где-то утратилось живое ощущение теплоты, непосредственности, единичности и неповторимости…

— А почему ты заинтересовался взрывом «Императрицы Марии»? — спрашивает вдруг Рыбаков.

— Это тоже сама по себе удивительная история. И я а ней когда-нибудь обязательно расскажу…

Для меня эта история началась, естественно, много позже — в 1947 году, когда судьба забросила меня в Кенигсберг. Город стоял в развалинах. Вернее, города не было: холмы битого, оплавленного кирпича, рыжие прутья арматуры вместо домов и улиц. И над всем этим пеплом и прахом мрачно высились изрешеченные снарядами, в рваных пробоинах и зияющих каменных ранах готовые вот-вот рухнуть башни старинного Королевского Замка.

Они видели и великих магистров Тевтонского ордена, и Альбрехта Бранденбургского, и Фридриха Великого, и не менее «великого», по его собственному мнению, гаулейтера Коха. Ставшие символом неукротимой военщины и «прусского духа», увидели они и победивших этот «дух» советских солдат.

Горьким дымком и затхлостью тянуло от каменных холмов и остовов, и только кое-где в этой пустыне попадались чудом сохранившиеся части квартир, переходов и некогда пышных залов.

Что привлекло тогда мое внимание в развалинах около Королевского Замка? Вероятнее всего — книги. Да, книги. Полузасыпанные известью. Промокшие. В искореженных сыростью переплетах. Они образовали холмик у полуобвалившегося стеллажа, и когда, стряхнув грязь, я раскрыл одну из них, то с удивлением увидел, что это не что иное, как «Очерк русской морской истории» Веселаго, изданный в Санкт-Петербурге в 1875 году.

Не помню точно, что еще там было. Запомнилось только несколько томиков «Истории русской армии и флота», вышедших в издательстве «Образование» к юбилею войны 1812 года.

Как раз в одном из таких томиков и лежали эти фотографии. Вначале показалось, что они — дубли одного и того же кадра. Но, внимательно присмотревшись, я увидел — разнятся! На снимках — большой военный корабль, над которым встал огромный султан дыма. Вот размеры этого султана и были на разных снимках отличными друг от друга. На одном — корабль еле дымился. На другом — вихрь дыма взлетел почти к самому небу. На третьем, очень смутном, корабль едва проглядывался сквозь черную, окутавшую его пелену.

Не фотографии тогда поразили меня (что на них изображено, я не знал) — книги. Откуда здесь, в Кенигсберге, неплохо подобранная библиотечка русских книг? Как они попали сюда? Кто их хозяин?..

Ответы на эти вопросы найти в мертвом, безлюдном городе, где и старожил не узнал бы ни одной из улиц, было явно невозможно. Фотографии я взял на память и вскоре забыл бы о них, если бы не один разговор, произошедший через три месяца совсем в другом городе и имевший для меня совсем неожиданные последствия.

Более двадцати лет шел поиск. В Севастополе и Мурманске, Калининграде и Одессе, Ленинграде и Москве. В государственных и частных архивах. В книгохранилищах, старых и новейших изданиях, в следственных делах и докладных записках. Более двадцати лет прошло, прежде чем туман начал рассеиваться, и, хотя на карте случившегося в далеком 1916 году на Севастопольском рейде еще и оставались белые пятна, трагедия и ее истоки стали проясняться в документальных и достоверных подробностях. Картины давно минувшего оживали, наполнялись голосами, красками, движением.

Признаюсь, велико было искушение написать на таком удивительно-неповторимом материале приключенческий роман. И тогда, убежден, многое, о чем рассказывается здесь, показалось бы читателю фантазией автора, его склонностью к запутанным, остросюжетным построениям.

Между тем в основе все так и было. И герои, и характеры, и драматизм событий в реальности оказались ярче выдумки. Но не только поэтому я отказался от нее: рассказ о трагедии и подвиге не мог быть забытым. Это наш долг — рассказать о людях возвращенных из небытия, и воскресить историческую правду во всех ее обстоятельствах и подробностях. Долг перед теми, кого уже нет. И кто никогда не сможет сам рассказать о себе…

Есть тайны, упорно не желающие раскрываться. Вроде бы и события, составляющие их, общеизвестны. Но скрытый механизм, подготовка и само свершение событий по тем или иным причинам долго и тщательно оберегаются от посторонних глаз. Свидетели и участники произошедшего уходят из жизни. Ниточка догадки обрывается, когда цель поиска, казалось бы, уже совсем близка, и ты вновь и вновь блуждаешь неверными, путаными тропками. Уже вроде бы нащупываются долгожданные кончики правды в клубке обстоятельств. Но клубок не только не разматывается, несмотря на все твои старания и помощь многих людей, но еще более запутывается.

Так было и с тайной гибели самого мощного линейного корабля российского императорского флота — «Императрица Мария», — взорвавшегося по неведомым причинам и затонувшего на рейде Севастополя ранним утром 7 октября 1916 года.

С тех пор и до сего дня было выдвинуто немало взаимоисключающих друг друга версий и гипотез относительно этой трагедии. Но туман не рассеивался. И даже в самом последнем издании научного труда «Черноморский флот», выпущенном недавно, констатировалось: «Причина катастрофы осталась неизвестной…»

Мир, как известно, делится на скептиков и оптимистов. Вероятно, я, как и многочисленные мои друзья — моряки, ученые, писатели, помогавшие мне в поиске, принадлежал к числу последних. Потому что через четверть века тайна наконец сдалась.

Я счастлив, что мне удалось пройти путь до конца.

В этой книге такую же роль, как и авторское повествование, играют документы. Извлеченные из архивных хранилищ, они не только помогают нам ощутить атмосферу времени, в котором происходили события. Прежде всего они — свидетельство в пользу истины. А потому их нельзя не обнародовать. Многие из них публикуются здесь впервые.

Поиск этот неожиданно приоткрыл для меня и другую тайну. Тайну рождения многих подвигов, книг, картин, тайну разного рода исторических событий и судеб. Старый Арбат предстал передо мной в срезе удивительном и неожиданном: словно долгие годы знал друга и неожиданно обнаружил, что не имел ни малейшего понятия, какая легендарная жизнь за его плечами.

В таком поиске, какой я вел, нельзя было пренебрегать никакими данными. Даже кажущимися на первый взгляд несущественными. И нужно было пройти этот путь до конца: каждый из писателей, касавшихся гибели «Марии», изучал огромный материал, и кто знает, к какому источнику, может быть неизвестному мне, он прикасался.

Именно поэтому, хотя повесть С. Сергеева-Ценского «Утренний взрыв» и не дала ответа ни на один мой вопрос, она была мною заново перечитана. В гибели «Марии» писатель увидел символ разложения, краха самого государственного корабля самодержавной российской государственности. Один из главных героев повести размышляет:

Вероятно, Сергеев-Ценский изучил весь доступный ему материал, но ввиду его противоречивости остановиться на какой-либо определенной версии взрыва не мог. Несомненно, он был знаком и с выводами академика А. Н. Крылова, о которых мы еще расскажем. Однако картина взрыва, как и психологическое состояние людей в эти мгновения, восстановлены писателем достоверно и убедительно:

Версий причин катастрофы было много. Реакционное офицерство конечно же сразу стало искать «большевистскую крамолу», не прочь было свалить всю вину за произошедшее на матросов. Голоса здравомыслящих тонули в хоре ослепленных злобой людей, еще не забывших баррикады 1905 года. Прислушаемся к размышлениям одного из героев повести — лейтенанта Замыцкого. Он искренне верит в то, что говорит:

Страх перед новым революционным взрывом масс лишал таких людей рассудка. Их догадки насчет «закваски потемкинцев 1905 года», хотя они, конечно, не имели ни малейшего отношения к взрыву корабля, были небеспочвенны.

Но пора более обстоятельно поведать о самих событиях, с которыми связано все в нашем повествовании…

7 октября 1916 года город и крепость Севастополь были разбужены мощными взрывами, разнесшимися над притихшей гладью Северной бухты.

Люди бежали к гавани, и их глазам открылась жуткая, сковывающая сердце холодом картина. Над новейшим линейным кораблем Черноморского флота — «Императрицей Марией» — поднимались султаны черного дыма, разрезаемые молниями чередующихся почти в запрограммированной последовательности взрывов.

В те страшные минуты было не до хронометража событий, но позднее, по записям в вахтенном журнале стоящего неподалеку от «Марии» линкора «Евстафий», можно было проследить последовательность происходящего:

Записи в вахтенном журнале «Евстафия» почти не разнились с совершенно аналогичными пометками в вахтенном журнале линкора «Императрица Екатерина Великая».

На тротуаре могло быть сколько угодно людей. Но когда державная фигура его с гордо посаженной головой появлялась от Смоленской, все остальные прохожие как бы отходили на второй, менее заметный план. Он фокусировал не только всеобщее внимание к своей особе, но и явно источал невидимые флюиды: люди рядом с ним как бы отдалялись в перспективе. Организующим центром композиции, как говорят художники, неизменно выступал Николай Павлович Смирнов-Сокольский. Хотя сам он меньше всего претендовал на какую-либо исключительность. Но это уже от него не зависело: такова была личность и характер изумительного этого актера.

Куда бы он ни шествовал — неизменная остановка у магазина старой книги, что в доме 36.

Николай Павлович не выходит из-за прилавка часами. Многие покупатели принимают его за работника магазина. Смирнов-Сокольский невозмутимо дает справки.

Роль, добровольно взятая им на себя, ему явно нравится.

7 октября 1916 года в кабинет директора Главной физической обсерватории и начальника Главного военно-метеорологического управления академика Алексея Николаевича Крылова буквально ворвался запыхавшийся младший адъютант Главного морского штаба и молча протянул «адмиралу корабельной науки» опечатанный сургучом пакет.

— Ваше превосходительство, срочное!..

По верху конверта — жирно подчеркнутый красным карандашом гриф: «Совершенно секретно».

Расписавшись в получении депеши, Крылов осторожно вскрыл конверт и пробежал глазами бумагу.

Из полученного предписания явствовало, что он, Крылов Алексей Николаевич, включен в состав некоей утвержденной по высочайшему повелению Комиссии, председателем которой назначен член Адмиралтейств совета адмирал Н. М. Яковлев.

Крылов хорошо знал Яковлева. Это он был командиром «Петропавловска» в те трагические минуты, когда тот пошел ко дну, унося с собой в пучину находящихся на борту броненосца великого флотоводца и ученого адмирала Макарова и художника Верещагина. «Что ж, — подумал Крылов, — этот человек знает море не понаслышке…»

Он стал читать письмо далее:

— В чем дело, братец? — удивленно спросил Крылов адъютанта штаба. — Что за Комиссия, создатель?.. И почему я, бросив все дела, должен неведомо для чего мчаться сломя голову в Севастополь?..

— Не могу знать, ваше превосходительство… Все теряются в догадках… Ни адмирал Яковлев, ни начальник штаба, никто ничего не знает… Морской министр сказал, что о причине командировки вы все узнаете по приезде в Севастополь…

— Хорошо, ступай! — отпустил он адъютанта. — Черт его знает, что творится, — проворчал Крылов.

На столе его лежали наброски новой книги о непотопляемости боевых кораблей. Рукопись, что называется, «шла», и отрываться от нее не хотелось. А тут — эта поездка.

«Ладно, на месте разберемся… — Человек решительный по натуре, Крылов быстро находил себя в предлагаемых судьбой обстоятельствах. — В конце концов, идет война, и не обо всем можно писать в депешах…»

Утром 8 октября ровно к десяти утра он был на вокзале. Здесь он снова попытался разузнать, в чем дело и что произошло в Севастополе. Но никто ничего не знал.

В Адмиралтейском соборе города Николаева — гнетуще-торжественная тишина, и мощный бас отца Иннокентия, уже стареющего, но не растерявшего былое молодечество мужчины, эхом бьется под высокими куполами:

В первых рядах почетной публики стоит, скорбно склонив голову, один из отцов города — Хрисанф Михайлович Матвеев.

Доблестный патриот Хрисанф Михайлович Матвеев не только стал членом комитета по сбору пожертвований, но и немедленно внес свою личную солидную лепту в фонд помощи семьям погибших.

Перед Комиссией один за другим проходили люди. Все, кто хоть в какой-то мере мог прояснить случившееся.

Вопросы, задаваемые свидетелям, часто повторялись. Но лишь потому, что найти вразумительный ответ на них было почти невозможно.

— Кто мог проникнуть в крюйт-камеры, где хранился боезапас?

— На линкоре имелось два комплекта ключей от них. Один хранился, как положено, другой был расходным.

— Что значит «расходным»?

— Он находился у старшего офицера и утром разносился дежурным по погребам.

— Кому еще выдавался на руки этот комплект ключей?

— Старшим башен или дневальным у погребов.

— И какое время он у них находился?

— Весь день до семи часов вечера или до окончания работ.

— Кому сдавались после этого ключи?

— Дежурному по погребам унтер-офицеру. А тот отдавал старшему офицеру.

— Где же в это время находился тот комплект ключей, который хранился «как положено»?

— Под охраной. И считался неприкосновенным.

— Был ли порядок хранения ключей обусловлен приказом по кораблю?

— Нет, такого приказа не было.

— Как не было?

— Порядок установили в связи со сложившейся традицией…

Когда были опрошены десятки людей, Крылов сказал коллегам:.

— А вы знаете, у меня сложилось впечатление, что для того, чтобы пройти в крюйт-камеры, вообще не нужно было иметь никаких ключей. Причем доступ к зарядам был возможен в любое время дня и ночи.

— Каким образом?

— Судите сами. Люки бомбовых погребов снабжены крышками, которые должны быть всегда заперты на замок. На «Марии» же они не только не запирались — их не было совсем.

— Куда же они делись?

— Выясняется одно странное обстоятельство: их сняли под предлогом, что для удобства ручной подачи снарядов над люками были поставлены столы с отверстием…

— Час от часу не легче!

— А все это означает, что бомбовые погреба всегда открыто сообщались с крюйт-камерами. А в бомбовые погреба можно было запросто проникнуть, минуя запертый люк, из самой башни. Кроме того, в этой башне существуют лазы, через которые можно пройти к нижнему штыру. Штыр этот окружен кожухом. Помещение штыра отделяется им от крюйт-камеры. В кожухе же есть горловина из крюйт-камеры, закрываемая дверцей.

— Значит…

— Это еще не все… На «Марии» эта дверца не только не имела замка, но была снята совсем во всех башнях. Значит, из помещения штыра любой человек мог преспокойно проникнуть в крюйт-камеру…

— Это только ваши предположения?

— Нет, это объективные данные.

— Кого еще вызовем?

— Урусова. Как-никак он — старший артиллерийский офицер корабля.

Мы впервые извлекаем на свет божий эти документы, которые, как увидит далее читатель, играют первостепенную роль в судьбах всех наших героев. Чтобы разыскать их в архивной пыли и подшивках старых, дореволюционных газет, пришлось затратить не один месяц и год. Но терпение здесь вознаграждено достойно: перед нами тот редкостный случаи, когда видимую часть биографии шпиона и предателя можно не только проследить по официальным документам, но и зафиксировать по дням и часам…

Не знаю почему — наверное, это трудно объяснить, — только мне захотелось повторить последний путь «Марии»: из Николаева в Севастополь.

Что это могло дать для поиска?.. Ничего.

Но есть в каждом исследовании таинственные побуждения, играющие роль некоего нравственного катализатора, подстегивающие мысль и заставляющие не сдаваться при неудачах…

Тем более в Николаеве мне нужно было быть все равно: без поисков в тамошних архивах не обойдешься. Осуществление замысла облегчалось тем, что были у меня в этом городе друзья, готовые прийти на помощь во всяком трудном деле.

Путь «Марии» я представлял довольно точно. По воспоминаниям бывшего матроса этого корабля Г. Есютина:

Вечер. Дали за Бугом высветились звездной россыпью. Теплая ночь опускается на Николаев.

Мы сидим в штурманской «Искателя» — Миша Коновалов, Толя Копыченко, ребята. Рубка маленькая, и повернуться здесь невозможно. Но разговор, начатый еще днем, настолько волнует всех, что даже отработавшие смену на заводах, а вечер отдавшие делам клуба (здесь это норма жизни) не торопятся к семейным очагам…

— Ты понимаешь, — волнуется Миша Коновалов, — нашу позицию пришлось отстаивать долго и упорно. Люди — разные. Одним, как только создали «Садко», вынь да положи рекорды. А мы ставили перед собой совсем иные цели: массовое физическое и военно-патриотическое воспитание молодых рабочих. Практика показывает, что там, где гонятся за рекордами, всей массе ребят уделяют, как правило, меньше внимания. Наша задача: развить у них чувство Родины, чувство благодарности к тем, кто отдал за нас жизнь в Отечественную. И уже как следствие этого — вырастить людей, умеющих отечество защищать…

— Ты сам видел, — Толя Копыченко показывает на ребят, — какой для них праздник каждый выход в море. Нас никто не заставляет надрываться, поднимая со дна морского многотонные пушки с прославленных кораблей, ставить памятники павшим, разыскивать следы безвестных героев… Но садковцы не могут жить иначе. Все это стало у них величайшей духовной потребностью, велением сердца. А «спортивные начала» органически вошли в такую работу: мы же не пустим под воду парня — и он это знает, — пока он не станет умелым аквалангистом, не сдаст все положенные нормы, зачеты, экзамены. У кого-то эта «техническая» сторона дела заслоняет все остальное. У нас она — производная от главного, определяющего вся и все, — патриотического внутреннего содержания нашей работы…

Мне вспомнился тогда в штурманской «Искателя» прославленный наш боксер, первая и легендарная перчатка Союза Николай Королев. Я дружил с ним не одно десятилетие, и, о чем бы ни заходил у нас разговор, Николай неизменно возвращался к святой для него мысли:

— Рекорды не должны взращиваться искусственно. Они должны приходить только через воистину массовое развитие спорта в стране. Иначе — грош цена таким рекордам.

Королев всегда волновался, когда размышлял об этом:

— Я ненавижу в спорте показное делячество, рекламизм. Спорт должен иметь огромный внутренний нравственный, патриотический смысл. В предвоенные годы мое поколение спортсменов штурмовало рекорды не во имя рекордов. Мы твердо знали: война не за горами. Страшная война с фашизмом. И мы не имели права не быть готовыми к ней…

Я рассказывал о Николае садковцам и видел, как посветлели их лица. Их поиск словно оказался осененным именем Королева. А это немало значит.

— Каким он был в последние годы жизни?

— Неугомонным, как всегда. Каждую неделю, если не болел, заходил к нам в журнал «Москва». Рассказывал о планах будущей статьи. В ней он хотел поразмышлять о главном: гражданской сути жизни во всех ее проявлениях — будь то работа или спорт.

— Успел?

— Нет. У меня сохранилось только несколько страниц с набросками…

Уже вернувшись в Москву, я выписал слова Николая и послал их ребятам:

Королев имел право на эти слова: это он молниеносными ударами снимал немецких часовых. Он вынес на плечах из огня прославленного чекиста Героя Советского Союза Медведева. Он без промаха бил из автомата по ненавистным мышиным шинелям. Он совершал отчаянно дерзкие рейды по тылам врага. Всемирная слава понималась им только как высшая ответственность перед Россией. Как обязанность сделать в тысячу раз больше, чем может совершить менее тренированный человек.

Когда мы 16 марта 1974 года в «Крылышках», как ласково называл Николай любимый им Дворец спорта «Крылья Советов», провожали Королева в последний путь, я был поражен: сколько у него друзей — рабочих и писателей, маршалов и спортсменов. Но, пожалуй, больше всех было ветеранов войны. Они пришли при всех орденах, и особенно рвали душу стоны там, у последней черты:

— Прощай, боевой товарищ!..

Боевой товарищ!.. Сколько бы ни прошло над страной лет, в созвездии нашей славы всегда будет сверкать звездой первой величины имя Николая Королева. Спортсмена? Да! И солдата. И великого гражданина.

Может быть, лучше других сказал об этом при прощании с Николаем поэт Михаил Луконин:

— Он, как бы ни было трудно, уверенно и мощно держал на своих могучих плечах спортивную и солдатскую славу страны…

Вновь и вновь возвращаюсь я к этим строкам Королева. И думаю о николаевских рабочих ребятах, которые не знали его. Но крепко бы пожали, случись у них встреча, руку на дружбу: они — единомышленники…

Мы зря полагаем, что уже все найдено и все открыто. Что в «прозаическом» XX веке нет места для тайн.

А у частных лиц!..

Николаев был для меня открытием. Да и кого он оставит равнодушным. Город, вылепленный из солнца, бездонного неба, удивительного настоящего и легендарного прошлого.

Улицы Николаева — живая история флота. Сейчас эта история стала золотом строчек мемориальных досок: здесь жили и работали Ф. Ф. Ушаков, М. П. Лазарев, В. А. Корнилов, Г. И. Бутаков, Ф. Ф. Беллинсгаузен, П. С. Нахимов. Здесь родился С. О. Макаров. Здесь гении русского кораблестроения А. Соколов и корабельный мастер Ф. Кузнецов построили фрегат «Святой Николай», флагман Ушакова 90-пушечный линейный корабль «Святой Павел», корабли «Лесной», «Кульм», «Минерва» и др., вписавшие золотые страницы в историю отечественного флота. В типографии гидрографического бюро Николаевского адмиралтейства вышли капитальные теоретические и прикладные труды, обобщавшие опыт русского кораблестроения…

На чердаках белых украинских мазанок и надменных, хотя уже и обветшавших, двух- и трехэтажных николаевских особняков хранится или просто валяется в пыли немало удивительных сокровищ для историка. Ведь здесь из поколения в поколение передавалась благородная профессия корабелов, и документы, письма, фотографии накапливались в этих домах десятилетия и десятилетия. Поздний владелец их зачастую не имеет ни малейшего представления о том, что весь этот «старый хлам» кому-нибудь нужен.

К токарю Владимиру П. мы попали с Толей Копыченко в общем-то случайно. Шли к другому человеку, но перепутали мазанки, как две капли воды похожие друг на друга.

Пока «выясняли отношения», замечаю, что из-за угла древнего комода высовывается угол огромной фотографии с силуэтом корабля.

— Разрешите посмотреть?

Владимир пожимает плечами:

— Смотрите, если хотите… Это от деда, осталось. И выбросить вроде бы жалко, а вешать, на стену изображения сих полинялых старцев тоже вроде бы ни к чему…

Достаю фотографию (более полуметра шириной), и… душа восторженно обмирает. Боже мой! Это же фотография всех судосборщиков «Марии»! Было такое в царской России: сохраняли «для истории» только имена командиров производства, директоров фирм, главных инженеров… А судосборщики — кому они интересны? Видимо, и для них спуск на воду «Марии» тоже был праздником: решили сфотографироваться «на память».

Спрашиваю осторожно, стараясь не выдать волнения:

— Вам очень нужна эта фотография?..

Владимир отвечает вопросом на вопрос:

— А вам-то зачем она?

— Так, историей флота занимаюсь…

— Вообще-то подумать можно…

Словом, я ухожу обладателем бесценного картона — фотографии, которая наверняка сохранилась в Союзе в единственном числе.

Резкий ветер кружит по улицам Николаева, и я больше всего на свете боюсь, как бы воздушный удар не переломил истлевший картон. Движемся с Толей «кильватером», создав для фото «нужный угол атаки». Бережно доносим находку до дома…

Фотография провалялась в пыли не одно десятилетие. Каким-то чудом сохранилась.

Вооружаемся лупой. Восстанавливаем полустершиеся, едва видимые надписи.

Анатолий, знающий все и вся в родном городе, сообщает:

— Володька — из семьи потомственных судостроителей. У него и дед и прадед работали на «Руссуде»…

К утру тексты расшифрованы: в углу фотографии «фирменный титул». Еще одна пометка — «Судостроительный отдел О. Н. З. и В.» (Общество николаевских заводов и верфей). Вот они, те, кто собирал «Марию», — старшие судосборщики П. Пономарев, А. Чикунов, мастер С. В. Трифонов и многие другие.

Их руками собрано чудо отечественного военного судостроения — линейный корабль «Императрица Мария»…

Чердаки мазанок Николаева! Я готов сложить о вас песню!

Прикоснешься к любой двери — оживает прошлое. С неповторимыми голосами, звуками, страстями, борьбой. Все здесь такое, освященное огнем минувшего, — на Советской — бывшей Соборной, проспекте Ленина — Херсонской, Большой Морской, Адмиральской, Никольской…

Находки, находки, находки…

Иногда они случались редко. Подчас обрушивались лавиной.

Словно в кино крутили ленту обратно. Я возвращался от финала к началу…

Мастерская Виктора Сергеевича Бибикова — на старом Арбате. Но в ней по-хозяйски поселились ветры всех широт и тревога суровых дорог, лежащих за тысячи и тысячи миль от столицы. Всплыла, с грохотом сломав лед, атомная лодка на полюсе — прожектор вырвал из темноты черные фигурки людей. Наверное, напряжение — основное настроение гравюры: моряки спешат выполнить задание, — кажется, слышны скрип и треск сдвигающихся ледяных полей. Пограничная тропа в завьюженных горах. Даль Советской Гавани. Ощущение солнца и резкого весеннего ветра, поющего в лиственницах, передано с пронзительной и острой точностью.

И хотя хозяину мастерской за шестьдесят пять, а титулы и звания — он заслуженный деятель искусств республики — дают ему право на спокойную работу, рядом с письменным столом я заметил рюкзак.

— Жду решения. Скоро должно отправиться в дальние моря трансатлантическое судно. Обещали взять…

Говорят, рейс будет трудным.

Трудно сидеть в четырех стенах. А самые счастливые часы в жизни мне все же подарили Полярное, Рыбачий, Тихий океан, Атлантика, Комсомольск-на-Амуре…

Что же, наверное, права песня: «В разных краях оставляем мы сердца частицу…» И тогда они уже становятся нашими краями, нашей землей. Тем более ежели побываешь здесь не раз и не два.

Северная сюита Бибикова, пожалуй, едва ли не самая обширная и в уже завершенных листах, и в планах. Еще бы — он знает Северный флот с момента его рождения. Виктор Сергеевич с улыбкой вспоминает тот первый, немыслимо далекий теперь поход на Рыбачий. Когда его встретили только молчаливые скалы да тучи птиц. А потом был другой Рыбачий, вошедший в легенды. В яростных всполохах огня. С мужеством, ставшим песней. С морем тревожным и свинцовым, как вся та лихая пора…

Уже позднее, став известным всей стране художником, он иллюстрировал книгу о кладбищах погибших кораблей, клиперах, летящих над пеной, о призраках, пробегающих по волнам, и каравеллах, навсегда оставшихся в таинственном Карибском море.

Иллюстрации были превосходны. Взрослые стесняются признаться себе в этом, но из детских увлечений часто рождается большая мечта. Во всяком случае, море определило многое, если не все, в судьбе Бибикова. Только жизнь оказалась интереснее легенд. И самому художнику пришлось увидеть, как поднимается в смертельную, последнюю атаку свою морская пехота и уходят в тревожную неизвестность североморские «малютки» и «щуки».

А теперь, кого ни назови — прославленных подводных асов Щедрина или Колышкина, Папанина или Бадигина, полярных капитанов или сибирских гидростроителей, — они оказываются добрыми знакомыми художника. Значит, не прошла жизнь где-то по обочине. Значит, со стоящими людьми стоял он рядом на трудовых привалах века.

Есть в творчестве каждого большого мастера вершины, отмеченные не только истинным блеском мастерства. Каждой вещи настоящий художник отдает душу. Но, наверное, при всем этом есть листы, рожденные художническим прозрением, тем творческим озарением, которое не имеет ничего общего с однозвучащим сим словом, употребляемым к месту и не к месту по поводу иных, весьма заурядных композиций.

Святая и прочная любовь Бибикова — море и флот. Море яростное, бросающее вызов людям и небесам. Море глубинное и мудрое в зеленой аквамариновой глубине своей, как философская поэма, как музыка. Хотя за кажущейся легкостью и порой необъяснимой целостностью увиденного художником мгновения — адский труд. И мастера, и путешественника, и исследователя.

В каюте командира одной из прославленных атомных лодок я увидел лист Бибикова.

— Любуетесь! Волшебно схвачен наш Север. И корабли. И настроение. Но обратите внимание на другое. Я слежу за творчеством Бибикова и держу пари: он не хуже моряка разбирается в кораблевождении, океанографии, навигационной прокладке, мореходной астрономии, нашей истории…

Наблюдение не случайное. Приглядитесь пристальнее к удивительному по мастерству листу художника «Эскадра Ушакова перед боем». Кажется, здесь совмещено несовместимое: спокойно разлитое над миром волшебство ночи и тревожное ощущение, что вот сейчас, через несколько мгновений все изменится: огонь корабельных пушек превратит это волшебство в ад, и с грохотом падающих мачт, с ревом пожирающего дерево огня пойдут на дно корабли с надменными янычарскими именами. Но я хотел бы обратить внимание и на другое. Знатоки флотской старины не перестают восхищаться, с каким знанием дела даны в гравюре и строй кильватерной колонны ушаковской эскадры, и такелаж ушедших в небытие парусных гигантов, и пушечные порты, и то немаловажное для моряка старого флота обстоятельство, которое отличает в его глазах знатока от дилетанта, а на языке старинных книг звучит для нынешнего юношества музыкой:

— Много месяцев работал в архиве Центрального военно-морского музея, — признается художник, когда я придирчиво допытываюсь, как, говоря словами отца флота российского Петра, «могла приключиться точность сия».

А знаменитый бибиковский портрет Ушакова. Не знаю, может быть, реставрированный нашим знаменитым Герасимовым портрет прославленного флотоводца ближе к «оригиналу». Но на листе, передающем настроение старых гравюр, и в избранном художником психологическом ракурсе, подчеркивающем мужество и какую-то неизмеримую усталость человека, — в таком «бибиковском» Ушакове нет пышной парадности. Здесь уловлены какие-то глубинные народные и человеческие движения души флотоводца. И хотя иконография его крайне мала и противоречива, веришь гравюре так же, как, скажем, шмариновской интерпретации Петра.

Речь идет, естественно, не о скрупулезном внешнем копировании оригинала: вероятно, здесь у Герасимова найдется больше антропологических аргументов в свою пользу. Я говорю о духе времени, о постижении русского характера.

Как-то, перелистывая книги в библиотеке художника, я обратил внимание, какое почетное место уделено в этом собрании гравюрам Дюрера, Хогарта, офортам Рембрандта, литографиям Довье, эстампам Стенлейна, Агина. И, конечно, Павлова.

Я заметил, Бибиков работает исключительно на линолеуме — материале, дающем удивительные возможности художнику.

— Виктор Сергеевич, вообще-то Павлову многие наши мастера должны быть благодарны.

— Да, и я в том числе. И не только как учителю. Это один из первых художников России, кто серьезно занялся линолеумом как материалом для гравюры.

Кажется, в немыслимо далекие теперь уже годы пришел мальчишка Бибиков, самоучкой решивший попробовать свои силы в гравюре, к Ивану Павлову в его знаменитый в то время домик на Якиманке. Что же, о лучшей школе для молодого художника нельзя было, и мечтать!

И Иван Павлов, а впоследствии Николай Шевердяев, автор первой линогравюры в России, не ошиблись в своем ученике.

Шевердяев любил гулять по ночной Москве. Вместе с Бибиковым они часами бродили кривыми арбатскими переулками. А Шевердяев умел рассказывать. И словно наяву поднимался вместе с ним Бибиков по старым скрипучим лесенкам в мансарду, где создавал свои доски непревзойденный русский офортист Мате. Бродил по тусклым набережным Сены. Спорил об искусстве в монпарнасских кабачках.

— Искусство — это и неизлечимая болезнь, и величайшее счастье, — размышлял учитель. — Даже в любви человек не может найти себя до конца. Что бы знали о Саврасове и Левитане, не будь их полотен? Да разве только о них?! О России бы меньше знали!.. А по было бы Пушкина, Толстого, Глинки… И Россия уже не была бы той Россией, которую мы знаем с детства… Да разве только мы!.. Понимаешь, какая тут связь!

Бибиков слушал, до рези в глазах рассматривал по ночам рисунки и эстампы старых мастеров. Где она, эта заколдованная тайна, делающая чистый лист бумаги и поэмой и песней?

И Виктор Бибиков нашел эту тайну… в линолеуме. Этот материал не требует сложного оборудования, то есть печатного станка, ему не нужны химикалии. Тут большие возможности быстрой, оперативной работы. И сейчас, отправляясь в творческие поездки, художник берет с собой резцы. Наряду с этюдами и зарисовками он выполняет часть работ в материале.

Это — сейчас. А было…

Линолеум отлично «держал» линию. Но этого мало! Нужно было извлечь из него все звуки, краски и полутона, которые звучат в твоей душе и просятся на лист. Часами шлифовал Бибиков линолеум искусственной или морской пемзой до зеркальной поверхности, работал до изнеможения, пока стамеска и штихели не стали давать линии и полутона, не звучащие диссонансом с задуманным.

Но это — техника… Другой художник, Дмитрий Моор, просто Стахеевич, как его все называли, учил Бибикова другому — партийному отношению к искусству, идейной направленности работ.

Складывался индивидуальный почерк Бибикова-мастера. На выставках 1929 года появились его гравюры «В Батумском порту», «Краснофлотцы», «Смена идет». Они — как эпиграф к его пути. Как выход в большой океан.

Ассоциация художников революции (АХР), к которой он принадлежал, торжественно заявляла: «Героическая классовая борьба, великие будни строительства должны быть главнейшим источником содержания нашего искусства». Этой художнической вере Виктор Сергеевич не изменял никогда.

Я видел его эстампы и на Диксоне, и в далеких северных бухтах, и на пограничных заставах, и у рыбаков Приморья. И не раз задумывался: почему среди моря выпускаемых ныне гравюр и литографий люди выбирают его, Бибикова, листы или тех, о ком можно сказать, что они «с одного корабля»? Потому, видимо, что зритель ищет в искусстве отклик на свои раздумья над жизнью, на те движения души, которые ведут его вперед. Творчество Бибикова противостоит потоку эстампов безликих, бездумных. Художник, о чем бы он ни рассказывал — подвиге современных подводников или летнем волшебстве Подмосковья, — всегда сражается. За души людей. За творческое, активное отношение к жизни.

И есть еще одно свойство у его листов — они всегда зовут в дорогу. От частого употребления к месту и не к месту стерлось слово «романтика». В сотнях кафе «Романтика» — вся «романтика» в кружке пива или рюмке коньяку. А «алые паруса» стали ставить на столь непотребных шаландах заурядного мещанства, что Александр Грин, наверное, содрогнулся бы. Манящее и зовущее на подвижничество слово «дали» иной раз не более как чайльдгарольдова поза. Тем более, что взглянуть на «дали» из иллюминатора Ту-104 намного легче, чем бить зверя на Таймыре или строить Братск.

Бибиков предлагает молодым не эту псевдоромантику, а подлинную романтику сурового, напряженного труда, будь то труд подводника, пограничника, моряка, верхолаза. И даже, казалось бы, в «чисто пейзажных» листах художник остается верен себе — им свойственно звонкое чувство Родины, России. Бибиков всегда остается художником-гражданином… И коммунистом.

Листаю папку с эстампами. Листы не подписаны, но с первого взгляда ясно, где побывал художник. Тысячи линий прошел штихель, чтобы дать этот мягкий свет, отраженный матовой волной Баренцева моря. Пушистым инеем осенены провода над сибирской стройкой. Обычная подмосковная рощица. С березой и дубняком. Вечереет. Сколько в этой рощице России! И задумчива, и величава она. И неслышный звон, идущий от уставшей за день земли, растворен в воздухе. В синеватой хмари его живут и поверья и сказки — он глубинен и таинственно мелодичен. И вот — Советская Гавань. Где-то рядом — бухта Посьет. Море и горизонт сливаются в дымке, дающей необыкновенную глубину эстампу. Кажется, вот-вот из этого марева выплывет белоснежная феерия парусов фрегата «Паллада».

Что это? Разбросанность художника? Но и в первой, и во второй, и в третьей гравюре — везде узнаешь: это Бибиков. Это его штихель. Его манера.

Солдаты умирали «за веру, царя и отечество».

В банковские сейфы хозяев «Руссуда» лил золотой дождь.

«Желанная и скорая» победа уходила мерцающим миражом.

Империя тяжко кряхтела.

Колокола отзванивали последние часы Романовых.

Буржуазия, контрреволюция готовили свои кадры в преддверии неминуемых грозных событий.

Как-то с одним своим знакомым я возвращался с совещания. Мы решили пройтись пешком по Красной площади.

На площади — всегда людское половодье. Проходя мимо собора Василия Блаженного, мы увидели, как модно одетая женщина положила букет цветов к памятнику Минину и Пожарскому.

В самом этом факте вроде бы ничего неожиданного не было: миллионы людей несут цветы на Красную площадь. Да и кому из русских людей не близки образы Минина и Пожарского, вставших на защиту отечества в грозный час испытаний. Но слишком огромна временна́я дистанция между нами и ими.

А тут вдруг — цветы!..

Размышляя обо всем этом, мы шли за незнакомкой до самого Арбата. И здесь, рискуя прослыть ловеласами и бульварными шаркунами, решились:

— Извините. Можно вам задать один вопрос?..

Незнакомка остановилась.

— Еще раз — тысячу раз извините! Мы хотели спросить вас о цветах.

— Каких цветах?

— Которые вы положили к памятнику на Красной площади.

Незнакомка рассмеялась:

— А-а! Вот в чем дело!.. Очень просто: я возложила цветы своему пра, пра… дедушке!

Вероятно, на наших лицах появилось выражение крайнего удивления.

— Я не шучу. Моя фамилия — Минина… Людмила Александровна, — добавила она. — Я врач…

— И живете в Москве?

— Нет, в Ленинграде. Но сюда часто приезжаю…

Словом, мы познакомились. А когда я приехал в Ленинград и зашел к своему другу, поэту Всеволоду Борисовичу Азарову, то застал у него в гостях — они оказались давними друзьями — Людмилу Александровну с мужем Борисом Ивановичем!..

Через день меня допустили к фамильному архиву, и с благоговением я перелистывал древние указы, грамоты и рескрипты.

Естественно, что и Азаров, и Людмила Александровна вскоре узнали историю моих мытарств с «Марией». Они о чем-то пошептались, а потом Всеволод Борисович торжественно изрек:

— Кажется, тебе можно помочь. Ты знаешь капитана Шеманского?..

Первая небольшая публикация о «Марии», предложенная журналу «Техника — молодежи», не содержала сенсационных открытий. В ней были изложены мои многолетние размышления над имеющимся в архивах и разного рода работах материалом. Анализ его убеждал меня в том, что наиболее вероятна в данном случае версия о преднамеренном взрыве корабля.

Но поскольку точки над «i» тогда не могли быть поставлены, решено было напечатать в журнале мой очерк именно под рубрикой «Антология таинственных случаев». По традиции, существовавшей в этом разделе, материал всегда давался специалисту — «оппоненту», который высказывал свои «за» и «против» по существу проблемы, размышлял над выводами и версиями, предложенными автором статьи.

Так было и на этот раз.

Давний мой друг главный редактор «Техники — молодежи» Василий Дмитриевич Захарченко, встретив меня как-то, сообщил:

— Мы направили твой очерк в Ленинград. Капитану первого ранга, кандидату военно-исторических наук Николаю Александровичу Залесскому.

Сообщение явилось для меня полной неожиданностью: я знал, что Н. А. Залесский был решительным противником версии преднамеренного взрыва «Марии». Но тем не менее все это могло быть интересным и полезным.

— Что ж, — ответил я Василию Дмитриевичу. — Все это хорошо. Но для большей объективности, мне думается, нужно дать очерк и противнику и стороннику выдвинутой мною версии. Пусть поспорят. Это же в интересах поиска. Может быть, откликнутся читатели, моряки, историки. Глядишь — и новая ниточка поиска появится!..

Через неделю Захарченко позвонил мне:

— Я сговорился с двумя адмиралами. Анатолием Ивановичем Сорокиным и Главным штурманом Военно-Морского Флота Александром Никаноровичем Мотроховым. Очень интересные соображения высказывают. Никогда не думал, что история такой давности так волнует людей…

Я не предполагал тогда, что почта и отклики на очерк о гибели «Марии» превзойдут самые смелые ожидания.

В ту пору в редакции журнала «Москва», где я работал, расположенной в самом центре старого Арбата, была вахтером седенькая милая старушка Анна Николаевна К.

Собственно, в работе как таковой она не нуждалась — получала пенсию и свою, и за покойного мужа — капитана 1-го ранга. И пришла в редакцию для того, «чтобы не умереть с тоски дома, быть около людей» и «поближе к литературе», которую любила бескорыстной, преданной, даже не всегда очень разборчивой любовью.

О том, что муж ее был старшим морским офицером, я узнал позднее при обстоятельствах случайных и неожиданных.

В последние года два перед своей кончиной к нам в редакцию частенько заглядывал старый мой друг, адмирал Н. Е. Басистый. «Тот самый», что еще капитаном 1-го ранга командовал отрядом высадки в Феодосии в бессмертном Керченско-Феодосийском десанте.

Прогуливаясь по старому Арбату, Басистый нередко заглядывал в редакцию «на огонек». По делу и просто так, поговорить. Крикливо одетые модные стихотворцы с недоумением поглядывали на застенчивого седоголового старичка, тихо перелистывавшего свежие журналы.

Только однажды он вступил в общую беседу: «Много шума. Но, по-моему, бьет холостыми…» Реплика относилась к стихотворению, где тракторист сравнивался одновременно с полотнами Модильяни и протопопом Аввакумом. «Тракторист он и есть тракторист…» Басистый произнес это тихо, словно уговаривал самого себя не волноваться.

«Занятный старичок, — резюмировал молодой гений, когда Басистый вежливо попрощался и вышел. — За-анятный! Только старомодный…»

Я не отказал себе в удовольствии рассказать, что сей «старомодный старичок» впервые в мировой истории высадил десант прямо с крейсеров на пирсы занятого врагом города и освободил Феодосию. От грома его корабельных пушек до сих пор не могут прийти в себя, сочиняя свои мемуары, битые гитлеровские адмиралы, а опыт Керченско-Феодосийской десантной операции сегодня изучают во всех академиях мира.

В последний раз адмирал пришел договориться о статье к тридцатилетию Победы. Договорились встретиться.

Не успели…

Это страшно — раскрывать записную книжку и видеть знакомые наизусть номера телефонов, которые уже никогда не ответят.

Любую жизнь окольцовывают отпущенные человеку судьбой даты. Но стало боязно раскрывать «Красную звезду»: уходит поколение.

И ты не в силах ничего изменить. Хоть поднимай на ноги всех медицинских светил мира. Потому что не придумано еще лекарства против времени.

Умер не на войне? Нет — на войне!

Они уходят раньше, чем могли бы уйти. Ибо история не подарила им ни одного спокойного дня и часа, и не до забот о собственном здоровье им было. Гражданская, финская, Хасан, Халхин-Гол, годы пятилеток, Отечественная. Все это вынесено не на чьих-то — на их плечах.

А они не сторонились огня. Шли в самое пекло. Срывались недолеченными с госпитальных коек. Потому что их батальон, полк, дивизия, армия продолжали жить в огне, а бездействие было для них самой невыносимой пыткой.

Катастрофа отдалялась, но была предопределена ранами, выматывающими сердце бытием, государственной ответственностью, которую они не могли переложить ни на чьи плечи.

Пули бьют на излете не только в конце войны. Взрывная волна достает человека и через двадцать, и через тридцать лет.

Но все равно не променяли бы ветераны свою судьбу на любую другую. Потому что долгожитие измеряется не годами, а гражданской ценностью жизни. Им повезло: они прикрыли сердце России в самый трудный ее час…

Я и не предполагал, что нашу печать так скрупулезно-внимательно изучают за рубежом. Особенно бывшие русские… Всех оттенков.

На «Антологию» пошли «отклики» и из-за океана. Подписанные и анонимные. Доброжелательные и откровенно враждебные.

Некоторые письма были полны печали. Особенно строки о жизни бывших офицеров русского императорского флота:

Сколь многое читается и видится за этими строками! Разбитые судьбы, сложная жизнь. Истлевшие и все еще тлеющие страсти.

Были письма, продиктованные искренним желанием помочь в поиске, как эти строки, датированные 10 августа 1973 года из Сан-Франциско:

Естественно, что я не мог отказаться от такого любезного предложения.

Но пришли на «Антологию» отклики и совсем иного рода.

Признаюсь, для меня было полнейшей неожиданностью то обстоятельство, что моя публикация о «Марии» произведет в белогвардейской печати впечатление неожиданного взрыва.

Казалось, кого могут столь нервически волновать события более чем полувековой давности! А тут… боже мой, что началось!.. Одна огромная статья сменяла другую. Обширнейшие и желчные материалы публиковались с «продолжением».

Самым поразительным было то, что белогвардейцы бросились спасать… честь германских шпионов! Они-де — прекрасные и уважаемые люди… А вот большевики… Белогвардейские публицисты настолько заросли мхом, что не могли придумать ничего лучшего, как объявить виновниками взрыва «Марии»… коммунистов. Ну а кого же еще?!

Бред есть бред. И на нем не стоило задерживаться. Но чтение «трудов» белогвардейских «историков» доставило мне немало веселых минут.

Сам я — 1929 года рождения, то есть к началу войны мне было одиннадцать лет. Потому можете себе представить, сколь любопытно мне было узнать от ученых белогвардейских мужей такие пикантные подробности своей собственной биографии: «Во время войны 1939—1945 годов гражданин (!) Елкин был военкором при каком-то штабе 2-го Белорусского фронта. Ему поручались ответственные задачи…»; «он набил руку»; «приобрел стиль, который невозможно вытравить».

Далее сообщалось, что «в свободное от работы время» (я жил тогда в Мурманске) «Елкин шнырял по разбитому Кенигсбергу», где у меня «проснулась коммунистическая бдительность» и я нашел «штаб немецкой морской разведки»… И т. д.

Все это читалось как восхитительный приключенческий роман, и когда я познакомил друзей с означенными «документами», они сразу не поверили глазам своим: «Не может быть. Что же в этих газетах — абсолютно неумные люди сидят?!»

К сожалению, я ничем помочь «историкам» не мог: что посеяли, то и пожали…

В одном мнения всех сходились: «снаряды» упали где-то рядом. «Цель» или «накрыта», или косвенно «зацеплена»: иначе из-за чего же такой переполох?!

Ходы и тропки научного поиска воистину неисповедимы!..

Помните, в «Утреннем взрыве» С. Сергеева-Ценского происходит диалог между двумя героями повести:

Как вы уже знаете, сразу после катастрофы среди других версий бытовала и та, что якобы самому А. Колчаку, командовавшему тогда Черноморским флотом, был на руку взрыв «Марии», дабы… «уничтожить гнездо революционной заразы».

Не раз и не два во время нелегкого, порой изнуряющего поиска тайны «Императрицы Марии» приходила мне в голову мысль явно несостоятельная: «Как бы узнать — что думал и предполагал по этому поводу сам командующий Черноморским флотом вице-адмирал А. В. Колчак?» Его свидетельство в таком деле немаловажно!

Но как такое свидетельство раздобудешь? Десятки раз перечитываю «Допросы Колчака», проведенные перед его расстрелом.

Заседание Чрезвычайной следственной комиссии 24 января 1920 года:

Колчак был знаком с выводами Комиссии, и «наивность» его размышлений несерьезна, деланна.

О «Марии» в стенограммах мало. Да это и понятно. Разве могли интересовать тогда следователей, допрашивавших едва ли не главного деятеля русской контрреволюции, подробности оттесненной грозными событиями на невидимо-далекий план трагедии 1916 года! Поважнее были дела у этих следователей.

И вдруг — еще одно письмо из-за океана:

Автор этого письма просил не называть его фамилии.

Еще и еще раз анализирую стенограммы допросов. Да, ох как часто адмирал, мягко говоря, уклонялся от истины. Обратите внимание на показания Колчака Чрезвычайной следственной комиссии 21 января 1920 года («Допросы Колчака. Протоколы заседания Чрезвычайной следственной комиссии по делу Колчака. Стенографический отчет». Центрархив. Гос. изд-во. Л., 1925):

Но известно, что фактически женой Колчака уже давно была именно она — Анна Васильевна Тимирева…

Вместе с расстрелянным Колчаком на дно Ангары ушла, казалось бы, навсегда еще одна частичка тайны гибели линкора «Императрица Мария».

В поиске такого рода, какой я вел, дорога каждая открывшаяся вдруг новая тропка. Перечитываются сотни книг, рукописей, материалов. Вдруг какое-то упоминание, вскользь брошенная фраза дадут след!

В сборнике «Разгром Колчака» (М., Воениздат, 1969) о княжне Тимиревой сказано немного. Но существенно для понимания ее участия в событиях. Иван Николаевич Бурсак, коммунист с 1917 года, в январе — феврале 1920 года — комендант Иркутска и начальник гарнизона, в воспоминаниях «Конец белого адмирала» рассказывает:

Но как мне разыскать княжну Тимиреву?

Я сразу поймал себя на мысли, что, видимо, само намерение это — чистейший абсурд. В бурях, мятежах и войнах, пронесшихся над землей с 1920-го, след ее конечно же затерялся. Вероятнее всего, думалось тогда, она оказалась где-нибудь в эмиграции.

Княжну Тимиреву, как мне поведали участники тех событий, в тюрьме никто не задерживал. Ей предлагали «отправиться на все четыре стороны». Она отказалась выйти на свободу, желая до конца остаться рядом с Колчаком. Так в протоколах Чрезвычайной комиссии появился несколько странный термин:«госпожа Тимирева самоарестовалась».

Как о несбыточной мечте подумал я: вот бы поговорить с княжной Тимиревой! Ведь она была самым близким Колчаку человеком. И безусловно, многое знала. Колчак не мог не рассказывать ей о «Марии».

Но где искать ее след? Да и существует ли он вообще?

По логике времени, событий и обстоятельств ответ на этот вопрос мог быть, вероятно, только однозначно-негативным.

Да, так мне казалось. Но жизнь бывает удивительнее приключенческих романов. В 1972 году у меня произошла встреча, приведшая к последствиям, в реальность которых мне и сегодня с трудом верится.

Сегодня они сами себе судьи — люди, не принявшие или не понявшие революции.

Разбросанные по всему свету, оторванные от родины, — кто знает? — сколько раз казнили они себя за неверный шаг, сделанный когда-то в молодости. Впрочем, и здесь не все однозначно. Одни мучились, другие ожесточались, третьи сражались против отечества своего…

Пестра мозаика белой эмиграции, и причудливо складывались порой судьбы ее представителей.

Во всяком случае, я не удивился — чего в жизни не бывает! — когда получил весточку из Сан-Франциско о том, что в местной православной церкви служит отец Роман, в прошлом… командир четвертой башни линейного корабля «Императрица Мария» мичман Штюрмер.

Заманчиво, конечно, подумалось тогда, расспросить его о событиях давних лет. Только согласится ли он, отошедший от «мирских дел», на такую беседу? Да и захочет ли он иметь дело с советским писателем? Но в конце концов, речь ведь идет не о «политике» в чистом ее виде. И как человеку неужели отцу Роману безразличны причины гибели его бывших боевых товарищей?! Ведь он был боевым флотским офицером. Почему бы не рискнуть обратиться к нему с вопросами?..

Словом, решился я обратиться к посредничеству историка русского флота, сына бывшего командующего Сибирской флотилией, — В. М. Томичу, проживающему в Сан-Франциско.

Через месяц от него пришел ответ:

Оставалось одно — ждать.

Еще через месяц — письмо:

В жизни человека бывают мгновения, когда, казалось бы, полузабытое, покрытое мощным пеплом времени вдруг вспыхивает ярким, обжигающим огнем, освещающим по-новому все вокруг.

Так случилось с теми свидетелями и участниками трагедии на «Марии», которые дожили до наших дней.

Предпринимая публикацию материалов о гибели линкора, я менее всего предполагал, что на нее откликнутся непосредственные участники событий: слишком много лет прошло с того памятного трагического октября 1916 года. Сколько войн, мятежей, нашествий пронеслось по нашей земле! Сколько сгорело в огне гражданской и Отечественной! И уж менее всего я предполагал, что события, представляющие, казалось, ныне интерес чисто исторический, вдруг так остро, болезненно-напряженно отзовутся в душе народной сейчас, в семидесятые годы XX века.

Письма, которые стали приходить ко мне десятками, нельзя было читать без волнения.

Я давно дружил с Львом Романовичем Шейниным, и когда он подарил мне только что вышедшие в прекрасном издании свои «Записки следователя», захотелось вновь перечитать их.

Так случилось, что мне ранее не попадался его рассказ «Волчья стая», о нашумевшем в свое время деле нэпманов в Ленинграде, обманывавших государство. А потому раскрыл книгу на этой новелле.

Дошел до строк:

Что-то остановило мое внимание в этих строках. Что?..

Мучительно вспоминаю.

Ну конечно же — фамилия Сальман… Знал я одного Сальмана. Уж не тот ли?..

Набираю номер телефона Шейнина:

— Лев Романович! А как звали Сальмана!

— Какого Сальмана? — не понял он.

— Того, что описан вами в «Волчьей стае».

— А зачем он тебе?

— Вроде бы я его знал.

Шейнин назвал имя-отчество. Память у него была изумительная.

— Значит, я не ошибся!

— Слушай, это страшно интересно. Приезжай, расскажи…

Вечером я был в доме у Льва Романовича.

— Так вот, с одним из ваших «героев» и меня судьба столкнула.

— Как так?

— Я лично и очень хорошо был знаком с Сальманом. Много раз бывал у него дома.

— Каким образом? Тебя же во времена нэпа еще на свете не было.

— Это было накануне войны и во время ее. Сальман жил в том же доме, где и я, — в Мурманске, на улице Самойлова. Был уже глубоким стариком, но работал на заводе токарем. Я его звал «дядей Костей». Дома у него было много роскошно изданных до революции книг. И он позволял мне не только рыться в них, но и брать их почитать домой. Человек он, по моим воспоминаниям, был талантливый. На кухне держал маленький токарный станок, и из рук его выходили удивительно тонкие, изящные поделки.

— Хобби?

— Нет. Просто у него, видимо, в крови было мастерство умельца-механика. Там, в Мурманске, он и похоронен.

— Неожиданно складываются человеческие судьбы! — вырвалось у Шейнина. — Сальман — и токарный станок! Как-то не укладывается все это в моем сознании!.. Ну и как он себя чувствовал в «новом качестве»?

— Не знаю! — Я пожал плечами. — О прошлом он не очень любил распространяться. А однажды, словно самому себе, сказал: «Значит, Толя, бытие определяет сознание…»

Шейнин прошелся по комнате.

— Люди переоценивают свою жизнь и прошлое, — философски заметил я. — Тем более вы к этому сами руку приложили…

— Что было, то было… Кстати — это еще один пример того, как не следует опрощать образ в литературе. После твоего рассказа я бы дополнил рассказ о Сальмане некоторыми человеческими «деталями». Может быть, при переиздании книги так и сделаю.

— А еще он любил дарить цветы, — неожиданно вспомнил я. — В Мурманске тогда цветов не было. К дню рождения знакомых он срезал выращенные у себя на квартире в горшочках розы и с ними приходил в гости. Даже зимой…

— Действительно, «неисповедимы пути господни!..». Опрощать образ в искусстве никогда не следует. Особенно, когда речь идет о твоем противнике. Вот я вспоминаю одного немецкого разведчика, фамилия которого Верман. В тридцатых годах мне пришлось с ним столкнуться. Интереснейший был человек. Выдержка, ум, тончайший расчет…

— Но раз вы «беседовали» с ним, значит, ни «ум», ни «тончайший расчет» ему не помогли?

— Это, конечно, так… Ты читал мою повесть «Военная тайна»?

— Конечно. Кто ее не читал?!

— В основу ее легли некоторые мотивы, связанные с расследованием дела этого Вермана. Германского разведчика. Тогда мне, как заместителю Генерального прокурора СССР, пришлось выехать в Харьков, где заканчивалось дело, и обстоятельно с ним познакомиться. По понятным причинам долгое время я не мог рассказать в книгах обо всем этом. Но отдельные ситуации из «работы» Вермана и его группы легли в основу сюжета «Военной тайны».

Шейнин назвал тогда в разговоре еще три фамилии «сподручных» Вермана — Сгибнев, Феоктистов, Матвеев.

Но как я мог знать тогда, что речь идет как раз о тех людях, которых я ищу? Что за этими-то фамилиями возможно и кроется разгадка тайны гибели «Императрицы Марии»?

Мало ли было интереснейших и героических эпизодов борьбы нашей контрразведки со шпионами и диверсантами в те грозовые годы! В разговоре слова «Императрица Мария» не были произнесены, а поскольку речь шла о годе тридцать четвертом, у меня, естественно, не возникло никаких параллелей и ассоциаций с 1916-м.

А ведь одно нечаянно сказанное слово — и я бы узнал все. Или почти все…

Квартира в старом арбатском доме. Трудно, невозможно было себе представить, что когда-то именно здесь прощался Пушкин с холостяцкой своей жизнью, собрав на «мальчишник» немногих друзей — Дениса Давыдова, Языкова, Баратынского, Нащокина, Вяземского, Льва Сергеевича Пушкина да еще человек пять.

Что сюда после венчания в церкви Большого Вознесения, которая и ныне стоит неподалеку — у Никитских ворот, привез он 18 февраля юную Натали, а потом жил в этих стенах с женой с февраля по май того же 1831 года. Что через три дня здесь начертана записка поэту Плетневу:

Да и вся эта история началась в получасе ходьбы от этого дома — на Тверском бульваре, 14, когда в декабре 1828 года на бале у танцмейстера Иогеля в доме Кологривова рухнуло, задохнувшись от восторга, сердце поэта, увидевшего шестнадцатилетнюю Наталью Николаевну Гончарову:

Легенда родилась еще до того, как прозвучал роковой выстрел на Черной речке.

Ее усиленно муссировали в свете такие, как Д. Ф. Фикельман, мнение которой в дворцовых кругах кое-что значило:

Вот и другое свидетельство:

Может быть, и Д. Ф. Фикельман и другие были в этом убеждены?

Вряд ли — ниже мы покажем это. У высшего света свои правила, и прав И. Андроников, когда замечает:

Пушкина не стало, и легенда начала превращаться в устойчивое, непререкаемое мнение. Карамзина пишет сыну:

Софья Карамзина согласна с такой оценкой:

Уничтожающий отзыв. Действительно трагическая судьба!

Александр Тургенев был уверен, что «время откроет более», хотя современники Пушкина нисколько не сомневались в истинной причине дуэли.

Но на имя Натальи Николаевны была брошена зловещая тень.

Нельзя не согласиться с И. Андрониковым, когда он пишет:

В ярости Лермонтова, написавшего «На смерть поэта», прозвучали мысли, которыми жил тогда каждый честный человек России.

И вот — легенда начала рушиться.

В спор наших современников неожиданно вторгся голос Марины Цветаевой: издательство «Советский писатель» издало ее лирическую исповедь «Мой Пушкин».

К мнению Цветаевой не прислушаться было нельзя — ее поэтический авторитет слишком весом. Да и раздумья ее воспринимались нами не как давно отзвеневшее эхо отошедших и умерших дискуссий, а как сегодняшняя, еще не остывшая полемика.

Вспоминается ночной звонок Николая Доризо. Телефонная трубка содрогалась от эмоций:

— Нет, ты только послушай, что она пишет!.. (Дело происходило вскоре после выхода в свет работы «Мой Пушкин».) Что она пишет о Натали: «За кого же… выходила Гончарова», «Их отношение тождественно». — Это о Николае, царе, и Натали! По Цветаевой, она «выходила» за «некрасивого», «нелюбимого». «Такие красавицы разорять созданы…» А всем известно, — волновался Николай, — что даже дочь Дантеса ненавидела отца и хранила портрет Пушкина. Пушкина, о котором нельзя сказать иначе — «Тебя, как первую любовь, России сердце не забудет…» А Цветаева: «Гончарова вышла за Пушкина без любви. По равнодушию красавицы. Инерции неодухотворенной плоти. Шаг куклы, а может быть, и с тайным содроганием». А у Пушкина: «Душа твоя еще прекрасней…» — это о той же Натали. А что у Цветаевой: «Безучастность к работе мужа, безучастность к его славе…», «Было в ней одно — красавица…», «Кукла, орудие судьбы…», «Зал и бал — единственная родина Гончаровой…» Богиню Цветаева превращает в куклу…

Я понимал волнение друга: Доризо тогда начинал работу над трагедией в стихах «Наталья Пушкина». Вел, по его же словам, «новое и по возможности объективное поэтическое следствие…».

Как-то в разговоре с Доризо, только что прочитавшем мне новые строки, посвященные Наталье Гончаровой, поэт высказал мысль, для меня вначале парадоксальную:

— Мне всегда хотелось написать «в защиту» жены Пушкина. Толчок дали, на мой взгляд, просто неуважительные стихи Марины Цветаевой о Натали. Мне даже показалось, что в них какое-то, пусть не покажется это странным, женское соперничество. Через века, годы и расстояния. Настолько велика любовь Цветаевой к Пушкину. В искусстве, да и не только в искусстве, так бывает. Обожествление (заглушенное!) творчества и личности. И восприятие как личной, сегодняшней, твоей обиды и боли всего, что, с точки зрения той же Цветаевой, могло оскорбить или ранить память Пушкина.

Но имела ли право Цветаева судить Натали? — размышлял Доризо. — Что было бы, если (представьте невозможное!) Пушкин прочел бы Цветаеву? Он оскорбился бы, и будь Цветаева мужчиной — вызвал бы ее на дуэль. Мы часто меряем великое мещанско-бытовыми мерками — «изменил — не изменил», «ушла к другому — не ушла». Но есть еще высшие, духовные отношения. Понимание высшей меры вещей, назначения и души друг друга. Мог ли Пушкин прожить жизнь с человеком, которого бы не уважал? Конечно — нет. Не такая это была натура. Уважение, любовь и разного рода обстоятельства семейной жизни, зачастую зависящие от тысячи самых различных факторов, — совсем не идентичные вещи.

У Натали было много прокуроров. Мне всегда хотелось быть ее адвокатом. Почему? — Доризо задумался, потом резко бросил: — Да хотя бы потому, — и перешел на стихи:

Из Гончаровой, — горячился Николай, — хотят сделать Элен. Но Пушкин — не Пьер Безухов. Я долго размышлял над одним обстоятельством. Если, — он снова прочел две строки:

но потом не могла не знать этого. Что Гончарова любила в Пушкине? Душу? Конечно! Но и ум, талант, гений тоже. Это естественно, ибо нельзя не уважать гениальность…

Она была рядом с богом. Ты улыбаешься? Да — с богом! Об этом даже стихи сложились. Послушай:

Разговор шел сбивчивый, но иным он, вероятно, быть и не мог.

— Насколько Гончарова была сильна при жизни поэта, настолько бессильна после его смерти перед пушкинской славой. Если уж писать о ее судьбе, то только как о трагедии жизни ее, и смерти, и ее бессмертия. Ибо она бессмертна — от этого тоже никуда не уйдешь. Как Джульетта, Беатриче, как возлюбленная Петрарки. Если хотите, жизнь именно и «отомстила» ей бессмертием. Это судьба женщины, связавшей судьбу с богом. Ее не судят как обыкновенного человека: разве стали бы спорить потомки о поступках обыкновенной женщины, ушедшей из жизни сто лет назад? Или осуждать кого-либо, что после смерти мужа вышла замуж вторично через какое-то время. Для этого нужно быть превеликим ханжой.

Но Гончарову судят. И она бессильна перед этим судом.

— Это естественно, — возразил я. — Она же и не была обыкновенной женщиной. Она была женой, другом, вдохновителем Пушкина. И жизнь ее меряют «пушкинской» мерой, мерой нашей безграничной и не желающей ничего прощать любви к нему. И «бытовые», как ты сказал, обычные мерки, которые мы прилагаем к обычным людям, здесь, видимо, неприемлемы. Есть же еще и ответственность такой судьбы, такого жизненного жребия. Ответственность перед именем Пушкина, его памятью, да и прямо (об этом Гончарова не могла не думать) перед судом и раздумьями потомства. В конце концов, как говорил один поэт, счастье такой жизни, счастье жизни с Пушкиным разве не стоило той самой элементарной жертвы, на которую из чувства любви к ушедшему мужу идут тысячи женщин.

Я нарочно подзадоривал Николая. Мне было интересно, до какой крайней точки может дойти мнение тех, кто соглашается быть, как он сам сказал, адвокатом в таком споре.

Так или иначе, но к гибели поэта она была причастна.

писал поэт Анатолий Сергеев[2], обращаясь к памяти Натали.

В его небольшой поэме «У портрета Натальи Гончаровой», пожалуй, сделана попытка «соединить, казалось бы, несоединимое».

Нет, поэт не «оправдывает» Натали. Напротив, строки его безжалостно суровы:

Действительно, разве каждый из нас не задавал себе в душе таких вопросов? И хотя поправить непоправимое невозможно, психологически объяснить поведение Натали в последние недели жизни Пушкина весьма трудно. С точки зрения наших современников, конечно. Но не мы, видимо, ей судьи. Расплата за случайные, неверные, не продиктованные сердцем шаги была для Гончаровой действительно беспощадной.

Хотя ей, как и ее мужу, уже было уготовано бессмертие:

Но в каждой исповеди должен быть логический конец. Есть он и в поэме. Но, замечаете, — сердце заявляет о себе, вступая в бой с «логикой», — некая раздвоенность чувств.

Сердце не может поставить безоговорочные точки над «i»:

Наталья Николаевна снова остается загадочной Джиокондой. Сфинксом, не выдавшим человечеству своей тайны. Уверенность решительного утверждения ушла из стиха. В недоговоренности подтекста его смятенность чувств осталась.

С директором Московского музея А. С. Пушкина Александром Зиновьевичем Крейном вначале я познакомился заочно по его книге «Рождение музея», написанной скорее как поэма, а не как размышления пушкиниста. Когда Ираклий Андроников готовил к ней предисловие, то тоже не сдержал пиетета: не преклониться перед тем, что сделано А. З. Крейном и его коллегами, действительно, нельзя:

Мы встречаемся с Александром Зиновьевичем.

Это произошло в дни, когда Моссовет принял решение передать дом на Арбате, где жил Пушкин, музею.

Я обожаю людей такой нервной, могучей нравственной силы и энергии.

Крейн пришел в журнал «Москва», и, едва мы расположились удобно для разговора, он обрушил на нас с Михаилом Николаевичем Алексеевым такой сверкающий каскад идей, предложений и «сверхсрочных» «надобностей», что, осуществи и сотую часть их, пришлось бы, наверное, заново перекроить весь старый Арбат, перенести проспект Калинина с его многоэтажными громадами куда-нибудь на Воробьевы горы, чтобы сохранить каждую тропку, переулок, двор, которыми ходил Пушкин или которые в какой-либо, пусть самой отдаленной, связи соотносились с его именем.

Любовь, когда она горит жарким огнем, всегда покоряет. А здесь сверкала такая истинная, высокая любовь к великому поэту, что нельзя было не преклониться перед ней, не понять ее, не стать союзником пушкиниста в реализации любых, может быть, даже несбыточных проектов.

Словом, утром, бросив все дела, я уже несся в Музей Пушкина, чтобы срочно готовить в номер материалы.

Крейн с таким видом, словно был личным владельцем Британского музея, водил меня по залам, запасникам и подвалам дома на бывшей Пречистенке — старой усадьбы, раскинувшейся между Чертольским и Хрущевским переулками.

Все, что я видел, действительно поражало, и было непостижимо, как все это можно было собрать в середине XX века, не трогая известных ленинградских коллекций.

Вот Московский Художественный театр дарит музею прядь волос А. С. Пушкина, когда-то преподнесенную К. С. Станиславскому артисткой Е. В. Шиловской. Ленинская библиотека — несколько тысяч томов Пушкинианы. Библиотека имени Салтыкова-Щедрина — первые издания «Руслана и Людмилы», «Кавказского пленника», «Истории пугачевского бунта». Государственный музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина — 127 «единиц живописи, графики, предметов убранства». Исторический музей — 100 «единиц». Музей Революции — 473… Перечень этот можно продолжать бесконечно. И главное — личные дары. («Когда вчитываешься в книгу даров, она предстает в новом, неожиданном качестве, не как книга регистрации музейных ценностей, а как увлекательная книга живой любви к Пушкину наших современников» — А. З. Крейн).

«География» даров? — Весь Советский Союз. Люди решительно всех профессий.

Газеты тогда сообщали:

Потом мне позволили прикоснуться к этим венцам. Осторожно, не дыша, благоговейно… И — как ток по телу — наверное, в это мгновение и ожило, стало осязаемым в красках, движении, дыхании для меня то далекое прошлое…

Заснеженный, февральский Арбат 1831 года, золотые хлопья, пляшущие в тусклом свете редких фонарей, храп коней, подлетевших к знакомому подъезду, счастливо смеющийся Пушкин, бережно ведущий под руку по каменным ступеням на второй этаж девушку волшебной и ослепительной красоты…

В те дни Крейн подарил мне свою книгу «Рождение музея», и надпись Александра Зиновьевича на титуле в высшей степени характерна для него:

Крейн не упускал ни одного случая, чтобы «завербовать» «союзника». Только кого нужно «завербовывать», когда речь идет о Пушкине!..

Над Коктебелем опускалось мягкое предвечерье, и причудливые громады Кара-Дага, одеваясь сиреневой дымкой, отрывались от земли, становились невесомыми, легкими, прозрачными, парящими над иссиня-бирюзовыми бухтами.

В этот час и появилась на берегу моря, недалеко от дома поэта Максимилиана Волошина, эта женщина. Она не могла не привлечь к себе внимания: одетая в древнегреческий хитон, девически стройная, стремительная, женственная, казалась она тогда видением, вышедшим из древнего этого моря, из тысячелетней мглы Таврии. А волошинские стихи звучат в Коктебеле как сиюминутное поэтическое потрясение увиденным:

Потом мы вместе с ней читали эти строки. А тогда…

— Раньше я не встречал этой девушки, — заметил мой друг художник, стоявший рядом со мной. — Видимо, недавно приехала.

— Удивительное платье на ней. Но как оно вписывается в Коктебель. — Жена художника была женщиной, и, как у всех женщин, наблюдения ее не могли не нести оттенка определенной избирательности.

А я думал тогда о Волошине и Грине, и гриновская Ассоль с тех мгновений уже никогда не казалась мне нереальной фантазией художника.

Случаются такие неотвратимые порывы — не можешь остановить себя. Во всяком случае, рискуя показаться, человеком невоспитанным, я пошел к кромке моря, не раздумывая о приеме, который мне окажут, и последствиях своего непрошеного вторжения в одиночество, может быть, избранного сознательно, чтобы побыть наедине с волшебством этого полыхающего мириадом мягких полутонов неба и моря.

Девушка сидела на камнях, обдаваемых шипящей пеной, и, казалось, ничего не замечая, смотрела на горизонт.

— Извините… — я уронил первое спасительное слово, не зная еще, чем закончу фразу, и замолчал, когда она обернулась на звук голоса: только лицо выдавало в этом хрупком, нежном создании пожилую женщину, и растерянность моя станет тем более понятной, что черты этого лица показались мне удивительно знакомыми, хотя я мог поклясться, что никогда ранее незнакомку не встречал.

Вероятно, вид мой являл зрелище комическое, потому что улыбка, как спасательный круг, была брошена человеку, явно и окончательно утопающему. Мы разговорились. Не помню, в связи с чем было произнесено мною слово «Ленинград», а, как известно, два ленинградца, влюбленные в свой город, — это больше чем родственники.

Так я познакомился с Марией Ростиславовной Капнист, человеком удивительным и непостижимо-прекрасным. И совсем не потому, что уже тогда я узнал в незнакомке прекрасную актрису, известную всем по фильмам «Олеся», «Руслан и Людмила» и др. Обаяние этой человеческой натуры околдовывало, и я благодарю судьбу за тот теплый вечер у южного моря.

Вечером Мария Ростиславовна позвала меня в дом к давней своей подруге и приятельнице Марии Степановне Волошиной, вдове Максимилиана Волошина. Потом были незабываемые вечера в мастерской Волошина, наполненной тысячами прекрасных и неповторимых вещей: уникальные книги соседствовали здесь с нежными акварелями самого Волошина и работами К. Ф. Богаевского. На полотнах, рисунках, эскизах — подписи: Б. Кустодиев, К. Петров-Водкин, А. Головин, А. Остроумова-Лебедева, Г. Верейский. Портрет хозяина дома, исполненный могучей кистью Диэго Риверы. И вещи, записи тех, кто бывал здесь, жил, творил, размышлял и просто любовался прекрасным этим уголком земли: Горький и Шаляпин, Чехов и Бунин, Цветаева и Тренев, Грин и Эренбург, Анна Павлова и Паустовский, Скрябин и Поленов, Брюсов и Тихонов — не перечислишь всех, для кого Дом поэта, как его и сейчас зовут здесь, стал гостеприимным кровом.

И в окне — Он. Величественный Кара-Даг:

Я трогал рукой конторку, за которой Алексей Толстой набрасывал по утрам страницы бессмертного своего «Петра», сидел за столом, где до сих пор сохранились автографы Куприна и Анны Павловой. Все сохранено Марией Степановной в том же виде, как было при жизни Волошина, как запечатлено в строках сестры Марины Цветаевой Анастасии:

Мы ездили в Сердоликовую бухту, и ничто не изменилось здесь, как во времена, когда по этой гальке ходил и Куприн, и Игорь Северянин, и Цветаева:

Сказочная красота этой земли, сам воздух которой, кажется, напоен поэзией, всегда будет поражать людей.

Сама Мария Ростиславовна — живая энциклопедия русской истории и культуры. Собственно, и сама она, и древний род ее — реальное воплощение этой истории. Об этом мы еще расскажем…

Однажды, когда вызвездилось небо и в темноте только у самого берега различались белопенные шапки волн, мы отправились купаться. Вода была теплая, как парное молоко, и не хотелось выходить на холодный песок…

Здесь, у моря, я рассказал Марии Ростиславовне о своем поиске и своих мытарствах.

— А знаете, я вам смогу, возможно, помочь…

— Каким образом?

— Попытаюсь познакомить вас с Анной Васильевной.

— С кем?

— С женой Колчака!

— С кем, вы сказали?

— С гражданской женой Колчака, Тимиревой… Она мне что-то рассказывала об этой истории…

Род Капнистов дал солдат, военачальников, поэтов, «бунтовщиков против царей», людей беспокойных и мужественных. Недаром на старом гербе Капнистов над грозными, ощерившими пасти львами и изображением извергающегося вулкана шел на золотой ленте, перечеркнувшей голубое поле, девиз: «В огне непоколебимый!».

«Родовое древо» Капнист росло не в тиши — под ударами судьбы, молний, грохот баталий, мятежей, в атмосфере ожесточенных социальных и нравственных схваток. За первой «ветвью» — итальянскими солдатами и стратегами Капнисси с острова Занте — вторая: любимец фельдмаршала Румянцева Василий Петрович. Сын Василий Васильевич вплел в венок Капнистов славу пиитическую. Сыновья Василия Васильевича Алексей и Семен — декабристы — навсегда вошли в историю с той самой секунды, когда раздался гром пушек на Сенатской площади. Через детей декабристов, свято хранивших память о мужестве отцов, через деда Ростислава Ростиславовича к отцу замечательной актрисы Марии Ростиславовны — тоже Ростиславу Ростиславовичу — тянется из глубин веков необорвавшаяся нить рода, давшего России столько прославленных и святых для нас имен.

В России род Капнистов стал известен при Петре I, когда отец известного писателя, в будущем герой Гросс-Егерсдорфа, бежал из Италии и поселился на Украине.

— В нашем роду, — комментирует Мария Ростиславовна, — люди были беспокойные…

Во всяком случае, по отношению к Василию Петровичу такая характеристика приложима полностью. Торговое предпринимательство, которым было занялся Капнист, было ему решительно не по душе, и, как рассказывает старинная Военная энциклопедия, «когда в 1734 г. калмыки, татары и ногайцы вторглись в Запорожье, Капнист собрал отряд и нанес кочевникам сильное поражение, за что был произведен в казачьи сотники». Семейные документы повествуют, как «сотником принял он участие в крымских походах Миниха и за отличие под Очаковом в 1737 году был произведен в полковники».

В тот бурный век заговоров и мятежей его было заподозрили «в замыслах убить малороссийского гетмана» и вступить в тайные «сношения с татарами». Наветы врагов и завистников, к счастью, успеха не имели. Капниста оправдали и «за понесенные невинно страдания» Василий Петрович «был пожалован чином бригадира». Судьба не уготовила ему покоя и, как повествуют хроники, он «вместе с французским инженер-подполковником де Боскетом… руководил устройством некоторых укреплений на юге против внезапных татарских набегов, а затем принял участие в Семилетней войне». Командуя во время нее пятью полками, Капнист и «пал геройской смертью при Гросс-Егерсдорфе 19 августа 1757 года».

Род Капнистов, оказавших «превеликие услуги Отечеству», возвышался, и знаменитый сын Василия Петровича — Василий Васильевич (1758—1823) прославился на ином поприще. В памяти потомков он остался не как граф Капнист, губернский предводитель дворянства Киевской, а затем Полтавской губернии, а автором бессмертной комедии «Ябеда», поставленной в 1789 году на сцене и запрещенной после четвертого представления, и «Од» («Ода на рабство», «Ода на истребление в России звания раба» и др.).

В публикации Е. Снежко, пожалуй, как наиболее «сконцентрированный» срез того могуче-разветвленного древа, что являет собой уже не фамилию, а скорее уникальное общественное явление, имя которому — Капнист: «Любезному Сергею Ивановичу Муравьеву-Апостолу, проводившему в могилу отца моего, 1 ноября 1823 года. Семен Капнист». Эти строки на старинной книге сообщают нам о том, что сто пятьдесят лет назад, в конце октября 1823 года, в своей деревне Обуховке Миргородского уезда Полтавской губернии скончался поэт и драматург, автор знаменитой комедии «Ябеда» Василий Васильевич Капнист. Адресованы они сыном писателя Сергею Ивановичу Муравьеву-Апостолу, будущему декабристу, одному из вождей Южного общества.

Тесная дружба связывала семьи Капнистов и Муравьевых-Апостолов. Разделенные всего лишь двадцатью верстами, их усадьбы Хомутец и Обуховка объединились в своеобразный литературный центр Малороссии. Здесь бывали Державин, Хемницер, Бестужев-Рюмин, Пестель, а несколько лет позже — Гоголь.

В Государственном литературном музее, в Москве, хранится книга В. В. Капниста «Лирические сочинения». Выпущена она в Санкт-Петербурге в 1806 году. На авантитуле — дарственная надпись автора. Бурые, выцветшие уже чернила, четкий быстрый почерк: «Любезному другу моему Ивану Матвеевичу Муравьеву-Апостолу, любящему и меня и мои сочинения». Иван Матвеевич — отец декабриста — был человеком блестящего образования и огромной эрудиции. Дипломат, сенатор, знаток древних и новых языков, переводчик, драматург, поэт, он был связан с В. В. Капнистом общими литературными интересами. По свидетельству современников, между ними существовало даже литературное соперничество, тем не менее отношения оставались теплыми. О политических взглядах Муравьева-старшего говорит такой любопытный факт. Декабрист И. Д. Якушкин в своих воспоминаниях сообщает, что одним из членов временного правительства должен был стать Иван Матвеевич Муравьев-Апостол.

Разговариваешь с Марией Ростиславовной, словно перелистываешь энциклопедию русской истории и культуры:

— Помните!

— «Руслан и Людмила».

— Когда я прочла этот отрывок, режиссер Александр Птушко, смотревший меня для роли в фильме «Руслан и Людмила», воскликнул: «Стоп! Она!..» Так я второй раз после детства «вошла» в сказку Пушкина… Кстати, вы, конечно, знаете, Александр Сергеевич не раз бывал в нашем доме…

— На Английской набережной в Петербурге?

— Да. Недавно я тихонечко подошла к дому. Зашла внутрь. Напросилась в две-три квартиры. Конечно, и живут там иные люди, и облик помещений изменился. А вот зеркало сохранилось.

— Какое зеркало?

— Перед которым Наталья Николаевна прическу поправляла, прежде чем проследовать в залу…

Она так и сказала: «проследовать в залу», и это было, пожалуй, естественно только в ее устах, потому что веков и десятилетий для нее не существует, и далее пошел разговор о том, как Мария Ростиславовна вышла на Сенатскую площадь и «ветер был такой, что я поняла, как они тогда продрогли». «Они» — это декабристы, и скажи сейчас она, что «по душам выговорила царю, что она о нем думает», я бы не удивился. Тем более что нечто такое произошло с Капнист в фильме, где она на «ты» с самодержцем всероссийским.

А время? Время для нее — раз плюнуть: «Я любила играть в детстве именной саблей с бриллиантами, подаренной когда-то Капнист императрицей Елизаветой Петровной, дочерью Петра I… В годы гражданской войны она пропала. Интересно бы ее найти… Беспокойный наш род, — вздыхает она. — Да оно и понятно: мы же полугреки-полукорсиканцы, если заглянуть в век шестнадцатый». Впрочем, рассказы о более близких, чем век шестнадцатый, временах смещают все мыслимые представления о хронологии: «Старые жители Судака хорошо помнят дом моей бабки — знаменитый «Дом с привидениями». Там хранилась огромная библиотека в двадцать восемь тысяч томов… В новом фильме по повести Анатолия Рыбакова «Бронзовая птица» я играю роль старой графини. — Она засмеялась: — Играю саму себя. Впрочем, конечно, это несколько иной образ, но воспоминания о бабушкином доме мне очень помогли в работе над ролью… — Мысль ее вдруг пошла по иному кругу, обратившись к воспоминаниям о матери. — Когда Шаляпин угостил меня конфетами, мы подружились. Это был добрый великан… Куприн производил совсем иное впечатление — отрешенность, задумчивость. Когда я играла в фильме «Олеся», не раз вспоминала выражение его лица. Словно вновь встретились…»

В одну из встреч мы заговорили о поэзии начала века. «Все сложно. Особенно личность писателя… Недавно в Париже в возрасте около девяноста лет умерла первая жена Максимилиана Волошина — Сабашникова. Как-то мы спорили о Максе. Сабашникова сказала: «Человеческое вытеснено из его натуры поэтическим». Макс обиделся, а Марина Цветаева намеренно переменила разговор. Повернулась к Бальмонту и стала хвалить мне его последнее стихотворение…» «Воспоминаний горькая услада»? Нет. Вглядитесь в образы, созданные Марией Ростиславовной в «Олесе», «Руслане и Людмиле», в картинах «Таврия», «Будет исполнено в вашу честь», «Старая крепость», «Вера, надежда, любовь», «Иду к тебе», «Лейтенант Базиль» и многие, многие другие: на сколь мощно-разностороннем «фундаменте» культуры взращен яркий талант большой русской актрисы Марии Ростиславовны Капнист.

На вечере в Центральном Доме литераторов, посвященном 150-летию со дня смерти В. В. Капниста, председательствовал Михаил Николаевич Алексеев.

После того как Мария Ростиславовна блистательно прочитала стихи своего прапра… дедушки, он как-то растерянно бросил:

— Века?.. А что века! Словно сам Капнист сейчас выступил перед нами. Блеск, острота мысли — ничто не стерто временем…

Торжества были в самом разгаре, и я не мог не сопровождать добрую мою знакомую в непостижимых ее поездках: то она оказывалась в заводском клубе на Красной Пресне, то метро и троллейбусы заводили нас в такие уголки столицы, о которых я, москвич, отроду не слышал.

— Читали? — торжествующе-вопрошающе Мария Ростиславовна протягивает мне свежий номер «Литературной России». — О нас, Капнистах…

Газета писала:

В те дни юбилейных торжеств Мария Ростиславовна и сдержала свое обещание — познакомить меня с вдовой Колчака.

Анна Васильевна Тимирева, по причинам понятным и объяснимым, долго не шла на эту встречу.

Но характера у Капнист хватало, и Анна Васильевна наконец сдалась.

— Сегодня ровно в четыре, — сообщила мне по телефону Мария Ростиславовна. — И не опаздывайте. Анна Васильевна — человек пунктуальный…

Я приехал за час до назначенного срока, так еще и не веря в реальность предполагаемой встречи. Нашел на Плющихе мрачный старый дом с рифленым сводом арки, зашел во двор, где ребята играли в снежки… Но вот из стремительно подлетевшего такси выскочила улыбающаяся Мария Ростиславовна.

Входим в прихожую, до потолка заваленную книгами. Они везде — на полках, тумбочках, этажерках, стеллажах.

Через проем двери вижу сидящую за столом седую невысокую женщину. Близорукие, сухие глаза.

Я не знал тогда, что уже много лет ходил рядом с разгадкой тайны «Марии». В буквальном смысле слова — рядом.

Редакция журнала «Москва», где я работал, расположена в доме номер двадцать на старом Арбате. Тайна была «прописана» на той же улице. Буквально в двух шагах от редакции. Сотни раз, направляясь к Смоленской площади, я проходил мимо старинных домов и невидимого с улицы дворика, где «жила тайна».

Я даже не раз сиживал в соседнем доме — у старинного друга, замечательного художника и обаятельного человека — Виктора Бибикова.

«Тайна» имела имя и фамилию — Александр Александрович Лукин…

Василевский позвонил через день утром:

— Сейчас свободен?

— Да.

— Приезжай. Александр Александрович нас ждет.

— А где он живет?

— Встретимся у магазина «Диета» на старом Арбате.

— Так это в двух шагах от места моей работы…

— В жизни все неожиданно, — философски заключил Лев Петрович. — Не знаешь, где далеко, а где близко… Словом — жду.

— Выезжаю…

И вот мы идем к Лукину. Идем с Василевским. Я поглядываю исподволь, как тяжело он ставит ногу, опираясь на тяжелую палку.

— Может быть, пойдем помедленнее, Лев Петрович? — хотя самого сжигает нетерпение.

— Неплохо бы. Семьдесят лет — не шутка. Только в старости, Толя, начинаешь понимать цену времени. Сколько еще замыслов! И у меня и у Лукина! А что удастся осуществить? Кто знает… Кто знает… — тихо повторил он и, словно отвечая своим мыслям, добавил: — От Александра Александровича врачи не отходят. А я ведь помню, каким орлом он был…

О необыкновенно прожитой жизни принято говорить — «она как роман». Биография А. Лукина — десятки самых необыкновенных романов. И в «Сотруднике ЧК», и в «Тихой Одессе», и в «Обманчивой тишине» множество не выдуманных, а реально проведенных Александром Александровичем со своими бывшими друзьями операций.

В органы ЧК он пришел в 1918 году, когда ему было всего четырнадцать лет: не по возрасту рослый паренек «перехитрил» опытных чекистов. Впрочем, кто был опытным на первом году революции, и нужно ли говорить, как она нуждалась в преданных кадрах.

Лукин — это живая история ЧК, нашей разведки и контрразведки.

Работал с легендарными Стырне и Озолинем. Косвенно вы знаете о них по популярным фильмам «Мертвая зыбь» и «Операция «Трест».

Четыре раза лично встречался с Феликсом Эдмундовичем Дзержинским: «Это — на всю жизнь. Как прикосновение к знамени…»

Когда он обронил в разговоре эти слова, я видел — ни грамма рисовки. Глаза были грустными, отсутствующими. Весь — в том огненном, легендарном времени…

Двадцатые и тридцатые годы. Борьба с бесчисленными бандами, диверсантами, шпионами («Банды Иванова, Свища, Черного Ворона… Кое-что из этих событий, — рассказывает Лукин, — вошло в повесть «Сотрудник ЧК»). Яростные схватки на невидимых фронтах. Ордена и Почетное революционное оружие. Лукин — начальник особых отрядов, штабов по борьбе с бандитизмом, отделов ЧК, контрразведки.

От друзей Александра Александровича я узнал, что он был одним из тех, кто «возил» небезызвестного монархиста Шульгина по России, а Шульгин полагал, что, обманув ГПУ, путешествовал инкогнито, о чем впоследствии и поведал миру в своей книге.

— «Возил»! — смеясь признался Лукин. — Следил, чтобы, не дай бог, он не перепутал наши «явки». А потом, уже после возвращения Шульгина в Россию, виделся с ним во Владимире, разговаривал.

— Ну и как?

— Очень мило побеседовали. Вспоминали наше общее «боевое» прошлое…

По повестям «Сотрудник ЧК» и «Тихая Одесса» вы помните, конечно, поединок чекистов с бандой Смагиных.

— В книгах почти ничего не изменено, — рассказывает Лукин. — Даже подлинная фамилия — Смагин — сохранена.

— А Чалый и Калигородский, о которых вы писали?

— Это тоже и реальные фамилии, и действительно имевшие место в жизни события. Чалого убил мой друг, замечательный чекист Владимир Никанорович Хамзов. Мы с ним поддерживали связь до последнего часа его жизни: Хамзов умер в Москве не так давно. В нашей чекистской среде он был человеком легендарным…

Лукин помолчал.

— А в истории с Чалым и Калигородским есть один довольно юмористический эпизод (сейчас юмористический, тогда мне было не до смеха), который не попал в книги.

— Расскажите.

— Даже и сегодня все это стыдно вспоминать, хотя лет с тех пор прошло немало. Но что делать! И у нас были тогда ошибки… Словом, дело происходило следующим образом…

Чалый и Калигородский действовали нагло и неуловимо. Ограбили банк в Херсоне и… исчезли. Сколько мы их ни искали — результатов никаких. «Охота» эта была опасной: Чалый знал, что в случае ареста пощады ему не будет. Потому стрелял в каждого, показавшегося ему подозрительным человеком, сразу и без предупреждения. Володя Хамзов и Чалый знали друг друга в лицо. И потому их неожиданная встреча в кафе закончилась… смертью Чалого. На раздумья Хамзову не было ни секунды. Он был вынужден стрелять…

Но это произошло позднее. А пока нам с огромным трудом удалось разузнать одну из тайных явок. Это был маленький домик метрах в ста — ста пятидесяти от кладбища. Подготовился я к операции, как считал, основательно. Дом окружили. Я подошел к двери, приказал: «Открывайте! Вы окружены!» И сразу — плотный ответный огонь. Мы не отвечали. Хотели взять бандитов живыми. И вдруг, во внезапно наступившей тишине, крик: «Пропадать, так вместе!.. И вам — смерть!..» И из окна дома вылетело что-то черное.

«Бомба!» — решил я и крикнул: «Ложись!..»

И что бы, вы думали, это оказалось?..

Я пожал плечами:

— Не знаю.

Лукин расхохотался:

— Обыкновенный чугунок!..

Мы легли, а бандиты, открыв бешеный огонь, прорвались к кладбищу. Словом, ушли… Как я себя чувствовал тогда и что я услышал от начальства, — лучше не вспоминать…

Александр Александрович улыбается:

— Провели… Опытного чекиста провели… На всю жизнь мне эта история стала наукой…

— Ну а дальше?

— Дальше… О Чалом я уже вам рассказал. Он был убит первым выстрелом Хамзова, опередившего Чалого буквально на долю секунды. Калигородского взял я…

Александр Александрович много рассказывал мне о Петре Тихоновиче Сергееве. Друге своем, авторе известной книги «Когда открываются тайны» («Дзержинцы»), рабочем, участнике революции 1905 года. Работал на заводе «Наваль» в Николаеве. В 1916 году вместе с группой забастовщиков был выслан в Мариуполь, где работал на металлургическом заводе. С марта 1917 года П. Т. Сергеев — член Коммунистической партии Советского Союза. В 1917 году участвовал в создании партизанских отрядов против немецко-гайдамацких дивизий на Херсонщине. С 1919 года — на фронтах гражданской войны, военным комиссаром, затем в органах ВЧК.

События, описанные в книге «Когда открываются тайны», — частица биографии автора. Они относятся ко времени работы П. Т. Сергеева в Особом отделе охраны границ ВЧК побережья Черного и Азовского морей.

Рассказывая о себе, П. Сергеев повествует и о Лукине:

Вместе с другими следствие ведет начальник оперативного отдела ЧК Лукин. Нелегко ему нащупать все тропки тайной войны, которую ведут вместе с контрреволюционным подпольем отцы Херсонской епархии — епископ Прокопий, попик Сретенско-Сухарницкой церкви отец Терентий, отец Дионисий из Греко-Софиевской церкви, протоиерей Кирилл из Екатерининского собора, отец Александр из Забалковского прихода, отец Порфирий из Преображенской церкви, отец Варфоломей, «охраняющий души усопших» в церкви при кладбище.

«Обычный» денек из жизни Лукина тех лет рисует Петр Сергеев:

Лукин, ежеминутно рискуя жизнью, объезжает села, где оперирует банда Иванова, говорит с народом, выслеживает матерого зверя.

Схватка была насмерть, и позднее Дзержинский крепко пожмет руку Александру Лукину, чекисту отчаянной и умно направленной храбрости…

Немало таких операций на счету Лукина…

Среди его друзей — А. Кузьменко, сейчас комиссар милиции 3-го ранга в отставке. Впервые А. Кузьменко встретился с Д. Н. Медведевым и А. А. Лукиным в Херсоне, где Дмитрий Николаевич занимал ответственный пост в окружном отделе ГПУ. Сам А. Кузьменко работал тогда начальником уголовного розыска. Вместе с Д. Н. Медведевым он проводил наиболее сложные операции по ликвидации особо опасных бандитских и националистических шаек. Так была обезврежена группа националистов, главарем которой был Авксентий Гнипоченко, участник банды Свища, бесчинствовавшей в этих районах в годы гражданской войны.

И снова — засады, схватки, бои. Из года в год. Из десятилетия в десятилетие.

Великое множество книг, рассказывающих о подвигах чекистов, вышло в послевоенное время. И только перевернешь несколько страниц, обязательно попадется эта фамилия — Лукин…

Врач Альберт Вениаминович Цессарский в годы Великой Отечественной войны находился в десантном партизанском отряде полковника Д. Н. Медведева в глубоком тылу врага. После войны стал работать врачом в Москве. С 1952 года в периодических изданиях стали появляться его воспоминания и повести. Вначале, в 1954-м, — пьеса «Воспитание чувств» («Иван Груздев»), в 1956-м в издательстве «Советский писатель» — повесть «Записки партизанского врача», в 1960-м — в Военном издательстве Министерства обороны Союза ССР — повесть «Чекист» о своем командире Дмитрии Николаевиче Медведеве.

На титуле повести «Чекист» А. Цессарский написал:

Сколь о многом говорят эти несколько строк!

В одном из писем домой, которое удалось переправить самолетом на Большую землю, А. Лукин писал тогда:

Родные, конечно, понимали, что Александр Александрович, по их выражению, «ставит очередную дымовую завесу», но, конечно, не имели представления о реальном положении дел.

Как и какими «вопросами теоретического порядка» занимался А. Лукин, красноречиво рассказывают даже немногие выдержки из книги Д. Медведева.

Разведчики уходят от преследования:

Жестокая это была «теория»:

Но и на этом ничто не закончилось.

И так — день за днем:

Чем только не приходилось Лукину заниматься! Это — свидетельства того же Д. Медведева:

Впрочем, эти его в мирное время явно наказуемые акции не обходились без казусов:

Но одной из главных задач была, конечно, подготовка легендарного нашего разведчика Николая Кузнецова к выходу на «легализацию».

Да, нелегко, подчас казалось невозможным, было выполнить приказы, которые передавала Москва:

Впрочем, о работе Лукина и его разведчиков лучше всего говорят строки самого Д. Медведева, в частности, когда он мог сказать Москве:

Изредка Центр вызывал Лукина в Москву:

А дальше — путь Лукина лежал на запад.

Как-то я увидел у Лукина высший польский военный орден «Виртути милитари». Если рассказать, за что он получен, нужно написать увесистый том: в борьбе с польскими пособниками фашистов, ушедшими в подполье бандами разыгрывались сложные по характеру комбинации, напоминающие хитроумную игру с противником из столь богатой истории ЧК в двадцатые и тридцатые годы…

Однажды Лукин увидел, что я перелистываю, просматривая его пометки, лежавшую на столе книгу Медведева «Это было под Ровно…»

— Опять иду вашими путями, Александр Александрович…

Он помолчал, потом неожиданно, словно вспоминая что-то, сказал:

— Это было под Ровно… Это было всю жизнь…

Фотографии на стенах кабинета могли неопровержимо подтвердить сказанное Лукиным.

«Это было под Ровно… Это было всю жизнь!..» Жизнь чекиста…

А сейчас мы вернемся к событиям, с которых начался наш рассказ. Теперь я имею возможность «реконструировать» их во всех подробностях. И мы договорились сделать это вместе с Александром Александровичем в отдельной книге, написав ее в приключенческом жанре. Но о самом главном нужно сказать здесь, в этом документальном рассказе о моем поиске.

В трагедии «Марии» сходятся нити продажности, коррупции, разложения императорского двора последних Романовых, сделавшие возможным безнаказанную и легкую работу германской разведки в те годы. Над «Марией» действительно висели мрачные тени Марии Федоровны Романовой, Григория Распутина, продажных сановников двора «его императорского величества», всей той доживающей последние дни камарильи, которую смела революция…

Окончательно тайна взрыва «Императрицы Марии» стала известна (правда, тогда очень узкому кругу людей) в конце 1933 года, когда советскими чекистами была раскрыта и обезврежена в Николаеве группа матерых германских разведчиков и диверсантов, «ориентированная» своим начальством в Берлине на судостроительные заводы.

Здесь нет нужды подробно рассказывать об этой замечательной чекистской акции: в общих чертах это сделано в допустимых пределах в книге А. Лукина «Обманчивая тишина», написанной совместно с В. Ишимовым. Но во время следствия неожиданно вскрылись обстоятельства, которых никто не мог предположить.

— Да, честно говоря, — признался мне А. Лукин, — тогда они нас практически мало интересовали. Мы занимались предотвращением реальной угрозы. Это было главным. А дела дореволюционной давности рассматривались не более как исторически любопытная «фактура»…

Понять чекистов тридцатых годов можно: им было не до исторических исследований. Хватало боевой, оперативной работы. Но для нас…

Дело в том, что этими «обстоятельствами» была… тайна взрыва «Императрицы Марии».

«Чем измерить наши дороги, по которым мы прошли до конца…» — строки эти написал в восемнадцатом матрос «Императрицы Марии» Валерий Черный, пулеметчик Первой Конной.

«Чем измерить наши дороги…»

Корабль — родной дом моряка. Частица его родины.

Корабль — это люди, экипаж, их миропонимание.

Глубоко пахала революция. Легли межи между «вчера» и «сегодня». И дом оказался линией фронта, а люди с «Марии» — по разную сторону баррикад. Крутыми путаными тропками увела судьба за рубеж многих офицеров корабля, и вот уже у бога ищет поддержки отец Роман, по чужим странам скитается Городысский.

Я часто думаю: приходит ли к ним ночами Россия? В державном сиянии невесомых снегов. В звонкой мартовской капели. В ослепительном волшебстве березовых рощ.

Или уже все былое поросло темной и вязкой тиной? И воспоминания — как неверные, зыбкие миражи.

А время уже подвело черту под жизнью большинства из них, стоявших когда-то на палубе «Марии».

И с болью, и с тоской, и со счастьем в душе завершали они свой земной круг.

Что ни судьба — захватывающий роман, круто замешенный на огне, битвах, мятежах, войнах. Пути их — отблеск всех граней того стремительного разрушающего и созидающего потока, каким была революция.

Тропки едва нащупываются сквозь время. То исчезают, то появляются вновь…

Но что же стало с самой «Императрицей Марией»?

История ее, как мы знаем, должна была иметь продолжение: когда А. Н. Крылов, расследовавший причины катастрофы, вернулся в Петербург, он был назначен председателем организованной при Морском техническом комитете комиссии для проектирования мер к подъему «Марии».

Нужен был проект максимально экономичный и оперативный: кто мог знать тогда, сколько протянется война, а морское дно для новейшего линкора в такой ситуации — не лучшее местонахождение. «Мария» должна была вернуться в строй.

Крылов представлял все это себе следующим образом:

Но самым смелым и талантливым проектам не всегда дано сразу осуществиться. Войны, мятежи и революция сотрясли страну. И лишь тогда снова вспомнили о «Марии».

Водолазы, осмотревшие «Марию», нашли ее в плохом состоянии. Некогда прекрасный корабль зарос тиной и ракушечником. От дна до верха палубы по длине сто пятнадцать футов легла образованная взрывом котловина, края которой касались обоих бортов линкора. Корабль опрокинулся. На дне, как доисторические чудовища, лежали обросшие ракушечником огромные орудийные башни, выпавшие из корпуса…

В 1936 году в Ленинграде вышла книжка участника подъема «Марии» Т. И. Бобрицкого «Завоевание глубин». Т. И. Бобрицкий рассказывает:

21 мая 1919 года тысячи севастопольцев, облепивших склоны Северной бухты, видели, как мощные портовые буксиры «Водолей», «Пригодный» и «Елизавета» осторожно повели «Марию» в док.

Пришлось перелистать сотни старых газет, сотни и сотни материалов, чтобы в подробностях восстановить дальнейшую судьбу корабля.

Устанавливали «Марию» в доке, когда в Севастополе была Красная Армия. А скоро «Мария» увидела других гостей: линкор пожаловал осмотреть сам Деникин…

Лилась кровь, наступали и откатывались армии, по всей стране полыхала гражданская война, а «Мария» продолжала стоять в доке. В связи с ее судьбой возникли десятки проектов. Но если отбросить самые нелепые и фантастические из них, то, судя по официальной переписке тех лет, в основном предлагалось: 1. Восстановить «Марию» как линейный корабль. 2. Превратить ее в коммерческий пароход. 3. В зерновой или угольный склад. 4. Разобрать судно в доке и использовать его как сырье для заводов.

Деникин приказал:

— Корабль перевернуть, поставить в нормальное положение…

Тот же Т. И. Бобрицкий рассказывает:

А когда в Севастополь снова вернулась Красная Армия и вместе с нею Советская власть, мертвая «Мария» давно уже была «достопримечательностью» города. Каждому приехавшему в город прежде всего показывали линейный корабль и рассказывали его историю.

Молодой республике, как хлеб, как воздух, нужен был металл. Много металла. «Интерес» к «Марии» стремительно рос. «Красный черноморец» сообщил в 1926 году (№ 79), что «Мария» «будет перевернута». После такой операции «разборка ее удешевится на 50 %». «Корабль может дать один миллион пудов металла».

Т. И. Бобрицкий продолжает свой рассказ:

Корабли — это не просто куски мертвого железа. Это и память, и история, и человеческие судьбы. Прекрасные, как море. И, как море, бессмертные.

Рождался новый, советский флот.

Журнал «Судостроение» (1968, № 12, с. 68) не без гордости писал:

По свидетельству Т. И. Бобрицкого,

Подчас нам кажется, что занимавшая нас история изучена досконально. Рука уже хочет поставить долгожданное слово «конец». Но конец неожиданно оказывается новым продолжением все тех же событий. Продолжением не менее героическим и значительным, чем все то, что мы уже знали.

Работа над поисками тайны взрыва «Императрицы Марии», занявшая много лет, вроде бы завершилась. Разрозненная мозаика фактов, документов, свидетельств сложилась в целостную картину. Можно было, казалось мне, представлять ее на суд читателя.

Шел ноябрь 1974 года.

И тут хмурым, непогожим днем зашел ко мне давний мой друг генерал-майор Георгий Павлович Шатунов. Разговорились. Я рассказал о работе над документами, связанными с «Императрицей Марией».

— Бьюсь об заклад, — вдруг заволновался Георгий Павлович, — ты не знаешь конца этой истории! Вернее, ее неожиданного продолжения. Ты слышал что-нибудь о легендарной севастопольской 30-й батарее береговой обороны?

— Кто же о ней не слышал! Находилась она над рекой Бельбек, у совхоза имени Софьи Перовской. На Северной стороне. Вместе с 35-й, тоже прославленной батареей должна была прикрывать вход с моря в главную бухту Севастополя. Но, как известно, обстановка тогда сложилась таким образом, что батареям пришлось воевать не с морским, а с сухопутным противником. Тридцатая громила гитлеровцев у Мекензиевых гор. И громила превосходно… Командовал ею…

— Александер, — вставил Шатунов. — Все верно. Недавно я смотрел фильм «Море в огне» и словно вернулся в свою молодость. «Узнал» и свою батарею. И Александера.

— Вы на ней были тогда? На тридцатой?..

— Был. Только до войны. В 1939-м, в мае. Мы, курсанты, проходили на этой батарее практику. И вот сейчас здесь для тебя начнется самое интересное. Показывал нам батарею, когда мы на нее прибыли, командир БЧ-5 техник-лейтенант Андриенко. Он с гордостью говорил, что по тем временам батарея оснащена самой современной техникой наводки, управления, ведения огня. Что под этим огнем не в силах устоять ни одна эскадра. Батарея была четырехорудийной: по две пушки в двух башнях. Во всяком случае, так показано в фильме «Море в огне». Так вот. Водил нас Андриенко по погребам, переходам, башням, а потом неожиданно сообщил: «Могу дополнить свой рассказ небольшой исторической справкой: орудия, установленные на батарее, сняты с линейного корабля «Императрица Мария», трагически взорвавшегося в годы первой мировой войны в севастопольской бухте. Подняты нашими славными эпроновцами. И теперь служат народу…»

Позднее, — продолжал Шатунов, — я ради любопытства заглянул в формуляр батареи. Действительно, ее орудия были с «Императрицы Марии»…

«Значит, — подумал я тогда, — не ушла «Мария» в небытие. Продолжала бой. Бой с теми, кто ее уничтожил. И какой бой!..»

Это — рассказ человека, сражавшегося и в Одессе, и в Севастополе. Боевого побратима тех, кто стоял до конца на тринадцатой. И, значит, знающего цену солдатского мужества.

История сохранила и другое свидетельство. Свидетельство врага. Гитлеровского генерал-фельдмаршала Эриха фон Манштейна. В книге с символическим названием «Утерянные победы»: